Сара Аллен

Очарованная луной

Sarah Addison Allen

The Girl Who Chased The Moon

© 2010 by Sarah Addison Allen

© И. Тетерина, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство Иностранка®

* * *

Памяти знаменитого доброго великана Роберта Першинга Уодлоу (1918–1940).

На момент смерти в возрасте двадцати двух лет его рост составлял 2 метра 72 сантиметра.

Этот рекорд не побит до сих пор.

Глава 1

Эмили не сразу поняла, что автомобиль затормозил. Она оставила в покое браслет с подвесками, который задумчиво крутила на запястье, и выглянула в окно. Два могучих дуба перед домом походили на всполошившихся придворных дам, застывших в реверансе. Их накрахмаленные зеленые платья-кроны покачивались на ветру.

– Приехали? – спросила она водителя такси.

– Шелби-роуд, шесть. Маллаби. Можете вылезать.

Эмили поколебалась, потом расплатилась и вышла из машины. В воздухе ощущался сладковатый запах томатов и терпкий аромат орешника – приятно и непривычно. Безотчетно Эмили провела кончиком языка по губам. Уже смеркалось, но фонари еще не зажглись. Вокруг было так тихо, что у Эмили даже голова закружилась. Ни уличного шума. Ни гомона ребятишек. Ни музыки, ни звука работающего телевизора. Ее охватило чувство оторванности от мира, словно она очутилась где-то в невообразимой глуши.

Пока водитель вытаскивал из багажника две битком набитые дорожные сумки, Эмили успела немного оглядеться. Вдоль улицы тянулись элегантные старинные особняки; едва ли не каждый был шедевром в духе классических голливудских кинокартин про жизнь американского Юга.

Водитель поставил сумки на тротуаре рядом с ней, кивнул, сел за руль и уехал.

Эмили проводила машину взглядом, заправила за ухо выбившуюся из короткого хвоста прядь волос, ухватилась за ручки сумок и поволокла их по дорожке во двор, под сень раскидистых деревьев. В тени было сумрачно и прохладно, и она ускорила шаг. Однако едва Эмили вынырнула из-под деревьев с другой стороны, как застыла на месте при виде открывшегося ее взгляду зрелища.

Дом ничем не напоминал прочие здания в округе.

Вероятно, некогда он был белоснежным, но давно уже посерел; стрельчатые окна в стиле неоготики были пыльными и мутными. Этот дом прямо-таки бахвалился своим возрастом – о нем в полный голос кричала облупленная краска на стенах и щербатая кровельная дранка. Весь первый этаж опоясывала просторная терраса, крыша ее служила балконом второго этажа; все обильно усеивали сухие дубовые листья, явно копившиеся не один год. Если бы не расчищенный проход в самом центре ступеней, могло бы показаться, что в доме никто не живет.

Так вот, значит, где выросла ее мать?

У Эмили задрожали руки. Наверное, сказала она себе, это от тяжести сумок. Она поднялась по ступеням на террасу, волоча за собой поклажу и целую охапку листвы. Там она поставила сумки и, подойдя к двери, постучала.

Ответа не было.

Она постучала еще раз.

И вновь тишина.

Она снова поправила волосы и оглянулась через плечо, как будто рассчитывала найти сзади какой-то ответ. Потом открыла ржавую сетчатую дверь и позвала:

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

Звук получился гулкий, как в бочке.

Вновь никакого ответа.

Эмили нерешительно переступила порог. Свет не горел, но последние отблески дня еще проникали в дом сквозь окна столовой слева от входа. Богато изукрашенная темная мебель в столовой казалась неимоверно огромной, как будто была сделана для великана. Справа от входа явно располагалась еще одна комната, но сводчатый проход закрывала складная дверь-гармошка. Прямо напротив начинался коридор, ведущий в кухню, и широкая лестница на второй этаж. Эмили приблизилась к ступеням и крикнула в проем:

– Есть тут кто-нибудь?

В это мгновение складная дверь распахнулась, и Эмили отскочила от неожиданности. Из комнаты выглянул старик с серебристыми волосами; чтобы не удариться головой, ему пришлось пригнуться. Он был невероятно высок ростом и передвигался какой-то деревянной походкой, как будто вместо ног у него были ходули. Старик выглядел до крайности нескладным, как небоскреб, выстроенный из мягкой древесины вместо бетона. Казалось, он вот-вот переломится пополам.

– Ну наконец-то. Я уже начал волноваться.

Этот тягучий южный говор она помнила по их первому и единственному телефонному разговору, который состоялся неделю назад, однако его обладатель оказался совершенно не таким, каким она его себе представляла.

Чтобы взглянуть ему в лицо, ей пришлось задрать голову.

– Вэнс Шелби?

Старик кивнул. Казалось, он ее побаивается. Мысль о том, что такой великан может чего-то бояться, привела Эмили в замешательство, и она поймала себя на том, что следит за своими движениями, чтобы не напугать его.

– Здравствуйте. – Она медленно протянула руку. – Я Эмили.

Он улыбнулся. Потом улыбка переросла в смех, вернее, трескучий рев, как от большого костра. Ее рука полностью утонула в его ручище, когда он пожал ее.

– Я знаю, кто ты, детка. Вылитая твоя мама в таком же возрасте. – Его улыбка померкла так же стремительно, как и появилась. Он опустил руку и принялся неуклюже оглядываться по сторонам:

– А где же твои чемоданы?

– Оставила на крыльце.

Возникла неловкая заминка. До недавних пор они даже не подозревали о существовании друг друга. Как же вышло, что темы для разговора исчерпались так быстро? Ей столько всего нужно было узнать.

– Что ж, – произнес старик наконец, – весь второй этаж в полном твоем распоряжении. Мне-то туда уже и не подняться. Артрит. Я теперь вот куда перебрался. – Он указал на складную дверь. – Можешь занимать любую комнату, какую захочешь, но мама твоя жила в самой дальней, справа. Расскажешь мне потом, что там на обоях. Хочу узнать.

– Спасибо. Обязательно, – пообещала она.

Но он уже удалялся в сторону кухни, громко шаркая ногами в невероятного размера туфлях.

Озадаченная, Эмили проводила его взглядом. И это все?

Она вернулась на крыльцо и втащила в дом сумки. На втором этаже обнаружился длинный коридор, пахнущий шерстью и теснотой. Из коридора вели куда-то шесть дверей. Эмили двинулась вперед, со скрежетом волоча сумки за собой по дубовому полу.

Дойдя до последней двери с правой стороны от лестницы, она выпустила сумки и пошарила рукой по внутренней стене комнаты, нащупывая выключатель. Первое, что бросилось ей в глаза, когда вспыхнул свет, были обои в мелкий лиловый цветочек, похожие на ароматизированную бумагу. В комнате и в самом деле пахло сиренью. У стены стояла кровать с балдахином; рваные остатки тюлевого полога болтались на стойках, словно поникшие флажки на флагштоках.

В изножье кровати стоял массивный белый сундук. На нем затейливой вязью было вырезано имя: Далси. Так звали мать Эмили. Она мимоходом провела рукой по крышке. На кончиках пальцев осталась густая пыль. Сквозь запустение, как вода из-под ледяной корки, просачивалось исходившее от этой комнаты отчетливое ощущение привилегированности.

Бессмыслица какая-то. Эта комната не имела ничего общего с ее матерью.

Эмили распахнула двустворчатые французские двери и вышла на балкон. Под ногами захрустела сухая дубовая листва, которой оказалось по щиколотку. После того как мамы не стало, все представлялось таким шатким, непрочным, как будто Эмили ступала по картонному мосту. Бостон она покидала с надеждой в душе; думалось, стоит только приехать сюда, как все уладится само собой. Мысль о возвращении в места маминой юности, о воссоединении с дедом, о существовании которого она прежде и не подозревала, по-настоящему ее согревала.

А вместо этого, словно в насмешку, она очутилась в этом до странности безлюдном месте.

У нее не было ощущения, что она дома.

В поисках утешения Эмили привычно потянулась к запястью, но пальцы встретили одну только голую кожу. Она с испугом вскинула руку.

Браслет исчез.

Она опустила глаза, огляделась вокруг. Потом принялась в отчаянии расшвыривать ногами палую листву, пытаясь найти браслет. Все было тщетно. Эмили бросилась в комнату, втащила из коридора сумки. Может, браслет зацепился за какую-нибудь из них и попал внутрь? Она торопливо вывалила из сумок всю одежду и уронила на пол ноутбук, завернутый в ее белое зимнее пальто.

Браслета нигде не было. Эмили выскочила из комнаты, сбежала по лестнице и вылетела на крыльцо. Под сенью деревьев было уже так темно, что ей пришлось замедлить шаг, пока сквозь листву не начал просачиваться свет уличных фонарей. Тогда она выбежала на дорогу.

После десятиминутных поисков стало очевидно: либо она обронила браслет на тротуаре и кто-то уже успел его подобрать, либо он свалился у нее с руки в такси, когда она теребила его, и теперь находился на пути обратно, в Роли, где она поймала такси у автобусного вокзала.

Браслет достался ей от матери. Далси любила его, особенно подвеску-амулет в виде полумесяца. Она так часто поглаживала ее, глядя перед собой с отсутствующим видом, что металл стерся и стал совсем тонким.

Эмили медленно побрела к дому. У нее в голове не укладывалось, что она потеряла браслет.

Послышался какой-то звук, как будто хлопнула дверца сушильной машины, и из кухни показался ее дед.

– Сирень, – произнесла она, поравнявшись с ним в передней.

Ей пришлось остановиться и подождать, пока он заметит ее, чтобы не напугать его. До чего же странно: ведь это он великан, а чувствует себя какой-то не такой почему-то она.

Он поглядел на нее с подозрением, как будто она задумала обвести его вокруг пальца.

– Сирень?

– Вы спрашивали, что на обоях в бывшей маминой комнате. Сирень.

– А-а. Когда она была маленькой девочкой, там всегда были цветы. Главным образом розы. Но когда она подросла, все изменилось. Помню, как-то раз там появились молнии на угольно-черном фоне. А в другой раз они покрылись голубыми чешуйками, как на драконьем брюхе. Далси была вне себя, но ничего не могла с ними поделать.

Эмили против воли улыбнулась:

– Это совсем не в ее духе. Помню, как-то раз…

Вэнс отвел взгляд, и она умолкла. Ему было неинтересно. В последний раз он видел свою дочь двадцать лет назад. Неужели ему даже не любопытно? Уязвленная, Эмили отвернулась от него:

– Пожалуй, я пойду лягу.

– Ты не проголодалась? – спросил он, следуя за ней на почтительном расстоянии. – Я утром ходил в магазин, купил кое-какой подростковой еды.

Эмили поднялась на первую ступеньку лестницы и обернулась. Старик попятился.

– Спасибо, но я в самом деле устала.

– Ну ладно. – Он кивнул. – Может, завтра.

Эмили вернулась в спальню и бросилась на кровать. Над матрасом взвилось облако затхлого запаха. Она лежала и смотрела в потолок. На свет налетели мотыльки и вились вокруг подернутой паутиной люстры. Ее мать выросла в комнате с люстрой? И это та женщина, которая строго выговаривала дочери всякий раз, когда Эмили забывала где-нибудь выключить за собой свет?

Она подобрала с пола какую-то одежду и зарылась в нее лицом. От вещей исходил привычный запах маминых благовоний. Эмили изо всех сил зажмурилась, чтобы не расплакаться. Пока рано еще говорить, что решение приехать сюда было ошибкой. А даже если и было, теперь уже все равно ничего не поделаешь. Уж год-то она здесь как-нибудь выдержит.

На балконе ветер зашуршал сухой листвой. Звук вышел в точности такой, как будто по ней кто-то бродил. Эмили оторвала лицо от одежды и выглянула в открытую балконную дверь.

Свет падал на кроны ближних к дому деревьев на заднем дворе, но их ветви были неподвижны. Эмили села на постели, потом сползла на пол. Очутившись на балконе, она принялась с опаской озираться по сторонам.

– Кто здесь? – спросила она.

И что она будет делать, если кто-нибудь ей ответит?

Внезапно что-то привлекло ее внимание. Она поспешно приблизилась к балюстраде. Ей показалось, что в густых зарослях под балконом что-то промелькнуло.

Вот! Вот опять! В просвете между деревьями мелькнул яркий белый огонек – мимолетная ослепительная вспышка. Свет постепенно мерк, все больше удаляясь в чащу леса, пока не погас совсем.

Добро пожаловать в Маллаби, штат Северная Каролина! На родину призрачных огней, великанов и похитителей украшений.

Она развернулась, чтобы идти обратно, и остановилась как вкопанная.

На старом садовом столике поверх слоя опавшей листвы лежал ее браслет.

Еще несколько минут назад его там не было.

Это все вино.

Не надо было Джулии столько пить.

Когда завтра утром она увидит Стеллу, то так ей и скажет: «Да, кстати, я вчера наговорила тебе бог знает каких глупостей про Сойера… в общем, не принимай всерьез. Это все вино».

В тот вечер, поднимаясь в свою квартирку, Джулия испытывала легкую панику, а вовсе не приятную истому, как это обычно бывало после их со Стеллой вечерних посиделок с вином на заднем крыльце. Всего шесть месяцев оставалось до того дня, когда она снова будет свободна от этого города, шесть месяцев, которые обещали пролететь быстро и незаметно, заключительный этап ее двухгодичного плана. Но, наболтав лишнего, она своими руками вырыла себя яму. Если ее слова дойдут до Сойера, он ее в покое не оставит. Уж она-то его знает.

Добравшись до верха лестницы, она открыла дверь и очутилась в тесной прихожей. Второму этажу Стеллиного дома даже не пытались придать сходство с квартирой. Из прихожей открывались четыре двери. Одна вела в ванную, другая – в спальню Джулии, третья – еще в одну комнату, приспособленную под кухню, а четвертая – в третью крохотную комнатушку, которую Джулия использовала вместо гостиной.

Много лет назад, после того как теперь уже бывший муж Стеллы растранжирил средства ее трастового фонда, он решил поправить свое материальное положение, сдавая часть дома внаем, и, повесив на верху лестницы длинную штору, провозгласил: «Вуаля! Квартирка готова!» Когда желающих снять ее почему-то не обнаружилось, это стало для него полнейшей неожиданностью. Когда сперва делаешь, а потом думаешь, последствия всегда бывают неожиданными, любила повторять Стелла. В последний год их со Стеллой брака он начал оставлять мелкую черную пыль на всем, к чему прикасался; Стелла утверждала, что это свидетельство черноты его души. После того как Стелла начала находить эту черную пыль на других женщинах – она припорашивала их лодыжки, когда летом они облачались в шорты, и уши, когда они забирали волосы кверху, – она наконец выставила его из дома. Она попросила брата установить на площадке второго этажа дверь, а в одной из верхних комнат – раковину и плитку, в надежде на то, что из затеи ее непутевого экс-муженька выйдет хоть какой-то прок. Так у нее и поселилась Джулия.

Поначалу мысль о том, чтобы снимать жилье у одной из своих бывших школьных обидчиц, пугала Джулию. Впрочем, выбора у нее все равно не было. Квартирка Стеллы – единственное, что оказалось ей по карману, когда она вернулась в Маллаби. Однако, к ее изумлению, несмотря на все их былые разногласия, они со Стеллой неплохо поладили. Джулия сама до сих пор не до конца понимала, как вышло, что они подружились. В старших классах Стелла была одной из самых популярных девушек, состояла в обществе «Сассафрасс»[1] – так эта избранная группа расфуфыренных красоток именовала себя. Джулия же принадлежала к числу тех, кого соученики в школьных коридорах сторонились. Она была нелюдимой, резкой и странной. Волосы красила в ядерно-розовый цвет, носила кожаный ошейник с шипами и так густо подводила глаза черным карандашом, что они казались подбитыми.

А ее отец изо всех сил делал вид, что ничего не замечает.

Джулия двинулась по коридору в спальню. Однако не успела она даже щелкнуть выключателем, как заметила свет в доме Вэнса Шелби, расположенном по соседству. В темноте она подошла к открытому окну и выглянула наружу. За все время, что Джулия прожила в доме Стеллы, за все бессонные ночи, которые просидела у этого окна, она ни разу не видела, чтобы в окнах второго этажа в этом доме горел свет. На балконе стояла девочка-подросток. Просто стояла, неподвижная, будто вылепленная из снега, и смотрела в заросли за домом Вэнса. Она была тоненькая, как ивовый прутик, с копной желтых волос, и такой грустью веяло от этой беззащитной фигурки, что в ночном воздухе разливался запах кленового сиропа. Лицо у нее было смутно знакомое, и тут Джулия вдруг вспомнила. К Вэнсу должна была приехать внучка. Всю неделю в ресторане у Джулии только об этом и говорили. Одни с любопытством, другие со страхом, третьи с нескрываемой злобой. Не все простили мать девчонки за то, что она сделала.

При мысли о том, как несладко девочке здесь придется, Джулии стало не по себе. В душе поднялось неясное беспокойство. И собственное-то прошлое искупать нелегко, что уж говорить о чужом.

Завтра утром, решила Джулия, она испечет в ресторане лишний торт и занесет новой соседке.

Джулия разделась и легла в постель. Наконец соседский дом погрузился в темноту. Она вздохнула, повернулась на бок и стала ждать, когда можно будет перечеркнуть в календарике еще один день.

Когда почти два года назад умер ее отец, Джулия отпросилась с работы на несколько дней, чтобы съездить в Маллаби и привести его дела в порядок. Она намеревалась быстро продать его дом и ресторан, забрать деньги, вернуться с ними в Мэриленд и наконец-то воплотить в жизнь свою мечту – открыть собственную кондитерскую.

Однако события пошли не совсем так, как она рассчитывала.

Очень быстро выяснилось, что ее отец по уши погряз в долгах, а дом с рестораном заложены и перезаложены. Продав дом, Джулия расплатилась по закладной за него и частично за ресторан, но даже после продажи ресторана она с трудом наскребла бы денег, чтобы погасить всю задолженность перед банком. Так и появился на свет ее злополучный двухлетний план. Она жила очень скромно и не покладая рук работала в «Джейс барбекю», рассчитывая за два года расплатиться с банком, после чего продать ресторан с хорошей прибылью. Своих намерений Джулия ни от кого в городе не скрывала. Она проведет два года в Маллаби, но это не значит, что она здесь останется. Она тут просто в гостях. И ничего более.

Когда она приняла бразды правления рестораном, «Джейс барбекю» имел небольшой, но преданный кружок завсегдатаев – благодаря ее отцу. Он умел сделать так, что они уходили из ресторана совершенно счастливые, окутанные желтым дымным ореолом, который тянулся за ними, точно шлейф. Однако по количеству подобных ресторанов на душу населения Маллаби опережал все города штата, так что конкуренция была ожесточенной. Джулия понимала, что теперь, когда на отцовское обаяние рассчитывать больше не приходится, ресторану нужна какая-то изюминка, которая выгодно отличала бы его от остальных. И тогда она начала печь на продажу торты и пирожные – что-что, а это она умела, – после чего дела незамедлительно пошли в гору. Вскоре «Джейс барбекю» уже славился не только своим барбекю по-лексингтонски[2], но и лучшей выпечкой в округе.

Джулия неизменно появлялась в ресторане еще затемно; раньше ее приходил на работу только повар, разводивший огонь в яме для барбекю. Они редко разговаривали. У него была своя работа, у нее – своя. Повседневное руководство рестораном она отдала на откуп людям, которых выучил и которым доверял ее отец. Несмотря на то что этот бизнес был у нее в крови, она старалась оставаться как можно более от него отстраненной. Она любила отца, но давно уже не мечтала быть на него похожей. В детстве, еще до того, как превратиться в угрюмого подростка с розовыми волосами, Джулия каждый день забегала к нему на работу перед уроками и с радостью помогала во всех делах, начиная от обслуживания посетителей и заканчивая подбрасыванием дров в коптильную яму. С «Джейс барбекю» были связаны многие из лучших ее воспоминаний. Но с тех пор столько всего произошло, что она и помыслить не могла о том, чтобы снова когда-нибудь почувствовать себя здесь как дома. Поэтому она приходила спозаранку, пекла свои торты и уходила сразу же, едва в ресторан начинали тянуться к завтраку самые ранние пташки. В удачные дни она даже не сталкивалась с Сойером.

Сегодня, как выяснилось, день был неудачный.

– Ни за что не догадаешься, что мне вчера вечером рассказала Стелла, – с порога объявил Сойер Александер, входя в кухню.

Джулия заканчивала возиться с яблочным тортом, который собиралась отнести внучке Вэнса Шелби. На миг она зажмурилась. Стелла, должно быть, кинулась звонить ему, едва за Джулией закрылась дверь.

Сойер подошел к ней и остановился почти вплотную. Он был как свежий морозный воздух. Его считали хладнокровным и гордым, но прощали ему это за обаяние, которое брызгало от него во все стороны, точно солнечный свет. Синеглазый и светловолосый, он был красив, умен, богат и приятен в общении. Вдобавок ко всему прочему он был еще и до отвращения добр, как и все мужчины в его роду, воспитанный в лучших традициях Юга. Каждое утро Сойер привозил в ресторан Джулии своего деда, чтобы тот мог позавтракать в обществе старых друзей.

– Посторонним запрещено находиться в кухне, – бросила она, водружая последний корж поверх слоя сушеных яблок с корицей.

– Ну так пожалуйся на меня хозяйке. – Он заправил волосы ей за левое ухо, на миг задержав в пальцах тонкую прядку, которую она по старой памяти упорно продолжала красить в розовый цвет. – Неужели ты не хочешь узнать, что мне вчера рассказала Стелла?

Она резко мотнула головой, продолжая выкладывать поверх коржа остатки яблочно-коричной смеси.

– Стелла была пьяна и могла наплести тебе что угодно.

– Она сказала, что ты печешь свои торты из-за меня.

Джулия знала, что сейчас услышит именно эти слова, но все равно замерла с кондитерской лопаткой в руке. Потом поспешно принялась размазывать яблочно-коричную пропитку дальше, надеясь, что он ничего не заметил.

– Она считает, что у тебя заниженная самооценка. И пытается ее поднять.

Он в своей самодовольной манере вскинул одну бровь:

– В чем меня только ни обвиняли, но в заниженной самооценке – первый раз.

– Трудно, наверное, быть таким красивым.

– Не то слово. Ты действительно ей это сказала?

– Не помню. – Джулия бросила лопатку в пустую миску из-под пропитки и понесла и ту и другую в мойку. – Я тоже была пьяна.

– Ты никогда не бываешь пьяной.

– Ты не настолько хорошо меня знаешь, чтобы разбрасываться подобными утверждениями.

До чего же было приятно так его отбрить. Восемнадцать лет отсутствия не прошли даром. «Вот как я теперь умею», – хотелось ей сказать.

– Верно. Зато я знаю Стеллу. Даже выпив, она никогда не говорит неправду. Зачем ей рассказывать мне, что ты печешь торты из-за меня, если это неправда?

– Я пеку торты. А другого такого любителя сладкого, как ты, в городе еще поискать. Возможно, эти два факта каким-то образом переплелись у нее в голове.

Джулия нырнула в кладовку за коробкой для торта и задержалась там в надежде, что он сдастся и уйдет.

– Ты что, собралась забрать торт с собой? – удивился он, когда она все-таки показалась на пороге с коробкой.

Он не сдвинулся с места. Все это время в кухне кипела работа – сновали туда-сюда официантки, переходили от стола к столу повара, без устали стучали ножи, – а он стоял не шелохнувшись. Она поспешно отвернулась. Слишком долго смотреть на мужчин из семейства Александер было все равно что вглядываться в солнце. Образ запечатлевался на сетчатке. Даже закрыв глаза, ты все равно продолжал его видеть.

– Хочу отнести его внучке Вэнса Шелби. Она вчера вечером приехала.

Он даже рассмеялся:

– Ты в самом деле собралась встречать кого-то пирогами?

До нее только теперь дошла вся абсурдность происходящего.

– Сама не знаю, что на меня нашло.

Он внимательно смотрел, как она упаковывает торт в картонную коробку.

– Этот цвет очень тебе идет. – Он коснулся рукава ее белой блузки.

Она немедленно отдернула руку. Полтора года Джулия старалась держаться подальше от этого мужчины, и вот пожалуйста, надо же было ей выболтать Стелле то единственное, что будет притягивать его к ней, как сила всемирного тяготения. Он только и ждал этого повода с того самого момента, как она вернулась в город. Он спал и видел, как бы подобраться к ней поближе. Она это знала. И ее это злило. Как после всего, что случилось, он может даже думать о том, чтобы снова начать все с того самого места, на котором они закончили?

Джулия захлопнула окошко над столом. Это было последнее, что она делала на своем рабочем месте каждое утро, и порой от этого ей становилось грустно. Еще один день, еще один призыв, так и оставшийся без ответа. Она взяла коробку с тортом и, не говоря больше ни слова, вышла в зал.

Обстановка в «Джейс барбекю», как и в большинстве подобных ресторанов на Юге, была самая незатейливая: линолеум на полу, клеенчатые скатерти на столах, массивные деревянные кабинки. Дань традиции. Взяв бразды правления в свои руки, Джулия сняла было с дальней стены видавшую виды автогоночную атрибутику, которую повесил там ее отец, но это нововведение вызвало такие протесты, что ей пришлось вернуть все на место.

Она поставила коробку с тортом и сняла со стойки грифельную доску. На ней она принялась выводить названия десертов, которым предстояло войти в сегодняшнее меню. Из традиционных для Юга – торт «Красный бархат» и фунтовый кекс с персиками, а из экзотики – миндальное печенье с зеленым чаем и медом и пончики с клюквой. Она знала, что более экзотические десерты разойдутся первыми. На это у нее ушел почти год, но она все-таки покорила своих завсегдатаев мастерством в уже привычных им вещах, так что теперь они готовы были пробовать все, что выходило из ее рук.

Сойер показался как раз в тот момент, когда она устанавливала грифельную доску на стойку.

– Я обещал Стелле зайти к ней сегодня с пиццей. Ты будешь дома?

– Я всегда дома. Послушай, почему бы вам двоим не переспать наконец и не покончить с этой канителью?

С тех самых пор, как Джулия вернулась в Маллаби, каждый четверг Сойер неизменно появлялся на пороге у Стеллы с пиццей в руках. Стелла клялась, что это чисто дружеские посиделки. Джулия считала ее наивной.

Сойер склонился к ее уху:

– Мы со Стеллой действительно как-то раз переспали. Три года назад, сразу после ее развода. И чтобы ты не подумала, что я неразборчив в связях, скажу, что в последнее время я стараюсь быть пай-мальчиком.

Он удалился, и она проводила его пронзительным взглядом. Его непринужденное, почти небрежное признание застало ее врасплох и оставило где-то внутри ощущение едкого холодка, как когда она впервые попробовала лайм.

Джулия не могла винить его в том, что много лет назад он повел себя как напуганный подросток, узнав, что она забеременела в результате их единственной ночи на футбольном поле. Она сама тогда тоже была напуганным подростком. И они приняли единственное решение, которое могли принять в тот момент. К счастью или к несчастью.

Возмущало ее то, с какой легкостью он вернулся к своей прежней жизни. Для него это была всего лишь одна ночь. Одна злополучная ночь с непопулярной девицей «с приветом», с которой он за все время учебы хорошо если парой слов перемолвился. С девицей, которая была влюблена в него по уши.

О господи. Нет, второй раз на эти грабли она не наступит. Только этого не хватало.

Еще полгода с небольшим, и она навсегда покинет этот безумный городишко. И никогда больше не вспомнит о Сойере.

Если ей будет хотя бы немного сопутствовать удача.

Глава 2

Когда Эмили проснулась, весь лоб у нее был в испарине, а тело ломило. Она понятия не имела, где находится. Быстро усевшись на постели, она вытащила из ушей наушники MP3-плеера и огляделась по сторонам. Сирень на обоях, видавшая виды мебель для маленькой принцессы. Теперь она вспомнила. Это бывшая комната ее матери.

Никогда еще Эмили не приходилось ночевать в месте, которое казалось таким пустым. Она знала, что ее дед внизу, но от мысли о том, что на всем втором этаже, кроме нее, ни одной живой души, становилось не по себе. Всю ночь абсолютную тишину время от времени нарушал громкий скрип рассыхающегося деревянного дома да похрустывали на балконе сухие листья. В конце концов Эмили заткнула уши наушниками и попыталась представить, что находится где-нибудь в другом месте. Где нет такой сырости.

Страшно ей или нет, но следующей ночью придется спать с открытым балконом, или она утонет в луже собственного пота. В какой-то момент Эмили просто-напросто сбросила одеяло. Ложилась она в пижаме, но почти сразу же избавилась от брюк и осталась в одной футболке. Может, ее мать и была самой сознательной личностью на планете – активистка, ярая защитница природы, ревностная поборница прав обездоленных, – но даже она включала кондиционер, когда становилось слишком жарко.

Эмили отправилась в старомодную ванную комнату и приняла ванну, поскольку душа там не оказалось. Но перед этим она на мгновение пришла в замешательство при виде двух отдельных кранов для горячей и холодной воды вместо одного для той и другой сразу, как в нормальных ваннах.

После этого она натянула шорты с майкой и спустилась вниз.

Первое же, что бросилось ей в глаза, была записка, приколотая с обратной стороны к сетчатой двери.

ЭМИЛИ, ЭТО ДЕДУШКА ВЭНС. Я ЗАБЫЛ ТЕБЕ СКАЗАТЬ, ЧТО КАЖДОЕ УТРО ЗАВТРАКАЮ В ГОРОДЕ. НЕ ХОТЕЛ ТЕБЯ БУДИТЬ. Я ПРИНЕСУ ТЕБЕ ЧТО-НИБУДЬ НА ЗАВТРАК, НО НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ В ХОЛОДИЛЬНИКЕ ЕСТЬ ЕДА ДЛЯ ПОДРОСТКОВ.

Записка была написана крупными печатными буквами. Строчки съезжали с линеек вниз, как будто он писал в темноте.

Эмили глубоко вздохнула, пытаясь примириться еще с одним крушением надежд. Это ее первый день здесь, а он не захотел провести его с ней.

Пока Эмили в задумчивости стояла перед дверью, во дворе захрустели листья. Вздрогнув от неожиданности, она вскинула глаза и увидела, что на крыльцо поднимается женщина лет тридцати со светло-каштановыми волосами, подстриженными под стильный короткий боб. Эмили тоже носила боб, но ее голова никогда так не выглядела. Она уже бог знает сколько времени пыталась отрастить волосы, но из них до сих пор можно было соорудить лишь короткий хвостик, да и то они постоянно выбивались из него и лезли ей в лицо.

Женщина заметила Эмили, лишь когда поднялась на верхнюю ступеньку. Ее лицо мгновенно озарила улыбка.

– Привет! – произнесла она, остановившись перед дверью. – Ты, должно быть, внучка Вэнса.

А еще у нее были очень красивые темно-карие глаза.

– Да, я Эмили Бенедикт.

– А я Джулия Винтерсон. Живу вон в том доме. – Гостья кивнула на бело-желтый дом по соседству.

Тогда-то Эмили и заметила в волосах Джулии розовую прядь, заправленную за ухо. Увидеть такое у этой женщины со свежим лицом, в припорошенных мукой джинсах и блузе в крестьянском стиле было неожиданно.

– Я принесла тебе яблочный торт. – Гостья открыла белую коробку, которую держала в руках, и продемонстрировала Эмили нечто похожее на стопку очень больших коричневых оладий с какой-то прослойкой между ними. – В качестве… – она явно боролась с собой, потом все-таки произнесла: – приветствия. У Маллаби есть свои недостатки, о которых твоя мама наверняка тебе рассказывала, но зато еда здесь отменная. Голодать ты точно не будешь. Хоть что-то.

Эмили не помнила, когда ей в последний раз хотелось чего-нибудь вообще, не говоря уже о еде, но сообщать об этом Джулии она не стала.

– Мама ничего не рассказывала мне о Маллаби, – произнесла она, глядя на торт.

– Совсем?

– Совсем.

От потрясения Джулия, похоже, потеряла дар речи.

– Вы что-то сказали? – спросила Эмили, оторвавшись от созерцания торта.

– Нет-нет. – Джулия покачала головой и закрыла коробку крышкой. – Я отнесу его в кухню?

– Да-да, конечно. Проходите.

Эмили распахнула перед ней сетчатую дверь.

Записка от дедушки Вэнса все еще висела на двери, и Джулия ее заметила.

– Вчера утром Вэнс попросил меня свозить его в магазин, купить чего-нибудь для тебя. – Она кивнула на записку. – В его понимании еда для подростков – это лимонад, фруктовые рулетики и жвачка. Я убедила его взять чипсов, рогаликов и кукурузных хлопьев.

– Это было очень мило с вашей стороны, – заметила Эмили. – Ну, то есть свозить его в магазин.

– В детстве я была большой поклонницей маллабийского великана.

Эмили посмотрела на нее с недоумением, и Джулия пояснила:

– Так здесь зовут твоего деда.

– А какой у него рост? – спросила Эмили вполголоса, как будто он мог ее услышать.

Джулия рассмеялась. Это был потрясающий смех, Эмили словно в круг солнечного света ступила. И ее появление на крыльце с тортом вдруг показалось девочке очень подходящим к характеру Джулии. Она сама была как торт, воздушная, симпатичная и украшенная снаружи – своим заразительным смехом и этой розовой прядью за ухом, – но о том, что скрывалось за всем этим, оставалось только гадать. Эмили подозревала, что там вполне могло таиться что-нибудь темное.

– Достаточный, чтобы заглянуть в будущее. Он всем так отвечает. Восемь футов с чем-то, точнее сказать не могу. Ребята из Книги рекордов Гиннесса как-то попробовали сюда сунуться, но Вэнс даже разговаривать с ними не стал.

Дорога в кухню была Джулии явно знакома, так что Эмили двинулась за ней следом. Кухня оказалась просторной и вычурной, как будто попала сюда прямиком из пятидесятых. В свое время, должно быть, ее оформление было настоящим писком моды. Все здесь оказалось вызывающе-красного цвета: красные шкафчики, красно-белый кафельный пол и пузатый красный холодильник с серебристой ручкой.

Джулия поставила коробку с тортом на стол, потом повернулась и посмотрела на Эмили.

– Ты очень похожа на свою мать, – произнесла она наконец.

– Вы ее знали? – Эмили оживилась.

Наконец-то она нашла человека, который проявил готовность поговорить о ее матери!

– Мы учились в одном классе. Хотя не особенно общались. – Джулия сунула руки в карманы джинсов. – Она что, вообще ничего тебе не рассказывала?

– Я знала, что она родилась в Северной Каролине, но не знала, где именно. Я не знала даже, что у меня есть дедушка. – Брови Джулии поползли вверх, и Эмили принялась торопливо объяснять: – Она не говорила, что у меня нет деда, просто никогда не упоминала о нем, и я всегда считала, что его нет в живых. Мама вообще не любила вспоминать свое прошлое, ну я и не расспрашивала. Она всегда говорила: глупо жить прошлым, которое все равно уже не изменишь, когда столько всего можно сделать, чтобы изменить будущее. Она вечно была по уши занята своими акциями.

– Акциями?

– «Амнести интернешнл», «Оксфам», «Гринпис», «Нейчур консерванси»[3]. В молодости она много путешествовала. А когда родилась я, осела в Бостоне. И занялась общественной деятельностью.

– Ясно. Это… не совсем то, чего я ожидала.

– Она и здесь была такой же? Тоже ввязывалась во все подряд?

Джулия торопливо вытащила руки из карманов:

– Мне пора.

– А-а. – Эмили была совершенно сбита с толку. – Что ж, спасибо вам за торт.

– Не за что. Мой ресторан называется «Джейс барбекю» – на Мэйн-стрит. Заходи в любое время – у меня лучшая выпечка во всем Маллаби. Барбекю у нас тоже отменное, но тут уж никакой моей заслуги нет. Кстати, твой дед сейчас как раз там. Он каждое утро приходит к нам завтракать.

Эмили двинулась за Джулией к двери.

– А где эта Мэйн-стрит?

Они вышли на крыльцо, и Джулия махнула рукой:

– Дойдешь до конца Шелби-роуд, там свернешь налево, на Догвуд-стрит. Примерно через полмили повернешь направо. Да там не промахнешься.

Джулия двинулась к лестнице, но Эмили остановила ее:

– Джулия, подождите. Вчера вечером я видела на заднем дворе какой-то свет. Вы ничего такого не замечали?

Джулия обернулась:

– Ты уже успела увидеть маллабийские огни?

– Что за маллабийские огни?

Джулия почесала голову и заправила волосы за уши, как будто обдумывая, что сказать.

– Это такие белые огни, которые иногда мелькают в здешних лесах и на полях. Некоторые утверждают, что это призрак, который обитает в городе. Это всего лишь еще одна местная странность, – сообщила она таким тоном, как будто этих странностей было много. – Просто не обращай на них внимания, и они исчезнут.

Эмили кивнула.

Джулия снова двинулась к лестнице, но остановилась спиной к Эмили. Потом наконец обернулась и сказала:

– Послушай, если я вдруг тебе понадоблюсь, я тут неподалеку, во всяком случае в ближайшие шесть месяцев. К этому городу нужно привыкнуть. Поверь мне, я знаю, что говорю.

Эмили улыбнулась и почувствовала, что ее немного отпустило.

– Спасибо.

Недолго думая, Эмили решила отправиться на Мэйн-стрит, поздороваться с дедом. Неплохо будет, решила она, прогуляться вместе до дома, завести какие-то общие традиции. Он, судя по всему, давно уже жил один и, наверное, просто растерялся, не понимая, что с ней делать. «Эмили, не жди, пока мир изменится, – любила повторять мама, иной раз с раздражением в голосе. – Меняй его сама!»

Наверное, она так и не оправдала маминых ожиданий. В ней не было ни маминой пылкости, ни ее отваги, ни напористости. Эмили была осмотрительной, в то время как ее мать готова была прийти на помощь первому встречному. Сравнение определенно было не в ее пользу. Эмили всегда благоговела перед матерью, но та никого не подпускала к себе близко. Далси стремилась помогать другим, но сама ни от кого помощи не принимала.

Мэйн-стрит девочка отыскала без труда. Как Джулия и сказала, пройти мимо было невозможно. Едва она свернула с Догвуд-стрит, как оказалась перед громадной вывеской, возвещавшей о том, что она находится на «исторической Мэйн-стрит». Улица была длинная и красивая, совсем не похожая на те уютные улочки, по которым она сюда добиралась. Сначала Эмили шла мимо величественных кирпичных особняков в федеральном стиле, которые подступали к тротуару практически вплотную. Вдоль противоположной стороны улицы тянулся парк с летней эстрадой, увенчанной хорошеньким серебристым флюгером в виде полумесяца. За особняками и парком начинались деловые кварталы с многочисленными сувенирными лавками и ресторанчиками, мирно соседствующими друг с другом в старых кирпичных домах. Эмили едва прошла до середины улицы и уже насчитала семь ресторанов барбекю. Семь! Очевидно, они и были источником запаха, который окутывал город, точно покрывало. Из-за некоторых ресторанов клубами поднимался сладковатый древесный дым.

Вокруг бродили толпы туристов, очарованных, как и она, старомодной красотой Маллаби. На тротуарах было не протолкнуться. Эмили не ожидала, что в такое раннее время в городе может быть так людно. Она вертела головой по сторонам, но «Джейс барбекю» все не было и не было, и ее вдруг ни с того ни с сего охватила паника. Только что она шагала по улице, чувствуя себя счастливой и полной сил, а в следующее мгновение у нее потемнело в глазах от ужаса, что она не сможет найти ресторан, который ищет. Вдруг Джулия ошиблась и дедушка Вэнс где-нибудь в другом месте? Вдруг она не найдет дорогу домой?

У нее закружилась голова. Она словно оказалась под толщей воды, в ушах, как всегда в такие мгновения, зазвенело, перед глазами замелькали разноцветные мухи.

Эти панические атаки начались после того, как не стало матери. Скрывать их от Мерри, лучшей маминой подруги, у которой Эмили прожила последние четыре месяца, было совсем не сложно. Надо было лишь закрыться у себя в комнате. Да и в школе учителя сквозь пальцы смотрели на ее отсутствие, когда она отсиживалась на полу у раковин в девчоночьем туалете, судорожно хватая ртом воздух, вместо того чтобы идти на урок.

Вдоль тротуаров Мэйн-стрит тянулись скамьи. Эмили кое-как добралась до ближайшей и села. Все тело было в липкой испарине. Она не позволит себе потерять сознание. Не позволит.

Эмили наклонилась вперед, прижалась грудью к коленям и свесила голову вниз. «Длина бедренной кости коррелирует с ростом», – всплыла ни с того ни с сего в голове случайная фраза с уроков анатомии.

Внезапно на асфальте возле нее остановилась пара дорогих мужских мокасин.

Она медленно подняла голову. Перед ней стоял парень примерно ее возраста в белом льняном костюме. Руки он небрежно сунул в карманы брюк, отчего полы пиджака сбились назад. На шее у него красовался алый галстук-бабочка, а темные волосы колечками завивались вокруг накрахмаленного воротничка. Он был красив какой-то породистой красотой, как будто сошел со страниц пьес Теннесси Уильямса. Эмили вдруг застеснялась своего вида. По сравнению с ним она в своих шортах и майке-борцовке словно только что выскочила из спортивного зала.

Сначала он ничего не говорил, лишь молча смотрел на нее. Потом наконец спросил, как будто против воли:

– У тебя все в порядке?

Она ничего не понимала. Все, с кем Эмили пока что здесь сталкивалась, вели себя так, как будто иметь с ней дело почему-то опасно. Она сделала глубокий вдох и почувствовала, как в мозг хлынула волна кислорода.

– Все нормально, спасибо, – произнесла она вслух.

– Тебе плохо?

– Просто голова закружилась.

Она посмотрела на свои ноги в кроссовках и коротких носках, и они вдруг показались ей до странности чужими. «Носки высотой по щиколотку не допускаются. Носки должны доходить до середины икры либо до колена». Так было написано в памятке для учениц школы «Роксли». Эмили училась там с первого класса. Ее мама приложила руку к основанию этой школы, которая должна была открыть девушкам дорогу в мир, приобщить их к общественной и благотворительной деятельности.

Молчание. Эмили снова вскинула голову. Парня и след простыл. Может, у нее приключилась галлюцинация? Может, она просто выдумала себе воплощение южанина, чтобы хоть как-то примириться с окружающей обстановкой? Через несколько минут она уткнулась локтями в колени и слегка распрямилась.

Кто-то опустился на скамью рядом с ней, и на нее повеяло слабым свежим запахом одеколона. Послышался щелчок открываемой алюминиевой банки, и она, вздрогнув, выпрямилась.

Молодой человек в белом льняном костюме вернулся и теперь сидел рядом с ней, протягивая ей банку кока-колы.

– На, – сказал он. – Держи.

Она взяла банку дрожащей рукой и сделала большой глоток. Напиток оказался холодным, сладким и таким шипучим, что у нее защипало язык. Эмили не помнила, когда ей последний раз было так вкусно. Она просто не могла оторваться. Банка опустела в два счета.

Допив и переведя дух, она закрыла глаза и прижала холодную жестянку ко лбу. Сколько времени прошло с тех пор, как она вообще что-то пила? Кажется, задолго до того, как вчера села на автобус в Бостоне.

Зашуршала бумага.

– Не пугайся, – предупредил парень, и Эмили почувствовала, как к ее затылку прижалось что-то холодное.

Вернее, ледяное. Она схватилась за шею, накрыв его руку своей ладонью:

– Что это?

– Фруктовый лед, если не ошибаюсь, – отозвался он, отклоняясь назад, чтобы взглянуть. – Это было первое, что попалось мне под руку в магазине.

Впервые за все время Эмили заметила, что они сидят напротив нарочито старомодного магазинчика, именуемого «Универсальный магазин Зима». Дверь была приоткрыта, и Эмили разглядела рядом с кассой большие бочонки с конфетами и заднюю стену, увешанную жестяными винтажными табличками с рекламой.

– Он рассчитан главным образом на туристов, так что я сто лет туда не заглядывал, – продолжал парень. – Но там по-прежнему пахнет корицей и мастикой. Прием! Как ты себя чувствуешь?

Звук его голоса вывел ее из задумчивости, и она вдруг поняла, что он сидит к ней почти вплотную – она смогла даже разглядеть черную кайму, которой были обведены его изумрудно-зеленые зрачки. Эмили охватило странное ощущение, что она чувствует его – ощущает какую-то энергию, исходящую от него, точно жар от огня. Он был такой странный и славный. На миг она полностью подпала под его очарование. До нее не сразу дошло, что она сидит и таращится на него во все глаза, а ее рука по-прежнему лежит поверх его руки на ее шее. Она медленно убрала руку и отодвинулась:

– Уже все в порядке. Спасибо.

Он снял фруктовый лед с ее шеи и протянул ей, но она покачала головой. Он пожал плечами и разорвал обертку. Откусив кусок, он откинулся на спинку скамьи, положил ногу на ногу и принялся разглядывать витрину магазина. Эмили почти пожалела, что не взяла мороженое. Выглядело оно восхитительно: прохладная ванильная сердцевина и яркая апельсиновая оболочка.

– Я – Эмили Бенедикт, – представилась она, протягивая руку.

Он не повернулся к ней и не пожал руку.

– Я знаю, кто ты такая.

Он откусил еще мороженого.

Эмили уронила руку.

– Да?

– Я – Вин Коффи. Логан Коффи был моим дядей.

Она озадаченно посмотрела на него. Судя по всему, он полагал, что это имя должно что-то для нее значить.

– Я только что сюда переехала.

– Разве твоя мать тебе не рассказывала?

Мама? При чем здесь ее мама?

– О чем?

В конце концов он все-таки к ней повернулся:

– Господи боже мой! Ты в самом деле ничего не знаешь?

– Чего я не знаю?

Все это начинало ее тревожить.

Он ответил ей пугающе долгим взглядом.

– Ничего, – произнес он наконец и, отправив в урну остатки мороженого, поднялся. – Если ты не настолько хорошо себя чувствуешь, чтобы вернуться домой самостоятельно, я могу вызвать нашего водителя, он тебя отвезет.

– Я справлюсь. – Она приподняла руку с пустой банкой. – Спасибо за кока-колу.

Он поколебался:

– Прости, что отказался пожать тебе руку. Я был не прав.

Вин протянул руку, и она, совершенно сбитая с толку, пожала ее. Ладонь у него оказалась потрясающе теплой, и у Эмили вдруг возникло такое чувство, как будто он чем-то ее опутал. Ощущение определенно не было неприятным, просто странным.

Он отпустил ее руку и зашагал прочь. Она проводила его взглядом. В косых лучах утреннего летнего солнца его кожа казалась золотистой. И вообще, он весь был такой живой, такой сияющий.

Она не сразу смогла отвести от него взгляд.

– Эмили?

Она обернулась и увидела, что к ней приближается ее великан-дед с бумажным пакетом в руке. Люди расступались перед ним, глядя на него с благоговением. Он изо всех сил старался делать вид, будто не замечает этих взглядов, но его громадные плечи были ссутулены, как будто он пытался казаться меньше.

Она поднялась и бросила пустую банку в урну. Вэнс остановился перед ней:

– Что ты здесь делаешь?

– Я хотела встретить тебя, чтобы вместе пройтись до дома.

Выражение его лица было практически непроницаемо, но если бы Эмили попросили высказать свое предположение, она сказала бы, что ее ответ его опечалил. Она пришла в ужас.

– Прости, – поспешно произнесла она. – Я не хотела…

– Ты сейчас с Вином Коффи разговаривала?

– Ты его знаешь?

Вэнс устремил взгляд вдаль. Эмили перестала различать Вина, но дед с высоты своего роста вполне мог его видеть.

– Да, я его знаю, – произнес он наконец. – Идем домой.

– Прости, дедушка Вэнс.

– Не надо извиняться, девочка. Ты не сделала ничего дурного. Вот, я взял тебе сэндвич с яйцом.

Он протянул ей пакет.

– Спасибо.

Дед кивнул и, обняв ее за плечо своей неимоверно длинной рукой, молча повел домой.

Глава 3

– Ни за что не догадаешься, кого я сегодня встретил, – произнес Вин Коффи.

Он стоял перед большим окном в гостиной и смотрел, как серая тьма поглощает розовые отблески вечерней зари.

По белому мраморному полу вестибюля процокали каблуки, и Вин увидел в оконном стекле отражение матери – она вошла в комнату в сопровождении его младшей сестры. Мама опустилась на диван рядом с отцом, а сестра пересекла комнату и устроилась на маленьком канапе.

Отец Вина, Морган, свернул газету, которую читал, и отложил в сторону. Он снял очки и устремил взгляд на Вина, а не на жену. Родители Вина давным-давно уже не смотрели друг на друга по-настоящему. Казалось, они стали друг для друга призраками, маячащими где-то на краю восприятия.

– И кого же?

Точно по расписанию поехали вниз автоматические ставни на окнах. Вин подождал, пока ставни не опустились полностью, скрыв от него улицу, потом обернулся. Комната пахла холодными апельсинами и была заставлена антикварной мебелью – высокими комодами в федеральном стиле и диванами с элегантной серо-голубой обивкой в цветочек. Все здесь было такое старое, такое привычное. Ничто никогда не менялось.

– Эмили Бенедикт.

Имя возымело мгновенный эффект. Отцовский гнев был внезапным и осязаемым. Даже в воздухе закрутились горячие вихри.

Вин выдержал отцовский взгляд молча, не опустил глаза. Этому он научился у самого Моргана. В последнее время эти их безмолвные схватки стали настолько частыми, что вошли в привычку.

– Вин, ты же знаешь, что мой брат сейчас был бы жив, если бы не ее мать, – глухо отозвался Морган. – И никто не раскрыл бы наш секрет.

– Ни один человек в городе ни слова не сказал о той ночи, – спокойно напомнил Вин.

– Но они знают. Теперь мы у них в руках. – Морган ткнул в сторону Вина очками. – Кто-кто, а ты должен быть зол, ведь ты принадлежишь к первому поколению, выросшему среди людей, которые все о тебе знали и которые смотрели на тебя по-иному.

Вин вздохнул. Это было выше отцовского понимания. Вин не был зол. Если он что-то и чувствовал, это досаду. Если все знают, почему никто об этом не говорит? Почему его родные до сих пор не выходят за порог после захода солнца? Почему упорно цепляются за традиции, которые просто-напросто утратили всякий смысл? Если люди смотрят на Вина по-иному, то именно из-за этого, а не из-за истории со странным недугом, которым страдают Коффи и проявление которого видели всего однажды, да и то двадцать с лишним лет назад. Кто станет утверждать, что за это время все не могло перемениться? Никто даже не пытался.

