Валерия Луиселли

Архив потерянных детей

Original title:

Lost Children Archive

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2019 Valeria Luiselli

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Майе и Дилану, заново открывшим мне детство

Часть I. Семейный звуколандшафт

Переселения

Архив изначально предполагает наличие архивариуса, чья задача собирать и систематизировать.

Арлетт Фарж

Уехать означает немножко умереть.

Приехать никогда не означает приехать окончательно.

Из молитвы мигранта

ОТЪЕЗД

Раскрыв навстречу солнцу рты, они спят. Мальчик и девочка, на лбах бисеринки пота, на раскрасневшихся щеках белесые разводы засохшей слюны. Они занимают собой все пространство заднего сиденья, они разметались во сне, руки-ноги широко раскинуты, отяжелевшие и безмятежные. Со своего пассажирского сиденья я то и дело оборачиваюсь проверить, как они, потом разворачиваюсь и снова сосредоточенно изучаю карту. Мы ползем в тягучем, как лава, потоке машин на выезде из города через мост Джорджа Вашингтона и вливаемся в движение по федеральной автостраде. Над нами в вышине летит самолет, оставляя длинную ровную борозду в безоблачной сини небес. За рулем мой муж, он поправляет шляпу и тыльной стороной ладони отирает лоб.

СЕМЕЙНЫЙ ЛЕКСИКОН

Не знаю, что муж и я скажем каждому из наших детей, когда придет время. Как не уверена в том, какие части нашей истории каждый из нас решит изъять из общей канвы или перемонтировать для их ушей, а какие на время отложить и вставить уже в окончательную версию, хотя изъятия, перестановки и монтаж звуков, пожалуй, точнее всего характеризуют занятие, которым мы с мужем зарабатываем на жизнь. Но дети все равно спросят, потому что дети всегда спрашивают. И нам потребуется рассказать им, с чего все начиналось, как развивалось и чем закончилось. Потребуется выдать им внятную историю, как все было.

Вчера, как раз накануне нашего отъезда из Нью-Йорка, мальчику исполнилось десять лет. Мы не подкачали с подарками. Тем более что на сей счет он высказался очень ясно и категорично.

Никаких игрушек.

Девочке пять, и она уже несколько недель изводит нас вопросами, вполне себе настойчиво:

А мне когда исполнится шесть?

Что бы мы ни говорили, наши ответы она неизменно находит неудовлетворительными. И потому мы обычно отделываемся чем-нибудь неопределенно-уклончивым вроде:

Уже скоро.

Через несколько месяцев.

И оглянуться не успеешь.

Девочка – моя родная дочь, а мальчик – родной сын мужа. Я прихожусь биологической матерью одной и мачехой другому, но по факту я в общем и целом мама им обоим. Соответственно, мой муж приходится отцом одному и отчимом другой, но в общем и целом он для обоих папа. Таким образом, друг другу и нам девочка и мальчик приходятся: сводной сестрой, сыном, падчерицей, дочерью, сводным братом, сестрой, пасынком и братом. Обилие этих тонких родственных подробностей сильно затрудняет грамматику повседневного общения – «моя», «твой», «их», – и потому, как только мы зажили одной семьей, мальчику тогда почти сравнялось шесть, а девочка только-только училась ходить, мы выбрали куда более простое и универсальное притяжательное местоимение «наши». И получилось: «наши дети». Иногда «наш мальчик», «наша девочка». Дети быстро усвоили правила нашей семейной грамматики и дали нам с мужем немудрящие имена нарицательные: «мама» и «папа», а иногда просто «ма» и «па». Так что наш семейный лексикон, во всяком случае до сих пор, определял сферу и границы нашего общего мирка.

СЕМЕЙНАЯ ФАБУЛА

Мы с мужем познакомились четыре года назад, когда записывали звуковой ландшафт Нью-Йорка. Мы входили в большую команду, работавшую на Центр городских исследований и прогресса при Нью-Йоркском университете. Предполагалось, что для создания звуколандшафта мы будем отбирать и записывать характерные шумы повседневной жизни города и звуковые приметы Нью-Йорка: скрежет тормозящих у станций составов подземки, музыку в длинных подземных переходах под 42-й улицей, проповеди священников в Гарлеме, звон колокола, а также гул, шепоты и ропоты в помещении фондовой биржи на Уолл-стрит. Плюс к тому нам ставилась задача исследовать и систематизировать прочие городские звуки, обыденные и зачастую не замечаемые: звяканья открывающихся и закрывающихся кассовых аппаратов в гастрономах, отголоски дневной репетиции в пустом зрительном зале какого-нибудь из бродвейских театров, всплески возмущаемых подводными течениями вод Гудзона, крики канадских казарок, стаями кружащих и гадящих над парком Ван-Кортландт, скрип качелей на детских площадках в парке Астория, вжиканья пилок в руках пожилых маникюрш-кореянок, подпиливающих ноготки богатеньким клиенткам в Верхнем Вест-Сайде, треск огня, пожирающего ветхий многоквартирный дом в Бронксе, поток матюков, изрыгаемых случайным прохожим в адрес другого случайного прохожего. На проекте работали журналисты, звуковые художники, географы, урбанисты, писатели, историки, акустемологи, антропологи, музыканты и даже батиметристы, которые погружали свои хитрые приборы, называемые многолучевыми эхолотами, в омывающие Нью-Йорк воды, чтобы промерять глубины рек, профили их русел и бог знает что еще. Все мы, разбившись на пары или маленькие группки, по всему городу исследовали и записывали образцы звуковых волн, точно документировали последние издыхания исполинского зверя.

Нас поставили в пару и поручили записывать все языки, на каких только говорили в городе, на протяжении четырех календарных лет. В описании наших обязанностей уточнялось: «обследовать самый лингвистически многообразный мегаполис планеты и произвести картирование всех до единого языков, на которых говорит взрослое и детское население». Как выяснилось, мы неплохо справлялись с поставленной задачей; может, даже и по-настоящему хорошо. Из нас двоих получилась отличная команда. Мы проработали всего несколько месяцев и вдруг влюбились друг в друга – влюбились по самые уши, безоглядно, предсказуемо и очертя голову, как утес мог бы влюбиться в птицу, не задумываясь, где он, а где птица. И когда наступило лето, мы решили жить вместе.

У девочки, понятное дело, никаких воспоминаний об этом периоде не сохранилось. Зато мальчик говорит, что помнит, как я все время ходила в старом синем кардигане, потерявшем пару пуговиц и доходившем мне до колен, и еще что иногда, когда мы ездили подземкой или автобусами – где почему-то всегда гуляли холодные сквозняки, – я снимала кардиган и как одеялом укрывала его и девочку, а кардиган пах табаком и кололся. Съехаться мы решили как-то с бухты-барахты – пускай скоропалительное, безрассудное и бестолково-суматошное, это решение было прекрасным и подлинным, как сама жизнь, когда не задумываешься о последствиях. Мы организовались в собственное племечко. А затем явились последствия. Мы перезнакомились с родней друг друга, поженились, начали подавать совместную налоговую декларацию, превратились в семью.

НАЛИЧНОЕ ИМУЩЕСТВО

На передних сиденьях: муж и я. В бардачке: страховой полис, документы на машину, руководство по эксплуатации и карты дорог. На заднем сиденье: двое детей, их рюкзачки, коробка одноразовых салфеток и синяя сумка-кулер, а в ней – бутылочки воды и скоропортящиеся снеки. В багажнике: моя маленькая спортивная сумка с цифровым диктофоном «Сони PCM-D50», наушниками, проводами и запасными батарейками; его огромный профессиональный кофр для звукового оборудования «Порта-брейс» и в нем – микрофонная удочка, микрофон, наушники, ворох кабелей, антенна «цеппелин», лохматая ветрозащитная насадка на микрофон из искусственного меха и мощный цифровой аудиорекордер 702Т. А также: четыре чемоданчика с нашей одеждой, семь картонных коробок для документов (размерами 15 × 12 × 10 дюймов[1]) с утолщенным дном и прочными крышками.

КОВАЛЕНТНОСТЬ

Как бы мы ни старались сплотиться, нас вечно терзает беспокойство по поводу места каждого из нас в семье. Мы как те невнятные молекулы из школьного курса химии с ковалентными связями вместо положенных ионных – или наоборот, кто ж его помнит? Мальчик потерял биологическую мать при рождении, правда, мы этой темы никогда не касаемся. Муж озвучил мне этот факт одним предложением еще на заре наших отношений, и я сразу поняла, что он категорически против дальнейших расспросов. Я и сама не терплю вопросов о биологическом отце девочки, так что мы двое нерушимо соблюдаем взаимный обет молчания по поводу этих подробностей нашего прошлого и прошлого наших детей.

Наверное, все эти фигуры умолчания разжигают в наших детях охоту слушать истории о самих себе в контексте нашего семейного «мы». Им подавай все до единой подробности о том, как оба они стали нашими общими детьми, а все мы вместе – одной семьей. Своей настырной любознательностью они напоминают антропологов, изучающих космогонические нарративы, хотя и не без некоторого налета самолюбования. Девочка требует, чтобы ей снова и снова рассказывали одни и те же истории. Мальчик расспрашивает о моментах их общего с девочкой детства, как будто они случились десятки, если не сотни лет тому назад. Вот мы и рассказываем. Рассказываем все истории, какие только сохранили в памяти. И как всегда, стоит упустить хоть малую частицу повествования, перепутать какую-нибудь подробность или на свою голову хоть на йоту отклониться от запомнившейся им версии событий, они сразу ловят нас на неточности и решительно прерывают, требуя заново пересказать всю историю, с самого начала и на сей раз уж как полагается. И мы послушно отматываем назад наши воспоминания и снова пересказываем их с самого начала.

ОСНОВОПОЛАГАЮЩИЕ МИФЫ

Наше общее житье-бытье началось с новой, почти пустой квартиры и накрывшей город волны зноя. В наш первый вечер в квартире – той же самой, из которой мы только что уехали, – мы четверо, раздевшись до исподнего, сидели на полу в гостиной, потные и измотанные, пытаясь за неимением посуды удержать на ладонях куски пиццы.

Мы только что закончили распаковывать наши пожитки и кое-какие новые приобретения: штопор, четыре подушки, средство для мытья окон, две небольшие рамки для фотографий, гвозди и молоток. Затем измерили рост детей и сделали первые отметки на стене в прихожей: 33 дюйма и 42 дюйма[2]. Следующим пунктом вбили на кухне два гвоздя и развесили на них открытки, украшавшие наши прежние, отдельные, жилища: на одной – фотопортрет Малкольма Икса[3], сделанный незадолго до его убийства, где он сидит, слегка оперев голову на правую руку, и напряженно смотрит на кого-то или что-то; на второй – Эмилиано Сапата[4] горделиво выпрямился перед объективом в полный рост, в одной руке винтовка, другая сжимает эфес сабли, через плечо шарф, грудь крест-накрест стянута патронной лентой. На защитном стекле открытки с Сапатой сохранился налет въевшейся грязи – или это была жирная копоть? – из моей старой кухни. Обе открытки мы повесили рядом с холодильником. Но и после этих маленьких ухищрений новая квартира выглядела слишком голой, стены слишком белыми, пространство все еще чужим и необжитым.

Мальчик, жуя пиццу, обвел взглядом пустоту гостиной и спросил:

И что теперь?

Девочка, ей тогда было два года, эхом повторила за ним:

Да, что теперь?

Ни я, ни муж не нашлись что ответить, хотя оба, сдается мне, усердно напрягали извилины в поисках ответа, потому что сами чуяли, что этот вопрос витает, разматываясь незримой нитью, в пустоте гостиной.

Так что теперь? – снова вопросил мальчик.

В конце концов я ответила:

А теперь ступайте чистить зубы.

Но мы же еще не распаковали наши зубные щетки, возразил мальчик.

Ну тогда просто прополощите рты водой над раковиной и отправляйтесь спать, сказал муж.

Они вернулись из ванной и дружно заныли, что боятся спать одни в новой спальне. Мы разрешили им только на пока остаться с нами в гостиной и только если пообещают сразу лечь спать. Они заползли в большую пустую коробку и, немного повозившись, чтобы по справедливости разделить картонное пространство, уснули глубоким, крепким сном.

Мы с мужем открыли бутылку вина и покурили в открытое окно. Потом уселись на полу, молча и неподвижно, и принялись наблюдать за нашими спящими в картонной коробке детьми. С того места, где мы сидели, нам был виден лишь клубок из голов и задниц: его влажные от пота волосы и ее спутанные кудряшки; его плоский, как таблетка аспирина, задок и ее округлый, яблочком. Сейчас они напоминали пару супругов, слишком долго проживших бок о бок и слишком быстро вступивших в пору зрелости, успевших устать друг от друга, но все еще чувствующих себя уютно в компании друг друга. Они спали в полном, совершенном уединении, обособленной от мира компанией друг друга. Время от времени мальчик нарушал наше молчание, всхрапывая, как всхрапывают во сне пьяные, а девочкино тело испускало долгие, звучные ветры.

Днем они закатили такой же концерт, пока мы добирались подземкой от супермаркета до нашей новой квартиры, обставленные бесчисленными белыми пластиковыми пакетами, которые были забиты неимоверной величины куриными яйцами, неимоверно розовой ветчиной, органическим миндалем, кукурузным хлебом и маленькими картонками с цельным органическим же молоком – обогащенными ценными микроэлементами, питательными продуктами для нового улучшенного рациона семьи с двумя работающими супругами. Какие-то две-три минуты в вагоне, и детей сморил сон. Их головки мирно покоились на коленях мужа и моих, влажные от пота волосы спутались и источали восхитительно солоноватый дух как от больших, с пылу с жару брецелей[5], купленных с лотка на углу, которыми мы перекусывали после супермаркета. Ангельская кротость спящих детишек плюс наша пока еще цветущая молодость придавала нам картинный вид прелестной, на зависть идеальной семейки. Как вдруг один ангелочек захрапел, второй же принялся громко пускать ветры. Те немногие пассажиры, кто не уткнулся в свои смартфоны, встрепенулись, уставились на девочку, на нас, на мальчика и заулыбались – поди знай, из сочувствия ли нам или из сообщничества с откровенным прилюдным бесстыдством наших деток. Муж как ни в чем не бывало заулыбался в ответ. Я же какие-то секунды прикидывала, как бы отвлечь от нас общее внимание, отзеркалить его: скажем, осуждающе уставиться на старикана, что дрых через несколько мест от нас, или вон на ту девицу в слишком откровенной для бега спортивной экипировке. Разумеется, ничего подобного я не сделала. Просто кивнула, то ли признавая наш конфуз, то ли смиряясь с ним, и растянула губы в вымученной встречной улыбке случайным попутчикам. Похоже, я испытала страх сродни сценическому, какой иногда накатывает во снах, где ты идешь в школу, забыв поддеть нижнее белье; как будто меня внезапно и грубо выставили напоказ кучке незнакомцев, которым случайно приоткрылась щелка в наш еще такой свежеиспеченный семейный мирок.

Зато тем вечером в интимном уединении нашей новой квартиры, когда дети уже спали и раз за разом производили все те чудесные звуки – истинно чудесные, всегда нечаянные и ненарочные, – я смогла наконец сбросить груз смущения и во всей полноте оценить их. Звуки из девочкиной утробы, отскакивая от стенок картонной коробки, усиливались и незримыми волнами гуляли по почти пустой комнате. Вскоре мальчик в забытьи своего глубокого сна расслышал девочкины «разговоры» – или так нам показалось – и откликнулся горловыми сопениями и бурчаниями. Муж особо заострил факт, что перед нами случай употребления одного из языков, составляющих звуковой ландшафт города, притом, надо признать, в идеально закольцованном разговоре.

То рот отвечает на реплики задничной дырочки.

На какой-то момент я подавила позыв расхохотаться и тут заметила, как муж задерживает дыхание и жмурится в попытках не заржать. Мы, надо думать, укурились чуточку сильнее, чем нам представлялось. Тогда я дала себе волю, и мои голосовые связки, ничем больше не сдерживаемые, разразились всхрюками и взвизгами, которые больше пристали поросенку, нежели человеческому существу. Муж внес свою лепту чередой фырков и всхлипов, крылья его носа затрепыхались, лицо собралось в складки, почти скрывшие глаза, а сам он раскачивался туда-сюда, как подбитая пиньята[6]. Воистину, у большинства людей, когда они от души хохочут, вид делается устрашающий. Меня всегда пугали люди, в пароксизме смеха клацающие зубами, как всегда вызывали подозрения те, кто смеется совершенно беззвучно. От родителей мне передался некий генетический, как я думаю, дефект: он проявляется всхрапами и хрюками под занавес каждого приступа смеха – надо полагать, звуки эти настолько исполнены животного начала, что неизменно провоцируют следующий приступ хохота. А затем еще следующий, пока из глаз смеющихся не брызнут слезы и их не охватит стыд.

Я глубоко вздохнула и смахнула со щеки слезинку. Вдруг подумалось, что это в первый раз, когда мы с мужем услышали, как смеется каждый из нас. И не просто смеется, а заходится смехом, каждой клеточкой, не сдерживаясь отдается хохоту чистому, беспримесному, дурацки беспричинному. Пожалуй, не узнаешь человека до конца и по-настоящему, пока не услышишь, как он хохочет. В этом смысле мы с мужем наконец-то пересочинили свои образы в глазах друг друга.

Разве не гадко ржать, посягая на сон собственных детей, а? – спросила я.

Точно, это гадко.

Мы решили, что, чем нарушать их покой, лучше задокументировать их ночные рулады, и полезли в коробки за нашими записывающими причиндалами. Муж собрал свою микрофонную удочку; я приблизила диктофон почти вплотную к спящим мальчику и девочке. Она сосала большой палец, а он бормотал во сне какие-то слова, перемежая их словообразной абракадаброй. Проезжающие за окном машины тоже вносили свою звуковую лепту. В порыве ребячества мы записали образцы ночного звучания детей. Не уверена, какие еще глубокие мотивы могли подбить нас на это. Возможно, всему виной просто летняя жара, плюс вино, минус косяк, помноженные на возбуждение по поводу переезда и поделенные на тягостную утилизацию гор оставшихся от переезда картонок. Или мы просто поддались внезапному импульсу позволить моменту, знаменовавшему начало чего-то большого и важного в нашей жизни, оставить звуковой след в нашей истории. Недаром наши мозги натренированы выискивать любые возможности для звукозаписи, недаром наши уши поднаторели не хуже диктофона улавливать тончайшие звуки будничной жизни? Все это, наше и не наше, здесь и там, внутри и снаружи, фиксировалось нами, собиралось и архивировалось. Новым семьям, как и новообразованным в результате жестоких войн за независимость или социальных революций государствам, надо полагать, требуется застолбить свое начало неким символическим моментом и увековечить его во времени. Та ночь положила начало нашей семье, ознаменовала символический момент, когда из нашего хаоса родился наш космос.

Позже, уставшие, растерявшие весь кураж, мы на руках перенесли детей в их новую комнату и бережно уложили на матрасики, размерами немногим больше картонной коробки, в которой они уснули. Затем пошли уже в свою спальню, проскользнули на наш собственный двуспальный матрас и сплелись ногами в полном молчании, хотя наши тела обменялись беззвучными репликами, что, может быть, попозже, завтра например, мы будем любить друг друга и будем строить общие планы, но, ради бога, не сейчас, завтра.

Спокойной ночи.

Спокойной ночи.

РОДНЫЕ ЯЗЫКИ

Когда меня только пригласили в проект городского звуколандшафта, я решила, что вся затея отдает некоторой вульгарностью, мегаломанией, а возможно, чрезмерной дидактичностью. Я была молода, хотя и не так чтобы сильно моложе, чем сейчас, и все еще мыслила себя прежде всего политическим журналистом. К тому же мне претил тот факт, что, хотя организатором проекта выступал Центр городских исследований и прогресса при Нью-Йоркском университете и его материалы в конечном счете пополнят звуковой архив Центра, часть финансирования предоставлял ряд крупных транснациональных корпораций. Я даже пыталась изучить биографии их гендиректоров – на предмет замешанности в скандалах, мошенничествах, связях с организациями фашистского толка. Но у меня на руках была маленькая девочка. И когда мне сообщили, что в контракт включена медицинская страховка, а сама я сообразила, что смогу теперь прожить на их зарплату, а не носиться как угорелая по мириадам журналистских заданий, я свернула свои изыскания, прекратила изображать разборчивость в вопросах корпоративной этики и подписала контракт. Не могу сказать, какие мотивы подвигли мужа участвовать в проекте, но он примерно тогда же подписал свой контракт – в ту пору просто незнакомец, специалист по акустемологии, еще не муж мне и не отец нашим детям.

Оба мы целиком и полностью посвятили себя проекту звукового ландшафта. Каждый божий день, пока дети находились соответственно в детском садике и в школе, мы выходили в город, никогда не зная, что нас ждет, но в неизменной уверенности, что обнаружим что-нибудь новенькое. Мы разъезжали по всем пяти боро Нью-Йорка, беседовали с разными людьми, просили их немного поговорить на их родном языке.

Ему нравились дни, которые мы проводили в местах транзитных пересадок: на вокзалах, в аэропортах, на автобусных станциях. Мне же нравились дни, когда мы в школах проводили выборочные обследования детей. Бывало, он уверенно рассекал толпу в кафетериях, ремень фирменного «Порта-брейса» с оборудованием перекинут через правое плечо, удочка выставлена вверх с наклоном под нужным углом, микрофон готов записывать разнозвучную мешанину голосов, позвякивания столовых приборов, шарканья шагов. Я же в школьных коридорах и классах приставляла свой диктофон как можно ближе ко рту каждого ребенка, когда он по моей подсказке что-нибудь говорил на родном языке. Я просила детей припомнить песни и поговорки, которые они слышат у себя дома. У многих произношение успело англизироваться, язык родителей стал для детей чужим. Помню, как их детские языки, языки в прямом физическом смысле – розовые, усердные, вышколенные, – честно старались как можно точнее воспроизвести звуки родного языка – чем дальше, тем более им далекого: им с трудом давались правильное положение кончика языка при артикуляции раскатистого испанского erre, быстрые активные касания языком нёба при произнесении полисиллабических (многосложных) слов на языках кечуа или гарифуна, как не получалось расслабить и правильно изогнуть в нижнем положении язык, чтобы фонетически точно воспроизвести придыхательное арабское h.

Шли месяцы, мы записывали голоса, коллекционировали акценты. У нас накопились многие часы записей, на которых люди говорят на своих языках, рассказывают истории, держат паузы, лгут, молятся, колеблются, делают признания, дышат.

ВРЕМЯ

Помимо звуков, мы накапливали разнообразный полезный в домашнем хозяйстве скарб: растения, тарелки, книги, стулья. Мы собирали в богатых кварталах предметы обихода, ставшие ненужными хозяевам и выставляемые ими по краям тротуаров. Часто мы уже задним числом понимали, что нам ни к чему еще один стул или еще одна книжная полка, и мы возвращали их обратно на улицу, выставляя у края тротуара уже в нашем, менее состоятельном квартале, участвуя в перераспределении богатства незримой, правда левой, рукой рынка – такие себе анти-Адамы-Смиты тротуаров и пешеходных дорожек. Мы еще некоторое время продолжали таскать с улицы полезные вещи, пока не услышали по радио, что в городе форменный кризис из-за нашествия клопов, тогда мы прекратили собирательство и вышли из участия в перераспределении богатства, а там подоспели зима и следом весна.

Никогда не знаешь, что превращает пространство между стенами в жилище, а твои планы на жизнь – в саму жизнь. В какой-то день наши книги перестали помещаться на полках, и прежде голая комната в квартире стала нам настоящей гостиной. Местом, где мы смотрели кино, читали книги, собирали пазлы, дремали, помогали детям с уроками. А позже – местом, где мы устраивали с друзьями вечеринки, вели после их ухода долгие разговоры, любили друг друга, говорили друг другу прекрасные и ужасные вещи, а потом в молчании вместе прибирались.

Кто его знает, как и куда утекает время, но только в один прекрасный день мальчику исполнилось восемь, а потом и девять, а девочке набежало пять. Они начали вместе посещать муниципальную школу. Всех маленьких незнакомцев, с кем сталкивала их жизнь, они теперь называли своими друзьями. В их жизнях появились футбольные команды, гимнастика, школьные представления по случаю окончания года, походы на бесчисленные дни рождения, в гости с ночевками, а новые зарубки на стене в прихожей, отмечающие рост наших детей, вдруг круто устремились вверх. Они здорово подросли, наши дети. Муж считал, что они растут слишком быстро. Неестественно быстро, говорил он и винил органическое цельное молоко в этих маленьких картонках; он считал, что производители нарочно меняют химический состав молока, чтобы дети преждевременно набирали рост. Может быть, оно и так, думала я. А может быть, просто уже много времени утекло.

ЗУБЫ

Сколько еще?

Долго еще?

Подозреваю, что таковы все дети: когда они в машине и не спят, вечно требуют внимания, донимают вопросами, когда мы остановимся, чтобы сходить в туалет, просят чего-нибудь перекусить. Но чаще всего спрашивают:

Когда мы уже доедем?

Обычно мы говорим мальчику с девочкой, что остается еще совсем чуть-чуть. Или выходим с предложениями:

Поиграйте пока в свои игрушки.

Считайте все проезжающие мимо машины белого цвета.

Попробуйте еще поспать.

Сейчас, когда мы на подъезде к Филадельфии тормозим у поста, где взимается дорожная пошлина, они оба разом просыпаются, как будто их сон синхронизирован – и не только у них друг с другом, но и со сменой передач в нашей машине. Девочка первой подает голос с заднего сиденья:

Сколько кварталов нам еще ехать?

Всего ничего, а там мы сделаем остановку в Балтиморе, говорю я.

Тогда скажи, сколько еще кварталов ехать дотуда, куда мы едем?

Дотуда, куда мы едем, – это в Аризону. Мы спланировали доехать из Нью-Йорка до юго-восточного угла штата Аризона. По дороге на юго-запад в сторону пограничных с Мексикой областей мы с мужем, как предполагается, будем работать каждый над своим новым звуковым проектом, будем проводить полевые звукозаписи и опросы. Я сосредоточусь на интервью с разными людьми, буду ловить обрывки посторонних разговоров, записывать транслируемые по радио сводки местных новостей или, скажем, голоса в закусочных и прочем придорожном общепите. Когда мы достигнем Аризоны, я запишу последние звуковые образцы, а потом начну все это монтировать. На все про все у меня есть четыре недели. Потом мне, видимо, придется улететь с девочкой обратно в Нью-Йорк, впрочем, еще не уверена. Как не уверена в том, каков точный план мужа. Я изучаю его повернутое ко мне в профиль лицо. Он не отрывает глаз от дороги перед нашим капотом. Он намеревается собирать образцы всевозможных звуков, например голоса ветров, продувающих равнины, или, может, парковочные пространства; хруст шагов по гравию, а может, по бетону или песку; или, может, звяканье падающих в ящики кассовых аппаратов монеток, скрежет разгрызающих арахис зубов или как детская рука перебирает набитые в карман куртки камешки. Не представляю, сколько времени займет его новый звуковой проект, не представляю, что будет дальше. Девочка нарушает сгустившуюся в салоне тишину настойчивым требованием:

Мама с папой, я задала вам вопрос: сколько еще кварталов ехать дотуда, куда мы едем?

Мы напоминаем себе, что надо проявить терпение. Уж мы-то знаем – и подозреваю, мальчик уже тоже, – как это сбивает с толку, когда живешь в безвременье пятилетнего возраста: не то чтобы времени в твоем мире вовсе не существовало, а наоборот, когда его столько, что хоть отбавляй. Наконец муж выдает девочке ответ, судя по всему, вполне ее устроивший:

А доедем мы, когда у тебя выпадет второй нижний зубик.

ЯЗЫКОВЫЕ СВЯЗИ

Когда девочке было четыре года и она начала ходить в подготовительную школу, у нее раньше времени выпал первый молочный зуб. А вскоре после этого она начала заикаться. Мы так и не выяснили до конца, была ли причинно-следственная связь между этими тремя событиями: школой, выпавшим зубом и заиканием. Во всяком случае, в нашей семейной летописи они скрутились в один запутанный, насыщенный эмоциями узел.