– Мне кажется, Эмили ничего не знает, – сказал Вин. – По-моему, мать ничего ей не рассказала.

– Довольно, – отрезал отец. – Не важно, что тебе кажется. Довольно. Эмили Бенедикт – запретная тема, и точка.

В гостиную вошла горничная в белом платье с фартуком. На подносе она несла серебряный чайный сервиз. Морган бросил на сына предостерегающий взгляд, чтобы молчал. Они и между собой-то этот вопрос обсуждали нечасто – порой Вину даже казалось, что его мать обо всем забыла и от этого ей живется только счастливей, – но в присутствии прислуги об этом не говорили вообще никогда.

Вин развернулся и подошел к своей сестре Кайли, сидевшей в дальнем углу. Она вытащила телефон и набирала кому-то сообщение. Это время в доме Коффи традиционно отводилось чтению – на закате, прямо перед ужином. То была старая семейная традиция, уходящая корнями в глубь веков, позволяющая как-то упорядочить вечернее время, которое все они из-за своей тайны вынуждены были проводить в стенах дома даже в такие восхитительные летние вечера, как этот. Вин не видел в этом никакого смысла, ему до смерти хотелось вырваться наружу. За многие месяцы дом успел засесть у него в печенках. Он не хотел больше скрываться, как будто с ним что-то не так.

Он присел рядом с сестрой и несколько минут наблюдал, как она старательно его игнорирует. Вин был почти на два года старше Кайли, и в детстве она повсюду ходила за ним хвостиком. Теперь ей было без малого шестнадцать, и она по-прежнему ходила за ним по пятам – то ли чтобы позлить брата, то ли чтобы защитить. Вин не знал точно и не был уверен, что она сама это знает.

– Не испытывай его терпение, – посоветовала Кайли. – На твоем месте я бы держалась от этой девицы как можно дальше.

– Врага надо знать в лицо.

Собственная одержимость Эмили с ее пушистыми светлыми волосами и угловатым лицом и телом тревожила его. Когда утром он пожал ей руку, ему не хотелось ее выпускать. В ней чувствовалась какая-то уязвимость, беззащитность, скрытая за этой угловатостью. Он весь день не мог выкинуть ее из головы. То, что дочь Далси Шелби появилась в городе именно в то время, когда он начал тяготиться тем образом жизни, который избрала для себя его семья, не могло быть случайным совпадением. Может, это знак?

Точно. Так оно и есть.

Это знак.

– Я сегодня вечером опять уйду, – произнес он внезапно. – Не говори ничего папе. И не ходи за мной.

– И что ты все никак не успокоишься? – Кайли закатила глаза. – Поверь моему опыту, это вовсе не так уж и здорово.

– Что?

– Быть как все.

– Джулия! Будь другом, открой дверь! – послышался снизу голос Стеллы.

Джулия открыла духовку и нахмурилась. Это была вторая ее попытка освоить печенье мадлен, и она оказалась ничуть не более успешной, чем первая.

– Джулия! – не унималась Стелла. – Это Сойер, а я в ванне!

Джулия вздохнула. Сегодня она уже один раз виделась с Сойером. Этого более чем достаточно. Если она хочет выбраться из Маллаби без потерь, главное – не иметь с ним никаких дел.

Джулия обтерла руки о джинсы и, громко топая, чтобы позлить Стеллу, начала спускаться на первый этаж: ванная Стеллы располагалась прямо под лестницей. Сквозь прозрачные шторки в окошечке входной двери виднелся темный силуэт, подсвеченный фонарем над крыльцом.

Набрав полную грудь воздуха, Джулия открыла дверь и с облегчением улыбнулась, увидев, кто пришел.

Эмили переступила с ноги на ногу. На ней были все те же черные шорты и черная майка, в которых она ходила утром. Непокорные светлые волосы в свете лампы сияли, точно меренга.

– Привет, Джулия, – поздоровалась девочка. – Я не помешала?

– Нет, что ты.

Джулия отступила назад и знаком пригласила Эмили войти. Конечно, она сама сказала девочке, что та может обращаться к ней в любой момент, но не ожидала, что этот момент настанет так скоро. Однако при виде того, как гостья принялась смущенно оглядываться по сторонам, сердце у нее защемило от жалости. Нелегко быть чужаком, в особенности когда это не твой выбор.

– У вас очень милый дом, – заметила Эмили.

Та часть дома, которую занимала Стелла, благодаря декораторским усилиям ее матери выглядела уютно и стильно – золотистый деревянный пол, композиции из живых цветов, оригинальные картины на стенах и полосатый диван с шелковой обивкой, на который Стелла никому не разрешала садиться.

– Он не мой. Он принадлежит моей подруге Стелле. Я снимаю квартирку на втором этаже.

Словно почувствовав, что о ней говорят, Стелла закричала из-за двери ванной:

– Сойер, привет! На мне нет ничего, кроме пены! Не хочешь взглянуть?

– Это не Сойер! – крикнула ей в ответ Джулия. – Зачем ты забралась в ванну, если знала, что он должен прийти? Вылезай давай, пока не сморщилась совсем, как черносливина.

Брови Эмили поползли вверх, и Джулия пожала плечами:

– В этом вся Стелла. Не спрашивай. Пойдем, я покажу тебе свою часть дома.

Она двинулась по ступеням, знаком пригласив Эмили за собой.

На лестничной площадке Джулия вынуждена была отступить в узенький коридорчик, чтобы Эмили могла войти, потом протянула мимо нее руку и закрыла дверь.

– Подожди, сейчас только плиту выключу, – бросила она, направляясь в крохотную кухоньку, бывшую спальню.

Там царила атмосфера возбуждения и волшебства. В воздухе до сих пор не развеялись завихрения мельчайших частиц сахара и муки, похожие на хвосты воздушных змеев. А еще в кухне пахло – пахло надеждой. Такие запахи приводят людей домой. Сегодня это был уютный запах распущенного на огне сливочного масла и бодрящий – лимонной цедры.

Окно в кухне было распахнуто настежь – Джулия всегда пекла с открытым окном. Какой смысл закупоривать запах? Призыв должен был достигнуть адресата.

– Что вы печете? – спросила с порога кухни Эмили, пока Джулия возилась с плитой.

– Я экспериментирую с рецептами дома, прежде чем подавать что-то в ресторане. Эти печенья пока что недотягивают до приемлемого уровня. – Джулия подцепила с противня одну штучку. – Видишь? Это мадленки, они должны быть отчетливо выпуклыми с этой стороны. А у меня получаются слишком плоские. Думаю, я недостаточно долго охлаждала масло. – Она взяла Эмили за руку и положила ей на ладонь маленькую бисквитную ракушку. – Французы подают печенье мадлен именно так, волнистой поверхностью вниз, на манер лодочки. А у нас в Америке предпочитают подавать наоборот, ребристой стороной вверх. Вот так. – Она перевернула печенье. – Попробуй.

Эмили откусила кусочек и улыбнулась. Прикрыв рот рукой, она с набитым ртом прошамкала:

– Вы потрясающе готовите.

– Практика, практика и еще раз практика. Я с шестнадцати лет пеку.

– Классно, наверное, иметь такой талант.

Джулия пожала плечами:

– В этом нет моей заслуги. Я получила его от одного человека.

Временами ее выводило из себя, что она никогда не обнаружила бы в себе этот талант самостоятельно и что ее истинное предназначение открыл для нее другой человек. Ей приходилось снова и снова напоминать себе: не важно, каким образом она пришла к этому, важно то, на что она употребила свой дар, та любовь, которую он порождал, – вот что важно. Эмили явно собиралась уточнить, что Джулия имела в виду, поэтому та поспешно спросила:

– Ну как тебе твой первый полный день здесь?

Эмили сунула в рот остаток печенья и какое-то время была занята пережевыванием, потом произнесла:

– Я не очень понимаю одну вещь.

Джулия скрестила руки на груди и прислонилась к допотопному серо-зеленому холодильнику.

– Что это за вещь?

– Почему моя мама уехала отсюда? Почему не общалась ни с кем из здешних? У нее что, не было друзей? Какая она была?

Джулия опешила от неожиданности. Эмили многое предстояло узнать об этом городке и о том, что натворила ее мать. Впрочем, она, Джулия, рассказывать ей об этом точно не собиралась.

– Как я уже говорила, я не слишком хорошо ее знала, – тщательно подбирая слова, начала она. – Мы вращались в разных кругах, к тому же у меня тогда своих проблем хватало. Ты еще не поговорила с дедом? Это его ты должна спрашивать.

– Нет. – Эмили убрала со лба прядь коротких пушистых волос. Все в ней казалось до боли искренним. – Он весь день прячется у себя в комнате. Они что, с мамой не ладили? Вы думаете, она поэтому не хотела сюда возвращаться?

– Нет, я не думаю, что причина в этом. С Вэнсом невозможно не ладить. Присядь-ка.

Джулия обняла Эмили за плечи и повела из спальни-кухни в спальню-гостиную. В этой комнате располагалась единственная по-настоящему красивая вещь в ее квартире – ярко-синий двухместный диванчик, который подарила ей мать Стеллы; до того как переехать сюда, он стоял у нее в салоне в демонстрационном зале. Кроме него, в комнате имелся телевизор и колченогая этажерка, забитая сковородами и кастрюлями, которым не нашлось места в кухне. Когда Джулия переезжала сюда, большую часть вещей она оставила на складе в Балтиморе, с собой взяла только одежду да кухонную утварь, так что смотреть в квартире было толком не на что. Вся обстановка была незатейливой и спартанской, и это вполне ее устраивало. Смысла наводить уют все равно не было. Они уселись на диван, и Джулия продолжила:

– Единственное, что я могу тебе рассказать, это что твоя мама была самой красивой и популярной девушкой в школе. Казалось, это не требовало от нее никаких усилий. Идеальная одежда. Идеальная прическа. Непоколебимая уверенность в себе. Она состояла в группе, именовавшей себя «Сассафрасс»; в нее входили девушки из состоятельных семей. Я к их числу не относилась.

– Моя мама была популярной? – Эмили была ошарашена. – У дедушки Вэнса были деньги?

В дверь постучали.

– Прошу прощения. – Джулия поднялась с места.

Она не сомневалась, что это Стелла, поэтому вздрогнула всем телом, когда в открытую дверь повеяло запахом свежескошенной травы и на пороге показался Сойер.

– Я принес пиццу, – с улыбкой произнес он. – Спускайся.

Что-то определенно было не так. За предыдущие полтора года их со Стеллой вечерних посиделок по четвергам Сойер ни разу не приглашал Джулию к ним присоединиться.

– Спасибо, но я не могу.

Она отступила на шаг назад и собралась захлопнуть дверь.

Он склонил голову набок:

– Не знай я тебя лучше, я бы подумал, что ты смущена.

– Смущена? – вскинулась Джулия немедленно. – И чем же?

– Тем, что я теперь в курсе, что ты все это время пекла свои торты для меня.

Она фыркнула:

– Я никогда не говорила, что пекла для тебя. Я сказала, что начала печь из-за тебя.

– Значит, ты все-таки это сказала.

Джулия твердо выдержала его взгляд. Да, она это сказала. И это была правда, как бы сильно ей ни хотелось, чтобы это было не так. В ту их единственную в жизни ночь, когда они лежали рядышком на школьном стадионе, глядя в звездное небо, подобного которому она не видела ни до, ни после того, он рассказал ей, как в детстве летними вечерами его мать пекла пироги и он, где бы ни находился, мгновенно возвращался домой, словно сахарная пудра долетала до него путеводным облачком, подобно пыльце на крыльях ветра. Он ее чувствовал, утверждал он. Он ее видел.

Выпечка обладала способностью призывать. Об этом Джулия узнала от него.

– Вообще-то, если я правильно помню, я сказала, что начала печь из-за таких людей, как ты, – произнесла она наконец вслух. – Можно сказать, ты – мой целевой потребитель.

Похоже, он ей не поверил. Но все равно улыбнулся:

– Неплохо выкрутилась.

– Благодарю.

Сойер устремил взгляд поверх ее головы. Он ни разу не был в ее квартире, и сейчас она тоже не собиралась его приглашать. Сойер вырос в достатке, а она – нет. Но обстановка ее балтиморской квартиры была стильной – этакий авангард с налетом богемности. Там была та Джулия, которой она стала. А здесь – нет. Ей не хотелось, чтобы он это видел.

– У тебя вкусно пахнет, – заметил он. – Я бы с удовольствием поселился на твоей кухне.

– Ты там не поместишься. К тому же я пеку только по четвергам.

– Я знаю. Стелла рассказала мне, когда ты только к ней перебралась. Почему, как ты думаешь, я всегда прихожу сюда по четвергам?

Она даже не подозревала об этом. Он хорошо конспирировался.

– Я не могу присоединиться к вам, потому что у меня гости. Желаю вам со Стеллой весело провести время.

Она захлопнула дверь и привалилась к ней спиной, выдохнув с облегчением. Но миг спустя до нее дошло: она не слышала, чтобы Сойер спустился по лестнице. Джулия повернула голову и приложила ухо к двери. Он что, так там и стоит? Наконец до нее донесся какой-то шорох, и под его ногами заскрипели ступеньки.

Джулия заставила себя отлепиться от двери и вернуться в гостиную.

– Извини.

– Если вы заняты, я могу прийти в другой раз, – сказала Эмили.

– Не говори глупостей.

– Значит, мою маму все любили, если она была так популярна?

Джулия заколебалась, но не успела она заговорить вновь, как в дверь опять постучали.

– Прости еще раз.

– Кто там у тебя? – осведомилась Стелла, когда Джулия открыла ей дверь.

У Стеллы было широкое экзотическое лицо с миндалевидными глазами и прямыми темными бровями. Приняв ванну, она облачилась в кимоно, а свои темные волосы скрутила в узел, но несколько влажных прядок выбились из прически и змеились по шее.

– Сойер сказал, у тебя гости. Ты с кем-то встречаешься? И ничего мне не сказала?! Кто он?

– Это не твое дело, – ответила Джулия, чтобы позлить Стеллу.

Зачем она доложила Сойеру про выпечку? И вообще, какое право Стелла имеет в чем-то упрекать Джулию, когда сама три года назад переспала с Сойером, а ей так об этом и не рассказала?

Она захлопнула дверь, но не успела вернуться в гостиную, как снова раздался стук. На этот раз беспрерывный. Стелла разошлась не на шутку.

– Она не успокоится, пока не увидит тебя, – сказала Джулия Эмили. – Ты не против?

Эмили, похоже, не возражала, и они вместе вышли в коридор.

Не успела Джулия снова открыть дверь, как Стелла заявила:

– Я не уйду, пока ты не…

И осеклась, когда увидела стоящую рядом с ней девочку.

– Это внучка Вэнса Шелби, – представила ее Джулия. – Эмили, это Стелла Феррис.

Стелла утратила дар речи.

– Эмили заглянула ко мне, потому что хотела узнать, какой была ее мать, когда жила здесь.

Стелла быстро оправилась от шока:

– Что ж, Эмили, очень рада с тобой познакомиться. Мы с Сойером были дружны с твоей мамой. Спускайтесь, у нас там внизу пицца. Я достану мои школьные альбомы.

Стелла отступила в сторону, и Эмили без колебаний вприпрыжку сбежала с лестницы. Глядя на ее изящное личико и высокую гибкую фигуру, легко было забыть, что на самом деле она совсем еще девчонка – пока она не выкидывала что-нибудь подобное.

Прежде чем Стелла успела двинуться за ней следом, Джулия ухватила ее за рукав кимоно.

– Ни слова о том, что сделала ее мать.

– Ты что? – Стелла явно оскорбилась. – Я же не людоед.

Эмили с нетерпением ждала, когда они спустятся. Очутившись внизу, Стелла повела их в кухню. Полы ее кимоно драматически развевались на ходу.

Сойер стоял к ним спиной и смотрел в окно. Руки он держал в карманах. Услышав шаги, он обернулся. При виде Эмили брови у него взлетели вверх.

– И кто эта прелестная юная барышня? – осведомился он галантно.

В том, как они со Стеллой вели себя с незнакомыми людьми, была какая-то врожденная учтивость, что-то неуловимое, выдававшее их происхождение.

– Вот кто был в гостях у Джулии, Сойер, так что можешь прекращать дуться. Это Эмили, дочь Далси Шелби, – многозначительно произнесла Стелла.

Если это и стало для Сойера неожиданностью, он не растерялся.

– Очень приятно. – Сойер протянул руку, и Эмили пожала ее.

Более того, при этом она негромко хихикнула, хотя Джулии казалось, что она не из тех, кто хихикает по поводу и без повода.

– Давайте есть пиццу, пока не остыла, – добавил Сойер. – Джулия?

Он подошел к кухонному столу и отодвинул для нее стул, не оставляя никакого выбора.

Стелла выставила на стол напитки и разложила бумажные салфетки, и все четверо без церемоний принялись поедать вегетарианскую пиццу прямо из коробки. Джулия ела торопливо, рассчитывая поскорее разделаться с пиццей и уйти. Сойер вел себя непринужденно и расслабленно и улыбался ей такой многозначительной улыбкой, как будто видел ее насквозь. Стелла в своем кимоно восседала за столом с таким видом, словно на ней был костюм от Диора. А Эмили взирала на них троих с таким выражением, точно они были подарками, которые ей только предстояло развернуть.

– Значит, вы оба знали мою маму? – наконец спросила она, как будто не могла больше сдерживаться.

– Да, и очень хорошо, – подтвердила Стелла. – Мы с Далси принадлежали к одной тесной группе друзей.

– К «Сассафрассу»?

– К нему самому. А Сойер встречался с одной девушкой по имени Холли, она тоже состояла в этой группе, так что он входил в число наших почетных пажей.

– А с Джулией вы не дружили?

– Я тогда вообще ни с кем не дружила, – сказала Джулия.

Эмили с любопытством посмотрела на нее. На верхней губе у нее был томатный соус. Джулия улыбнулась и протянула ей салфетку.

– Почему? – спросила Эмили, вытирая рот.

– Подростком быть нелегко. Мы все это знаем. Девушки из «Сассафрасса» создавали иллюзию того, что это просто. А я была отражением неприглядной действительности.

– А чем занимались те, кто состоял в «Сассафрассе»? – поинтересовалась Эмили. – Общественной работой? Собирали деньги на благотворительные цели?

Стелла расхохоталась:

– Нет, наша группа была не из таких. Погоди, я схожу за альбомами.

Она бросила корку от пиццы в коробку и вышла из кухни. Вскоре Стелла вернулась; пожалуй, кроме нее, на всем белом свете едва ли нашелся бы другой человек, который точно помнил, где хранятся его школьные альбомы, и способен был найти их, не перерывая шкафы и не звоня родителям.

– Вот. – Она положила на стол перед Эмили зеленый с серебром альбом с вытисненным на обложке девизом «Дом бойцовых кошек!» и раскрыла его. – Это и есть «Сассафрасс»; твоя мама в центре, разумеется. Каждое утро перед занятиями мы устраивали заседания на парадном крыльце школы. А это твоя мама на вечере встречи выпускников. А тут она королева выпускного бала. А это Сойер в составе футбольной команды.

– Я нечасто выходил на поле. – Сойер покачал головой.

Стелла стрельнула в его сторону глазами:

– Это потому что ты боялся попортить свою смазливую мордашку.

– Чем не уважительная причина?

Стелла перевернула страницу:

– А вот и Джулия.

На фотографии девочка-подросток в одиночестве ела свой обед на верхнем ярусе трибун стадиона. Это была вотчина Джулии. Перед школой, в обеденный перерыв, когда она прогуливала уроки… Иногда даже по ночам она находила здесь убежище.

– Ничего себе, какие у вас были длинные волосы! Да еще и розовые! – Эмили присмотрелась к фотографии повнимательнее. – Вы красили губы черной помадой?

– Да.

– Тогда никто не знал, что думать о Джулии, – сказала Стелла.

– Я никому ничего плохого не делала. – Джулия с улыбкой покачала головой.

– Другим людям – возможно, – пробормотал Сойер, и Джулия машинально натянула рукава еще ниже на запястья.

– После второго года учебы отец Джулии отправил ее в интернат, – сказала Эмили Стелла, и Джулия очнулась от своих мыслей. – Ее не было в городе долгое время. А когда она вернулась, ее никто не узнал.

– Я узнал, – возразил Сойер.

– Ну еще бы ты ее не узнал! – Стелла закатила глаза.

Эмили принялась разглядывать альбом, перелистывая страницы и останавливаясь всякий раз, когда натыкалась на очередное фото матери.

– Смотрите! – воскликнула она. – Тут у мамы на руке браслет! Вот этот!

Эмили продемонстрировала им запястье.

Джулия поймала себя на том, что не может отвести глаз от профиля девочки, чувствуя, как знакомо сжимается сердце. Не думая, она протянула руку и убрала прядь волос, упавшую Эмили на глаза. Та, похоже, этого даже не заметила, но когда Джулия отвела взгляд, то обнаружила, что Стелла с Сойером таращатся на нее с таким выражением, как будто у нее только что выросла еще одна голова.

– А это кто рядом с мамой? – Эмили указала на элегантного темноволосого юношу в костюме с галстуком-бабочкой. – Он много где рядом с ней.

– Это Логан Коффи, – ответила Джулия.

– Так вот о ком он говорил! – Эмили с улыбкой откинулась на спинку стула. – Я сегодня познакомилась с одним парнем, его зовут Вин Коффи. Он упомянул, что его дядю зовут Логан Коффи, и удивился, что мне это имя ни о чем не говорит.

«Вот черт, – подумала Джулия. – Ничем хорошим закончиться это не может».

– Они с Логаном Коффи встречались?

– Нас всех занимал тот же вопрос. Они с Далси все отрицали, – тщательно подбирая слова, ответила Джулия. – Собственно говоря, он был просто застенчивый и скрытный мальчик, которого твоя мама пыталась выманить из раковины.

– Он до сих пор здесь живет? Как вы думаете, можно мне расспросить его о маме?

Повисло неловкое молчание. Говорить ей об этом не хотелось никому.

– Логан Коффи давным-давно умер, солнышко, – произнесла в конце концов Джулия.

– Ох. – Эмили словно уловила перемену настроения и неохотно отодвинула альбом. – Пожалуй, мне пора домой. Спасибо, что разрешили посмотреть альбом.

Стелла замахала руками:

– Можешь забрать его себе. Это было двадцать фунтов тому назад. Рассматривать эти фотографии – только лишний раз сыпать соль себе на рану.

– Правда?! Спасибо! – Эмили поднялась, и Джулия тоже встала со своего места.

Она проводила девочку до двери, пожелала спокойной ночи и следила за ней, пока Эмили не растворилась в темноте под сенью деревьев в соседнем дворе.

Когда Джулия вернулась, Стелла уже поджидала ее, уперев руки в бока:

– Признавайся, что происходит?

– Ты о чем?

– С чего ты так вокруг нее хлопочешь?

– Вовсе я вокруг нее не хлопочу. – Джулия нахмурилась. – Почему ты так на меня смотришь?

– Просто я от тебя такого не ожидала, вот и все. Да ну, это просто смешно. Кого-кого, а тебя в роли матери представить совершенно невозможно.

Стелла засмеялась было, но осеклась, когда увидела лицо Джулии. Такое ей говорили не первый раз, но от этого было ничуть не легче. Что ж, такова цена, которую приходится платить, когда тебе тридцать шесть, а ты не проявляешь никакого желания ни с кем разделить свою жизнь.

– Ох, я ничего обидного не имела в виду.

Джулия и сама это знала. Как не имели в виду ничего обидного ее друзья в Балтиморе, когда говорили: «Ты слишком дорожишь своей независимостью» или «Ну какая из тебя мать, ты сама круче любого тинейджера».

– Пойдем посидим на крыльце, выпьем вина, – предложила Стелла.

– Нет, спасибо.

– Джулия…

– Я знаю, у тебя тут припрятано что-то вкусненькое, – послышался из кухни голос Сойера, сопровождаемый хлопаньем дверец шкафчиков.

Стелла закатила глаза:

– Он способен отыскать мою заначку шоколада, где бы я ее ни спрятала.

– Выдай ее ему, пока он не отправился обыскивать мою кухню, – посоветовала Джулия, направляясь к лестнице. – У меня много работы.

Вернувшись домой, Эмили вышла на балкон и уселась там с альбомом на коленях. С утра она успела перерыть шкаф и все ящики комода у себя в комнате в поисках… чего-нибудь. Чего-то, что могло бы рассказать о жизни ее матери в этом городке. У нее начали закрадываться странные подозрения – как будто все скрывают от нее нечто такое, чего она не должна знать. Однако единственным свидетельством того, что ее мать когда-то жила здесь, было имя Далси, вырезанное на пыльной крышке сундука в ногах кровати. И ничего больше. Ни фотографий, ни старых писем, ни даже шарфа или забытой сережки. Вот почему Эмили отправилась к Джулии. Поначалу ей было неловко, но теперь она радовалась, что все-таки решилась на это. Альбом оказался настоящим кладом, пусть и порождал больше вопросов, чем давал ответов. Одним из принципов школы «Роксли» было полное отсутствие какой бы то ни было кастовой системы, превосходства одних над другими, разделения на лучших и худших. Как ее мама могла быть королевой выпускного бала?!

Далси никогда даже не позволяла дочери ходить по торговым центрам, чтобы не поощрять гонку за вещами. Она любила повторять, что модная одежда не повод для гордости. Поэтому в школе «Роксли», разумеется, была форма. И тем не менее здесь, в этом альбоме, ее мама была снята в самых модных нарядах того времени. И у нее была прическа из салона.

Может, она стыдилась того, какой была в юности? Опасалась, что былая принадлежность к золотой молодежи может повредить ее репутации женщины из народа?

И все-таки это странная причина, чтобы никогда больше не возвращаться в город своего детства.

Ночную тишину нарушили голоса, доносящиеся с крыльца соседского дома, и Эмили оторвалась от альбома. Послышался женский смех. Зазвенели бокалы.

Сидя за старым садовым столиком, который она расчистила от листьев, Эмили с улыбкой откинулась назад. Звезды казались вплетенными в ветви деревьев, точно рождественские гирлянды. Ее охватило ощущение, что пустота вокруг нее начинает понемногу заполняться. Просто она ехала сюда с завышенными ожиданиями. Да, все не идеально, но уже становится лучше. Она даже завела дружбу с соседями.

Эмили полной грудью вдохнула благоуханный ночной воздух и почувствовала, что ее клонит в сон.

Она собиралась закрыть глаза всего на секундочку.

И практически мгновенно уснула.

Когда Эмили проснулась, было все так же темно. Она поморгала, пытаясь сообразить, который теперь час и сколько времени она проспала.

Опустив глаза, Эмили обнаружила альбом на полу и наклонилась поднять его; заныла затекшая со сна спина. А когда распрямилась, по коже у нее побежали мурашки.

В лесу снова горел огонек! Джулия говорила, что его считают призраком.

Точно пригвожденная к месту, Эмили сидела и смотрела, как он мелькает в зарослях за старой беседкой во дворе дедушки Вэнса. На этот раз, в отличие от прошлой ночи, он не исчез, а продолжал гореть, перемещаясь от дерева к дереву и слегка подрагивая.

Неужели… неужели он наблюдает за ней?

Она торопливо взглянула на соседский дом. Свет не горел ни в одном окне. Кроме нее, вокруг не было ни одной живой души.

Эмили снова посмотрела на огонек. Что же это такое?

Она заставила себя подняться и медленно вернулась в комнату. Там она положила альбом на кровать и немного постояла. Потом вдруг на нее нашло непонятно что, и она внезапно бросилась бежать, топоча босыми пятками по деревянным половицам. На лестничной площадке она немного притормозила, чтобы не шуметь, но, когда лестница и дверь комнаты дедушки Вэнса остались позади, вновь прибавила ходу. Неожиданно на ее пути возникло препятствие в виде запертой кухонной двери, но, немного повозившись с замком, она все-таки открыла ее и выскочила во двор.

Огонек никуда не исчез! Эмили побежала на него, прямо в чащу за беседкой. Огонек начал стремительно удаляться. Она услышала, как под чьими-то ногами зашуршала листва.

Шум?

Призраки должны передвигаться бесшумно.

После пятиминутной гонки в свете бледной луны по темному лесу, когда низко растущие ветви так и норовили хлестнуть ее по лицу, до нее начало доходить, что она понятия не имеет ни куда бежит, ни где заканчивается лес. Когда огонек внезапно исчез, ей впервые за все время стало по-настоящему не по себе. Во что она ввязалась? Но еще через несколько шагов лес неожиданно кончился. Эмили немного постояла на опушке, пытаясь отдышаться и чувствуя боль в босых ступнях. Она подняла ногу и обнаружила на подошве кровоточащую ранку. Она поранила пятку.

В тишине где-то явственно хлопнула дверь.

Эмили вскинула голову, огляделась и поняла, что очутилась в жилой части Мэйн-стрит и стоит посреди парка, расположенного напротив старых кирпичных особняков. Должно быть, лес, подступавший к заднему двору дедушки Вэнса, огибал соседские участки какими-то безумными зигзагами и выходил сюда, к открытой летней эстраде с флюгером в виде полумесяца. Девочка оглядела улицу, потом снова повернулась к лесу. Но ведь она же видела, что огонек исчез здесь?

Она похромала обратно к дому. Голова шла кругом. Эмили только что посреди ночи гонялась по лесу за призраком. Рассказать кому – не поверят. Она и сама с трудом в это верила, настолько это было не в ее духе.

О том, что парадная дверь заперта, Эмили вспомнила, лишь когда добралась до дома дедушки Вэнса. Пришлось обходить дом сзади. Когда она свернула за угол, впереди что-то блеснуло.

На заднем крыльце горел свет.

По всей видимости, дедушка Вэнс слышал, как она убежала, и теперь ждал ее. Эмили вздохнула. Чтобы заставить его выйти из своей комнаты, ей пришлось сбежать из дома в лес посреди ночи. И как она это ему объяснит? Прихрамывая, она поднялась на крыльцо и едва не наступила на что-то маленькое.

Эмили наклонилась и подняла непонятный предмет с пола. Это оказалась упаковка лейкопластыря.

Ночную тишину нарушил хруст палой листвы. Ахнув, Эмили обернулась и увидела, как белый огонек скрылся в лесу, будто она и не гналась за ним сейчас.

Ей еще только предстояло узнать, что дедушка Вэнс все это время мирно спал у себя в комнате и ничего не слышал.

Глава 4

На следующее утро Вин выглянул из окна своей спальни и увидел Вэнса Шелби, направлявшегося по Мэйн-стрит в сторону делового квартала. С научной точки зрения старик представлял собой любопытный экземпляр. Вин нечасто смотрел на вещи с научной точки зрения. Он научился не ждать ни от кого доказательств, как другие не ждали доказательств от него. Но Вэнс Шелби походил на гигантского богомола на охоте, как будто нарочно созданного природой для того, чтобы хватать и прятать свою добычу, чтобы укрываться от посторонних глаз. Интерес Вина к Эмили ему не понравится. Это было досадно, но поделать тут ничего было нельзя.

– Вин! – послышался из коридора голос отца. – Уже рассвело. Идем.

Вин вышел из комнаты и по длинной мраморной лестнице спустился в вестибюль, где его ждал отец. Несмотря на то что ему часто бывало скучно, он больше не возражал против этих выходов с отцом, во всяком случае не так сильно, как в детстве. Морган Коффи любил с утра пораньше пройтись по улицам, приветствуя туристов и хозяев магазинчиков. С тех пор как сыну исполнилось пять, Морган стал брать его на эти пиар-вылазки с собой – приучал, наверное. Готовил к тому, чего от него ожидали. Каждое утро они отправлялись в новый ресторан, и там Морган болтал со всеми подряд. Вин же просто наслаждался возможностью выбраться из дома как можно раньше, с первыми лучами солнца. И общество отца было не великой ценой за такую возможность.

– Готов? – спросил Морган, когда сын присоединился к нему у двери.

– А если бы я сказал «нет»? – поинтересовался Вин, пока отец открывал дверь.

Морган окинул сына взглядом – от красного галстука-бабочки до мягких туфель-мокасин:

– На вид ты вполне готов.

– Ну, значит, так оно и есть.

Морган сделал глубокий вдох, пытаясь обуздать свой гнев.

– Не надо мне тут умничать, – процедил он.

Вин согласился, что для стычки сейчас еще рановато.

Они зашагали по тротуару. Вэнс исчез – задача для великана нелегкая. Сегодня Морган решил отправиться в закусочную Вельшеля. Когда они вошли, отец быстро оглядел помещение, потом подвел Вина к столику у двери. Морган любил приветствовать людей при входе. Нацеливался на туристов, на тех, кто был ему не знаком. Вин нередко наблюдал за ним с трепетом. Для человека, который, по всей видимости, был вполне доволен своей затворнической жизнью, Морган Коффи с поразительным воодушевлением относился к возможности познакомиться с новыми людьми. Это давало надежду, что в конце концов отец все-таки поймет, почему Вин хочет жить своей жизнью. Может, эти совместные выходы и маскировались под связи с общественностью, но на самом деле целью их было признание.

Вин не знал, сколько они пробыли в закусочной, но, должно быть, не слишком долго, потому что им еще не успели даже принести заказ, когда он увидел ее.

Эмили прошла мимо витрины, глядя прямо перед собой, и солнце светило ей в спину. У нее были длинные руки и ноги – больше от деда она не унаследовала ничего. Вот только там, где Вэнс выглядел непропорционально, Эмили казалась… совершенством.

Вин обернулся посмотреть, не видел ли ее отец. Тот ничего не видел. Морган вообще вышел из-за стола, а Вин даже и не заметил, и теперь пожимал кому-то руку в дальнем конце зала. Вин снова повернулся к окну, глядя, как Эмили удаляется. Потом бросил еще один взгляд на отца, переложил салфетку с коленей на стол, отодвинул свой стул и бесшумно вышел из закусочной.

Держась на расстоянии, он двинулся за Эмили. Она была в шлепанцах, на одной пятке белела полоска лейкопластыря. Эмили остановилась у скамейки напротив «Джейс барбекю», и Вин остановился тоже. Внутрь она входить не стала; интересно почему? В отличие от вчерашнего утра, выглядела она вполне здоровой. Должно быть, просто ждала. Ждала, когда выйдет ее дед. Это было одновременно так искренне и так трогательно, что у Вина защемило сердце.

Когда от Эмили его отделяло два или три дома, она увидела его, но тут сзади к нему подошли Инес и Гарриет Джонс и произнесли хором:

– Привет, Вин!

Он неохотно отвел взгляд от Эмили и повернулся к ним. Инес и Гарриет, две пожилые незамужние сестры, жили на Мэйн-стрит по соседству с особняком Коффи. Они всюду ходили вместе, одевались в одинаковые платья и носили одну сумочку на двоих. Давным-давно, когда Коффи захотели проложить между их домами подъездную дорожку, чтобы можно было подъехать к гаражу на заднем дворе, не делая крюк через соседнюю улицу, сестры Джонс дали свое согласие при условии, что Коффи будут приглашать их на чай каждый третий четверг месяца. С тех пор вот уже более тридцати лет обе престарелые сестры раз в месяц восседали на диване в гостиной у Коффи с четырех до пяти часов вечера.

– Здравствуйте, мисс Джонс. – Он кивнул в сторону Инес. – Мисс Джонс. – Он кивнул в сторону Гарриет.

– Мы видели, как ты поедал глазами ту красоточку, – сообщила Инес.

Вин готов был сквозь землю провалиться. Эмили могла прекрасно слышать каждое слово.

Гарриет неожиданно ахнула и стиснула ее локоть:

– Сестра, ты знаешь, кто это?

– Быть того не может, – отозвалась Инес, зеркальным жестом сжимая руку сестры.

– Да, это она! – подтвердила Гарриет.

– Что привело вас на улицу в столь ранний час? – осведомился Вин, пытаясь переменить тему.

Инес прищелкнула языком:

– Ох, до чего же она похожа на мать, верно?

– Да, вылитая мать.

– Позвольте проводить вас домой, – вмешался Вин. – Я как раз направляюсь в ту сторону.

Он протянул руку, пытаясь увести пожилых дам прочь.

– И как только у ее матери хватило духу отправить ее сюда? – не унималась Инес. – Как так можно с ребенком?

Гарриет покачала головой. Обе дамы бесцеремонно уставились на Эмили.

– Ей никогда не стать здесь своей.

– И как ее дед собирается за ней приглядывать? За ним самим пригляд нужен.

– Не знаю, сестра.

– Дамы, идемте? – Вин снова протянул руку.

– Не уподобляйся своему дяде, Вин. – Инес погрозила ему узловатым пальцем. – Не позволяй смазливой мордашке ввести тебя в заблуждение. Не повторяй его ошибок. Какая трагедия! – Теперь обе сестры взирали на него с жалостью. – Можешь смотреть на нее сколько душе угодно, главное – держись подальше. Мы лично именно так и поступим. Пусть твои родные знают, что мы на их стороне. Верно, сестра?

– Так будет лучше всего.

С этими словами пожилые дамы развернулись и засеменили в сторону дома, продев руку в ручку сумочки каждая со своей стороны, как в хомут.

Вин на мгновение закрыл глаза, прежде чем повернуться к Эмили.

Вид у нее был расстроенный, и он ее не винил.

Он сунул руки в карманы брюк и зашагал к ней, пытаясь держаться небрежно, как ни в чем не бывало.

– Привет еще раз.

Она ничего не ответила. Взгляд ее был прикован к сестрам Джонс, вышагивавшим по тротуару.

Вин про себя выругал старух за бестактность.

– Где твой дедушка? – спросил он, чтобы отвлечь от них ее внимание. – Я видел его сегодня утром.

– Там, внутри. Я его жду.

– Вместо того чтобы зайти и поесть вместе с ним.

– Я не знаю, вдруг он не хочет… В общем, я решила, что лучше подожду здесь. – Эмили окинула Вина взглядом, который должен был быть незаметным, однако от него не укрылся. – Ты всегда ходишь по улицам разодетый в такую рань?

– Это нечто вроде традиции. – Он кивнул в сторону скамейки. – Не возражаешь, если я присяду?

Она пожала плечами.

– Ты откуда? – спросила она, когда он уселся.

Он положил ногу на ногу, пытаясь ничем не выдать свою заинтересованность, не насторожить ее. Он умел располагать других к себе легко и непринужденно, но сейчас почему-то чувствовал себя не в своей тарелке. Слишком многое стояло на кону.

– Отсюда. Я здесь родился.

Она замялась, как будто он ответил совсем не на тот вопрос, который она задавала.

– Нет, я имею в виду – вчера и сегодня. Откуда ты здесь взялся?

– А-а. – Он рассмеялся. – Я завтракал с отцом. И вчера тоже. Каждое утро.

– В этом городе что, все ходят завтракать на Мэйн-стрит?

– Не все. Как твоя нога? – поинтересовался он, глядя при этом вовсе не на ее ступню, а прямо в ее искренние голубые глаза.

Эмили оказалась совсем не такой, как он ожидал. Ну просто ничего общего.

– Нога?

– Я вижу, ты повредила пятку.

Она слегка повернула ступню, чтобы взглянуть на залепленную пластырем ранку.

– А, это. Я порезалась, когда бегала босиком по лесу.

– В следующий раз предварительно надевай туфли.

Эмили подозрительно вскинула голову и увидела, что он улыбается.

– Большое спасибо за совет. – Она прищурилась. – Так я и сделаю. А кто эти пожилые дамы, с которыми ты разговаривал?

– Инес и Гарриет Джонс. – Он сокрушенно вздохнул. – Живут в соседнем с нами доме.

– Они про меня говорили?

Вин обдумал несколько вариантов ответа и остановился на простом:

– Да.

– Почему они сказали, что мне никогда не стать здесь своей?

Он покачал головой:

– Если бы у тебя были причины их опасаться, я бы тебе сказал. Честное слово.

– Такое впечатление, что им чем-то насолила моя мать.

Вин стряхнул с рукава несуществующую пылинку. Он знал, что выглядит невозмутимо, но на самом деле сердце у него готово было выскочить из груди.

– Если ты хочешь, чтобы я рассказал тебе эту историю, так и быть, – сказал он и подумал: «Господи, что я ей скажу?» – Думаю, тебе лучше обо всем знать. Впрочем, я не уверен, что это мое дело. Странно, что твоя мама ничего тебе не говорила. Дед-то хоть обмолвился?

– О чем? Они упоминали твоего дядю. Это как-то связано с ним?

– Да. Нас с тобой связывает общее прошлое, тебя и меня. – Он с заговорщицким видом придвинулся к ней поближе. – Просто ты пока об этом не знаешь.

Она с любопытством склонила голову набок:

– Ты говоришь какие-то странные вещи.

– Погоди, дальше все будет еще более странно.

Мимо них, цокая каблучками, прошествовала расфуфыренная пожилая женщина в шортах. Вин с Эмили проводили ее взглядом. Она скрылась за дверью «Джейс барбекю». И тут Вин поймал на себе пристальный взгляд Вэнса Шелби. Не то чтобы кто-нибудь мало-мальски с ним знакомый мог его испугаться, однако при мысли о том, что он оказался объектом пристального внимания такого великана, Вину стало немного не по себе. А вдруг Вэнс догадался, что он затеял?

Эмили ничего не заметила, поэтому, когда он поднялся со словами: «Думаю, мне пора», для нее это стало полнейшей неожиданностью.

– Что?! Нет, погоди, ты же обещал мне рассказать эту историю. Про мою маму и твоего дядю.

– В следующий раз обязательно расскажу. Пока, Эмили, – бросил он и зашагал прочь.

Ему большого труда стоило не обернуться на ходу, чтобы не взглянуть на нее еще раз. Когда он не выдержал и все-таки обернулся, уже перед тем как войти в закусочную, где он оставил своего отца, то увидел, что Эмили смотрит ему вслед.

Пути назад не было.

Начало положено.

Она форменным образом заинтригована.

Глава 5

Еще до того, как в ресторан явилась первая четверка посетителей, Джулия покончила с выпечкой и принялась мелом выводить меню на доске. Вэнс Шелби уже пришел и в одиночестве сидел за столом, дожидаясь появления своих всегдашних сотрапезников, таких же стариков, как и он сам. Свой кофе он пил из блюдечка, а не из чашки, потому что блюдце было больше в обхвате и не тонуло в его великанской руке. Джулия хотела было подойти к нему, поговорить об Эмили, но передумала. В конце концов, это не ее дело. Ей осталось прожить здесь всего несколько месяцев. Ни к чему во что-то ввязываться. Она будет Эмили другом, пока живет здесь, и постарается помочь девочке устроиться на новом месте. Это все, что она может.

Вэнс смотрел на что-то за окном, и брови у него были сведены к переносице.

Джулия как раз закончила выводить названия десертов, которые были в сегодняшнем меню: торт из шоколадных батончиков «Милки Вэй», торт с орехами пекан, «сигары» с лимонным кремом и миндальное печенье с ванилью и пряностями, – поэтому отложила доску и обернулась посмотреть, что это так сильно заинтересовало Вэнса.

Но тут звякнул дверной колокольчик, и в зал вплыла Беверли Дейл, бывшая мачеха Джулии.

Хорошо хоть не Сойер.

Впрочем, это было немногим лучше.

– Джулия! – воскликнула Беверли, просеменив к стойке в своих белых туфельках на каблуках-рюмочках. – Сто лет тебя не видела! Я все пытаюсь застать тебя здесь, но я ведь не такая ранняя пташка, как ты, знаешь ведь. Вчера вечером я сказала себе: «Беверли, завтра ты встаешь по будильнику и идешь в ресторан, чтобы повидаться с Джулией». И вот она я!

– Поздравляю, – буркнула Джулия.

К счастью, их разделяла барная стойка и Беверли не могла броситься к ней с объятиями. Ее бывшая мачеха так обильно поливалась духами, что запах вполне мог сшибить с ног даже слона.

– Я вижу, ты по-прежнему носишь одежду с длинными рукавами, – покачала головой Беверли. – Бог ты мой! Не представляю, как ты до сих пор не спарилась в такую-то жарищу.

– Это хлопок. В нем не так уж и жарко.

Джулия натянула рукава еще ниже и зажала манжеты в кулаках.

– Я тебя понимаю. Женщину шрамы не красят. – Беверли перегнулась через стойку и прошептала: – У меня у самой вот здесь, на лбу, есть небольшой шрамик, и я не хочу, чтобы его кто-нибудь видел. Поэтому я каждый раз и прошу Ивонну, мою парикмахершу, так укладывать челку.

Джулия с улыбкой кивнула, дожидаясь, когда ее бывшая мачеха наконец перейдет к цели своего появления.

Когда отец привел в дом Беверли, Джулии было двенадцать. Он тогда сказал дочери, что подумал – в доме нельзя без женщины, она ведь растет, нужно, чтобы было с кем поговорить о всяких женских делах, – как будто все это затевалось исключительно ради нее. Поначалу Беверли окружала девочку неусыпной заботой. Джулия была совсем крошкой, когда умерла ее мать, и поначалу ей даже казалось, что они втроем очень славно заживут. Потом Беверли и отец Джулии поженились, и порядки в доме мгновенно переменились. Отцовское внимание неизменно доставалось тому, кто активнее всего его требовал, и этой персоной была Беверли. Сколько бы Джулия ни дулась и ни закатывала истерики, а в более старшем возрасте ни красилась в ядерно-розовый цвет и ни резала себе руки, ей не под силу было тягаться с Беверли – обольстительной Беверли с ее взбитыми блондинистыми волосами, декольтированными блузками и неизменными туфлями на шпильке, которые та носила даже с шортами. Она окружала отца заботой: готовила ему еду, раскуривала сигареты, массировала плечи, когда он сидел перед телевизором. Однако едва стоило ему сказать ей хоть слово поперек, как он в мгновение ока лишался всех этих милостей, и Джулии больно было видеть, как отец из кожи вон лезет, чтобы вернуть себе расположение жены.

Брак их распался года четыре назад. Когда отец сообщил Джулии, что они разводятся (Джулия традиционно звонила ему раз в год – поздравить с Рождеством), он сказал в своей прямодушной беззлобной манере: «Беверли такая яркая личность. Я не мог дать ей того, что ей нужно».

А нужен ей был, как Джулия выяснила впоследствии, мужчина с толстым кошельком. Отец Джулии никогда не был особенно состоятельным, однако для человека, чье образование ограничилось всего лишь восемью классами, достиг немалого успеха. К тридцати годам он имел собственный дом и собственное дело, за которые целиком и полностью расплатился с банком. И счет деньгам он всегда умел вести превосходно, потому-то масштаб его долгов и стал для Джулии таким потрясением, когда он умер. Должно быть, Беверли промотала все, что у него было, а когда не осталось больше ничего, ушла от него к Баду Дейлу, который только что открыл свою вторую автомастерскую.

Джулия помнила, как впервые за много лет увидела Беверли на отцовских похоронах. С возрастом та немного сдала, но все еще обладала той способностью казаться красавицей, какой обладают женщины с крупными носами, даже когда на самом деле они не так уж и красивы.

– Жаль твоего отца, – сказала она тогда. – Если от него остались какие-нибудь деньги, дай мне знать. Я имею право получить свою долю, ты не считаешь? В конце концов, мы с ним двадцать лет прожили душа в душу.

Все это было сказано прямо в присутствии Бада Дейла.

Когда Джулия продала отцовский дом, а то немногое, что осталось после погашения долга, пустила в уплату по закладной за ресторан, Беверли рвала и метала. Часть этих денег должна была достаться ей, твердила она. Но как только до нее дошло, что Джулия намерена остаться и работать в ресторане, чтобы потом, расплатившись с долгами, продать его с выгодой, она стала время от времени возникать на горизонте, чтобы напомнить бывшей падчерице: ей, Беверли, разумеется, тоже причитается доля прибыли. Как будто они действовали заодно.

– Здесь всегда по утрам так пусто? – осведомилась та, жестом подзывая к себе официантку. – Мне два завтрака навынос. Сделаю Баду сюрприз, побалую его на работе. Он никогда не поверит, что я поднялась в такую рань.

– Скоро здесь яблоку негде будет упасть, – заверила ее Джулия.

– Очень надеюсь. Мне кажется, вы ничего не делаете, чтобы привлечь побольше клиентов на завтрак. Ты только и знаешь, что печь свои торты. – Она ткнула в сторону доски с меню. – Неужели люди каждый день съедают такую прорву десертов? Если что-то остается нераспроданным, это ужасное расточительство.

– У нас никогда ничего не остается. Я уже собиралась уходить, Беверли, – сказала Джулия сухо. – Ты что-то хотела?

– Ой, да брось ты. Куда тебе идти? У тебя только и есть что работа и дом. Вся в своего отца.

Джулия с трудом удержалась от улыбки. Когда-то она восприняла бы это сравнение как комплимент. Теперь же ей хотелось закричать: «Нет! Я добилась неизмеримо большего!»

– Я знаю, ты через несколько месяцев собираешься продать это заведение. Поговаривают, что Шарлотта не прочь выкупить его у тебя. Я просто хотела сказать, что это не такая уж и хорошая идея.

– В самом деле?

Шарлотта была в ресторане управляющей, и более подходящую кандидатуру для продажи искать едва ли стоило. Она не просто досконально знала свое дело, она болела за него всей душой. Теперь это было для Джулии важно. Когда она только вернулась в город, то готова была продать ресторан первому встречному. Теперь, проработав тут какое-то время, поняла, что ее долг перед отцом – передать дело его жизни кому-то, кто любил бы его так же, как он сам. Вот что сделало с ней слишком долгое пребывание в этом городке. Она превратилась в сентиментальный кисель.

– Я подумала, что ты можешь решить уступить ей ресторан за меньшую сумму, чем следовало бы, только потому, что она давно здесь работает. А ведь смысл всей затеи в том, чтобы выручить как можно больше денег.

– Спасибо за заботу, Беверли.

Официантка принесла пакет с двумя пенопластовыми судками и протянула его Беверли. Та взяла, не сказав даже спасибо.

– Увидимся в ближайшее время, – прощебетала она. – Обсудим условия раздела. Чтобы все было официально и по-честному.

Джулия промолчала, хотя делиться с бывшей мачехой отнюдь не собиралась. И пусть Беверли хоть лопнет от злости, когда обо всем узнает. Она все равно не будет при этом присутствовать. А Беверли пускай себе верит в то, во что ей хочется верить, так проще. Пререкаться с ней – только усложнять и без того не самую простую жизнь здесь, да и делу на пользу не пойдет.

Джулия с официанткой проводили Беверли взглядом. Официантка – Джулия позабыла ее имя – была новенькая. В руке она сжимала неоплаченный счет.

– Не переживайте, – сказала ей Джулия. – Она никогда не нисходит до оплаты.

Официантка смяла счет, и Джулия направилась к выходу.

И на пороге столкнулась с Сойером.

Джулия потерла лоб. Что за день такой, с самого утра то одно, то другое!

Несмотря на ранний час, Сойер был свеж и предупредителен. Интересно, подумалось Джулии, он вообще когда-нибудь спит? Или ночами неутомимо расхаживает по дому, изобретая новые способы блистать и очаровывать окружающих, новые способы добиваться своего? Он перехватил ее взгляд и улыбнулся.

– Джулия, ты прелестно выглядишь. Разве она не прелестна, дед? – спросил Сойер пожилого джентльмена, которому придерживал дверь.

Старик вскинул голову и улыбнулся. У него были точно такие же синие глаза, как у Сойера. В семье Александер все мужчины как на подбор были красавцами.

– Вы и впрямь прелестно выглядите, Джулия. Эта розовая прядь в ваших волосах делает вас стильной.

– Спасибо, мистер Александер. – Джулия улыбнулась в ответ. – Приятного вам аппетита.

– Подожди меня, Джулия, – сказал Сойер. – Мне нужно с тобой поговорить.

В мозгу у нее не то что тренькнул тревожный звоночек, а прямо-таки полыхнул сигнальный огонь.

– Прости, – бросила она поспешно и выскользнула за порог, едва дед Сойера отошел в сторону. – Мне нужно идти.

Она зашагала по тротуару к дому. На мгновение ей показалось, что впереди промелькнула Эмили, но она тут же потеряла ее из виду.

Джулия могла бы ездить на работу и на машине, но с учетом того, что большая часть заработанных денег отправлялась прямиком на погашение долга по закладной за ресторан, тратиться на бензин было непозволительной роскошью. Порой эти прогулки до дома слишком живо напоминали ей о том, как она пешком ходила в школу, потому что отцу не по карману было купить ей машину. С какой завистью она тогда провожала глазами проезжавших мимо однокашников, которые могли себе это позволить! В особенности представительниц «Сассафрасса», раскатывавших на «БМВ» и «корветах».

Эта жертва непременно окупится, твердила она себе снова и снова. Впереди ее ждет прежняя жизнь, где она сможет сама контролировать воспоминания о прошлом. Она вернется в Балтимор и начнет жить дальше, она восстановит отношения с друзьями, которые знают ее такой, какая она сейчас, а не той, кем была когда-то. Отношения с чистого листа. Она найдет себе новую квартиру, перевезет вещи из хранилища, потом подыщет подходящее местечко для своей кондитерской. Слишком долго она работала на чужих людей. Она станет хозяйкой кондитерской, будет печь, открыв все окна нараспашку, и никто ей слова поперек не скажет. Захочет – будет печь одни только лиловые печенья. Кондитерская «Синеглазая малышка». Так она назовет свое детище. Ну и что, если у самой Джулии глаза карие. Ведь все это вообще не ради нее.

– Джулия! – окликнул ее Сойер.

По спине у нее побежали мурашки, и она ускорила шаг. Однако это не помешало Сойеру в два счета нагнать ее и пристроиться рядом.

– Ты что, в самом деле бежал за мной? – Она покосилась на него.

Он изобразил возмущение, как будто его застукали за чем-то предосудительным.

– Мне не пришлось бы этого делать, если бы ты меня подождала.

– Что тебе нужно?

– Я же сказал. Нужно с тобой поговорить.

– Ну говори, – бросила она.

– Не на ходу. – Он поймал ее за локоть и заставил остановиться. – С тех пор как ты приехала, я держался от тебя на расстоянии, поскольку считал, что ты этого хочешь. Когда мне рассказали, что ты возвращаешься в Маллаби, я… я питал какие-то надежды. Но когда я увидел тебя, ты посмотрела на меня таким взглядом, что я понял: все это преждевременно.

– Я и не думала сюда возвращаться, – отрезала она, выдергивая руку.

– Но я оказал нам обоим медвежью услугу, – продолжал он как ни в чем не бывало. – Эта история слишком затянулась. Джулия, я хочу поговорить. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

– О чем?

Он молчал.

Она попыталась перевести все в шутку.

– Это все из-за того, что ты решил, будто я пеку ради тебя?

– Не знаю. Это ты мне расскажи.

Некоторое время они смотрели друг на друга, потом она произнесла:

– Мне нечего тебе сказать. И сомневаюсь, что ты можешь сказать мне что-то такое, что я хотела бы услышать.

– Пообедай со мной в четверг, – попросил он, как будто не слышал ее слов.

– В четверг я занята, – отрезала она.

– Вот как? – Сойер сунул руки в карманы и несколько раз покачался с каблука на носок. Он явно был не из тех, кто привык к отказам. – И чем же?

– Собиралась отвезти Эмили на озеро, – бухнула Джулия первое же, что пришло в голову.

– Ты проявляешь к этой девочке поразительный интерес.

– Это так сильно тебя удивляет? – парировала она. – В самом деле?

Этот выпад задел его за живое, но почему-то ее это вовсе не обрадовало. Он немного поколебался, потом тихо спросил:

– Ты простишь меня когда-нибудь или нет?

– Я давным-давно тебя простила, – сказала она и, развернувшись, зашагала прочь. – Но это не значит, что я забыла.

– И я тоже ничего не забыл, – донесся до нее его голос.

В шестнадцать лет Джулия была настолько несчастна, что порой невозможно даже становилось дышать. Все это наваливалось на нее годами, постепенно, кирпичик за кирпичиком: подростковый возраст, повторный брак отца, безответная любовь к самому симпатичному парню в школе, несчастье учиться в одном классе с Далси Шелби. И все же до перехода в старшие классы у нее всегда были друзья. Она всегда хорошо училась. Всегда была способна функционировать. А потом ее вдруг накрыло депрессией, как будто кто-то встряхнул простыню и та мягко спланировала на Джулию сверху. К началу второго года старшей школы она бросила попытки тягаться с мачехой Беверли. Ее розовые волосы и макияж в черных тонах были попыткой побороть всепоглощающее ощущение того, что она превращается в невидимку. По мере того как ее образ изменялся и становился все более и более мрачным, друзья начали ее сторониться, но ей было все равно. Она готова была лишиться всех друзей до единого, лишь бы отец обратил на нее внимание.

Это не сработало.

Порой ей удавалось подслушать разговоры отца с Беверли; та советовала не обращать на выходки падчерицы внимания: у девчонки это возрастное, рано или поздно Джулия это перерастет. И разумеется, отец в точности следовал ее советам.

Тогда Джулия начала резать себе руки.

Тоска и отвращение к самой себе одолели ее на уроке по всемирной истории. Мистер Хорн писал что-то на доске, Джулия сидела в самом конце класса, а Далси Шелби – несколькими партами впереди нее. Джулия бездумно выводила какие-то узоры в своей тетради, потом подняла глаза и увидела, как Далси пошепталась с одной из своих подруг и вытащила что-то из сумочки. Через несколько секунд небольшой флакончик с каплями от блох прокатился по проходу и остановился под ногами у Джулии.

Далси и ее друзья засмеялись, и мистер Хорн обернулся.

Он поинтересовался, что их так насмешило, но весь класс молчал. Джулия, опустив голову, смотрела на флакон, валяющийся у носков ее поддельных мартенсов.

В конце концов мистер Хорн отвернулся к доске, и в то же мгновение Джулия сжала отточенный карандаш, который держала в руке, и острым грифелем распахала себе предплечье. Она даже не сразу поняла, что сделала, просто сидела и смотрела, как на коже пузырится кровь, и ощущала странное чувство удовлетворения, освобождения.

Поначалу она делала это как придется, используя первое, что попадалось под руку, но вскоре стала подходить к делу более продуманно и перешла на лезвия, которые прятала дома под матрасом. Каждый раз, когда она резала себе руки, ее охватывали острые и волнующие ощущения, как будто ее рывком выдергивали из зияющей пасти небытия обратно к жизни. Она не просто чувствовала себя живой, ей было хорошо! В какой-то момент она поняла, что не может остановиться, что не в состоянии пережить день, не располосовав себе руки, но ей было все равно. По-настоящему все равно. Вскоре ее руки ниже локтя были испещрены сеткой кое-как затянувшихся воспаленных порезов, так что даже в самую теплую погоду приходилось носить одежду с длинными рукавами.

Так продолжалось несколько месяцев, а потом обо всем узнали отец с мачехой. Первой отметины увидела Беверли. Однажды утром, когда Джулия как раз выходила из душа, замотанная в полотенце, мачеха постучала в дверь и, не дожидаясь разрешения, впорхнула в ванную со словами:

– Не обращай на меня внимания. Я только щипчики взять…

И осеклась при виде голых рук Джулии.

Придя вечером с работы, отец заглянул к ней в комнату. Вид у него был огорченный и встревоженный; он нерешительно приблизился к дочери, как будто опасался раздавить ее тяжестью своего присутствия. Он хотел знать, что стряслось, и этот вопрос оскорбил Джулию до глубины души. И он еще спрашивает?!

Конец учебного года был уже не за горами, и все лето отец и Беверли не спускали с девочки глаз. Но вместо того чтобы радоваться долгожданному вниманию, она возненавидела их: ведь они лишили ее возможности делать то единственное, что приносило ей хоть какое-то облегчение.

Лето прошло под знаком борьбы характеров. Джулия стала даже с нетерпением ждать начала учебного года, чтобы вырваться из-под надзора. И разумеется, школа означала возможность увидеть Сойера. Неотразимого Сойера. Однако за несколько дней до начала школьных занятий отец сообщил Джулии, что решил отправить ее в закрытый интернат. Это спецшкола, пояснил он. Для трудных подростков. Отъезд в школу, в Балтимор, был назначен на следующий день. Он сообщил ей об этом за сутки. За одни сутки. И все лето планировал это у нее за спиной!

В тот вечер она вылезла из окна прачечной и убежала. Не хочет отец с ней возиться – и не надо. Но ни в какую дурацкую спецшколу она не поедет. Только – вот беда! – идти ей было абсолютно некуда, так что в конце концов Джулия очутилась на своей излюбленной скамье на трибунах школьного стадиона.

Она сидела там уже несколько часов, когда появился Сойер. Было глубоко за полночь, однако он вдруг показался на беговой дорожке. Ночь выдалась лунная, а он был в белых шортах и белой футболке-поло, так что со своего места Джулия видела его как на ладони.

Она не двигалась, поэтому не поняла, что побудило его вскинуть глаза. Однако же он это сделал, и у нее перехватило дыхание, как и всякий раз, когда встречались взглядом в школе.

Они долго смотрели друг на друга. Потом он свернул с дорожки и двинулся вверх по трибунам.

Сойер никогда не подходил к ней прежде, но в школе она нередко ловила на себе его взгляд. На нее вообще постоянно таращились, так что в этом не было бы ничего необычного, если бы взгляд этот каждый раз не был таким внимательным. Она частенько задумывалась, не потому ли испытывает к нему такие странные чувства. Ей казалось, что он на самом деле ее видит.

Он подошел и остановился перед ней.

– Не возражаешь, если я присяду?

Она пожала плечами.

Он опустился на скамью рядом с ней, но продолжать разговор не спешил.

– Ты часто приходишь сюда по ночам? – спросил он наконец.

– Нет.

– Так я и думал. Я все лето гулял здесь по ночам и ни разу тебя не видел, не то что во время учебного года. – Она задалась вопросом, зачем ему понадобилось гулять здесь по ночам, но вслух поинтересоваться не решилась. – Ну как, готова к школе?

Она резко поднялась. В его присутствии на душе у нее слегка просветлело. При нем весь ее мир становился светлее. Но это была лишь чудовищная иллюзия.

– Мне нужно идти.

– Куда ты? – спросил он, когда она, топоча по деревянному настилу трибун своими грубыми черными ботинками, начала спускаться.

– Не знаю.

– Я тебя провожу.

Он поднялся и двинулся за ней следом.

– Нет.

– Я не позволю тебе разгуливать одной посреди ночи.

Она спустилась с последнего яруса трибуны и по беговой дорожке зашагала к игровому полю.

– Не ходи за мной, – бросила она, оглянувшись. Второй раз она оглянулась, когда была на середине поля. – Я же сказала, не ходи за мной.

– Я не позволю тебе гулять одной.

Она остановилась как вкопанная и обернулась к нему:

– Что с тобой? Хватит изображать из себя такого… такого…

– Какого?

– Такого добренького. – Она опустилась на землю и села, поджав под себя ноги. – Я не встану, пока ты не уйдешь. – Эта угроза возымела не вполне тот эффект, на который она рассчитывала. – Не садись рядом со мной. Не…

Сойер как ни в чем не бывало плюхнулся с ней рядышком, прямо на пятидесятиярдовой линии. Она вздохнула.

– Что с тобой? – спросил он.

Она отвернулась:

– Отец отправляет меня в интернат. Завтра утром.

– Ты уезжаешь?! – поразился он.

Она кивнула.

Он принялся теребить траву, покрывавшую поле.

– Можно, я скажу тебе одну вещь? – спросил он наконец.

– Только если это «до свидания».

– Хватит умничать.

От неожиданности она повернулась к нему. Все лето отец с Беверли так боялись вызвать чем-то ее неудовольствие, что, когда кто-то ее одернул, это стало для нее неожиданностью.

– Весь этот год я просыпался по утрам и с нетерпением ждал начала уроков, потому что знал, что увижу тебя. Мне было интересно, что ты наденешь на этот раз. В обеденный перерыв я приходил в кафетерий и садился у окна, чтобы видеть тебя на трибуне. Я все лето тебя искал. Где ты была?

У Джулии отвисла челюсть, и она с трудом удержалась, чтобы не наподдать ему по руке. У него была подружка по имени Холли, которая, хотя и принадлежала к компании Далси Шелби, в общем и целом была неплохой девчонкой. Они с Сойером встречались уже тысячу лет. Про них даже говорили как про единое целое: Сойер-и-Холли.

– Что ты такое говоришь? – сказала Джулия. – Вы с Холли созданы друг для друга. Вы прекрасная пара.

– Я просто хочу сказать, мне жаль, что я ни разу не заговорил с тобой. Мне всегда этого хотелось. Мне всегда хотелось…

Его взгляд был прикован к ее губам, и она вдруг всей кожей ощутила, что их разделяют считаные дюймы, что он придвинулся к ней почти вплотную.

Джулия поспешно отвернулась:

– Уходи, Сойер. Возвращайся к своей идеальной жизни.

Она почувствовала, как к глазам подступили слезы, и утерла их тыльной стороной кистей. На коже остались следы густой черной подводки. Слезы все текли и текли, и она продолжала утирать их, хотя понимала, что только еще больше размазывает по лицу грим. Господи, ну почему Сойер не ушел и не оставил ее наедине с неприглядным горем?

Сойер очень спокойно стащил с себя белую футболку и протянул ей:

– На. Вытри лицо.

Джулия неохотно взяла футболку и уткнулась в нее лицом. От нее пахло чем-то свежим и терпким, как от цветочных стеблей.

Наконец успокоившись, она отстранила от себя футболку и взглянула на нее. И тут же скомкала, смущенная. Футболка была безнадежно испорчена.

– Прости.

– Ничего страшного. Ты справишься?

– Не знаю. – Глаза у нее снова наполнились слезами. – Я не хочу уезжать в интернат. Но папе я больше не нужна. Теперь у него есть Беверли.

Спецшкола, разумеется, была идеей мачехи. Кто просил ее рассказывать отцу о порезах?

– Уверен, ты ошибаешься, – возразил Сойер.

Она лишь молча покачала головой. Он так ничего и не понял.

Он нерешительно протянул руку и заправил ей за ухо прядь ядовито-розовых волос.

– Я и забыл, какая ты без боевой раскраски.

– Я становлюсь невидимкой.

– Нет. Ты красивая.

Она не поверила ему. Не могла поверить.

– Сойер, иди к черту.

– Можешь верить во что хочешь. Но я никогда не вру.

– Ну еще бы. Ты ведь у нас само совершенство. – Она помолчала, потом обернулась к нему. – Ты правда считаешь, что я красивая?

– И всегда так считал.

– А что ты скажешь про это? – Она задрала рукава рубашки и продемонстрировала ему исполосованные руки.

Отец и Беверли убрали из ее комнаты все острые предметы, как будто она была несмышленой малышкой, поэтому самые глубокие порезы уже успели затянуться, но, когда на нее накатывало, она раздирала кожу ногтями.

– Это тоже красиво?

Сойер в буквальном смысле слова шарахнулся от нее – именно этого она и добивалась. Это было доказательство. Свидетельство того, что она и в самом деле не заслуживает ничьей любви.

– Господи. Это ты сама себя так?

Она опустила рукава:

– Да.

Она думала, что он уйдет, но он остался. Они долго сидели молча. В конце концов она устала сидеть неподвижно и, отклонившись назад, растянулась на траве. Он какое-то время смотрел на нее, потом медленно лег рядом.

Небо в ту ночь было совершенно невероятное: озаренное почти полной луной, с рассыпанными по черному полю самоцветами звезд. Джулия никогда не уезжала из Маллаби. Будет ли в Балтиморе такое небо?

У Сойера заурчало в животе, и он рассмеялся.

– С тех пор как я съел кусок торта на обед, у меня во рту маковой росинки не было, – признался он застенчиво.

– Ты ел на обед торт?

– Я бы только тортами и питался, если бы было можно. Ты будешь надо мной смеяться, но я все равно скажу. В общем, у меня чутье на сладкое. В детстве я приходил домой ровно к тому моменту, когда мама доставала торт из духовки, даже когда гулял на другом конце города. Я видел запах, видел, как он плывет по воздуху. Оставалось только последовать за ним. Но предупреждаю: если ты хоть слово кому-нибудь скажешь, я буду категорически все отрицать.

Признание было неожиданное. Джулия повернула голову и увидела, что он снова на нее смотрит.

– У тебя магические способности, – сказала она. – Впрочем, ты, наверное, и сам это знаешь. Один твой взгляд чего стоит. – Она некоторое время смотрела на него, совершенно неотразимого с голым торсом в свете луны. – Да, ты прекрасно знаешь, каким образом действуешь на людей.

– И на тебя тоже?

Неужели он искренне полагал, что она неуязвима для его чар?

– Ну разумеется.

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее. Она что угодно отдала бы, лишь бы узнать, что он увидел в ней, что побудило его так на нее посмотреть.

– Джулия, можно я тебя поцелую?

– Да, – без колебаний отозвалась она.

Однако он осторожно стянул с ее плеч рубашку, чем привел ее в полное замешательство. Под рубашкой у Джулии была майка, но с голыми руками она чувствовала себя уязвимой. Она вывернулась и попыталась снова натянуть рукава на руки, но тут Сойер проделал в высшей степени необычайную вещь.

Он принялся целовать ее запястья.

И она погибла.

Он не просто видел ее, он ее принимал. И хотел ее. В тот период ее жизни, в тот миг она не могла бы назвать больше никого, кто относился бы к ней таким образом. Он был такой один.

В ту ночь они занимались любовью и ушли со стадиона, лишь когда начало светать. Он проводил ее до дому, и они пообещали друг другу не пропадать, – впрочем, как выяснилось потом, сдержал это обещание только один из них. Она уехала в Кольеровскую спецшколу для трудных подростков в Мэриленде с верой в то, что сможет все выдержать и не сломаться, потому что теперь дома ее ждет Сойер.

Впоследствии, оглядываясь назад, Джулия нашла в себе силы простить его, ведь она сама отдала свое счастье на откуп другому человеку.

Впрочем, это было совсем не сложно. В ту ночь он впервые за очень долгое время заставил ее почувствовать себя по-настоящему счастливой. Разве могла она не угодить в эту ловушку?

Однако порой Джулия задавалась вопросом, не потеряла ли она в ту ночь свое истинное счастье.

С тех самых пор она искала его повсюду.

Но только не здесь.

Глава 6

Днем за неимением более интересного занятия и возможности хоть с кем-нибудь поговорить – дедушка Вэнс снова засел у себя в комнате, а Джулии не было дома, – Эмили принялась за уборку. Она сражалась с пылью, пока не оказалась с ног до головы припорошена серовато-белесой изморозью. Первым делом она привела в божеский вид свою комнату – не протерла только люстру, поскольку не нашла стремянки, чтобы до нее добраться, – затем взялась за соседние. Распахнув окна, она впустила свет в углы, которые выглядели так, как будто не видели солнца многие годы. Поначалу это казалось ей захватывающим приключением – по всей видимости, вчерашняя ночная погоня за блуждающим огнем пробудила в ней тягу к ним, – возможностью открыть неизведанное, познакомиться с историей дома. Однако очень скоро она поняла, что история эта не из веселых. Одна из комнат, по всей видимости, когда-то принадлежала маленькому мальчику. Обои на стенах до сих пор украшали голубые парусники, а на кровати было установлено защитное ограждение. Наверное, это дедушка Вэнс жил тут в детстве. Или у него был брат? Если так, что с ним случилось? В другой комнате стояла кровать в два раза больше нормальной длины. Кроме нее, в комнате имелся туалетный столик, свидетельство женского присутствия. Очевидно, когда-то дедушка Вэнс делил эту комнату с женой. Куда она подевалась? Куда подевались все те люди, которые когда-то населяли этот дом?

Эмили вдруг ощутила приступ клаустрофобии: прошлое дома нависало над ней, окружало со всех сторон. Ей хотелось бы чувствовать себя причастной ко всему этому, но мама никогда ничего ей не рассказывала. Совсем. Почему?

Она вышла на балкон – подышать свежим воздухом. Под ногами захрустели сухие листья, и она решила подмести. Вскоре у балюстрады уже высилась большая куча палой листвы. Эмили отложила метлу, сгребла часть листьев в охапку и сбросила вниз. От них пахло прелью; казалось, кто-то вырезал их из цветной бумаги. Эмили сбросила с балкона еще один ворох листьев, на этот раз задержавшись, чтобы посмотреть, как они летят вниз. Лишь когда они приземлились на голову женщине, которая стояла на парадном крыльце, Эмили заметила, что там кто-то есть.

– Джулия! – окликнула она гостью. – Привет!

Джулия запрокинула голову и улыбнулась:

– Что, заскучала?

Листья запутались у нее в волосах.

– Я так рада, что вы пришли! Мне нужно рассказать вам одну вещь.

Эмили сбежала по лестнице и выскочила на крыльцо, воодушевленная возможностью обсудить с кем-то события минувшей ночи. Джулия стояла на крыльце с двумя объемистыми бумажными пакетами в руках. Листья из волос она так и не вытряхнула.

– Вчера ночью я снова видела огонек! – выпалила Эмили возбужденно. – Джулия, это не призрак. Я погналась за ним и слышала шаги.

Это откровение не вызвало той реакции, которой она ожидала. В глазах у Джулии промелькнуло смятение.

– Ты за ним погналась?!

– Да.

– Эмили, пожалуйста, не делай так больше, – мягко произнесла Джулия. – Эти огоньки безвредны.

Прежде чем Эмили успела задать вопрос, почему Джулия не считает ее открытие достойным самого пристального внимания, за спиной у нее скрипнула сетчатая дверь. Джулия с Эмили обернулись: на пороге, пригнув голову, показался дедушка Вэнс.

С тех пор как утром она увязалась вслед за ним в город, он успел переодеться – будто в его гардеробе существовало разделение на утренние и вечерние вещи. После вчерашней ночной гонки по лесу за огоньком Эмили практически не сомкнула глаз и слышала, как он уходил на завтрак. Она собиралась дождаться его у дверей ресторана и, как в прошлый раз, прогуляться обратно с ним до дома, но тут заметила Вина. Она шла за ним по пятам до закусочной, потом он вошел внутрь и слился с толпой. После этого она вернулась домой и стала ждать дедушку Вэнса там, но тот скрылся у себя в комнате, едва вернувшись, – только оставил для нее на кухонном столе сэндвич с яйцом.

– Джулия, – произнес он. – Мне показалось, я слышал твой голос.

– У меня для вас небольшой подарок. – Джулия протянула Вэнсу оба пакета, и вид у него стал такой, будто ему вручили Святой Грааль, полный снеди. – Я подумала, в такую жарищу никто из вас не захочет торчать в кухне. А так сядете вдвоем и пообедаете, – произнесла она со значением, которое не укрылось от Эмили.

Джулия пыталась заставить их провести какое-то время вместе. Девочка была благодарна соседке за эту попытку, но не думала, что она увенчается большим успехом.

Однако дедушка Вэнс потянул носом воздух и с неожиданным воодушевлением воскликнул:

– Ну, Эмили, тебя ждет пир! У Джулии лучшее барбекю во всем городе. Это потому, что у нее настоящая коптильня. Электрические – совсем не то. У меня уже слюнки текут. Джулия, ты присоединишься к нам?

– Нет, спасибо. Мне нужно идти.

– Всем бы таких соседей, как ты. Спасибо.

Вэнс скрылся за дверью, а Эмили осталась стоять на крыльце с Джулией.

– Он с утра первый раз показался из своей комнаты, – изумилась Эмили вслух.

– Барбекю – беспроигрышный способ выманить его наружу.

– Буду иметь в виду.

– Послушай, – предложила Джулия, – как ты смотришь на то, чтобы поехать со мной в субботу на озеро Пайни-Вудз? Летом там полно ребят твоего возраста. Может, познакомишься с кем-нибудь из тех, с кем будешь учиться.

Ее пригласили на озеро! Те пожилые дамы утром, наверное, ошиблись. Она сможет вписаться в здешнюю жизнь.

– Здо́рово, спасибо!

– Прекрасно. Увидимся завтра. А сейчас иди и поговори с дедушкой.

Не упоминая больше об огнях, Джулия помахала ей через плечо и сбежала по ступенькам вниз.

Эмили развернулась и пошла обратно в дом. Она думала подняться к себе и дать деду спокойно поесть в одиночку, но потом решила сделать последнюю попытку. Войдя в кухню, она услышала, как хлопнула дверца сушильной машины, и из примыкающей прачечной вышел дедушка Вэнс. Он снова что-то искал в сушильной машине. Она прямо-таки не давала ему покоя, что было крайне странно, поскольку за корзиной грязного белья, оставленной на крыльце, только сегодня приезжали из химчистки.

При виде внучки Вэнс остановился.

– Эмили. – Он прокашлялся. – Ну как, э-э, обои в твоей комнате еще не изменились?

– Изменились?! – эхом повторила она.

– С ними время от времени такое случается. Они изменяются сами собой.

Подобные вещи говорят детям. Луна сделана из сыра. Когда видишь падающую звезду, нужно загадать желание. А обои в комнате волшебные. Наверное, дед считает ее маленькой девочкой и таким образом пытается заставить улыбнуться.

– Нет, там все еще сирень, – отозвалась она, чтобы поддержать его шутку. – Но я буду смотреть в оба.

– Ну, тогда хорошо, – с серьезным видом кивнул он.

В наступившей тишине Эмили оглянулась и увидела, что он поставил пакеты с едой на кухонный стол.

– Ты собираешься обедать? – спросила она наконец.

– Да, наверное. Поешь вместе со мной?

– Ты не против?

– Нет, что ты. Присаживайся.

Он вытащил из шкафчиков тарелки и столовые приборы и накрыл на стол. Эмили и Вэнс уселись друг напротив друга и принялись выгружать из пакетов содержимое – пенопластовые судки всевозможных размеров, несколько булочек для гамбургера и два ломтя торта.

Вэнс снял со всех судков крышки. Пальцы у него были невероятно длинные и неловкие, руки слегка тряслись.

– Что это? – поинтересовалась Эмили, заглядывая в самый большой судок.

Внутри лежала кучка мелко нарубленного сухого мяса.

– Барбекю.

– Какое же это барбекю? – возразила Эмили. – Барбекю – это когда на гриле жарят хот-доги и гамбургеры.

Вэнс рассмеялся, и Эмили безотчетно улыбнулась.

– Ха! Какое возмутительное кощунство! В Северной Каролине барбекю означает свинину, девочка. Когда на гриле жарят хот-доги и гамбургеры, это здесь называется «пикник на свежем воздухе», – с неожиданным воодушевлением объяснил он. – К барбекю подают два типа северокаролинского соуса: по-лексингтонски и по-восточному. Вот, взгляни. – Он нашел судок с соусом и сунул его ей под нос, попутно расплескав часть содержимого по столу. – Соус по-лексингтонски сладкий, его делают из помидоров с добавлением сахара. Некоторые еще называют его красным соусом. Им поливают рубленую свиную лопатку. В ресторане у Джулии подают барбекю по-лексингтонски. Но во многих местах делают и барбекю по-восточному. К нему подают жидкий пикантный соус с уксусом и перцем. И обычно в дело идет вся туша. Но и в том и в другом случае к барбекю подают кукурузные клецки и салат из капусты с луком и майонезом. И если я не ошибаюсь, это торт из «Милки Вэй». Никто не умеет делать его лучше Джулии.

– Торт из шоколадных батончиков?

– Угу. Их растапливают и добавляют в тесто. Это знак приветствия.

Эмили покосилась на яблочный торт, который Джулия принесла накануне утром и который до сих пор стоял на столе.

– Я думала, в знак приветствия приносят яблочный торт.

– Любой торт приносят в знак приветствия. Ну, кроме кокосового. Кокосовый торт и жареного цыпленка приносят, когда кто-то умер.

Эмили как-то странно на него посмотрела.

– И иногда еще запеканку с брокколи, – добавил он.

Эмили наблюдала за тем, как Вэнс взял судок с мясом и при помощи вилки выложил рубленую свинину на нижнюю половину булочки для гамбургера. Он полил ее соусом, а поверх распределил капустный салат. Все это он накрыл верхней половиной булочки и на тарелке поставил перед Эмили.

– Сэндвич с барбекю по-северокаролински.

– Спасибо, – поблагодарила его Эмили и с улыбкой взяла это странное сооружение.

Все-таки он и в самом деле очень милый. Ей нравилось его общество. К тому же рядом с ним она чувствовала себя такой маленькой, как будто в мире было еще много-много всего, не только ее проблемы и ее горе.

– Это очень мило со стороны Джулии, – добавила она.

– Джулия – прекрасный человек. Ее отец очень гордился бы ею.

– Я как раз говорила с ней о маллабийских огнях, – сказала Эмили, надеясь, что его ее открытие заинтересует больше, чем Джулию. – Я все время вижу их по ночам.

Вэнс замер, держа на весу судок с кукурузными клецками.

– Ты их видела? Где?

– В лесу за домом, – Эмили протянула руку и забрала у него судок.

– Пока ты живешь здесь, Эмили, я прошу тебя только об одном, – произнес он очень серьезно. – Держись от них подальше. Больше я ни о чем тебя не прошу.

– Но я думаю, что это не призрак, – возразила она. – Мне кажется, кто-то намеренно это делает.

– Никто ничего намеренно не делает. Поверь мне.

Вообще-то, Эмили не была спорщицей, несмотря на всю любовь ее матери к жарким дискуссиям. Однако ей пришлось прикусить язычок, чтобы не сообщить ему: тот, кто оставил ей накануне ночью на крыльце коробку лейкопластыря, едва ли сделал это непреднамеренно.

– У твоей мамы в детстве тоже становилось такое лицо, – сказал он. – Упрямица она была, каких поискать, моя Далси.

Он поспешно отвел взгляд, как будто сболтнул лишнего. Внезапно за столом вновь воцарилось неловкое напряжение, присоединившись к их трапезе третьим с извинениями за долгую отлучку.

Эмили покатала по тарелке клецку.

– Почему ты не хочешь о ней говорить?

– Все эти разговоры сбивают меня с толку, – все так же не глядя на нее, ответил он. – Не знаю, что говорить.

Эмили кивнула, хотя на самом деле ничего не понимала. Может, как и все остальное в нем, его горе было больше, чем у обычных людей, таким большим, что сквозь него не пробиться никому. Должно быть, Вэнс находился в непростых отношениях с дочерью. Впрочем, ее мать со всеми была в непростых отношениях. Пробиться сквозь ее панцирь удавалось не каждому. Энергичная и деятельная, она напоминала шлейф духов. Приходилось довольствоваться возможностью на миг позволить ему окутать тебя, а потом он рассеивался.

Она не будет давить на него. И постарается не обижаться на его необщительность. В конце концов он принял ее, когда ей некуда больше было идти, и она ему за это благодарна. Значит, она отыщет в городе знакомых ее матери и разузнает про нее у них. Может, пообщается с кем-нибудь из «Сассафрасса». А может, даже снова встретится с Вином Коффи и расспросит его об отношениях, которые связывали его дядю с ее матерью. Он пообещал, что при следующей встрече обязательно расскажет ей их историю.

Эта мысль ей нравилась. Мысль о том, что они с Вином еще встретятся.

Эмили и Вэнс в молчании пообедали. Потом он снова отправился проверить сушильную машину, как будто за время обеда там что-то могло появиться. Однако и на этот раз ничего не нашел и скрылся у себя в комнате. Эмили поднялась наверх и закончила подметать, потом вышла на балкон и стала ждать огоньков.

Так завершился ее второй полный день в Маллаби.

Вечером, выглянув из своей комнаты, чтобы в последний раз перед сном проверить сушилку, Вэнс остановился перед лестницей. Со второго этажа не доносилось больше ни топота, ни шороха швабры. Эмили наконец угомонилась на ночь.

Чужое присутствие в доме было непривычно. Он почти позабыл, каково это. С появлением Эмили атмосфера неуловимо переменилась, наполнилась какими-то вибрациями, как будто где-то неподалеку звучала музыка, которую он не мог расслышать. Он был поражен тем, насколько полнее стал чувствовать себя в ее присутствии, и не понимал, как с этим быть. Быть нужным кому-то во многом сродни тому, чтобы быть высоким, – проблемы возникают только в присутствии других людей.

В детском саду Вэнс был самым рослым. Именно тогда он по-настоящему понял, насколько высок. Прежде, несмотря на то что для своего возраста Вэнс был мальчиком несомненно крупным, он все равно оставался самым низкорослым среди своих более старших родственников, хотя те не отличались богатырским ростом. В школе его поначалу дразнили, пока в какой-то момент до обидчиков не дошло, что ссориться с тем, кто способен сшибить их с ног потоком воздуха, просто проходя мимо, не самая мудрая тактика.

Теперь никого из его близких не было на свете. Вэнс был единственным оставшимся в живых Шелби, и семейное состояние перешло в его руки. Он знал, что ему не полагалось обладать имуществом рода единолично. Все это не должно было закончиться на нем – ни наследие Шелби, ни имя. У него должны были быть братья и сестры, которых ждали великие свершения. В семье должны были быть нормальные дети. Какое-то время так оно и шло. Но его старшая сестра, обои в комнате у которой всегда украшали розовые карамельные завитки, в возрасте одиннадцати лет утонула в озере Пайни-Вудз. Потом в возрасте шести лет погиб его младший брат, вывалившись из домика на дереве во дворе. Родители пытались завести еще детей, но все напрасно. У них остался один только Вэнс. Он был такой рослый, что в любом месте озера доставал до дна и попросту не мог утонуть и сумел бы дотянуться с земли до любой ветки дерева, так что забираться на них с риском упасть необходимости не возникало.

Родители умерли, когда Вэнсу было двадцать с небольшим. Ему казалось, что они отошли в мир иной с выражением разочарования на лице. Все их наследие переходило к великану. «Что Вэнс станет с ним делать?» – наверняка думали они. Он никогда не женится. Кому он такой нужен?

Ему было тридцать два года, он жил один и редко выбирался из дома, когда они познакомились с Лили. Она приходилась дальней родственницей Салливанам, жившим в другом конце улицы, и как-то раз приехала к ним на выходные погостить. Будь она цветом, этот цвет был бы ярко-зеленым. Будь она запахом, это был бы запах чистой бумаги. Она была умная и веселая и ничего не боялась. Ее юные сорванцы-кузены, повадившиеся забрасывать во двор к Вэнсу мяч и потом подначивать друг друга, кто отважится достать его оттуда с риском быть съеденным маллабийским великаном, поделились с гостьей этой историей. Лили пришла в ужас. Она ухватила негодников за уши и повела во двор к Вэнсу, исполненная намерения заставить их извиниться. Когда великан показался на пороге, Лили была так поражена, что выпустила мальчишек. Те мгновенно обратились в бегство. Когда миновало несколько часов, а Лили так и не вернулась домой, сорванцы с ревом поведали матери, что маллабийский великан съел их кузину. Та отправилась на разведку и обнаружила, что Лили и Вэнс сидят на парадном крыльце, распивают ледяной чай и смеются. Женщина остановилась как вкопанная, потом развернулась и двинулась прочь. Произошло чудо, она поняла это с первого взгляда. Ни разу еще она не видела, чтобы Вэнс так смеялся.

Как только Лили окончила колледж, они с Вэнсом сразу же поженились. Лили вела уроки во втором классе начальной школы Маллаби, пока не забеременела Далси. То были дни, исполненные безмятежного счастья. Лили не давала мужу сидеть дома. По ее настоянию они вместе ходили в бакалейную лавку за покупками, в кино, на матчи малой бейсбольной лиги. Он всегда вызывал у людей любопытство, но лишь потому, что привык скрываться. Как только Вэнс начал выходить из дома, он немедленно стал в Маллаби своим. В городе, полном необъяснимых вещей, он был всего лишь еще одной диковинкой. Это открытие стало для него таким облегчением, что в знак благодарности он начал участвовать в финансировании детских площадок, стипендий и памятников героям войны.

Когда Лили не стало, он сам чуть не умер. Далси тогда сравнялось двенадцать. После этого их мир точно накрыло толстое снежное покрывало. В нем воцарились безмолвие и холод. Лишь память о яркой зелени Лили, о ее веселом характере и уме, о ее несокрушимой вере во все, но особенно в него удержали Вэнса на плаву. Каким образом справилась со всем этим Далси, он понятия не имел. И корил себя за это, как ни за что в жизни.

Вэнс считал, что такое испытание может выпасть на долю человека лишь однажды.

А потом он узнал, что погибла его дочь.

Когда ему позвонила Мерри, подруга Далси, с сообщением, что та разбилась в автомобильной аварии, Вэнс не мог даже говорить. Он повесил трубку и ползком забрался на второй этаж, в бывшую комнату дочери, но не смог спуститься и вынужден был провести там целую неделю. Обои в ее комнате стали сизыми и влажными, как грозовые облака. Ему хотелось умереть. Ради чего теперь было жить? Он лишился всего, что привязывало его к этому миру.

Когда его наконец нашла забеспокоившаяся Джулия, он так ослаб от голода, что не мог держаться на ногах. Ему пришлось провести неделю в больнице, где его ноги не умещались ни на одной кровати, а укрываться приходилось тремя одеялами.

Когда его наконец выписали, он обнаружил дома на автоответчике несколько сообщений от Мерри. У Далси есть дочь, сообщала та. И ей нужно где-то жить. У себя Мерри ее оставить не может, поскольку возвращается в Канаду, откуда она родом. Она наняла частного детектива, чтобы найти близких родственников Эмили как по материнской, так и по отцовской линии. Вэнс оказался единственным.

Всю свою жизнь он занимал пассивную позицию. Он отдавал себе в этом отчет. Высокий рост сделал его стеснительным. Родители оставили ему состояние. Его жена сама нашла его. Обо всем всегда заботилась Лили. А Далси с двенадцати лет была фактически предоставлена сама себе. Теперь настал его черед. Пришла пора взять на себя ответственность и что-то сделать самостоятельно.

Пока что он не слишком преуспел в заботе об Эмили. Далси ничего не рассказывала дочери ни о Маллаби, ни о том, что произошло. Мысль о том, что он может сболтнуть что-то такое, о чем Далси предпочла бы оставить девочку в неведении, приводила Вэнса в ужас. Когда Далси уезжала, она взяла с отца клятву хранить все в тайне. «Не говори никому об этом, – велела она. – Тогда, может быть, все закончится. Может быть, когда-нибудь все об этом забудут». Он подвел свою дочь во всем, в чем было только можно, и потому твердо намеревался хоть теперь сдержать данное ей слово. И держал – двадцать лет. Теперь он не знал, как ему быть. Эмили уже привлекла к себе внимание маллабийских огней. Она не успокоится, пока не получит ответы.

Не зажигая света, он двинулся в кухню, но вместо того чтобы пойти в прачечную и проверить сушильную машину, направился прямиком к задней двери и распахнул ее. Разумеется, как Эмили и сказала, в лесу за домом сиял огонек, неподвижно, как будто наблюдал за ним.

Вэнс вышел на крыльцо, так чтобы его было видно со двора. Огонек мгновенно исчез. До него донесся негромкий возглас, потом топот ног по настилу балкона. Вэнс спустился с невысокого крыльца и вскинул голову.

Эмили стояла на балконе и смотрела на лес.

Деда она не заметила, и он тихо вернулся в дом.

Он уже однажды сделал ошибку.

Второй раз он этого не допустит.

Глава 7

Небольшое озерцо под названием Пайни-Вудз лежало посреди густого соснового бора. Оно походило на полную воды глубокую бирюзовую миску – толкни случайно, расплещется по берегам. Джулия приткнула свой старенький черный пикап «форд», который принадлежал еще ее отцу, на одном из последних свободных пятачков на забитой стоянке над дощатыми мостками. Давненько она здесь не бывала. Последний раз, наверное, была с отцом, еще до Беверли. Она и забыла, как здесь красиво. Едва они с Эмили вышли из машины, как на них обрушилась лавина летних запахов и звуков. Влажный песок, кокосовое масло, рев лодочных моторов, детский смех, громкая музыка.

– Тут так шумно! – воскликнула Эмили. – Мне здесь уже нравится.

– Твоей маме тоже здесь нравилось, насколько я помню. Рассказывали, члены «Сассафрасса» собирались в бухточке и верховодили на пляже все лето.

Джулия закинула на плечо пляжную сумку и повела Эмили по раскаленной асфальтовой площадке к мосткам.

По дощатому настилу они спустились к пляжу. На берегу яблоку негде было упасть, так что им пришлось идти друг за другом. Джулия то и дело оборачивалась, чтобы проверить, не отстала ли Эмили. Та всю дорогу улыбалась, но остановилась только раз, чтобы разуться, потом бегом нагнала Джулию.

В конце концов они нашли место на полпути между мостками и бухтой. С этой стороны к озеру подступали дома, большие, со стеклянными стенами, выходящими на переливающуюся под солнцем голубую воду. Пока Джулия вытаскивала из сумки полотенца и расстилала их на песке, Эмили, заслонив глаза ладонью от слепящих солнечных лучей, огляделась по сторонам.

– Вы договорились встретиться с Сойером?

– Нет, а что?

Джулия выпуталась из своих белых шортов, под которыми обнаружился красный купальник. Легкую полупрозрачную рубашку с длинными рукавами она, однако, снимать не стала.

– Он идет сюда.

Джулия мгновенно обернулась и увидела, что по берегу к ним в самом деле идет Сойер. Он обладал слишком яркой внешностью, чтобы сливаться с пейзажем где бы то ни было, но здесь, посреди солнца и песка, бросался в глаза особенно сильно. Казалось, он весь облит золотом. Солнечный король.

– Он такой милый, – вздохнула Эмили. – Я сразу подумала, что у него будет такой акцент, как только его увидела. Не знаю даже почему.

– Есть мужчины, в которых южанина видно еще до того, как они хотя бы слово скажут, – пожала плечами Джулия. Они с Эмили беспомощно смотрели, как Сойер приближается к ним, будто какая-то сила не давала обеим отвести глаз. – При взгляде на них сразу вспоминаются всякие приятные вещи – пикники на открытом воздухе или бенгальские огни в темноте. Мужчина-южанин будет придерживать тебе двери, промолчит, даже если ты на него накричишь, и будет бороться за свою честь до последнего. Но когда они что-то тебе говорят, надо держать ухо востро. Они способны заставить тебя поверить чему угодно – так уж они это говорят.

– Так – это как? – спросила заинтригованная Эмили, поворачиваясь к ней.

– Надеюсь, ты никогда этого не узнаешь.

– Значит, с вами тоже так говорили?

– Да, – произнесла она тихо.

И в этот самый миг Сойер остановился перед их полотенцами.

– Здравствуйте, девушки.

– Привет, Сойер, – поздоровалась Эмили, опускаясь на свое полотенце.

Джулия присела на соседнее и сунула шорты в пляжную сумку.

– Что ты здесь делаешь?

– Не знаю даже, Джулия, что тебе и ответить. Может, охочусь на медведей?

Она сощурилась:

– Это какое-то иносказание?

Он промолчал и уселся на полотенце у нее в ногах. Ее лицо отражалось в стеклах его солнцезащитных очков. Что он затеял? Что за фамильярность? Восемнадцать лет молчания во время ее отсутствия в городе и еще полтора года холодного обращения с тех пор, как она вернулась, – казалось бы, этого более чем достаточно, чтобы не давать ему никаких поводов устраиваться на ее полотенце в считаных дюймах от ее голых ног.

Однако же он устроился.

Черт ее дернул выболтать Стелле, что она печет торты из-за Сойера.

Дура, дура, дура.

– Моя сестра приехала погостить на выходные, – пояснил он. – Они с дочерью остановились в нашем домике на озере. Я пришел их навестить.

– То есть то, что я вчера сказала тебе, что сегодня везу Эмили на озеро, и твое появление здесь не имеют друг к другу никакого отношения? – скептически осведомилась она.

– Ну, это было бы слишком просто, разве не так?

– У тебя все просто, Сойер.

– Не все. – Не успела Джулия ничего ответить, как он подбородком указал на кого-то позади нее. – А вот и моя племянница. Ингрид!

Джулия с Эмили обернулись и увидели симпатичную рыжеволосую девочку-подростка, которая оглянулась на оклик и свернула к ним. У старшей сестры Сойера вроде бы тоже были рыжие волосы, припомнила Джулия.

– Это Джулия Винтерсон, – представил он ее племяннице.

Ингрид улыбнулась:

– Узнаю эту розовую прядь в волосах. Я иногда вижу вас в городе, когда мы с мамой приезжаем погостить. Классно выглядит, кстати.

– Спасибо, – поблагодарила девочку Джулия. – А это Эмили. Она только что сюда переехала.

– Одни ребята устраивают в бухте вечеринку на свежем воздухе и пригласили меня присоединиться. Я как раз шла спросить разрешения у мамы. Эмили, хочешь тоже пойти? – спросила Ингрид.

– А в честь чего это? – Эмили ответила ей озадаченным взглядом.

– Что ты имеешь в виду?

– Это какое-то объединение?

– Это вечеринка. – Ингрид удивленно посмотрела на Эмили и развернулась, чтобы уйти. – Я сейчас вернусь.

Эмили все еще выглядела озадаченной.

– Ты слишком все усложняешь. – Джулия со смехом похлопала девочку по руке. – Нужно просто сказать: «С удовольствием!».

– Сейчас мы тебе покажем, как это делается, – сказал Сойер. – Джулия, давай сходим куда-нибудь в понедельник вечером?

– С удовольствием! – подыграла ему Джулия. – Вот видишь? Ничего сложного. Это всего лишь вечеринка. Неужели ты в своей старой школе не ходила на вечеринки?

– Ну, я помогала маме их организовывать. Обычно это были благотворительные вечеринки. Еще некоторые школьные общественные объединения устраивали вечеринки в честь конца года.

– Что же за школа у тебя была такая?

– «Роксли», школа для девочек. Мама была из ее учредителей. Ее цель – выработка у учениц активной гражданской позиции и глобальной сознательности. Волонтерская деятельность входит в учебную программу.

Это было очередное свидетельство того, что Далси, похоже, все-таки не зря прожила свою жизнь. Эмили уже упоминала прежде что-то о маме и ее акциях. Как ни сложно было в это поверить, но Далси, видимо, сильно изменилась, уехав из города.

– Ну а эту вечеринку устроили безо всякого повода. Просто чтобы повеселиться.

Эмили с сомнением покосилась на нее.

– Все будет хорошо. – Джулия снова рассмеялась. – Когда захочешь домой, я буду ждать тебя здесь. Никакого давления.

После недолгой отлучки вернулась Ингрид.

– Эмили, ты идешь?

Эмили поднялась, изобразила на лице веселость, которой – Джулия была в этом уверена – не испытывала, и двинулась следом за Ингрид.

– Кто бы мог подумать, что Далси сумеет вырастить такую славную дочь?

– Чудесная девочка, правда?

– Ты так хорошо с ней ладишь. И – нет, я не удивлен.

Джулия с тревогой пожала плечами, запоздало сообразив, что осталась с Сойером наедине и теперь ей не избежать разговора о том, о чем он хотел с ней поговорить.

– Думаю, ей нужен человек, к которому она может обратиться, пока хотя бы немного здесь не освоится. Я помню, каково это – быть в таком возрасте. И, поверь мне, я бесконечно счастлива, что для меня это уже позади.

Сойер немного помолчал, пристально глядя на нее. Его темные очки нервировали Джулию. Видеть в их стеклах наглядное свидетельство того, как ей не по себе, было неприятно.

Испытывать в его присутствии напряжение было для нее естественно. Однокашники юных лет всегда будут живым напоминанием о твоих подростковых невзгодах и комплексах. До чего же несправедливо устроена жизнь: ты перерастаешь все это и движешься дальше, живешь полнокровной счастливой жизнью, но стоит встретить того, кто учился с тобой в старших классах, как ты немедленно превращаешься в того, кем был тогда. В присутствии Сойера она становилась той, прежней Джулией – непутевой дочерью человека, который не окончил даже среднюю школу и зарабатывал на жизнь приготовлением барбекю. Сойер ни разу не сказал и не сделал ничего такого, что заставило бы ее так себя почувствовать, однако же это неизменно происходило. В чем в чем, а в этом она винить его точно не могла.

– Почему бы тебе не снять рубашку? – спросил он наконец.

– Бьюсь об заклад, ты говоришь это всем девушкам. – Он ничего не ответил, и она сказала: – Ты сам знаешь почему.

Она потянулась к сумке, чтобы вытащить бутылку с водой, но Сойер перехватил ее руку.

Он взял ее за запястье и медленно закатал рукав. Она с трудом удержалась, чтобы не выдернуть руку. Пришлось напомнить себе, что он уже видел ее шрамы. Почти все видели. Не могла же она все время их прятать.

Сойер провел большим пальцем по зажившим рубцам. Некоторые из них были тоненькими, как ниточки, другие толстыми и бугристыми. Жест вышел удивительно нежным, и у нее защемило сердце, совсем чуть-чуть.

– К кому обратилась ты, когда была в ее возрасте?