Как-то утром в нашу последнюю нью-йоркскую зиму я разговорилась с мамой одноклассницы моей дочери. Мы как раз дожидались в классе своей очереди проголосовать на выборах в новый родительский комитет. Какое-то время мы, стоя в очереди, обменивались рассказами о трудностях у наших детей по лингвистической и культурной части. Моя дочь, рассказывала я, уже год как заикается, иногда до полной потери дара речи. Произнесет слово и тут же начинает захлебываться воздухом, будто собирается чихнуть. Но недавно она обнаружила, что если предложения пропевать, а не проговаривать, то заикание уходит. И уже мало-помалу выбирается из заикания. А ее сын, в ответ рассказала женщина, целых полгода и вовсе не мог произнести ни слова, вообще, ни на одном языке.

Тут мы принялись выяснять друг у друга, из каких мест мы родом и какой у кого родной язык. Она сказала, они из Тлахьяко, это в Микстеке[7]. И что ее родной язык – трике, о котором я знала только, что он относится к одному из фонетически сложнейших тональных языков и насчитывает больше восьми фонологически значимых тонов. Моя бабушка по происхождению хняхню[8] и говорила на языке отоми, в плане фонетики более простом, чем трике, с его всего тремя тонами. А моя мама так и не выучилась языку отоми, не говоря уже обо мне. Тогда я спросила, говорит ли ее сын на трике, на что она ответила, конечно нет, куда там, и добавила: «Наши матери учат нас говорить, а мир учит молчать в тряпочку».

После выборов родительского комитета мы с ней напоследок представились друг другу, хотя, по идее, это следовало бы сделать в начале знакомства. Оказалось, ее зовут Мануэла, как и мою бабушку. Правда, ей это совпадение показалось не таким забавным, как мне. Я спросила, не согласится ли она, чтобы я как-нибудь на днях записала ее речь, и рассказала ей, что мы с мужем почти заканчиваем работу над документальным звуковым проектом о языковом разнообразии Нью-Йорка. Но образца речи на трике нам пока найти не удалось: язык довольно редкий, и его носителей не так-то часто встретишь. Она вроде бы согласилась, хотя и не без колебаний, а когда мы с ней через несколько дней встретились в парке поблизости от школы, сказала, что хотела бы взамен попросить меня об одной услуге. Рассказала, что две ее старшие дочки – восьми и десяти лет – совсем недавно переправились на территорию США, пешком перейдя границу, и застряли в центре временного размещения нелегальных иммигрантов в Техасе. И теперь ей нужен кто-то, кто за малую плату или бесплатно перевел бы их документы с испанского языка на английский, чтобы она могла нанять адвоката и не дать выдворить дочек из страны. Я согласилась, не подозревая тогда, во что ввязываюсь.

ОБРАЗ ДЕЙСТВИЙ

Поначалу я просто переводила юридические документы: свидетельства о рождении девочек, справки о полученных ими прививках, школьный табель успеваемости одной из них. Затем последовали письма от соседки Мануэлы в Тлахьяко, в которых та подробно описывала обстановку в городе: волны безудержного насилия, введены войска, орудуют вооруженные банды, свирепствуют полицейские, внезапно исчезают люди – в основном молодые девушки и девочки. В один из дней Мануэла попросила меня сходить вместе с ней на встречу с потенциальным адвокатом.

Мы трое встретились в комнате ожидания Иммиграционного суда Нью-Йорка. Адвокат опросила Мануэлу по пунктам краткой установочной анкеты, задавая вопросы на английском, а я переводила их для нее на испанский. Мануэла рассказала о себе, рассказала историю своих девочек. Они из маленького городка на границе штатов Оахака и Герреро. Лет шесть назад, когда младшей девочке исполнилось два года, а той, что постарше, – четыре, Мануэла оставила дочек на попечение их бабушки. На еду им едва хватало, и при такой нужде она никак не могла бы вырастить девочек, объяснила Мануэла. Она нелегально перешла границу, не имея при себе документов, и поселилась в Бронксе у своего двоюродного брата. Устроилась на работу, начала посылать домой деньги. Она рассчитывала как можно быстрее поднакопить денег и при первой же возможности вернуться домой к дочкам. А потом на свою голову забеременела, чем сильно осложнила себе жизнь, и время в повседневной суете летело все быстрее. Между тем девочки подросли и уже могли разговаривать с ней по телефону, а она рассказывала им, что здесь зимой идет снег, что здесь широкие авеню, мосты, огромные дорожные пробки, а позже – что у них появился братик. Тем временем положение в их городке все больше ухудшалось, и жить там стало так опасно, что Мануэла попросила у своего босса заем и заплатила койоту – так называют проводников, которые переправляют нелегальных иммигрантов через американо-мексиканскую границу, – чтобы он доставил к ней ее дочек.

Бабушка снарядила девочек в дорогу, предупредила, что им предстоит очень дальний путь, и собрала им рюкзачки: Библию, бутылку с водой, по одной игрушке каждой, запас белья. Еще бабушка приготовила им дорожные платьица и за день до отъезда вышила на их воротничках мобильный номер Мануэлы. Сначала она добивалась, чтобы девочки выучили эти десять цифр, а когда затея провалилась, бабушка сообразила вышить номер Мануэлиного телефона на воротничках их платьев и терпеливо, раз за разом вдалбливала им простенький наказ: никогда ни при каких обстоятельствах не снимать платьев, а как только попадут в Америку, как только увидят первого встречного американца, будь он полицейский или просто какой-то человек, они должны показать ему номер телефона на обороте воротничка. Этот человек наберет вышитый на воротничке номер и даст им поговорить с мамой. А дальше все как-нибудь да устроится.

В общем-то, устроилось, разве что не совсем по плану. Девочки в целости и сохранности добрались до границы, но, вместо того чтобы переправить их на ту сторону, койот посреди ночи бросил их одних в пустыне. На рассвете их обнаружил пограничный патруль – девочки сидели у дороги вблизи пограничного пропускного пункта – и передал в центр временного размещения малолетних нелегальных иммигрантов, прибывших без сопровождения взрослых. Офицер из патруля позвонил Мануэле сообщить, что найдены ее девочки. Он говорил с ней мягким, участливым тоном, сказала Мануэла, во всяком случае, для офицера пограничного патруля. Он предупредил, что в обычных обстоятельствах закон требует, чтобы детей из Канады и Мексики, в отличие от детей из других стран, немедленно высылали назад. Сказал, что пока что ему удается удерживать девочек в центре временного содержания, но что ей сейчас и в дальнейшем потребуется адвокат. Прежде чем закончить разговор, он дал Мануэле поговорить с девочками. Выделил им пять минут. И Мануэла впервые с начала их одиссеи услышала голоса дочек. Старшая сказала, что с ними все в порядке. Младшая сопела в трубку, но так и не вымолвила ни слова.

Адвокатша, с которой мы встречались, выслушала рассказ Мануэлы и заявила, что сожалеет, но за ее дело никак взяться не сможет. Сказала, что дело «недостаточно крепкое», но пояснений не удостоила. Нас с Мануэлой выпроводили из комнаты, провели по коридорам к лифту, а потом выставили за порог. Мы вышли на Бродвей. Близился полдень, и город деловито жужжал, небоскребы устремлялись ввысь, с ясного, безоблачного неба сияло солнце – беззаботно, как будто ничего катастрофического не происходило. Я обещала Мануэле, что помогу ей найти выход, помогу добыть хорошего адвоката, помогу всем, чем только и как только возможно.

ОБЩАЯ ДЕКЛАРАЦИЯ

Наступила весна, муж и я подали совместную налоговую декларацию и сдали материалы по проекту звукового ландшафта. В Нью-Йорке говорят более чем на восьми сотнях языков, и за четыре года мы насобирали образцы почти всех. И наконец могли двигаться дальше – открытые для следующих возможностей. Так оно и случилось: мы двинулись дальше. Мы пошли вперед, но, скажем так, не совсем вместе.

Я еще сильнее втянулась в судебное дело против дочерей Мануэлы. Один адвокат из некоммерческой организации в конце концов согласился взять его; девочки все еще были разлучены с матерью, но, по крайней мере, их перевели из иммигрантского центра в Техасе с его жестокими порядками и небезопасностью в куда более гуманное, как предполагалось, место – в бывшее помещение гипермаркета «Уолмарт», превращенное в центр временного содержания несовершеннолетних иммигрантов в штате Нью-Мексико, вблизи городка Лордсберг. Чтобы следить за ходом дела, я подробнее изучила закон об иммиграции, посещала судебные заседания, разговаривала с адвокатами. Это дело, как выяснилось, было одним из десятков тысяч подобных, находившихся в производстве по всей стране. Всего за предыдущие шесть-семь месяцев на южной границе США были задержаны более восьмидесяти тысяч детей-иммигрантов, не имевших при себе никаких документов, – из Мексики и стран Северного треугольника[9], но в основном из последнего. Все эти дети спасались от невыносимо жестоких условий и систематического насилия, спасались из стран, где вооруженные банды сколотили парагосударства, узурпировали власть и подменили произволом главенство закона. Дети бежали в Соединенные Штаты в поисках защиты, в отчаянных надеждах найти отца, мать или кого-нибудь из дальних родственников, кто эмигрировал ранее и мог бы взять их к себе. Ни за какой не за американской мечтой бежали эти несчастные, хотя так обычно говорится, а только в надежде найти прибежище от невыразимых кошмаров повседневного бытия.

В то время на радио и в некоторых газетах стали мало-помалу появляться материалы о волне нелегальной детской иммиграции, однако ни один репортаж или статья не пытались показать ситуацию с противоположной стороны – как ее переживают вовлеченные во все это дети-иммигранты. Я решила обратиться к директору Центра городских исследований и прогресса при Нью-Йоркском университете. Я показала ей общий набросок моей идеи подать историю маленьких иммигрантов в другом ракурсе. После некоторых споров и препирательств, а также кое-каких уступок с моей стороны она согласилась помочь мне добыть финансирование для документального аудиоматериала о пограничном кризисе с детьми-иммигрантами. Не сказать чтобы проект поражал масштабами: в исполнителях числилась я одна со своим же звукозаписывающим оборудованием, притом связанная жесткими сроками.

На первых порах я даже не замечала, что муж тоже начал работать над новым проектом. Сначала дома появились подборки книг по истории апачей. Они громоздились на его письменном столе и на прикроватной тумбочке. Я знала, что он всегда интересовался этим предметом и частенько рассказывал детям разные истории про апачей, потому не увидела ничего странного в том, что он читает эти книги. Затем стена перед его столом понемногу запестрела картами территории апачей, изображениями их вождей и воинов. Тут я почувствовала, что его давнишний и всегдашний интерес к теме перешел в стадию целенаправленного научного исследования.

Над чем ты сейчас работаешь, поинтересовалась я у него в один из дней.

Так, несколько историй.

О чем?

Об апачах.

С чего вдруг апачи? И какие конкретно апачи?

Он сказал, его заинтересовали фигуры вождя чоконенов Кочиса и военного предводителя чирикауа-апачей Джеронимо[10], а также само племя чирикауа-апачей, потому что Кочис и Джеронимо были последними лидерами – моральными, политическими и военными – апачей, последнего из свободных народов на Американском континенте и последнего, кто сдался. Безусловно, более чем убедительная мотивировка, чтобы взяться за подобного рода исследование, вот только я, признаться, рассчитывала услышать нечто другое.

Позже он начал называть свои исследования новым звуковым проектом. Закупил коробки для документов, которые вскоре заполнились разнообразного рода материалами: там были книги, карточки для записей, сплошь заполненные пометками и цитатами, вырезки, заметки, полевые аудиозаписи, данные съемок звуковой панорамы, какие только удавалось найти в публичных библиотеках и частных архивах, а также набор маленьких записных книжечек в коричневых обложках, в которых муж ежедневно что-то записывал почти с маниакальной, сказала бы я, страстью. Мне оставалось только гадать, какой аудиоматериал может из всего этого получиться. Однажды я спросила мужа о его коробках с их разномастным содержимым, а также о его ближайших планах и о том, как они впишутся в наши совместные планы, а он сказал, сам пока не знаю, но вскоре, обещаю, все тебе расскажу.

И спустя несколько недель рассказал, и тогда мы обсудили наши дальнейшие шаги. Я сказала, что хочу сосредоточиться на собственном проекте и записывать истории детей и слушания по их делам в Иммиграционном суде Нью-Йорка. И еще что подумываю устроиться на местную радиостанцию. От него я услышала ровно то, о чем уже подозревала. Чего ему больше всего хочется, сказал он, так это работать над собственным документальным проектом, об апачах. И кстати, он подал заявку на грант и уже даже получил его. И еще сказал, что материалы, которые он должен собирать для этого проекта, привязаны к конкретным местам, но что на сей раз речь идет о звуковом ландшафте совсем другого рода. Он назвал его «коллекцией звуков эха», сказал, что главное место в ней отводит призракам Джеронимо и последних апачей.

Отдельная «прелесть» совместной жизни в том, что, когда живешь с человеком, видишь его каждый день и почти безошибочно предугадываешь все его реплики и жесты в разговоре, когда умеешь прочитывать скрытые за его поступками намерения и просчитывать его реакции на различные обстоятельства, и даже когда уверена, что изучила его вдоль и поперек, все равно в один прекрасный день он может в одночасье превратиться в совершенного незнакомца. Чего я совсем не ожидала, так это услышать от своего мужа, что для работы над новым проектом ему потребуется время, больше времени, чем даст одно лето. Еще ему потребуются тишина и уединение. И еще потребуется на более постоянной основе переселиться на юго-запад страны.

Насколько постоянной? – спросила я.

Возможно, на год или два, а может, и на дольше.

Где конкретно на юго-западе?

Пока трудно сказать.

А как насчет моего проекта, здешнего? – поинтересовалась я.

На это он обронил только, что проект не лишен содержательности.

ОДИНОЧЕСТВО НА ДВОИХ

Полагаю, муж и я простоту не были готовы ко второму акту нашей семейной пьесы, в котором мы просто продолжаем прежнюю, нами же выстроенную жизнь. Без перспектив дальнейшего профессионального сотрудничества мы и в других отношениях начали дрейфовать в разные стороны. Догадываюсь, что мы – а может, только я – впали в распространенное заблуждение, решив, что брак предполагает абсолютную общность и слом всех границ, и нет бы мне понять, что брак – всего лишь пакт между двумя готовыми блюсти одиночество друг друга, как заповедали нам Рильке или какие-то другие умиротворенные духом философы. Но возможно ли подготовиться к такому? И возможно ли преодолеть последствия до того, как определишь их причину?

Несколько лет назад еще на нашей свадьбе один наш друг сообщил нам в приливе пророческого откровения, какие нередко посещают мертвецки пьяных на пороге отключки, что свадьба – это банкет, на который двое прибывают слишком поздно, когда половина угощения уже подъедена и каждый уже слишком устал и мечтает смыться, только не знает, как смыться или с кем.

Но я, друзья мои, открою вам, как длить этот банкет до бесконечности! – возвестил он.

Но тут глаза его закрылись, бородка ткнулась в грудь, а ее обладатель обмяк в кресле и окончательно вырубился.

КОНКРЕТИЗАЦИЯ

Мы провели много тягостных вечеров, когда, уложив детей, обсуждали вопросы логистики, связанной с планом мужа обосноваться более или менее постоянно на юго-западе. Долгими бессонными ночами мы договаривались, ругались, трахались, передоговаривались, старались разобраться, как все будет дальше. Часами напролет я силилась понять или хотя бы принять душой его проект, и еще больше часов я потратила на попытки отговорить его от его планов. Одной ночью дошло до того, что, вконец выйдя из себя, я даже швырнула в него лампочкой, а потом рулоном туалетной бумаги, осыпая совсем уж гнусными оскорблениями.

Но время шло, и мы начали уже предметно готовиться к поездке. Порывшись в интернете, он нашел и купил ряд полезных вещей: сумку-кулер, спальный мешок, гаджеты. Я закупила карты Соединенных Штатов. Большую карту всей страны и отдельные карты нескольких южных штатов, через которые мы, вероятно, будем проезжать. А вечерами допоздна изучала их. И пока наш вояж приобретал все более конкретные очертания, я старалась примириться с мыслью, что у меня нет иного выхода, кроме как согласиться с уже принятым решением, и тогда я не спеша вписала в наш договор свои условия, всеми силами удерживая себя от уточнения деталей нашей совместной жизни, как будто теперь она приобрела право на нормативные вычеты, на своего рода моральное исчисление убытков, кредитов и налогооблагаемых активов. Иными словами, я старалась, старалась изо всех сил не дать себе превратиться в кого-то, кого в конце концов начну презирать.

Зато мои новые обстоятельства, убеждала я себя, открывают возможность профессионально переориентироваться, заново выстроить свою жизнь – и придумывала прочие доводы в том же духе, которые звучат осмысленно разве что в гороскопах или когда совершенно расклеиваешься и напрочь теряешь чувство юмора.

В более удачные дни мне удавалось немного собраться с мыслями, и я рассуждала разумнее, я убеждала себя, что, даже если наши профессиональные интересы чем дальше, тем больше расходятся, это вовсе не означает, что углубится и трещина в наших личных отношениях. С чего я решила, что если каждый будет работать над своим отдельным проектом, то это непременно разрушит наш общий семейный мир? Мы запросто могли бы отправиться в приграничные районы, как только у детей закончится учебный год, и заниматься каждый своим проектом. Пускай я еще не представляла себе как, но думала все же, что могла бы начать исследования, потихоньку собрать архив и изучать кризис с детьми-беженцами не в Иммиграционном суде Нью-Йорка, где сейчас сосредоточивалось все мое внимание, а в любой географической точке в пределах приграничных районов. Очевидно, что это придаст глубины моему исследованию. К тому же так мы могли бы совместить два наших очень разных проекта. Во всяком случае, на данный момент и настолько, чтобы всем вместе поехать на юго-запад. По крайней мере, удастся совмещать наши проекты до поры до времени. А дальше что-нибудь да придумаем.

АРХИВ

Я усердно изучала репортажи и статьи о детях-беженцах и помимо материалов из Иммиграционного суда Нью-Йорка старалась собрать больше информации о происходящем на южной границе, в центрах временного содержания иммигрантов и в приютах для беженцев. Я списывалась с юристами, посещала конференции коллегии адвокатов Нью-Йорка, негласно наводила справки у работников некоммерческих фондов, встречалась с общественными организаторами. Я собирала отдельные заметки, статьи, газетные вырезки, карточки с цитатами, письма, карты, фотографии, списки слов, тематические подборки, аудиозаписи показаний в суде. Вскоре я поняла, что рискую потеряться в собственноручно сотворенном документальном лабиринте, и обратилась к своему старому другу, преподавателю Колумбийского университета и как раз специалисту по архивному делу. Он ответил мне длинным письмом и приложил список статей и книг, которые могли бы вывести меня из моих потемок. Я штудировала статьи и книги из списка, долгими бессонными ночами читала об архивной лихорадке[11], о воссоздании исторической памяти в диаспорических нарративах, о риске потонуть в архивной «пыли».

В конце концов я обрела некоторую ясность и накопила достаточный объем тщательно отобранных материалов, призванных подсказать мне, в какой форме лучше всего документировать приграничный кризис с детьми-беженцами. Свои материалы я сложила в картонную коробку, еще не занятую бумагами мужа. Там были несколько фотографий, кое-какие юридические документы, установочные анкеты для новоприбывших, используемые в суде для ознакомления с делами, карты с географией смертей мигрантов в южных пустынях и папка с десятками докладных о смерти мигрантов, распечатанных из онлайн-поиска по базам без вести пропавших, со сведениями об обнаруженных в пустынях останках мигрантов, возможных причинах смерти и точном местоположении останков. Сверху я положила несколько уже прочитанных мной книг, решив, что при работе над проектом они помогут мне сохранять нарративную дистанцию между мной как повествователем и описываемыми событиями: «Врата рая» Ежи Анджеевского, «Крестовый поход детей» Марселя Швоба, роман «Белладонна» Даши Дрндич, «Вкус архива» Арлетт Фарж и «Элегии потерянным детям» Эллы Кампосанто, еще не читанную мной маленькую книжицу в красной обложке.

На жалобы мужа, что я заняла одну из его коробок, я пожаловалась в ответ, что у него и так уже четыре коробки, а у меня всего одна. На это он мне указал, что не в том я возрасте, чтобы ребячиться и мериться с ним коробками. В каком-то смысле он был прав, так что я улыбнулась, признавая его довод. Но его коробку все-таки оставила за собой.

Тогда последовали жалобы от мальчика. Почему это мы не выделяем коробку и ему? Возражений у нас не нашлось, и мы позволили ему занять одну коробку.

Следом за мальчиком в дележку коробок встряла девочка. Что поделаешь, пришлось выделить коробку и ей. Мы спросили, чем они намерены заполнить свои коробки, а мальчик ответил, что пусть пока пустует:

Зато я смогу собирать всякую всячину по дороге.

И я тоже, подхватила девочка.

Мы возразили, что пустующие коробки только лишняя трата места в багажнике. Однако на наш аргумент они выдвинули вполне убедительные контраргументы, или, наверное, мы слишком устали, чтобы продолжать препирательства. В общем, мы капитулировали. Итого у нас образовалось семь коробок. И они отправятся путешествовать вместе с нами неким приложением к нам в багажнике машины, которую мы собирались купить. Я аккуратно пронумеровала их черным маркером. Коробки с I до IV принадлежали мужу, коробка номер VI – девочке; мальчиковой коробке достался номер VII, а моей, соответственно, – V.

АПАЧЕРИЯ – СТРАНА АПАЧЕЙ[12]

С началом летних каникул, до которых оставалось чуть больше месяца, мы собирались выехать на юго-запад. А пока в наш последний месяц в городе мы продолжали разыгрывать обычную жизнь, как будто в наших отношениях не ожидалось никаких кардинальных перемен. Мы купили дешевую подержанную машину, один из этих универсалов «Вольво» 1996 года выпуска, черный, с объемистым багажником. Мы сходили на две свадьбы, и оба раза нам говорили, ах, какое мы прелестное семейство. Такие пригожие детки, и смотрите, какие разные, промурлыкала пропахшая тальком пожилая леди. Мы готовили обеды, смотрели кино и обсуждали планы на поездку. Иногда мы вечерами все вчетвером изучали большую карту страны и выбирали маршруты, какими поедем, при этом благополучно не замечая того факта, что маршруты эти, по всей вероятности, разведут нас в разные стороны.

Да, но в какое место конкретно мы едем? – приставали дети.

Между тем мы пока и сами не знали этого, ну, или еще не договорились ни о чем конкретном. Я хотела ехать в Техас, в этом штате больше всего центров временного содержания детей-иммигрантов. И все заполнены маленькими беженцами, тысячами детей, застрявших в Галвестоне, Браунсвилле, Лос-Фресносе, Эль-Пасо, Никсоне, Канутильо, Конро, Харлингене, Хьюстоне и в Корпус-Кристи. Муж хотел, чтобы наша поездка оканчивалась в Аризоне.

Почему обязательно в Аризоне? – все втроем допытывались мы.

И где конкретно в Аризоне? – это уже желала знать я.

Кончилось тем, что однажды вечером муж расстелил на нашей постели большую карту и призвал в спальню меня и детей. Он ввинтил кончик указательного пальца в кружок, обозначающий Нью-Йорк, решительно повел им вниз и влево к Аризоне и дважды ткнул в какое-то место, малюсенькую точечку в юго-восточном углу штата.

Сюда, сказал он.

А что здесь? – спросил мальчик.

А здесь горы Чирикауа, ответил ему муж.

И что? – не отставал мальчик.

Здесь сердце Апачерии, Страны апачей, ответил муж.

Значит, мы туда поедем, да? – спросила девочка.

Точно так, подтвердил муж.

А почему туда? – спросил его мальчик.

А потому что там жили последние из чирикауа-апачей.

И что с того? – вызывающе вопросил мальчик.

Ничего с того, сказал же, мы едем в Апачерию, где проживали последние оставшиеся на всем континенте свободные люди, прежде чем им пришлось сдаться на милость белоглазым.

Что значит белоглазые? – спросила девочка, по всей видимости вообразив что-то жуткое.

Просто чирикауа называли так белых европейцев и белых американцев – белоглазыми.

Но почему? – желала дознаться девочка, да и мне было любопытно, но мальчик решительно перехватил бразды правления разговором и продолжил гнуть свое.

Но почему вообще апачи, па?

Потому что.

Потому что – что?

Потому что они были последними, кто еще оставался от чего-то, что исчезло.

МЕСТОИМЕНИЯ

Значит, решено. Мы поедем к юго-восточной оконечности Аризоны, где на неопределенное время он останется, точнее, останутся он и мальчик, но где не факт, что останемся мы с девочкой. Мы с ней проедем вместе с ними всю дорогу до места, а в конце лета, вероятно, возвратимся в город. Я закончу свой документальный аудиоматериал о детях-беженцах, а потом мне придется искать работу. Девочка снова будет ходить в школу. Не могла я вот так запросто бросить все и переселиться в Аризону, пока у меня не нашлись бы способ и причина как нитка за иголкой последовать за моим мужем в его новом предприятии, не поступаясь при этом собственными планами и проектами. При этом пока не было ясности, правда ли он захочет, чтобы и после нашей поездки я следовала за ним по жизни.

«Я», «он», «мы», «они», «она»: местоимения беспрестанно сменяли одно другое в путаном синтаксисе нашей речи, пока мы обсуждали условия переезда. Теперь мы обо всем говорили с опаской, даже о самых тривиальных вещах, к тому же смягчали выражения, точно наши языки вдруг заходили на цыпочках, обуянные чуть ли не параноидальным страхом поскользнуться и рухнуть на ставшую вдруг очень зыбкой почву нашего семейного бытия. Энн Карсон[13] в «Сонете умолчания» говорит, что этому ровным счетом ничем не поможешь. Она называет местоимения «частью системы, что тень горазда наводить не хуже штор венецианских», хотя, возможно, имеет в виду, что это мы – в смысле люди, а не местоимения – и есть та «часть системы, что тень горазда наводить не хуже штор венецианских». Но опять-таки «мы» – это местоимение, и, значит, с таким же успехом можно предположить, что «мы» у Энн Карсон означает и то и другое.

Но так или иначе вопрос, в какую сторону окончательная расстановка всех наших местоимений в конце концов переменит нашу жизнь, сделался нашим гравитационным центром. Темным безмолвным ядром, вокруг которого вращались наши мысли и вопросы.

А когда доедем до Апачерии, мы что будем делать? – без конца спрашивал мальчик все последующие недели.

Да, так что будет дальше? – уже позже, когда мы заползали в постель, спрашивала я мужа.

Там и посмотрим, что дальше, раз за разом ответствовал он.

Разумеется, в реальности никакой Апачерии сейчас не существовало. Зато она очень даже существовала в сознании мужа и в его книгах по истории XIX столетия и все больше захватывала умы наших детей.

А лошади там будут?

А стрелы там будут?

А у нас там будут постели, игрушки, еда, враги?

Когда уже мы поедем?

Мы отвечали, что на следующий день после десятого дня рождения мальчика.

КОСМОЛОГИИ

Напоследок всего за несколько дней до отъезда в Страну апачей у нас в квартире случилось нашествие муравьев. Больших черных муравьев, формой напоминавших восьмерку и обуреваемых прямо-таки патологической страстью к сладкому. Стоило забыть на кухонной столешнице стакан с чем-нибудь сладким – и нате, на следующее утро мы находили с два десятка муравьиных утопленников, павших жертвами собственного гедонизма. Сначала они освоили кухонные поверхности, шкафчики, раковину – излюбленные муравьями места. А потом взялись осваивать наши постели, бельевые комоды, откуда плавно переместились уже на наши локти и шеи. Как-то ночью я просто-таки уверилась, что если достаточно долго пролежу тихо-тихо, не шевелясь, то услышу, как муравьиные полчища деловито шуршат лапками внутри стен и вливаются в незримые вены нашей квартиры. Мы было попробовали залепить все щелочки в плинтусах между стенами и полом клейкой лентой, но через несколько часов она отклеилась. Мальчик выдвинул идею получше – замазать щели детским пластилином «Плей-До», что на какое-то время избавило нас от ползучих оккупантов. Но муравьи вскоре нашли другие лазейки к нам в квартиру.