«К тебе», – мысленно ответила она. А вслух сказала:

– Ни к кому. Потому-то и знаю. – Она высвободила руку. – Я стараюсь не выставлять их на солнце. На загорелой коже они становятся заметнее.

– А ты никогда не думала, что можешь обратиться к отцу или к мачехе?

– Папа не знал, что со мной делать. А Беверли считала, что ее задача – заботиться о папе, а не быть мне матерью. Впрочем, это она убедила его отправить меня в спецшколу. За это я всегда буду ей благодарна. Думаю, я не выжила бы, если бы не уехала отсюда.

– И теперь ждешь не дождешься, когда уедешь опять, – заключил он.

– Осталось полгода с небольшим.

Он улегся перед ней на боку, подперев рукой голову.

– Так во сколько мне за тобой заехать?

– С чего ты вдруг собрался за мной заезжать?

Она нашарила в сумке бутылку с водой и сделала глоток.

– С того, что в понедельник у нас свидание. Ты приняла мое приглашение. У меня есть свидетельница.

Она фыркнула:

– Не смеши меня.

– Я серьезно.

– Ничего подобного. Пойди предложи какой-нибудь другой дурочке снять рубашку. На меня твое обаяние не действует. У меня защитное поле.

– Прошу тебя. Ты не представляешь, что будет, если я включу свое обаяние на полную мощность.

– Я тебя не боюсь.

– Еще как боишься. Поэтому я сейчас перестану. Я хочу поговорить об этом, Джулия. Но не сейчас.

Он перевернулся на спину. Золотистые волоски на его руках и ногах поблескивали на солнце, точно нити сахарной ваты.

– Это не тебе решать, – сообщила она ему.

Он ничего не ответил. Она ждала, что он поднимется и уйдет, но он даже не шелохнулся. Заснул, что ли?

Она вытащила из сумки книжку и отодвинулась от него как можно дальше, задаваясь вопросом, какая слабая струнка ее души даже наслаждается его присутствием.

Это была та самая струнка, которая навсегда осталась шестнадцатилетней, застыла навеки перед тем, как все в ее жизни бесповоротно изменилось.

Чем ближе они подходили к бухте, тем сильнее нервничала Эмили. У нее не было бы сомнений, если бы не те пожилые дамы. Теперь она беспокоилась, что́ все о ней подумают. Она твердила себе, что нет никаких причин, которые помешали бы ей стать в этом городе своей. У нее просто временный приступ новичкизма.

Народ собрался поодаль от берега, в небольшом гроте, образованном деревьями в дальнем конце бухты. Играла музыка. У некоторых ребят в руках были пластиковые стаканчики с напитками. Пара человек лениво перебрасывались мячиком, путаясь у остальных под ногами. Эмили заметила и нескольких взрослых; один присматривал за грилем и, видимо, был здесь распорядителем. Это был крупный добродушный мужчина с черными волосами и зычным голосом.

Едва они очутились в гуще компании, как Ингрид куда-то упорхнула. Эмили выбралась из толпы и отошла в сторонку, туда, где росли деревья. Сделала несколько глубоких вдохов. Никаких причин для паники.

Джулия говорила, что здесь в летнее время собирались члены «Сассафрасса». Видимо, это вообще было популярное среди молодежи местечко – стволы деревьев были испещрены вырезанными на коре именами и инициалами. Внимание Эмили привлекла одна из таких надписей – большое сердце с инициалами «Д. Ш. + Л. К.». Может, буквы «Д. Ш.» означали «Далси Шелби»? Эта мысль вызвала у нее улыбку. Приятно было думать о безвестном мальчике, который когда-то так сильно был влюблен в ее мать, что вырезал их инициалы на стволе дерева. Во взрослой жизни мама не часто ходила на свидания. Те немногочисленные мужчины, с которыми она встречалась, в основном были так или иначе связаны с ее работой и оставались не более чем мимолетными увлечениями. Серьезные отношения никогда ей не требовались. В этом вопросе она была с Эмили очень откровенна. «Всегда говори о своих ожиданиях и потребностях вслух, – наставляла она дочь. – Тогда никто не будет чувствовать себя обманутым». Насколько Эмили могла судить, единственным человеком, с которым у его матери сложились серьезные отношения, был ее отец, да и то начиналось все как обычный, ни к чему не обязывающий роман. Они познакомились во время акции протеста, которую «зеленые» организовали в открытом море против убийства рыбаками дельфинов. Результатом десяти дней, проведенных вместе на корабле, и стала Эмили. Два года спустя ее отец погиб в результате несчастного случая на море, пытаясь воспрепятствовать браконьерскому китобойному промыслу. Ее родители не состояли в браке официально, и его образ начисто изгладился из памяти Эмили, так что для нее он, как и большая часть материнского прошлого, оставался чем-то загадочным и запретным.

Стоя перед деревом спиной к компании, она внезапно почувствовала что-то странное, как будто ее вдруг опоясали какие-то теплые ленты. Ощущение было пугающее настолько, что сначала ей даже захотелось избавиться от него, взмахнуть руками и стряхнуть с себя то, что его вызвало. Однако она не стала этого делать – не хотела выглядеть по-дурацки в глазах всех этих ребят. Она немного подождала и вдруг осознала, что ощущение вовсе не было неприятным. Напротив. Она закрыла глаза и почувствовала почти… блаженство.

Она снова открыла глаза. Что-то побудило ее обернуться.

За спиной у нее стоял Вин Коффи.

На нем были длинные плавательные шорты, потемневшие от воды и липнущие к бедрам. С мокрых волос текло в глаза, и пахло от него нагретой озерной водой.

Эмили кашлянула:

– Я и не узнала тебя без костюма.

Краешек его губ дернулся в улыбке, в глазах заплясали веселые искорки.

– Это тоже костюм, только другой.

– Как же ты без бабочки?

– Она мешает плавать. Я пробовал.

Ее взгляд скользнул с его губ к подбородку, потом к ручейкам, сбегающим по голой груди. Смутившись, она поспешно посмотрела ему в глаза. Такое впечатление, что он вылез из воды и направился прямиком к ней. Но откуда он узнал, что она здесь? Как он мог разглядеть ее из озера? Краешком глаза она заметила, что кое-кто из ребят поглядывает на них и перешептывается. Вина это, похоже, не волновало. Он-то определенно был здесь своим.

– Они все ходят в одну школу? – спросила она.

– Некоторые приезжают сюда только на лето, а осенью разъезжаются, – ответил он, не сводя с нее глаз. – Другие живут здесь весь год и, да, ходят в местную школу.

– «Маллаби-Хай»?

– Да.

– Я осенью иду туда в выпускной класс.

– Я знаю. Я тоже. – Он провел обеими ладонями по мокрым волосам, пригладив их. У нее едва не перехватило дыхание. – Не то чтобы я не рад был увидеть тебя снова, но не могу не спросить: что ты здесь делаешь?

– Здесь? Ты имеешь в виду на этой вечеринке?

– Да.

– Пытаюсь вписаться в компанию.

– Ничего не выйдет. Приготовься.

– К чему?

Не успела она задать этот вопрос, как к ним подошла темноволосая девушка в оранжевом купальнике и остановилась рядом с Вином.

– Ты Эмили Бенедикт, да? – спросила она с той же смесью антипатии и любопытства, что и Вин в их первую встречу, но чуть с большим вызовом.

– Да, – ответил за нее Вин. – Эмили, это моя сестра Кайли.

– Тебя сюда не приглашали, – без обиняков заявила та. – Ты испортишь мне всю вечеринку.

– Я… я пришла с Ингрид, – пробормотала Эмили, чувствуя, как от смущения начинают гореть щеки.

– Уходи.

Вин наконец отвел взгляд от Эмили и с укором посмотрел на сестру:

– Кайли, ты ведешь себя некрасиво.

– Нормально я себя веду. Я серьезно. Она должна уйти. – Кайли кивнула за спину.

Вин обернулся и увидел, что крупный мужчина-распорядитель отошел от гриля и медленно направляется к ним.

Он чертыхнулся:

– Идем отсюда.

Вин взял Эмили за локоть и повел прочь, держась вдоль опушки. Очутившись на достаточном расстоянии от бухты, остановился.

Эмили потерла локоть там, где он его сжимал. Кожа в этом месте казалась теплой на ощупь.

– Прости, – произнесла она, несколько ошарашенная тем, как стремительно все произошло. – Я не знала, что это частная вечеринка.

Они стояли лицом друг к другу посреди людного пляжа, перекрикивая знойный летний шум.

– Она не частная.

До нее не сразу дошло, что он хотел сказать. Вечеринка не частная. Значит, именно ей там не рады. Только ей.

– О.

– Твой дедушка уже тебе рассказал?

– О чем?

– О твоей матери и моем дяде. Это все из-за той истории. – Он кивнул на грот.

Каким образом то, что ее сейчас выставили с вечеринки, может иметь какое-то отношение к ее матери и его дяде?

– Вообще-то, я как раз надеялась тебя встретить. Ты ведь пообещал все рассказать мне в следующий раз.

– Я тебе это пообещал, да? Тогда казалось, что следующий раз наступит так не скоро. – Вин поколебался, потом сказал: – Мой дядя покончил с собой.

Она не ожидала этого и растерялась, не зная, что ответить. Ничего лучше, чем «Мне очень жаль», придумать не удалось.

– Он сделал это из-за твоей матери.

Эмили кольнуло тревожное предчувствие. Внезапно вспомнились инициалы на стволе дерева – «Д. Ш. + Л. К.».

Далси Шелби и Логан Коффи.

– Они были влюблены друг в друга, – продолжал Вин, пристально глядя на нее. – Вернее, он был в нее влюблен. Его родители были против их отношений, но он пошел наперекор их мнению, наперекор многолетней традиции. Потом твоя мать бросила его и разбила ему сердце, как будто то, что он совершил, чем он пожертвовал, ничего не значило.

Эмили изо всех сил пыталась разобраться во всем этом.

– Погоди. Ты хочешь сказать, что считаешь мою мать виновной в его смерти?

– Все так считают.

– Кто «все»? – Она поймала себя на том, что почти кричит.

Вин тоже это заметил. Он поправил резинку шортов, положил ладони на худые бедра.

– Прости. Надо было сказать тебе об этом как-нибудь помягче. Это оказалось сложнее, чем я предполагал.

– Что оказалось сложнее, чем ты предполагал? – возмутилась она. – Убедить меня в том, что моя мать виновата в самоубийстве твоего дяди? Так вот, у меня для тебя новость: мама была замечательным человеком. Она никогда не стала бы что-то делать, если бы считала, что это может причинить зло другому. Никогда.

Вин вдруг оглянулся через плечо, как будто почувствовал опасность:

– Отец все еще меня ищет. Идем туда.

Он взял ее за руку и потащил с пляжа в сторону леса.

Загребая босыми ногами песок, она перешла на бег, чтобы поспеть за ним.

– Куда мы идем?

– Подальше от глаз.

В тот же миг она ощутила под подошвами прохладный, усеянный сосновыми иголками лесной пол. Терпко пахло смолой. Запах напомнил Эмили рождественские венки и красные елочные игрушки. Здесь был совершенно иной мир, совершенно иное время года, чем всего в нескольких шагах отсюда, на берегу озера.

– Я босиком, – напомнила она ему, останавливаясь.

Он обернулся к ней:

– Мне кажется, тебе не привыкать бегать по лесу босиком.

Это не показалось Эмили забавным.

– Зачем ты это делаешь?

– Хочешь верь, хочешь нет, но я пытаюсь тебе помочь.

– Помочь сделать что? – Она в раздражении всплеснула руками.

– Стать здесь своей.

Она ответила ему язвительным взглядом; если стать в этом городе своей значит поверить его россказням про ее мать, не собирается она становиться здесь своей.

Эмили развернулась было, чтобы идти обратно на пляж, но тут он произнес:

– Ладно, если вкратце, дело обстояло так. Твоя мать была избалованной и жестокой, а мой дядя – доверчивым и застенчивым. Она воспользовалась его чувствами к ней и обманом заставила раскрыть всему городу тщательно охраняемую тайну нашей семьи, просто чтобы продемонстрировать свою власть над ним. А потом бросила его. В отчаянии оттого, что потерял ее и причинил зло своим родным, он покончил с собой. А она уехала из города, даже не извинившись. Я знаю, тебе нелегко это слышать. Но теперь ты понимаешь, почему люди здесь ведут себя по отношению к тебе… определенным образом.

– Каким еще образом?

Он вскинул свои темные, круто изогнутые брови:

– Ты что, до сих пор ничего не заметила?

Эмили замялась.

– Значит, все-таки заметила.

Она покачала головой. Хорош гусь, наговорил гадостей про ее мать и рад, а она и того хуже – стоит и выслушивает все это.

– Ты не знал мою мать! А я знала. Она никогда в жизни ни с кем так бы не поступила!

Темные глаза Вина смотрели на нее с сочувствием. Он явно сожалел, что его слова задели ее, но ничуть не раскаивался, что они были сказаны. Так вот, значит, что он имел в виду, когда говорил, что их связывает общее прошлое?

– С чего я вообще должна тебе верить? – бросила она ему в лицо. – С чего я должна верить хотя бы одному твоему слову?

– Наверное, ты и не должна. – Он пожал плечами. – Наверное, ты вообще не должна со мной общаться. Я удивлен, что твой дед до сих пор не велел тебе держаться от меня подальше. Впрочем, уверен, в самое ближайшее время он так и поступит. Вот увидишь.

Налетевший порыв ветра всколыхнул вершины деревьев, и Вина с Эмили внезапно осыпало каскадом сосновых иголок, зеленых и бурых вперемешку. Стоя под этим иглопадом, Эмили смотрела на Вина в каком-то непонятном оцепенении. Кто он, этот странный парень? Что ему от нее нужно?

– Что за тайну открыл твой дядя? – услышала она вдруг свой собственный голос.

Он долго не отвечал, как будто обуреваемый внутренней борьбой. В конце концов его губы изогнулись в циничной улыбке, и чары рассеялись.

– Если я скажу, ты не поверишь.

Он с легкостью делился чужими тайнами, однако свои собственные открывать не спешил. Как можно верить хоть одному слову такого лицемерного типа? И все же услышанное крепко засело у нее в мозгу. И это приводило ее в ярость.

Она чопорно развернулась и зашагала обратно к озеру. В лето.

Джулия по-турецки сидела на полотенце и читала книгу. У ее ног, точно огромный рыжий кот, растянулся Сойер.

Когда на нее упала тень Эмили, Джулия вскинула голову.

– Эмили? – забеспокоилась она, отложив книгу. – Что с тобой?

– Ничего. Поедем домой, если можно.

Ей вдруг отчаянно захотелось поговорить с дедом. Он был единственным связующим звеном между ней и ее матерью. Он скажет ей, что в россказнях Вина нет ни слова правды.

Сойер уселся на полотенце и снял темные очки.

– У тебя расстроенный вид, – заметил он.

– Я в полном порядке, – заверила его Эмили и для пущей убедительности улыбнулась.

– Моя сестра была с ней невежлива. Я прошу прощения.

Раздавшийся за спиной голос Вина заставил Эмили обернуться. Она и не подозревала, что он все это время шел следом. Вин с тревогой заглянул ей в глаза.

Сойер поднялся. Для такого красавца он определенно умел выглядеть внушительно, когда сердился. Он был одного роста с Вином, но намного крепче.

– Что ты наговорил Эмили?

Не успел Вин ничего ответить, как вмешалась Джулия:

– Так это была твоя вечеринка?

– Это была вечеринка в честь дня рождения моей сестры.

– О господи! – Джулия схватила сумку и торопливо затолкала в нее оба полотенца, книгу и бутылку с водой. – Я не знала. Идем, детка. Поехали домой.

– Я могу ее отвезти, – вызвался Вин. – Мне по пути, и потом, я все равно должен вернуться домой до захода солнца.

Он протянул руку, и Эмили автоматически сжала ее. Его прикосновение мгновенно отрезвило ее, и она попыталась выдернуть ладонь из его пальцев, но он держал крепко. Рука у него была теплая и сухая, как будто он только что снял перчатку.

– Я сама ее отвезу, – сказала Джулия.

– Мне не трудно.

Сойер выступил вперед:

– Думаю, Вин, это не самая лучшая идея.

Вин какое-то время смотрел на Эмили, потом произнес:

– Похоже, мы имеем дело с консенсусом.

Наконец он выпустил ее ладонь. Эмили немедленно заскучала по его прикосновению. С ума сойти можно.

– Идем. – Джулия подхватила ее под руку и повела прочь.

– Вас проводить? – спросил Сойер им вслед.

– Не нужно. – Джулия остановилась и обернулась. – Но спасибо за предложение.

В молчании они вдвоем прошли через пляж и выбрались на парковку. Едва они уселись в пикап, раскалившийся от стояния на солнце, как Джулия вставила ключ в зажигание. Как бы ни хотелось Эмили считать рассказ Вина неправдой от первого до последнего слова, реакция Джулии наводила на мысль о том, что это не так.

– Вин сказал, что его дядя покончил с собой из-за моей матери, – выпалила Эмили.

Джулия завела двигатель. Комментировать это ей явно не хотелось.

– Это ведь неправда, да?

– Правда это или нет, он не должен был ничего тебе рассказывать, – произнесла Джулия, поворачиваясь к ней и дотрагиваясь до ее локтя.

Эмили с трудом сдержалась, чтобы не взорваться. Ей нравилось материнское участие, с которым относилась к ней Джулия, но сейчас оно стало последней каплей.

– Он сказал, что она была жестокой, – выдавила она, убирая руку.

Джулия поморщилась.

– Об этом тебе должен рассказать дед, а не я. И уж точно не Вин. – Джулия посмотрела на нее, каждой своей клеточкой источая сочувствие, искреннее желание помочь. – Мне понадобилось много времени, чтобы понять: мы сами выбираем себе определения. Сейчас эти слова вряд ли тебе что-то скажут, но со временем ты поймешь. Ну, все?

Эмили неохотно кивнула.

– Вот и хорошо. – Джулия включила заднюю передачу. – Я отвезу тебя домой, чтобы ты могла поговорить с дедом.

Глава 8

– А, хорошо, что ты дома, – приветствовал ее дедушка Вэнс.

Он вынырнул из своей комнаты, едва Эмили переступила через порог. Ну надо же, сам вышел. Эмили уже готовилась выкуривать его из норы.

– Я тут подумал, неплохо бы тебе иметь машину, чтобы ты могла ездить на озеро, когда захочешь, ни с кем ни кооперируясь. У меня как раз есть одна. Машина, я имею в виду.

– Дедушка Вэнс…

– Я все равно на ней не езжу. Никогда не водил машину. Ноги не помещаются. Но у твоей бабушки была машина. Идем, я тебе покажу.

Что на него нашло? Еще вчера вечером они ели каждый свою порцию барбекю в молчании. Он провел ее через кухню, боком протиснулся в дверь на крыльцо – плечи у него были шире и не проходили в дверной проем. Эмили последовала за ним на улицу. Обогнув дом, они очутились перед старым гаражом – судя по виду, им не то что не пользовались, а вообще его не открывали лет двести. Подъездная дорожка с улицы успела зарасти, и теперь гараж возвышался посреди поросшего травой двора, точно остров, утративший связь с континентом.

Вэнс потянул подъемную дверь вверх, и в солнечном свете заплясали пылинки, однако разглядеть что бы то ни было в темных недрах гаража было невозможно. Дед поводил рукой по стенке, нашаривая выключатель. Люминесцентная лампа не спешила разгораться, недовольно жужжала и помаргивала, но в конце концов режущий глаза свет все-таки озарил машину.

– Это олдсмобиль «катласс» семьдесят восьмого года, – сообщил старик. – Под слоем пыли он на самом деле коричневый. Если ты не против ездить на таком старье, я попрошу кого-нибудь его проверить.

– Неужели моя мама на этом ездила? – Эмили воззрилась на машину.

– Нет. Когда ей исполнилось шестнадцать, она захотела кабриолет, и я его ей купил. – Он помолчал. – Если ты хочешь что-нибудь другое, я могу это устроить.

– Нет, – без колебаний ответила Эмили. – Кажется, эта машина мне нравится. Выглядит как воплощенная мощь.

– Воплощенная мощь, говоришь? Лили бы это понравилось.

Эмили оглянулась на деда:

– Кто это – Лили?

– Так звали мою жену, девочка. – Вэнс был явно поражен. – Неужели мама никогда тебе о ней не говорила?

– Она вообще ни о чем мне не рассказывала. – Эмили заправила волосы за уши.

«Поговори с ним», – напомнила она себе.

– Дедушка Вэнс, сегодня на озере была одна вечеринка. Оказалось, что ее устроили Коффи, и меня попросили уйти.

Если бы нужно было представить негодование в образе чего-то зримого, это был бы восьмифутовый великан, распрямляющийся в полный рост.

– Тебя попросили уйти?!

– Ну не то чтобы прямо в такой формулировке, – сказала она, все еще смущенная. – Но было видно, что Коффи меня не жалуют. Ну, за исключением разве что Вина. Я так думаю. Вообще-то, в отношении его я не очень уверена.

– Эмили, это было единственное, о чем я тебя просил! – укорил ее старик. – Чтобы ты держалась от них подальше.

Вин был прав, когда предсказывал, что в самом ближайшем времени дедушка Вэнс попросит ее об этом.

– Ты просил меня держаться подальше от маллабийских огней, а не от Коффи. Я не думала, что делаю что-то плохое.

Вэнс глубоко вздохнул и покачал головой.

– И правда. Ты ни в чем не виновата. – Он долго смотрел на машину, потом выключил свет. – Я надеялся, что прошло время и старые раны затянулись.

– Это все из-за мамы? – нерешительно спросила она. – Вин сегодня наговорил мне кучу каких-то совершенно невероятных вещей. Он сказал, что она была жестокой. Но этого не может быть! Мама была замечательным человеком! Правда ведь? Я знаю, что ты не хочешь о ней говорить. Но прошу тебя, скажи мне хотя бы это.

– Далси в детстве была совсем не подарок, – сказал старик, опуская гаражную дверь. – Упрямая была очень и дерзкая. Иной раз могла человека и обидеть. Но при всем при том она была живой, веселой и любопытной. Это она унаследовала от Лили. Далси было двенадцать, когда Лили умерла. – Он отвернулся и украдкой вытер глаза. – Я не знал, как управляться с ней в одиночку. Единственный способ, который пришел мне в голову, – давать ей все, чего бы она ни попросила. Поначалу она меня испытывала, требовала самые невообразимые вещи, просто чтобы проверить, насколько далеко я готов зайти. Но я ни разу не сказал ей «нет». В результате она имела все самое лучшее, что было только возможно. С возрастом она начала получать удовольствие, дразня людей, которые не могли позволить себе то, что было у нее. Она действительно могла иной раз быть очень жестокой. Джулии нередко от нее доставалось.

У Эмили было такое чувство, как будто она поднималась по лестнице и неожиданно поставила ногу мимо ступеньки.

– Мама была жестокой с Джулией?!

Он медленно кивнул.

– И не с ней одной, – добавил он неохотно.

Внутри у Эмили все восставало против того, что она сейчас услышала. Не может быть, чтобы дед говорил о ее матери плохо. Она была прекрасным и самоотверженным человеком. Она хотела спасти мир.

– В своем кругу она была королевой, ее слово было законом. Далси обладала над своими друзьями невероятной властью. Если она принимала человека, все остальные тоже его принимали. Если отталкивала, остальные тоже отталкивали, – продолжал он. – Так что когда она взяла этого несчастного застенчивого парнишку по имени Логан Коффи под свое крылышко и велела всем остальным принять его в компанию, они подчинились.

– Вин сказал, что он покончил с собой.

– Да.

Эмили замялась, не уверенная до конца, что хочет задать вопрос, который вертелся у нее на языке.

– Мама имела к этому какое-то отношение?

Она ждала, затаив дыхание, пока Вэнс наконец не ответил:

– Да.

– Что она сделала? – прошептала Эмили.

Вэнс, похоже, пытался подобрать нужные слова. На мгновение он поднял глаза к небу, потом спросил:

– Что тебе сказал Вин?

– Он сказал, что Логан был влюблен в маму, но его родным она не нравилась. И что Логан пошел наперекор традиции, чтобы быть с ней, но маме это было нужно лишь затем, чтобы заставить его выдать семейную тайну Коффи.

Вэнс вздохнул.

– Коффи сейчас куда более общительны, но ты должна понимать, что в то время они были очень нелюдимыми. Для Далси положение в обществе имело огромное значение. Начало этому положил я, когда ни в чем ей не отказывал. Все это было очень сильно замешано на ее горе от утраты матери. Она была счастлива, лишь когда получала все больше и больше. Когда Коффи не приняли ее в свой круг и воспротивились ее отношениям с Логаном, это ее разозлило. Вернее, даже не разозлило, а взбесило. После смерти Лили она вообще с трудом держала себя в руках. То и дело взрывалась. У Коффи была, да и сейчас есть, одна странность: они никогда не выходят из дома по ночам. Никогда. Но Логан уходил из дома в ночное время, чтобы встретиться с Далси. Однажды вечером она собрала большую часть города перед эстрадой в парке, пообещав, что выступит перед ними. Она хорошо пела. Но вместо этого вывела на сцену Логана.

Эмили ждала продолжения. Не могло же быть, чтобы этим все и ограничилось.

– Ничего не понимаю, – сказала она. – Он покончил с собой, потому что она выманила его из дома в ночное время? Это и есть та самая страшная тайна? Бред какой-то. Ничего глупее в жизни своей не слышала.

– Для Коффи традиции всегда имели большое значение, – возразил Вэнс. – А Логан был очень чувствительным, очень ранимым юношей. После его самоубийства Коффи едва не уехали из города. Если бы они уехали и забрали с собой свои деньги, Маллаби пришел бы конец. Это стало последней каплей. Никто не хотел общаться с Далси после ее поступка, который немало стоил семье Коффи и мог бы дорого обойтись городу. В конце концов она все-таки сделала такое, чего ей так и не смогли простить, такое, откупиться от чего моими деньгами оказалось невозможно.

Эмили вдруг обнаружила себя в нескольких шагах от него и поняла, что пятится.

– За двадцать лет я ни разу не говорил об этом вслух, – продолжал Вэнс. – И не собирался рассказывать все это тебе, потому что лучше бы тебе было оставаться в неведении. Но Коффи, по-видимому, считают иначе. Мне очень жаль.

Эмили продолжала пятиться от него. Вэнс молча смотрел, как она удаляется, как будто именно такой реакции и ожидал, как будто она была ему привычна. Ни слова не говоря, Эмили развернулась и зашагала обратно к дому.

Очутившись у себя, она столбом встала посреди комнаты, не зная, что делать. Не надо было ей сюда приезжать. Это была ошибка, громадная ошибка. Как она сама не поняла, что ее мать не без причины скрывала от дочери город своего детства. С этим городком что-то не так. Странный он какой-то. Она с самого начала это почувствовала. Здешние жители совершают самоубийства только из-за того, что нарушили традицию. Вышли из дома в ночное время. А та Далси Шелби, которую все здесь помнили, не имела вообще ничего общего с ее матерью.

Пока она стояла посреди комнаты, откуда-то вдруг послышался слабый шорох, как будто она была не одна.

Эмили поспешно огляделась по сторонам и не поверила своим глазам. Слегка пошатываясь, она обернулась вокруг себя.

На обоях больше не было цветущей сирени.

Вместо нее стены пестрели крохотными бабочками всех цветов радуги.

Она могла бы поклясться, что краешком глаза видела, как у некоторых из них трепетали крылышки. Никакой закономерности в их расположении не прослеживалось, они просто были повсюду. В них чувствовалась какая-то застывшая исступленность, как будто им отчаянно хотелось сорваться и улететь. Подальше от этой комнаты. Подальше от этого города.

Эмили подошла к изголовью кровати и приложила руку к обоям. На миг забыв о том, что еще секунду назад все это казалось ей невероятным, она поняла, что чувствует то же, что и бабочки на обоях.

Она опустила руку и, медленно пятясь, вышла из комнаты. Затем опрометью бросилась по лестнице вниз. Вэнс только-только вернулся со двора в кухню.

– Обои в моей комнате! – задыхаясь, выпалила она. – Когда ты успел их переклеить?

Старик улыбнулся:

– Первый раз всегда самый сложный. Со временем ты к этому привыкнешь.

– Они выглядят так, как будто им уже много лет. Как ты это сделал? Как тебе удалось так быстро их наклеить? Как ты сделал так, чтобы они… двигались?

– Я ничего не делал. Это происходит… само. – Он взмахнул руками, точно фокусник. – Все началось при моей сестре. Почему – никто не знает. Это единственная комната в доме, где происходят такие вещи, так что можешь перебраться в любую другую, если хочешь.

Эмили покачала головой. Для одного дня это было уже слишком.

– Дедушка Вэнс, я не ребенок. Узор на обоях не может измениться сам собой.

– И что там теперь? – спросил он, вместо того чтобы возражать.

Можно подумать, он этого не знал.

– Бабочки. Ошалелые бабочки!

– Просто считай эту комнату чем-то вроде мерила истины, – посоветовал Вэнс. – Наш взгляд на мир постоянно изменяется. Он зависит от нашего настроения.

Она глубоко вздохнула и призвала на помощь весь свой такт:

– Я благодарна тебе за желание представить это в виде волшебства и уверена, это стоило тебе большого труда, но мне не нравится этот узор. Можно, я его закрашу?

– Не получится, – пожал он плечами. – Твоя мама пыталась. Краска на эти обои не ложится. Содрать их тоже нельзя.

Эмили помолчала. Никто в этом городе не собирался сдавать своих позиций. Ни в отношении ее матери. Ни в отношении этой… ситуации с обоями.

– Значит, ты хочешь сказать, что мне никуда не деться от этих обоев?

– Если только перебраться в другую комнату.

Эмили прислонилась к красному холодильнику – удержаться на ногах без опоры вдруг стало для нее непосильной задачей. Дедушка Вэнс молча смотрел на нее. Она только сейчас заметила, что он как-то скособочился, как будто у него болело левое бедро.

– Я все еще жду, когда кто-нибудь придет и скажет, что все это какая-то шутка, – произнесла она наконец.

– Это чувство хорошо мне знакомо, – сказал он тихо.

Она встретилась с ним взглядом:

– Оно когда-нибудь проходит?

– В конечном счете да.

Это был не тот ответ, который она хотела услышать. Впрочем, ей так или иначе предстояло научиться с этим жить.

Что еще ей оставалось? Все равно больше идти было некуда.

Семьдесят с лишним лет назад, во время февральского полнолуния – его еще называли полнолунием снега, – когда озеро Пайни-Вудз намертво застыло и вмерзшие в лед водоросли казались окаменелостями, в доме по соседству с особняком Коффи на Мэйн-стрит случился пожар.

К тому времени, когда прибыла пожарная команда, из окон дома вырывались языки пламени. Пожарную машину пришлось толкать шестерым самым сильным мужчинам в городе, потому что на морозе она отказалась заводиться. Весь город столпился в сквере на противоположной стороне улицы, чтобы поглазеть. Люди жались друг к другу, кутаясь в одеяла, и над их головой стыли облака белесого пара от дыхания. Вэнсу в ту пору было всего четыре года, и его рост не стал еще предметом беспокойства всех родных. Напротив, его отец даже гордился сыном-богатырем. В ту ночь на Вэнсе была красная шапка с помпоном. Его старшая сестра, стоявшая позади вплотную к нему, поскольку они были укрыты одним одеялом, развлекалась тем, что ладонью легонько поддавала по помпону, глядя, как он мотается туда-сюда.

Все зрители были буквально заворожены змеистыми золотисто-желтыми и оранжево-голубыми огненными лепестками. Перед их глазами разворачивалось воспоминание о лете, о котором суровая хмурая зима почти уже заставила позабыть. Некоторые были настолько зачарованы, настолько готовы к теплу – которое положило бы конец ноющим суставам, ледяным уборным и коже до того сухой, что она трескалась и отслаивалась, точно бумага, – что подходили слишком близко к пылающему дому и черным от копоти пожарным приходилось их оттаскивать.

Сначала эту странность заметил один человек, за ним другой, и вскоре уже взгляды всей толпы были устремлены не на объятый огнем дом, а на тот, что возвышался с ним по соседству – особняк Коффи. Все слуги высовывались из окон, обращенных на пожар, и заливали пламя при помощи всевозможных жидкостей, какие только попадались им под руку, пытаясь не дать огню перекинуться на особняк Коффи. Они лили воду из цветочных ваз, сироп из банок с консервированными персиками, недопитый чай из чашек.

Весь город потрясенно наблюдал за этим действом, и мало-помалу до людей начало доходить: Коффи не намерены покидать дом, а их верная прислуга отважно пытается спасти своих хозяев.

Пожар в конце концов потушили; особняк Коффи не пострадал, сгорело лишь несколько кустов азалии, которые все равно уже успел побить мороз. На следующее утро поползли слухи, что, когда заполыхал соседский дом, Коффи забились в подвал и заявили, что скорее погибнут, чем выйдут на улицу в ночное время.

О нелюбви всех Коффи к темноте было известно всегда, но до сих пор никто и не подозревал, насколько это серьезно. Впервые обитатели Маллаби начали задумываться, что, возможно, Коффи не показываются из дому в ночное время не потому, что не хотят… А потому, что не могут.

В детстве Далси страшно любила эту историю. Иной раз Вэнсу приходилось рассказывать ее дочери по два раза, чтобы она согласилась улечься в постель. Далси всегда была близка с матерью, а с ним общалась не очень охотно. Быть может, он слишком осторожничал с ней в младенчестве. В сравнении с ним она казалась невероятно крохотной. Он все время боялся ненароком наступить на нее, а когда брал на руки, опасался, что она утонет в его огромных лапищах. Поэтому, когда подворачивалось нечто такое, что, подобно историям о Коффи, делало Далси ближе к нему, Вэнс приходил в восторг. Тогда он еще не знал, что собственными руками готовит почву для катастрофы. К подростковому возрасту его дочь прямо-таки помешалась на Коффи.

Он не хотел, чтобы Эмили повторила ее судьбу.

В ту ночь, когда Эмили улеглась спать, Вэнс вынес на крыльцо стул и стал ждать с фонариком в одной руке и цветком клевера для храбрости в другой. В небе висела полная луна – июльское полнолуние именовали еще полнолунием оленя, порой молодых и горячих.

Маллабийские огни появились в округе давным-давно, и историй про них ходили десятки. Но после приснопамятного пожара пошел слух: на самом деле это не что иное, как призраки умерших членов семьи Коффи, резвящиеся по ночам так, как не могли при жизни. Слух оказался упорным, и по сей день именно эту историю обитатели Маллаби рассказывали любопытствующим приезжим.

Когда в чаще леса наконец мелькнул огонек, Вэнс поднялся и зажег свой фонарь.

– Возвращайся откуда пришел, – произнес он негромко, зная, что его услышат. – Я знаю, что сделала вам моя дочь. Но Эмили я тебе не отдам.

Глава 9

Под вечер понедельника Джулия возвращалась домой с почты с охапкой корреспонденции в руках. У нее голова шла кругом от новостей, которые она только что узнала. Она свернула на Шелби-роуд и снова взяла из стопки верхнюю открытку.

У нее до сих пор это в голове не укладывалось.

Открытка была от Нэнси, ее лучшей балтиморской подруги. Поскольку в своем временном жилье позволить себе телефон Джулия не могла, приблизительно раз в месяц Нэнси писала ей обо всем, что за этот месяц произошло в их компании – шумной группке молодых карьеристов, которые пили коктейли и много говорили, умудряясь при этом не сказать практически ничего. Джулия подозревала, что в старших классах они пользовались популярностью, и ей нравилось, что они считали ее такой же. Открытка просто ошарашила Джулию. В ней Нэнси – а Джулия даже не знала, что та с кем-то встречается, – сообщала, что нежданно-негаданно вышла замуж. Кроме того, она писала, что еще одна их общая подруга, Девон, перебралась в штат Мэн, а их друг Томас нашел работу в Чикаго. В подробности Нэнси обещала посвятить ее потом, когда вернется из свадебного путешествия в Грецию.

Из свадебного путешествия.

В Грецию.

Нет, Джулия вовсе не рассчитывала, что в ее отсутствие все останется неизменным, просто она не ожидала, что все изменится так кардинально. И разом. Она думала, что ей будет к чему возвращаться. А теперь, когда придет время перебираться из Маллаби обратно в Балтимор, она едва ли найдет там своих старых друзей. А ведь это была часть плана, часть того, что все это время помогало ей держаться на плаву.

Она попыталась взять себя в руки. В конце концов, ее мечту о кондитерской «Синеглазая малышка» никто не отбирал. Ведь ради нее Джулия пошла на это, ради нее на два года погребла себя в таком аду. Когда тебя не объединяет с друзьями общее детство, это всегда риск. Отношения с чистого листа – штука шаткая и малопредсказуемая. Она с самого начала отдавала себе в этом отчет. Ничто не скрепляет отношения так, как общее прошлое, хорошо это или плохо.

Что ж, она как-нибудь переживет.

Ей доводилось переживать вещи и похуже.

Послышался плеск воды. Джулия вскинула глаза и увидела перед домом Вэнса Эмили. У ног девочки стояло ведро с мыльной водой, в руке она держала губку, а у обочины красовалась машина, которая упорно не желала отмываться, как Эмили ни старалась. А старалась она усердно. Даже слишком усердно для человека, у которого спокойно на душе.

Джулия сунула открытку в один из каталогов из своей охапки и направилась к Эмили. Она не видела девочку с субботы. Удалось ли им с дедом найти общий язык и рассказал ли он ей наконец обо всем? Не доходя до Эмили нескольких шагов, Джулия остановилась.

– Симпатичная машинка.

Эмили вскинула голову. Ее пушистые светлые волосы, как обычно, словно бы застыли в воздухе, наполовину собранные в хвост, наполовину свисающие вокруг лица.

– Дедушка Вэнс отдает ее мне. Завтра утром механик заберет машину на осмотр, но я выкатила ее из гаража, хотела сперва помыть.

– Я и не знала, что Вэнс до сих пор от нее не избавился. – Джулия подошла к машине и наклонилась, чтобы заглянуть в мутное окошко. – На ней ездила его жена, да?

– Угу.

Джулия некоторое время наблюдала за тем, как Эмили оттирает капот.

– Ты поговорила с дедом?

– Да. – Это короткое слово сказало Джулии все, что она хотела знать. Эмили локтем отвела от лица волосы, потом вновь принялась тереть крыло машины. – Я не знала, что все будет так. Зато мама знала. Я уверена, именно поэтому мы никогда сюда не приезжали и именно поэтому она никогда не рассказывала мне об этом городке. Я начинаю думать, что она не хотела, чтобы я здесь появлялась.

Джулия перевела взгляд с девочки на машину и обратно. Будь у нее в возрасте Эмили своя машина, она непременно сделала бы одну вещь. Да она и сейчас об этом думала.

– Хочешь уехать отсюда?

Эмили, похоже, была удивлена, что Джулия так быстро ее раскусила.

– Мне все равно некуда ехать, – пожала она плечами.

– Ну, если ты ненадолго задержишься, в эти выходные в Маллаби пройдет фестиваль барбекю. В здешних краях это большой праздник. Хочешь, пойдем вместе?

Эмили на нее не смотрела.

– Джулия, вы не обязаны это делать.

– Что я не обязана делать?

– Изо всех сил стараться подружиться со мной. Моя мама вела себя с вами жестоко. Так что вы не обязаны быть со мной милой.

Вот черт.

– Значит, Вэнс и об этом тебе рассказал?

– Он сказал, мама постоянно вас изводила. Что она делала?

Эмили наконец посмотрела ей в глаза. Еще чуть больше искренности – и она растворилась бы в воздухе.

– Зря ты об этом беспокоишься. – Джулия покачала головой. – Ты тут совсем ни при чем.

– Пожалуйста, расскажите мне.

– Не могу сказать, Эм, что мне приятно об этом вспоминать, – вздохнула Джулия. – Но если тебе непременно хочется знать, вдобавок к розовым волосам, черным губам и черной одежде я каждый день носила в школу кожаный ошейник с шипами, очень похожий на собачий. Твоя мама приносила на занятия собачий корм и кидалась им в меня в коридорах. Один раз она даже подбросила мне склянку с каплями от блох. Когда у нее не было под рукой ничего подходящего, она просто лаяла на меня. – Джулия помолчала, вспоминая. Давненько она об этом не думала. – Откровенно говоря, я давала ей массу поводов для насмешек. Ты же видела фотографии. Наверное, я сама их на себя навлекала.

– Нет. Такое нельзя оправдать ничем. Никто не должен унижать человеческое достоинство. – Эмили покачала головой. – Этому меня научила мама. Можете себе представить?

– Вообще-то, – сказала Джулия, – вполне могу.

– Вы говорили, она была популярной.

– Была.

– Но никто ее не любил?

Джулия ненадолго задумалась:

– Логан Коффи любил.

Эмили бросила губку в ведро у ног.

– Мне очень стыдно, что она так с вами поступала.

– Я никогда не стала бы обвинять тебя в том, что сделала твоя мама, детка. И ни один человек, на которого стоит тратить время, не стал бы. Ты не такая, какой была твоя мать. На самом деле я начинаю думать, что ты такая, какой она стала. Возможно, тебе все-таки стоит остаться здесь хотя бы ради того, чтобы доказать это окружающим.

Эмили, казалось, пребывала в задумчивости, когда неподалеку хлопнула дверца машины. Они обернулись на шум и увидели, что рядом с пикапом Джулии припаркован белый «лексус», а возле него стоит Сойер.

Он снял солнечные очки и прицепил их за дужку к вырезу рубахи.

– Сойер заехал за вами, чтобы повезти на свидание? – спросила Эмили.

Джулия обернулась к ней:

– На какое еще свидание?

– Он пригласил вас на свидание в понедельник вечером. Когда мы были на озере.

Джулия со стоном запрокинула голову:

– Вот черт.

– Вы забыли? – Эмили рассмеялась. – Забыли, что идете на свидание с ним?

– Похоже на то.

Джулия посмотрела на девочку и улыбнулась, радуясь, что хоть кого-то эта ситуация забавляет.

– Здравствуйте, девушки, – произнес у нее за спиной Сойер.

– Привет, Сойер. Джулия не забыла, что у вас свидание, – поспешила заверить его Эмили. – Просто… просто она опаздывает. Это я виновата. Она как раз собиралась переодеться, а я остановила ее, чтобы показать мою машину. Правда, Джулия?

Джулия странно посмотрела на девочку, и только потом до нее дошло, что Эмили ее выгораживает.

– Правда, – подтвердила она. – Когда надумаешь насчет фестиваля в субботу, дай мне знать, ладно?

– Хорошо.

Джулия развернулась, взяла Сойера под руку и повела к дому.

– Она считает, что ты заехал за мной, чтобы повезти на свидание, – прошептала она, наклоняясь к нему. – И пошла на обман, чтобы помочь мне сохранить лицо: решила, что я забыла. Подыграй мне, ладно?

– Ладно, – покладисто согласился он, поднимаясь вместе с ней на крыльцо дома Стеллы. – Но я действительно заехал, чтобы повезти тебя на свидание. И ты явно об этом забыла.

Они вошли в дом, и Джулия положила почту на столик в передней.

– Я не собираюсь идти с тобой на свидание.

– Ты приняла мое приглашение в присутствии Эмили. А она только что тебя прикрыла. Какой пример ты подаешь молодому поколению?

– Это удар ниже пояса. Просто подожди здесь, пока она не уйдет в дом.

Он подошел к окну гостиной и приподнял штору.

– Ждать придется долго. На этой машине тонна грязи.

– Девчонка, похоже, в полном восторге. – Джулия улыбнулась.

– Как она пережила то, что случилось в субботу? Сейчас, похоже, уже пришла в себя.

– Она справляется. Дед наконец-то рассказал ей кое-что о прошлом ее матери. Думаю, теперь она будет лучше готова к выпадам со стороны Коффи.

– Она ни капли не похожа на Далси. – Сойер опустил штору, подошел к полосатому дивану с шелковой обивкой – тому самому, на котором Стелла никому не позволяла сидеть, и плюхнулся на него, положив ногу на ногу и раскинув руки по спинке. Джулия поймала себя на том, что против воли таращится на него, до того он был хорош. – Ты отдаешь себе отчет в том, что чем дольше я здесь нахожусь, тем с большей вероятностью она вообразит, будто мы заняты чем-нибудь предосудительным?

– И чем же? Воруем Стеллину мебель?

– Не надо делать вид, будто ты не понимаешь.

– А не надо пытаться мной манипулировать.

Он пожал плечами:

– Если другого выхода нет, я пойду на это без зазрения совести.

– Осторожней, Сойер, ты ведешь себя почти так же, как в шестнадцать лет. А я-то уже решила, что ты стал пай-мальчиком.

– Ага, – обрадовался он.

– Что – ага?

– Именно об этом я и хотел с тобой поговорить.

Ну вот, приехали.

– Нет уж, – отрезала она. – Стелла будет дома с минуты на минуту.

– Ее не будет еще как минимум час. – Он взглядом пригвоздил Джулию к месту. – Ты сказала, что простила меня. Это правда?

– Ну уж нет. – Она решительно покачала головой. – Не буду я разговаривать с тобой на эту тему.

– Почему?

– Потому что это касается только меня! Это мое прошлое и моя боль. Не твоя. И делить их с тобой я не собираюсь. Ты не захотел этого тогда и поэтому теперь не можешь ни на что претендовать.

Эти слова повисли в воздухе, точно гирлянда. Джулия почти видела их.

Сойер поднялся, и ей на мгновение показалось, что он двинулся на нее, – она даже поспешно отступила на несколько шагов назад. Но оказалось, что он направлялся к каминной полке. Остановившись перед ней, он сунул руки в карманы и устремил взгляд в пустой камин.

– У нас с Холли не могло быть детей.

От столь внезапного поворота Джулия опешила. Сойер и Холли поженились, едва окончив колледж. Отец рассказал Джулии обо всем только через год. Это слегка ее задело, но практически не удивило. Сойер с Холли начали встречаться еще в средней школе. Удивило ее то, что, как выяснилось впоследствии, их брак не протянул и пяти лет. Все, включая и ее, считали, что эти двое будут вместе всегда. Уж Джулия-то знала, на что пошел Сойер, чтобы сохранить их отношения с Холли, когда все они были подростками.

– Ирония заключается в том, что детей у нас не было из-за меня, – продолжал Сойер. – На последнем курсе колледжа я переболел ветрянкой и получил редкое осложнение. Нет ни единой недели, Джулия, чтобы я не думал о том, что произошло тогда между нами и как я себя повел. Мои трусость и глупость не только превратили в ад и без того ужасное время в твоей жизни, но и лишили меня, как выяснилось, единственного шанса стать отцом. Вот что я хотел тебе сказать. Едва я увидел тебя снова, как сразу понял, что ты до сих пор не отпустила прошлое, что в твоих глазах я до сих пор тот самый глупый мальчишка. Может, теперь тебе станет немного легче.

– Легче?! – переспросила она изумленно.

Он пожал плечами:

– Ну, теперь ты знаешь, что я наказан по заслугам.

Впервые Джулия начала подозревать, что все произошедшее оставило в душе Сойера ничуть не меньший отпечаток, чем в ее собственной. Просто он лучше скрывал это.

– Ты что, с ума сошел? – возмутилась она. – Как тебе только в голову пришло, что от этого мне может стать легче?!

– Что, не стало?

– Разумеется, нет.

Все так же глядя в камин, он произнес:

– Я читал, что аборт редко влияет на способность женщины в дальнейшем иметь еще детей. Это так?

Она поколебалась:

– Ну, наверное.

– Я рад, – произнес он тихо.

Эта боль так долго принадлежала ей и только ей одной. Она считала, что ему все равно, что он даже не заслуживает знать о том, что все это время терзало ее, о той надежде, которую она так долго хранила в своем сердце.

– Ну ты и скотина. Мне так хорошо жилось, когда я была зла на тебя. Какого рожна тебе понадобилось влезать со своими откровениями?

Сойер слабо улыбнулся:

– Ну, мне же доставляет несказанное удовольствие сообщать красивым женщинам, что я бесплоден.

В это мгновение входная дверь открылась и вошла Стелла. Когда она возвращалась из цветочного магазина, где работала, от нее всегда пахло гвоздиками. Вот и сейчас этот запах опередил ее и в мгновение ока распространился по комнате.

– Я же сказала тебе, что она должна вернуться с минуты на минуту.

– Я вам помешала? – с надеждой в голосе осведомилась Стелла, переводя взгляд с Джулии на Сойера и обратно. – Я могу прийти попозже. Собственно говоря, я вообще могу не приходить. Хоть до утра.

– Нет, ты нам не помешала. Спокойной ночи.

Джулия развернулась и взбежала по лестнице к себе в квартирку.

– Спокойной ночи?! – переспросила Стелла. – Да сейчас и пяти часов еще нет.

Джулия заперла за собой дверь и направилась прямиком в спальню. Она присела на край кровати, потом упала навзничь и уставилась в потолок, расчерченный продолговатыми желтыми квадратами солнечного света.

Внезапно она оказалась перед необходимостью принять очень важное решение. Не думала она, что когда-нибудь придется это сделать.

Возвращение в этот городок спутало ей все карты.

Первые шесть недель в Кольеровской спецшколе для трудных подростков в Мэриленде дались ей нелегко. Там было несколько совершенно неуправляемых девиц. Джулия постоянно плакала у себя в постели в спальне, а все отведенное для телефонных разговоров время пыталась дозвониться до Сойера. Их горничная неизменно отвечала, что его нет дома. Отцу звонить Джулия наотрез отказывалась, равно как и подходить к телефону, когда звонил он, – за то, что упек ее в эту школу. Школьный психолог на нее не давила. Поначалу их беседы вызывали у нее странные чувства, но со временем она стала ждать их с нетерпением.

Собственно говоря, эта женщина стала вторым человеком, которому она сообщила о своей беременности.

Когда Джулия поняла, что беременна, она пришла в восторг. Она уже воображала, как вернется домой к Сойеру. Они поженятся, станут жить вместе и растить свое дитя. С ним она будет счастлива. С ним ей будет лучше. Она знала, что ему это под силу. Она это знала. Он по-настоящему ее видел. Единственный из всех.

Она звонила ему домой раз за разом, пока, по всей видимости, у горничной не лопнуло терпение. Когда Сойер подошел к телефону, его тон ошеломил ее.

– Джулия, перестань сюда названивать, – отрывисто произнес он.

– Я… я скучала по тебе. Где ты был?

Молчание.

– Эта школа просто кошмар, – продолжала она. – Они хотят посадить меня на таблетки.

Сойер кашлянул:

– Может, это не такая уж и плохая идея.

– Нет уж. – Она улыбнулась в блаженном предвкушении. – Это может повредить ребенку.

Снова молчание. Потом:

– Какому ребенку?

– Сойер, я беременна. Я сообщу обо всем моему психологу, а потом папе. Думаю, меня скоро заберут домой.

– Погоди, погоди, – заторопился он. – Что ты сказала?

– Я понимаю, для тебя это неожиданность. Со мной тоже так было. Но разве ты не понимаешь? Ничего лучшего и случиться не могло! Теперь я вернусь домой и мы сможем быть вместе.

– Это от меня? – спросил он.

Она почувствовала, как вокруг сердца обвилось тонкое щупальце страха, холодное и колючее.

– Ну разумеется. У меня это было в первый раз. Ты был у меня первым.

Он так долго молчал, что Джулия уже решила – он повесил трубку.

– Джулия, мне не нужен ребенок, – произнес он наконец.

– Ну теперь уже все равно ничего не поделаешь, – попыталась рассмеяться она.

– Правда?

– Что ты имеешь в виду?

– Мне шестнадцать! – внезапно вспылил он. – Куда мне ребенка? К тому же я хочу быть с Холли. Для меня это худшее, что могло сейчас произойти. У меня есть планы.

Второе, затем третье щупальце стиснули все изнутри так, что трудно стало дышать.

– Ты хочешь быть с Холли?!

Она знала, что они с Холли встречаются, но думала, после случившегося на футбольном поле… он тогда так смотрел на нее, так прикасался к ней…

Как он мог после всего этого оставаться с Холли?!

– Мы с ней всегда были вместе, ты ведь знаешь. Мы собираемся пожениться после колледжа.

– Но в ту ночь…

Он не дал ей договорить:

– Ты была расстроена.

– Значит, дело не просто в ребенке? Я тоже тебе не нужна?

– Прости. Мне действительно очень жаль. Я думал, ты все понимаешь.

Он думал, что она все понимает?! На глазах у нее выступили слезы, за каждый вдох приходилось бороться. Она испугалась, что сейчас потеряет сознание.

А она-то воображала, что он спасет ее.

– Я сама со всем разберусь, – произнесла она и повернулась, чтобы повесить трубку.

Может, Сойеру этот ребенок и не нужен, зато нужен ей, Джулии. Она сама управится с ребенком.

Но Сойер истолковал ее слова по-своему:

– Вот и хорошо. Так будет правильно. Джулия, я понимаю, это тяжело, но ты не успеешь оглянуться, как все окажется позади. Просто сделай аборт, и все будет замечательно. Я пришлю тебе денег.

Его голос теперь звучал ласково, с облегчением. Ее накрыла волна такой ненависти, что защипало кожу и в трубке затрещали помехи.

Аборт? Он хочет, чтобы она сделала аборт? Ему не просто не нужен ребенок, ему нужно, чтобы она от него избавилась. А она-то думала, что любит этого человека.

– Не нужно. Я сама со всем разберусь.

– Позволь мне что-нибудь для тебя сделать.

– Ты уже и так сделал достаточно, – отрезала она и повесила трубку.

Разговор с отцом был ужасен. Когда школьный психолог заставила ее позвонить домой, он потребовал, чтобы она вернулась немедленно, решив, что дочь забеременела в интернате. Но она призналась, что это произошло до отъезда из Маллаби. Как ни пытался он выяснить, кто отец ребенка, она так ему в этом и не призналась. В итоге все сошлись на том, что лучше Джулии остаться в школе. В конце концов, она была там не первая и не последняя беременная ученица.

На третьем месяце ей нестерпимо захотелось сладкого. Желание было невероятным. Порой ей казалось, что она вот-вот сойдет с ума. Психолог говорила, что с беременными такое случается сплошь и рядом, но Джулия знала, что у нее это не просто беременный бзик. По всей видимости, ребенок, растущий внутри ее, унаследовал волшебное чутье Сойера на сладкое. Когда ей перестало хватать того количества сладостей, которое удавалось съесть за день, она начала прокрадываться в школьный кафетерий по ночам. Тогда-то она и испекла свой первый торт. Вскоре она достигла в этом деле непревзойденного мастерства, поскольку это был единственный способ утихомирить младенца в утробе. Эти ночные вылазки возымели неожиданный эффект и на всю остальную школу тоже. Когда ночами Джулия пекла, запахи медленно расползались по темным коридорам, и девочкам в спальнях – даже тем из них, кому всегда виделись мрачные сны, – внезапно начинали сниться их добрые бабушки и дни рождения из далекого детства.

На пятом месяце психолог стала заводить с ней разговоры о том, чтобы отдать ребенка на усыновление. Джулия наотрез отказалась. Однако на каждом сеансе психолог неизменно спрашивала: «Как ты собираешься растить ребенка в одиночку?» И Джулия начала бояться. Она не знала, каким образом собирается это делать. Единственной надеждой был отец, но когда она в разговоре с ним заикнулась на эту тему, он категорически отказался. Беверли была против младенцев в доме.

Весной с приступа боли и страха такой силы, что Джулия сложилась пополам прямо на уроке французского, у нее начались роды. Все произошло так стремительно, что младенец появился на свет в машине «скорой помощи» по дороге в больницу. Джулия каждой своей клеточкой ощущала недовольство крохотной девочки и нетерпение, с которым та прокладывала себе путь к свободе. Джулии уже не под силу было ее удержать. Как бы ей того ни хотелось, она уже ничего не могла сделать, чтобы физически сохранить свою связь с этим ребенком. У ее дочери имелось свое собственное мнение и свой собственный план действий. Когда все было уже позади, малышка принялась высказывать окружающим свое недовольство тяготами только что проделанного пути, как пожилые дамы в твидовых пальто сетуют на долгую и жаркую поездку на поезде в город. Джулия против воли рассмеялась, держа на руках возмущенно вопящий кулек. Девочка получилась изумительно хорошенькая, светловолосая и синеглазая, вся в Сойера.

На следующий день в Мэриленд навестить ее в больнице приехал отец, и она в последний раз попросила его забрать их с малышкой домой.

Стоя в ногах ее кровати с мятой кепкой в руках, оробевший и явно чувствующий себя не в своей тарелке, он снова сказал «нет». После этого Джулия практически перестала поддерживать отношения с отцом. Ничто и никогда больше не могло быть как прежде.

Ни одно решение в жизни не давалось ей так тяжело, как решение отдать свою маленькую дочку на усыновление. Теперь, когда малышка существовала вне тела Джулии, она отчетливо понимала, что не в состоянии заботиться о ней в одиночку. Она о себе-то самой могла позаботиться с трудом. Джулия возненавидела Беверли за то, что та была против младенцев в доме, а отца – за малодушие. Но сильнее всех она возненавидела Сойера. Если бы только он любил ее. Если бы не бросил ее одну в беде. Тогда она могла бы оставить малышку у себя. Он лишил Джулию единственной живой души, для которой она была целым миром, единственной живой души, которую она будет любить до конца своих дней. Безоглядно. Безмерно.

Ей сказали, что девочку удочерила бездетная пара из Вашингтона. Джулии оставили две фотографии. Один снимок был официальным, его сделали в больнице, на другом Джулия была запечатлена в постели с малышкой на руках – такой теплой, мягкой и восхитительно пахнущей. Джулия немедленно убрала их подальше, потому что смотреть было слишком больно, и наткнулась на них несколько лет спустя в старой тетради, когда паковала вещи, собираясь переезжать после колледжа.

Долго-долго она не могла прийти в себя. Вскоре после того, как ее выписали из больницы, она снова начала резать себе руки. Школьному психологу пришлось приложить немалые усилия, чтобы пристроить Джулию в летний лагерь, финансируемый Кольером, потому что домой в таком состоянии ехать она не могла. Когда лето кончилось, Джулия все еще не находила в себе мужества вернуться в Маллаби, и отец согласился оставить ее доучиваться последний год в спецшколе.

На следующий год Джулия подала документы в колледж, и ее приняли. Хотя после родов она перестала печь, несколько месяцев практики позволили ей достаточно набить руку, чтобы устроиться подрабатывать в пекарню при продовольственном магазине и помогать отцу оплачивать свою учебу. К тому времени не без помощи психолога, которого она продолжала посещать, перед глазами у Джулии уже перестала вставать малиновая пелена ярости всякий раз, когда она думала о Сойере, и ей вспомнились его слова о том, как он приходил домой на запах тортов, которые пекла его мать. Эти слова стали для нее знаком. Быть может, когда-нибудь в будущем, если Джулия будет печь торты, это приведет ее дочь, которая унаследовала чутье на сладкое от отца, обратно к ней. Тогда она объяснит ей, почему отказалась от нее. В самом худшем случае таким образом она донесет до дочери свою любовь.

Где бы она ни была.

Почти двадцать лет спустя Джулия все еще каждый день посылала своей девочке призыв. И каждый день мысль о том, что где-то на свете растет ее дочь, давала ей силы жить дальше. Она не представляла себе жизни без этого знания.

Жизни, какую все это время вел Сойер.

Теперь она не могла дальше скрывать это от него.

И она еще полагала, что эти полтора года здесь были невыносимыми.

В таком случае следующие шесть месяцев обещали превратиться в настоящий ад.

В дверь негромко постучали. Джулия открыла глаза и с изумлением увидела, что небо успело стать чернично-синим и в нем уже зажглась первая звезда. Она поднялась и подошла к двери комнаты.

– Джулия? – послышался из-за двери голос Стеллы. – Джулия, у тебя все в порядке? Тебя совершенно не слышно. Сойер ушел, если ты этого ждала. – Она помолчала. – Ладно. Если понадоблюсь, я внизу. Вдруг ты захочешь поговорить.

Под ногами Стеллы заскрипели ступени.

Джулия на мгновение уткнулась лбом в дверь, потом вышла в коридор. Перед выходом на лестницу она немного помедлила, потом прошла мимо него в кухню.

На сей раз это будет торт «Колибри», решила она, зажигая в кухне свет. Для него требовались бананы, ананасы, орехи пекан и сливочный сыр для глазури.

Он должен получиться совсем легким, совсем воздушным.

Джулия протянула руку и распахнула окно.

Чтобы запах мог долететь до ее дочери.

Глава 10

Проигрыватель в машине был старомодный.

Руль размерами больше походил на штурвал корабля.

В салоне пахло микстурой от кашля.

И ей это нравилось.

Эмили нравилась эта машина.

Когда механик Вэнса подогнал автомобиль к дому, она немедленно уселась за руль, но потом поняла, что не может придумать никакого места, куда ей хотелось бы поехать. Чем больше она об этом думала, тем меньше ей хотелось куда-то уезжать из Маллаби. Эмили ни за что не призналась бы в этом вслух, но теперь она даже начала находить какое-то странное удовольствие в дурной славе, которую оставила здесь по себе ее мать. В Бостоне Далси задала недостижимую планку, и Эмили считала, что ей никогда не стать такой деятельной, такой неравнодушной, такой самоотверженной. Временами это вызывало у нее обиду и негодование, отчего она лишь корила себя еще сильнее. А теперь оказалось, что даже сама Далси недотягивала до собственных стандартов. Во всяком случае, здесь.

Эмили сидела в машине, пока та не раскалилась на солнце, потом вылезла. Пойти в гости к соседям было нельзя, потому что Джулия куда-то ушла. А домой возвращаться не хотелось, поскольку дедушка Вэнс лег вздремнуть, а новые обои с бабочками в ее комнате действовали ей на нервы. Она готова была поклясться, что время от времени они изменяют положение, а каким образом, она понятия не имела. Эмили принялась бесцельно бродить вокруг дома. Двор так зарос, что с высоты ее роста трудно было разглядеть беседку на краю участка. Просто чудо, что она отделалась всего лишь порезанной пяткой в ту ночь, когда пыталась догнать маллабийский огонь.

После поездки на озеро огонек больше не показывался, и Эмили немного жалела об этом. Приятно было бы разобраться хотя бы в одной из загадок, которыми изобиловало это место.

За неимением более интересного занятия девочка взялась подбирать разбросанный по двору валежник. Потом заглянула в гараж в поисках газонокосилки, но таковой там не обнаружилось. Зато нашелся секатор; Эмили отправилась к беседке и принялась подстригать буйно разросшиеся кусты самшита, побеспокоив большую лягушку, скрывавшуюся в густой тени.

Пока Эмили медленно обходила беседку, подрезая кусты так, чтобы видно было столбики и деревянную решетку, лягушка следовала за ней.

В какой-то момент она отстригла большой сук самшита, и одна ветка упала на лягушку. Эмили со смехом нагнулась поднять ее, и тут ей в глаза бросилось оно.

Большое сердце с инициалами «Д. Ш. + Л. К.» внутри.

Оно было вырезано на дальнем столбе беседки, почти у самой земли, совсем как на дереве у озера.

Эмили протянула руку и обвела контур пальцем. Логан Коффи бывал на их заднем дворе. Повинуясь какому-то безотчетному побуждению, она бросила взгляд в сторону леса. Там, на дереве у опушки, виднелось еще одно сердце.

«Д. Ш. + Л. К.»

Она положила секатор на ступени беседки и подошла к дереву. Лягушка еще несколько шагов следовала за ней, потом остановилась. Эмили различила в глубине леса еще одно сердце. Потом еще одно. Это был след, слишком манящий, чтобы противиться искушению. Очередное сердце с инициалами попадалось через каждые три-четыре дерева. Некоторые обнаружить было сложнее, и Эмили минут пятнадцать кружила по лесу, пока наконец не выбралась на поляну.

Это было в точности то самое место, куда вывел ее огонек в ту ночь, когда она гналась за ним.

Парк на Мэйн-стрит.

Она взглянула на летнюю эстраду и там, у самого основания сооружения, рядом с боковой лестницей, увидела сердце с инициалами.

Эмили подошла к эстраде, присела на корточки и обвела пальцем контур.

Откуда оно здесь взялось? И имело ли какое-то отношение к той ночи, когда ее мать заманила Логана Коффи на эстраду?

Эмили распрямилась и огляделась по сторонам. Вокруг было полно народу. Одни перекусывали, другие нежились на солнышке. Некоторые перебрасывались летающими тарелками.

И тут она увидела Вина Коффи.

Он стоял посреди парка в компании нескольких взрослых. Один был тот самый здоровяк, которого Эмили видела на вечеринке на озере. Тогда она этого не уловила, но они с Вином определенно состояли в родстве – если темные волосы, летний льняной костюм и галстук-бабочка могли служить надежным признаком. Взрослые смотрели в сторону улицы, где как раз устанавливали большой рекламный щит с объявлением про фестиваль барбекю, но взгляд Вина был устремлен в противоположную сторону. На нее.

Не задумываясь, она юркнула за эстраду и немедленно пожалела об этом. Какая муха ее укусила? В таком маленьком городке случайных столкновений не избежать. Но ей не хотелось, чтобы он решил, будто она его преследует. Хотя, конечно, с ее стороны не слишком умно было прятаться, едва завидев его.

Девочка выждала несколько минут, потом выпрямилась и вышла из-за эстрады. Это общественный парк. Она имеет точно такое же право находиться здесь, как и он.

Не успела она обогнуть эстраду, как вскрикнула от неожиданности.

В двух шагах от нее стоял Вин лицом к ней, плечом прислонившись к стене и засунув руки в карманы брюк.

– Ты от меня прячешься? – поинтересовался он.

– Нет, – поспешно отозвалась Эмили. – То есть я не знала, что ты окажешься здесь. Я не знала даже, что сама здесь окажусь. Я просто шла по цепочке из этих штук от дедушкиного дома.

Она указала на сердце с инициалами.

Не меняя положения, Вин покосился на сердце:

– Они в городе повсюду. После гибели дяди мой дед попытался соскрести их, но потом понял, что их слишком много, все ему даже не найти.

– Далси Шелби и Логан Коффи. Это их инициалы?

Вин кивнул.

– Несмотря на то, какого все здесь о ней мнения, она была не такая, – услышала Эмили собственный голос и снова указала на вырезанное на коре сердце. – После того, как уехала отсюда.

– Я знаю, – произнес он. Эмили вскинула брови, и он пожал плечами. – На следующий день после того, как мы познакомились, я поискал в Интернете ее имя. Про нее нашлась уйма всякой всячины. Я прочитал про школу, которую она помогла основать в Бостоне. И видел на школьном сайте твою фотографию.

У Эмили свело щеки, как будто она отхватила кусок зеленого яблока. Она очень надеялась, что это не та фотография, на которой она была снята на рождественской акции по сбору еды для бездомных. На этом снимке у нее был такой вид, как будто ее мучает запор, однако же именно его почему-то упорно помещали во все школьные буклеты. Когда Эмили выразила свой протест, мать сказала ей: «Не будь тщеславной. Не важно, как ты выглядишь. Важно, что ты делаешь».

Эмили иногда казалось, что мама понятия не имеет, каково это – быть подростком.

– Ты знаешь обо мне намного больше, чем я о тебе, – произнесла она наконец. – Мне кажется, это нечестно.

Вин наклонился к ней, и сердце у нее странно трепыхнулось. Его взгляд был прикован к ее губам, и ей вдруг на миг показалось, что он сейчас ее поцелует. И как бы безумно это ни звучало, несмотря ни на что, где-то в самой глубине души ей этого хотелось.

– Значит, тебе интересно было бы узнать про меня? – спросил он.

– Да, – честно призналась она, сглатывая. – В особенности почему твой дядя совершил самоубийство из-за того, что его увидели в ночное время на улице. Может, моя мама вела себя здесь не самым лучшим образом, но что в этом такого страшного, неужели надо было из-за этого кончать с собой?

Она не отдавала себе отчета в том, что произнесла, пока он внезапно не отстранился и не посмотрел на нее испытующим взглядом.

– Я вижу, со времени нашего последнего разговора ты кое-что узнала.

– Дедушка сказал, он не хотел рассказывать мне об этом, потому что думал – лучше мне ничего не знать. Он не в восторге от того, что ты решил просветить меня относительно темного прошлого моей матери.

– А сама ты что думаешь?

– Что все равно люблю маму.

Вин поколебался, как будто не ожидал от своих действий такого побочного эффекта.

– Я вовсе не пытался заставить тебя разлюбить ее. Прости, пожалуйста. Я лишь хотел помочь.

Эмили не могла понять, кому из них он по правде хотел помочь – ей или себе самому.

– Что такого ужасного в том, чтобы тебя увидели ночью на улице? – неожиданно вырвалось у нее. – Ну, то есть теперь ты выходишь из дому в темное время суток, да?

– Нет.

– Нет?! – переспросила она с изумлением. – Почему?

– Если я тебе скажу, ты мне не поверишь.

– Ты уже это говорил. Откуда ты знаешь?

Он посмотрел на нее с таким выражением, что каждый нерв в ее теле затрепетал. Так бывает, когда кто-то неожиданно подходит сзади, и от испуга тебя внезапно словно пронзает молния и на миг перехватывает горло.

– Осторожнее со своими желаниями, – предупредил он.

– Вин, что ты тут делаешь? – Из-за эстрады неожиданно появился тот самый крупный мужчина, одетый как Вин.

Несмотря на свои внушительные габариты, он вовсе не был толстым; такое впечатление, что это значительность заставляла его занимать больше места в пространстве. От него пахло сигарами и накрахмаленной сорочкой. Он посмотрел на Вина, и тот в ответ весь как-то подобрался, ощетинился. Потом взгляд мужчины упал на Эмили.

– А-а, – протянул он, словно внезапно что-то поняв. – Ты, должно быть, Эмили Бенедикт.

– Да.

Он улыбнулся ей широкой улыбкой политика, однако глаза у него остались холодными.

– Я – Морган Коффи, мэр Маллаби. И отец Вина. Если не ошибаюсь, я уже видел тебя на дне рождения моей дочери в прошлую субботу. По-моему, тебя туда не приглашали.

– Я не знала, что нужно приглашение. Извините.

– Ну ладно. – Он протянул руку, и Эмили пожала ее. Хватка у него оказалась железная. – Добро пожаловать в наш город.

– Спасибо, – пискнула она, пытаясь высвободить руку.

Однако он держал крепко, его взгляд был прикован к серебряному браслету с подвесками у нее на запястье.

– Где ты это взяла? – осведомился он.

Эмили наконец выдернула руку и прикрыла браслет ладонью другой руки.

– Он у меня от матери.

Вид у Моргана Коффи был совершенно ошарашенный.

– Мой отец подарил его моей матери, когда они поженились.

Эмили покачала головой. Он определенно ошибался.

– Может, это просто такой же браслет.

– На подвеске в виде луны была надпись: «Твой от темна до светла».

Эмили могла даже не смотреть. Слова почти стерлись с поверхности металла, но их все еще можно было различить. Она почувствовала, как на глазах у нее выступили слезы.

– Простите, пожалуйста, – выдавила она, непослушными пальцами пытаясь снять браслет. Когда она протянула его отцу Вина на ладони, сердце у нее готово было разорваться. – Наверное, она его украла.

После того, что стало ей известно о матери, Эмили готова уже была поверить чему угодно.

На щеках Моргана Коффи заходили желваки.

– Она его не крала. Вин, идем.

Он круто развернулся и, ни слова больше не говоря, удалился.

А браслет так и остался лежать у нее на ладони.

Вин проводил его взглядом, потом сообщил Эмили:

– Как ни странно, все прошло лучше, чем я предполагал.

Она отвернулась и поморгала, чтобы скрыть слезы.

– Не хочу даже знать, что ты предполагал.

Он улыбнулся, подошел к ней, взял браслет, который все еще лежал у нее на ладони, и надел его обратно ей на запястье.

Пальцы у него были теплые, а прикосновение каким-то образом отозвалось во всем ее теле, даже там, где он ее не трогал. И снова Эмили охватило уже знакомое ощущение уюта. Она глубоко вздохнула; слезы высохли. Каким образом ему это удается? Почему в его присутствии ей так не по себе и одновременно так хорошо?

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. Его пальцы все еще касались ее запястья, и Эмили задрожала от напряжения, пытаясь не сдвинуться с места.

– Увидимся на фестивале в эти выходные?

Джулия уже спрашивала ее про фестиваль, но пока Эмили не дала ей никакого ответа. Теперь ответ у нее был.

– Да.

– Друзья? – спросил Вин, и этот вопрос прозвучал так, будто он подбивал ее на какую-то рискованную затею.

Она вдруг почувствовала себя очень смелой, потому что стоит здесь и разговаривает с ним. Она никогда не чувствовала себя смелой. Никогда еще у нее не было возможности сделать свой, полностью самостоятельный выбор.

– Друзья. – Она кивнула.

В тот день, возвращаясь с работы, Сойер свернул с улицы на подъездную дорожку к дому и увидел, что на крыльце сидит Джулия с белой коробкой для торта на коленях. Он и не подозревал, что она знает, где он живет. Значит, он все-таки не совсем ей безразличен. Впрочем, не исключено, что он принимает желаемое за действительное. Такое случалось с ним нередко, когда дело касалось Джулии. Зато ее появление объясняло черный пикап, который он заметил у обочины в паре кварталов от дома. Проезжая мимо, он подумал, что он очень похож на машину Джулии, хотя понятия не имел, почему она решила запарковаться так далеко. Может, не хотела, чтобы окружающие были в курсе, что они общаются.

Он затормозил перед гаражом, заглушил двигатель и вышел из своего «лексуса», прихватив портфель. Весь день он осматривал объекты для потенциальной сдачи в аренду. Их семейный бизнес по управлению недвижимостью понемногу расширялся, захватывая соседние округа. Его отец поначалу был против. На протяжении долгого времени единственным их клиентом было семейство Коффи, которому принадлежала большая часть сдаваемой в аренду в Маллаби недвижимости. Сойеру пришлось выдержать не одну схватку с отцом, прежде чем тот допустил хотя бы мысль принять в управление еще чье-то недвижимое имущество. Теперь дела у них шли так хорошо, что они подумывали открыть дочерний офис.

Сойер приблизился к крыльцу, и Джулия поднялась ему навстречу. На ней были голубые джинсы и синяя свободная блузка в крестьянском стиле. Она была такая красивая и нежная со своими большими карими глазами и светло-каштановыми волосами, сияющими в лучах вечернего солнца. Розовой прядки не было видно, и его вдруг охватило невыносимое желание найти ее. Она всегда завораживала его, притягивала, как притягивают любопытных людей вещи, которых они не понимают. Но он собственными руками уничтожил все шансы когда-либо быть с ней, и все это ему удалось в возрасте каких-то шестнадцати лет. Поистине, ему следовало бы присудить какую-нибудь премию или награду. За самое продолжительное раскаяние в мире.

Та их ночь с Джулией была потрясающей. Он мечтал об этом много лет. Вплоть до той ночи она была для него не более чем фантазией. Он был популярным парнем «из богатеньких», а она – школьной белой вороной. Он никогда не думал, что между ними может быть что-то серьезное, поэтому держался на расстоянии и наблюдал издалека. Та ночь воплотила все его мечты, хотя к ее сладости примешивалась нотка горечи. Все, что он в ту ночь ей говорил – до последнего слова, – было правдой, переплетенной с превратившейся в явь фантазией. Но быть подростком – все равно что держать в руке фонарь, который освещает лишь следующую ступеньку, а за ее пределами все тонет во мгле. Когда на следующий день Джулия уехала в интернат, ему стало страшно. Их с Холли роман одобряли не только их родители, но и все в школе. После того, что случилось в то лето с Логаном и Далси, когда весь город отвернулся от нее и стал с подозрением смотреть на ее друзей, Сойеру не хотелось потерять то, что он имел, а Джулия к этому числу не относилась. Она, как вода, утекала между пальцев. Трогательная, странная и непредсказуемая, она была всем, чем не был он. В его жизни никогда не было ничего подобного. Когда она позвонила и огорошила его сообщением, что беременна, он повел себя недостойно. Возвращаясь в памяти к тому разговору, он словно смотрел какой-то фильм. Единственным способом справиться со всем, что на него навалилось, оказалось полностью самоустраниться. Он не узнавал себя. То был призрак его настоящего, избалованный мальчишка, который заставил и без того несчастную девочку сделать аборт, потому что не хотел расхлебывать последствия собственных действий.

Однако в итоге он все равно оказался вынужден расхлебывать эти последствия. Судьба – мастерица жалить в спину. Он-то считал, что давным-давно оставил все это позади, сначала женившись на Холли, затем с головой погрузившись в семейный бизнес. А потом Джулия вернулась в город, и он впервые за все время понял, что ничего не забыл…

Все это время он просто ждал.

Ждал, когда она вернется и простит его.

– Я и не подозревал, что ты знаешь, где я живу, – сказал он, поднимаясь на крыльцо.

– Вообще-то, я и не знала. Кто-то когда-то сказал мне, что тебе принадлежит тот большущий дом на Гэтлифф-стрит, и я решила, что ты живешь там. Но Стелла просветила меня, что вы с Холли жили там, пока были вместе, а после развода ты переехал сюда.

– На самом деле тот дом до сих пор находится у нас с Холли в совместной собственности. – Он взошел по ступеням и остановился перед Джулией. – Когда она перебралась в Роли, мы договорились сдавать его в аренду, а деньги делить пополам.

– Но почему ты сам не остался там жить?

– Он слишком большой. Мои родные подарили его нам на свадьбу. Там одних только спален пять штук, плюс гостиная и столовая. Такой толстый намек на внуков.

– Ох, – от неловкости только и нашлась что сказать Джулия.

– Не переживай. Я спокойно к этому отношусь. Научился принимать все как есть.

Она посмотрела на него с таким выражением, которое явственно свидетельствовало: она ему не верит. Потом, решительно меняя предмет разговора, сунула Сойеру коробку с тортом:

– Это тебе. «Колибри». Я испекла его вчера вечером.

Сойер поставил портфель на крыльцо и, совершенно ошарашенный, взял у нее коробку.

– Ты в самом деле испекла мне торт?

– Не надо давить мне на эмоции. Я должна сказать тебе одну вещь. Даже две. Но самое важное я оставлю на потом.

Потом. Это уже интересно. И обнадеживающе. Он не мог этому противиться. «Потом» означало, что между ним и «сейчас» будет еще время. Время, которое он сможет провести рядом с ней.

– А торт для того, чтобы подготовить почву?

– Торт потому, что я знаю, ты их любишь.

– Проходи. – Он кивнул на дверь, неожиданно разволновавшись при мысли о том, что она окажется в его жилище.

Как будто сам факт того, что она переступит через порог, означал какое-то важное достижение. Она станет ближе к нему. А он – ближе к ее прощению.

Но Джулия лишь покачала головой:

– Не могу. У меня бензин закончился.

– А-а. Так вот почему ты оставила свой пикап в нескольких кварталах отсюда.

Она кивнула:

– Я просто дожидалась, когда ты вернешься, чтобы отдать тебе торт и кое-что рассказать, а теперь мне нужно на заправку.

– Я тебя подвезу.

– Пешком прекрасно дойду, – отрезала Джулия. Ей ничего от него не надо. Зато ему от нее нужно так много. – Я действительно пеку торты из-за тебя. Вернее, начала их печь из-за тебя. Именно это я и хотела тебе сказать.

Он не ожидал это услышать и принялся покачиваться на каблуках.

Джулия сунула руки глубоко в карманы джинсов и стала казаться какой-то нахохленной.

– Ты тогда рассказал мне про то, что всегда чувствовал, когда твоя мама пекла пироги. Мне очень понравилась эта история. Я начала печь, когда была в интернате. Это само по себе отдельная история. Суть в том, что в то время, когда в моей жизни творилось черт знает что, благодаря тебе в ней появилось что-то хорошее. Что-то, благодаря чему я смогла удержаться на плаву. Я собираюсь открыть свою кондитерскую, когда вернусь в Балтимор. И все это началось с тебя.

Сойер почувствовал себя полным ничтожеством. Она так незаслуженно к нему великодушна.

– Я не принес тебе ничего, кроме горя. Как ты можешь благодарить меня за это?

– Я научилась видеть хорошее и ценить его.

Он не знал, что сказать. Прошло несколько мгновений, прежде чем он выдавил из себя:

– И ты хочешь сказать, что это даже не самое важное?

Она улыбнулась:

– Нет.

С одной стороны, ему до смерти хотелось узнать, что же она имела в виду. С другой стороны, хотелось, чтобы это продолжалось как можно дольше. При всем своем любопытстве он готов был жить в предвкушении вечно, если это значило, что он будет рядом с ней.

Сойер перехватил коробку с тортом поудобнее и открыл ее. «Колибри» был его любимым тортом. Он с трудом удержался, чтобы не начать есть прямо из коробки. В детстве мама все время пыталась прятать от него торты, но он неизменно их находил. Он ничего не мог с этим поделать. В том возрасте у него просто не хватало еще силы воли сопротивляться. Чутье на сладкое он унаследовал от деда, потому-то у них и были такие близкие отношения, ближе, чем со всеми остальными членами семьи. Именно дед научил его отключать это чутье, после того как Сойер неоднократно объедался сладким до желудочных колик. И он же рассказал внуку – не всем дано видеть то, что видит он, и потому рассказывать об этом следует далеко не каждому. Теперь Сойер обыкновенно всегда автоматически отключал свое чутье, кроме тех случаев, когда был слишком расстроен или уставал, и тогда невольно замечал то шлейф серебристых блесток, тянущийся из окна какого-нибудь дома, то россыпь искр, вылетавших из коробки с завтраком у какого-нибудь школьника. Сознательно он включал чутье лишь по четвергам, когда Джулия пекла что-нибудь у себя в кухоньке. Она была скрыта от него, но он все равно видел, как она это делает. Она достигла в этом деле подлинного мастерства, запах был совершенно изумительный. И на все это вдохновил ее он. Сойера переполняли эмоции.

– Ты единственная, кому я рассказал о своем чутье, – признался он.

Даже его бывшая жена ничего не знала.

– Мне жаль тебя расстраивать, но твой секрет ни для кого давно не секрет.

Он закрыл крышку, пока у него еще оставались силы бороться с искушением, и покачал головой:

– Не-а. Этот номер у тебя больше не пройдет. Можешь сколько угодно язвить и злословить, но мы оба знаем, что я твое слабое место. Ты сейчас в этом призналась.

– Только попробуй кому-нибудь рассказать! Я буду все отрицать.

– Брось, – сказал он, чувствуя себя на седьмом небе от счастья. – Я подвезу тебя к твоему пикапу. И вообще, если я не ошибаюсь, где-то в гараже у меня должна быть канистра с бензином.

– Нет, я…

Но он уже подхватил свой портфель и двинулся вниз по ступеням.

К тому времени, когда торт и портфель расположились на заднем сиденье, а полная канистра бензина – в багажнике, Джулия стояла на подъездной дорожке и вид у нее был смущенный и до нелепости трогательный.

Он распахнул перед ней пассажирскую дверцу, и Джулия со вздохом забралась в машину.

Когда Сойер уселся за руль и завел двигатель, она принялась играть с его навигатором. Когда она запрограммировала систему на «Туалетный мир» на шоссе, он только улыбнулся.

Вместо «Туалетного мира» Сойер через несколько минут затормозил у ее пикапа. Они вылезли из машины, и он перелил бензин из канистры в ее бак. Она поблагодарила и уже собиралась сесть за руль, как он вдруг, повинуясь какому-то побуждению, попросил:

– Давай поужинаем сегодня вместе.

– Это не лучшая идея. – Она покачала головой.

– Перестань. Ты еще полгода будешь здесь. Дай себе хотя бы немного пожить.

– Ты на полном серьезе предлагаешь мне завести с тобой интрижку?!

– И в мыслях не было, – с притворным возмущением отозвался Сойер. – Я говорил исключительно про ужин. Прочие фривольные подробности ты дорисовала в своем испорченном воображении уже сама.

Джулия улыбнулась, и он обрадовался. Это было намного лучше, чем колючая отчужденность, которую она демонстрировала ему с тех самых пор, как вернулась в город. Повинуясь безотчетному побуждению, он поднял руку и провел пальцами по ее волосам, отыскивая розовую прядь. Он частенько задавался вопросом, почему Джулия сохранила ее. Должно быть, это как-то было связано с ее розовыми волосами в подростковом возрасте. Может, это был ее способ помнить? Или, возможно, напоминание о том, что возвращаться назад нельзя.

Он взглянул ей в глаза и поразился, какие они огромные. На миг ее взгляд переместился на его губы.

Она думает, что он собирается ее поцеловать.

И не пытается сбежать.

Внезапно кровь загрохотала в ушах, с каждым ударом сердца ускоряя ритм, пока отдельные толчки не слились в оглушительный рев. И тогда, склонившись вперед, он коснулся губами ее губ.

Кроме ощущения ее кожи под его ладонями и ее губ под его губами, не осталось больше ничего. Между ними словно электрический разряд пробежал. Господи, он почти физически чувствовал, как в ее укреплениях образовалась брешь. Джулия просто раскрылась ему навстречу. Без каких-либо усилий с его стороны. Он еще с той ночи на футбольном поле помнил, с какой готовностью она покорилась ему, как похожи были те ощущения на эти, теперешние. Помнится, он тогда еще подумал: «Да она, кажется, влюблена в меня».

Пораженный, он оторвался от ее губ.

– Мне нужно ехать, – поспешно произнесла Джулия, не глядя ему в глаза; ее смущение было слишком очевидно. – Спасибо за бензин.

Она рванула дверцу своего пикапа и забралась на сиденье.

Сойер долго еще стоял на тротуаре после того, как она уехала.

Что это было?

Что, черт побери, это было?

Глава 11

Так давно, что этого почти никто уже и не помнил, Маллаби окружали свиноводческие фермы. В те скудные для Северной Каролины времена, когда разведение крупного рогатого скота не приносило почти никакой прибыли, свиноводство стало для штата палочкой-выручалочкой. Подобно жителям множества других мелких городков в округе, маллабийцы немало гордились своим способом приготовления свиной туши в яме на медленном огне, и вскоре он стал важной частью их самоопределения. Поначалу это была традиция воскресного времяпрепровождения, затем она превратилась в символ всей округи и в конце концов переросла в своеобразный вид искусства. Искусства старой Северной Каролины, рожденного трудом настолько тяжким, что он способен был свалить с ног даже дюжего здоровяка.

Однако со временем мелкие фермы и некогда оживленные свиноводческие торговые пути, тянувшиеся в Теннесси, мало-помалу исчезли. Как грибы после дождя начали расти жилые районы и торговые центры, потом провели шоссе, которое унесло прочь тех, кто еще помнил о прошлом здешних мест, и принесло им на смену тех, кто ничего о нем не знал. В конце концов истоки и первопричины канули в Лету, и осталось лишь коллективное бессознательное, традиция, не подкрепленная памятью, сон, который каждый год в один и тот же день видели все обитатели Маллаби.

Ранним утром в день маллабийского фестиваля барбекю на город опускался туман, змеей заползал в окна и прокрадывался в ночные сновидения.

«Вы все позабудете, когда проснетесь, – нашептывал он, – а пока знайте и гордитесь. Это ваша история».

К тому времени, когда Джулия наконец вышла за порог, Стеллы не было дома уже несколько часов. День фестиваля она считала днем, когда можно пуститься во все тяжкие. Начинала она с утра пораньше и домой являлась хорошо если на следующий день. Порой Джулия против воли беспокоилась за подругу. За прошедшие полтора года она успела неплохо узнать Стеллу. Никогда еще в жизни ей не доводилось видеть человека, который так упорно старался радоваться тому, что имеет.

Та Стелла, которую Джулия знала сейчас, очень отличалась от Стеллы, какой та была в старших классах. Та Стелла обожала пустить пыль в глаза, в точности как Далси Шелби. Они с ней вообще были закадычные подружки. Стелла разъезжала в блестящем черном «БМВ», купленном специально в тон ее блестящим черным волосам. Джулия помнила рассказы о том, как мать Стеллы, декоратор по профессии, жившая в Роли, в то время как Стелла жила в Маллаби с отцом, отделала спальню для дочери в виде кинотеатра, не забыла даже маленький киноэкран и аппарат для попкорна. О ней потом даже вышла статья с фотографиями в каком-то журнале по дизайну. Откровенно говоря, Джулия была удивлена, когда, вернувшись, обнаружила, что Стелла по-прежнему живет в Маллаби. Она-то всегда воображала, что ее богатые бывшие одноклассницы ведут удивительную жизнь. У них ведь было для этого всё, все возможности. Как можно было все это так бездарно профукать? Как можно было удовольствоваться чем-то меньшим?

Стеллу, как выяснилось, погубило то, что она связалась не с тем парнем. История была стара как мир. Ее бывший муж изменял ей направо и налево, а вдобавок ко всему подложил своей жене грандиозную свинью, промотав средства ее трастового фонда. Этот печальный опыт привел к тому, что Стелла превратилась в чудачку с пониженной самооценкой, работала в цветочном магазине, жила в доме, который едва ли могла себе позволить, и пила вино прямо из коробки. Порой Джулия задавалась вопросом, не мечтает ли Стелла вернуть все назад, отдать все, чему научила ее жизнь, за то, чтобы снова стать объектом зависти однокашников.

Вслух она этот вопрос не задала ни разу. Для обеих прошлое было щекотливой темой, потому-то Джулия и не рассказала ей про Сойера и про то, что они с ним целовались, хотя ее так и подмывало это сделать. Выходит, раз она так и не смогла заставить себя рассказать Стелле нечто настолько личное, значит они не настолько близки, как полагала Стелла. От этой мысли Джулии почему-то было грустно. Но она ведь сама не хотела ни с кем здесь сближаться. Ее настоящая жизнь там, в Балтиморе.

Когда Джулия наконец подошла к дому Вэнса, чтобы захватить Эмили и отправиться на фестиваль, был уже полдень. Она постучала в дверь и услышала, как девочка с не свойственным ей энтузиазмом сбежала по лестнице. Джулия мгновенно исполнилась подозрения.

Эмили выскочила на крыльцо. Следом за ней показался Вэнс.

– Ты точно не хочешь пойти с нами? – уточнила Эмили у деда, чуть не приплясывая на месте от нетерпения.

– Точно, – заверил ее Вэнс. – Повеселитесь там вдвоем хорошенько.

Девочка вприпрыжку сбежала по ступенькам.

– Я верну ее домой до темноты, – пообещала Джулия старику. – А вам мы привезем чего-нибудь вкусненького.

– Это так мило с твоей стороны, Джулия. У нее такой радостный вид, правда? – сказал Вэнс, когда Эмили скрылась в сени деревьев.

– Да, – задумчиво произнесла Джулия. – Очень радостный.

– Радуется в предвкушении барбекю. Совсем как я. – Он помолчал немного, потом поправился: – Ну, то есть во мне не так много такого, что мне хотелось бы, чтобы она унаследовала, но…

– Она действительно во многом на вас похожа, Вэнс. – Джулия накрыла его руку своей ладонью. – И это прекрасно.

Когда Джулия нагнала девочку, Эмили спросила:

– Почему он не пошел с нами? Он ведь любит барбекю.

– Вэнс старается держаться подальше от многолюдных сборищ, – пояснила Джулия, шагая рядом с Эмили в направлении центра города.

– Наверное, я так к этому привыкла, что иногда даже забываю про это.

– Значит, ты понемногу становишься здесь своей. Ну и как вы с ним ладите?

Эмили пожала плечами – мысли ее явно были заняты чем-то своим.

– Да неплохо, пожалуй. Уже лучше.

– Ну и славно.

Они вышли на Мэйн-стрит, и Джулия поняла, что девочка слегка ошарашена. На тех, кто видел фестиваль в первый раз, он обычно производил такое впечатление. Большинство людей полагали, что, коль скоро Маллаби не так уж и велик, фестиваль тоже не будет отличаться особым размахом. В действительности же маллабийский фестиваль барбекю был самым крупным подобным мероприятием на всем юго-востоке, и гости стекались на него со всей страны. Дорожное движение было перекрыто, и повсюду, насколько хватало глаз, белели купола палаток. Вдали виднелось чертово колесо. Отовсюду неслись упоительные ароматы жарящегося мяса.

Эмили и Джулия пробирались по запруженной людьми улице мимо бесчисленных палаток – сердца фестиваля. В этих палатках было поставлено на поток изготовление сэндвичей с барбекю. С соусом, без? Капустный салат добавлять? Кукурузных клецек не желаете? Сэндвичи были в руках у каждого второго прохожего, наполовину обернутые в фольгу. В некоторых палатках продавали свиные шкварки и горячую кукурузу, куриные шашлычки и жареные сардельки, маринованные огурцы во фритюре и шоколадные батончики в нем же – и, разумеется, хворост. Там и сям были разбросаны палатки, в которых местные умельцы торговали своими поделками.

– Я и не знала, что он такой огромный, – призналась Эмили, крутя головой по сторонам, чтобы не упустить ни одной мелочи. – Как вы умудряетесь находить друг друга в этой толчее?

– Ты ищешь кого-то определенного?

– Да нет. – Девочка замялась. – Просто спрашиваю.

Однако в целях проверки своей теории Джулия умышленно привела Эмили к главной сцене. Вокруг было натыкано несколько сцен, с которых играли разнообразные группы – в основном фолк и блюграсс, – но главная сцена возвышалась прямо посреди Мэйн-стрит. Толпы людей обтекали ее, точно потоки воды.

Перед лестницей, ведущей на сцену, столпилась кучка людей, большинство из которых принадлежали к семейству Коффи. Мужчины были в шляпах, а женщины – в накрахмаленных платьях с поясами. На Вине была соломенная шляпа-канотье; любой другой его сверстник в таком наряде выглядел бы по-идиотски. Эмили, разумеется, немедленно уставилась на него во все глаза. А он, похоже, почувствовал ее взгляд, потому что тут же вскинул голову и нашел ее глазами. Ни один из них не сделал ни единого движения навстречу другому, однако же незримая нить, в одно мгновение протянувшаяся между ними, казалась осязаемой.

– Почему Вин… почему все Коффи так вырядились? – спросила Эмили. – Я имею в виду – необычно.

– Потому что это их фестиваль. Их семья положила начало традиции ежегодно проводить его около шестидесяти лет назад. Это их детище. Сейчас они немного покрасуются на сцене, а потом будут судить конкурс на лучшее барбекю и лучший пирог.

Отец Вина взглянул на своего отпрыска, потом проследил за его взглядом. И немедленно подозвал его к себе, и одновременно Джулия увлекла девочку прочь.

Следующие несколько часов они с Эмили провели как нельзя лучше. Наелись до отвала и купили себе по памятной футболке с надписью «Я нахрюкался на фестивале барбекю в Маллаби». Джулия едва ли могла позволить себе подобное мотовство – она старалась тратиться по минимуму, потому что хотела поскорее расплатиться по закладной за ресторан, – но это того стоило.

Она не бывала на фестивале уже бог знает сколько лет. Где-то среди этих палаток была палатка и ее ресторана. Она не имела к этому никакого отношения. Все организовали ее управляющие. Ей вспомнилось, как любил этот фестиваль отец. Когда-то и Джулия тоже любила бывать здесь с ним. Ей казалось, что с тех пор он уже утратил в ее глазах свою прелесть, но взглянуть на все происходящее глазами Эмили было здорово. Впервые за долгое время она поняла, что по-настоящему скучала по чему-то в этом городе.

Уставшие, взмокшие и счастливые, они наконец добрались до парка аттракционов на другом конце улицы. День клонился к вечеру, поэтому они собирались прокатиться на каких-нибудь каруселях, купить себе по порции мороженого и чего-нибудь вкусненького для Вэнса и двинуться в обратный путь.

Но тут показался Сойер в свободных брюках и футболке-поло и принялся пробираться сквозь толчею к ним. Джулия собралась по-быстрому увести Эмили прочь и раствориться в толпе, но та тоже увидела его и воскликнула:

– Там Сойер! – как будто он был какой-нибудь диковинной разноцветной пташкой, на которую непременно нужно было взглянуть.

Впрочем, посмотреть там было на что, этого отрицать не стал бы никто. Сойер приблизился к ним, и Джулия вся подобралась. С прошлого вторника она старательно избегала его, пытаясь придумать какой-нибудь план. Лишившись привычной враждебности, она перестала понимать, как себя с ним вести. Долгие годы эта враждебность была постоянной спутницей Джулии, а теперь, когда он сломал эту стену и она приняла решение наконец рассказать ему, что на самом деле произошло много лет назад, она чувствовала себя слишком уязвимой. Джулия была как канатоходец, вышедший на канат без страховки, и тот поцелуй показал ей, с какой легкостью она может сорваться.

Подойдя к ним, Сойер посмотрел на Джулию таким жгучим взглядом, что ее чуть не бросило в жар. Однако первые слова, которые она от него услышала, совершенно не вязались с этим взглядом.

– Можешь радоваться. Мой навигатор вот уже неделю пытается вывести меня к «Туалетному миру».

Эмили рассмеялась, а Джулия сказала:

– Извини.

– У меня такое чувство, что тебе нравится гонять меня в заведомо неправильном направлении. – Пока Джулия собиралась с мыслями, он обернулся к Эмили и спросил: – Ну как, тебе весело?

– Я в полном восторге!

– Мы уже почти нагулялись, – добавила Джулия. – Собирались прокатиться на каруселях, а потом домой.

Сойер предпочел истолковать ее слова как приглашение, а не как вежливый намек удалиться. Он вообще не очень хорошо разбирался в отказах. Слишком редко их получал.

– Отлично, тогда я составлю вам компанию.

– Мы не хотим тебя задерживать, – сказала Джулия. – Ты ведь, наверное, здесь с кем-нибудь.

– Я пришел один, если тебя интересует этот вопрос. Я наткнулся на Стеллу, но потом ее свита слишком разрослась. Стелла как комета, собирает весь космический мусор на своем пути.

Эмили снова рассмеялась, но Джулия, заинтригованная куда сильнее, чем ей хотелось бы быть с тех пор, как Сойер поведал ей о случайной связи со Стеллой, спросила серьезным тоном:

– Ты не захотел влиться в хвост Стеллиной кометы?

– Я внезапно попал в область притяжения другого небесного тела, – глядя ей прямо в глаза, произнес он.

Эмили откашлялась.

– Думаю, вам хочется побыть вдвоем. Почему бы вам не сходить вместе на какой-нибудь аттракцион? Я не прочь побродить вокруг в одиночестве.

Джулия оторвалась от Сойера.

– По-моему, Эм, это не слишком хорошая идея, – сказала она и даже положила ладонь девочке на плечо, пытаясь удержать ее на месте.

– Но что в этом такого?

– Вот именно, Джулия, – с улыбкой поддержал ее Сойер. – Что в этом такого?

– То, что я пообещала твоему деду приглядывать за тобой.

– Со мной все будет в порядке.

– Но…

– Джулия, – рассудительно сказала Эмили. – Мне же семнадцать, а не четыре.

Джулия поняла, что из этого спора победительницей ей не выйти.

– Встретимся у эстрады через час. Только не опаздывай.

Эмили чмокнула Джулию в щеку. Этот неожиданный порыв выглядел по-дочернему мило.

– Спасибо.

– Ровно через час, – повторила Джулия вслед девочке, глядя, как ее засасывает людской водоворот.

Ей отчаянно хотелось вернуть Эмили обратно, под свое крылышко, защитить от всего, что так больно ранило в подростковом возрасте ее саму.

Наконец она снова повернулась к Сойеру. Тот вскинул брови.

– Она с самого начала искала предлог улизнуть от меня. Вин Коффи весь день поедает ее глазами. А я видела, как она тоже поглядывала на него.

– Это было неизбежно, – пожал плечами Сойер. – Эта парочка просто обязана была притягиваться друг к другу как намагниченная. Запретный плод сладок.

– Я не хочу, чтобы ей причинили боль. Ей и так слишком многое пришлось пережить.

– Ты по-настоящему к ней привязалась, да? Не волнуйся, пока что ничего страшного не произошло. И Вин неплохой парнишка. Но если он все-таки ее обидит, ему придется иметь дело со мной. А теперь, – произнес он, чуть подаваясь вперед, так что его лицо оказалось рядом с ее лицом, – давай поговорим о том, что случилось во вторник.

– У меня есть идея получше, – сказала она. – Давай пойдем в дом смеха.

Вид у Сойера стал озадаченный. Джулия не могла его в этом винить.

– Это и есть идея получше?!

– Это и есть дом смеха. Кто же не любит дом смеха? – отозвалась она, направляясь к небольшому строению.

Слова Джулии прозвучали по-дурацки даже в ее собственных ушах. Но разговор о том, что случилось во вторник, она намеревалась отложить. Сойер хотел ее. Она знала это с тех самых пор, как вернулась. Но сначала нужно было уладить одно маленькое дельце – рассказать ему о том, что у него есть дочь. После этого все изменится.