Однажды утром девочка после душа оставила свои грязные штанишки на полу в ванной, а когда я днем подобрала их, чтобы отправить в бельевую корзину, заметила, что они так и кишат муравьями. В этом мне почудилось что-то вроде глубинного осквернения, дурного знака. Мальчик счел этот казус интереснейшим, а девочка – уморой, да и только. Вечером за обедом дети не преминули доложить своему отцу об этом случае. По мне, так эти зловещие муравьи не предвещают ничего хорошего, порывалась сказать я. Но как объяснишь подобные вещи своим домочадцам, да и вообще кому-нибудь, не выставив себя малахольной? Пришлось поделиться лишь половиной своих мыслей:

Катастрофа.

Муж выслушал детей, покивал и поулыбался, а потом сказал, что в мифологии индейцев хопи[14] муравьи почитаются как священные существа. Муравьи-люди были богами и спасали от ужасных бедствий людей Верхнего мира, уводя их в Нижний мир, чтобы те в довольстве, спокойствии и привольности пережидали, пока не исчезнет опасность и можно будет вернуться в Верхний мир.

Мальчик тут же спросил, от какой такой катастрофы нас спасут набежавшие муравьи.

Я подумала, что это хороший вопрос, тем более что мальчик, сам того не желая, вложил в него некоторую толику ехидцы. Муж важно прочистил горло, но ответа на вопрос мальчика не воспоследовало. Тогда вступила девочка:

Катастрофа – это что?

Что-то очень-очень плохое, объяснил мальчик.

Девочка с минуту молчала, уставившись к себе в тарелку, и в глубочайшей задумчивости разравнивала спинкой вилки горку риса. Потом подняла на нас излучающий необычайную серьезность взгляд и выдала забавную агглютинацию[15], по своей детской прихоти слепляя из слов забавные гибриды, как если бы в нее вдруг вселился дух безвестного немецкого герменевта XIX века:

Муравьи, они вступают к нам стройными рядами, поедают мои верхнемирноштаники, они забирают нас туда, где нет катастроф, а только добрая добыча и жопоприволье.

В каком-то смысле детские речи открывают нам пожарный выход из огня семейных драм, увлекают в свой странный нижний мир, непривычный нам своей кристальной ясностью, свободный от катастроф среднего класса. По-моему, именно с того дня мы чем дальше, тем больше позволяли голосам наших детей заполнять пространство нашего с мужем молчания. Мы дали им волю алхимизировать наши тревоги и печали в подобие спасительного умоисступления: жопоприволье!

Семейные разговоры становятся чем-то вроде языковой археологии. Они строят наш общий мир, наслаиваются один поверх другого, как в палимпсесте[16], придают смысл нашему настоящему и будущему. Но вот вопрос: если когда-нибудь в будущем нам захочется углубиться в наш лично-семейный архив и заново проиграть записи из нашей семейной аудиолетописи, воссоздадут ли они связную историю нас? Целостный звуколандшафт? Или мы услышим лишь звуковой мусор, помехи и обрывки звуков?

НЕЗНАКОМЫЕ ПРОХОЖИЕ

Одно стихотворение в сборнике Уолта Уитмена «Листья травы» с первых дней наших отношений служило нам уртекстом, точнее всего отражающим исходный замысел нашего союза, если хотите, своего рода манифестом нас двоих, и даже сейчас оно по-прежнему воплощает дух и образ нашего общего будущего. Начинается оно с таких строк:

Незнакомый прохожий! Не знаешь, с какой же тоскою смотрю на тебя.

Похоже, ты тот, кого долго искал (образ твой приходил мне во сне).

Вероятно, мы прожили жизнь в параллельных мирах:

Перед взором встает это, стоит лишь нам

Пройти друг мимо друга, возмужавшим, и нежным, и непорочным таким.

Ты вырос со мною, и вместе мы были детьми,

С тобою я ел, с тобою делил свои сны…

Стихотворение объясняет, или мы так себе вообразили, почему мы – каждый сам по себе, но, как выяснилось, оба – избрали целью своих жизней записывать голоса незнакомцев. Когда мы записывали их голоса, их смех, их дыхание, нам, несмотря на мимолетность этих соприкосновений, а может быть, как раз в силу этой мимолетности, открывался шанс на близость с ними, уникальную в своем роде: точно мы проживали целую жизнь параллельно и единым мигом с этим незнакомцем. А запись звука, думали мы, в противоположность запечатлению зрительного образа открывала нам доступ к более глубинному, невидимому слою человеческой души, подобно тому как эхолот при батиметрической съемке посылает сигналы сквозь водную толщу и ловит их отражение, чтобы составить точную карту океанских или озерных глубин.

Уитмен заканчивает стихотворение обетом незнакомцу: «Мне стоит стараться, не потерять чтоб тебя». Это обещание постоянства: момент мимолетной близости между мной и тобой, двумя незнакомцами, оставит след, неугасимый отныне и навеки отзвук. И по-моему, во многих смыслах мы сдержали это обещание хотя бы некоторым из встреченных и записанных нами за эти годы незнакомцев: их голоса и истории неизменно возвращаются к нам, тревожа и бередя нам души. Но нам и в голову не приходило, что стихотворение Элиота, а особенно его последняя строка, своего рода предостережение и нам самим. Как ни привержены мы были идее коллекционировать моменты близости с незнакомыми людьми, как ни вслушивались со всем жаром обязательности в их голоса, мы даже помыслить не могли, что между нами двумя вдруг медленно начнет разрастаться молчание. Мы и не подозревали, что однажды нам суждено потерять друг друга посреди толпы.

ОБРАЗЦЫ ЗВУКОВ + МОЛЧАНИЕ

За все годы, что мы отбирали и записывали звуки, у нас образовался внушительный архив звуковых фрагментов с рассказами о жизни тысяч незнакомцев, но почти никаких фрагментов, отражающих жизнь нашей собственной семьи. Теперь же, когда мы оставляли позади весь свой мир, мир, что общими усилиями построили, у нас не осталось почти никаких записей, никакого звукового ландшафта нас четверых и как он с годами менялся: как с утра пораньше играет радио, и последние отголоски наших сновидений сплетаются с новостями о кризисах, открытиях, эпидемиях, непогодах; как рычит кофемолка, смалывая в тонкий порошок твердые зернышки кофе; как пыхает конфорка, вмиг выбрасывая кружок ровных язычков пламени, как булькает деловитая кофеварка; как шумит в душе вода при затяжных утренних помывках мальчика под аккомпанемент нетерпеливых понуканий мужа: «Можно там поживее, мы и так уже опаздываем»; растянутые паузами, почти философические разговоры между нами и нашими двумя детьми по дороге в школу; сторожкие шаги прогуливающего урок мальчика в гулкой пустоте школьных коридоров; металлический визг тормозящих на выездах из туннелей составов подземки и наши собственные каждодневные, чаще всего молчаливые мотания по подземке на полевые записи, как в пределах центра, так и в пригороды; многоголосый гомон запруженных толпами улиц, из которого муж своей микрофонной удочкой вылавливал непривычные, чужеродные звуки, выпадающие из общего строя, пока я со своим диктофоном на изготовку останавливала прохожих, чтобы записать их речь, если согласятся, и общий шумовой фон, в котором сливаются все их голоса, их выговоры и их истории; чирканье спички, когда мой муж закуривал, еле слышный шепот втягиваемого с первой глубокой затяжкой воздуха и протяжный свистящий выдох сквозь сомкнутые зубы; ни с чем не сравнимый белый шум, всплывающий над детскими площадками, где играют и копошатся тучи детей, – водоворот из возбужденного гвалта вперемешку с пронзительными разноголосыми воплями и истерическим ревом – и изумительно особенные на общем фоне голоса наших детей; зловещая тишина, что в сумерки сгущается над парками; шелест и треск сухих листьев в парке, сваленных в кучи, под которыми самозабвенно роется девочка в надеждах откопать червяков, клад или хоть что-нибудь, каковые надежды обычно не оправдываются, и под листьями если что и обнаруживается, так только окурки, окаменелое собачье дерьмо и миниатюрные пакетики с застежкой зип-лок, дай боже, чтобы пустые; хлопанье наших курток под порывами злого зимнего ветра; усилия наших ног и ответные скрежеты заржавелых педалей, когда мы по весне едем на велосипедах по тропке вдоль реки; тяжкое перханье в груди, когда мы вдыхаем токсичные миазмы свинцово-серых речных вод, и молчаливое недовольство усердных любителей трусцы и чересчур загостившихся на зимних квартирах канадских казарок; пулеметные очереди приказов и попреков, которые выпаливают нам в спины как на подбор крепкие, тренированные, перешагнувшие в средний возраст велосипедисты-спортсмены: «С дороги!», «Принять влево!»; и им в ответ наши голоса, смущенные и мямлющие: «Простите, сэр, извините, сэр!», а если совсем припекает, то изрыгающие громкие, прочувствованные проклятия в их накачанные спины – жаль, их вечно то обрывают, то относят порывы ветра; наконец, все звуковые лакуны в моменты уединения, когда каждый складывает из кусочков звуковую мозаику мира, следуя своему экспертному разумению, как это сделать лучше всего. Звуки всех и вся, что когда-то окружало нас, производимые нами шумы и тишина, шлейф нашего былого присутствия.

БУДУЩЕЕ

А потом мальчику исполнилось десять лет. Мы повели его в хороший ресторан, подарили заказанные им подарки (следуя его императиву «никаких игрушек»). От меня он получил поляроид и несколько кассет к нему, как для цветных, так и черно-белых снимков. Его отец подарил ему походный набор заправского путешественника: швейцарский армейский нож, бинокль, карманный фонарик и маленький компас. По его просьбе мы также согласились немного отступить от намеченного маршрута и провести следующий день, первый в нашей поездке, в Балтиморском национальном аквариуме. Мальчик в школе делал доклад о знаменитой обитательнице аквариума – пятисотфунтовой[17] морской черепахе Калипсо, когда-то лишившейся переднего ласта, и с тех пор только что не бредил этой черепахой.

В вечер накануне отъезда мы с мужем собрали каждый себе по чемодану и детям тоже разрешили самостоятельно уложить вещи для поездки: мальчик упаковал свои, а девочка – свои. Но как только они легли спать, я перетряхнула и перепаковала их чемоданчики. Детей угораздило собрать более чем неподходящие для путешествия вещи. Форменный кошмар имени дюшановского[18] сюра: полный гардероб крохотных одежек для семейки плюшевых мишек, поломанный световой меч, одинокое колесико от роликовых коньков «Роллерблейд», целлофановые пакетики с застежками-стрелками, набитые ненужной пластиковой всячиной. Вместо этих богатств я положила им настоящие, «человеческие» штаны, настоящие юбки, настоящее белье и все прочее, что полагается, – тоже настоящее. Затем мы составили наши четыре чемодана рядком у двери в прихожей, а следом семь коробок и наше с мужем записывающее оборудование.

Покончив со сборами, мы уселись в гостиной и в молчании выкурили одну сигарету на двоих. Я уже нашла, кому сдать нашу квартиру в субаренду, – по крайней мере, следующий месяц ее рассчитывала снимать молодая пара, и теперь наше жилье выглядело больше их, чем нашим. Единственное, на что оказался способен в тот момент мой усталый ум, так это перебирать предшествующие нынешнему переселения с места на место: наш переезд сюда вчетвером четыре года назад; мои и мужа предыдущие бесконечные переселения с квартиры на квартиру; переселения сотен людей и семей, у кого мы брали интервью и чьи голоса записывали на проекте городского звуколандшафта; одиссеи детей-беженцев, чью историю я собиралась задокументировать; и давние, последних чирикауа-апачей, за чьими призраками в погоню вскоре отправится мой муж. Все куда-нибудь уезжают-переезжают, если им так надо, если могут или вынуждены.

И наконец, следующим утром после завтрака мы вымыли последние тарелки и уехали.

Коробка I

§ ЧЕТЫРЕ ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ (7¾ × 5 дюймов[19])

«Сбор материалов»

«Архивирование»

«Коллекционирование»

«Каталогизация»

§ ДЕСЯТЬ КНИГ

Дубравка Угрешич «Музей безоговорочной капитуляции»

Сьюзен Зонтаг «Заново рожденная. Дневники и записные книжки 1947–1963»

Сьюзен Зонтаг «Сознание, прикованное к плоти: дневники и записные книжки 1964–1980»

Майкл Ондатже «Собрание сочинений Билли Кида: стихи для левшей»

Исаму Ногучи, Томас Мессер и Бонни Рычлак «Перемещенные: 20 скульптур Исаму Ногучи из Японии»

Вальтер Беньямин «Радио Беньямина»

Андре Жид «Дневник “Фальшивомонетчиков”»

Энрике Вила-Матас «Краткая история портативной литературы»

Розалинда Краусс антология «Бесконечная ревизия»

Эмили Дикинсон поэтический сборник

§ ПАПКА (ФАКСИМИЛЬНЫЕ КОПИИ, ВЫРЕЗКИ, РАЗРОЗНЕННЫЕ ЗАМЕТКИ, ОБРЫВКИ)

Листы из книги Рэймонда Мюррея Шафера «Звуковой ландшафт»

Графики акустической активности китов (из Шафера)

«Мир звуков», каталог № 1, записи Smithsonian Folkways Recordings

Сколотые страницы статьи Йена Формана «Необычные звуковые ландшафты: к нефункционирующему акустическому сообществу», журнал Organised Sound, том 16, выпуск 3

Статья Кэти Лейн «Голоса из прошлого: приемы композиции в применении речевых записей», журнал Organised Sound, том 11, выпуск 1

Маршруты и корни

Поиски корней – не что иное, как завуалированный способ ходить вокруг да около.

Хосе Бергамин

Когда заплутаешь в дороге,

Натолкнешься на мертвых.

Фрэнк Стэнфорд

САРГАССОВО МОРЕ

В Балтиморский аквариум мы добираемся только после полудня. Мальчик уверенно ведет нас через толпу прямо к главному бассейну, где обитает гигантская черепаха. Велит остановиться и наблюдать, как это прекрасное меланхоличное создание кругами плавает в своем водном пространстве, напоминая душу беременной женщины – такая же зачарованная, отрешенная, застрявшая во времени. Спустя несколько минут девочка замечает, что у черепахи всего один передний плавник.

А где ее вторая ручка? – спрашивает она своего брата, в ужасе округлив глаза.

Этим черепахам для жизни хватает только одного переднего плавника, потому эволюция им один и оставила, это называется дарвинизм, уверенно заявляет мальчик.

Мы не совсем понимаем, продиктованы ли его слова тем, что он вдруг повзрослел и хочет оградить сестру от жестокой правды жизни, или просто на свой ошибочный лад переиначивает теорию эволюции. Скорее всего, последнее. Ну и ладно, мы не будем поправлять его. Табличка на стене, которую можем прочитать все мы, кроме девочки, сообщает, что черепаха потеряла плавник в Лонг-Айлендском проливе, где ее одиннадцать лет назад спасли от гибели.

Одиннадцать… ничего себе, всего на год больше, чем мне! – возбуждено восклицает мальчик, хотя привык сдерживать свои порывы.

Пока я стою у бассейна и разглядываю огромную черепашищу, не могу отделаться от мысли, что она являет собой некую метафору. Но прежде чем я успеваю сообразить, метафору чего, мальчик берет слово и лекторским тоном сообщает нам, что черепахи вида, к которому относится Калипсо, родятся на Восточном побережье и сразу же поодиночке уплывают в Атлантику. Иногда проходит больше десяти лет, прежде чем они возвращаются в прибрежные воды. Черепашата начинают свой путь на востоке, а дальше их подхватывают теплые течения Гольфстрима и уносят на просторы океана. В конечном счете они достигают Саргассова моря, а море, поясняет мальчик, называется так из-за гигантского скопления водорослей саргассум, они плавают на поверхности, но почти неподвижны, потому что их держат в плену круговые морские течения, которые заворачиваются по часовой стрелке.

Я и раньше слышала это слово, саргассум, но до сих пор не знала, что оно означает. У Эзры Паунда есть одна строка, смысла которой я никогда не могла понять до конца, да и названия стихотворения, признаться, не помнила: «Ты и твой разум – наше Саргассово море»[20]. Строка всплывает в памяти, пока мальчик продолжает доклад об этой Калипсо и ее путешествиях по морям Северной Атлантики. И зачем только Паунд упоминает Саргассово море? В бесплодных умствованиях? В пустых мечтаниях? Или это образ кораблей, продирающихся через вековые завалы бессмыслицы? Или это всего лишь метафора человеческого разума, застрявшего в круговоротах напрасных мыслей, неспособного когда-нибудь освободиться от разрушительных стереотипов?

Мы уже собираемся уходить, но сначала мальчик желает сделать свое первое фото подаренным поляроидом. Он ставит меня и мужа перед главным бассейном, повернув спинами к черепахе. Девочка становится рядом с ним – у нее в руках тоже фотоаппарат, только невидимый, – и пока мы стоим замерев, прямые как палки, со смущенными улыбками на лицах, оба они критически оглядывают нас, как будто это мы дети, а они наши родители:

Ну-ка, скажите чи-и-и-из.

Мы послушно скалимся и тянем:

Чи-и-и-из.

Чи-и-и-из.

Но из фотоаппарата выползает пустая сплошь молочно-белая карточка, как будто вместо настоящего он запечатлел наше будущее. Или его снимок запечатлел не наши с мужем физические оболочки, а наши умы, блуждающие, барахтающиеся, потерявшиеся в почти бездвижном круговращении мыслей, вопрошая «почему?», размышляя «где?», пытаясь понять «что дальше?».

КАРТЫ

Приди нам в голову нанести на карту нашу оставленную позади жизнь в городе, отметить на ней наши ежедневные круговые передвижения и маршруты, она была бы совсем непохожа на маршрутную карту, которая поведет нас теперь через всю эту огромную страну. На карте наши будни в Нью-Йорке представляли бы собой пучок разбегающихся линий: в школу, на работу, в местные командировки, на встречи, на совещания, в книжный магазин, в гастроном по соседству, к нотариусу, на прием к врачу, – но они неизменно закольцовывались бы и под конец дня сходились в одну точку. Этой точкой была квартира, в которой мы вчетвером прожили четыре года. Пускай и довольно тесное, это пространство излучало для нас особый свет, под лучами которого мы срослись в семью. То был наш общий центр притяжения, опора, которой мы вдруг лишились.

В салоне машины мы не дальше вытянутой руки друг от друга и тем не менее разобщены, как четыре не связанные между собой точки, – каждый на своем сиденье, наедине со своими мыслями, и каждый как может молча справляется с перепадами своего настроения и невысказанными страхами. Утопая в пассажирском кресле, я кончиком карандаша прослеживаю по карте наш маршрут. Автомагистрали и шоссейные дороги венами и капиллярами пронизывают сложенное в несколько раз бумажное полотно карты (это карта всей страны, слишком большая, чтобы целиком развернуть ее в салоне). Я веду карандашом над длинными красными, желтыми и черными линиями и про себя читаю названия соединяемых ими географических пунктов: благозвучные, как, например, Мемфис, неуместные – Трут-ор-Консекуэнсес, Шекспир[21] (откуда вдруг?) – или старинные, вобравшие новые мифологические смыслы: Аризона, Апаче, Кочис Стронгхолд[22]. Поднимая глаза от карты, я вижу прямое как стрела, уходящее за горизонт шоссе, увлекающее нас в наше неопределенное будущее.

АКУСТЕМОЛОГИЯ

Взаимосвязи звука и пространства намного глубже, чем мы обычно представляем себе. Звуки не только дают нам знать, понимать и ощущать, что мы перемещаемся в пространстве, эта связь как раз очевидна; но есть и более глубинная: звуки, которые наслаиваются на окружающее пространство, позволяют чувственно переживать это пространство. Для нашей семьи главным утренним звуком всегда было радио, оно размечало нам трехчастный переход от сна, когда мы были разобщены каждый своими сновидениями, к раннеутренней толчее на пятачке ванной и кухни, а дальше – на просторы большого мира за нашим порогом. Уж что-что, а звуки радио были нам близки и знакомы. Под звуки радио мы просыпались каждое утро в нашей нью-йоркской квартире: муж, поднявшись с постели, первым делом включал приемник. Мы все слышали, как его настырные звуки рикошетили от глубин наших подушек и наших дремотных сознаний, и выползали из кроватей на кухню. Дальше наше утро заполняли мнения экспертов, злободневность, факты, запах кофейных зерен, и мы рассаживались за столом, обмениваясь короткими:

Передай молока.

Держи соль.

Спасибо.

Нет, ты слышал, что они сказали?

Ужас какие новости.

Сейчас, пока мы проезжаем через более-менее населенную местность, мы ищем в эфире устойчивый радиосигнал и слушаем разные станции. Если попадаются новости о положении на границе, я прибавляю громкость, и все мы замолкаем, навострив уши: как сообщают, каждый день сотни детей нелегально переходят границу в одиночку, без взрослых, тысячи – каждую неделю. Дикторы на радио называют это иммигрантским кризисом. Массовый наплыв детей, как они выражаются, внезапно взметнувшаяся волна. Документов при них нет, это нелегалы, чужаки, говорят другие. Нет, они беженцы, возражают третьи, по закону им полагается защита. Закон утверждает, что они должны получить защиту; зато вон та поправка гласит, что ничего и не должны. Конгресс разделился во мнениях, общественность разделилась во мнениях, пресса не упускает своего в мутной воде перебранки всех со всеми, а некоммерческие организации сбиваются с ног. Кого ни послушай, у каждого имеется свое мнение; общего согласия ни по одному вопросу как не было, так и нет.

ПРЕДЧУВСТВИЕ – ДЛИННАЯ ТЕНЬ[23]…

В этот день мы уговариваемся, что с сумерками сразу остановимся на ночевку, и во все последующие дни тоже. Только до сумерек, не позже. Как только меркнет дневной свет, дети становятся несносны. Они ощущают, что день клонится к концу, и предчувствие, что длинная тень косая вот-вот утопит мир в потемках, меняет их настроение, затмевает дневную покладистость их характеров. На мальчика, обычно такого мягкого и выдержанного, нападает беспокойство, и он по поводу и без повода раздражается; девочка, обычно такая восторженная и жизнерадостная, превращается в привереду и немного хандрит.

МУЗЫКАЛЬНЫЕ АВТОМАТЫ И ГРОБЫ[24]

Городок в штате Вирджиния называется Фронт-Ройал. Солнце садится, а на заправке, где мы останавливаемся залить в бак бензина, какое-то ничтожество вовсю разыгрывает перед нами белого шовиниста, причем самого дурного пошиба. А кассирша поджимает губы и торопливо крестится, избегая смотреть нам в глаза, когда сумма нашего чека достигает 66,6 доллара. Мы-то собирались найти где-нибудь поблизости ресторан или придорожное кафе, но после этих демонстраций, вернувшись в машину, решили, что лучше нам убраться отсюда подобру-поздорову. Меньше чем в миле от заправки мы заметили «Мотель 6»[25] и зарулили на парковку. Постой оплачивается заранее, на ресепшене круглосуточно предлагается горячий кофе, а к нашему номеру ведет длинный стерильный коридор наподобие больничного. Мы прихватываем из багажника кое-что из предметов первой необходимости. Когда открываем дверь номера, видим, что комната затоплена уютным светом, в лучах которого даже такая безликая унылая обстановка воскрешает в душе сладкие воспоминания детства: простыни и пододеяльники в симпатичный цветочек туго заправлены за матрасы, частички пыли весело резвятся в потоке солнечного света, проникающего сквозь не до конца сдвинутые тяжелые шторы из зеленого плюша.

Дети тут же обживают комнату, прыгают между кроватями, включают телевизор, выключают телевизор, пьют воду из-под крана. Потом мы обедаем, рассевшись на постелях, сухими хлопьями из коробки, и на вкус они очень даже ничего. После еды дети изъявляют желание ополоснуться, и я наполовину наполняю для них ванну. Затем выхожу из номера, чтобы присоединиться к мужу, а дверь оставляю приоткрытой на случай, если кто-то из детей позовет нас. Им обязательно требуется помощь в их маленьких умывальных ритуалах. По крайней мере, в том, что касается умывальных привычек, родитель временами ощущает себя проповедником канувшего в века сложнейшего религиозного культа. В нем больше ритуальности, чем разумного начала, верований, чем здравого смысла: колпачок с зубной пасты свинчивается вот так, пасту выдавливать надлежит вот эдак; от рулона туалетной бумаги следует отмотать вот такой длины кусок, не больше и не меньше, и чтобы как следует вытереться, сложи ее вот так или скомкай вот эдак; шампуня сначала столько-то отлей на руку и только тогда наноси на волосы; затычку из ванны вынимай, только когда из нее вылезешь, никак не раньше.

Муж уже разложил свою записывающую аппаратуру и сидит на улице у дверей нашей комнаты с микрофонным бумом наготове. Я устраиваюсь рядышком тихой мышкой, не желая своим присутствием исказить звук чего-нибудь, что он собрался записывать. Мы двое сидим на бетонном полу, скрестив по-турецки ноги и прислонясь к стенке спинами, чтобы дать им отдых. Мы открываем жестянки с пивом и сворачиваем самокрутки. В соседнем номере без устали и передышки лает собака. Из другого номера за три-четыре двери от нашего появляются мужчина с дочерью-подростком. Он крупный и медлительный; у дочки тоненькие как спички ноги, под наброшенным на плечи жакетом только купальник. Они направляются к припаркованному перед их дверью пикапу и забираются внутрь. От взрыка запущенного мотора собака в соседнем номере смолкает, затем снова разражается лаем, теперь более нервозным. Я потягиваю пиво и провожаю взглядом отъезжающий пикап. Вид этих двоих незнакомцев – отца с дочерью, мать отсутствует, – забравшихся в высокую кабину пикапа, чтобы отправиться, надо думать, в бассейн где-нибудь в соседнем городке, чтобы вечерком вволю поплавать, приводит мне на память что-то из сказанного Джеком Керуаком об американцах: насмотревшись на них, «так и не поймешь, что грустнее, звуки из музыкального автомата или от похоронной процессии». Возможно, слова Керуака относились не к американцам вообще, а только к тем, кого Роберт Франк фотографировал для своей фотокниги «Американцы». Мой муж еще несколько минут записывает, как собака надрывается лаем, пока его не призывают дети – у них что-то там не задалось с пастой и полотенцами, и нужна срочная помощь, – и мы оба возвращаемся в номер.

ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ПУНКТ

Я чувствую, что не засну, и, когда дети наконец укладываются в постели, я снова выхожу из номера, миную длинный коридор, подхожу к нашей машине и открываю багажник. Я зависаю над дорожным скарбом, набитым в наш багажник, и вдумчиво изучаю его содержимое, словно выбираю в предметном указателе, на какой странице открыть книгу.

В левой части втиснуты наши коробки: пять с архивами – хотя только оптимист рискнул бы назвать мешанину надерганных нами разрозненных материалов архивами – и две пустые, под будущий архив детей. Я украдкой заглядываю в коробки под номерами I и II, это коробки мужа. Часть книг в них о том, как документировать собранные материалы или как в процессе документирования составлять архив и работать с ним; другие книги – фотоальбомы. В коробке II я нахожу фотоальбом Салли Манн «Ближайшие родственники». Я листаю его, разглядываю фотографии, присев прямо тут же на бордюре. Мне всегда нравилось, какими Салли Манн видит детей и какие кадры в ее понимании раскрывают детство: на ее снимках рвота, синяки, оголенные тела, мокрые кровати, строптивые взгляды, смущение, необузданная детская ярость. И нравится вечно присутствующая в ее снимках противоречивость, спор между документальным кадром и постановочным, между желанием поймать мимолетное мгновение жизни и сделать постановочное фото мимолетного мгновения. Манн где-то писала, что фотографии на свой лад создают память и вытесняют собой реальное прошлое. В ее фотоработах нет ностальгии по мгновению, которое ей посчастливилось случайно поймать в объектив, пока оно не кануло безвозвратно. Скорее, это признание, что ей не просто посчастливилось застать и запечатлеть интересный момент, а что она украла его у реальности, специально выдернула из непрерывной целостности жизненного опыта ради того, чтобы сохранить его.