Сойер двинулся за ней и купил билеты на двоих. Не успели они войти, как пол у них под ногами пришел в движение и Джулия, потеряв равновесие, налетела на него. Он взял ее за руку и потащил за собой через комнату. Большинство ребятишек предпочитали торчать в этом помещении, катаясь на деревянных волнах, так что, когда Джулия с Сойером перебрались в зеркальный зал, там никого больше не оказалось.

Чтобы передвигаться по зеркальному лабиринту, Джулии пришлось выставить перед собой руки. Где настоящий проход, а где его отражение в зеркале? Какая из множества Джулий реальная? Сойер, шедший следом, куда-то исчез, и она поспешно обернулась.

– Куда ты подевался? – позвала она.

– Сам не знаю точно, – откликнулся он.

Джулия развернулась и попыталась двигаться на его голос. Но тут же едва не врезалась в зеркало, потом, держась за него, добралась до угла и свернула в коридор, в котором, как она полагала, исчез Сойер. Бивший в глаза яркий свет отнюдь не помогал ориентироваться. Такое впечатление, что они очутились в психоделической ледяной пещере. Грохочущая из динамиков музыка напоминала биение сердца.

– Если ты хочешь, чтобы я извинился за то, что поцеловал тебя, я извинюсь, – послышался голос Сойера. Он на мгновение промелькнул где-то в зеркальном лабиринте и снова исчез. – Но извинения будут неискренними. Я сожалею о многих своих поступках, но только не об этом.

Ага! Он показался снова! И опять попытался скрыться.

– Стой на месте, иначе я никогда тебя не найду, – велела она. – Я не хочу, чтобы ты извинялся. Просто… просто я скоро отсюда уеду. Это мое решение, и его ничто не изменит. Если ты сможешь принять это, тогда…

Из соседней комнаты донесся взрыв смеха.

– Что тогда? – осведомился Сойер. – Я смогу поцеловать тебя снова?

– Я не это имела в виду. Ты пока многого не знаешь.

Джулия снова завернула за какой-то угол и очутилась в тупике, похожем на зеркала в примерочной кабинке в магазине. Она попятилась назад.

– Кажется, я начинаю понимать, – сказал Сойер. – Я даже сам заронил эту мысль тебе в голову, да? «Дай себе немного жизни, тебе ведь осталось всего полгода в этом городе». Или ты с самого начала планировала так сделать? Выждать, пока до твоего отъезда не останется несколько месяцев, и напоследок устроить прощальный фейерверк?

Она остановилась как вкопанная. Его слова задели ее за живое. Как все могло так стремительно пойти наперекосяк? Она ведь хотела как лучше.

– По-твоему, я на такое способна?

– Ты оказалась способна уехать на восемнадцать лет, даже не оглянувшись назад. Ты хотя бы немного об этом жалеешь?

Его голос начал удаляться от нее.

Она бросилась вперед, исполненная решимости нагнать его.

– Это не я кинулась прочь без оглядки. И вообще, откуда ты знаешь, что я не оглядывалась? Ты что, следил за моей жизнью? Нет, не следил. Ты понятия не имеешь о моих переживаниях, Сойер Александер, так что даже не начинай этот разговор.

– Ты права. Не буду. Ты никогда не делилась своими переживаниями со мной. Тебе хотелось страдать в одиночку. Но ты пытаешься мне сказать, что согласна на отношения со мной только в том случае, если они будут временными. Что ты согласна впустить меня в свою жизнь лишь при условии, что в определенный момент вышвырнешь обратно. Никаких обязательств. Никакого багажа в виде нашего бурного прошлого.

– Ты где? – рявкнула она, срывая досаду.

– Так вот, у меня для тебя новость. Ни на какие временные отношения я не согласен. Это все и близко не лежало с тем, чего я от тебя хочу.

– Что ты имеешь в виду?

– Останься в Маллаби, Джулия, и узнаешь.

Скрипнула дверь, открывшись, затем закрывшись.

– Сойер? Сойер!

На то, чтобы найти выход из зеркального лабиринта, у Джулии ушло несколько минут. Выскочив за дверь, она очутилась в чреве вращающейся бочки. Джулия пробежала по ней, потом преодолела трубу с бьющими навстречу воздушными струями, но когда она наконец снова выбралась наружу, на воздух, который был как сахарная вата, Сойер как сквозь землю провалился.

А пыталась она сказать ему следующее: в свете того, что она собирается ему сообщить, заводить с ним какие бы то ни было отношения не кажется ей удачной идеей. Вдруг он возненавидит ее, когда обо всем узнает? Она совершенно не хотела сказать, что намерена закрутить с ним роман. А он решил, что она как раз это имеет в виду, и раскипятился. И ради чего? Просто чтобы настоять на своем? Временные отношения должны были быть для него пределом мечтаний; хочет она их или не хочет, это уже другой вопрос. Однако же он ясно дал ей понять, что она может заполучить его лишь на его условиях. Лишь если она останется.

Он в самом деле считал, что эта незатейливая уловка сработает?

Когда-то она решила, они будут вместе навсегда, и вот что из этого вышло.

Джулия зашагала по улице к летней эстраде, кипя от негодования. Это было хорошо. Привычная враждебность вернулась. Она ничего ему не должна. Имеет право взять и уехать. И ничего ему не рассказывать.

О господи. Если бы она еще в самом деле так считала.

Если бы он не поцеловал ее.

Если бы он не сказал ей…

Не успела Джулия выйти из парка аттракционов, как до нее донеслось:

– Джулия! Джу-у-у-улия!

Она обернулась и увидела, что к ней, цокая своими высоченными каблучищами, направляется Беверли. Рядом плелся ее муж Бад Дейл, до такой степени нагруженный пакетами и пакетиками, что напоминал вьючного осла.

– Беверли, – сухо кивнула бывшей мачехе Джулия, потом обернулась к ее мужу. – Сто лет тебя не видела, Бад. Как поживаешь?

– Да грех жаловаться, Джулия. Спасибо тебе на добром слове.

Он как-то так это произнес, что Джулия на миг опешила. Так мог бы сказать ее отец, с теми же самыми интонациями рубахи-парня. Беверли бросила ее отца, чтобы тут же выскочить замуж за человека, который ничем от него не отличался.

– А у меня для тебя сюрприз, – объявила Беверли.

– И какой же?

– У меня сейчас нет его при себе. – В это Джулии верилось с трудом, учитывая, каким количеством свертков с покупками был нагружен Бад. – Но я заскочу к тебе завтра в обед, договорились? Мне просто не терпится.

– Да ради бога. – Джулия развернулась, чтобы уйти. – Увидимся.

– Джулия, ну почему ты вечно ведешь себя таким образом? – вопросила Беверли, упирая руки в бока. – Почему ты все делаешь с таким несчастным видом? Это тебя не красит. Почему бы тебе не привести себя в порядок? Закрась уже наконец эту свою кошмарную розовую прядь. Улыбайся почаще, носи что-нибудь более открытое. – Беверли огладила себя, поправила на груди сильно декольтированную блузку. – О, я помню, что ты не любишь демонстрировать свои шрамы, но как только ты окажешься с мужчиной в постели, ему будет совершенно не до разглядывания твоих рук, если ты понимаешь, о чем я.

– Спасибо за заботу. Пока, Бад.

– Рад был тебя повидать, Джулия, – сказал он ей вслед.

– Я всегда старалась быть ей матерью, – донесся до Джулии голос Беверли. – Делилась опытом и все такое. Но думаю, с ней с самого начала было что-то не так. И ничего тут не поделаешь.

Джулия с трудом удержалась, чтобы не обернуться и не высказать Беверли все, что о ней думает. Никакой матерью она ей никогда не была. Джулия ускорила шаг, твердя себе, что ей уже недолго осталось терпеть все это. И Сойера тоже.

И вообще, между ними, девочками, так ли уж удивительно, что она несчастна? Вот вернется она в Балтимор, и все будет в порядке. Конечно, нельзя сказать, что там она постоянно пребывала на седьмом небе от счастья, но, когда она откроет свою кондитерскую, все переменится.

По крайней мере, она уедет отсюда.

Эмили слонялась по рядам, где царили ароматы еды и бьющая по ушам музыка с детских аттракционов. Она пыталась сделать вид, что никого не ищет. Вдруг Вин вовсе не имел в виду, что хочет провести с ней какое-то время, когда спросил, увидятся ли они на фестивале. Впрочем, возможность выяснить это ей все равно представилась только сейчас.

Она уже несколько раз мельком видела его в толпе, но в следующий миг Джулия уже тащила ее прочь или отец отвлекал его. Когда появился Сойер, Эмили вздохнула с облегчением. Это был идеальный предлог, чтобы отправиться гулять в одиночестве, хотя Джулия, похоже, вовсе не пришла от идеи побыть наедине с Сойером в такой восторг, как Эмили ожидала.

Не прошло и пяти минут, как, направляясь к информационному киоску, где в последний раз видела Вина, она почувствовала на своем локте знакомую теплую ладонь.

Эмили с улыбкой обернулась.

Вин снял бабочку и пиджак и закатал рукава рубахи. Шляпа-канотье тоже куда-то запропастилась.

В рубахе, которая надувалась, как парус, всякий раз, когда поднимался ветер, он выглядел залихватски. Его зеленые глаза прожгли ее насквозь.

– Привет.

Блестящее начало для разговора, браво, Эмили. Однако ничего более оригинального придумать она была не в силах. Так уж действовало на нее его присутствие.

– Здравствуй, – отозвался он.

– Ты заметил, что все вокруг как будто сговорились, чтобы не позволить нам приблизиться друг к другу меньше чем на двадцать футов? Кто бы мог подумать, что быть друзьями окажется так трудно?

Он махнул рукой, дав ей понять, что лучше им не стоять на месте.

– Думаю, этим мы друг от друга и отличаемся, – заметил он, рассеянно оглядываясь через плечо. – Я с самого начала знал, что это будет нелегко.

– Будешь теперь требовать себе медаль за отвагу?

– Прости. Я не к тому. Рад, что смог наконец немного побыть с тобой.

Смягчившись, Эмили призналась:

– Как бы мне хотелось лучше понимать тебя.

Уголок его губ дернулся в улыбке.

– Знала бы ты, как приятно это слышать ради разнообразия.

– Брось. Ты хочешь сказать, что ты открытая книга для всех, кроме меня?

Он пожал плечами, отчего рубашка на груди пошла складками.

– В Маллаби – да.

– Ха, можно подумать, я и без того не чувствовала себя здесь белой вороной.

– Именно это я и имел в виду. Ты живешь в таком странном городе и при этом считаешь странной себя.

Они шагали рядом, время от времени задевая друг друга плечами в бурлившей вокруг толчее. Эмили нравились эти нечаянные прикосновения. Во всем прочем, что касалось Вина, случайностям места не было.

– Ну, рада, что смогла добавить перца в твою пресную жизнь, – произнесла она наконец, и он рассмеялся.

Не прошло и нескольких минут, как он остановился и свернул к небольшой очереди.

– Давай сходим на этот аттракцион, – предложил он неожиданно.

– Почему именно на этот? – поинтересовалась Эмили, сворачивая за ним.

В его обществе она иногда чувствовала себя так, будто все вокруг было какой-то игрой. Вот только она не знала ни правил, ни кто выигрывает.

– Потому что он самый ближний. А мой отец не дремлет.

Эмили принялась озираться по сторонам, пытаясь высмотреть Моргана Коффи, но никого не увидела. Вин купил билеты на колесо обозрения. Они уселись на первое свободное сиденье, и смотритель опустил страховочную перекладину.

Вин положил руку на спинку сиденья у нее за спиной и, запрокинув голову, устремил взгляд в небо; колесо медленно понесло их ввысь. Эмили же, напротив, принялась разглядывать оставшуюся на земле толпу, которая становилась все меньше и меньше. В конце концов она отыскала его отца. Тот стоял неподвижно, как изваяние, и смотрел на них с таким выражением, как будто увидел призрака и был очень зол одновременно.

– Он скоро уйдет, – сказал Вин, по-прежнему глядя в темнеющее небо. – Он не допустит, чтобы все видели, как его волнует то, что мы вместе.

– Вы с отцом не очень ладите, да?

– У нас с ним много общего. Просто на некоторые вещи мы смотрим по-разному. К примеру, он очень озабочен тем, чтобы все делалось так, как делалось всегда. А я с этим не согласен.

Колесо замерло, и они повисли в воздухе почти в самой верхней его точке.

– Я всю неделю очень много о тебе думала, – призналась Эмили, и ее слова прозвучали куда более мечтательно, чем она хотела.

Вин оторвался от созерцания неба и посмотрел ей в глаза. На лице у него заиграла озорная улыбка.

– Правда?

– Я не в том смысле, – засмеялась она, но тут налетевший ветер заколыхал их сиденье, и Эмили стало не до смеха. Она обеими руками вцепилась в страховочную перекладину. Вин, разумеется, вел себя так, будто болтаться в воздухе на такой высоте было ничуть не страшно. – Просто мне никак не дает покоя одна мысль.

– И что же это за мысль?

– Ты, случайно, не оборотень? Нет?

– Прошу прощения?

Эмили медленно отпустила перекладину и распрямилась.

– Мне в голову приходят всего две причины, по которым ты не показываешься из дома по ночам: или у тебя куриная слепота, или ты оборотень.

– И ты предпочла решить, что я оборотень?

– Ну надо же мне было выбрать какой-то вариант из двух.

Вин помолчал, потом произнес:

– Это традиция. Она уходит корнями в глубь столетий.

– Но почему?

– Хороший вопрос. Наверное, потому, что такое уж у традиций свойство.

– Это еще один вопрос, по которому вы с твоим отцом не сходитесь во мнениях?

Колесо снова пришло в движение.

– Да. Но идти наперекор этой конкретной традиции очень сложно. – Он повернулся к ней. – Из всего того, что я собираюсь тебе рассказать, понять это важнее всего.

Внезапно Эмили охватило возбуждение.

– И о чем ты собираешься мне рассказать?

– О вещах странных и поразительных, – произнес он драматическим тоном, как будто пересказывал какую-то книгу.

– Но почему? Почему ты это делаешь?

– Я же тебе говорил. Нас связывает общее прошлое.

– Формально нас ничего не связывает. Общее прошлое связывает мою мать с твоим дядей.

– История образует замкнутый круг. Мы сейчас находимся на том же месте, где двадцать лет назад находились они. То, что принадлежит им, принадлежит нам, а то, что принадлежит нам, будет принадлежать им.

– Я вижу, ты много об этом думал.

– Так и есть.

Колесо совершило еще один полный оборот, затем снова остановилось. На этот раз они зависли в самой верхней его точке. Сиденье, пугающе скрипя, принялось раскачиваться, и Эмили вновь вцепилась в перекладину.

Вин улыбнулся:

– Тебе не страшно, нет?

– Разумеется, нет. А тебе?

Он устремил взгляд на горизонт:

– Мне нравится смотреть на вещи с такой перспективы. С земли все выглядит привычно. Мне нравится видеть возможности, которые лежат за пределами привычного взгляда. Того самого замкнутого круга, о котором я говорил.

Она не отдавала себе отчета в том, что смотрит на него во все глаза, пока он не посмотрел на нее в ответ. Атмосфера между ними внезапно переменилась. Эмили была так близко, что чувствовала исходивший от него запах, еле уловимый аромат одеколона, и видела бисеринки пота, собравшегося во впадинке между ключицами. Его взгляд переместился на ее губы. На Эмили накатила волна какой-то теплой истомы. Никогда еще она не испытывала ничего подобного. Казалось, вся вселенная прекратит существовать, если что-нибудь не произойдет прямо сейчас.

Но этот миг миновал, и грудь Вина поднялась и опала, как будто он сделал очень глубокий вдох. Вин убрал руку со спинки сиденья.

Сделав еще один оборот, колесо остановилось, и служитель поднял перекладину. Они молча сошли с аттракциона.

– Как ни жаль, я вынужден тебя покинуть, – сказал он.

Ее не отпускало какое-то странное хмельное чувство.

– Ясно.

Однако Вин не ушел.

– Мой отец поджидает за углом, – пояснил он. – Не хочу, чтобы ты слушала то, что он может наговорить.

– Ясно.

И снова он никуда не ушел.

– К тому же скоро стемнеет.

– А ты не хочешь, чтобы я видела, как у тебя отрастает шерсть и клыки, – подхватила она. – Я все понимаю.

Во влажном воздухе его темные волосы начали завиваться. Он провел по ним руками.

– Это вряд ли.

– Так объясни мне. Расскажи мне об этих странных и поразительных вещах.

Он улыбнулся, как будто ждал от нее этих слов, подводил ее к ним с самого начала.

– Расскажу. В следующий раз.

Он развернулся, чтобы идти.

– Подожди, – сказала она, и он остановился. – Мне нужно задать тебе один вопрос.

– Какой?

Она не стала ходить вокруг да около:

– Ты винишь меня в том, что сделала моя мать?

– Разумеется, нет, – ответил он без промедления.

– А твой отец – да.

Вин поколебался:

– Я не могу говорить от его имени.

– Дедушка рассказал мне, что мама разозлилась, потому что Коффи не принимали ее в свой круг, и поэтому сделала то, что сделала.

– Так говорят.

Он с внезапным жадным любопытством впился в нее глазами.

Эмили заправила волосы за уши, и его взгляд повторил ее движение.

– Я просто хочу, чтобы ты знал, что… я не сержусь.

– Прошу прощения?

– Я не сержусь, что твои родные меня не любят. Я понимаю, почему так. И не сержусь.

– Ох, Эмили, – вздохнул он.

– Что?

– Теперь мне будет еще сложнее.

– Что? Уйти?

– И это тоже. В следующий раз?

Она кивнула. Ей это нравилось – эта отсрочка, это предвкушение. Что он сделает? Что скажет? Она была слишком очарована им, слишком заворожена. Впрочем, похоже, сделать что-то с этим она была бессильна. Ей хотелось стать здесь своей, а рядом с ним у нее появлялось такое чувство, что она уже своя.

– В следующий раз, – эхом отозвалась она, глядя ему вслед.

С Джулией они встретились у летней эстрады, как и договаривались. Эмили сразу заметила, что с тех пор, как они расстались, у Джулии тоже изменилось настроение. Девушки купили дедушке Вэнсу сэндвич с барбекю и жареный маринованный огурец и двинулись к дому. Ни та ни другая не была особенно расположена к болтовне.

Когда они очутились перед домом дедушки Вэнса, Джулия рассеянно попрощалась и ушла. Эмили проводила ее взглядом. Мысли ее соседки определенно витали где-то далеко.

Зайдя в дом, Эмили постучала по стене рядом со складной дверью в комнату Вэнса:

– Дедушка Вэнс, я дома.

Открыв дверь, она впервые со дня приезда получила возможность заглянуть в его спальню, которая когда-то явно была гостиной. Шторы были приспущены, чтобы солнце не било в окна, но свет, сочившийся сквозь ткань цвета ржавчины, бросал на комнату отблеск вечного заката. Обстановка создавала впечатление, будто воздух здесь должен быть спертым, однако на самом деле в нем витал еле уловимый аромат каких-то сладких духов, как будто хозяйка комнаты ненадолго отлучилась.

На полках на дальней стене виднелось множество фотографий – пожелтевших от времени снимков одной и той же женщины со светлыми волосами и улыбкой матери Эмили. Очевидно, это была ее бабушка Лили. А где же фотографии мамы? Интересно, у него вообще есть хотя бы один ее снимок?

Эмили протянула деду замотанный в фольгу сверток:

– Я принесла тебе кое-что с фестиваля.

– Замечательно! Пожалуй, я поем в кухне. Ты со мной посидишь?

Не дожидаясь ответа, Вэнс двинулся к выходу из комнаты. Едва они очутились в кухне, как он направился прямиком к прачечной. Эмили услышала, как сначала открылась, потом закрылась дверца сушилки. Старик снова вернулся в кухню.

– Ну и как тебе наш маленький праздник барбекю?

– Он оказался вовсе не таким уж и маленьким. – Эмили улыбнулась.

– Чем вы с Джулией занимались?

Он подошел к обеденному столу и уселся, с отсутствующим видом потирая колени, как будто они ныли.

– Побродили по округе. Объелись до полусмерти. Она купила мне вот эту футболку.

Эмили подошла к деду и положила на стол еду, потом уселась напротив и из пакета, который все это время держала в руках, вытащила футболку.

– Ха! Отличный выбор, – одобрил Вэнс, прочитав надпись. – Никого из ровесников не видела?

Эмили поколебалась, потом сказала:

– Только Вина Коффи.

– Ну это ведь их фестиваль. – Старик развернул сэндвич и принялся за еду. – Тебе нужно познакомиться и с другими ребятами твоего возраста. Если я правильно помню, у моего друга Лоуренса Джонсона есть внук… он учится в средней школе, если я ничего не путаю.

– Думаешь, твой друг захочет, чтобы я за ним присматривала? – недоуменно спросила Эмили.

– Да, думаю, он для тебя маловат, – согласился Вэнс. – Сейчас еще только июль. Занятия в школе начнутся через месяц, боюсь, до этого времени ты успеешь заскучать. – Вид у него внезапно сделался встревоженный. – Подруга твоей матери, ну та, Мерри, сказала, что сама запишет тебя в школу и переправит им твое личное дело. Как думаешь, нужно зайти в школу и все проверить? Просто на всякий случай?

Эмили в последнее время была так поглощена всем происходившим в городе, что совершенно забыла про Мерри. Это ее изумило.

– Думаю, Мерри все уладила. Она очень дотошная, совсем как мама. – Эмили принялась разглядывать футболку, разложенную на коленях. – Мама помогла основать школу, в которую я ходила. Ты знал об этом?

– У нас с Мерри был долгий разговор, – кивнул Вэнс. – Твоя мама прожила замечательную жизнь. Мерри и о тебе многое рассказала. Вспомнила, что ты постоянно участвовала во всяких мероприятиях.

Эмили пожала плечами. Прежняя жизнь теперь казалась ей такой нудной и пресной.

– Это было требование школы.

– Думаю, ты и здесь найдешь чем заняться. По вечерам у нас тут масса всего интересного.

Эмили немедленно поняла, что затеял ее восьмифутовый дед. Не зря же она была его внучкой. Он не хотел, чтобы она общалась с Вином. Она его понимала, но в то же время задавалась вопросом, под силу ли ей все изменить. Может, она затем и оказалась в этом городке, в гуще всех этих хитросплетений, чтобы все исправить. Как любила говорить ее мать, «не жди, пока мир изменится». В последнее время она много думала о тех крохах сведений о маминой жизни здесь, которые та намеренно или невольно открыла ей за все эти годы, об уроках, которые она усвоила. Эмили начинала понимать, что превращение в ту, кем ее мать стала в конечном итоге, было для нее чем-то вроде покаяния. В молодости она обижала людей. Когда стала старше – спасала. Но сколько бы добра она ни делала, этого никогда не казалось ей достаточно. Мама никогда не бывала довольна собой.

Поев, дедушка Вэнс встал из-за стола и выкинул обертки. Потом снова отправился в прачечную заглянуть в сушильную машину.

Эмили больше не могла этого выносить. Она должна все узнать. Когда он вернулся в кухню, она выбралась со своего места за столом и спросила:

– Зачем ты это делаешь? Ну, так часто проверяешь сушилку?

Вэнс засмеялся и лукаво поглядел на внучку.

– Я все ждал, когда ты спросишь. – Он подошел к холодильнику и вытащил две зеленые бутылочки «Севен-ап», одну протянул Эмили. – Когда мы с Лили только поженились, первое время я чувствовал себя слегка скованно. До того как она поселилась в этом доме, я довольно долго жил один. Сам того не сознавая, я повсюду ходил за ней, когда она занималась домашними делами, чтобы убедиться, что она делает все в точности так, как я привык. Больше всего Лили докучала моя привычка заглядывать после нее в сушильную машину, чтобы проверить, не осталось ли там белья. – Он покачал головой каким-то своим воспоминаниям. – Я слишком высокий и не могу заглянуть в барабан, поэтому мне приходится шарить там рукой. В один прекрасный день после того, как она вышла из прачечной с корзиной чистого белья, я зашел туда, сунул руку в барабан… и наткнулся на что-то слизкое и холодное. Она поймала во дворе лягушку и посадила ее в барабан! Я так поспешно отдернул руку, что потерял равновесие и упал, а лягушка выпрыгнула из барабана и ускакала из прачечной. А Лили стояла на пороге и смеялась. В общем, этот урок я усвоил накрепко. За много лет она потом не раз в шутку говорила мне сходить проверить сушилку, и всякий раз я находил там маленький подарок от нее. – Он открутил крышку и сделал глоток лимонада. – Когда она умерла, я снова стал заглядывать в сушилку. Не знаю зачем. Не то чтобы я хоть раз что-нибудь там нашел. Просто когда я это делаю, думаю о ней. И когда я чем-то взволнован или встревожен, всегда иду проверить сушилку на тот случай, если Лили вдруг захочет сказать мне что-нибудь.

– По-моему, это очень трогательно, дедушка Вэнс, – проговорила Эмили. – Жаль, что я ее не знала.

– Мне тоже. Ты бы ей понравилась.

Перед лестницей они пожелали друг другу спокойной ночи, и Вэнс снова закрылся у себя в комнате. Эмили успела подняться по лестнице до половины, потом внезапно остановилась. Поколебавшись, она спустилась и вошла в прачечную.

Некоторое время она рассматривала сушильную машину и даже, встав на цыпочки, заглянула за нее. А потом, сама не отдавая себе отчета в том, что делает, протянула руку и быстро открыла дверцу. И отскочила назад, как будто опасалась, что на нее что-то может вылететь оттуда.

Она с опаской заглянула внутрь. Там было пусто.

Усмехаясь про себя, Эмили вышла из прачечной. Что на нее нашло?

Она-то какой знак ожидала там обнаружить?

Несколько часов спустя Эмили медленно открыла глаза, не понимая толком, что ее разбудило. Она сделала глубокий вдох, потом выдох. Воздух, который она выдохнула, показался ее затуманенному сном сознанию голубоватым, как дым. Эмили уставилась в потолок, и постепенно до нее дошло. Что-то было не так. Обычно в комнате бывало светлее.

Когда она засыпала, сквозь открытую балконную дверь в комнату лился лунный свет, омывая ее бледным, как сливки, сиянием. Не отрывая головы от подушки, Эмили повернулась и увидела, что балконная дверь, которую она оставляла открытой, заперта, а шторы задернуты.

Сердце у нее вдруг ухнуло куда-то в пятки, по коже головы пробежала колючая волна, как будто каждая волосинка встала дыбом. В комнате кто-то побывал. Она нашарила под подушкой свой МР3-плеер и выключила его, потом медленно приподнялась на локтях.

Это был он, она знала это. Его присутствие ощущалось по-иному, не так, как присутствие всех других знакомых ей людей. Она до сих пор улавливала в воздухе тепло, след его пребывания в комнате.

Эмили вытащила из ушей наушники, выбралась из кровати и быстро подошла к выключателю. Щелчок – и комнату залил призрачный свет люстры.

Однако, кроме нее, вокруг никого не было.

Эмили заметила торчащий из-за шторы лист бумаги. Двустворчатую балконную дверь закрыли, зажав между створками записку. Она поспешила к окну и вытащила сложенный в несколько раз листок.

«Прости, что мне пришлось уйти с фестиваля. Я этого не хотел. Ты не согласишься провести со мной день? Встретимся утром на озере Пайни-Вудз. Вин».

Эмили немедленно распахнула створки двери, вышла на балкон и огляделась по сторонам.

– Вин?

Ответа не было. Ночную тишину нарушал лишь стрекот кузнечиков да пергаментный шелест листвы на ветру.

Сердце у нее продолжало биться торопливо и глухо, но не столько от страха, сколько от сводящего с ума предвкушения. Эмили давным-давно не испытывала ничего подобного. Она и забыла, когда в последний раз с таким нетерпением ждала чего-то – еды, дня рождения, выходных. Он заставил ее вспомнить, как это бывает.

Ветер трепал подол ее ночной рубашки, прибивал материю к ногам, и сам воздух вокруг, казалось, потрескивал от напряжения. Эмили не хотелось шевелиться. Хотелось подольше сохранить это ощущение.

Несколько минут спустя она услышала, как где-то завелась машина. Внезапно вспыхнули фары пикапа Джулии, припаркованного на обочине дороги перед ее домом. Машина тронулась с места и покатила по улице. Эмили проводила ее взглядом.

Похоже, она была не единственной, кому предстояла бессонная ночь.

Глава 12

Когда Сойер шел открывать дверь, он был вне себя от раздражения. На его месте так чувствовал бы себя любой, кого посреди ночи выдернул из постели настойчивый трезвон в дверь. Ох и задаст он сейчас незваным гостям, если только у них там не пожар!

Он распахнул дверь с такой силой, что она с грохотом ударилась о стену, и зажег свет на крыльце.

Джулия отпустила кнопку звонка, и пронзительный трезвон прекратился.

Сойер захлопал глазами.

– Джулия? – уточнил он на всякий случай.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Прямо сейчас?

Момент для разговора был выбран не самый удачный.

– Да, прямо сейчас. – Она закатила глаза.

Он внимательно посмотрел на нее. С тех пор как они расстались, она даже не переоделась. На ней были те же самые линялые джинсы и вышитая блуза, в которой она была на фестивале. Зря, конечно, он бросил ее там одну, но Джулия вывела его из себя. Она решила, что ему нужна от нее самая малость, что его вполне устроит мимолетный роман. За свою жизнь, разумеется, у него было немало романов, и о большинстве из них он вспоминал с удовольствием, но с Джулией ему хотелось чего-то более серьезного. А она не желала впускать его в свою жизнь.

– Ты что, пьяная?

– Нет, я не пьяная. Я в бешенстве.

– А, тогда ладно, а то я уж было приготовился к чему-то необычному. – Он отступил в сторону, давая ей дорогу. – Проходи.

Этот жест был чисто автоматическим, Сойер не задумывался о нем, пока она не прошла мимо него в темную гостиную. И тут на него обрушилось осознание. Она в его доме. Там, куда он хотел ее заполучить. А он не имеет ни малейшего понятия, что делать дальше.

Единственный источник света находился в кухне – Сойер оставлял на ночь включенной подсветку над духовкой. Джулия огляделась по сторонам, потом еле заметно кивнула, как будто его жилище оказалось в точности таким, каким она и ожидала. Словно в нем ощущался тонкий и резкий запах принадлежности к привилегированному классу, который был ей не по душе.

– Это все ради того серьезного разговора, который ты обещала мне устроить? – спросил он, в глубине души страшась, что так оно и есть.

Еще один серьезный разговор, и она будет считать, что их ничего больше не связывает?

– Что? – Она обернулась к нему, сведя брови на переносице.

– На прошлой неделе ты привезла мне торт, сказала, что начала печь из-за меня, а потом добавила, что должна рассказать мне одну важную вещь, но не сейчас. Значит, момент настал?

– Нет, это тут совершенно ни при чем. С чего бы мне приходить из-за этого в бешенство?

– Не знаю, Джулия. – Сойер вздохнул. – С тобой только и остается, что строить догадки.

Она принялась мерить прихожую шагами.

– У меня все было в полном порядке, пока не явился ты со своим покаянием. И тебе почти удалось запудрить мне мозги. Я чуть было тебе не поверила. – Она фыркнула. – И ты смеешь заявлять, что это я строю какие-то коварные планы!

– О чем ты вообще?

– О том, что ты наговорил мне сегодня.

Он потер щеку. Короткая светлая щетина заскрипела под пальцами.

– Напомни, пожалуйста.

– Ты заявил, что я подпустила тебя к себе только потому, что собираюсь уехать. А потом взял и ушел.

– А-а. – Он опустил руку. – Ты об этом.

– Я вовсе не это имела в виду и все объяснила бы тебе, если бы ты хоть немного задержался. Но это все равно не имеет значения. Потому что какая разница?

Он начинал думать, что ничего не понимает не потому, что еще не проснулся окончательно. Она в самом деле несла что-то невразумительное.

– Прошу прощения?

– Ну и что, если я подпустила тебя к себе только потому, что все равно собираюсь уезжать. Какая тебе разница? Ты пытаешься залезть ко мне в трусы с тех самых пор, как я вернулась, а теперь вдруг такой пустяк, как мой скорый отъезд, начал тебя смущать? В прошлый раз тебе это не помешало.

Щеки у него запылали. Она задела его за живое.

– Между прочим, тебе ничуть не хуже моего известно, что я мог бы залезть к тебе в трусы в любой момент. – Он подступил к ней вплотную. – Потому что я прекрасно знаю, как это делается.

– Ну так давай, вперед, – сказала она, явно пытаясь храбриться, но голос ее подвел.

– Я хочу забраться и туда тоже. – Он пальцем коснулся ее виска.

– Ты уже и так там.

– А здесь?

Он положил ладонь ей на грудь, туда, где билось сердце. Оно колотилось как сумасшедшее. Что это – гнев? Страх? Желание?

Она вдруг отступила назад.

– Нет уж, второй раз я тебе этого не позволю.

– Чего?

– Пробраться в мое сердце. Задурить мне голову и заставить верить, что это по-настоящему, что это навсегда. После прошлого раза я приходила в себя много лет. Так что больше ты со мной этого не сделаешь. Никаких обещаний ни с твоей стороны, ни с моей. Не надо этих твоих сладких песенок: «Останься, потому что ты понятия не имеешь, чего я от тебя хочу». На этот раз ничего у тебя не выйдет. Знаешь, насколько проще мне было бы жить, если бы ты тогда пообещал мне всего лишь одну ночь? Ту ночь? Ты хоть понимаешь, как сильно я тебя ненавидела за то, что ты заставил меня думать, будто любишь меня?

– Джулия…

– Нет. Обещай мне всего одну ночь, – прервала она его. – Не обещай любить. Не проси остаться.

К черту джентльменство. Он притянул ее к себе и впился губами в ее губы. Сила собственной страсти удивила даже его самого, как будто она слишком долго копилась внутри, не находя выхода. Жаркая волна подхватила его и понесла куда-то. Все это происходило абсолютно без его участия – вот она, разница между тем, когда плывешь сам и когда тебя несет поток.

Он взялся за край ее блузки и медленно потянул ее кверху. Когда его ладони скользнули по ее обнаженной груди, Джулия выгнулась дугой. Он оторвался от ее губ, и ее пальцы, которые она запустила в его волосы, автоматически сжались, как будто ей не хотелось отпускать его.

– Господи, ты что, пришла сюда без лифчика? – ахнул Сойер.

Он прижал ее к стене, и вскоре блузка уже лежала на полу. Джулия принялась безостановочно двигаться, и он, застонав, подхватил ее под бедро и навалился на нее всем телом. Она безошибочно подстроилась под его ритм.

Он принялся расстегивать ее джинсы; она попыталась помочь ему стянуть их, не прерывая поцелуя, но их губы постоянно разъединялись. В конце концов он просто спустил штанины вниз своей ступней, и она вышла из них.

– Ты хочешь одну ночь – ты ее получишь, – сказал он, подхватывая ее на руки, и понес к дивану. – Но я тебе гарантирую, эту ночь ты запомнишь надолго.

Он навис над ней, пожирая ее таким голодным взглядом, что она попыталась прикрыться. Не отрывая от нее глаз, он стянул с себя пижамные штаны и коленом оперся о край дивана. Джулия сглотнула и уперлась ладонью в его голую грудь.

– Сойер, подожди.

Он понурил голову, тяжело дыша:

– Джулия, что ты со мной делаешь?

– Просто мне нужно достать из кармана джинсов презервативы.

Он вскинул голову, изумленный:

– Я тебя не обманывал. У меня не может быть детей.

– Точно?

– Точнее не бывает.

Тем не менее он поднялся с дивана, совершенно не стесняясь своей наготы, и подошел к ее джинсам. Отыскав в кармане маленькую коробочку, он быстро натянул презерватив.

– Больше никаких «подожди», – сказал он, накрывая ее тело своим.

– Больше никаких «подожди».

Так у него не было никогда и ни с кем. Они держались друг за друга так отчаянно, как будто неистовство их сплетенных тел могло заставить все то, что когда-то разделяло их, исчезнуть. И так и произошло на краткий миг, миг, который ему отчаянно хотелось задержать, чтобы остаться в нем до конца жизни.

Потом, когда все было кончено и оба распластались на диване в изнеможении, цепляясь друг за друга с такой силой, что неминуемо должны были остаться отметины, Сойер, который лежал, уткнувшись в шею Джулии, выдохнул:

– Вообще-то, несмотря на мою прискорбную несдержанность на этот раз, с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать, я на самом деле кое-чему научился.

Она неожиданно рассмеялась.

– И как только у меня появятся силы, чтобы подняться, я отведу тебя в спальню и продемонстрирую тебе это.

Когда она проснулась, уже наступило утро, но в спальне было темно. Джулия несколько раз поморгала и, повернув голову, увидела, что Сойер пристально на нее смотрит.

Волосы у нее растрепались, за ухом курчавилась розовая прядь. Джулия глубоко вздохнула, словно признавая собственное поражение.

– А я-то думала, что все для себя решила.

– Может, если я пообещаю тебе еще одну ночь, это немножко прояснит ситуацию?

Она улыбнулась, но ничего не ответила.

Он тихонько провел пальцем по ее предплечью. Едва она поняла, что его движения повторяют очертания ее шрамов, как немедленно отдернула руку. Сойер потянул ее обратно.

– Зачем ты это с собой делала?

Она внимательно наблюдала за тем, как он, сосредоточенно глядя на свой палец, водит им по рубцам на ее коже.

– Это был способ справиться с чувством подавленности и полной ненужности. Я не знала, как выразить все то, что я чувствовала, и весь мой гнев был обращен внутрь меня самой, поэтому я изливала его таким способом. Только не думай, что я своим умом до этого дошла. Мне понадобились годы терапии.

Он встретился с ней взглядом:

– У тебя никогда не появляется желания сделать что-то подобное снова?

– Нет. Если ты не заметил, я теперь великолепно умею выражать свой гнев.

Она слегка пошевелилась и еле заметно поморщилась.

– У тебя что-то болит?

Она смущенно кашлянула:

– Просто… перерыв был слишком долгий.

Наверное, нехорошо было так радоваться этим ее словам. Впрочем, ему плевать, хорошо это или нет. Он просто обрадовался. Он столько времени гадал, чем она занимается там, в Балтиморе, с кем она. Ему почти ничего не было известно об этой части ее жизни.

– Почему ты не вернулась в Маллаби?

– Я думала, мне не к чему возвращаться.

Она повернула голову и принялась разглядывать потолок.

– И ты никогда не скучала по дому?

– Я все время по нему скучаю, – произнесла она, по-прежнему не глядя на него. – Просто я не знаю, где он, мой дом. Где-то там есть счастье. Я знаю это. Иногда даже чувствую. Но это все равно что гнаться за луной – стоит мне только решить, что я уже заполучила ее, как она исчезает за горизонтом. Я горюю и пытаюсь жить дальше, а потом эта чертова блямба на следующую ночь появляется на небе снова и опять манит меня надеждой поймать ее.

Никогда еще ему не доводилось слышать ничего столь пронзительного и честного. И это Джулия, которая всегда держала все свои чувства в себе!

– Это и есть та важная вещь, которую ты собиралась мне рассказать?

– Нет.

Он простонал:

– Ты моей смерти хочешь. Это что-то хорошее?

– Да.

Его ладонь легла ей на бедро и скользнула выше.

– Лучше, чем прошлая ночь?

– Ни в какое сравнение не идет.

Она накрыла его руку своей, остановив продвижение.

– Сколько сейчас времени?

Он приподнялся на локте и посмотрел на часы у изголовья кровати:

– Девять с небольшим.

Она заколебалась:

– Утра?

– Да.

Джулия ахнула и выскочила из постели. Подойдя к окну, она раздвинула плотные занавеси. В темную комнату немедленно хлынуло утреннее солнце. Когда перед глазами у Сойера перестали плавать светлые пятна, он обнаружил, что беззастенчиво таращится на ее обнаженный силуэт, отчетливо вырисовывающийся на фоне окна. Все прочее вокруг словно перестало существовать. У него защекотало в животе, голова закружилась.

– С ума сойти, уже утро! Почему ты мне не сказал? Что у тебя за шторы? – Она схватила провинившийся материал и принялась пристально его рассматривать. – Я думала, еще не рассвело!

– Это специальные светонепроницаемые шторы. Если бы не они, солнце каждое утро било бы мне в глаза. – Он уселся в подушках и закинул руки за голову. – Знаешь, мне очень нравится, как ты выглядишь с тыла, но, думаю, мои соседи имеют возможность наслаждаться гораздо более роскошным видом. Не могла бы ты повернуться ко мне?

Джулия отскочила от окна и прикрылась шторой.

– С ума сойти! Я только что устроила твоим соседям сеанс эксгибиционизма. С утра пораньше в воскресенье.

– Я уверен, что узрел лик Бога.

– Мне нужно идти, – сказала она, глядя на дверь.

– Нет.

– Мне нужно испечь торты для сегодняшнего меню. Я и так уже опоздала. Обычно к этому времени у меня уже все готово. Где мои вещи? – Она принялась озираться по сторонам, потом спохватилась: – А, они же внизу.

И, как была, голышом, выскочила из спальни.

Сойер улыбнулся и встал с постели. Сняв с крючка за дверью халат, он надел его и спустился по лестнице следом за Джулией.

Она оказалась проворной. На ней уже были джинсы с туфлями, а блузку она как раз натягивала в этот самый момент. Когда ее голова высунулась из ворота, он оттеснил ее и прижал к стене у двери.

– Ну вот, мы там, откуда начали. Я считаю, это знак, что нужно повторить все еще раз.

– Если ты меня отпустишь, я испеку тебе торт.

– Это нечестный прием.

Внезапно в дверь постучали, и Джулия от неожиданности негромко вскрикнула.

Сойер поморщился и потер ухо.

– Кто это? – прошептала она.

– Не знаю.

– Не открывай. Может, они уйдут?

– Угу, и отправятся прямиком в полицию, потому что слышали в доме женский крик. В чем проблема? Ты не хочешь, чтобы люди знали, что мы провели ночь вместе?

Он отпустил Джулию и подошел к двери, не дав ей времени ответить, потому что возможный ответ его страшил. Даже после этой ночи она все равно была как вода в его руках. Он не знал, как ее удержать.

Сойер открыл дверь. Когда он увидел, кто стоит на пороге, первой его мыслью было «Вот черт». Только этого ему сейчас не хватало.

– Привет, Сойер, – сказала Холли, входя в дом. – Это ты только что кричал женским голосом?

При виде Джулии она замерла. Повисло неловкое молчание; какое-то время все трое топтались на маленьком пятачке у двери, не говоря ни слова и лишь разглядывая друг друга.

– Холли, – нарушил наконец тишину Сойер, – ты помнишь Джулию Винтерсон?

– Ну разумеется, – отозвалась та и бросила на Сойера проницательный взгляд, а потом с улыбкой обернулась к Джулии. – Рада тебя видеть.

– И я тебя тоже. Прошу прощения, но мне уже пора бежать.

Не прошло и нескольких секунд, как она исчезла. Опять.

Сойер закрыл дверь и повернулся к бывшей жене:

– Я и забыл, что ты обещала заехать.

Холли чмокнула его в щеку и, пройдя через гостиную в кухню, принялась варить кофе. Он двинулся следом за ней, вспоминая, как в шестом классе впервые попросил ее стать его девушкой. Вспомнил, какое ликование его переполняло тогда при мысли о том, что он наконец сможет взять ее за руку. Все школьные годы она была его лучшим другом. Он всегда ценил ее. И уважал. Но он не знал, любил ли ее когда-нибудь. Та ночь с Джулией на футбольном поле должна была сказать ему это, но ему стало слишком страшно отказываться от будущего, которое он так тщательно распланировал.

Они разошлись по его инициативе. После открытия, что у него не может быть детей, Холли никогда не бросила бы его. Наоборот, она почти с маниакальной одержимостью делала все, чтобы сохранить семью. Принялась собирать информацию об усыновлении и пыталась не терять бодрости духа. Дети были неотъемлемой частью их планов на будущее, но он понял, что она так сильно хочет обзавестись ими, потому что ей недостаточно того, что есть у них с ней. И никогда не было достаточно.

– Тебе все-таки это удалось, – покачала головой Холли, когда Сойер вошел в кухню. Она засыпала в кофеварку молотый кофе. – С ума сойти.

Сойер выдвинул табуретку и уселся за столом.

– О чем ты?

– Не прикидывайся дурачком. – Холли с улыбкой оглянулась на него.

Выглядела она замечательно. Как счастливая женщина. Собранные в хвост волосы открывали округлившееся лицо – обычно скулы у нее выдавались сильнее. Она немного поправилась.

– Я слишком хорошо тебя знаю. Ты еще в школе к ней неровно дышал. А теперь наконец заполучил ее.

– Я не так уж в этом и уверен. – Сойер вздохнул.

– Ох черт. – Улыбка Холли померкла. – Я не хотела…

– Нет, ты тут ни при чем. Кстати, выглядишь фантастически.

– Ты не злишься на меня? Что я снова выхожу замуж? И из-за этого?

Она накрыла ладонью свой незаметный пока живот.

– Я рад за тебя. Честное слово.

Она фыркнула и снова занялась кофе.

– Думаю, ты говоришь так потому, что тебе тоже кое-что обломилось прошлой ночью.

Сойер встал с табуретки и направился в кабинет.

– Пойду принесу бумаги, чтобы ты могла все подписать.

Когда Эмили проснулась, в открытую балконную дверь лился зыбкий утренний свет. Она представления не имела, который теперь час, но ощущение было такое, как будто она проспала всего несколько минут.

Записка!

Она быстро повернулась к прикроватной тумбочке. Записка по-прежнему лежала там, где она ее оставила.

Эмили взяла ее в руки и принялась разглядывать. Так и подмывало вдобавок ко всему еще и обнюхать листок.

Идти или нет? Встречаться с ним или нет?

Вин сказал, он не упрекает ее в том, что сделала ее мать, но откуда ей знать наверняка? Что у него на уме? Она не узнает, пока не доведет эту игру до конца.

Эмили не знала человека отважнее, чем ее мать, но даже она не нашла в себе мужества взглянуть в лицо своему прошлому.

Значит, придется это сделать ей, Эмили.

Придется ей совершить то, что оказалось не под силу маме. Чтобы найти свое место здесь, ей придется отмежеваться от того человека, которым когда-то была ее мать, но тем не менее она должна попытаться все исправить. Назойливый голосок в глубине души не давал покоя, твердя, что Вин может все знать, что его интерес к ней вовсе не так прост, как он пытается это представить. С другой стороны, в ее собственном интересе к нему тоже намешано довольно много всего сразу.

Ей подумалось про замкнутый круг истории, о котором говорил Вин. Она, Эмили, сейчас находится в том же самом месте, где когда-то жила мама, приблизительно в том же самом возрасте, и точно так же одержима семейством Коффи вопреки всеобщему неодобрению. Это не может быть без причины.

Эмили поднялась, держа в руке записку, и пошла к комоду взять майку и шорты. Она уже почти привыкла не смотреть на стены, чтобы не видеть ошалевших бабочек на обоях, почти привыкла к негромкому шелестящему звуку, который они издавали время от времени. Если верить Джулии, привыкание значило, что она понемногу становится здесь своей.

Ну, или официально сходит с ума.

Однако, подойдя к комоду, Эмили вдруг спохватилась, что за все утро ни разу не слышала знакомого шелеста. Она вскинула глаза и в изумлении отступила назад. Обои с бабочками исчезли. Вместо них стену покрывала темно-серебристая гладь с разбросанными по ней мелкими белыми крапинками, походившими на звезды. Эмили охватило странное предчувствие чего-то непонятного, как прошлой ночью. Дедушка Вэнс не мог прийти и за ночь переклеить обои.

Выходит, они и вправду меняются сами собой?

Они были очень красивые, эти обои, и придавали комнате сходство с облаком. Эмили приложила ладонь к стене над комодом. Она казалась мягкой на ощупь, какой-то бархатистой. Как мама могла ни разу не рассказать ей о том, что существует такая комната? Она ни словом не обмолвилась об этом. Даже когда рассказывала ей сказки на ночь.

Эмили быстро натянула одежду, думая совершенно о другом, и спустилась вниз. К счастью, дедушка Вэнс уже ушел завтракать, поэтому она написала ему записку, что будет на озере.

С кем она собирается там встретиться, Эмили уточнять не стала.

Выйдя из дома, она хотела уже сесть в машину, и вдруг услышала в утренней тишине свое имя. И без того уже на взводе, она вздрогнула от неожиданности и выронила ключи от машины. Быстро обернувшись, Эмили увидела, что к ней направляется Стелла. В своем красном платье без бретелей и в туфлях на высоком каблуке та по столь раннему времени казалась неуместно разряженной. Макияж размазался по широкому лицу, экзотические глаза смотрели устало. Выглядела она так, как будто у нее выдалась неудачная ночь. Или, наоборот, слишком удачная. Эмили так и не решила, какая именно.

– Ты не видела Джулию? – спросила Стелла, пока Эмили нагибалась, чтобы поднять ключи. – Я только что проходила мимо «Джейс барбекю», ее там нет.

Эмили распрямилась:

– Со вчерашнего дня я ее не видела. Зато слышала, как она примерно в час ночи уехала куда-то на своей машине.

Стелла пришла в замешательство:

– Интересно, куда она поехала.

Эмили пожала плечами. Она старалась вести себя как ни в чем не бывало, как будто не делает ничего предосудительного. Разумеется, ничего предосудительного она и не делает. Какая муха ее укусила? Почему она так нервничает?

– Джулия почти никогда не ездит на машине и никогда не выходит из дома в такое позднее время. Я беспокоюсь за нее. – Стелла принялась отколупывать с ногтей алый лак. Потом переступила с ноги на ногу и спросила: – Тебе не кажется, что она в последнее время ведет себя как-то странно?

– Только в присутствии Сойера.

– Гм. Она явно что-то задумала. Мне обычно удается разговорить ее, если предварительно залить в нее достаточно вина. Но думаю, она уже раскусила мою маленькую хитрость.

Эмили с беспокойством оглянулась, подспудно ожидая увидеть возвращающегося дедушку Вэнса.

– Она ничего мне не говорила.

– В общем, если увидишь ее, скажи, что я ее искала. – Стелла кивнула на стоящий у обочины олдсмобиль. – Куда ты собралась в такую рань?

– На озеро. А вы?

– О, я еще только возвращаюсь. – Стелла осеклась. – Вот черт. Надо же было такое тебе ляпнуть. Ты ничего не слышала. Чему я тебя только учу? Вот черт. В общем, не бери с меня пример.

Эмили расхохоталась и плюхнулась в машину. Стелла двинулась к дому, на ходу снимая туфли и качая головой.

В такое раннее время дорога оказалась практически пустой, и девочка оглянуться не успела, как оказалась на озере Пайни-Вудз. Машин на парковке почти не было. Эмили остановилась, выключила зажигание и какое-то время сидела молча, слушая, как пощелкивает остывающий двигатель. Она понимала, что еще слишком рано, но ей нужно было уехать до того, как вернется дедушка Вэнс. Врать ему в глаза она не хотела. Не знала, поймет он, почему она так поступает, или нет.

Наконец она вышла из машины. Мглистый утренний воздух был таким плотным, что, пока она шла по мосткам к скамьям на берегу, он осел на ее коже капельками росы. Пляж был практически безлюден. Эмили устроилась на скамейке, упершись ногами в ограждение, и стала смотреть, как над водой клубится туман. В летних домиках над озером кое-где горел свет, но таких было меньшинство.

За спиной прозвучали шаги, и рядом со скамьей появился Вин. Эмили молча смотрела на него, не зная, что сказать. Она не знала, что он тоже придет так рано. Он немного подождал, потом опустился на скамейку рядом с ней и пристроил ноги на перилах возле ее ног. Он так пристально разглядывал воду, как будто боялся пропустить что-нибудь важное. Профиль у него был четко очерченный и резкий. Строгий, гордый, полный тайн. До чего же ей хотелось приблизиться к нему. Узнать эти секреты. Наверное, то же самое чувствовала и ее мать. Может, существует какое-то проклятие, которое неумолимо влечет женщин из ее семьи к мужчинам из его семьи?

Однако же она не пыталась сбежать.

– Я приглашаю тебя позавтракать со мной в летнем доме моей семьи, – произнес он наконец.

– Давно ты здесь ждешь?

– Порядочно. Боялся тебя пропустить. – Он глубоко вздохнул и поднялся. – Я рад, что ты пришла.

Он протянул ей руку.

Она приняла ее, не колеблясь.

Глава 13

Они прошли по безлюдному пляжу, потом Вин провел Эмили по лестнице наверх, на просторную террасу их семейного летнего дома, и жестом пригласил присаживаться в одно из удобных деревянных кресел. Эмили забралась в него с ногами и обхватила руками колени.

Она немного расслабилась лишь в тот момент, когда появилась Пенни, экономка, и подала им фриттату[4]. Вдова шестидесяти трех лет, Пенни придерживалась своих давно сложившихся взглядов самым решительным образом. Однако к Вину она питала явную слабость, а он отвечал ей неприкрытым обожанием. В детстве Пенни и летний дом на озере казались ему неразделимы. Ему представлялось, что она день и ночь неустанно сидит в кухне на табуретке и ждет, когда приедет его семья и она сможет что-нибудь для них приготовить. Однажды Вин с матерью гуляли в городе и встретили Пенни – у нее был выходной. Впервые в жизни увидев, как Пенни идет по улице, мальчик вообразил, будто она сбежала, и принялся вопить, чтобы мама поймала ее и вернула обратно. С ним случилась самая настоящая истерика. В силу своего несмышленого возраста он, лишенный возможности выехать куда бы то ни было за пределы Маллаби, воображал, что любой, кто имеет такой шанс, может исчезнуть из города навсегда. Это приводило Вина в ужас.

Завтракали они с Эмили в молчании, которое нельзя было назвать целиком и полностью непринужденным. Он нервировал ее, а она лишала его душевного равновесия. Похоже, он замахнулся на слишком серьезное дело, взял на себя больше, чем следовало. Но Вин ничего не мог с собой поделать. Всю жизнь он жил с отцовской установкой, что не в его власти ничего изменить, всю жизнь заставлял себя не завидовать свободе, которой пользовались другие. Дальше жить по правилам, придуманным для иного времени, он был не в силах. Все сошлось воедино, когда он встретил Эмили. Она сможет все исправить. Сможет снять с него клеймо. Если не кто-нибудь, а дочь Далси Шелби примет его таким, какой он есть, его семье придется с этим считаться. Эмили – первая ступень к их новой жизни.

Вин не допускал даже мысли, что может ошибаться. Он должен оказаться прав. Должен.

После завтрака они какое-то время сидели рядом в деревянных креслах, молча глядя, как в лучах утреннего солнца тает утренняя дымка. Пляж мало-помалу заполнялся людьми, становилось шумно.

– Вы часто бываете здесь в летнее время? – в конце концов спросила Эмили, глядя, как катер рассекает озерную гладь, оставляя за собой бурлящий след, похожий на вспененную газировку.

Все это время он разве что за язык себя не кусал, дожидаясь, чтобы она сказала что-нибудь первой; ему не хотелось ее торопить.

– Мы приезжаем сюда круглый год. Это такой островок дома вне дома. Хотя Пенни от этого не в восторге. Она любит заведенный порядок, а мы вечно сваливаемся как снег на голову и путаем ей все карты, как я сегодня утром.

– У меня такое чувство, что она не против. По-моему, она тебя обожает.

Эмили посмотрела на него с улыбкой; у него стеснило в груди. Он манипулировал ею и отдавал себе в этом отчет, но лишь сейчас осознал, что она с легкостью может отплатить ему той же монетой. Чтобы все получилось, он должен быть ее другом. Он сам не ожидал от себя таких чувств. Всего-то одна улыбка в нужный момент – и он уже забыл, что собирался сказать. Все, о чем он мог думать, – что она совсем не такая, какой он рисовал ее в своем воображении, наслушавшись рассказов о ее матери. Она удивительная и очень хорошая… и волосы у нее совершенно необыкновенные. Они всегда выглядят так, будто в них затаился порыв ветра, только и ожидающий, как бы налететь на тебя. Так мило и необычно.

В повисшей тишине ее улыбка угасла, и она поспешно ощупала руками свою прическу.

– У меня что-то не так с головой?

– Нет-нет, прости. Я просто думал о твоих волосах.

Она как-то непонятно на него посмотрела:

– Ты думал о моих волосах?!

Под ложечкой у него снова защекотало, как тогда, на колесе обозрения. Он не мог позволить себе потерять фокус.

– Да. Нет. То есть я задумался, носишь ли ты их когда-нибудь распущенными.

Она покачала головой:

– Они у меня сейчас как раз на самой дурацкой стадии отращивания.

– Какой длины они были раньше?

– Совсем короткие. Мама всегда стриглась коротко, поэтому и я тоже так стриглась. Но чуть больше года назад я решила немного их отпустить.

– И почему ты не хочешь быть похожей на нее?

– Я всегда хотела быть похожей на нее! Она была замечательным человеком, – с жаром произнесла Эмили, потом снова устремила взгляд на воду. – Просто невозможно постоянно пытаться сравниться с идеалом.

Разговор не клеился. Необходимо было преодолеть неловкость.

– Пойдем прогуляемся, – предложил Вин, поднимаясь.

Они оставили обувь на террасе, босиком спустились по лестнице к озеру и двинулись вдоль берега, не обращая внимания на сырость под ногами. Они практически не разговаривали, но чувства неловкости не возникало. Просто идти рядом, подчиняясь единому ритму, привыкая друг к другу, было достаточно.

Когда они дошли до бухты, Эмили покосилась на грот, где его сестра тогда устраивала вечеринку в честь своего дня рождения. На сей раз там, вдали от толпы и солнечных лучей, сидели в складных шезлонгах две пожилые четы. Не успела Эмили сделать первый шаг, как Вин уже понял, что у нее на уме.

Ни слова не говоря, она повернула в сторону от берега, к опушке. Вин немного помедлил, потом зашагал за ней следом. Эмили прошла мимо пожилых супругов в креслах и направилась к дереву, на котором были вырезаны инициалы ее матери и его дяди. Вин остановился поздороваться со стариками, чтобы немного их успокоить, потому что они смотрели на Эмили со странным выражением. Потом подошел к Эмили и встал рядом.

В последние несколько месяцев в ее жизни творился такой хаос, какого он и представить себе не мог. Вин видел ее горе. Видел, какой одинокой она себя чувствовала наедине с этим горем. Он понимал ее чувства. Кто-кто, а он знал, каково это, когда не можешь о чем-то рассказать окружающим, потому что им не с чем это сравнить. Они просто-напросто тебя не поймут.

– Думаешь, в школе всем ребятам будет известно про мою маму? – в конце концов спросила Эмили, глядя на ствол дерева. – Про ее репутацию здесь?

– Если только родители расскажут им об этом. Думаю, хуже, чем было с моим отцом, уже не будет. Я бы сильно не беспокоился насчет школы. Все не так уж и плохо. – Ему больно было видеть ее в таком состоянии. Нужно было отвлечь ее от печальных мыслей. – Расскажи мне про твою бывшую школу. Ты по ней не скучаешь? Судя по веб-сайту, у вас там было все очень… серьезно.

Это он еще мягко выразился. Сайт «Роксли», школы для девочек, был настолько пропитан праведным политкорректным негодованием, что начинало сводить скулы после одного только ознакомления с его материалами.

Эмили пожала плечами:

– Когда мама погибла, я пыталась искать утешения в учебе, но у меня ничего не вышло. Ее наследие преследовало меня повсюду. Все вокруг ждали от меня, что я теперь займу мамино место, а я не смогла. И знаешь, что забавно? Когда я приехала сюда, произошло ровно то же самое, просто с другим знаком. И я не знаю, что труднее, пытаться дотянуть до планки, которую она задала, или искупить ее грехи.

– А твои тамошние друзья?

– После гибели мамы у меня начались панические атаки. Мне не хотелось, чтобы кто-то это видел, поэтому я начала все больше и больше времени проводить в одиночестве.

Ему внезапно вспомнилось, как она сидела на скамейке, опустив голову между колен. Он к тому времени уже довольно давно наблюдал за ней и сразу же заметил неладное по тому, как она резко остановилась посреди улицы и с лица у нее схлынула вся краска. Выглядело это настолько пугающе, что он вынужден был подойти к ней, хотя совершенно не собирался.

– В тот день, когда мы познакомились, у тебя тоже была паническая атака?

Она кивнула.

– Что их вызывает?

– Паника.

Он против воли улыбнулся:

– Ну, надо полагать.

– Они случаются, когда на меня наваливается слишком много всего сразу и меня начинают переполнять всякие чувства. – Она вдруг насторожилась. – А почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно.

Она продолжала смотреть на него, нахмурив брови над ярко-голубыми глазами.

– Почему ты так на меня смотришь?

– Я никогда никому не рассказывала о своих панических атаках, – сказала она таким тоном, как будто это признание у нее вырвали насильно. – Теперь ты знаешь о моей слабости.

– Ты так говоришь, как будто не имеешь права на слабости. – Он протянул руку и принялся рассеянно отколупывать с дерева кусочки коры. – У нас у всех они есть.

– И у тебя тоже?

– Ну разумеется.

Знала бы она.

Он продолжал ковырять кору, пока Эмили не накрыла его руку своей и не остановила его:

– Но мне ты о них не расскажешь.

Он сделал глубокий вдох:

– Это не так-то просто.

– Ясно. – Она развернулась и двинулась к берегу. – Ты не хочешь мне говорить.

Он бегом припустил за ней.

– Нет, дело не в том, что я не хочу тебе говорить. Просто… просто это нужно показывать.

Она резко остановилась, так что он чуть не налетел на нее.

– Так покажи.

– Не могу. Сейчас не могу. – Он досадливо взъерошил волосы. – Тебе придется поверить мне в этом.

– Все равно другого выбора у меня нет, верно?

Они двинулись в обход озера, молча, как в самом начале. В итоге они сделали полный круг и вернулись к дому. Прогулка заняла немалое время, и, когда они вошли в дом, Пенни по собственной инициативе поспешила принести им перекусить. Расставив на столе тарелки с сэндвичами и фруктами, она за спиной у Эмили с улыбкой показала Вину большой палец и скрылась в глубине дома, где надрывался телефон. Вин успел лишь улыбнуться ей в ответ.

Когда с едой было покончено, Эмили поднялась и подошла к балюстраде террасы. Вин скользнул взглядом по ее длинным ногам вверх. Он вдруг обнаружил, что как зачарованный смотрит на резинку, которой были стянуты ее волосы и которая постепенно все больше и больше сползала вниз. В конце концов она упала на пол. Эмили, похоже, ничего не заметила.

– Жаль, я не захватила купальник, – вздохнула она. – Сейчас бы сходила поплескалась в водичке, а то что-то очень уж жарко стало.

– Идем в дом, там прохладно. Заодно и устроим тебе небольшую экскурсию.

Она обернулась, и он поднял с пола ее резинку.

– Ты кое-что обронила.

– Спасибо. – Она протянула руку.

Однако он сунул резинку к себе в карман.

– Ты что, не собираешься отдавать ее мне?

– Со временем – может быть, – сказал он, переходя с террасы в просторную гостиную.

Эмили двинулась следом, препираясь с ним по поводу права собственности на резинку.

Переступив через порог, она умолкла. Здесь не было ни живописных полотен с изображенными на них песчаными дюнами, ни старинных деревянных бакенов, как в некоторых из виденных Вином летних домов по соседству, которые сдавались в аренду и ничем не отличались от залов прибрежных рыбных ресторанов. По виду этого жилья сразу становилось ясно: хозяйская семья проводит тут немало времени. Мебель была удобная и слегка раздолбанная. Одну стену занимал плоский телевизор, под ним на полу были свалены кучи дисков и игровая приставка. Путешествия, предполагавшие ночевки вне дома, были им неудобны, поэтому отдыхать они обычно приезжали сюда.

– У вас тут намного уютнее, чем я ожидала, – произнесла Эмили наконец.

– Не все же жить в башнях из слоновой кости.

Он провел ее на второй этаж, мельком продемонстрировав расположенные там четыре спальни, потом сквозь дверь в бельевой кладовке они поднялись на чердак. Вся его обстановка состояла из одного низенького диванчика, стопки книг, телевизора и нескольких коробок с вещами. Кроме Вина, здесь никто не бывал. Он любил своих родных, но когда они все собирались здесь, его порой тянуло устроить себе небольшую передышку от их сплоченности. В таких случаях он отправлялся сюда, на чердак. Их дом на Мэйн-стрит с его холодным мрамором и гнетущим прошлым нравился Вину не так уж сильно, но там было куда проще найти уединение.

– Я много времени провожу на этом чердаке, когда я здесь, – сказал он, пока она осматривалась.

Свет проникал сюда лишь через окошки в дальней треугольной стене между скатами крыши. В лучах солнца розовато поблескивали пылинки.

– Я даже понимаю почему. Здесь чувствуется атмосфера таинственности. Это очень тебе подходит. – Она подошла к окнам. – Отличный вид.

Вин взглянул на нее, озаренную светом из окон, и, не отдавая себе отчета в том, что делает, двинулся к ней. Он остановился прямо перед ней, на расстоянии нескольких дюймов. И физически почувствовал, как она мгновенно напряглась.

Прошла, наверное, целая минута, прежде чем он сказал:

– Ты что-то вдруг притихла.

Она сглотнула:

– Не понимаю, как ты это делаешь.

Он слегка наклонился вперед. От ее волос исходил какой-то еле уловимый цветочный аромат, похожий на слабый запах сирени.

– Что именно?

– Прикасаешься ко мне.

– Я не прикасаюсь к тебе.

Она обернулась:

– Вот именно. А ощущение такое, будто прикасаешься. Как ты это делаешь? Такое впечатление, что тебя окружает нечто невидимое и оно прикасается ко мне. Ничего не понимаю.

Он вздрогнул от неожиданности. Она почувствовала! До нее никто и никогда ничего не чувствовал.

Эмили явно ждала от него каких-то слов – объяснений или отрицаний, но он не мог предложить ни того ни другого. Вместо этого он прошел мимо нее к окну.

– Когда-то все это принадлежало твоей семье, – сказал он.

Она поколебалась, потом все же согласилась на предложенную перемену темы.

– Что – все?

– Все озеро Пайни-Вудз. Много лет назад. Шелби таким образом и разбогатели, распродавая все это по кусочкам. – Он кивнул на деревья вдалеке. – Вся та лесистая территория на другом берегу до сих пор принадлежит твоему деду. Это миллионы долларов потенциальной прибыли, если их освоить. Мой отец просто с ума сходит. Спит и видит, как бы выкупить у твоего деда часть этих земель.

– Зачем?

– Коффи всегда старались внести свой вклад в рост Маллаби. В строительство жилья, в развитие бизнеса и тому подобное.

– Зачем? – спросила она снова.

– Затем, что это наш дом. Многие годы мы считали, что это единственное место, где мы можем жить.

– Это действительно так?

Он повернулся к ней лицом:

– Ты в самом деле хочешь знать? Про мою слабость.

– Да. Да, конечно хочу.

Вот и все. После того как он произнесет это вслух, пути назад не будет. Ему придется показать ей.

– Все мужчины в моей семье страдают одним… недугом.

Эмили явно пришла в замешательство:

– Каким еще недугом?

Вин оставил ее стоять у окна и принялся мерить шагами комнату.

– Генетическим, – сказал он. – Это простая мутация. Но в нашей семье она особенно сильна. Она была у моего деда. И у дяди. У отца она тоже есть. – Он помолчал. – И у меня.

– Что у тебя есть?

Он набрал полную грудь воздуха:

– Мы зовем это Сиянием.

Эмили продолжала смотреть на него непонимающим взглядом.

– В ночное время наша кожа излучает свет, – пояснил он.

Это оказалось поразительно – на самом деле произнести эти слова вслух в присутствии человека не из их семьи. Вина охватило долгожданное чувство освобождения. Это было даже лучше, чем он представлял. Слова были сказаны, и забрать их назад он не мог. Он ждал от Эмили какой-то реакции, но она молчала.

– Именно это ты и чувствуешь, – горячо сказал он, снова подходя к ней и обхватывая ее лицо руками так, что его ладони почти касались ее кожи.

Эмили посмотрела ему в глаза.

– Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты светишься в темноте, – тусклым голосом произнесла она.

Вин уронил руки:

– Ты готова поверить в то, что я оборотень, но только не в это?

– Я никогда не верила в то, что ты оборотень.

Он отступил на шаг, пытаясь проглотить горечь поражения. Нужно было идти дальше.

– Это уходит корнями в глубь поколений. Мои предки покинули свою прежнюю родину, чтобы избежать гонений, потому что люди считали их недуг печатью дьявола. Они путешествовали морем, и история пестрит упоминаниями о дурном предзнаменовании, за которое их корабль принимали те, кто его видел. Когда они приплыли в Америку, индейцы стали называть их духами луны. Они поселились здесь, когда вокруг не было ничего, кроме полей, подальше от людей, но со временем вокруг вырос город. Их тайны никто не знал, и они поняли, что им нравится жить не так обособленно. Но истории о гонениях передавались из поколения в поколение, и страх вынуждал нас хранить свою тайну даже в современном мире. Все переменилось в ту ночь, когда твоя мама обманом выманила моего дядю из дома ночью. В ту летнюю ночь он появился на летней эстраде перед целым городом, и впервые все увидели, какой способностью мы обладаем.

– Какая замысловатая история, – заметила она.

– Эмили, ты даже меня видела. Ночью на своем заднем дворе.

Она вздрогнула:

– Так это ты – огонек на моем заднем дворе? Ты – маллабийский огонь?

– Да.

Он видел, как лихорадочно работает ее мозг, пытаясь разложить все по полочкам.

– Почему тогда ты перестал появляться?

– Я прихожу каждую ночь. Но твой дед сидит на крыльце под балконом и прогоняет меня прочь, пока ты не успела меня увидеть.

– Дедушка в курсе?!

Голос у нее зазвучал тоньше, пронзительнее.

– Да.

– Докажи. – Эмили огляделась по сторонам и увидела дверцу стенного шкафа. Она подошла к нему и открыла ее. Внутри не обнаружилось ничего, кроме прорезиненного плаща и одинокой водной лыжи. – Пойдем туда.

Он подошел к ней, она затолкала его в шкаф и забралась следом, закрыв за собой дверь. Внутри было довольно тесно. Некоторое время они стояли в непроницаемой темноте, потом Эмили возмутилась:

– Ха! Что-то я не вижу, чтобы ты светился.

– Это потому, что нужен лунный свет, – пояснил Вин терпеливо.

Она фыркнула:

– Да уж, это очень удобно.

– Вообще-то, не слишком.

– Тебе самому-то не смешно?

Вин услышал, как она принялась нашаривать в темноте дверную ручку.

– Погоди, – сказал он и потянулся перехватить ее руку. Его ладонь опустилась на ее бедро, и она внезапно замерла. – Давай встретимся сегодня ночью у эстрады. В полночь. Я тебе покажу.

– Зачем ты это делаешь? – прошептала она. – Это что, какой-то изощренный план?

Вопрос застал его врасплох. Если Эмили понимает, что он ею манипулирует, почему тогда она позволяет ему это делать?

– План?

– Ну, чтобы наказать меня за то, что сделала моя мама.

– Нет, – отрезал он. – Я же тебе говорил, я не виню тебя в том, что она сделала.

– Но ты в точности воспроизводишь обстоятельства той ночи.

– Забавная симметрия, правда?

– Хорошо, – с несчастным видом произнесла она. – Я приду.

Вин с трудом удержался от смеха:

– Поразительный энтузиазм.

– Мне было бы легче, если бы ты так мне не нравился.

– Я тебе нравлюсь?! – Его переполняло ликование и смущение одновременно. Она ничего не ответила. – Сильно? – спросил он тихо, чувствуя, как воздух вокруг начинает потрескивать от напряжения.

– Достаточно, чтобы встретиться с тобой сегодня ночью, хотя я почти уверена, что ты собираешься вовсе не светиться там в темноте.

– Этого не достаточно? – Он почувствовал, как она затаила дыхание, когда поняла, как близко их лица находятся друг к другу. – Мы связаны друг с другом. Неужели ты этого не чувствуешь? С того самого мига, как встретились. Я должен был открыться тебе.

– Мне нужно идти.

Она распахнула дверцу шкафа, и их ослепил солнечный свет. Через миг Эмили уже не было.

Вин нагнал ее, когда она надевала туфли на террасе.

– Только не шастай ночью по лесу. Приходи со стороны улицы.

Она распрямилась и долго смотрела на него. Он протянул было руку, чтобы прикоснуться к ней, как-то ободрить – не только ее, но и себя самого, – но она лишь коротко кивнула и, развернувшись, быстро спустилась по ступеням к озеру.

Вин проводил ее взглядом, потом спрятал руки в карманы и в глубокой задумчивости медленно вернулся в дом.

И остановился как вкопанный на пороге гостиной.

В черном кожаном кресле у дивана сидел, положив ногу на ногу, его отец.

Вин настолько не ожидал его здесь увидеть, что на миг утратил дар речи. Обычно он чувствовал, что отец его ищет.

– Когда ты приехал? – спросил он наконец.

– Только что. Я звонил, чтобы попросить тебя не перекрывать выезд маминой машине, когда будешь возвращаться домой, потому что она собирается завтра с самого утра ехать с Кайли за одеждой для школы в Роли. Пенни сказала, что ты на пляже. Я спросил с кем. Она ответила – с девушкой. Я попросил ее описать эту девушку, и описание вышло похожее на Эмили Бенедикт. Но я подумал: не может этого быть, у Вина есть голова на плечах.

Видимо, это он и звонил, когда Пенни пошла снять трубку. Надо отдать ей должное, она сделала что могла. Сказала отцу, что они с Эмили на пляже, а не в доме наедине.

– И ты решил приехать и убедиться во всем лично, – заключил Вин. – Она мне нравится, – признался он, набрав в грудь побольше воздуха.

– Когда я был в твоем возрасте, мне нравилась одна девушка, – произнес Морган, складывая пальцы домиком. – Ее звали Вероника. Она тоже приехала в Маллаби откуда-то из другого города. Я готов был смотреть на нее с утра до вечера. Однажды я пригласил ее в кино, а твой дед обо всем узнал. Он влепил мне затрещину, а потом посадил под замок. Когда я не явился в кино, Вероника пришла к нам домой узнать, все ли со мной в порядке. Дед вел себя с ней просто ужасно. Заявил, что я пригласил ее в кино смеха ради. После этого она возненавидела меня. Но свою мысль он до меня донес.

– Какую мысль?

– Что мы не предназначены для нормальной жизни.

– А с дядей он тоже так обращался? – спросил Вин, усаживаясь на диван.

– Для Логана правила были точно такими же.

Вин никогда не подозревал, что дед бил его отца. Он помнил старика совсем смутно. На его памяти тот был совсем тихим. Говорили, он так никогда и не оправился после того, как его младший сын покончил с собой. Понятно тогда, почему Логан и Далси Шелби встречались тайком. Если бы обо всем узнал дед, он и Логану влепил бы затрещину и запер его в комнате. Все это сейчас казалось просто абсурдным. Крайние меры. Вечное затворничество. Секрет выплыл наружу, и вернуть все обратно было уже невозможно.

– С тех пор все изменилось, – заметил Вин.

– Ты так это говоришь, как будто «изменилось» значит «стало лучше», – возразил Морган. – Если достаточно долго ждать, со временем люди забудут о том, что видели, и все опять будет по-прежнему. Это всего лишь вопрос времени. Иногда я даже надеюсь, что мама уже забыла.

– А я не хочу, чтобы все было по-прежнему.

– У тебя нет выбора. Ты под домашним арестом. И я запрещаю тебе общаться с Эмили.

Этого Вин не ожидал.

– Та девушка, которая тебе нравилась… Неужели тебе никогда не хотелось все ей рассказать?

Морган снял одну ногу с другой, потом вернул на место и принялся внимательно разглядывать свои ногти.

– Нет, – произнес он наконец. – Мне нравилась иллюзия. Когда я был с ней, я становился…

– …нормальным, – договорил за него Вин.

Морган кивнул.

– Какое-то время так было и с мамой. Потом Логан по глупости попался на удочку этой Далси Шелби, и все узнали, на что мы способны. Мы с мамой тогда были женаты два года. С тех пор ничего больше не было как прежде. Она так и не простила меня за то, что я ничего не сказал ей и она узнала об этом вместе со всем остальным городом.

Каждый мужчина в роду Коффи посвящал свою избранницу в семейную тайну по-своему, но этому неизменно предшествовала особая церемония. Этого требовала традиция, как и все прочие, давным-давно утратившая смысл. Вин нередко думал, что, если бы не та история с Логаном, отец, наверное, вообще никогда не открылся бы матери.

– Мама тебя любит, – сказал он вслух.

По крайней мере, когда-то точно так оно и было.

Морган встал и пошел к двери.

– Она любит меня в дневное время. Все любят нас в дневное время. Уж поверь мне, Вин. Я просто пытаюсь уберечь тебя от душевной боли.

Глава 14

Джулия припарковала свой грузовичок у мусорного контейнера позади ресторана и подумала: «Господи, что же я натворила-то?» Сойер так взбесил ее, что она переспала с ним. А может, настоящая причина вовсе не в этом? Может, она просто ухватилась за этот предлог? Как бы там ни было, она все испортила. И что ей теперь делать? У нее больше нет ни цели, ни плана. А сейчас еще придется войти в ресторан, где яблоку негде упасть, в той же самой одежде, которая была на ней вчера и которая, казалось, пропиталась его запахом. Она поправила зеркало заднего вида и посмотрела на свое отражение. Господи, у нее даже раздражение на лице от его щетины!

Она со стоном уткнулась лбом в руль. Наверное, можно уехать домой. Но тогда люди, чего доброго, начнут заходить с расспросами, почему ее не было в ресторане и все ли у нее в порядке. Придется изобретать какие-то отговорки. К тому же воскресенье в ресторане самая горячая пора, день, который приносит максимальную выручку. Ей придется туда пойти.

Джулия попыталась пригладить волосы, но это не слишком помогло. Она со вздохом вылезла из машины. Чтобы попасть в ресторан с черного хода, нужно было пройти через зал, совсем с краю, мимо уборных. Она хотела пробраться в кухню как можно более незаметно, но против воли остановилась при виде того, как людно оказалось в зале. Она знала, что дела идут хорошо с финансовой точки зрения, но знать цифры – это одно, а увидеть обстановку воочию – совершенно иное. Отец был бы счастлив. Он ходил бы между столиками, общаясь с посетителями, давая им почувствовать себя желанными гостями, интересуясь, что у них новенького. На мгновение она даже увидела его – в неизменной футболке с джинсами, бейсболке и фартуке. Еще один из множества призраков в ее жизни. Потом кто-то прошел мимо, и видение растаяло. Она вдруг задалась вопросом: когда она уедет, останется ли здесь его дух? Будет ли жить память о нем?

– Привет, Джулия! – окликнули ее из-за столика, и несколько голов повернулись в ее сторону.

Прозвучало еще несколько приветствий. Кто-то помахал ей рукой. Стайка пожилых дам, с которыми она в детстве ходила в церковь, даже подошли пригласить ее на воскресную вечернюю службу. Обычно она приходила и уходила так рано, что никогда не заставала здесь всех этих людей. Конечно, она сталкивалась с ними в магазинах и на улице, но они никогда не вели себя так приветливо. Почему-то здесь ее воспринимали совершенно по-иному. Тут она была для них хозяйкой ресторана. Это благодаря ей они до сих пор могли прийти сюда, собраться с друзьями, пообщаться. Здесь она была дочерью Джима. И они видели в этом нечто такое, что заслуживало восхищения.

Джулия улыбнулась им слегка ошалелой улыбкой и бочком юркнула в кухню.

Несколько часов спустя, в разгар обеденной горячки, Джулия наконец расправилась с выпечкой. Торты разрезали и начали подавать клиентам еще до того, как она закончила выводить названия десертов на доске у стойки.

Джулия этого не знала, но, пока она хлопотала у плиты, в ресторан явилась Беверли, ее мачеха, однако определенно не затем, чтобы поесть. Она поджидала Джулию за столиком у самой двери. Когда она поднялась, парочка, рядом с которой она сидела, явно вздохнула с облегчением.

– Джулия! – пропела Беверли и принялась пробираться к стойке, помахивая пухлым коричневым конвертом. Несколько мужских голов повернулись в ее сторону. – Я заезжала к тебе домой к Стелле Феррис, поскольку в обеденное время тебя никогда здесь не бывает. Что ты делаешь в ресторане в такой час? Ты бываешь здесь только по утрам, это всем известно. Ты должна установить четкий распорядок и придерживаться его.

Джулия слишком устала эмоционально и физически, чтобы иметь дело еще и с бывшей мачехой. Она поставила доску на пол.

– Беверли, давай поговорим в другой раз. Я валюсь с ног и хочу поскорее попасть домой.

Где, кстати, ее дом? В квартирке у Стеллы? В старом отцовском доме? В Балтиморе? Все окончательно перепуталось.

– Нет уж, нет уж. Я и так уже достаточно за тобой гоняюсь, милочка. Знай я, что ты в ресторане, я бы поехала прямиком сюда, вместо того чтобы попусту торчать у Стеллы. У этой женщины явно не все дома. Так что ты здесь делаешь? – повторила она свой вопрос. – В такое время тебя тут никогда не бывает.

– Беверли, я хозяйка этого заведения и могу приходить и уходить, когда мне вздумается.

– Кстати, о заведении… Прошу прощения, красавчик, – бросила она мужчине, сидевшему за стойкой, вклиниваясь между ним и его соседом.

Все трое оказались плотно прижаты друг к другу, но ни она, ни мужчины, похоже, ничего не имели против.

– А вот и сюрприз, о котором я говорила! – Беверли с размаху опустила конверт на стойку перед Джулией. – Твой отец так бы мной гордился! Я поручила моему адвокату составить договор о совместном владении рестораном. Тебе нужно только переписать половину «Джейс барбекю» на меня. Тогда, когда ты продашь ресторан, мы сможем поделить выручку поровну.

Мужчины с обеих сторон от Беверли, как и она сама, с любопытством уставились на Джулию, ожидая ее ответа. За соседним столиком тоже это слышали. Вскоре новость облетела весь зал, как дым.

Джулия стояла и смотрела на конверт, лежащий на стойке. Ей должно было быть все равно, но почему-то не было. Как прошлой ночью.

Миновало, наверное, не меньше минуты, прежде чем Беверли начала проявлять признаки беспокойства.

– Ну же, Джулия, ты знаешь, я это заслужила. – Она подалась вперед и произнесла вполголоса: – Я думала, у нас тобой полное понимание.

– В моем понимании, – отчеканила Джулия, наконец поднимая глаза от конверта, – мой отец любил тебя, а ты его бросила.

В зале мгновенно наступила полная тишина.

Беверли схватила конверт со стойки:

– Ты явно не в себе. Судя по твоему виду, вместо того чтобы спать, ты сегодня ночью занималась чем-то другим. И не воображай, будто я не заметила, что на тебе та же самая одежда, что была вчера. Пойди приведи себя в порядок, а я пока подожду тебя на улице.

– Нет уж, Беверли. Покончим с этим раз и навсегда, – отчеканила Джулия, и тут ее прорвало. – Ты была для него всем до такой степени, что он забывал даже про меня. С тех пор как в его жизни появилась ты, я перестала существовать. Эти шрамы, которыми ты так любишь меня попрекать при каждой встрече, появились из-за того, что он перестал на меня даже смотреть, едва на горизонте возникла ты. Он вкалывал в этом ресторане как проклятый, но тебе все было мало, так ведь? А когда дело перестало давать даже тот скудный доход, который приносило, ты бросила отца. Ты в самом деле думаешь, что я отдам тебе половину? Что ты этого заслуживаешь?

Беверли поджала свои тонкие губы, жирно накрашенные перламутровой персиковой помадой.

– Прежде чем поливать меня грязью, тебе следовало бы кое-что усвоить. Ты бросила его первой. И это из-за тебя он так увяз в долгах. Это ты, моя милая, во всем виновата, так что не нужно разговаривать со мной таким тоном.

Джулия оторопела от подобной наглости.

– И каким же образом я могу иметь отношение к его долгам?

Беверли возмущенно расхохоталась.

– А как, по-твоему, он заплатил за спецшколу, в которой ты училась? Те гроши, что он зарабатывал, все равно превышали минимум, который позволял претендовать на льготу, а поскольку ты приехала из другого штата, плата была еще выше. Он заложил все, что имел, ради тебя, неблагодарной. Но даже после этого я его не бросила. Я ушла от него лишь тогда, когда Бад начал проявлять ко мне интерес, а твой отец ни слова не сказал поперек. Он давным-давно уже перестал меня ценить. У него только и разговоров было что о тебе. И в колледже-то ты первая в семье выучилась, и в большом городе живешь, и мечты свои сможешь осуществить. Как будто это не ты пыталась изрезать себя в клочья, не ты нагуляла ребенка в шестнадцать лет, не ты обобрала родного отца как липку и даже ни разу не приехала потом его навестить.

На лицах кое-кого из посетителей отразилось удивление. Если о ее шрамах люди не знали, то догадывались, а вот о том, что уезжала она из города беременной, не подозревал никто.

Новость о том, что ее отец, оказывается, пожертвовал ради нее всем, ошеломила Джулию. Однако, несмотря на потрясение, в мозгу у нее что-то щелкнуло, и все сразу встало на свои места. Он никогда не умел толком выражать свои чувства. Ей, Джулии, потребовался не один визит к психотерапевту, чтобы разобраться со своими ожиданиями, особенно в отношении мужчин, которые у нее были. Она считала, что ей нужны широкие жесты и пылкие признания, потому что ничего этого она не получала от отца. Порой Джулии даже казалось, что ее подростковая влюбленность в Сойера, при всех его несомненных достоинствах, на самом деле была попыткой восполнить что-то такое, чего недоставало ей в отношениях с отцом. Но как же она не видела? Все, что делал ее отец, он делал тихо и незаметно. Даже любил ее. Его трагедия была в том, что никто на свете не понимал этого. Все покинули его, потому что не были достаточно тихими и не смогли его услышать. Пока не стало слишком поздно.

Нет. Еще не поздно.

На глазах у Джулии выступили слезы. Она утерла их. Ей самой не верилось, что она делает это на глазах у всех.

– Он был хороший и бесхитростный человек, – сказала она. – И заслуживал лучшего, чем мы обе. Ты, Беверли, не получишь ни кусочка этого ресторана. И никто не получит. Он – единственное, что никогда не предавало отца. Единственная постоянная величина в его жизни. Его и так уже слишком многого лишили. – Она указала на дверь. – Чтобы ноги твоей здесь больше не было. Тебе здесь не рады.

– О, я еще вернусь, – пообещала Беверли и, покачивая бедрами, направилась к двери. – Когда ты уйдешь, я вернусь, и ты с этим ничего не поделаешь.

– Я позабочусь, чтобы до нее дошло, что ей здесь не рады, – пообещала из-за плеча Джулии Шарлотта, управляющая.

– И я тоже, – подала голос новая официантка.

– А я напомню, если она позабудет, – сказал один из мужчин за стойкой.

– И я! – откликнулся кто-то из зала.

Поднялся согласный гомон.

Такого Беверли явно не ожидала. Она злобно сверкнула на Джулию глазами.

– Видишь, что ты делаешь! Вечно ты уезжаешь и оставляешь после себя одни проблемы!

– У меня для тебя новость, – сообщила ей Джулия. – Я никуда не уеду.

Под оглушительные аплодисменты посетителей Беверли скрылась за дверью.

Джулия стояла посреди зала, тяжело дыша, и уже во второй раз за день думала: «Господи, что же я натворила?»

– Ну наконец-то ты пришла! – были первые слова Стеллы, едва Джулия переступила порог.

На ней было одеяние, которое она именовала домашним платьем – шелковый халат на пуговицах, подарок матери. Стелла утверждала, что чувствует себя в нем роскошной женщиной, не обремененной заботами о хлебе насущном.

– Я чуть с ума не сошла от беспокойства! Где ты была прошлой ночью? Даже твоя злая мачеха приходила тебя искать.

– Почему ты переспала с Сойером? – бухнула Джулия прямо с порога.

Она вовсе не собиралась этого говорить. Изумление на лице Стеллы стало точным отражением ее собственных чувств.

– Что-что? – переспросила та.

– Сойер сказал, что вы с ним переспали три года назад. Ты его любишь?

– А, ты об этом, – вздохнула Стелла. – Это было ужасно. Не секс… по крайней мере, насколько я вообще его помню. Я была вдрызг пьяна. Я тогда только что получила развод и лишилась всех своих денег. Сойер зашел с бутылкой шампанского, чтобы отметить мою свободу. Я напилась и затащила его в постель. Я не горжусь этим. Поверь, я никогда не мечтала стать женщиной, с которой спят из жалости. Это случилось всего один раз. После этого я пыталась избегать Сойера, но он мне не позволил. Сойер – отличный мужик. Отличный друг. А почему ты спрашиваешь? – Стелла театральным жестом схватилась за сердце. – Боже мой! Так вот где ты была ночью! Наконец-то ты это сделала!

Джулия ничего не ответила, но, видимо, ее все-таки выдало что-то во взгляде.

– Я так рада. – Стелла заключила ее в объятия. – Он всегда был к тебе неравнодушен. Понятия не имею, почему он так долго с этим тянул. Я все время его поддразнивала, что он тебя боится. – Она взяла Джулию за руку и потащила в гостиную, где, судя по всему, подкреплялась уже далеко не первой порцией «Кровавой Мэри». – Ну, выкладывай подробности! Как все было? Когда? Сколько раз?

Джулия покачала головой, но все же уселась на диван и приняла предложенный Стеллой бокал.

– Нет уж. Не дождешься.

– Ты должна мне все рассказать. Ты же моя лучшая подруга, – возмутилась Стелла, к изумлению Джулии. – Так нечестно! Я ведь рассказываю тебе обо всем, что происходит в моей жизни.

– Про Сойера ты мне не рассказала, – заметила Джулия, выуживая из бокала стебель сельдерея и впиваясь в него зубами.

– Сойер в моей жизни не происходит. Он уже произошел. Сто лет назад.

Джулия поставила бокал на поднос:

– Я в самом деле твоя лучшая подруга?

– Ну разумеется.

– Но ты смеялась надо мной в старших классах.

Стелла в изумлении плюхнулась на стул напротив Джулии.

– Так это ж было сто лет назад. Ты хочешь сказать, что не можешь быть моей лучшей подругой из-за того, что было тогда?!

– Нет, – ответила Джулия, впервые за долгое время не кривя душой перед самой собой.

Ее дружеские связи в Балтиморе никогда не вызывали у нее таких чувств. Тамошние ее друзья принимали ее за ту, кем она им казалась. А Стелла – за ту, кем она была на самом деле. Этот город делал ее тем, кем она стала. Всю жизнь. И Стелла знала это.

– Я думаю, что у меня никогда в жизни не было такой подруги, как ты.

– Так-то лучше, – заключила Стелла. – А теперь выкладывай все подробности!

Когда несколько часов спустя Джулия открыла дверь, первыми словами Сойера были:

– Давай сразу проясним этот вопрос. Между мной и Холли ничего нет.

Джулия прижалась виском к дверному косяку. Она была рада его видеть, но ей слишком много еще нужно было ему рассказать.

– Вы отлично смотритесь вместе. Вы подходите друг другу. Вы никогда не думали сойтись снова?

– Не хочу я никому подходить. Холли продает мне свою часть дома, которым мы владеем пополам. Через пару недель она снова выходит замуж. У нее будет ребенок. У меня совершенно вылетело из головы, что она собиралась приехать в город в эти выходные.

– Это я виновата. Прости.

– Не стоит извиняться. Давай лучше повторим.

Сойер попытался переступить порог ее квартиры, но Джулия замерла, не снимая руки с ручки двери. Он отступил.

– Ты не хочешь меня впускать?

– Дело не в этом. Просто… просто я всегда относилась к этой квартире как к временному жилью. Поэтому выглядит она соответствующе.

– Мне все равно, как она выглядит.

– Это я машинально. Прости.

Она приоткрыла дверь пошире.

Сойер переступил порог с глубоким вздохом и удовлетворенной улыбкой. Он положил руки на пояс и огляделся по сторонам с таким видом, как будто только что завоевал Новый Свет.

– Я мечтал попасть сюда с тех самых пор, как ты вернулась. И это не то, о чем ты подумала. По четвергам, когда мы со Стеллой едим пиццу, тут так пахнет твоей выпечкой… я каждый раз просто теряю волю от этого запаха.

– Ты его видел? – спросила Джулия.

– Я всегда его вижу. Сейчас он поблескивает у тебя в волосах. – Он кивнул на ее руку. – И еще немного на манжете.

Джулия вывернула манжет, и оттуда, разумеется, высыпалась мука и сахарная пудра.

– Потрясающе.

– Ты не покажешь мне квартиру? – спросил Сойер.

– Это вполне можно сделать прямо отсюда. – Она по очереди махнула в сторону каждой из дверей. – Спальня, ванная, кухня, гостиная. – Джулия провела его в крошечную гостиную и пригласила садиться. Сама она слишком нервничала, чтобы сидеть. – Этот диванчик подарила мне мама Стеллы. В Балтиморе у меня в хранилище есть свой.

– Ты привезешь его сюда?

– Не знаю.

Он откинулся на спинку, явно делая над собой сознательное усилие, чтобы не развивать дальше эту тему.

– Ты в самом деле поставила Беверли на место сегодня в ресторане?

Джулия против воли рассмеялась:

– Это Стелла тебе рассказала или уже пошли слухи?

– И то и другое. Так что произошло?

– Я высказала ей кое-что из наболевшего. Ну и она мне тоже, по всей видимости.

– Я слышал, ты объявила, что не собираешься продавать ресторан, – сказал он осторожно.

– Что я могу ответить? Для меня это было такой же неожиданностью, как и для тебя.

– А как же твой двухлетний план? – Он поколебался. – Значит, ты остаешься?

Она помолчала.

– Помнишь ту важную вещь, о которой я хотела тебе рассказать? В общем, сейчас мы с тобой поговорим, а потом я уйду, чтобы ты мог обо всем подумать, ладно?

На лице у него появилось настороженное выражение.

– «Уйду» значит «насовсем»?

– «Уйду» значит «пойду немного прогуляюсь». А там видно будет.

– Ладно, – сказал Сойер. – Давай выкладывай.

– Посиди здесь.

Джулия скрылась в спальне и, подойдя к кровати, нашарила под ней старую тетрадку по алгебре, которую хранила там. Она открыла обложку и посмотрела на две фотографии – все, что осталось у нее на память о ее дочери. О дочери Сойера. Она положила снимки в эту тетрадь еще в интернате, и ей просто не приходило в голову, что их можно хранить где-то в другом месте. Тетрадь она оставила на кровати, а фотографии понесла в гостиную. Сердце у нее ходило болезненными толчками, по коже разбегались колючие мурашки.

Сойер подался ей навстречу, и Джулия быстро, чтобы не передумать, протянула ему снимки.

Он взял их и стал смотреть; поначалу на лице у него не отражалось ничего, кроме недоумения, но потом на смену ему пришла настороженность. Он вскинул на нее глаза.

– Она родилась пятого мая, – сказала Джулия. – Шесть фунтов, шесть унций. Точная твоя копия, со мной вообще ничего общего. Светлые волосы, голубые глаза. Ее удочерила семейная пара из Вашингтона.

– У меня есть дочь?!

Джулия кивнула и скрылась за дверью, прежде чем он успел задать еще хотя бы один вопрос.

От нагретых солнцем металлических трибун исходили зыбкие волны жара. Подростком Джулия, помнится, забивалась в закуток там, где верхний ярус трибун примыкал к комментаторской кабинке, образуя тенистый бетонный мешок.

В последний раз она была здесь в свои шестнадцать. С тех пор все изменилось и в то же самое время странным образом осталось тем же. С высоты она видела пятидесятиярдовую линию, на которой все произошло, линию, которая изменила всю ее жизнь. В кирпичном здании школы по ту сторону поля было тихо, но окна были открыты: учителя в своих кабинетах готовились к новому учебному году. Окна нижнего этажа принадлежали кафетерию. Джулии вспомнились слова Сойера о том, как он во время обеда наблюдал за ней, когда она была на трибуне.

Она просидела там не меньше часа, гадая, сколько времени ему понадобится, чтобы переварить новость, если это вообще окажется ему под силу. Вдруг ее взгляд привлекло какое-то движение, и она увидела в левом конце поля Сойера. Он направлялся к ней.

Вот он остановился у основания трибун и вскинул на нее глаза. В руке он держал фотографии. Лицо его было непроницаемо. Он в бешенстве? Теперь все между ними снова изменится? Джулия собралась с духом, готовя себя к такой возможности, хотя давно уже перестала быть тем ранимым подростком, каким была в свои шестнадцать. Теперь у нее было куда меньше ожиданий, чем тогда. Зато имелся очень длинный список того, чего у нее не будет никогда, и Сойер всегда входил в этот перечень вместе с ее дочерью, длинными пальцами и способностью поворачивать время вспять.

Сойер двинулся по трибунам наверх. Первый шаг он делал шестнадцатилетним белокурым ангелом, мечтой всех девчонок в школе. Однако с каждым шагом он становился все старше, ангельская округлость щек сменилась резко очерченными скулами, стала золотистой кожа, волосы из белокурых превратились в темно-русые. Когда он остановился перед ней, это был уже Сойер сегодняшний, Сойер этого утра… прошлой ночи.

Ни слова не говоря, он опустился на скамью рядом с ней.

– Как ты догадался, что я здесь? – спросила Джулия.

Она вовсе не собиралась идти сюда, ноги сами принесли ее на стадион, когда она проходила мимо школы.

– Внутренний голос подсказал.

– Давай. Спрашивай.

– Главный вопрос можно не задавать. Я и так знаю, почему ты ничего мне не рассказала.

– Ясно, – кивнула она.

– Тебе известно, где она сейчас? Чем занимается? – Он взглянул на снимки. – Как ее назвали?

– Нет. – Джулия потянула за манжеты рукавов. – Данные усыновителей хранятся в секрете. Я не могу найти ее, пока она сама не захочет найти меня. Ты говорил, что в детстве приходил домой на запах выпечки, где бы ты ни был, вот я и подумала… если я буду все время печь, в конце концов она найдет меня. Запах приведет ее домой. – Джулия уткнулась взглядом в свои руки, потом устремила глаза вдаль. Лишь бы не смотреть на него. – Я думаю, она унаследовала твое чутье на сладкое. Во время беременности я ела торты как ненормальная, но ей все было мало.

– Моя мама говорила то же самое, когда была беременна мной.

– Мне так хотелось оставить ее себе, – произнесла Джулия. – Долгое время я злилась на всех вокруг за то, что никто не поддержал меня тогда, никто не помог. Далеко не сразу я поняла, что просто переносила на окружающих злость на себя за то, что у меня не было возможности растить дочь самостоятельно.

Теперь настал его черед отводить глаза.

– Сказать, что я сожалею, значит ничего не сказать. Я перед тобой в таком долгу, что никакими словами не выразить. Я в долгу перед тобой за нее. – Он покачал головой. – Подумать только, у меня есть дочь.

– Ты ничего мне не должен, – возразила Джулия. – Она была даром свыше.

– На этой фотографии у тебя еще розовые волосы. – Он помахал снимком, на котором она была запечатлена с малышкой на руках в больнице. – Когда ты перестала их красить?

– Когда вернулась в школу. Почти сразу же после того, как была сделана эта фотография, я коротко подстриглась.

– А когда ты начала красить в розовый эту прядь?

– В колледже. – Джулия нервно заправила ее за ухо. – Мои друзья в Балтиморе считают, что я делаю это, чтобы придать себе пикантности. Но на самом деле это напоминание о том, через что я могу пройти… через что я прошла. Чтобы не сдаваться.

Повисло долгое молчание. На футбольное поле выехал служитель на газонокосилке и принялся описывать широкие круги. Джулия и Сойер молча наблюдали за ним.

– Ты останешься? – спросил наконец Сойер.

Что она ответит? Он казался преувеличенно спокойным. Она понятия не имела, что на самом деле творится у него внутри.

– Я столько времени твердила себе, что здесь не мой дом, что в конце концов сама в это поверила, – ответила она осторожно. – Я нигде и никогда не чувствовала себя своей.

– Я могу быть твоим домом, – произнес он тихо. – Чувствуй себя моей.

Джулия смотрела на него во все глаза, ошеломленная щедростью этих едва слышных слов, пока он не обернулся к ней. При виде слез, повисших у нее на ресницах, он протянул к ней руки. Она обхватила его за шею и заплакала. Она плакала, пока от слез не начало саднить горло, плакала так долго, что служитель успел закончить работу и в воздухе запахло свежескошенной травой и начали виться мошки.