Мне приходит в голову, что если вот так копаться в мужних коробках, нечасто, конечно, и тайком, когда он не видит, и по возможности переслушать все записи в его звуковом архиве, то вдруг я найду верный подход к истории, которую собираюсь документировать, и форму, какой она требует? Архив представляется мне подобием долины, где мысли гуляют на свободе и возвращаются назад уже обновленными, выздоровевшими. Ты вышептываешь в ее пустоту интуитивные догадки и мысли, надеясь услышать что-нибудь в ответ. И иногда, только иногда, к тебе действительно возвращается их эхо, реальные отзвуки чего-то, расставляя все по своим местам, когда тебе наконец-то удается попасть в нужную тональность и отыскать нужную отражающую поверхность.

Теперь я изучаю коробку номер III моего мужа, и на первый взгляд это чисто мужская походная библиотечка, компендиум для бродяги, собравшегося покорять и обживать новые земли: «Сердце тьмы» Дж. Конрада, «Кантос» Эзры Паунда, «Бесплодная земля» Элиота, «Повелитель мух» Голдинга, «На дороге» Керуака, «2666» Боланьо[26] и Библия. Среди прочего обнаруживается маленькая беленькая книжечка – гранки романа Натали Леже «Неназванное для Барбары Лоден». В этой компании книжечка выглядит немного неуместно и, зажатая среди солидных томов, тихо помалкивает. Сжалившись, я вытаскиваю ее из общей стопки и возвращаюсь с ней в комнату.

АРХИВ

В своих постелях они звучат тепло и беззащитно, как выводок уснувших волчат. Каждого я различаю по манере дышать во сне: муж спит у меня под боком, а дети рядком на составленной из двух односпальных широкой кровати. Проще всего выделить девочкины звуки, она почти урчит, аритмично посасывая во сне большой палец.

Я лежу в постели и слушаю их звуки. В комнате темно, лишь фонарь на парковке обрамляет шторы золотисто-рыжей, цвета виски с апельсиновым соком, опушкой. По шоссе в этот глухой час не проезжает ни одной машины. Закрой я глаза, и тревожные видения вперемешку с муторными мыслями закружатся вихрями в моих глазницах и вплеснутся мне в мозг. Я не буду закрывать глаза, я таращусь в ночь и пробую представить себе глаза членов моего спящего племечка. У мальчика они светло-карие, их взгляд, обычно мягкий, слегка подернутый дымкой мечтательности, может внезапно вспыхнуть радостью, а то и полыхнуть неистовой яростью, какой пламенеет взгляд у натур слишком необъятных и пылких, чтобы усмирять свои страсти, «чтоб исчезать безропотно в ночи», как писал Дилан Томас. У девочки глаза черны и огромны. Стоит ей пролить хоть слезинку, и вокруг них моментально проступает каемка красноты. У девочки глаза невероятно выразительные, и все внезапные смены ее настроения прочитываются в них как в открытой книге. Наверное, в детстве у меня были точь-в-точь такие глаза, как у нее. Мои взрослые глаза, вероятно, уже не так переменчивы, их взгляд тверже и меньше выдает метания души. У мужа глаза серые, с прищуром, в них нередко плещется беспокойство. Ведя машину, он все время вглядывается в ленту бегущей навстречу дороги, точно вчитывается в заумно-непонятную книгу, и хмурит брови. Такой же тревожно-сосредоточенный взгляд появляется у него, когда он ведет запись. А что видит муж, изучая выражение моих глаз, я не знаю; в последнее время он не слишком-то часто смотрит мне в глаза.

Я включаю бра со своей стороны кровати и допоздна читаю Натали Леже, подчеркивая отдельные строчки карандашиком.

«…Насилие, да, но только его приемлемая форма, та разновидность обыденной жестокости, что разыгрывается в семье».

«Приглушенное жужжание обыденной жизни».

«История женщины, которая потеряла нечто важное, а что именно потеряно, не знает».

«Женщина в бегах или на нелегальном положении, скрывающая свои боль и неприятие, ломает комедию, чтобы вырваться на свободу».

Я все еще читаю в постели роман Леже, когда мальчик еще до рассвета просыпается. Его сестра и отец спят. Я же в эту ночь едва ли вообще заснула. Мальчик напускает на себя бодрый вид, желая показать, что давно уже не спит или что вообще не засыпал, и все это время, пускай с паузами, между нами тлеет разговор. Потягиваясь, мальчик громким, четким голосом спрашивает, что я читаю.

Французский роман, шепотом отвечаю я.

О чем?

Так, в общем-то, ни о чем. Это о женщине, она в исканиях.

В исканиях чего?

Не знаю пока, она и сама еще не знает.

И что, они все такие?

В смысле?

Ну, эти французские книжки, что ты читаешь, они все такие?

Какие такие?

Ну, как эта, маленькая, белая, без рисунков на обложке.

GPS

Этим утром мы поедем через долину Шенандоа[27] – я никогда не была в этих местах, зато видела их не далее как вчерашней ночью – полосками задних планов и заимствованными воспоминаниями – на фотографиях Салли Манн, сделанных в этой самой долине[28].

Мой муж рассказывает детям всякие истории о старом американском Юго-Западе – так и дети ведут себя поспокойнее, и есть чем скрасить долгие часы, пока мы петляем то вверх, то вниз по горным дорогам. Муж описывает хитроумные уловки, к которым прибегал вождь чоконенов Кочис, чтобы укрываться от своих врагов в Драгунских горах и в горах Чирикауа, и как после смерти Кочиса его призрак без конца являлся в стан его противников наводить ужас. Рассказывают, что и по сегодня призрак доблестного вождя иногда видят в районе двух пиков хребта Дос Кабесас. Дети еще больше навостряют уши, когда их отец начинает рассказывать о жизни Джеронимо. Такое впечатление, что слова мужа приближают к нам то давно ушедшее время, запирают его в салоне нашей машины, не позволяя ему уплыть за пределы нашего бытия недостижимой целью. Дети ловят каждое его слово, он безраздельно владеет их вниманием, я тоже слушаю его: Джеронимо последним из всех людей в обеих Америках капитулировал перед белоглазыми. А впоследствии стал целителем. Будучи сам мексиканского происхождения, Джеронимо ненавидел мексиканцев – накаийе, «те, кто приходят и уходят», как называли их апачи. Это мексиканские солдаты убили троих детей Джеронимо, его мать и его жену. Английского языка он никогда не знал. Зато служил при Кочисе переводчиком с испанского на язык апачей и обратно. Так что в известном смысле Джеронимо немного сродни святому Иерониму, говорит мой муж.

Почему вдруг святому Иерониму? – спрашиваю я.

Муж поправляет шляпу и профессорским тоном заводит лекцию на тему, как святой Иероним произвел канонический латинский перевод Библии, пока я, одурев от подробностей, не теряю интерес, а детей не смаривает сон, и тогда оба мы погружаемся в молчание, вернее сказать, в фоновые шумы, нарушаемые срочными надобностями маршрута: здесь слияние дорог, ограничение скорости; внимание, впереди дорожные работы, крутой поворот, пункт оплаты за проезд – поищи мелочь, передай мне кофе.

Мы ориентируемся по карте. Вопреки всем рекомендациям, мы решили не пользоваться GPS-навигатором. Отец одного моего близкого друга всю жизнь, как ему это ни претило, проработал на крупную компанию, а в семьдесят лет, скопив приличные деньги, решил отдаться своей истинной страсти и открыл собственный бизнес. Его маленькое издательство «Новые рубежи» печатало тысячи великолепных крупномасштабных морских карт, с любовью и заботой составленных для нужд навигации по Средиземному морю. Всего через полгода после открытия издательства на его беду изобрели GPS. Такая вот история – вся жизнь старика мигом полетела под откос. Когда мой друг рассказал мне эту историю, я дала обет, что никогда и ни за что не воспользуюсь GPS. И теперь мы, как и следовало ожидать, нередко плутаем, особенно когда пытаемся выехать из очередного города. И теперь до нас доходит, что последние пару с чем-то часов мы ездили кругами только для того, чтобы снова уткнуться в этот Фронт-Ройал.

СТОП, МАШИНА

На улице под названием Хеппи-Крик полицейская машина велит нам съехать на обочину. Мой муж заглушает двигатель, снимает шляпу и, улыбаясь женщине-полицейскому, опускает стекло водительской двери. Она просит мужа показать водительские права, документы на машину и страховку. Я на пассажирском месте насупливаюсь и тихо ворчу, не в силах сдержать нутряную, инфантильную реакцию моего организма в ответ на любые замечания представителей власти. Как приставленный к мытью посуды строптивый подросток, я нарочито долго и нудно роюсь в бардачке в поисках документов. И почти швыряю их в руки мужу. Он, в свою очередь, с церемонной учтивостью передает их полицейской, словно это не документы, а горячий чай в фарфоровой чашке. Она разъясняет, что нас остановили, потому что мы не полностью затормозили перед знаком, и указывает на сам знак – вот же, ярко-красный восьмигранник на перекрестке Хеппи-Крик-роуд с Дисмал-Холлоу-роуд; написанное на нем слово «СТОП» четко и ясно указывает, что на перекресток запрещено выезжать без остановки. И только теперь я замечаю поперечную улицу, Дисмал-Холлоу-роуд[29]: ее название написано большими черными буквами на белой алюминиевой пластине дорожного указателя и куда точнее характеризует эту дыру. Мой муж кивает, и снова кивает, и сокрушенно повторяет «сожалею», а потом еще раз «сожалею». Женщина-полицейская возвращает наши документы, убедившись теперь, что мы не представляем угрозы, но, прежде чем отпустить нас, задает последний вопрос:

А сколько лет этим славным детишкам, да хранит их Господь?

Девять и пять, отвечает мой муж.

Десять! – энергично исправляет его с заднего сиденья мальчик.

Ах да, конечно, простите, десять и пять.

Знаю, что девочка тоже жаждет высказаться, хоть как-нибудь встрять в разговор; правда, я не вижу ее, но кожей чую, как ее распирает. Вероятно, она хочет объяснить, что скоро ей будет уже не пять, а шесть лет. Тем не менее она даже не открывает рта. Подобно ее отцу и в противоположность мне она испытывает глубинный безотчетный страх перед представителями власти, у обоих он принимает форму неподдельной почтительности, даже покорности. У меня же этот глубинный инстинкт проявляется в том, что из желания защититься я вызывающе отказываюсь признать ошибку. Мой муж знает за мной эту черту и умеет позаботиться, чтобы я помалкивала в ситуациях, когда нам требуется отговориться или отмазаться.

Сэр, между тем говорит женщина-полицейский, мы у нас в штате Вирджиния очень заботимся о наших детях. И ребенок моложе семи лет в машине обязан находиться в специальном детском автокресле. Ради ее же безопасности, да хранит ее Господь.

До семи, мэм? Не до пяти?

До семи, сэр.

Сожалею, офицер, очень сожалею. Я – мы все – даже знать не знали. Может быть, вы нам подскажете, где тут поблизости можно приобрести детское креслице?

Вопреки моим ожиданиям, вместо того чтобы заявить право на риторический узуфрукт[30] покаянных признаний моего мужа, вместо того чтобы обернуть его разгром по всем статьям в трамплин для подскока от слов к демонстрации власти в виде конкретного наказания, она вдруг раздвигает в улыбке намазанные густым слоем ярко-розовой помады губы. В самом деле, чудесной улыбке – смущенной и при этом великодушной. Она объясняет, как добраться до магазина, толково и точно, затем уже с более мягкими модуляциями в голосе советует, какое конкретно кресло нам следует купить: самые лучшие те, что без задней части, бустеры, и да, застежка для ремней должна быть не из пластика, а металлической, так надежнее. Потом уже я отговариваю мужа останавливаться для покупки детского автокресла. И взамен обещаю воспользоваться навигатором «Гугл Мэпс», только на один этот разочек, чтобы нам побыстрее выпутаться из лабиринтов этого забубенного городишки и вернуться на наш курс.

КАРТА

Мы снова двигаемся вперед, забирая на юго-запад, и слушаем по радио новости, новости обо всех детях, что толпами едут через всю страну на север к границе. Они пускаются в путь одни, без своих отцов, без своих матерей, без чемоданов, без паспортов. И вечно без карт. На их пути государственные границы, бурные реки, пустыни, ужасы и страхи. А тех, кому в конце концов удается добраться до места, отправляют в заточение и велят ждать.

Кстати, что слышно о Мануэле и ее двух девочках? – спрашивает меня муж.

Ничего, отвечаю, от них никаких вестей. В последний раз я говорила с Мануэлой накануне нашего отъезда из Нью-Йорка, и ее девочки все еще находились в центре временного пребывания нелегалов в Нью-Мексико в ожидании либо разрешения, чтобы их отправили к матери, либо окончательного решения суда о депортации. С тех пор я пару раз пробовала дозвониться ей, но она не брала трубку. Думаю, она все еще ожидает вестей об их судьбе, надеясь, что им все-таки дадут статус беженцев.

Кто такие эти «беженцы», мам? – с заднего сиденья спрашивает девочка.

Я ищу подходящий для нее ответ. Мне кажется, те, кто еще на пути к спасению, беженцами называться не могут. Беженцы – это кто уже куда-то добрался, в какую-то другую страну, но должен неопределенное время ждать, прежде чем реально достигнет своего конечного пункта. Беженцы ожидают своей участи в центрах временного содержания, в приютах или в лагерях, в федеральной тюрьме под зорким присмотром вооруженной охраны. Они выстраиваются в длинные очереди за обедом, за постелью, чтобы поспать, они ожидают с поднятыми руками, чтобы спросить, дозволено ли им воспользоваться уборной. Они ожидают, когда их выпустят, ожидают телефонного звонка, ожидают кого-то, кто заявит о своем с ними родстве или возьмет на попечение. А есть еще беженцы, кому повезло в конце концов воссоединиться со своими семьями, поселиться в новом месте. Но даже эти счастливчики все еще в ожидании. Они ожидают, когда придет судебное извещение, когда суд вынесет решение о депортации или помещении в приют, ожидают, чтобы узнать, где и в каких условиях им в конечном счете придется жить. Ожидают, пока школа примет их на учебу, пока для них появится рабочее место, пока у доктора найдется время осмотреть их. Они ожидают виз, документов, разрешений. Они ожидают намеков, что дело сдвинулось с мертвой точки, ожидают указаний, а потом снова ждут. Они дожидаются, когда будет восстановлено их достоинство.

Каково это, быть беженцем? Думаю, можно объяснить девочке так:

Ребенок-беженец – это кто-то, кто все время ожидает.

Но вместо этого я говорю ей, что беженец – это человек, который должен найти себе новый дом. И после, чтобы сгладить разговор и отвлечь ее от тяжелой темы, я пролистываю в своем телефоне плейлист и ставлю режим «воспроизведения в случайном порядке». И мгновенно, словно нас омыло ливнем, все возвращается на круги более беззаботной реальности или нереальности, но, по крайней мере, хотя бы послушной мне:

Кто поет песню с этими фа-фа-фа-фа-фа? – интересуется девочка.

«Токинг Хедз».

А волосы у них на головах были?

Конечно были.

Длинные или короткие?

Короткие.

У нас на исходе бензин. Надо найти съезд с трассы, свернуть к какому-нибудь городишке, говорит мой муж, куда угодно, лишь бы там была заправка. Я вынимаю из бардачка карту и принимаюсь изучать ее.

ОБОСНОВАННЫЕ ОПАСЕНИЯ

Когда бездокументные дети-беженцы прибывают через границу, их пропускают через процедуру допроса сотрудником пограничного патруля. На официальном языке это называется «интервью на наличие обоснованных опасений», его цель – определить, имеются ли у ребенка достаточно убедительные причины искать убежища в этой стране. Вопросы всегда более или менее одинаковые:

Зачем вы прибыли на территорию Соединенных Штатов?

Назовите дату, когда вы выехали из своей страны.

Почему вы уехали из своей страны?

Угрожал ли кто-нибудь убить вас?

Боитесь ли вы возвращаться назад в свою страну? Почему?

Я думаю обо всех этих детях, которые, не имея при себе документов, отданные в руки какому-нибудь койоту, пересекают Мексику на крышах железнодорожных вагонов, всеми силенками стараются не свалиться под колеса, не попасть в руки к иммиграционным властям или, того хуже, к наркобаронам, которые превратят их в рабов на маковых плантациях или просто убьют. Если этим детям все же удается добраться до границы, они стараются сдаться властям, а если не встретят пограничный патруль, то пойдут через пустыню. Но даже если встретят пограничника или будут найдены пограничным патрулем, их поместят в места временного содержания и подвергнут допросу:

Зачем вы прибыли на территорию Соединенных Штатов?

Берегись! – ору я, подняв глаза от карты на дорогу. Муж резко выворачивает руль. Машину немного заносит, но он справляется с управлением.

Давай ты будешь смотреть в карту, а за дорогой я уж сам как-нибудь прослежу, говорит мой муж и тыльной стороной ладони утирает пот со лба.

Ладно, отвечаю я. А ничего, что мы чуть было не наскочили на камень, на енота или что это там было?

Иисусе, говорит муж.

Что Иисусе?

Иисусе, бляха-муха, Христе, цедит муж.

Что-что?

Найди уже заправку, вот что.

Выдернувши большой палец изо рта, девочка кряхтит, пыхтит и велит нам прекратить, обрывая нашу бестолковую, психованную, безграмотную перебранку со всей решительностью откуда-то взявшейся цивилизованной манеры высказывать свое фе. Не теряя достоинства, девочка ставит жирную точку в наших взаимных нападках глубоким вздохом, чтобы как следует прочистить горло. Мы как по команде замолкаем. Теперь, уверенная, что всецело завладела нашим молчаливым покаянным вниманием, девочка присовокупляет подстрочным примечанием заключительную рекомендацию, тем самым закругляя свое вмешательство. Иногда она говорит с нами – хотя ей еще не шесть, а только пять лет и она все еще сосет большой палец и по оплошности может намочить постель – с тем устало снисходительным видом, с каким психиатр раздает предписания своим слабоумным пациентам:

Значит, так, папа. Думаю, тебе пора выкурить одну из этих твоих фитюлек. А ты, мама, просто сосредоточься на твоей карте и твоем радио. Окей? Вам обоим хорошо бы шире смотреть на вещи.

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

Никому не приходит в голову посмотреть на общую, историческую и географическую карту миграционных маршрутов. Большинство людей считают беженцев и мигрантов проблемой их стран. Лишь немногие воспринимают ее как общенациональную данность. В поисках материалов о детском иммиграционном кризисе я нахожу в интернете напечатанную пару лет назад в «Нью-Йорк таймс» статью под названием «Дети на границе». Она написана в форме интервью, разве что автор ставит вопросы и сам же на них отвечает, так что это, пожалуй, не совсем интервью. На вопрос, откуда прибывают дети, автор сам себе отвечает, что на две трети они из «беднейших и наихудших в криминальном отношении городов» Сальвадора, Гватемалы и Гондураса. Я задумываюсь над его формулировкой «беднейшие и наихудшие в криминальном отношении города» и пытаюсь понять, что может подразумевать такое схематичное описание географических мест, откуда в Соединенные Штаты прибывают дети-иммигранты. Как намекает формулировка, эти дети нам абсолютно чужие. Они выходцы из некой варварской реальности. К тому же эти дети, вероятнее всего, не белые. Далее на вопрос, почему же их тут же не депортируют обратно, читателю сообщают: «Согласно принятому при двухпартийной поддержке статуту по противодействию торговле людьми… прибывшие из Центральной Америки несовершеннолетние не подлежат немедленной депортации, поскольку прежде суд должен рассмотреть их дело. Политика Соединенных Штатов разрешает немедленную высылку несовершеннолетних детей-мексиканцев, задержанных при переходе границы». Ох уж мне это «разрешает» в последнем предложении. Можно подумать, автор статьи старается смягчить ответ на вопрос «Почему детей не депортируют немедленно?» и успокоить читателя: мол, не тревожьтесь, уж мексиканских-то детей мы у себя не удерживаем, наша политика, по счастью, «разрешает» быстро отсылать их назад в их страну. Как отослали бы девочек Мануэлы, не разреши им сердобольный агент пограничного патруля пересечь границу. А скольких детей отправляют назад сразу, не дав им шанса высказать свои обоснованные или необоснованные опасения?

Никто не рассматривает притекающих в эту страну детей как беженцев, спасающихся от кошмаров войны, которая охватывает все полушарие, во всяком случае, от этих самых гор и ниже до границы, отделяющей южные пустыни США от северных пустынь Мексики, расползается по мексиканским сьеррам и лесам, а оттуда на юг через влажно-тропические леса Гватемалы и Сальвадор до самых гор Селаке на западе Гондураса. Никто не видит в этих детях жертв исторической войны, длящейся уже много десятилетий. Все только удивляются: какая такая война, где? Зачем они здесь? Чего ради заявились в Соединенные Штаты? Что нам с ними делать? И никто не спросит: почему эти дети бежали из дома, из родных мест?

РАЗВОРОТА НЕТ

Почему мы не можем просто взять и вернуться домой? – спрашивает мальчик.

Он все возится на заднем сиденье со своим поляроидом, вертит так и этак, приспосабливаясь правильно держать его при съемке, читает инструкцию и брюзжит.

Здесь все равно ничего путного не нафоткаешь, жалуется он. Что бы мы ни проезжали, все ветхое, уродское, как будто там привидения.

Правда? Там живут привидения? – с любопытством вопрошает девочка.

Нет, малышка, наоборот, я как раз говорю, нет там никаких привидений.

Хотя допускаю, что в каком-то смысле они там есть. Чем дальше мы заезжаем в глубь этой местности, тем сильнее у меня ощущение, что я вижу останки и руины. Мы едем мимо заброшенной молочной фермы, и мальчик говорит:

Представляете первого человека, кто вообще додумался доить корову? Ну и чудак он был.

Зоофилия, некстати приходит мне на ум, но вслух я этого не произношу. Не знаю, что думает на сей счет мой муж, но он тоже хранит молчание. Девочка высказывает предположение, что этот первый доильщик коровы, наверное, думал, что если хорошенько потянуть, ну, эти, у коровки внизу, то на коровкиной шее задзиньдзинькает колокольчик.

Зазвенит, поправляет ее мальчик.

А молоко вдруг к-а-а-к брызнет, продолжает девочка, обращая ноль внимания на слова брата.

Я слегка поворачиваю зеркало заднего вида и смотрю на нее: на лице широкая улыбка, одновременно безмятежная и проказливая. У меня придумывается чуть более вменяемое объяснение:

А может быть, первой это придумала человеческая мама, у нее не было молока, чтобы накормить своего малыша, вот она и решила взять у коровы.

Но детей моя версия нисколько не убеждает:

Чтобы у мамы и не было молока?!

Мама, это бред какой-то.

Ну правда, ма, ни в какие ворота.

ПИКИ + ТОЧКИ

Подростком я дружила с одной девочкой, и она всегда искала какое-нибудь возвышенное место, когда ей требовалось что-то решить или разобраться в трудной задачке. Она могла забраться на крышу дома, на горбатый мостик, на холм или гору, если рядом обнаруживались подходящие, на двухъярусную кровать, наконец, – главное, чтобы место возвышалось. По ее теории, ни правильного решения, ни правильных выводов не придумается, если у тебя нет головокружительной ясности, какую может дать только высота. Может, и так.

Пока мы поднимаемся по горным дорогам все выше в Аппалачи, я впервые за последние месяцы ощущаю ясность мысли и способность трезво обдумать, что происходит с нашей семьей – точнее, с нами двумя как с парой. Полагаю, что у моего мужа постепенно вызревало чувство, что наши общие обязанности как пары и как семьи – аренда жилья, оплата счетов, медицинские страховки – затягивают его в трясину обыденности, все дальше и дальше от работы, в которой он видел свое призвание. И спустя несколько лет он окончательно понял, что наша совместная жизнь идет вразрез с той, которой он желал для себя. А я месяцами напролет, пока тщилась понять, что с нами творится, только и делала, что злилась и винила его, считая, что все это его пустые прихоти и он сам не знает, чего хочет – новизны ли, перемен, другой женщины или бог весть чего еще. Зато теперь, в совместной поездке, когда мы физически ближе друг к другу, чем раньше, но вдали от подмостков, на которых держалась повседневная жизнь нашего тесного семейного мирка, вдали от когда-то сблизившего нас проекта, я вдруг понимаю, что во мне копились такие же чувства. Мне следовало признать, что в нашем раздрае была и моя вина: пускай не я бросила спичку в костер, но я месяцами копила горючую, как сухой хворост, неудовлетворенность, питающую теперь этот костер.

На дорогах через Аппалачи скорость ограничена 25 милями в час[31], и это раздражает моего мужа, а по мне, так очень кстати. Но даже при такой черепашьей скорости я лишь через несколько часов замечаю, что деревья вдоль горной дороги, как саваном, одеты побегами кудзу[32]. По пути к этой высокогорной долине мы проехали многие акры лесных массивов, закутанных сплошным одеялом этого самого кудзу, но только сейчас оценили масштабы его вездесущности. Муж объясняет детям, что это лазающее, как лиана, растение еще в XIX веке завезли из Японии и что за высаживание кудзу на убранных полях фермерам платили почасовую плату, потому что кудзу хорошо помогает от эрозии почвы. Потом кудзу разрослось и в конце концов распространилось по полям, взобралось на горы и вскарабкалось на все деревья. Кудзу лишает деревья солнечного света и высасывает из них всю влагу. А у деревьев нет против кудзу никаких защитных механизмов. С особенно крутых участков горной дороги вид на расстилающиеся внизу леса Вирджинии просто ужасает: их изумрудный ковер, как метками смертельного недуга, усеян кавернами пожелтевших верхушек умирающих деревьев.

Все эти деревья обречены и умрут, говорит нам муж и притормаживает, въезжая в крутой поворот. Эта кровожадная ползучая проныра задушит их, выжмет все соки.

Но ведь и ты тоже, па, и мы, и все-все когда-нибудь умрут, говорит мальчик.

В общем-то, да, признает с ухмылкой муж. Но не в том суть дела.

И тут девочка назидательно сообщает нам:

Суть в том, что суть в том, что дело всегда в сути.

ДОЛИНЫ

Мы едем то вверх, то вниз по извилистой горной дороге через Голубой хребет, продвигаясь на запад, и въезжаем в узкую долину, зажатую между двумя отрогами главного хребта, в очередных поисках автозаправки. Когда радиосигнал начинает пропадать, я выключаю радиоприемник, и мальчик снова требует от своего отца рассказов о давних временах, о прошлом вообще.

Девочка без конца прерывает его сугубо конкретными вопросами.

Как насчет девочек и девушек апачей? Они вообще жили на свете?

То есть? – не понимает муж.

Ты только и говоришь, что о мужчинах или там о мальчишках апачей, но девочки же тоже были, хоть какие-нибудь?

Муж на мгновение задумывается, потом изрекает:

А как же. У них была Лозен.

И рассказывает, что Лозен считалась лучшей среди девушек-апачи, самой отважной. Ее имя означало «проворная в конокрадстве». Лозен росла в тяжелые для апачей времена, когда мексиканское правительство объявило вознаграждение за скальпы апачей и платило огромные деньги за их черные как смоль длинные волосы. Но схватить Лозен им так и не удалось, слишком быстрой она была, слишком умной.

А у нее волосы были длинные или короткие?

Волосы она заплетала в две длинные косы. Лозен славилась своим даром ясновидения, она умела угадывать, откуда ее соплеменникам грозит опасность, и всегда спасала их от бед. Еще она была бесстрашным воином и целительницей. А когда стала старше, еще и повитухой.