Подумать только: спустя столько лет, столько долгих лет, полных поисков и ожидания, сожалений и впустую растраченного времени, она вернулась, чтобы обнаружить, что счастье ждет ее в том самом месте, где она его оставила.

На футбольном поле в Маллаби, в штате Северная Каролина.

Ее счастье.

Глава 15

Эмили шагала по ночной улице, сунув руки в карманы шортов. Машин на дороге не было, но она упорно прислушивалась, останавливаясь в темноте между каждыми двумя фонарями и замирая в ожидании какого-нибудь признака того, что Вин созвал посмотреть на нее весь город, как сделала когда-то ее мать.

С тех пор как она приехала в Маллаби, границы ее критического восприятия действительности раздвинулись дальше, чем это представлялось ей возможным. Вот и сейчас тоненький голосок где-то в глубине души продолжал нерешительно вопрошать: «А вдруг это правда? Если существуют великаны, а рисунок на обоях может изменяться сам собой… почему тогда Вин не может… не может обладать теми способностями, которыми, по его словам, обладает?» Если все правда, значит месть тут ни при чем. И то, что сделала давным-давно ее мать, тоже. Чем ближе Эмили подходила к парку, тем сильнее ей хотелось, чтобы все оказалось правдой.

Выйдя на Мэйн-стрит, она остановилась на тротуаре перед парком. Вокруг не было ни души. В зеленовато-сером свете луны тени деревьев походили на скрюченные ведьмины пальцы, тянущиеся к ней через поляну. Девочка вошла в парк и заставила себя приблизиться к эстраде.

Не доходя нескольких шагов до главной лестницы, она остановилась и запрокинула голову, глядя на флюгер в виде полумесяца. Потом оглянулась на улицу – посмотреть, не идет ли Вин.

– Ты пришла. Я думал, ты не появишься.

Его раздавшийся непонятно откуда голос напугал ее.

– Ты где? – спросила она в темноту, лихорадочно пытаясь различить что-то среди обманчивых теней.

– У тебя за спиной.

Эмили торопливо развернулась к эстраде. Руки у нее затряслись, и она сжала их в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Приглядевшись, она наконец различила в темноте у самого задника сцены какую-то фигуру.

Сердце у нее ушло в пятки.

– Ты не светишься, – упрекнула его она, как будто он забыл про ее день рождения или наступил на ногу и не извинился.

Обида и злость за собственную глупость боролись в ее душе. Она не заметила ничего сверхъестественного. Все просто, а чем проще – тем лучше. Легче понять. Так вот зачем она пришла сюда сегодня ночью. Чтобы он мог сыграть с ней в свою игру. Чтобы она могла попытаться искупить хотя бы часть зла.

Вин распрямился, в своем белом костюме хорошо различимый в темноте, потом подошел к лестнице и медленно спустился вниз. Не доходя нескольких шагов до нее, он остановился. Она с вызовом ответила на его взгляд. «Давай начинай, – подумала она про себя. – Я все выдержу».

До нее не сразу дошло, что вид у Вина какой-то неуверенный, робкий. Тут-то все и произошло. Как будто кто-то раздул угли, вокруг него начало медленно разгораться сияние. Его силуэт казался подсвеченным сзади, но, разумеется, нигде поблизости не было никакого источника света. Такое впечатление, будто сама его кожа излучала сияющее тепло, окружая его зыбким белым светом. Этот свет казался почти живым, он колыхался, растекался вокруг. Это было нечеловечески, пугающе прекрасно.

Вин молча стоял на траве, не пытаясь защититься от ее взгляда. Когда он понял, что Эмили не собирается убегать, его плечи немного расслабились. Причина, впрочем, была совсем не в том, что ей этого не хотелось. Она просто была не в силах сдвинуться с места. Ни один мускул ей не подчинялся.

Вин сделал к ней шаг, другой. Окружавшее его сияние поплыло ей навстречу. Потом она ощутила его, почувствовала опутывающие ее ленты тепла. Обычно это ощущение было приятным, успокаивающим, но видеть своими глазами, как это происходит, оказалось совершенно иным делом.

– Стой, – тонким прерывающимся голосом произнесла Эмили. Ей наконец удалось отступить на несколько шагов назад – она отшатнулась от него и с трудом удержала равновесие. – Остановись.

Вин мгновенно замер.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

И он еще спрашивает?! Нет, с ней совсем не все в порядке! Она отвернулась от него и уперлась ладонями в колени. Ей не хватало воздуха.

– Эмили, тут нечего бояться.

– Как у тебя это получается?! Перестань!

– Не могу. Но могу выйти из лунного света. Идем на лестницу. Присядь.

– Нет. – Она оглянулась через плечо и увидела, что он снова собрался к ней приблизиться. – Просто сделай так, чтобы это прекратилось.

Он отступил на несколько шагов и очутился в тени от эстрады. Эмили с облегчением упала на ступеньки. Она опустила голову и попыталась сосредоточиться на чем-нибудь отвлеченном. Так… «Летологика – временная неспособность вспоминать имена собственные».

В конце концов перед глазами у нее перестали мелькать цветные пятна, и она подняла голову. От страха Эмили бросило в холодный пот, и теперь ее бил озноб.

– Я не хотел спровоцировать у тебя панику, – произнес за ее спиной Вин. – Прости.

Она порадовалась, что у нее пока есть законный предлог не поворачиваться и не смотреть на него.

– Там где-то зрители? Нас снимают на пленку? Ради чего вообще ты все это затеял?

– Это не фокус, – сказал он, и в его голосе слышался океан боли. – Просто я вот такой.

Она сделала глубокий вдох и утерла лоб тыльной стороной ладони. Если это правда… тогда она понимает, почему весь город был так потрясен, когда в ту злополучную ночь ее мать вытащила дядю Вина на сцену.

Вот уж воистину – «о вещах странных и поразительных»…

– Как ты себя чувствуешь? – забеспокоился он. – Может, тебе что-нибудь принести?

– Не надо. Просто стой там. – Она наконец поднялась и снова повернулась лицом к эстраде. – Все в городе об этом знают?

– Все, кто был там в ту ночь, – отозвался он из темноты. – Мои родные позаботились о том, чтобы с тех пор больше никто этого не видел.

– Но они в курсе, что огонек в лесу – это ты?

– Да. Я занимался этим с самого детства, но многие мои предки делали это и до меня.

– Зачем тебе понадобилось показывать это мне?

Он заколебался, как будто теперь и сам до конца не был уверен. Эмили внезапно почувствовала себя последней дрянью, которая не оправдала его ожиданий. Не такой ее воспитывала мама. Она учила ее принимать и уважать других, помогать людям в беде и никогда не оставаться в стороне. Вся жизнь Эмили была подготовкой к этой ночи, а она не справилась. Она подвела Вина. Подвела маму.

Она не смогла вырваться из замкнутого круга истории. Ей стало страшно – за себя, за Вина. Она ведь знала, чем все закончилось в прошлый раз.

– Я никогда не представлял, как это – выйти к людям и сказать: «Вот он я. Принимайте меня таким, какой я есть», – произнес наконец Вин. – Как только я увидел тебя, то сразу понял: мне предначертано открыться тебе. Я думал, тебе предначертано помочь.

– Как? – спросила она без промедления. – Как я могу тебе помочь? Я не понимаю.

– Ты можешь сказать мне, что теперь, когда ты все видела, твои чувства ко мне не изменились. Вот и все.

Она распрямила плечи и отошла от сцены.

– Вин, иди сюда.

– Ты уверена?

– Да.

Вин вышел из тени, и его кожа снова засияла в лунном свете. Казалось, он в любой миг готов нырнуть обратно, в спасительный мрак в глубине сцены. Эмили усилием воли заставила себя стоять спокойно, хотя в животе у нее все скручивалось в тугой узел.

Когда он наконец подошел к ней, она без колебания взяла его за руку, и неизвестно, кому это было нужнее – ему или ей самой. К ее изумлению, ладонь у него оказалась просто теплой, точно такой же, как и всегда, а вовсе не обжигающе горячей.

– Это не больно? – спросила она.

– Нет.

Эмили сглотнула. Ее била дрожь. Интересно, он это чувствовал?

– Я думаю, это прекрасно. В жизни своей не видела ничего прекраснее.

Он стоял на газоне перед сценой, сияя, как солнце, и смотрел на нее с таким видом, как будто не верил своим ушам. Потом, не выпуская ее руки, приблизился к ней, и чем больше сокращалось разделявшее их расстояние, тем плотнее окутывало ее исходившее от него сияние. Она словно вышла из тени на солнечный свет. Сияние окружало их обоих плотным коконом, подпрыгивая на месте, как будто ликовало: «Вместе, наконец-то вместе!» Вин чуть склонил голову набок.

«Сейчас он меня поцелует!» – пронеслась вдруг у нее в голове лихорадочная мысль. Эмили и сама не знала, откуда взялась эта уверенность. Так бывает, когда, проснувшись, вдруг непостижимым образом понимаешь, что впереди тебя ждет очень хороший день. Она много раз думала о том, как это будет, хотя ни за что не согласилась бы в этом признаться, но почему-то в ее воображении это никогда не происходило таким образом. Реальность не имела ничего общего с тем, что Эмили рисовала в своих мечтах. И все-таки… это было на удивление восхитительно.

Но прежде чем этому суждено было случиться, они в испуге отпрянули друг от друга. Донесся звук чьих-то торопливых шагов – через парк к ним со всех ног бежала сестра Вина.

– Вин! Ты что творишь?! – запыхавшись, выпалила она и едва не поскользнулась на росистой траве. – Папа требует, чтобы ты вернулся в дом. Сию секунду!

Вин с Эмили переглянулись. Никогда еще она не видела его таким неуверенным.

– И что теперь будет? – спросила она.

– Теперь мы справимся с последствиями и будем жить дальше. Как в прошлый раз, только…

– Только лучше, – закончила она за него.

Он коснулся ее щеки и улыбнулся, а потом побежал через парк к дому. Эмили с Кайли проводили его взглядом. Зрелище было завораживающее.

– Красиво, правда? – вздохнула Кайли.

Эмили настороженно обернулась к ней, удивленная такой резкой переменой в отношении.

– Да, – произнесла она негромко.

– Эх, хотела бы я тоже так уметь. Он и не подозревает об этом. – Кайли помолчала. – Всю жизнь я слышала рассказы про ту злополучную ночь с моим дядей и твоей матерью. Я думала, ты окажешься такой же, как она. Рада, что ошиблась.

Она улыбнулась, как будто только что сделала комплимент. Эмили понимала, что ею двигало, но подумала, что никогда не привыкнет к мнению, которое сложилось в городе о ее матери. Разорванный круг истории должен был положить конец их враждебности, но так и не положил. Пожалуй, теперь ее могут здесь принять. Но ее мать не приняли бы никогда.

– Пойду-ка я лучше посмотрю, что там делается, – добавила Кайли. – Думаю, я еще тебя увижу. Вместе с Вином, без сомнения.

В отличие от брата с его светящейся кожей, Кайли слилась с темнотой практически сразу же. Эмили еще немного постояла на месте, потом наконец пошла домой.

Проснулась Эмили оттого, что кто-то дубасил в дверь дома. Она торопливо уселась в постели. Когда она ложилась, ее слишком переполняли усталость и потрясение, и ее MP3-плеер остался невыключенным. Эмили огляделась по сторонам и на миг опешила, наткнувшись взглядом на новый узор в виде фаз луны на обоях. Тут-то на нее и обрушились разом все воспоминания о том, что произошло этой ночью.

Он светился.

Потом откуда ни возьмись вдруг пришла мысль: «Он почти поцеловал меня».

Стук в дверь не прекращался, и Эмили выбралась из постели. Она завалилась спать прямо в одежде, поэтому без промедления выскочила из комнаты и побежала по лестнице.

Первым, что бросилось ей в глаза, была закрытая входная дверь. Это было странно. Вэнс обычно оставлял ее открытой, когда уходил завтракать. Эмили как раз добралась до нижней ступеньки, когда складная дверь в комнату Вэнса распахнулась и на пороге появился он сам. Волосы у него были влажными. Значит, он еще не успел уйти на завтрак. Сколько же сейчас времени?

Не заметив внучку на лестнице, старик прошаркал к входной двери и отпер ее.

– Нам нужно поговорить, – с порога заявил Морган Коффи.

Его белый льняной костюм выглядел жеваным, как будто он провел в нем всю ночь. Темные волосы, обыкновенно уложенные с помощью геля, растрепались и упали на лоб. В таком виде он казался моложе, и сходство с Вином стало сильнее.

– Морган? – изумился Вэнс. – Что ты делаешь здесь в такой час?

– Поверьте, я явился бы еще раньше, но пришлось дождаться, когда рассветет.

– Входи. – Вэнс отступил на шаг назад, и Морган ворвался в переднюю. – Что стряслось?

Морган мгновенно заметил Эмили и весь подобрался. Его ненависть обрушилась на нее, точно мощный вал. Она даже отступила на ступеньку назад.

– Я так понимаю, ваша внучка еще ничего вам не рассказала. – Гость вздернул подбородок. Его глаза буравили ее с такой силой, что старик вклинился между ними, как будто пытаясь прикрыть ее собой. – Вэнс, зачем вы вообще позволили ей сюда приехать? Разве ваша семья и без того уже принесла не достаточно горя моей?

– Что произошло?! – осведомился Вэнс.

– То самое, – бросил Морган. – Этой ночью ваша внучка заманила моего сына в парк. Точно так же, как в прошлый раз.

– Эмили тут совершенно ни при чем, – раздался с крыльца голос Вина.

Он открыл сетчатую дверь и вошел в дом.

– Это я попросил ее встретиться там со мной. И все было абсолютно не так, как в прошлый раз. Кроме нас с Эмили, в парке никого не было.

– Я же велел тебе оставаться дома! – рявкнул Морган.

– Дело касается меня. Я не собираюсь отсиживаться дома.

Вид у старика стал озадаченный. Он обернулся к внучке:

– Эмили?

– Я думала, я приду и он сделает что-нибудь такое, чтобы унизить меня, чтобы поквитаться за то, что сделала мама. Я не поверила, когда он сказал, что светится в темноте. И не поверила, когда он сказал, что покажет мне это, если я встречусь с ним ночью в парке.

– Но зачем же ты пошла туда, если думала, что он собирается унизить тебя? – с изумлением спросил Вэнс.

– Я думала, это поможет искупить то, что сделала…

– Так, стоп, стоп. – Старик вскинул свою ручищу-сковороду. – Ты не должна ничего искупать. Морган, пора положить этому конец.

– Вы пытаетесь ее выгородить, как всегда выгораживали свою дочь.

Лицо Вэнса застыло. Он был вне себя от гнева. А зрелище разгневанный великан представлял собой внушительное.

– Я никогда не оправдывал Далси и не отрицал своей вины в том, что произошло, что я оказался не в состоянии удержать ее в узде. Но заруби себе на носу: моя внучка – не Далси и я не позволю так с ней обращаться.

Морган прокашлялся:

– Мне было бы проще с вами разговаривать, Вэнс, если бы вы сели.

Старик даже не шелохнулся.

– В моем обществе все чувствуют себя неуютно. Уж кто-кто, а ты должен понимать, каково это.

– Я хочу, чтобы она держалась подальше от моего сына.

– Я регулярно вижу твоего сына в лесу за моим домом. Не от Эмили надо требовать держаться подальше, – с нажимом произнес старик.

Морган бросил на сына гневный взгляд.

– Ты не заставишь меня держаться от нее подальше, – заявил Вин.

– Неужели история твоего дяди ничему тебя не научила? – спросил Морган.

– Отчего же, научила. Чтобы любить кого-то, кого не одобряет твоя семья, нужно мужество – вот чему она научила меня.

– Только не говори, что ты всерьез любишь эту девицу, – явно не веря своим ушам, произнес Морган.

Эмили глядела на Вина во все глаза. Он ее любит?! Но тот лишь молча смотрел на отца, схлестнувшись с ним в схватке характеров.

– Из-за ее семьи мой брат совершил самоубийство, – бросил Морган сыну. – Неужели это ничего для тебя не значит?!

– Это был его выбор, – возразил Вин.

Эмили поразилась его невозмутимому тону. Морган Коффи был силой, с которой невозможно не считаться, но его сын ничуть ему не уступал. Интересно, видел ли это Морган, понимал ли? Очень многое из того, что поражало Эмили в Вине, он, судя по всему, унаследовал от своего отца.

– Но я считаю, глупо пренебрегать тем, чего он добился своей жертвой. Он дал нам всем возможность жить здесь нормальной жизнью.

– С тех пор как это произошло, мою жизнь нормальной никак не назовешь! Мама так и не простила меня за то, что я ничего ей не сказал.

– И ты хочешь той же судьбы для меня? Я хотел открыться ей. Я не хотел, чтобы это продолжало быть тайной. И ничего, небо на землю не рухнуло. Она не оттолкнула меня, папа. Мы не вы с мамой. И не Далси с Логаном. Мы – это я и Эмили. Это совершенно другая история.

В наступившей тишине Вэнс произнес:

– Пусть живут без нашего багажа, Морган.

Но тот не собирался сдаваться без боя.

– Ваша дочь заманила моего брата в парк! – Он наставил на Эмили палец. – Обманом! Она погубила его.

– Морган, опусти руку, – посоветовал Вэнс. – Повторяю тебе еще раз: моя внучка – не Далси, и я не позволю тебе обвинять ее в грехах ее матери.

– И как же вы собираетесь мне помешать?

Вэнс сделал в его сторону шаг, всего один шаг.

– Я собираюсь рассказать правду. Вы выставили вашу семью и Логана жертвами, а я допустил это, потому что таково было желание Далси. Она уехала, зная, что из нее сделают злодейку. Уехала, чтобы облегчить вам жизнь, и это стало первым ее самоотверженным поступком.

Эмили, которая все это время поедала Вина глазами, внезапно встрепенулась:

– Дедушка Вэнс, о чем ты говоришь?

– Идем, Вин, – поспешно сказал Морган.

– Нет, я хочу это услышать.

– У Логана были проблемы с психикой еще задолго до того, как в его жизни появилась Далси, – начал старик. – Он несколько раз пытался покончить с собой. Кроме его родных, об этом не знал никто, но Далси Логан все рассказал. Они с твоей мамой любили друг друга. Во всяком случае, твоя мама любила его. Никогда не видел ее в таком состоянии. Она вырезала их инициалы по всему городу, на каждой деревянной поверхности, какую только могла найти.

– Погоди, так это мама вырезала те инициалы? – поразилась Эмили. – Не Логан?

Вэнс кивнул:

– Далси просто помешалась на нем. Обычно она была очень настойчивой и всегда добивалась своего, но, когда она была с Логаном, ее словно подменяли. На людях он был очень застенчив, однако без посторонних глаз способен был удерживать ее в узде, как никто другой. Отдавая себе отчет в том, как она рассердится, он сказал Далси, что они не могут быть вместе, поскольку его родные ее не одобряют. Сказал, что в их семье слишком много тайн и ему не позволят жениться на ком попало. И тем не менее решение есть, заверил он ее. Поэтому Далси согласилась созвать весь город якобы на свое выступление в полной уверенности, что при помощи этой уловки Логан хочет предстать в вечернее время перед всеми горожанами. Она воображала, что это станет его символическим объяснением ей в любви. Далси понятия не имела, что Коффи не показываются из дома после захода солнца потому, что светятся в темноте. Она, как и мы все, считала, что для них это просто способ лишний раз подчеркнуть свою принадлежность к касте избранных, отмежеваться от обычных горожан. На самом деле, на моей памяти еще несколько влиятельных семейств города в подражание Коффи тоже не показывались на улице в темное время суток.

– Значит, она не заманивала его туда обманом? – уточнила Эмили.

– Скорее уж это он заманил ее. Далси была потрясена не меньше остальных. Когда все произошло, Логан пытался связаться с ней, но она отказалась с ним разговаривать. Не знаю уж, собирался ли он с самого начала совершить самоубийство после того, как раскроет семейную тайну, или его уже потом одолело раскаяние. Возможно, тут сыграло свою роль и то, что Далси его отвергла. В любом случае об этом знают только его родные. А я знаю лишь, что он хотел открыться. Хотел, чтобы люди об этом узнали.

Эмили не могла не провести параллели с Вином. Его родные, по всей видимости, на протяжении многих поколений пытались добиться, чтобы их принимали такими, какие они есть.

Лицо Моргана пошло малиновыми пятнами.

– Вам никто не поверит. Никто и никогда не поверит, что Далси была невиновна. А я буду твердо стоять на том, что она могла остановить его. Она могла удержать его от выхода на сцену. Могла удержать его от самоубийства. Он по-настоящему ее любил. Отдал же он ей нашу фамильную ценность. – Морган указал на браслет с подвесками на запястье Эмили, и та машинально прикрыла его рукой. – Наша мать дала его Логану, чтобы он преподнес его своей избраннице в день свадьбы, как она сама когда-то получила его из рук нашего отца. То, что он отдал его Далси, что-то да значило. Но если бы его выбор пал на кого-то менее эгоистичного и более сострадательного, возможно, сейчас он был бы жив, а наша тайна оставалась бы тайной. Как это и должно было быть всегда.

– Теперь Эмили знает правду, – спокойно произнес дедушка Вэнс. – Это все, что меня волнует. Больше никому я ничего рассказывать не намерен.

Эмили не знала, почему для Моргана было важно, чтобы все в городе верили, будто Логана обманули. Возможно, так ему легче было смириться с гибелью брата. Или их родным проще было жить, зная, что никто в городе не считает Логана неуравновешенным манипулятором. Пожалуй, подумалось ей, это и к лучшему, что с их свечением не было связано столь тяжкое клеймо. Наверное, так горожанам проще оказалось принять то, что они видели, проникнуться сочувствием. Должно быть, подумала Эмили, ее мама понимала это, потому и взяла вину на себя. Это был ее первый шаг на пути к тому, чтобы стать совершенно иным человеком.

– Я тоже не буду никому рассказывать, – подала голос она.

Морган обернулся к Вину.

– Я подумаю, – сказал тот.

– Думать будешь дома. Ты под домашним арестом.

Морган развернулся и, подойдя к двери, распахнул перед Вином сетчатый экран. Однако тот подошел к Вэнсу.

– С вашего позволения, я хотел бы пригласить вашу внучку на свидание, когда истечет срок моего наказания.

С этими словами он протянул старику руку.

– Вин! – одернул его отец.

Для Вэнса его слова, похоже, стали такой же неожиданностью, как и для Моргана, однако он все же пожал протянутую руку Вина.

– Вин! Живо!

Прежде чем подчиниться, Вин вскинул глаза на Эмили, которая все это время так и простояла на ступеньке лестницы, и спросил ее:

– Увидимся в ближайшее время?

Она кивнула. Он ободряюще улыбнулся ей, потом развернулся и вышел.

Сетчатая дверь с грохотом захлопнулась.

Эмили с Вэнсом некоторое время стояли не шевелясь и смотрели на дверь. Потом девочка обернулась к деду:

– Почему ты с самого начала не рассказал мне правду?

– Она взяла с меня клятву никому не рассказывать.

Вид у Вэнса был усталый. Он проковылял к лестнице и мешком опустился на ступеньку. Эмили осталась стоять, но при его великанском росте он даже сидя был выше ее.

– У Лили была двоюродная сестра в Сан-Диего. Я отправил Далси пожить к ней. Ее там даже в школу устроили. Я дал ей с собой крупную сумму наличными, и она уехала – за день до похорон Логана. Она старалась изо всех сил, но, думаю, после того, что случилось, нигде не находила себе места. Через несколько месяцев она бросила школу. Еще через несколько месяцев уехала неизвестно куда. Пару лет мне приходили открытки. Потом перестали.

– Почему ты не искал ее?

Вэнс пожал плечами:

– Потому что знал: она не хочет, чтобы ее нашли. Она знала, что стоило ей только обратиться ко мне, как я дал бы ей все, чего бы она ни попросила. Только она этого больше не хотела. Чтобы жить достойной жизнью, ей нужно было оставить в прошлом все. Коффи, Маллаби… меня.

– Она могла бы вернуться и рассказать правду! – воскликнула Эмили. – Тогда все бы увидели, каким хорошим человеком она стала. Она могла вернуть себе доброе имя.

– Думаю, она вернула себе доброе имя другим способом, – сказал Вэнс, разглядывая сцепленные на коленях руки. – Уезжая, она сказала мне, что, когда у нее будут дети, она ни за что не станет воспитывать их так, как воспитывал ее я. Она сказала, что будет учить их ответственности. Что ее дети ничем не будут походить на нее саму. Мне хочется думать, что в какой-то момент своей жизни она все-таки простила меня. Впрочем, если нет, я это заслужил. – Он тяжело вздохнул. – Одно я могу сказать с уверенностью: она действительно вырастила замечательную дочь.

Эмили помолчала, потом присела на ступеньку рядом с ним и накрыла его огромную ручищу своей рукой.

– И ты тоже, дедушка Вэнс.

И впервые за все время ей подумалось: может быть, не так уж и страшно, что они с ним единственные, кто это знает.

Главное, что они знают.

В то утро Вэнс долго сомневался, идти на завтрак или нет, но в конечном итоге все же решил идти, чтобы не отвечать потом на вопросы, почему его не было. Никто не должен был знать о том, что произошло этим утром.

Несколько часов спустя вернувшись из ресторана, старик еле ноги переставлял от усталости. И это была не та обыкновенная, привычная усталость, которую он испытывал ежеминутно. Напряжение противостояния с Морганом вылилось в ощущение полной разбитости. Мышцы шеи ныли, суставы затекли. Очень хотелось прилечь и вздремнуть.

Однако, вместо того чтобы отправиться прямиком к себе в комнату, Вэнс пошел проверить сушилку.

Он не собирался так злиться на Моргана. Он вообще нечасто сердился на людей. Что толку сердиться на кого-то, если этот кто-то, скорее всего, даже не раскается? Вот злиться на себя самого – другое дело. Злость на себя самого доказывает, что у тебя достаточно здравого смысла, чтобы обратить свое недовольство на единственное лицо, которому твоя злость может принести какую-то пользу. А на себя самого он злился предостаточно.

Много за что.

За то, что позволил всему этому зайти слишком далеко. За то, что слишком долго жил прошлым. За то, что не смог стать для Далси лучшим отцом. За то, что такая большая часть жизни Эмили прошла без него.

Вэнс прошаркал в прачечную и открыл дверцу сушилки. Присел, стараясь не кряхтеть и чувствуя себя маленьким, совсем крохотным, запертым в теле, которое было слишком ему велико.

Он сунул руку внутрь, ожидая наткнуться на гладкий холодный изгиб сушильного барабана, но вместо этого ощутил под пальцами что-то слизкое. Шевелящееся.

Вэнс отдернул руку и отшатнулся.

Из сушилки выскочила здоровая лягушка.

Он остолбенело уставился на нее.

Лягушка поскакала к выходу из прачечной, и старик проводил ее взглядом, почти ожидая увидеть туфли Лили. Он даже вскинул глаза, надеясь, что она со смехом появится на пороге, как в прошлый раз.

Но там никого не было.

Он опустил глаза – лягушка уже ускакала. Вэнс поспешно вышел из помещения, и когда он переступил через порог, ему показалось, что в лицо повеяло благоуханным ветерком. Он даже растрепал ему волосы и запутался в рукавах рубахи.

Старик закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Лили.

Воздух был пронизан ее присутствием. Вэнс долго стоял неподвижно, не желая отпускать ее. Он делал один глубокий вдох за другим, и сердце у него разрывалось от боли, потому что с каждым вдохом аромат становился все менее и менее уловимым.

А потом она исчезла вновь.

Когда он открыл глаза, лягушка сидела на пороге кухни. Она развернулась и выскочила сквозь прореху в сетчатой двери. Вэнс машинально двинулся следом.

Он открыл дверь и увидел, что лягушка скачет по двору. Следуя за ней, Вэнс очутился на краю участка. Лягушка остановилась у беседки, тараща на него глаза.

Старик поколебался, потом огляделся по сторонам. Здесь явно побывала Эмили: кусты самшита вокруг беседки были аккуратно подстрижены. Ему вдруг вспомнилось, что, после того как Лили умерла, Далси взяла эту задачу на себя. Она так старалась управиться со всем сама, а ведь ей тогда было всего двенадцать. Он должен был быть рядом с ней, должен был взять все заботы на себя, вместо того чтобы откупаться от нее деньгами. А он развалился на части, и все вокруг него тоже пришло в упадок.

Лили бы этого не хотела. Может, именно это она и пытается дать ему понять? В прошлый раз она подложила лягушку в сушилку, чтобы сказать ему, что пора перестать цепляться за привычный уклад, перестать бояться перемен, естественного хода вещей.

Он должен прекратить попусту растрачивать оставшееся ему время. У него есть внучка, о которой нужно заботиться.

Вэнс глубоко вздохнул и кивнул лягушке в ответ на ее безмолвный вопрос. Он позвонит их старому садовнику. Его семья до сих пор занимается этим ремеслом. Нужно привести все здесь в порядок. Вэнс обернулся и посмотрел на дом. Не так он выглядел при жизни Лили. Нужно нанять кровельщика. И маляра.

Да.

Он начнет выдавать Эмили карманные деньги. И поговорит с ней насчет колледжа. Например, она поступит в колледж Северной Каролины, где училась Лили, – до него ехать всего ничего. И станет приезжать домой на выходные и каникулы. Может, она даже захочет вернуться сюда после окончания.

Да.

Хм, он даже построит ей дом на озере в подарок к свадьбе.

А вдруг она выйдет замуж за Вина Коффи?

Тогда не будет никакого свадебного вечера, это уж точно.

Впрочем, зная Вина, можно предположить обратное.

Вэнс улыбнулся при мысли о том, как будет выглядеть Эмили в день своей свадьбы. Свадебное платье Лили до сих пор хранилось на чердаке. Может быть, Эмили даже захочет его надеть.

Свадебный торт, разумеется, будет печь Джулия.

Вэнс фыркнул при мысли о том, как далеко вперед забегает.

Может, росту в нем и достаточно, чтобы заглянуть в будущее, но как же давно он уже этого не делал.

Он и забыл, какое оно сияющее, это будущее.

Такое, что сердцу вдруг стало тесно в груди.

Семь дней спустя Эмили начала чувствовать себя так, как будто живет внутри огромного мыльного пузыря в ожидании, когда наконец истечет срок наказания Вина. Она уже стала подозревать, что отец будет держать его под домашним арестом до конца жизни.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы ей нечем было себя занять все это время. На Вэнса вдруг ни с того ни с сего нашел приступ улучшения дома, и это было бы даже неплохо, если бы Эмили каждое утро не просыпалась то от грохота молотка по кровле, то от рева газонокосилки на заднем дворе, то от резкого запаха краски. Когда девочка поинтересовалась у деда, с чего вдруг такая спешка, тот ответил, что скоро пойдет дождь и он хочет, чтобы к тому времени все было готово.

В Маллаби как раз установилась страшная жара, поэтому Эмили трудно было поверить, что будет дождь. Однако всякий раз, когда она спускалась на первый этаж, раздраженная круглосуточным пеклом, дедушка Вэнс твердил ей, что волноваться не стоит, скоро пойдет дождь и станет прохладней. Когда она наконец спросила его, с чего он это взял, он ответил, что так ему сказали суставы. Спорить она не стала: ей не слишком хотелось задаваться вопросом, почему он разговаривает со своими суставами.

Каждый день, когда Вэнс укладывался вздремнуть после обеда, Эмили под предлогом, что не хочет ему мешать, отправлялась к соседям, чтобы побыть немного в кондиционированной прохладе. Впрочем, нельзя сказать, чтобы это ей удавалось. Несмотря на жару, Джулия каждый день пекла что-то у себя в кухоньке, открыв окно нараспашку. Когда Эмили спросила, зачем она это делает, та ответила, что зовет одного человека. Дальнейших вопросов Эмили не задавала. Ей достаточно было того, что в это верит Джулия. Пока она пекла, Эмили рассказывала ей про Вина. Джулия, похоже, была рада, что теперь девочке все известно. Эмили знала, что соседка простила ее мать за то, что та делала в школе. И вообще, похоже, за последнее время Джулия много кого простила. Она стала казаться почти умиротворенной.

Каждый день в пять часов вечера Джулия брала свежеиспеченный торт и куда-то уходила, сразу же после того как с работы возвращалась Стелла. На седьмой день Эмили наконец не выдержала и спросила Стеллу, куда Джулия уносит свои творения. Поначалу она думала, что в ресторан, но потом до нее дошло, что Джулия ни разу за все время не вернулась домой вечером, и ее одолело любопытство.

– Она носит их Сойеру, – пояснила Стелла.

– И что, он все их съедает? – поразилась Эмили.

– Не волнуйся. Ему нужна энергия для ночных упражнений. – Стелла в ужасе прикрыла рукой рот. – Я этого не говорила. Ты ничего не слышала. Вот черт. Мне нужно срочно выпить вина. И помни: не бери с меня пример.

Эмили любила эти вечерние посиделки на заднем крыльце у Стеллы после ухода Джулии, любила наблюдать, как день плавно перетекает в вечер, в ожидании ужина в обществе деда. Иногда Стелла рассказывала ей что-нибудь о маме. Стелла была непревзойденной рассказчицей, а ее бурное прошлое давало ей нескончаемую пищу для баек. И ни разу за все это время Эмили не показалось, что Стелла недовольна своей теперешней жизнью. У нее было такое чувство, что эти истории продиктованы чем-то бо́льшим, нежели желанием повернуть время вспять и что-то исправить.

В тот вечер, возвращаясь домой, Эмили вдруг подумала, что от жары жизнь в Маллаби замедлилась еще больше, если такое вообще было возможно. Толпы туристов никуда не исчезли, но в округе царила тишина, лишь время от времени нарушаемая гулом вентилятора или кондиционера, когда она проходила мимо очередного дома. Такое впечатление, будто все дружно погрузились в спячку в ожидании чего-то такого.

И в конце концов к ночи это произошло.

Едва стемнело, как разразилась чудовищная гроза. Она налетела так неожиданно и с такой яростью, что Эмили с Вэнсом наперегонки бросились закрывать окна, смеясь, как будто это была веселая игра. Потом они вместе стояли на крыльце и смотрели на плотную стену дождя. Эмили вдруг стало казаться, что исход дня приближает ее к концу истории, и от этого почему-то было грустно. Она изобрела какой-то предлог, чтобы остаться с дедушкой Вэнсом. Они играли в карты и разглядывали фотоальбомы, которые как по волшебству извлек откуда-то старик, – фотоальбомы, полные фотографий ее матери.

Наконец дедушка Вэнс сказал, что хочет спать, и Эмили неохотно пожелала ему спокойной ночи. Она поднялась на второй этаж, пошла к себе в комнату и только тут поняла, что забыла закрыть балкон. Дождь хлестал в окно, и на полу перед балконом растекалась огромная лужа. Примерно час Эмили вытирала пол, двери, стены и всю находящуюся рядом мебель. Потом побросала мокрые полотенца в ванну и стащила с себя влажную одежду.

Покончив с этим, она натянула хлопчатобумажную ночнушку и нырнула в постель. Температура резко упала, и укрыться на ночь простыней показалось ей почти неприличной роскошью. Дождевые капли барабанили по стеклу с таким звуком, как будто с неба сыпались монеты.

Несколько часов спустя она проснулась оттого, что во сне сбросила с себя простыню. Вокруг было тихо, и эта странная тишина производила впечатление оборванного на полуслове предложения. Гроза миновала, и в комнате снова стало неприятно жарко.

Эмили открыла глаза и увидела, что сквозь щели в шторах сочится лунный свет. Она медленно выбралась из постели, подошла к балкону и распахнула двери. Набухшие от дождевой влаги сучья деревьев так отяжелели, что почти распластались по полу балкона. Снова вернулась жара типичной южной летней ночи с ее влажной духотой, но лунный свет, искрящийся на влажных поверхностях, создавал иллюзию, будто все вокруг подернуто льдом.

А ведь поначалу все это казалось ей таким чужим. Когда Эмили только приехала сюда, она не знала еще, что так полюбит эти места.

Она вообще многого не знала, когда только приехала.

О вещах странных и поразительных…

Лунный свет, обрисовывавший прямоугольник балконной двери, выхватывал из темноты всего несколько дюймов стены, но этого оказалось достаточно, чтобы внезапно заметить, что рисунок в виде фаз луны на обоях, с которым она прожила всю эту неделю, исчез. Вместо него стену покрывал узор в виде длинных желтых полос на причудливом темном фоне, точный цвет которого назвать Эмили затруднялась. Выглядело это как открытые темные окна и двери, сквозь которые лился свет. Обыкновенно обои служили отражением ее настроения или положения дел, но разгадать значение этого рисунка Эмили не могла. Новая дверь, которая открывается перед ней? Освобождение от чего-то?

Когда до Эмили наконец дошло, что это означает, она стремительно обернулась, лихорадочно оглядывая темную комнату до тех пор, пока ее взгляд не остановился на нем.

Вин сидел на диване напротив ее кровати, склонившись вперед и уперев в колени локти сцепленных рук.

– Срок моего наказания истек в полночь, – произнес он.

Сердце у Эмили учащенно забилось. Она была так рада его видеть. И в то же время неожиданно для себя самой почувствовала себя не в своей тарелке.

– И… и ты так и собирался сидеть здесь, пока я не проснусь?

– Да.

Он стремительно поднялся и подошел к двери балкона. Эмили стояла в прямоугольнике лунного света, и он остановился, чуть не доходя, как будто их разделяла незримая граница, которую он не мог перейти.

– Я почти и забыла, как ты выглядишь, – пошутила она.

Шутка вышла дурацкая. Почему она так нервничает?

Потому что он чуть было не поцеловал ее.

– Я все это время только и делал, что вспоминал, как ты выглядишь, – очень серьезно произнес он.

– Вокруг меня постоянно колотили молотками, пилили и косили. В таких условиях не сосредоточишься.

Он посмотрел на нее с непонятным выражением.

– И это твое оправдание?!

– Еще у нас в доме нет кондиционера. Знаешь, как трудно сосредоточиться, когда нет кондиционера?

Ее несло, но остановиться она не могла.

– Твой дед велел спилить самый большой сук с дуба, который растет под твоим балконом. На этот раз мне пришлось изрядно попотеть, чтобы забраться сюда.

Эти слова наконец-то заставили ее умолкнуть. Она пристально посмотрела на него:

– И сколько раз ты сюда забирался?

– Порядочно.

Ей вдруг вспомнился самый первый ее день в Маллаби.

– В тот день, когда я приехала, мой браслет… на столике…

– Я знал, что ты должна приехать. Мне было любопытно тебя увидеть. Браслет я нашел на тротуаре перед домом.

– Тебе не нужно больше прокрадываться сюда тайком. Теперь все будет в открытую, верно?

Вместо ответа Вин шагнул в круг лунного света перед ней, так что они почти соприкоснулись.

Поначалу ничего не происходило. А потом вокруг него начало разрастаться ослепительное сияние, как будто он вдруг раскалился добела. Эмили вскинула на него глаза. Он пристально наблюдал за ней.

– Я сказала тебе неправду, – прошептала она.

На его лице отразилось беспокойство, он попытался отступить обратно в тень.

– О чем?

Эмили удержала его.

– Что я забыла, как ты выглядишь. Это невозможно забыть. И я никогда этого не забуду, – произнесла она. – Ни за что в жизни.

Он улыбнулся и обхватил ее лицо ладонями.

А потом наконец поцеловал.

Глава 16

Мэдди Дэвис на ходу поправила висящий на одном плече рюкзак. В Маллаби она приехала накануне и остановилась в гостинице «Инн» на Мэйн-стрит. Номер ей заказали родители. Она хотела все сделать сама, но родительское беспокойство было ей понятно, и если от того, что они заплатят за ее проживание в этом роскошном отеле, им станет легче, значит она проглотит свою гордость и будет послушно есть шоколад, который горничные оставляют для нее на подушке каждый вечер.

Она не слишком хорошо спала ночью. Полная луна светила прямо в окно, и большую часть ночи Мэдди провела, свернувшись клубочком в кресле и глядя на парк на противоположной стороне улицы. За завтраком хозяйка гостиницы упомянула, что августовское полнолуние в здешних краях называют полнолунием осетра. Оно лишает людей покоя, сказала женщина, как будто им предстоит сделать слишком много дел, поймать слишком много рыбы.

После завтрака Мэдди поболтала по телефону с мамой, пытаясь говорить легкомысленным тоном. Однако мамин голос все равно показался ей напряженным.

– Может, я наконец-то найду объяснение своей склонности к сарказму, – пошутила Мэдди. – Может, он у меня врожденный, а вы ни в чем не виноваты.

Мама не засмеялась. Могла бы с самого начала догадаться. Родители у Мэдди – добрейшей души люди, но шуток ее не понимали никогда. Она с самого раннего возраста научилась в их присутствии держать свои остроты при себе.

Было изумительное солнечное утро понедельника. Мэдди полной грудью вдохнула терпковато-сладкий воздух, и ее плечи немного расслабились. Ей нравился этот городок. Он пробуждал в ней смутные воспоминания о чем-то таком, что она и сама бы не могла облечь в слова.

Впереди показалась вывеска «Джейс барбекю».

Мэдди почему-то остановилась. Ноги просто отказывались идти дальше. Людям, которые шагали следом, пришлось расступиться и обойти ее с обеих сторон.

Долгие годы она представляла, как сделает это, и наконец этот миг настал. И все же она попыталась снизить градус серьезности своей затеи, выделив на нее всего несколько дней. Эту поездку она втиснула между окончанием летней практики в адвокатской конторе у отца и началом занятий в ее джорджтаунской школе. Однако теперь, когда оставалось сделать лишь последний шаг, Мэдди не знала, хочет проходить через все это или нет. Чего она на самом деле намерена этим добиться? У нее прекрасные отношения с приемными родителями. Про родную мать ей и без того уже известно достаточно, чтобы восстановить причины, подтолкнувшие ту отдать Мэдди на удочерение. Джулии Винтерсон тогда было шестнадцать, и она училась в Кольеровской спецшколе, расформированном ныне учебном заведении закрытого типа для неблагополучных подростков, которое по меркам того времени было новаторским. Несколько лет назад оно было закрыто из-за проблем с финансированием. В настоящее время Джулия жила в небольшом городке в Северной Каролине и держала ресторан. Замуж она так и не вышла, и детей у нее тоже больше не было. Частный детектив, которого по поручению Мэдди наняли ее родители, раздобыл даже фотографию Джулии. Она оказалась симпатичной молодой женщиной, но в ее темных глазах застыло какое-то отсутствующее выражение. Мэдди с ее светлыми волосами и синими глазами почти ничем на нее не походила, разве что отчасти формой губ. Должно быть, она пошла в своего биологического отца, кем бы он ни был. В свидетельстве о рождении вместо его имени стоял прочерк. Это имя было той единственной тайной, открыть которую могла только Джулия.

Мэдди двинулась дальше, но сердце у нее колотилось как сумасшедшее. Стук отдавался в ушах. Она почти уже дошла до большой витрины ресторана, когда на нее снова нашел ступор, только на этот раз она привалилась к кирпичному фасаду здания. Мэдди опустила рюкзак на асфальт и прикрыла глаза ладонями.

«Не будь тряпкой», – велела она себе.

Когда она открыла глаза снова, то увидела, что напротив нее на скамейке перед рестораном сидят двое – девушка со смешными пушистыми волосами, в шортах и майке и молодой человек в белом льняном костюме с бабочкой. Они сидели, прижавшись друг к другу, так что их лбы почти соприкасались, и парень держал девушку за руку, медленно водя большим пальцем по ее запястью. Ничего вокруг себя эти двое явно не видели. Принц и принцесса в своем собственном королевстве. Мэдди улыбнулась.

Дверь ресторана открылась, и оба как по команде вскинули голову. Мэдди повернулась, и глаза у нее расширились. Пожилому мужчине, который выходил из ресторана, пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой о притолоку. Никогда еще она не видела человека такого роста.

При виде его парочка поднялась. Великан неуклюжей, какой-то деревянной походкой подошел к ним. Молодой человек протянул ему руку, и великан пожал ее. Они обменялись парой слов, засмеялись чему-то, потом парень в белом костюме развернулся и пошел по тротуару.

Проходя мимо Мэдди, он слегка улыбнулся и учтиво кивнул. Она проводила его взглядом, потом повернулась к великану с девушкой. Тот протянул ей бумажный пакет. Она взяла его, и они вместе пошли по улице. Мэдди вывернула шею, чтобы получше рассмотреть его, когда он проходил мимо.

Такое впечатление, будто она угодила в какую-то странную сказку. В самый ее конец, на последнюю страницу.

Дверь ресторана снова распахнулась, и на пороге показались двое мужчин. Ветер подхватил серебристые искорки, вылетевшие из открытой двери, и понес их куда-то мимо нее. Мэдди с силой потянула носом и распрямилась. Сахар, ваниль и масло. Этот запах неотвязно преследовал ее всю жизнь. Иногда она видела его, как вот сейчас, но большую часть времени он просто был рядом. В детстве она могла сидеть на уроках в школе или гулять со своим псом, Честером, или изнывать вместе с братом на нудном уроке скрипки, как запах вдруг появлялся из ниоткуда и будил в ней необъяснимое беспокойство. Даже сейчас она порой просыпалась по ночам в полной уверенности, что кто-то по соседству печет торт. Девушки, с которыми она снимала квартиру, считали ее сумасшедшей.

Знакомый запах дал ей силы взять рюкзак, подойти к витрине и заглянуть внутрь. С виду все в ресторане выглядело очень просто и без затей, однако свободных мест в зале не было.

Взгляд Мэдди немедленно приковала к себе молодая женщина за стойкой. Так вот она какая.

Джулия Винтерсон.

Женщина, которая дала ей жизнь.

Она с улыбкой говорила что-то красивому светловолосому мужчине, сидевшему по другую сторону стойки. Мэдди провела бесчисленные часы, глядя на фотографию, предоставленную частным детективом. В жизни Джулия выглядела более счастливой, более уравновешенной.

Не сводя с нее глаз, Мэдди медленно двинулась вдоль витрины к входу. К двери было скотчем приклеено объявление, которое гласило:

Торты «Синеглазая малышка».

Торты на заказ к любому празднику.

Обращаться в ресторан.

Из ресторана снова вышел какой-то мужчина и, заметив Мэдди, придержал дверь.

– Вы идете? – спросил он.

Конец одной истории. Начало другой.

– Да, иду, – ответила она и переступила через порог.

Календарь полнолуний

Январское полнолуние: полнолуние волка. Согласно верованиям американских индейцев, в этом месяце волки воют от голода вокруг индейских поселений. В январское полнолуние люди склонны слишком много есть, пить и играть в попытке заполнить зимнюю пустоту.

Февральское полнолуние: полнолуние снега. В феврале обыкновенно самые сильные снегопады. В полнолуние снега людям часто снятся места, в которых они хотели бы оказаться.

Мартовское полнолуние: полнолуние червя. Весной почва оттаивает и возвращаются земляные черви… а также дрозды, которые ими питаются. В первое мартовское полнолуние трудно противиться соблазну попасться на чем-то рискованном или недозволенном.

Апрельское полнолуние: полнолуние розовой луны. Это полнолуние ознаменовано появлением розовых флоксов, весенних первоцветов. В полнолуние розовой луны в воздухе разлито столько надежды, что лучшего времени, чтобы сделать предложение своему избраннику или избраннице, не найти.

Майское полнолуние: полнолуние молока. Благодаря обилию зелени на пастбищах в эту пору года коровы и козы дают жирное и питательное молоко. В полнолуние молока люди нередко кажутся себе наиболее привлекательными.

Июньское полнолуние: полнолуние клубники. В июне обыкновенно собирают спелую клубнику. Полнолуние клубники – лучшее время просить прощения. В эту пору все вокруг пропитано безмятежностью.

Июльское полнолуние: полнолуние оленя. В эту пору у оленей-самцов начинают отрастать новые рога. В июльское полнолуние молодые мужчины склонны устраивать стычки друг с другом и всячески демонстрировать собственную удаль.

Августовское полнолуние: полнолуние осетра. Тайное знание американских индейцев гласит, что осетров, которые водятся в Великих озерах и озере Шамплейн, лучше всего ловить в августовское полнолуние. В полнолуние осетра люди часто испытывают беспричинное беспокойство и не могут найти себе места.

Сентябрьское полнолуние: полнолуние урожая. Полнолуние сентября наиболее из всех приближено к дню осеннего равноденствия. Свет полной сентябрьской луны настолько ярок, что фермеры могут работать допоздна, собирая остатки урожая. Это пора углубления в себя. В полнолуние урожая люди нередко склонны к унынию.

Октябрьское полнолуние: полнолуние охотников. В давние времена, когда урожай был убран, листва опадала, а поля оголялись, охотникам проще было увидеть дичь. Если смотреть на полную луну в октябре с вопросом в сердце, она откроет тебе, что делать.

Ноябрьское полнолуние: полнолуние бобра. В эту пору, перед тем как замерзали реки и ручьи, обычно начинали ставить ловушки на бобров, чтобы вдоволь было мехов для предстоящих зимних месяцев. Для некоторых людей полнолуние бобра – последняя возможность сделать то, что они давно хотели сделать, но все время откладывали на потом, пока зима не вступила в свои права.

Декабрьское полнолуние: полнолуние холода. Полнолуние декабря предвещает длинную череду долгих холодных темных ночей. В это полнолуние, бесспорно, самый крепкий сон.

Благодарности

Как всегда, выражаю безмерную благодарность моим родным и друзьям за любовь, поддержку и терпение. Все, больше никаких разговоров про барбекю. Даю слово. Отдельное спасибо Андреа Сирилло, Келли Хармс Уиммер, Шоне Саммерс и Ните Тоблиб. Без вашей помощи эта книга никогда не увидела бы свет. Я подарила бы вам луну, но вы уже подарили ее мне.

Примечания

1

Сассафрасс – американский лавр. Все части дерева отличаются сильным ароматом, корни выделяют токсичное вещество, что способствует подавлению другой растительности. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Лексингтон – город в штате Северная Каролина, носит неофициальный титул столицы барбекю. Барбекю по-лексингтонски готовят из свинины на углях из твердых пород дерева в специальной яме.

3

«Амнести интернешнл» – международная независимая правозащитная организация, специализирующаяся на защите прав политических заключенных и узников совести; «Оксфам» – Оксфордский комитет помощи голодающим и пострадавшим от стихийных бедствий в различных странах; «Нейчур консерванси» – независимая общественная организация по охране природы.

4

Фриттата – итальянский омлет с начинкой из сыра, овощей, мяса или колбасы.

Content

Сара Аллен
Очарованная луной

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Календарь полнолуний

Благодарности

Примечания