Что такое повитуха? – тут же спрашивает девочка.

Ну, это кто принимает новорожденных и передает их мамам, говорит муж.

А, как почтальонша?

Да, подтверждает муж. Как почтальонша.

СЛЕДЫ ПРИСУТСТВИЯ

Первый городок, который попадается нам в глубинке Вирджинии, поражает изобилием церквей, их здесь больше, чем людей, как больше названий, чем называемых ими объектов. Все вокруг как будто опустошила неведомая сила, выпотрошила всю жизнь, оставив одни слова: названия на вывесках и указателях есть, а за ними одна пустота. Мы едем через местность, образуемую одними вывесками. Одна такая сообщает, что здесь семейный ресторан, и сулит гостеприимный прием, однако за ней лишь полуразрушенное строение, на металлические балках весело играют солнечные зайчики.

Мы проезжаем много миль, встречая по пути одни только заброшенные автозаправки, через щели в их бетонных площадках давно пробились и буйно разрослись зеленые побеги. Наконец нам попадается только наполовину заброшенная заправка. Мы останавливаемся возле единственной еще живой бензоколонки и выходим из машины немножко размять ноги. Девочка остается в салоне, не желая упустить шанс посидеть на водительском месте, пока мой муж заливает бак. Мы с мальчиком топчемся у машины и стараемся сладить с его новым фотоаппаратом.

Что я должен делать? – спрашивает мальчик.

Очень просто, говорю я ему, стараясь перевести малознакомый мне язык на тот, что хорошо знаю: представь, что ты не фотографируешь, а записываешь звуки эха. Но по правде говоря, между звукозаписью и фотографированием трудно провести какие-то параллели. Фотокамера способна запечатлеть в кадре часть ландшафта как целостный образ, тогда как микрофон, даже высокочувствительный параболический, – только фрагменты и отдельные детали звуковой картины.

Да нет, ма, я в смысле на какую мне нажимать кнопку и в какой момент?

Я показываю ему окошко видоискателя, объектив, регулятор фокуса и спусковую кнопку затвора и, пока он смотрит вокруг в видоискатель, предлагаю:

Сфотографировал бы ты, например, вот это деревце, видишь, оно пробилось сквозь бетон?

И зачем мне его фотографировать?

Ну, не знаю зачем. Просто чтобы задокументировать, – нахожусь я.

Но, ма, документировать – в этом вообще никакого смысла нет.

Он прав. Что вообще означает документировать что-либо, объект, например, наши жизни или какую-нибудь историю? По-моему, документировать разные вещи – объективом камеры, ручкой на бумаге, звукозаписывающей аппаратурой – это не более чем способ добавить еще один слой, что-то вроде налета или пленки, ко всему, что уже и так отложилось в коллективном понимании мира. Давай сфотографируем нашу машину, предлагаю я мальчику, проверим аппарат и заодно, может быть, поймем, почему на снимках сплошная муть. Мальчик цепко держит аппарат обеими руками, как вратарь-любитель футбольный мяч, прежде чем зашвырнуть его в поле, приникает к видоискателю и жмет кнопку затвора.

Фокус выставил?

По-моему, да.

Изображение было четкое?

Да вроде бы.

Но толку никакого; поляроид выплевывает снимок, и его сплошная синева у нас на глазах заливается молочной мутью. Мальчик заявляет, что аппарат сломан, что в нем заводской дефект и что он, наверное, не настоящий, а игрушечный. Я заверяю его, что аппарат самый настоящий, и выдвигаю теорию:

Наверное, снимки получаются мутными не оттого, что аппарат сломан или игрушечный, а оттого, что ты фотографируешь что-то нездешнее. Если объект не существует в реальном мире, эхо от него не отражается. Это как привидения, поясняю я мальчику, их нельзя сфотографировать, или как вампиры, которые не отражаются в зеркале, потому что они не из нашего мира.

Мальчика нисколько не впечатлила и не позабавила моя теория насчет эха, не говоря о том, чтобы убедить или хотя бы развеселить. Он пихает аппарат мне в живот и юркает на заднее сиденье.

В машине мы еще немного продолжаем спорить, почему снимки не получаются, мальчик по-прежнему настаивает, что я подарила ему бесполезную сломанную вещь. Его отец подключается к разговору, желая восстановить согласие. Он рассказывает мальчику, как Ман Рэй[33] изобрел «рейографии» и каким странным способом делал эти снимки, вообще не прибегая к фотоаппарату, а в качестве объектов выбирал самые неожиданные предметы, обычно что-нибудь маленькое: ножнички, шурупчики или компасы – их он помещал прямо на светочувствительный слой фотобумаги, а затем выставлял на свет. Фотографии, которые Рэй получал своим способом, говорит муж, больше напоминали призрачные следы предметов, уже покинувших наш мир, вроде визуального эха или следов на земле, оставленных кем-то, кто здесь прошел давным-давно.

ШУМ

Уже довольно поздно мы достигаем прилепившейся высоко в Аппалачах деревушки и решаем остановиться на ночевку. Тем более что дети на заднем сиденье совсем распоясались и на весь салон состязаются в пугающих жестокостях, словно бесноватые средневековые инквизиторы: грозятся замуровать друг дружку живьем, истребить всех котов, предать огню города и веси. Слушая их выкрики, я начинаю подозревать, что теория переселения душ не так уж далека от истины: в одной из прошлых жизней, в каком-нибудь XVII веке, мальчик, вероятно, был одним из ярых преследователей салемских ведьм, а девочка в своем предыдущем воплощении не иначе как служила в фашистской армии Муссолини.

Плакат возле единственного в деревушке продуктового магазина извещает: «Сдаются коттеджи. Справляйтесь внутри». Мы снимаем маленький, но удобный коттеджик на отшибе от основной дороги. Тем вечером уже в постели мальчик переживает паническую атаку. Правда, он так не называет свое состояние, но говорит, что ему трудно дышать, что боится закрыть глаза, что у него путаются мысли. Он зовет меня и, когда я присаживаюсь к нему, спрашивает:

Ты правда думаешь, что некоторые вещи нездешние, а из другого мира? Что мы их видим, а на самом деле они не в нашей реальности?

Ты о чем?

Ты же сама сказала, ну, днем еще.

Что я сказала?

Сказала, что если я вижу тебя, эту комнату и все прочее, но все это на самом деле находится в другой реальности и не дает эха, то, значит, это нельзя сфотографировать.

Я просто пошутила, мой милый.

Ну тогда ладно.

Попробуй заснуть, хорошо?

Хорошо.

Поздно вечером я снова зависаю над нашим открытым багажником с фонариком в руках, я просто рассматриваю его внутренность и решаю, какую бы коробку открыть – коробку, где найдется еще какая-нибудь книга, чтобы мне тоже открыть ее и почитать. Я должна обдумать мой звуковой проект, а когда я читаю чужие слова, на время впускаю в свой разум, мне всегда удается отыскать отправную точку для собственных размышлений. Только с чего бы мне начать? Я смотрю на семь картонных коробок и пытаюсь представить, кого бы еще надоумило собрать точно такую же коллекцию из кусочков и обрывков, как та, что теперь и в данном порядке на время заархивирована в этих коробках? Каково вообще число способов скомбинировать все эти документы в коробках? И сколько абсолютно разных историй можно рассказать, если испробовать все варианты их перестановок, перетасовок и перекомпоновок?

В мужней коробке за номером II я нахожу под записными книжками «Звуковой ландшафт» Муррея Шафера. Помнится, я много лет назад читала эту книгу, хотя поняла лишь жалкую часть написанного, но поняла хотя бы, какой титанический труд проделан, а возможно, потрачен всуе, чтобы упорядочить избыточный звук, производимый присутствием в мире человека. За счет разделения и систематизации звуков Шафер надеялся устранить шум, помехи. Я перелистываю страницы – в книге полно сложных графиков, диаграмм, условных обозначений звуков различного типа и обширнейший систематизированный каталог звуков, которые Шафер включил в свой проект всемирного звукового ландшафта. Он выделил в отдельные категории звуки самого разнообразного происхождения – от «Звуков воды» и «Звуков сезонов года» до «Звуков тела» и «Бытовых звуков», от «Двигателей внутреннего сгорания» и «Инструментов войны и разрушения» до «Звуков времени». Для каждой категории составлен свой перечень конкретных источников звука. Например, в категории «Звуки тела» числятся такие: сердцебиение, дыхание, шаги, руки (хлопанье в ладоши, почесывания и т. п.), прием пищи, процесс питья, опорожнение кишечника, занятие любовью, нервная система, звуки сна. В самом конце общего перечня имеется категория «Звуковые индикаторы будущих происшествий». Но, разумеется, без уточнения, откуда будут проистекать эти звуки.

Я кладу книгу в ее коробку, затем открываю коробку под номером I и аккуратно перебираю содержимое. Достаю коричневую записную книжку, на первой страничке рукой мужа написано: «Сбор материалов». Наугад открываю и читаю запись: «Сбор материалов – это форма плодотворной прокрастинации, бездеятельности, которая беременна возможностью». Несколькими строчками ниже нахожу цитату из Марины Цветаевой: «Гений… Высшая степень душевной разъятости и высшая – собранности». Сама книга Цветаевой «Искусство при свете совести» принадлежит мне, и, скорее всего, эта фраза из тех, что я когда-то для себя подчеркивала. Но сейчас, в его записной книжке фраза воспринимается как маленький плагиат, как будто он стащил и присвоил себе частицу моего внутреннего опыта. Хотя я, пожалуй, немного горда, что интеллектуально обокрадена. Наконец, я выуживаю из коробки книгу, хотя и сомневаюсь, что она поможет мне мысленно настроиться на мой проект или на звуковой ландшафт в принципе, – это «Заново рожденная. Дневники и записные книжки 1947–1963» Сьюзен Зонтаг.

СОЗНАНИЕ + ЭЛЕКТРИЧЕСТВО

Я сижу на открытой веранде нашего коттеджика и читаю дневники Зонтаг. Мои руки и ноги в кровожадном распоряжении местного комарья. Ночные жуки с треском врезаются броней своих бугристых экзоскелетиков в единственную лампочку у меня над головой; в ее ореоле кружит мошкара, потом срывается в гибельное пике. В уголке между поручнем и столбиком веранды деловитый паучок сплетает паутину-ловушку. А в отдалении, за пределами освещенного прямоугольника веранды, созвездие светлячков искупительным танцем света – хотя бы и прерывистого – разбавляет безбрежную тьму ночи.

Я не веду дневников. Мои дневники – это строки, которые я подчеркиваю в книгах. И прочитанную книгу я никогда не дам «для почитать» кому-нибудь другому. Слишком много в моих книгах моих личных подчеркиваний, иногда целые страницы, а иные фразы я подчеркиваю двумя чертами. Когда-то мы с мужем вместе читали этот экземпляр «Дневников» Зонтаг. Тогда мы только-только познакомились. И в возбуждении почти лихорадочном подчеркивали целые пассажи. Мы читали книгу вслух, сменяя друг друга, мы переворачивали страницы в жадном любопытстве, как будто искали совета в предсказаниях оракула, переплетя наши голые ноги в нашей двуспальной кровати. Я верю, что слова, когда они своевременны и расставлены в правильном порядке, оставляют шлейф послесвечения. Когда читаешь в книге подобные слова, слова прекрасные, в тебе рождается мощное, но мимолетное чувство. И ты понимаешь, что оно вот-вот улетучится: и только что постигнутая мысль, и вызванное ею чувство. И возникает потребность завладеть этим странным, эфемерным послесвечением, удержать это чувство. Ты перечитываешь книгу, подчеркиваешь важные места, возможно, стараешься запомнить и переписываешь себе для памяти – в тетрадь, на салфетке, у себя на руке. В нашем экземпляре дневников Зонтаг подчеркнуты, дважды подчеркнуты, иногда обведены рамкой или помечены на полях следующие фрагменты:

«Одна из основных (социальных) функций дневника в том и состоит, чтобы его тайно читали другие – те люди (подобно родителям + любовникам), о которых мы со всей жестокой честностью говорим только в дневниках».

«В эпоху, выхолощенную условностями, необходимо учиться спонтанности».

«1831: умер Гегель».

«А мы отсиживаем задницу в этой крысиной норе и становимся почтенными гражданами с отвислым брюхом».

«Нравственная бухгалтерия требует расплаты по счетам».

«В браке я испытала своего рода утрату личности – поначалу утрата была приятной, простой…»

«Брак основан на принципе инерции».

«Небо, как его видишь в городе, – это негатив. А здания – нет».

«Расставание вспоминается смутно, так как разлука все еще кажется нереальной»[34].

Эта последняя строчка подчеркнута карандашом, потом жирно обведена черными чернилами плюс помечена на полях восклицательным знаком. Интересно, кто из нас подчеркнул ее? Нет, не помню. Зато хорошо помню, что, когда в первый раз читала Зонтаг, точно так же, как когда впервые читала Ханну Арендт, Эмили Дикинсон и Паскаля, я беспрестанно ощущала внезапные едва различимые уколы восторга, микрохимической, надо думать, природы – вспыхивающие в глубинах мозговой ткани крохотные искорки, – их переживают люди, которым в конце концов удалось найти слова, чтобы передать чувство очень простое, но до того момента совершенно неизъяснимое. Подобным образом проникшие к тебе в сознание чужие слова становятся концептуальными маячками. Им необязательно освещать все вокруг. Зажженная в темном холле спичка, мерцающий огонек сигареты, закуренной ночью в постели, угольки в зеве угасающего камина слишком слабы, чтобы высветить что-то важное. Как и чьи-нибудь слова. Но иногда и маленького проблеска достаточно, чтобы вдруг понять, в каких потемках ты бродишь, осознать всю бездну своего неведения, непроглядным туманом окутывающего все, что ты привыкла считать знакомым. Осознать это и свыкнуться с темнотой куда ценнее всего фактологического знания, которое мы в силах накопить.

Я перечитываю подчеркнутые в этом экземпляре «Дневников» пассажи и снова, годы спустя, поражаюсь их глубине, снова подчеркиваю некоторые, особенно размышления Зонтаг о браке, – и до меня вдруг доходит, что слова и мысли, которые я сейчас читаю, были написаны году в 1957-м или 1958-м. Я считаю по пальцам, сколько лет было Зонтаг, когда она все это писала: получается, всего двадцать четыре, на девять лет меньше, чем мне теперь. На меня внезапно накатывает смущение, как будто я выставила себя на посмешище – скажем, засмеялась, не дослушав анекдот, или невпопад зааплодировала, прежде чем оркестр доиграл часть симфонии. Я быстренько долистываю «Дневники» до 1963 года, когда Зонтаг в свои тридцать с чем-то лет уже разведена и, наверное, яснее понимает, что к чему в ее настоящем и будущем. Но я слишком устала, чтобы читать дальше. Я отмечаю страницу закладкой, закрываю книгу, гашу лампочку – уже сплошь облепленную жуками и мошкарой – и иду в постель.

АРХИВ

Следующим утром я просыпаюсь спозаранку в нашем коттеджике и иду в район кухни и гостиной. По дороге открываю дверь на веранду и вижу, как из-за гор поднимается солнце. Впервые за многие годы я испытываю желание записать на диктофон дольки нашего интимного семейного пространства, звуки, которые меня снова тянет запечатлеть и сохранить. Возможно, дело лишь в ауре прошлого, источаемой этой новой обстановкой и новыми обстоятельствами. Все спуталось, не разберешь, где начала, где концы. Мы взираем на них, как коза или скунс, должно быть, бездумно таращатся на горизонт, где зависло солнце, не понимая, восходит ли это желтое светило или собирается заходить.

Я хочу и одновременно не хочу записывать на диктофон эти первые звуки нашей совместной поездки; хочу, подозревая, что это последние звуки чего-то, а не хочу, потому что не желаю нарушать их звучание своей звукозаписывающей суетой; не хочу превращать этот конкретный момент нашей общей жизни в документ для моего будущего архива. Будь у меня возможность подчеркнуть его отдельные элементы своим разумом, как карандашиком, я бы так и сделала, я подчеркнула бы этот солнечный свет, что льется в окно кухни и затопляет весь коттеджик золотистым теплом, пока я налаживаю кофеварку; этот нежный ветерок, что задувает в раскрытую дверь и щекочет ноги, пока я разжигаю плиту; это шлепанье ступней – маленьких, босых, теплых со сна, – когда девочка выбирается из кровати и, подойдя ко мне сзади, провозглашает:

Мама, я проснулась!

Она застает меня у плиты, где я караулю, чтобы не убежал кофе. Она смотрит на меня, улыбается и трет глаза, когда я в ответ тоже желаю ей доброго утра. Во всем свете я не знаю никого другого, кого приводило бы в такой восторг собственное пробуждение, кто возвещал бы его с такой чистой радостью. Ее глаза огромны, как блюдца, грудка голенькая, белые штанишки-бананы великоваты и топорщатся вокруг нее мягкими складками. Очень серьезно, тоном благовоспитанной девочки она заявляет:

Мама, у меня к тебе вопрос.

Какой же?

Я хочу спросить тебя: кто такой этот Иисусе, бляха-муха, Христе?

Вместо ответа я вручаю ей огромный стакан молока.

ПОРЯДОК

Мальчик и его отец еще спят, а мы двое – мать и дочь – сидим на кушетке в маленькой, но светлой гостиной коттеджика. Она отпивает молоко и раскрывает свой альбом. После нескольких неудавшихся попыток что-нибудь нарисовать она просит меня начертить четыре квадрата – два вверху и два внизу страницы – и велит разместить в них надписи в следующем порядке: «Герой», «Место действия», «Затруднительная ситуация», «Решение». Закончив надписывать квадраты, я интересуюсь, для чего все это, и девочка объясняет, что так ее научили в школе рассказывать истории. Дурное литературное образование начинается слишком рано и продолжается что-то слишком долго. Как-то раз я помогала мальчику с домашним заданием – он, помнится, учился тогда во втором классе – и вдруг сообразила, что он, похоже, не понимает разницы между существительным и глаголом. Я возьми и спроси. Мальчик картинно воздел очи горе и, помолчав секунду-другую, ответил, что, разумеется, знает: существительные – это слова на желтых карточках, которые висят над доской, а глаголы – на синеньких и висят под доской.

Между тем девочка с головой ушла в свое занятие и что-то рисует в начерченных мной квадратах. Я пью кофе и опять открываю «Дневники» Зонтаг, перечитываю отдельные строки, выхватываю отдельные слова. Брак, расставание, нравственная бухгалтерия, выхолощенная, разлука: неужели подчеркиванием этих слов мы предрекали все ныне происходящее с нами? Когда наступило начало конца нас двоих? Не могу назвать когда, не знаю почему. Я ни в чем не уверена. Незадолго до этой поездки я обмолвилась двоим-троим друзьям, что мой брак, возможно, идет к концу или, во всяком случае, переживает кризис, и они бросились расспрашивать:

Что стряслось?

Они желали знать точную дату:

Когда именно ты это поняла? До вот этого или после вон того?

Они допытывались причин:

Из-за политики? Приелось? Эмоциональное насилие?

Они желали знать, какое событие послужило толчком:

Он что, изменил тебе? Или ты ему?

А я повторяла, что нет, ничего такого не случилось. Или, вернее, да, вероятно, случилось все, что они наперечисляли, но не в том корень проблемы. А все-таки? – наседали они. Они желали знать причины, мотивы и особенно – когда все началось:

Но когда, когда конкретно?

Вспоминаю, как за несколько дней до отъезда мы закупались в супермаркете. Мальчик с девочкой препирались, у какого пюре в тюбиках лучше всего вкус и аромат. Мой муж бухтел, что я выбрала не ту, какую надо, марку, уже не помню чего, то ли молока, то ли моющего средства, а может, пасты. И помню, что вдруг представила себе, впервые с тех пор, как мы съехались и зажили вместе, как бы мы ходили за покупками только вдвоем, только я и девочка, в будущем, когда наша семья перестанет быть семьей из четверых. И помню, что тут же раскаялась в своей крамольной мысли. Следом меня посетило более глубокое чувство – был ли то порыв ностальгии по будущему или, может быть, внутренний вакуум меланхолии, высасывающей из настоящего наше присутствие и насаждающей наше отсутствие, – в тот момент, когда у кассы я ставила на ленту выбранный мальчиком шампунь с ароматом ванили, для частого применения.

Но что я знаю наверняка, так это что не в тот день и не в том супермаркете ясно поняла, что с нами происходит. А с чего все началось, как развивалось и чем кончилось, зависит от ретроспективной точки зрения. Заставь нас кто-нибудь задним числом воссоздать нашу историю, наш нарратив вращался бы вокруг эпизодов, которые мы по своему разумению выбирали бы из общего контекста, сочтя их подходящими, обходя стороной другие.

Девочка доканчивает свой рисунок и, очень довольная собой, показывает мне. В первом квадрате она нарисовала акулу. Во втором акулу окружают другие морские обитатели, а также водоросли – все это под водой, а над поверхностью моря, высоко, в самом уголке рисунка, притулилось солнце. В третьем квадрате акула все еще под водой и, как можно догадаться, сильно расстроенная, взирает на нечто вроде подводной сосны. В четвертом и последнем квадрате акула кусает или даже поедает другую здоровенную рыбину, по всей видимости, тоже акулу.

Ну-с, что это за история?

Это ты, мамочка, расскажи ее, давай, догадайся.

Значит, так: на первом рисунке акула; на втором она в море, она там живет; на третьем сталкивается с затруднением – для пропитания там только деревья, а она у нас не вегетарианка, потому что акула; а на четвертом ей в конце концов удается найти подходящую пищу, и она ее съедает.

Да нет же, мама. Все не так. Акулы не едят акул.

Допустим. Но тогда о чем история? – спрашиваю я девочку.

История вот о чем: главная героиня – акула. Место действия: океан. Затруднение: акула расстроена и подавлена, потому что ее искусала другая акула, и поэтому она приплывает к своему дереву рассуждений[35]. Решение: в конце концов она соображает, как с этим разобраться.

Разобраться как?

А просто взять и искусать акулу, которая искусала ее!

ХАОС

Мальчик и его отец наконец просыпаются, и после завтрака мы обсуждаем наши планы. Мы с мужем считаем, что надо ехать дальше. Дети в расстройстве, клянчат, чтобы мы остались здесь на подольше. У нас не обычная отпускная поездка, напоминаем мы им; пускай мы и могли бы периодически делать остановки и наслаждаться радостями отдыха, но нам двоим нужно работать. Мне, например, пора начать собирать звукоматериалы по кризису на южной границе. А положение там, насколько я могу судить по радионовостям и поискам где только можно в интернете, день ото дня ухудшается. Власти при поддержке судов только что объявили, что составлен список первоочередных к судебному рассмотрению дел бездокументных малолетних беженцев, и это означает, что детей, которые нелегально переходят границу, будут депортировать в первую очередь. Федеральные иммиграционные суды будут рассматривать их дела вне очереди, и если дети не смогут найти адвоката, который защитил бы их в нереально короткий 21-дневный срок рассмотрения дел, у них не будет шанса, и судья вынесет им окончательный судебный приказ о высылке.

Разумеется, всего этого я детям не говорю. Но я объясняю мальчику, что в моей нынешней работе время играет важнейшую роль, что я не могу медлить и должна как можно быстрее попасть на южную границу. Мой муж говорит, что хочет заехать в Оклахому – мы должны посетить там кладбище апачей, и как можно скорее.

Мальчик ворчливым тоном классической пригородной домохозяйки времен 1950-х годов уличает нас, что мы «вечно ставим работу превыше семьи». Вот станешь постарше, отвечаю я мальчику, сам поймешь, что семья и работа неразделимы. Он закатывает глаза и говорит, что я предсказуемая и эгоцентричная – никогда раньше не слышала, чтобы он употреблял эти прилагательные. В отместку я выговариваю ему, что ему и его сестре пора бы уже помыть посуду от завтрака.

Помнишь, как было, когда у нас были другие родители? – спрашивает он у девочки, когда они приступают к мытью тарелок, а мы с мужем начинаем укладывать вещи.

Ты о чем? – спрашивает девочка в смущении, передавая ему флакон с жидким мылом.

Когда-то давно у нас с тобой были другие родители, уж всяко получше нынешних.

Я слушаю, задумываюсь, во мне нарастает тревога. Я хочу сказать ему, что люблю его безусловно, что бы он ни делал и как бы себя ни вел, что ему не нужно что-то доказывать мне, что я его мама и хочу, чтобы он был рядом, всегда, что я нуждаюсь в нем. Я должна говорить ему все это, но, когда он начинает вот так показывать характер, я впадаю в отчужденный, безразличный и, наверное, даже бездушный тон. В раздражении я уже не соображаю, как найти к мальчику подход и утихомирить его злость. Сама я частенько даю выход растрепанным чувствам и по пустякам шпыняю его: опять не надел тапки, опять не причесался, опять у тебя не собран портфель. Отец мальчика тоже в большинстве случаев внутренне закипает раздражением, но держит его при себе; он не ругается на мальчика, он вообще ничего не говорит и ничего не делает. Он просто напускает на себя безучастность – и в печали взирает на нашу семейную жизнь со стороны, как зритель немого кино в пустом зале кинотеатра.

Уже во дворе за последними приготовлениями к отъезду мы просим мальчика помочь компактнее уложить вещи в багажнике, и тут он по полной программе устраивает нам истерику. Он выкрикивает чудовищные вещи, вопит, что желал бы очутиться в другом мире, с семьей получше нашей. Думаю, он считает, что мы только и думаем, чем бы еще отравить ему, бедному, жизнь: давись этой глазуньей, и плевать, что тебе противна ее склизкость, пошли быстрее, поторопись, учись ездить на велосипеде, и плевать, что ты боишься, ходи в этих брюках, они же специально тебе куплены, и плевать, что они тебе не нравятся, – за них заплачены большие деньги, вот и цени; играй с этим мальчиком, видишь, он хочет с тобой подружиться – как же, как же! он даст тебе поиграть свой мячик – ага, разбежался; веди себя как нормальные дети, будь доволен и счастлив, ребенок ты или кто?

Он кричит все громче и громче, он желает нам пропасть пропадом, сдохнуть; он в ярости пинает колеса, швыряется камнями и пригоршнями гравия с дорожки. Когда он впадает в такой раж и его ожесточение спиралью раскручивается до неистовства, я перестаю узнавать его голос, он долетает до меня как будто издалека, чужой и незнакомый, словно я слушаю старую аналоговую запись сквозь шум и треск статических разрядов или как если бы я была телефонисткой на коммутаторе и слышала, как он вопит из какой-то далекой страны. Где-то на задворках сознания я узнаю знакомые модуляции в его голосе, но не могу понять, старается ли он докричаться до нас в желании нашей любви и безраздельного внимания или, наоборот, добивается, чтобы мы оставили его в покое, отцепились, бесследно сгинули из прожитых им в этом мире десяти лет и дали наконец вырваться из западни наших тесных семейных пут. Я слушаю, задумываюсь, во мне нарастает тревога.

Истерика продолжается, и его отец в конце концов теряет терпение. Он подходит к мальчику, крепко хватает за плечи и орет на него. Мальчик вырывается из его хватки и пинает отца ногами по коленям и лодыжкам – не настолько, чтобы причинить настоящую боль или поранить, но все же чувствительно. В ответ его отец сдергивает свою шляпу и отвешивает ею два-три смачных шлепка мальчику по заднице. Не такое уж болезненное наказание, но для десятилетнего мальчишки слишком унизительное: чтобы тебя отшлепали, да еще шляпой. Дальнейшее хоть и ожидаемо, но все равно обезоруживает: слезы, сопение, судорожные всхлипы, отрывочные, через запинку, «не буду», «прости», «ладно».

Наконец мальчик успокаивается, и тогда к нему подходит его сестра и с хлипкой надеждой, немного неуверенно спрашивает, не против ли он немного поиграть с ней. Ей нужно, чтобы он подтвердил, что у них по-прежнему один общий мир на двоих. Что они в этом мире вместе и неразделимы, отдельно от своих двоих родителей с их несовершенствами. Сначала мальчик дает ей от ворот поворот, мягко, но решительно:

Попозже, не сейчас.

Но даже при всем при том мальчик остается всего лишь ребенком, маленьким и восприимчивым к нашей шаткой общесемейной мифологии. И когда его отец предлагает немного отложить отъезд, чтобы все они могли вволю наиграться в апачей, мальчика накрывает чистым, ничем не замутненным первобытным счастьем. Он собирает перышки для индейского головного убора, приготавливает к бою свой пластмассовый лук со стрелами, наряжает свою сестру индейской принцессой и осторожно стягивает на ее голове ремешок из бумажной ткани, проверяя, чтобы он не слишком давил и не слишком болтался, а потом с дикими воплями носится кругами, как истый маленький дикарь, необузданный и бесшабашный. Он наполняет нашу жизнь своим дыханием, своей неожиданной сердечностью, своей особенной манерой разражаться заливистым смехом.

АРХИВ

В ленивых потоках полуденного солнца дети на поляне перед коттеджиком играют со своим отцом в апачей. Наш коттеджик пристроился на гребне холма в высокой долине, пологими волнами сбегающего вниз к основной дороге, невидимой нам с нашего места. Не видно отсюда и жилых домов, вокруг, сколько хватает глаз, только поля и пастбища, окропленные там и сям яркими брызгами полевых цветов, названий которых мы не знаем. Они белые и темно-лиловые, но я замечаю среди травы и редкие оранжевые вкрапления. Еще дальше на вольном выпасе бродит стадо коров, с видом невозмутимым и немного заговорщицким.

Насколько я могу судить со своей скамейки на веранде, игра детей сводится к тому, что они собирают тонкие ветки и прутья в подобии редкого леска, бегут с ними назад на поляну и выкладывают рядком на земле. Их игре время от времени добавляют перца мимолетные ссоры: девочка вдруг заявляет, что больше не желает быть индейской принцессой и никакой принцессой вообще, а вовсе даже ковбойшей. Мой муж напоминает ей, что у них в игре никаких белоглазых не предусмотрено. Разгорается спор. Под конец девочка с неохотой соглашается. Так и быть, она остается в апачах, но только пускай она теперь будет Лозен и только если ей будет позволено надеть вон ту женскую ковбойскую шляпу, что мы нашли в коттеджике, вместо этой повязки, все равно она все время сползает.

Я на своей скамейке одним глазом читаю книгу, а другим и то и дело поглядываю на их троицу. Как симпатично они смотрятся с моего места, чудесная картинка, так и хочется заснять их. Вообще-то я почти никогда не фотографирую собственных детей. Они ненавидят фотографироваться и всегда бойкотируют наши семейные фотосессии. Попроси их позировать для портретного снимка, и они выразят свое фе глумливой ухмылкой до ушей. А разреши сняться, как им хочется, строят рожи, делают поросячьи пятачки или корчатся, как припадочная нечисть в голливудских ужастиках. Словом, прикидываются теми еще оторвами. Наверное, другие дети перед объективом тоже ведут себя не лучше. То ли дело взрослые, уж они-то к ритуалу фотографирования относятся с благоговением почти религиозным. Принимают напыщенные позы или тщательно вымеряют улыбку; смотрят вдаль с патрицианским высокомерием или прямо в объектив зазывным взглядом порнозвезды. Взрослые позируют для вечности, дети – для мгновения.

Я иду в дом за поляроидом и инструкцией к нему. Я обещала мальчику изучить и то и другое, понятно же, что это мы что-то делали не так, раз аппарат у мальчика самый что ни на есть настоящий, а снимки выходят сплошь молочно-белыми. Я нахожу аппарат и инструкцию в рюкзачке мальчика, где кучей свалены игрушечные машинки, канцелярские резинки, комиксы и глянцево-алый швейцарский армейский нож. Ну почему, перебирая чьи-то личные вещи, каждый раз испытываешь грусть и пронзительную нежность к их хозяину, как будто в его отсутствие эти нехитрые пожитки обнажают всю хрупкость его бытия? Однажды я искала забытое сестрой удостоверение в ящике ее стола и поймала себя на том, что утираю рукавом непрошеную слезу, глядя на аккуратно разложенные карандаши, разноцветные скрепки и ее записочки-напоминания самой себе, небрежно начерканные на самоклеющихся листках: на этой неделе заехать к маме; не частить, когда говоришь; купить цветы и длинные сережки; побольше гулять. Поди пойми, почему такие бытовые мелочи способны рассказать о своем хозяине что-то очень личное и важное, и поди объясни, почему, когда рядом нет их хозяина, они вызывают такую грусть? Неужели только потому, что они часто переживают своего хозяина и нашему разуму легко вписать эти пожитки в контекст будущего, в котором их хозяина уже не существует? Материальность случайных вещей, которыми по ходу жизни обрастают наши любимые, невольно заставляет нас предчувствовать их будущее отсутствие.

Я возвращаюсь на скамейку и внимательно изучаю инструкцию к поляроиду. Дети и их отец теперь собирают булыжники и укладывают между воткнутыми в землю ветками и прутьями: булыжник, прут, булыжник, ветка. Каким же сложным языком написана инструкция. Но, кажется, я поняла: на новой фотобумаге для поляроида светочувствительный слой следует защищать от воздействия света, и, как только снимок выезжает из окошка выдачи, его необходимо поместить в темное место. Иначе он засветится. Тем временем дети и их отец успели отвоевать Техас, отбить атаки войск американцев и передать Техас во владение дружественным апачам, а сейчас как раз строят укрепления: булыжник, прут, снова булыжник. На цветной фотобумаге снимок проявляется за полчаса, на черно-белой – за десять минут. В течение этого времени снимок должен находиться в горизонтальном положении и в полной темноте. Один-единственный лучик света, и все насмарку, на снимке останется белая полоса. Инструкция рекомендует держать проявляющийся снимок в специально защищенном от света боксе, такой можно приобрести в фирменном магазине. А можно держать между страницами книги, пока все цвета и оттенки полностью не закрепятся.

Фирменного бокса у меня, разумеется, нет. Зато под рукой «Дневники» Зонтаг, я раскрою их и положу рядом, а как только выползет снимок, засуну его между страниц и захлопну книжку. Я наугад открываю «Дневники», смотрю номер страницы – 142-я. Прежде чем положить книгу на скамейку, я проглядываю текст, хочется убедиться, что случайная страница предрекает что-нибудь хорошее. Во мне неистребимо суеверное желание читать первые попавшиеся строки наугад в открытой книге, как будто она мой гороскоп на день. Пожалуйста: еще одно маленькое, но невероятное совпадение – текст на странице таинственным зеркалом в точности отражает момент, который я сейчас наблюдаю. Мои дети играют в апачей со своим отцом, а Зонтаг описывает очень похожую игру со своим сыном: «В пять утра крикнул, проснувшись, Дэвид – я бросилась в комнату + мы обнимались + целовались целый час. Он был мексиканским солдатом (следовательно, я тоже); мы изменили ход истории, так что Техас остался у Мексики. “Папочка” был американским солдатом».

Я беру камеру и через видоискатель оглядываю поляну. В конце концов мне удается поймать в кадр детей – выставляю выдержку, переставляю, снимаю. Как только аппарат выплевывает снимок, я осторожно принимаю его указательным и большим пальцами и тут же закладываю между страницами 142 и 143.

ДОКУМЕНТ

Снимок получается в оттенках коричневого: сепия, экрю (светло-серо-желто-коричневый), пшеничный (бежево-желтовато-коричневатый), песочный. Не подозревая, что их снимают, мальчик и девочка остановились возле возведенного заграждения в нескольких футах от веранды. Он сжимает в правой руке прут, она указывает рукой на опушку за коттеджиком, видимо, предлагает набрать там еще веток. Позади них узкая тропка вдоль сбегающей вниз к дороге длинной полосы деревьев повторяет плавные изгибы склона. Не могу объяснить почему, но вид у мальчика с девочкой такой, словно они отсутствуют в этой реальности, словно я вспоминаю их, а не сфотографировала здесь и сейчас.

Коробка II

§ ЧЕТЫРЕ ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ (7¾ × 5 дюймов)

«По звуколандшафтам»

«По акустемологии»

«По документированию»

«По полевым звукозаписям»

§ СЕМЬ КНИГ

Стивен Фельд[36] «Звук и настроение»

Роберт Франк «Американцы» (с предисловием Джека Керуака)

Салли Манн «Ближайшие родственники»

Путевые очерки Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Одноэтажная Америка»

Мюррей Шафер «Звуковой ландшафт»

Ребекка Солнит[37] «Как сбиться пути: практическое руководство»

«В поле: искусство полевой аудиозаписи» под ред. Кэти Лейн и Ангуса Карлайла

§ ТРИ КОМПАКТ-ДИСКА

Стивен Фельд «Голоса дождевого леса»

The Kitchen Sisters[38] «Утраченный и обретенный звук»

Скотт Смолвуд «Ветры пустыни»

§ ПАПКА «О КАРТАХ ЗВУКОВ» (ЗАМЕТКИ, ВЫРЕЗКИ, ФАКСИМИЛЬНЫЕ КОПИИ)

«Звук вокруг тебя», проект, Салфордский университет, Великобритания

The Soundscape Newsletter, информационный бюллетень, тома I–X, Всемирный форум по акустической экологии

NYSoundmap (акустическая карта Нью-Йорка), Нью-Йоркское общество по акустической экологии

«Фонотека Баия-Бланки», Аргентина

Бездокументные

В изгнании понимаешь, что состояние изгнания – это постоянная повышенная чувствительность к звуку.

Дубравка Угрешич

Слушать – это способ дотрагиваться на расстоянии.

Мюррей Шафер

ИСТОРИИ ИЗ ИСТОРИИ

В салоне все та же знакомая атмосфера, пропитанная нашими запахами. Мы все глубже забираемся на юго-запад, держа путь через Аппалачи в Северную Каролину, мир за окнами машины выглядит еще более чужим и незнакомым, чем тот, что остался позади. Муж не отрывает глаз от дороги, она петляет и извивается, поднимаясь все выше в горы, а мы всей семьей слушаем радио. Репортер в центре временного содержания нелегальных иммигрантов в Никсоне, Техас, берет интервью у мальчишки лет девяти или десяти, если судить по звуку его голоса.

Как ты добирался до границы Соединенных Штатов? – спрашивает репортер.

Невозмутимо-спокойный голос мальчика на испанском отвечает ему, что на «ла бестии». Я перевожу мужу его ответ.

Прямо как Мануэлины дочки! – кричит с заднего сиденья мальчик.

Да, точно, говорю я ему.

Репортер тем временем объясняет, что до полумиллиона мигрантов ежегодно едут на крышах товарных поездов, которые в народе называют «ла бестия», это означает «зверюга», и добавляет, что на одном из таких поездов мальчик, с которым он сейчас беседует, потерял братишку. Затем новостной выпуск снова переключается на мальчика. Сейчас в его голосе не осталось и следа напускной сдержанности. Он прерывается, запинается, дрожит. Мальчик говорит, что его младший брат сорвался с крыши поезда совсем рядом с границей. Когда он начинает в подробностях рассказывать, как это случилось, я выключаю радио. На меня накатывает дурнота, в животе ворочается тяжелый тошнотный ком – физическая реакция на историю мальчика и его голос, но также на бездушие журналюг, не гнушающихся эксплуатировать горе и отчаяние ребенка, чтобы понагляднее и посочнее показать нам: смотрите, какая трагедия. Дети слишком болезненно реагируют на репортаж; им и хочется, и боязно дальше слушать рассказ мальчика. Они осыпают нас вопросами:

Что было дальше?

Что случилось с его братиком?

Чтобы отвлечь их, муж снова заводит истории из жизни апачей, рассказывает, что племя чирикауа-апачей делилось на четыре отдельные группы, рассказывает о самой малочисленной, добавляя, что она была одной из сильнейших, потому что во главе ее боевых отрядов стоял человек огромного, шести с половиной футов[39], роста по имени Мангас Колорадас.

А группы детских апачей были? – вклинивается в рассказ моего мужа девочка.

То есть?

Ну, в смысле была ли группа детей? – уточняет девочка.

Мальчик перефразирует ее вопрос, переводя его на более понятный нам язык:

Думаю, она о том, были ли боевые отряды из одних только детей?

Их отец, по-прежнему сосредоточенно глядя на дорогу, отпивает кофе из картонного стаканчика, передает мне, чтобы я вернула его в держатель, и только потом отвечает.

Да, был один такой, насколько он знает, говорит муж, его серые глаза стараются поймать в зеркале заднего вида глаза детей. Их называли Воинами-орлами. Это был отряд мальчишек-апачей, и предводительствовал ими мальчик постарше. Они были грозными воинами, жили в горах, питались птицами, которые падали с неба и были еще теплыми, они умели повелевать погодой, умели призывать дождь или насылать на врагов бури. Дальше муж рассказывает, что юные воины жили в месте, которое называлось Каньоном Эха, и что эхо там такое громкое и четкое, что если даже что-то прошептать, то твой голос вернется к тебе таким же, даже звонче.

Не знаю, сколько правды в байках, которые муж рассказывает детям, но они находят во мне отклик. Я прекрасно представляю себе этих маленьких воителей, мое воображение до последней черточки вырисовывает их лица, пока мы медленно прорезаемся через Аппалачи. Дети молча слушают, смотрят в окна на густой подступающий вплотную к дороге лес и тоже, наверное, стараются представить себе мальчишек-воинов. Мы вкатываемся в почти замкнутую петлю серпантина, стена леса раздвигается, и мы видим, что над высокими горными пиками к юго-западу нависли грозовые тучи, их черноту там и сям перерезают зигзаги молний.

ИСТОРИИ

Путешествуя в тесном пространстве машины, мы начинаем понимать, насколько мало знаем наших детей, даже если знаем их как облупленных. Нам слышно, какие игры они затевают у себя на заднем сиденье. Они открываются с незнакомой стороны, особенно когда тесно общаются. Мальчик и девочка, две отдельные, удивительно разные личности, которых мы привыкли считать единым целым и собирательно называем «наши дети». Их игры сумбурны, шумны и наводят жуть, как взбесившийся телевизор, когда там нагнетают страсти.

Правда, временами они сбавляют обороты и их взаимная энергетика сворачивает в мирное русло. Их речи становятся плавнее и рассудительнее. Иногда они подбирают оборванную нить отцовских рассказов об апачах или истории о застрявших на границе детях и по-своему додумывают возможные исходы:

Пусть только попробуют запретить нам охотиться на диких зверей, мы совершим набег на все их ранчо и покрадем их коров!

Ага, давай будем красть белых коров, белых коров у белоглазых!

Но берегись синемундирных[40] и пограничных патрулей!

Мы осознаем, что на самом деле дети куда внимательнее, чем нам казалось, слушают рассказы про вождей Нану, Локо, Чиуауа[41], Джеронимо – про последних чирикауа-апачей, – равно как и историю про детей-беженцев на границе, за которой мы все следим по новостям на радио. Но они смешивают, путают между собой эти истории. Они придумывают возможные концовки и на свой лад переиначивают ход истории.

Что, если бы Джеронимо так и не сдался бы белоглазым?

Вдруг бы он выиграл войну?

Потерянные дети станут править Апачерией!

Теперь я замечаю, что, когда бы мальчик и девочка ни заговаривали о детях-беженцах, они называют их «потерянными детьми». По-моему, им труднее запомнить странноватое для них слово «беженцы». И хотя прилагательное «потерянные» не совсем точно отражает смысл, в нашем узкосемейном лексиконе дети-беженцы отныне будут зваться только так – «потерянными детьми». В определенном смысле, как я догадываюсь, они действительно потерянные дети. Потерянные, потому что потеряли право на детство.

НАЧАЛА

Истории о потерянных детях наши собственные дети принимают слишком близко к сердцу. Мы решаем больше не слушать новости, во всяком случае когда наши дети бодрствуют. Взамен мы станем слушать музыку. А еще лучше – аудиокниги.

«Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью, – произносит голос в динамиках машины, – он первым делом тянулся к спящему у него под боком ребенку – проверить, дышит ли»[42]. Я жму кнопку «Стоп», как только голос, дочитав предложение, делает паузу. Нет, решаем мы с мужем, при всех наших симпатиях к творчеству Кормака Маккарти и особенно к его роману «Дорога» для детей он, пожалуй, слишком тяжел. К тому же оба мы считаем, что в этой версии аудиокнигу начитал актер, притом бездарный: слишком пережимает, слишком взволнованно дышит, навязывая слушателю свое отношение. И потому я жму на «Стоп». Прокручиваю меню в телефоне дальше, нажимаю «Воспроизвести» на другой аудиокниге.

«Я отправился в Комалу, потому что мне было сказано, что там жил мой отец, некий Педро Парамо»[43]. В первой же строке «Педро Парамо» мне режет ухо неточность в английском переводе с испанского – думаю, в оригинале Хуан Рульфо хотел сказать because they told me («мне сказали»), а уж никак не because I have been told («мне ранее было сказано») – неуместный здесь пассивный залог, как и излишнее грамматическое уточнение, что сказано было еще до того, нарушают намеренную скупость стиля и неопределенность временного измерения романа. Так что я дальше прокручиваю меню и опять жму на «Воспроизвести».

«Я – невидимка». Лаконичное, но как нельзя подходящее начало для романа. И все же нет, «Человек-невидимка» Ральфа Эллисона[44] нам тоже не подходит. Нам бы найти произведение подлиннее, чтобы его хватило на всю остальную поездку, чтобы голос чтеца и само повествование идеально накладывались на окружающие пейзажи, а не зашвыривали наш разум невесть куда, пока мы пересекаем эти несчастные леса, заплетенные влажной ползучей порослью.

«В городе было двое немых, они всегда ходили вместе». Вот эту вещь я бы послушала, но два изменщика на заднем сиденье отказывают мне в кворуме. Муж тоже не хочет слушать этот роман, заявляет, что единственное литературное достижение его авторши Карсон Маккаллерс сводится к названию романа – «Сердце – одинокий охотник», и не более того. Он ошибается, и я тут же говорю это мужу, швыряя ему в лицо свое несогласие, и не без легкого яда в голосе спрашиваю, не находит ли он, что эта первая строчка у Маккаллерс как будто в точности про нас с ним, и неужели же нам не захочется послушать все остальное, ведь это же как посетить оракула. Но ему не смешно, он даже не улыбается. Ладно, смотрим, что у нас дальше.

«Я впервые встретил Дина вскоре после того, как мы с женой расстались». Пауза. Эту вещь мы обсуждаем куда как основательнее. Муж считает «На дороге» Керуака прекрасным выбором. Даже если дети мало что поймут, говорит он, все мы, пока едем, сможем насладиться ритмом его прозы. Помнится, я читала Керуака лет в двадцать с чем-то, когда встречалась с одним книготорговцем. Он был страстным поклонником Керуака и по очереди приносил мне читать все его книги. Я их читала и читала, долго и заунывно, словно томилась над тепловатой безвкусной похлебкой в бездонной миске. Как только мне казалось, что я ее вот-вот дохлебаю, миска снова наполнялась. Позже, мне было уже под тридцать, я снова перечитала кое-что из Керуака, начала кое-что понимать и даже полюбила какие-то черточки в его прозе: небрежность, с какой он нанизывает предложения на нить повествования, манеру пришпоривать повествование, как будто он не сам сочиняет или вспоминает события, а силится угнаться за ними, как и его особенную манеру завершать абзацы, словно он подсматривает в шпаргалку.

Да я готова слушать даже евангельские проповеди, только бы не «На дороге».

Почему? – спрашивает муж.

Хороший вопрос, и я задумываюсь в поисках достойной причины. Моя сестра, она преподает литературу в Чикаго, любит повторять, что Керуак, подобно гигантскому пенису, мочится по всей Америке. Она считает, что его синтаксис читается так, словно он метит свою территорию, претендует на каждый дюйм, напихивая глаголов в предложения, заполняя все лакуны тишины. Такой аргумент мне по душе, хотя не поручусь, что до конца понимаю его или что он вообще тянет на аргумент. Именно поэтому не выдвигаю его. Тем временем мы подъезжаем к пункту оплаты дорожного сбора, и я приступаю к поискам мелочи в бардачке и по карманам. Мы останавливаемся, уплачиваем сбор – с автомобиля, а не с человека – и едем дальше. Керуакова Америка совсем другая, чем эта, проплывающая за окном, отощавшая, заброшенная, реалистичная. Я пользуюсь случаем, чтобы тихо съехать с Керуака, каковая дискуссия, не сомневаюсь, загнала бы меня в тупик. Пока мы набираем скорость, я снова прокручиваю меню и кнопкой «Воспроизвести» запускаю следующую аудиокнигу.

«Светловолосый мальчик только что одолел последний спуск со скалы и теперь пробирался к лагуне»[45]. Прослушав это первое предложение, мы приходим к общему согласию: вот оно, то, что нам надо, мы будем слушать «Повелителя мух», тем более что роман читает сам Уильям Голдинг. Мы знаем, что это совсем не детская сказка и ни разу не подсахаренная картинка детства, но это – по крайней мере – вымысел. Не того сорта, чтобы увести нас и детей от реальности, но чтобы помочь нам в конце концов объяснить детям какие-то стороны детства.

На протяжении нескольких часов мы слушаем «Повелителя мух», из-за чего, вероятно, сколько-то раз свернули не туда и какое-то время поплутали, но слушаем еще какое-то время, пока не доходим до предела и у нас не остается никаких сил ни слушать, ни ехать дальше, ни сидеть на месте. Вблизи границы между штатами Вирджиния и Теннесси мы находим мотель в городке под названием Дамаск. Не представляю, с чего вдруг у городка такое название, но когда мы въезжаем на стоянку и я читаю на вывеске «Вай-фай и кабельное ТВ бесплатно», то осознаю, что иные географические заимствования вводят в большее заблуждение, чем прочие.

Пока мои в комнате мотеля готовятся ко сну, я сворачиваю себе самокрутку и пробую дозвониться до Мануэлы. Она не берет трубку, и я оставляю ей сообщение на автоответчике. Я спрашиваю, как продвигается дело с судебным слушанием, и прошу позвонить мне, как только у нее появится свободная минутка.

АРКА ПОВЕСТВОВАНИЯ[46]

Девочка просит у официантки бумагу и цветные карандаши, пока мы следующим утром ожидаем в кафе наших завтраков, а потом спрашивает, не буду ли я любезна нарисовать ей четыре квадрата и пометить их точь-в-точь как на днях в том коттедже. Конечно, говорю я, но только если она не против, что я немножко усложню ее игру.

Как это? – недоверчиво спрашивает она.

Я нарисую не четыре квадрата, а восемь, говорю я, а ты сама придумаешь, что делать с четырьмя лишними.

Она сомневается, она бурчит, скрещивает на груди руки и выставляет локти на стол. Но тут ее брат говорит, что не прочь попробовать, и девочка соглашается:

Ладно, хорошо, хорошо, хорошо, пускай будет восемь.

Муж читает газету, а дети целиком сосредоточились на своих рисунках и складывают из своих придумок сюжет помудренее прежнего девочкиного, мучительно размышляя, как скомпоновать или перекомпоновать историю, чтобы хватило на восемь квадратов.

Когда я высиживала на заседаниях Иммиграционного суда Нью-Йорка, слушала и записывала свидетельские показания детей на диктофон, спрятанный на коленях под свитером, я четко знала, что делаю и почему это делаю. Когда я с диктофоном в руке толклась в коридорах, приемных и комнатах ожидания, беседуя с адвокатами по иммиграционным делам, священниками, полицейскими и просто незнакомыми людьми, собирала звуковые образцы грубой, неприукрашенной юридической реальности, я верила, что в какой-то момент придет четкое понимание, как сложить из моих разрозненных записей целостную, значимую историю. Но стоило нажать на диктофоне кнопку «Стоп», собрать в сумку свое хозяйство и отправиться домой, как переполнявшая меня энергия действия вместе с кристальной ясностью мысли постепенно испарялась. А когда я дома переслушивала свои записи и размышляла, в какой последовательности монтировать их, чтобы получился связный нарратив, меня захлестывали сомнения и пугали проблемы, я застывала в параличе нерешительности и беспокойства.

Нам наконец приносят еду, но дети ноль внимания. Они слишком поглощены своим занятием и никак не могут решить, чем заполнить оставшиеся несколько квадратов. Я наблюдаю за ними с гордостью, но к ней примешивается легкая зависть, и пускай это по-детски, но как же мне хочется вооружиться карандашом и включиться в их игру с восемью квадратами. Я гадаю, как бы я распределила по восьми квадратам все свои сомнения, заботы и проблемы.

Политические заботы: как документальный радиоочерк посодействует большему числу бездокументных детей получить убежище? Эстетическая проблема: с другой стороны, почему аудиоматериал или, если хотите, любая другая форма повествовательной подачи историй обязательно должны служить достижению конкретной цели? И пора бы мне уже понять, что подход к любой форме искусства с позиций инструментализма дает заведомо дрянные результаты: упрощенные педагогические материалы, нравоучительные романы для юношества, в целом вымученное пресное искусство. Профессиональные сомнения: но опять-таки, разве искусство ради искусства мало выставляло напоказ всю нелепость и смехотворность интеллектуального высокомерия? Этические сомнения: и почему мне вообще пришло в голову, что я могу или должна черпать свое искусство из чьих-то страданий? Прагматические соображения: может быть, я должна всего лишь с документальной точностью фиксировать события как серьезный журналист, каким я начинала на радио и в профессиональной звукозаписи? Сомнения реалистического свойства: не разумнее ли даже на пушечный выстрел не подпускать СМИ к историям этих детей, потому что, как ни крути, но чем больше СМИ освещают неоднозначную и чреватую конфликтами тему, тем сильнее соблазн политизировать ее, а в наши времена стоит теме политизироваться, и из призыва к безотлагательной конструктивной дискуссии в обществе ее превращают в разменную монету, удобную политическим партиям, чтобы проталкивать свои повестки, ничего не делая по сути. Повседневные заботы: культурная апроприация; мы в хлам забрызгали чью-то накладку на сиденье унитаза; кто я вообще такая, чтобы выскакивать с этой историей; не упускать мелочей в нашей семейной идентичности, не то развалится; опять эта тяжесть в голове, я слишком разозлена; я застряла в плену понятий западных белых англосаксов; как правильно употреблять личные местоимения, я небрежна с прилагательными, и, боже, кого, на хрен, волнует чертова путаница во фразовых глаголах?

КОПУЛА И КОПУЛЯЦИЯ

Муж желает, чтобы мы слушали музыку Аарона Копленда к балету «Весна в Аппалачских горах», пока машина преодолевает подъемы и спуски извилистой дороги через Национальный лес Чероки, ведя нас к Эшвиллу, штат Северная Каролина. Полезно и поучительно, говорит муж. Я опускаю стекло со своей стороны, вдыхаю разреженный горный воздух и соглашаюсь поискать у себя в телефоне «Весну в Аппалачских горах». Наконец мне удается поймать какой-никакой сигнал интернета, я нахожу запись 1945 года – явно оригинал – и жму на «Воспроизвести».

Мы слушаем «Весну в Аппалачских горах» всю дорогу, на протяжении миль, пока дорога взбирается на горный хребет к самой кромке горизонта и, переломившись, ныряет вниз уже по ту его сторону, – слушаем снова и снова, а потом еще раз. Муж то и дело просит меня остановить воспроизведение, запустить, потом снова остановить и в паузах подробно растолковывает детям все особенности и нюансы: музыкальный темп, смены тональности при переходе от одной части к другой, общую композицию. Он рассказывает им, что это программное музыкальное произведение, что оно рассказывает о бракосочетании между белоглазыми и как они потом заводят детей, покоряют новые земли и выживают с этих земель индейцев. Он объясняет, что такое программное музыкальное произведение, что оно не просто музыка, а рассказывает конкретную историю, что инструменты в каждой оркестровой группе – деревянные духовые, струнные, медные духовые, ударные – подчеркивают индивидуальность каждого персонажа, что инструменты в оркестре умеют общаться, как люди, разговаривать друг с другом, влюбляться, враждовать, бороться, а потом мириться.

Так, значит, духовые инструменты – это индейцы, а скрипки – это плохие парни? – уточняет девочка.

Муж кивком подтверждает ее догадку.

А эти плохие парни, па, они кто такие на самом деле? – не отстает девочка, требуя подробных объяснений, чтобы уложить в своей головке всю эту массу новых сведений.

То есть?

Я имею в виду, они что, звери, или они ковбои, или, там, монстры или медведи?

Республиканского толка погонщики и погонщицы скота, ковбои, в общем, говорит ей муж.

Девочка мгновение раздумывает, голоса скрипок как раз взвиваются ввысь, словно в предвкушении, и сообщает:

Угу, значит, иногда я бываю погонщица-ковбойша, но я вообще не республиканского толка.

Па, так получается, желает утвердиться в своих предположениях мальчик, эта песня исполняется прямо в этих горах, через которые мы сейчас едем, да?

Точно так, говорит его отец.

Но дальше, вместо того чтобы помочь детям в более тонких исторических подробностях уяснить себе, что к чему, он добавляет педантскую коду:

За исключением того, что это называется не песней, а музыкальным произведением, хотя, если точнее, это сюита.

И когда он пускается в подробные объяснения, какая разница между этими тремя понятиями – песней, музыкальным произведением и сюитой, – я перестаю его слушать и сосредоточиваюсь на треснутом экране своего маленького, что раздражает, телефона, набираю в поиске «Копленд Аппалачи» и нахожу более или менее серьезного вида страницу, где написано все совсем не так, как рассказывает мой муж, ну уж, во всяком случае, вполовину. Что правда, то правда, сочинение Копленда действительно о том, как люди женятся, рожают детей и прочее. Но это вовсе не политически окрашенная вещь об индейцах и белоглазых, и скрипки в оркестре уж точно не обозначают республиканцев. «Весна в Аппалачских горах» Копленда – просто балет о том, как в XIX веке женятся двое молодых, полных надежд первопоселенцев и – в конечном счете – получают все шансы повзрослеть и подрастерять юношеские надежды. И эта история объемнее, чем пропитанное политическими мотивами произведение, где эти двое объегоривают индейцев; и такое, несомненно, сплошь и рядом происходило в те времена, причем эту практику перетащили и в наше время, хотя и в другом ключе, – это реально всего лишь балет, не более. Балет о двух первопоселенцах, которые 1) втайне хотят любиться друг с другом и 2) в конечном счете (и кто бы знал почему) хотят прилюдно отделать друг друга.

Я нахожу видеозапись балета в постановке Марты Грэм и с ней же в главной партии. Перед началом закадровый голос читает слова, написанные скульптором-модернистом Исаму Ногучи, который выступил сценографом и по собственным эскизам сделал все декорации, а также все костюмы к «Весне в Аппалачских горах»: «Есть радость в том, что скульптура оживает на сцене в собственном мире вневременного времени. И тогда воздух заряжается смыслом и эмоциями, и форма служит важной составляющей в воссоздании ритуала. Театр – это особый церемониал; представление – исполнение обряда». Я думаю о наших детях и как они своими играми на заднем сиденье все время по-своему переигрывают обрывки и кусочки услышанных историй. И стараюсь представить, какого рода мир и какого рода «вневременное время» они пробуждают к жизни своими коротенькими приватными «спектаклями» и ритуалами. Одно мне, во всяком случае, ясно: сюжеты, которые они на свой лад переиначивают на тесных подмостках заднего сиденья, безусловно, заряжают наш маленький семейный мир если не «смыслом и эмоциями», то уж точно мистическим электричеством.

В быстрых росчерках графичного танца крепко сбитая, стройная фигурка Марты Грэм раскрывает внутренний мир героев красноречивым языком тела – сжатие, высвобождение, спираль, падение, рывок вверх, – ее движения вышивают очень понятные фразы. Она так безупречно вытанцовывает их, что смысл сразу прочитывается, и пускай, когда пробуешь перевести их обратно в слова, смысл тотчас снова улетучивается – чем заканчиваются любые попытки объяснить танец или музыку.

Пока я смотрю видеозапись балета и как он воссоздает ритуал, мне открывается один из более глубинных пластов истории, рассказанной в этой вещи Коплендом: оказывается, крах большинства браков можно объяснить грамматически – глагол из правильного переходного в значении «совершать акт любви» меняется на фразовый глагол, что меняет его смысл на «отделать, изнасиловать»[47]. Грэм сжимается, втягивает таз, скручивает тело правой спиралью. Ее плечи послушно повторяют спираль, а шею и голову она откидывает назад контрапунктом остальному телу. Достигнув телом физического предела скручивания, она делает выпад вперед правой ногой, перенося на нее вес, а левая, согнутая в колене, делает резкий взмах и опадает, опускаясь на пол в четкой, как на замедленной съемке, последовательности: сначала внешняя часть стопы, чтобы самортизировать вес тела, потом щиколотка, потом внешняя мышца икры, потом колено. И тогда все ее туловище, словно в бесчувствии, опрокидывается назад на согнутую в колене ногу, руки бессильно протягиваются вперед, тело распростерто на темном, почти пустом деревянном настиле сцены – созданные Ногучи декорации продуманно скупы. Ее тело и правда напоминает одну из более поздних абстрактных скульптур Ногучи: неживой камень, обладающий текучестью живой материи. Героиня Грэм повержена, растоптана и совершенно уничтожена очередным «воссозданием» обыденного животного ритуала рухнувшего брака.

В браке тяжело сберечь великодушие, подлинное, неиссякающее. И почти невозможно, если подразумевается, что твоему партнеру требуется отдалиться от тебя на шаг, если не сказать на тысячи миль. Знаю, что не проявила великодушия к будущему проекту мужа – этой его идее с коллекцией отзвуков прошлого. Признаю, что, безусловно, все это время старалась уколоть, морально отделать его. Проблема – моя проблема – должно быть, в том, что я все еще люблю его, во всяком случае я не смогла бы жить, не видя ежедневную хореографию его присутствия: его рассеянную, отчужденную, временами бесшабашную, но неизменно чарующую манеру расхаживать туда-сюда, когда он охотится на звуки, его скорбную мину, когда он прослушивает сделанные записи; его восхитительные длинные, смуглые, поджарые ноги и слегка сутулые плечи; маленькие завитки на затылке; и его движения, методичные и естественные, когда он утром варит кофе, монтирует звуковые фрагменты и иногда занимается со мной любовью.

Под конец действия Грэм пружиной сжимается, чтобы потом резко распрямить спину, и в момент, когда она выбрасывает вперед правую ногу, перенося вес на обутую в плоскую балетную туфлю сильную ступню другой ноги, чтобы снова послать себя вверх, я теряю сигнал интернета и шанс досмотреть остальное.

АЛЛЕГОРИЯ

Совсем не то мы ожидали увидеть, когда к вечеру того дня въезжали в Эшвилл. Мы-то по своему недомыслию и отчасти высокомерию считали, что увидим богом забытый городишко. Но нам открывается небольшой, полный жизни город. Идя по заботливо благоустроенной главной улице, с обеих сторон обсаженной вереницами здоровеньких саженцев, мы видим ухоженные фасады с красивыми витринами и зазывными вывесками, сулящими тучу возможностей, правда, не знаю каких – должно быть, возможностей красиво обставить воображаемую будущую жизнь. На террасах кафе сидят бледные юноши с длинными бородками и очаровательные девушки с пушистыми волосами и нежными веснушками в глубоких вырезах декольте. Мы видим, как они по очереди отпивают пиво из высоких мейсоновских банок, потягивая самокрутки, и философически хмурят лбы. Совсем как актеры в фильмах Эрика Ромера[48] – и тоже усердно делают вид, будто это совершенно в порядке вещей, чтобы они, такие юные и такие прекрасные, с видом умудренных знатоков глубокомысленно обсуждали вопросы нравственности, атеизм, математику и, кто знает, может, даже идеи Блеза Паскаля. На лавочках вдоль тротуаров в вялых, расслабленных позах посиживают наркоманы с брезгливо-надменными, как у верблюдов, минами, высоко держа картонки «Помогите на прокорм…» и нежно обнимая дюжих бульдогов. Мы видим престарелых, вставших на путь исправления «Ангелов ада», массивные кресты свешиваются с шей на поседевшую поросль груди. Видим огромные итальянские кофемашины в кафетериях, в их фырчащих недрах готовится правильный черный кофе. Любопытно, думаю я, какие дифирамбы спел бы родному городу Томас Вулф[49], увидь он сегодняшний облик Эшвилла? Потом нам попадается вывеска книжного магазина, и мы заходим внутрь.

Уже с порога мы понимаем, что здесь проходит заседание книжного клуба. Мы в благоговейном молчании жмемся к стенке, стараясь держаться незаметнее, точно зрители, поспевшие только к середине второго акта и не желающие отвлекать публику. Наши дети находят низенькие скамеечки и усаживаются в секции детской литературы, а мой муж углубляется в секцию «История». Я же неспешно иду вдоль стеллажей, шажок за шажком приближаясь к центру зала, где проходит заседание. Они обсуждают довольно пухлый том, его экземпляр стоймя выставлен в центре стола, словно тотем. На постере рядом с книгой пропечатан лик мужчины-красавца, может, даже чересчур откровенного красавца: небрежно взъерошенные волосы, мужественное лицо бывалого, закаленного ветрами и непогодами бродяги, взгляд подернут печалью, в пальцах тлеет сигарета.

Хоть и стыдно признаваться, но такие мужские лица невольно вызывают в памяти когда-то любимые мной черты, черты мужчины, любви которого я, наверное, так и не удостоилась, но который, по крайней мере, оставил мне, прежде чем исчезнуть из моей жизни, чудесную дочь. Возможно, это лицо также наводит меня на мысль о будущих мужчинах, которых я когда-нибудь смогла бы полюбить и вызвать в них ответную любовь, но у меня не столько жизней, чтобы пробовать. В любом случае будущие мужчины бывают такими же, как бывшие. Мужчины, чьи комнаты по-спартански пустоваты, чьи футболки трогательно протерты вокруг горловины, чьи записки от руки испещрены меленькими каракулями – батальоны муравьишек в попытке выстроиться во что-то осмысленное, – потому что никогда не учились сносному чистописанию. Мужчины, чьи речи не всегда разумны, зато живы и занимательны. Мужчины, налетающие как стихийное бедствие, а потом исчезающие. Мужчины, оставляющие после себя вакуум, к которому меня невесть почему так тянет.

При всем обилии банальностей, с профессорским апломбом изрекает один из членов книжного клуба, автор все же умеет отдать должное реальному.

Да, да, подхватывает другой участник клуба, взять хотя бы эпизод с женитьбой.

Соглашусь, говорит молодая женщина, на том все и строится, чтобы, соскребая наносное и повседневное, отыскивать зерна реального в недрах скучного. Ее выпученные глаза указывают на неполадки со щитовидкой, костлявые руки нервно сжимают экземпляр книги.

А по-моему, тут скорее показана невозможность художественного вымысла в век сплошного научпопа и документалистики, робко произносит еще одна женщина, но ее скромный вклад остается незамеченным дискутирующими.

По мне, так это больше смахивает на преддипломный семинар, чем на заседание книжного клуба. Смысл заумных речей не доходит до меня. Я снимаю с полки первую попавшуюся книгу – «Дневники» Кафки. Наугад открываю и читаю: «18 октября 1917 г. Боязнь ночи. Боязнь неночи». Тотчас приходит мысль, что нужно купить эту книгу, прямо сейчас. Тем временем к соклубникам обращается некто умудренный, судя по важному тону, прозревший экзегезу[50] в последней инстанции:

Говорение правды представлено автором как товар, и он ставит под вопрос меновую стоимость правды, преподносимой как художественный вымысел, и в противопоставление – добавленную стоимость художественного вымысла, когда он коренится в правде.

Я мысленно повторяю за ним фразу, силясь постичь ее смысл, но спотыкаюсь на «в противопоставление» и теряю нить. Я училась в университете, недолго правда, и наши преподаватели изъяснялись так же сложно и тяжеловесно. Приходилось выносить их речи, бессвязные, как в наркотическом угаре, перескакивающие с мысли на мысль в желании увязать все, и даже неувязуемое, пропитанные ризоматической логикой[51], невыносимо самодовольные. Я их ненавидела. Но я мельком взглядываю в просвет между полками и вижу, что говорящий не слишком-то тянет на профессора, а скорее напоминает мне юных дарований с задатками будущих светил науки и постпостмарксистскими взглядами, с которыми я грызла науки и спала в мою коротенькую бытность студенткой, и легкий укол ностальгии заставляет меня почти проникнуться симпатией к этому путанику. Вступает другой член клуба:

Я, например, читал в одном блоге, что после написания романа он крепко пристрастился к героину, так ли это?

Некоторые согласно кивают. Другие отпивают воду из припасенных бутылочек. Третьи листают свои порядком затрепанные экземпляры романа. Меня несколько огорошивает достигнутый присутствующими консенсус, что ценность романа в том, что это не роман. Что это художественный вымысел, но одновременно им не является.

Я снова наугад открываю «Дневники» Кафки: «Сомнения кольцом окружают каждое слово, я вижу их раньше, чем само слово…»

Никогда не просила продавца в книжном порекомендовать мне, что читать. Раскрывать свои желания и ожидания кому-то незнакомому, чью единственную связь со мной, теоретически говоря, представляет книга, слишком уж похоже на католическую исповедь, разве фасоном поинтеллектуальнее. Дорогой продавец, мне бы почитать роман не более чем о погоне двоих за плотским желанием, которое в конце концов делает их несчастными, как и всех, кто с ними рядом. Роман о двух полюбивших, которые теперь не прочь избавиться друг от друга и в то же время отчаянно пытаются спасти и сохранить маленькое семейное племечко, которое взращивали заботливо, любовно и усердно. Они в отчаянии, дорогой продавец, они не понимают, что с ними происходит; не судите их. Мне нужен роман о двух людях, которые просто перестали понимать друг друга, потому что так решил для себя каждый из них – больше не понимать другого. Там должен быть мужчина, который умеет распутывать своей женщине волосы, но в одно непрекрасное утро решает покончить с этим: может, его заинтересовали волосы другой женщины или он просто устал. В романе должна быть и женщина, которая расстается с ним – либо постепенно отходит в сторону, либо единым coup de dés[52], печальным и изысканным. Роман о женщине, которая уходит прежде, чем потерять что-то важное, как героиня в романе Натали Леже, который я читаю, или как Зонтаг в свои за двадцать. О женщине, которая начинает влюбляться в незнакомцев, наверное, потому только, что они незнакомцы. Живет на свете пара, которая вдруг утратила способность смеяться вместе. Мужчина и женщина, которые временами ненавидят друг друга и не преминут, если только их не одернет лучшая часть их натуры, задавить в другом последний еще сохранившийся проблеск чистоты. Роман о супругах, в чьих разговорах вспыхивает живое чувство, только когда они снова пережевывают горечи прошлых размолвок и взаимонепониманий, которые откладывались пластами, пока не образовали громадную скалу. Ты же знаешь, дорогой продавец, миф о Сизифе? Найдется у тебя какая-нибудь его разновидность? Или противоядие? Может, какой-нибудь совет? А койки свободной не найдется?

Найдется у вас хорошая карта юго-западных штатов? – в конце концов спрашиваю я продавца.

Мы покупаем карту, которую он рекомендует, – подробную и здоровенную, как простыня, – хотя на самом деле еще одна карта нам без надобности. Муж покупает книгу по истории лошадей, мальчик выбирает иллюстрированное издание «Повелителя мух» Голдинга в компанию к аудиокниге, которую мы слушаем, а девочка – книжку под названием «Книга без картинок». Вместо «Дневников» Кафки я покупаю фотоальбом Эммета Гоуина, я едва пролистала его, но увидела на последнем перед кассой выставочном столике, и он показался мне – внезапно – жизненно необходимым. Альбом слишком большого формата для наших коробок, так что поедет он в салоне на полу у меня под ногами. Еще я покупаю «Любовника» Маргерит Дюрас, который читала в девятнадцать лет, но никогда не читала на английском, и заодно киносценарий Дюран «Хиросима, любовь моя» с ее комментариями и фотокадрами из фильма Алена Рене.

ТОЧКА СМОТРЕНИЯ

На следующий день мальчик наконец осваивает технику фотографирования поляроидом. Время близится к полудню – мы проспали, а потом долго и плотно завтракали – и теперь остановились заправиться на выезде из Эшвилла. Мы с мальчиком стоим возле машины, пока его отец заливает бак и проверяет давление в шинах. Я уже достала из своей коробки лежавшую сверху маленькую красную книжицу «Элегии потерянным детям». Мальчик смотрит в видоискатель, наводит на фокус, снимает и, как только снимок выезжает из окошка, быстро закладывает между страниц книги, которую я наготове держу открытой. Мы запрыгиваем в машину, и следующие десять или пятнадцать минут, пока выезжаем из Эшвилла – по автостраде сорок в сторону Ноксвилла, – мальчик держит книгу на коленях, молча и замерши, как будто оберегает сон уснувшего щенка.

В ожидании, пока проявится снимок, я листаю фотоальбом Эммета Гоуина. Странная пустота и тоскливость, вот чем импонируют мне его документальные фото людей и ландшафтов. Я где-то вычитала, возможно, на какой-то музейной табличке, что, по словам Гоуина, при ландшафтной фотосъемке и сердцу и разуму надо дать время, чтобы они нашли себе правильную точку смотрения. Наверное, из-за странноватого имени Эммет я раньше считала Гоуина женщиной, пока не узнала, что он мужчина. Но все равно продолжала симпатизировать ему, хотя, может, и поменьше. Но в любом случае Гоуин импонировал мне больше, чем Роберт Франк, Керуак и все прочие, кто делал попытки понять этот ландшафт, – возможно, из-за того, что Гоуин дает себе время просто смотреть на окружающие объекты, вместо того чтобы сразу выбрать точку смотрения на них. Он смотрит на людей, позаброшенных, диковатых, и позволяет им самим возникать в кадре как они есть – с их вожделениями, безысходностью и отчаянием, с их изломанностью и неискушенностью. Он смотрит и на ландшафты, рукотворные и облагороженные, но тоже оставляющие впечатление какой-то заброшенности. Ландшафты, которые он фотографирует, проступают перед взглядом куда медленнее, чем его семейные фотопортреты. Они не очаровывают сразу и мгновенно, в них куда больше затаенного и неуловимого, чем явного. Их глубину увидишь, только если достаточно долго вглядываться, затаив дыхание, – примерно такой момент кристальной ясности сознания и одновременно безмыслия испытываешь, когда проезжаешь через туннель и все в машине из суеверного страха боятся вздохнуть, а потом снова вырываешься на свет божий, и мир заново раскрывается перед тобой, необозримый и необъятный, и все на миг замолкают.

На сей раз снимок у мальчика получается великолепно. Он тычет его мне в руки с заднего сиденья, сам не свой от восторга:

Смотри, ма!

Превосходный документ времени, этот маленький прямоугольник в сепии:

Две заправочные колонки под неэтилированный бензин, на заднем плане ряд аппалачских сосен, и заметьте, ни следа зловредной кудзу. Документ знаменательный, не из-за особой значимости запечатленных объектов, а скорее как момент, когда мальчик наконец научился фотографировать эти объекты.

СИНТАКСИС

Пики Грейт-Смоки-Маунтинс видны лишь наполовину и призраками вырисовываются в отдалении, окутанные туманом, как будто выдыхаемым ими из своих недр. Сейчас ранний полдень, и дети спят на заднем сиденье. Я рассказываю мужу одну историю о моих родителях, историю, не раз слышанную мной, правда, только в пересказе моей матери. Она всегда завораживала меня, эта история. В начале 1980-х мои родители отправились путешествовать в Индию. Они были молоды, любили друг друга и тогда еще не поженились. Перелет в Дели предполагал суточную остановку в Лондоне для пересадки на прямой рейс, и мои родители заночевали в доме одного своего друга. Тот работал в сфере технологий, и у него на руках имелся прототип сиди-проигрывателя, который несколькими годами позже триумфально выйдет на мировой рынок. Наутро перед отъездом в аэропорт родители получили от своего друга сиди-проигрыватель, наушники и единственный имевшийся у него дома компакт-диск. Уговор был такой, что они все это ему вернут на обратном пути из Индии.

В первую половину путешествия они не пользовались сиди-проигрывателем, потому что он никак не хотел включаться. Позже, когда они приехали в Варанаси – мои родители упорно по старинке именовали город Бенаресом, – мой отец, лежа на койке в продымленном отельчике на берегу Ганга, от нечего делать так и этак крутил в руках строптивый аппарат, пока не сообразил, как заставить его работать. Надо было всего лишь перевернуть батарейки, правильно совместив с плюсами и минусами. Добираясь спальным автобусом из Варанаси в Катманду, мои родители ни минуты не спали, а по очереди слушали плеер в бесконечном восторге, вглядываясь в ночной мрак за окном, подпевая, насвистывая, считая звезды и, вероятно, слишком громко переговариваясь друг с другом, как бывает, когда на тебе наушники, а автобус натужно одолевал горные подъемы. В Катманду было не до сиди-плеера – и без того на них обрушилась масса впечатлений, слишком многое хотелось услышать, слишком много впитать, слишком многое сфотографировать, записать на память.

Через несколько дней они поехали дальше, в маленький городок у подножья Гималаев. Они разбили палатку. Они занимались любовью, хотя мне с трудом представляется эта картина, они много фотографировали друг друга, все те снимки до сих пор пылятся в сундуке где-то в подвале. Одним ранним утром они развели огонь пред ликом туманных очертаний величественных горных громад, сварили кофе и достали из рюкзака плеер. Они сели на прихваченной морозцем поляне, откинувшись на стенку палатки, и наблюдали, как из-за высоченных вершин выползает солнце. Мама первой слушала музыку, следом отец. И вдруг, можно сказать, на пике переживаемого обоими почти священного момента, хотя, похоже, они не сказать чтобы полностью разделяли его, мой отец, не открывая глаз, промурчал имя. То было не имя моей мамы, не имя его матери и не чье-нибудь другое, хотя бы отдаленно похожее на имя чей-нибудь вообще матери. То было имя незнакомки, имя женщины, другой женщины. Одно-единственное словечко, коротенькое. Но оно обрушилось в тишину такой тяжестью, так неожиданно, так резануло грубой правдой, так внезапно грянуло среди ясного неба, так больно ранило, обнажило скрытую до времени трещину, разверзло землю между ними. Мама выхватила плеер из отцовских рук, выдернула из его ушей наушники, нарочито неспешно отошла к скале и яростно швырнула все это о скалу. Проводки, детальки, батарейки – все, что было сиди-плеером, оказалось изничтожено, покалечено, исковеркано, а его ни в чем не повинное электронное сердечко вдребезги разбилось о твердь непальских Гималаев. Диск внутри плеера чудом выжил. И я все гадаю, какую же мелодию они в тот момент слушали?

И что было дальше? – спрашивает мой муж.

Ничего. Они полетели назад и в Лондоне вернули поломанный плеер своему другу.

А все же, что они ему сказали?

Понятия не имею. Думаю, сказали, что очень сожалеют.

А дальше что было?

Дальше они поженились, родили мою сестру и меня, потом в конце концов развелись и с тех пор жили долго и счастливо.

РИТМ И МЕТР

Наконец из безлюдья Грейт-Смоки-Маунтинс мы спускаемся в населенную долину. Какая разительная перемена пейзажа, трудно поверить, что мы едем по той же стране, на той же планете. Меньше чем за час мы перенеслись из страны курящихся туманами горных вершин и бесконечных волнистых ковров всех оттенков зеленого – с отливами в синеву, а затем в полутона серого и пурпурного – в монохромный мир с бесконечными парковками неимоверных размеров, по большей части пустующими, которые опоясывают каждый мотель, каждую гостиницу, придорожный ресторан и каждую аптеку (если сравнить пространства под парковки с пространством под человеческие тела, ясно, что первые, как ни поразительно, в большем фаворе, чем вторые). Мы наскоро съедаем поздний обед в так называемом театре-ресторане «Долли Партонс Стампид» и спешим убраться до начала их дневного шоу, которое, как обещало меню, порадует живой музыкой, комедийными репризами, фейерверками и выступлениями животных.

Едва мы снова садимся в машину, дети требуют аудиокнигу. Мальчик желает дальше слушать «Повелителя мух». «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью…» – заводит в динамиках мужской голос. Что за наказание, каждый раз, когда я подсоединяюсь телефоном к аудиосистеме машины, тут же включается «Дорога» Маккарти. Как я подозреваю, причина в том, что эта аудиокнига стоит первой в нашем плейлисте, но я никак не могу понять, отчего она включается сама собой, как какая-то дьявольская игрушка. Дети с заднего сиденья выражают недовольство. Я нажимаю кнопку «Стоп» и призываю их к терпению, пока буду искать «Повелителя мух».

Девочка говорит, что больше не хочет слушать эту книгу, говорит, что не понимает ее и что, когда все-таки понимает, что там к чему, это все равно наводит на нее ужас. Мальчик велит ей замолкнуть и проявить хоть какую-то взрослость и все-таки научиться по-человечески слушать. Он говорит ей, что «Повелитель мух» – это классика и что ей надо понимать классику, если она вообще хочет хоть о чем-нибудь иметь хоть какое-то понятие. Меня подмывает спросить мальчика, почему он так считает, но нет, сейчас я этого делать не буду. Я и сама желала бы знать, правда ли дети что-то понимают в этой книге и должны ли они вообще что-то понимать в ней. Правы ли мы, что открываем им слишком неприглядные стороны жизни – слишком решительно погружаем в реальный мир? И не слишком ли многого ожидаем от них, не слишком ли обольщаемся надеждами, что они поймут вещи, понимать которые, наверное, еще просто не готовы?

Четыре года назад, мы с мужем тогда только начинали работу по проекту городского звуколандшафта, мы делали интервью с неким Стивеном Хаффом. Он открыл однокомнатную на старинный манер школу[53] под названием «Тихая заводь посреди шторма» на первом этаже какого-то здания в Бруклине. Учились у него иммигранты или дети иммигрантов, в основном латиноамериканского происхождения, в возрасте от пяти до семнадцати лет, и преподавал он им латынь, классическую музыку, учил читать метрические стихи и понимать их ритм и метр. Он помогал своим ученикам, даже самым маленьким, учить наизусть отрывки из «Потерянного рая» Джона Мильтона и понимать их смысл и в то же время руководил группой из пятнадцати учеников, которые коллективно переводили с испанского на английский «Дон Кихота». Правда, в их версии Дон Кихот был не постаревшим испанским идальго, а группой детей, которые мигрируют из Латинской Америки в США. Для подобных начинаний явно нужны смелость и легкая сумасшедшинка. А в особенности, в чем я уверилась тогда и продолжаю верить сегодня, только ясность ума и смирение в сердце позволяют понять, что дети, безусловно, способны и читать «Потерянный рай», и учить латынь, и переводить Сервантеса. В один из сеансов звукозаписи мы с мужем записали сценку, когда одна девчушка, ученица Хаффа – всего девяти лет, – запальчиво спорила с другими юными переводчиками по поводу правильного перевода следующих строк из «Дон Кихота»: «Когда жизнь сама по себе кажется ненормальной, кто знает, где лежит безумие? Возможно, чрезмерная практичность и есть безумие. Предать свои мечты – вот что можно назвать безумием».

Думаю, послушав эту девчушку, мы с мужем оба решили, хотя никогда впрямую не касались этой темы, что не будем относиться к нашим детям как к малолетним недорослям, в которых мы, взрослые, должны вливать наше высшее знание непременно мелкими подслащенными порциями; что будем воспринимать их как интеллектуально равных нам. Даже если на нас лежит обязанность оберегать воображение наших детей и защищать их право постепенно переходить от невинности к признанию все более и более тяжелых и неприглядных сторон мира, дети так и остаются нам собеседниками по жизни, спутниками в нашем путешествии по бушующим волнам житейского моря, вместе с которыми мы все время стремимся выплыть в тихие воды.

В конце концов я нахожу «Повелителя мух» и то место, на котором мы в прошлый раз остановились. Хрюшины очки разбиты, а без них он как потерянный: «Мир – удобопонятный и упорядоченный – ускользал куда-то». Солнце уже садится, когда мы проезжаем через Ноксвилл, решив, что лучше заночуем в мотеле подальше от города, где-нибудь на полпути к Нэшвиллу. Мы чувствуем, что слишком пресытились миром, он утомил нас, и мы не желаем снова оказаться в гуще людей, вынужденные думать, как с ними общаться.

КУЛЬМИНАЦИЯ

Кульминация никогда не наступит, пока не будет секса или пока не выстроишь четкую арку повествования: зачин, развитие событий, концовка.

В нашей с мужем истории когда-то было много секса, но никогда – четкого нарратива. Сейчас секс если и бывает, то происходить ему негде, кроме как в номере очередного мотеля, когда дети спят на соседней с нами кровати. Сегодня я не хочу секса; он же хочет. Скоро у меня начнутся месячные, а знахарка когда-то сказала мне, что пары, которые занимаются сексом накануне женских месячных, впоследствии поднимают друг на друга руку. И я предлагаю взамен поиграть в имена. Он небрежно роняет знакомое нам обоим имя:

Наталия Лопес[54].

Ладно, пускай будет Наталия.

Тебе нравятся ее груди?

Немножко.

Всего лишь немножко?

Я обожаю их.

И каковы они?

Пополнее, чем мои, поокруглее.

А ее соски?

Гораздо светлее моих.

Какой у них аромат?

Аромат человеческой кожи.

Хотела бы ты сейчас гладить ее тело?

Да.

Где?

Ее талию, крохотные волосики на копчике, внутренние стороны ее бедер.

Ты когда-нибудь целовала ее?

Да.

Где?

На диване.

А ее саму ты в какие места целовала?

Лицо.

И каково оно, ее лицо?

Веснушчатое, угловатое, костистое.

А ее глаза?

Маленькие, пылающие, медово-карие.

А нос?

Анды.

А рот?

Как у Моники Витти.

Под конец игры он, возможно, сердится, но и заводится тоже. Я тоже чувствую возбуждение, но отворачиваюсь от него, думая о совсем другом теле.

Он перекатывается на другой бок спиной ко мне, а я включаю прикроватную лампу. Я изучаю две мои новые книги Маргерит Дюрас, а он дергается и извивается под простыней в спорадических вспышках молчаливого недовольства. В англоязычном переводе «Любовника» Дюрас называет свое молодое лицо «разрушенным». Я задумываюсь, не правильнее было бы написать «истасканным», «опустошенным» или даже «разобранным», как постель после секса. Он тянет на себя простыню. Сдается мне, что в оригинале у Дюрас употреблено французское défait, «измятое», хотя не исключено, что détruit, «уничтоженное, разоренное».

Не верится мне, что мы способны по-настоящему изучить и запомнить любимые нами лица и тела – даже те, с которыми ежедневно спим и почти ежедневно занимаемся сексом и иногда изучаем в тоскливой досаде после того, как поимели их или они нас. Помню, как однажды уставилась на обсыпанное веснушками левое плечо Наталии, воображая, что наизусть знаю эти веснушки, каждую их россыпь. Но, честно говоря, не помню, на правом ли плече они были или на левом и не были ли те веснушки на самом деле родинками, как не вспомню, какая фигура получалась при соединении тех точечек: карта Австралии, кошачья лапка или рыбий хребет, а если посмотреть глубже, то эта лирическая дребедень важна тебе, только пока тебе важен сам человек.

Я откладываю «Любовника» и листаю сценарий Дюрас к фильму «Хиросима, любовь моя» с комментариями Дюрас. В прологе она называет объятие двух любовников «банальным» и «обыденным». Я подчеркиваю эти два прилагательных, их редко встретишь в качестве определений к такому существительному, как объятия. На странице 15 я подчеркиваю комментарий к кадру с двумя парами голых плеч и рук, покрытых росинками испарины, проступающей на коже чем-то вроде частичек пепла. Здесь же Дюрас уточняет: «у нас такое чувство, будто эти росинки, эти бисеринки пота осаждаются из ядерного гриба, пока он отплывает прочь и рассеивается». Далее следует череда кадров: больничный коридор, уцелевшие в ядерном взрыве мертвые здания Хиросимы, люди заходят в музей с экспозицией об атомной бомбардировке, и, наконец, группа школьников склоняется над выполненным в масштабе макетом города, превращенного в руины и пепел. Я засыпаю под кружение этих образов в моем сознании, и мне, по-моему, ничего не снится.

Следующим утром я просыпаюсь, иду писать и замечаю, как в чаше унитаза медленно расплываются миниатюрные ядерные грибы менструальных капель. Уж сколько лет меня посещает это ежемесячное испытание, я – каждый раз – вздрагиваю от страха.

СРАВНЕНИЯ

Годы назад, третий месяц беременная девочкой, я гостила у сестры в Чикаго. В один из дней мы обедали в японском ресторане с ее подругой, ее работа была связана с изготовлением космических скафандров. Так совпало, что все трое – мы с сестрой и ее подруга – только-только залечивали сердечные раны от постигших нас тяжелых драм, по каковой причине были совершенно погружены в себя, упорно вращаясь мыслями по адовым кругам своей боли. Мы безнадежно зацикливались на перипетиях своих рассказов, каждая старалась в красках описать свои переживания, еще слишком кровоточащие, слишком сумбурно, слишком увязая в запутанных подробностях: он позвонил во вторник, а потом в четверг; она ответила на мою эсэмэску только через три часа; он забыл свой бумажник на моей постели – чтобы это представляло интерес или смысл для кого-то, кроме самой страдалицы. Правда, мы не настолько оторвались от реальности, чтобы не сообразить в какой-то момент, что взаимной эмпатии и, значит, возможности реального общения мешает крайний солипсизм, неизменный спутник любовных драм. И потому, обменявшись над плошками с мисо-супом общими соображениями на животрепещущие для нас темы: секс после свадьбы, одиночество, неразделенное желание, безжалостный гнет социального стереотипа, что материнство требует забыть себя и задвинуть свою индивидуальность, – мы переключились на профессиональные темы.

На мои расспросы подруга сестры рассказала, что недавно открыла маленькую компанию и сейчас поставляет НАСА модели скафандров, которые считаются в отрасли самыми удачными. Я немедленно загорелась любопытством и потребовала подробностей. Репутацию искусного мастера в швейном и сварочном деле она заработала несколько лет назад на изготовлении откидных масок волков для «Цирка дю Солей», о ней прослышал кто-то из НАСА и предложил сконструировать хитроумный механизм для съемной перчатки скафандра. Сначала я слушала ее с недоверием, заподозрив, что она, наверное, дурачит меня, на ходу замешивая изощренную и почему-то язвительную метафору на обрывках наших предыдущих стенаний. Но она продолжала рассказ как ни в чем не бывало, и я сообразила, что она говорит об очень конкретных деталях своей необычной профессии. Тем временем сестра раздала нам маленькие керамические соусники, а я плеснула в каждый соевого соуса. С годами сестрина подруга набирала мастерство, что позволило ей перейти с конструирования перчаток и рукавов для скафандров на шлемы, а потом и на скафандры. И сейчас она работает над ТПМК для женщин-астронавтов.

ТПМК? – переспросила я.

Термический противомикрометеоритный костюм специально для женщин, пояснила она, обмакивая ролл «Калифорния» в соевый соус. А весь последний месяц она пытается придумать, как учесть в конструкции фактор менструации.

Весь вопрос – куда девать всю эту кровь?

Конечно, ее вопрос был риторическим, потому что она знала, о чем говорит, понимала потребности астронавтов в открытом космосе, в том числе женщин-астронавтов, и прекрасно разбиралась в свойствах и ограничениях конструкционных материалов. Дальше она принялась объяснять и заговорила совсем иначе, словно перед ней за овальным конференц-столом сидят потенциальные инвесторы: что всегда мудрее не идти наперекор природе и что самое разумное, если не можешь изменить ситуацию, самой подстроиться под нее; как говорится, не можешь победить – присоединяйся. Вот почему в термическом противомикрометеоритном костюме предусмотрен внутренний слой, который без остатка и притом эстетично впитывает менструальные жидкости в толщу костюма. Как только они выделяются, сразу начинают медленно распределяться по поверхности костюма, вроде принтов на футболке, окрашенной узелковым методом, меняют цвета и образуют неповторимые узоры, пока «лунный» цикл женщины-астронавта проходит положенные фазы от отторжения эндометрия до созревания новой яйцеклетки. Я смотрела на нее с благоговейным трепетом и, наверное, лепетала какие-то слова восхищения. Завершив описание проекта, она широко улыбнулась, и я улыбнулась ей в ответ, а она кончиком палочки для суши показала, что у меня что-то застряло между передними зубами.

РЕВЕРБЕРАЦИИ

Итак, какой у нас план, пап? – спрашивает мальчик.

Сейчас предрассветное утро, и, несмотря на дождь, они готовятся идти на улицу записывать образцы звуков вокруг мотеля. Его отец отвечает, что план простой – пополнять коллекцию звуков эха.

Я до сих пор не уверена, что в точности он подразумевает под «коллекцией». Насколько я понимаю, он имеет в виду собрать уходящие звуки и голоса, из которых в конечном счете, если их смонтировать, может получиться какая-то история. А может, он вообще не собирается монтировать из них историю. А просто будет бродить по различным местам среди людей и временами о чем-нибудь их спрашивать, а может, и не спрашивать ни о чем, а всего лишь ловить своей микрофонной удочкой любые, какие подвернутся, звуки. Возможно, собранный им материал останется нерассказанным, а выльется в коллаж из звуков среды и голосов, и каждый будет сам по себе рассказывать историю, вместо того чтобы чей-то один голос заставил их выстроиться в четкую нарративную последовательность

Да, но что конкретно мы будем делать? – спрашивает своего отца мальчик, пока они обуваются перед выходом.

Собирать звуки, которых никто обычно не замечает.

Какого рода звуки?

Скажем, как дождь стучит по крышам, голоса каких-нибудь птиц, если получится, или жужжание насекомых.

А как ты записываешь жужжание насекомых?

Просто беру и записываю.

Он рассказывает мальчику, что они воспользуются стереомикрофоном на шесте, а сами постараются подбираться как можно ближе к источникам звуков. Он хочет, чтобы все звучало натурально, чтобы эти звуки лишь слегка намечались на постоянном однородном шумовом фоне. Но это делается уже потом, говорит он мальчику, при микшировании, микширование позволяет менять первоначальный уровень звуков. А до того, говорит он мальчику, пока записываешь разнообразные звуки, нужно как можно ближе подбираться к их источникам.

Значит, мы подкрадемся поближе к насекомым и запишем их? Так?

Что-то вроде того.

Я не сплю, но лежу в постели с закрытыми глазами и слушаю их беседу за сборами. Интересно, размышляю я, приложимо ли все, что сейчас говорит мальчику мой муж, к документации звуков и моему собственному проекту? Только не уверена, что смогла бы – или должна – подбираться к моим источникам как можно ближе. Пускай мне все равно придется монтировать архив потерянных детей из их свидетельских показаний и записей, где их голоса рассказывают, что с ними приключилось, мне кажется глубоко неправильным превращать их самих и их судьбы в пищу для СМИ. Зачем? Для чего? Чтобы их могли послушать другие и испытать жалость? Или гнев? А потом сделать что? Никто не бросает ходить на работу и не объявляет голодовок, послушав утром радио. Люди продолжают жить обычной жизнью, каких бы ужасов они ни наслушались в новостях, если только эти ужасы не имеют прямого касательства к погоде.

Наконец мальчик и его отец отбывают из комнаты под дождь, сейчас поливший как из ведра, и дверь закрывается. Я поворачиваюсь на другой бок в попытке снова заснуть. Я ворочаюсь и ворочаюсь с боку на бок, накрываю голову свободной теперь мужней подушкой, еще теплой и немного отдающей потом. Я уговариваю себя снова заснуть, разговариваю сама с собой, стараясь отогнать ощущение, что подо мной, а может быть, внутри меня разверзается пропасть, готовая затянуть, поглотить меня. Чем заполнить эмоциональные пустоты, которые образуются от внезапных, как гром среди ясного неба, перемен? Какие резоны, какие нарративы уберегут тебя от падения, от нежелания падать? Я снова кручусь с боку на бок, мечтая заснуть. Я сильнее вжимаюсь в подушку, я опускаюсь в недра своего разума, доискиваясь причин, составляя списки разных вещей, строя планы, ища ответов, ища выходов, я жажду темноты, тишины, пустоты, жажду желаний.

КОЛЛЕКЦИЯ

Утро, яркое, полное дневных звуков, постепенно вступает в свои права. Девочка все еще спит, а ко мне сон так и не идет. В окно я вижу, как вдали из-за толстого одеяла облаков, которым вздумалось зависнуть над нашим крохотным клочком мира, проглядывает солнце, готовясь начать свой дневной путь, но его лучи не в силах прорваться через клубы водяных паров, осветить пространство, прояснить мысли, пробудить в сонных телах бодрую энергию. Я снова ворочаюсь в постели. Муж оставил на своей стороне одну из книг, которые возит в своих коробках, «Звуковой ландшафт» Мюррея Шафера. Я дотягиваюсь до книги и, повернувшись на спину, раскрываю над своим сонным лицом. Из страниц выскальзывает листок и перышком планирует мне на грудь. Это адресованная мужу записка, без даты:

Мне страшно нравится идея «коллекционировать звуки эха» – она великолепно отражает двойственность леса у босави, позволяющую одновременно акустемологически диагностировать здоровье/богатство и живого мира, и «ушедших отражений/ревербераций» умерших, кто по смерти «превратился» в его птиц. Увидимся, и, надеюсь, вскоре.

Ваш Стивен Фельд

Помню я это имя, Стивен Фельд. В свое время мой муж учился записывать и осмыслять звук вместе с группой музыковедов-фольклористов, лингвистов и орнитологов, они собирали образцы звуков в дождевых лесах и пустынях. Студентом он читал и слушал материалы Стивена Фельда, он акустемолог и вслед за Мюрреем Шафером считает, что в производимые людьми звуки, будь то музыка или речь, обязательно вплетается эхо окружающего ландшафта, недаром Фельд всю жизнь собирает примеры этой невидимой глубинной связи. Еще в конце 1970-х годов Фельд записывал погребальные плачи и ритуальные песнопения народа босави в Папуа – Новой Гвинее и только потом сообразил, что его записи – не что иное, как вокализованные карты местных ландшафтов, как они видятся летающим над ними птицам с высоты и при быстрой смене точки обзора. Фельд начал записывать птиц, потом несколько лет прослушивал сделанные записи и понял, что босави воспринимают голоса птиц как эхо или «ушедшие реверберации» – как отсутствие, превратившееся в присутствие; и в то же время как присутствие, делающее отсутствие слышимым. В погребальных ритуалах босави подражают голосам птиц, потому что считают их единственными на свете существами, которые отражают отсутствие. По словам Фельда, босави воспринимают пение птиц как «голос памяти и отголоски предков».

Идеи Фельда сформировали мировоззрение моего мужа – вернее сказать, его звуковое мировосприятие, – и в конце концов он разыскал Фельда, напросился с ним в Папуа – Новую Гвинею и помогал записывать в дождевых лесах пение птиц и отраженные в песнопениях босави сюжеты в попытках создать карту звуколандшафта мертвых через реверберации их присутствия в птичьем пении. Муж по пятам следовал за Фельдом с мешком за плечами, полным разнообразной звукозаписывающей аппаратуры. Обычно они часами бродили по лесу, прежде чем Фельд находил подходящее место для записи. Тогда он вставлял в уши наушники, включал портативный магнитофон и наставлял параболический микрофон на кроны деревьев. За ними частенько увязывалась местная ребятня, и, надо полагать, дети с любопытством разглядывали диковинные коробочки с торчащими из них проводками, так нужные этим странным дядькам, чтобы слушать звуки леса. Младшие только покатывалась со смеху, когда Фельд бесцельно тыкал микрофоном в деревья или водил им туда-сюда. Муж маячил за спиной у Фельда и тоже слушал звуки через свои наушники и, как тень, повторял все его телодвижения. Иногда кто-то из мальчишек, потянув Фельда за руку, помогал ему точнее нацелить микрофон. Тогда вся компания в ожидании замирала под сенью какого-нибудь гигантского раскидистого дерева. И внезапно невидимые в густой кроне мириады птиц затопляли своими голосами их слуховое пространство, вызывая к жизни целый слой мира, который они до этого не замечали.

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ

Когда я только познакомилась с мужем на проекте нью-йоркского звуколандшафта, меня увлекали его идеи звукозаписи ландшафтов, а его прошлое, когда он в дождевых лесах записывал голоса птиц и сюжеты песнопений, будоражило мое воображение, хотя я не совсем понимала его методу отбирать образцы звуков для нашего проекта: он ни с кем не беседовал, ничего заранее не планировал, а просто ходил и слушал звуковую панораму города, точно караулил, когда мимо пролетит редкая птица. Со своей стороны, он тоже никогда не понимал и не желал принимать звуковую традицию, привитую мне в университете, гораздо более журналистскую и движимую нарративом. Уж эти мне радиожурналисты, любил повторять он, из штанов выпрыгивают, лишь бы наставить этот свой длиннющий дробовик[55] и записать собственную историю! Я не соглашалась с ним, хотя порой он бывал обезоруживающе харизматичен – особенно в моменты, когда его собственный «дробовик» бывал на взводе, – и часто ловила себя на том, что если не соглашаюсь с ним, то хотя бы хохочу вместе с ним.

Тогда в хорошем настроении мы еще могли шутить над нашими профессиональными расхождениями. Меня мы называли документалистом, а его – документатором, имея в виду, что я больше сродни химику, а он библиотекарю. Чего он никак не мог понять в моих профессиональных принципах, которыми я руководствовалась до нашего знакомства и к которым, видимо, возвращалась сейчас в истории о потерянных детях, так это что я не бездумно, как он считает, цепляюсь за устоявшиеся каноны радиожурналистики, когда прагматически подчиняю свои повествования конкретной цели, неукоснительно следую правде и адресно критикую. Просто я профессионально сформировалась в иной звуковой среде и в ином политическом климате. Меня учили записывать звук так, чтобы – во-первых и в-главных – не насиловать его, излагать факты и события как можно ближе к правде, при этом не дать убить себя, потому что, увы, слишком близко подходишь к своим источникам, и не дать убить их, потому что, увы, они слишком близко подходят к тебе. И вовсе не слепая покорность спонсорам и финансированию крылась за недостатком у меня высоких, видите ли, эстетических принципов, как любил повторять мой муж. Просто работа нередко заставляла меня на скорую руку решать проблемы, точно домишко-развалюха, где, куда ни ткни, все сыпется, а ты давай, латай дыры на скорую руку, вот и не остается времени выводить из вопросов и возможных ответов на них высокоумные эстетические теории по поводу звука и его ревербераций.

Проще говоря, наши два способа слушать и понимать звуки окружающего нас мира, видимо, оказались попросту несовместимы. Я – журналист и всегда им оставалась, пускай и отважилась на время выйти из своего «звукового диапазона» и теперь не знала, как вернуться в журналистику, как вернуть себе метод и форму, а тому, что я делаю, – смысл. Он же всегда принадлежал акустемологии и саунд-арту, он посвятил себя собиранию голосов эха, ветров и птиц, на какое-то время обеспечил себе некоторую экономическую стабильность за счет крупного урбанистического проекта, а сейчас возвращался к своему призванию. За последние четыре года на звуколандшафтном проекте он приспособился к более общепринятым методам, но никогда не отказывался от собственных идей относительно звука; я же нырнула в проект с головой, по ходу дела кое-чему училась и блаженствовала на свободе, для разнообразия не заботясь о сиюминутных политических последствиях материалов, которые записывала. А теперь меня снова потянуло назад, к злободневным проблемам, которые всегда волновали и притягивали меня. Мы снова гнались каждый за своими давними призраками – хоть это нас еще объединяло. Теперь же каждый из нас решился снова пуститься в одиночное плавание и в каком-то смысле вернуться к своим истокам, и наши пути неудержимо расходились. Пропасть между нами оказалась куда глубже, чем мы предполагали.

ЧЕЛОВЕК ВЫМЫШЛЕННЫЙ

Пока что нас еще соединяет мостик, и это купленная девочкой в Эшвилле «Книга без картинок». История простенькая, но определенно метафикционная[56]. Она о том, как читать книгу без картинок и чем это лучше чтения книги с картинками. Мальчик со своим отцом уже вернулись с сеанса звукозаписи, а на улице по-прежнему льет как из ведра. Мы пришли к общему мнению, что в такую погоду ездить слишком рискованно. И взамен решили почитать. Мы читаем вслух «Книгу без картинок», перечитываем снова и снова, перемешавшись ногами и локтями на кровати, а дверь нашей комнаты распахнута на улицу, потому что мы желаем слушать, как стучит дождь, и заразиться частичкой его настроения, к тому же дети на каждой странице так заходятся от хохота, что нам кажется правильным позволить частичке этого момента, большего, чем сумма нас четверых, выпорхнуть из комнаты и вольной птицей летать по миру.

ЭКЗЕГЕЗА

После полудня ливень наконец-то переходит в редкую морось, мы загружаемся в машину и берем курс на Нэшвилл. Каждый день мы продвигаемся все дальше и дальше на запад, хотя иногда кажется, что мы «едем на месте» и у нас под колесами лента бегового тренажера. В салоне те же закольцованные течения голосов, вопросов, понтов и предсказуемых реакций. Пропасть молчания между мной и мужем все растет и ширится. «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью…» Опять эта ненавистная строчка из Маккарти. Я ставлю на паузу и просматриваю музыкальный плейлист. Каждый из нас выберет по одной песне. Мой выбор – «С нами Бог» Боба Дилана в исполнении Одетты Холмс[57], ее кавер-версию я ставлю выше оригинала. Муж выбирает «Прямиком в ад» в оригинальном исполнении панк-рок группы «Клэш». Мальчик заказывает «Покрасить это черным» «Роллинг Стоунз» – и я хвалю его хороший музыкальный вкус. Девочка хочет «Разбойника» супергруппы – c Вилли Нельсоном, Джонни Кэшем и еще двоими, чьих имен мы не знаем, а уточнить все время забываем. Мы два-три раза проигрываем композицию и глубокомысленно разбираем ее строки[58], как будто это не меньше чем барочная поэзия. По моей теории, песня о художественном вымысле и как он позволяет прожить несколько жизней. Муж считает, что это песня на тему американской истории и американской вины. А мальчик – что о технологических новшествах средств передвижения: сначала верхом на лошадях, потом на шхунах по морям, а дальше на звездолетах по космическим пространствам. Возможно, он и прав. У девочки своей теории пока не сложилось, но она явно желает ее вывести:

Что такое лезвие?

Часть ножа, которой режут.

Так разбойник орудовал ножом?

Да.

Чтобы кромсать людей?

Ну, видимо, да.

Так он был индейцем или ковбоем?

Ни тем, ни другим.

Тогда, значит, полицейским.

Нет.

Ну тогда белоглазым.

Может, и так.

БУДУЩЕЕ НАСТОЯЩЕЕ

Чем западнее мы забираемся в Теннесси, тем чаще нам встречаются заброшенные автозаправки, пустующие церкви, заколоченные мотели, навечно закрытые магазины и фабрики. Глядя в окно через объектив поляроида, мальчик снова спрашивает:

Так что это значит, мам, документировать разные вещи?

Вероятно, я должна сказать, что документировать – это добавлять вещь плюс свет, свет минус вещь, фотографию за фотографией; или добавлять звук плюс тишину, минус звук, минус тишину. На выходе получаешь все моменты, не ставшие фактически пережитым. Последовательность заминок, прорех, недостающих кусков, вырезанных из момента переживания опыта. Потому что пережитое плюс запечатлевший пережитое документ – это пережитое минус пережитое. И вот в чем странность: если в один прекрасный день снова сложить вместе все эти документы, в итоге получится опять-таки пережитое. Или, по крайней мере, вариация пережитого, подменяющая реально пережитое, даже если первоначально документировались моменты, вырезанные из этого пережитого.

Так на чем мне фокусироваться? – требует мальчик.

Я не знаю, что ответить. Я знаю, что сейчас, пока мы едем длинными и пустынными дорогами этой страны – эти места я вижу впервые, – все то, что я вижу вокруг, – не совсем то, что я вижу. То, что я вижу, уже запечатлено задолго до меня: Ильфом и Петровым, Робертом Франком, Робертом Адамсом, Уокером Эвансом, Стивеном Шором – первыми, кто начал работать в жанре дорожной фотографии, – на их снимках, запечатлевших дорожные знаки, протяженные пустоши, машины, мотели, придорожные забегаловки, раппорты промышленных площадок, все эти руины раннего капитализма, погребенные под будущими руинами более позднего капитализма. Когда я вижу людей этой страны, их жизнестойкость, их упадочность, их одиночество, их отчаянную спайку, я вижу пристальный взгляд Эммета Гоуина, Ларри Кларка и Нан Голдин.

Я подыскиваю ответ:

Документировать означает собирать настоящее для потомков.

В каком смысле для потомков?

В смысле на потом.

Я, признаться, не уверена, остался ли вообще какой-то смысл в этом «на потом». В мире что-то переменилось. Переменилось не очень давно, и мы знаем это. Но не знаем, как это объяснить, хотя, думаю, все ощущаем это нутром, а может, нейронной проводкой мозга. Мы стали по-другому воспринимать время. Никто еще не постиг сути происходящего или его причин. Вероятно, мы просто не ощущаем будущего, потому что настоящее слишком подавляет и оттого мы не в состоянии представить себе будущее. А без будущего время воспринимается только как накопление. Накапливаются месяцы, дни, стихийные бедствия, телесериалы, террористические атаки, разводы, массовые миграции, дни рождения, фотографии, восходы. Мы не поняли, как мы теперь переживаем время. И может быть, разочарование мальчика из-за того, что он не знает, что ему фотографировать или как поймать в кадр и в фокус все, что он видит, пока машина везет нас через эту чужую, прекрасную, темную местность, – это просто знак, что наши способы документирования мира исчерпали себя. Вероятно, сумей мы отыскать новый способ документировать мир, мы бы поняли, как теперь воспринимаем пространство и время. Романы и кинофильмы не могут ухватить суть этого нового восприятия; журналистика тоже; как бессильны здесь фотография, танец, живопись и театр, и уж определенно бессильны молекулярная биология и квантовая физика. Нам невдомек, по каким правилам существуют сегодня пространство и время, как мы в реальности переживаем их. И пока не отыщутся способы документировать пространство и время, мы не поймем ни того ни другого. Наконец я говорю мальчику:

Ты просто должен найти собственный способ понимать пространство, и тогда мы, все остальные, будем меньше ощущать потерянность во времени.

Окей, ма, говорит он. А сколько еще ехать до следующей остановки?

КЛИШЕ

Вообще-то, мы планировали пробыть в Нэшвилле несколько дней и заглянуть в студии звукозаписи, но вместо этого без остановки проезжаем через спящий город и останавливаемся на ночь в мотеле неподалеку от Джексона. Следующим утром мы поступаем абсолютно предсказуемо, во всяком случае для людей вроде нас – чужих в этой стране, хотя и не совсем, а именно: по дороге через Мемфис в Грейсленд, поместье-музей Элвиса Пресли, много раз подряд проигрываем композицию Пола Саймона «Грейсленд», где ровно об этом и поется, и стараемся представить себе, где же эта самая дельта Миссисипи и почему она могла сиять, как национальная гитара, и звучат ли вообще в песне слова «национальная гитара». Мальчик считает, что мы ослышались и гитара не «национальная», а «рациональная», но я что-то сомневаюсь. Наше появление в Грейсленде под звуки тематической композиции, пожалуй, выглядит эпически, хотя наш эпос молчаливого свойства. Как война, которую проигрываешь молча, но не теряя стойкости духа.

Мальчик замечает, что, во-первых, мы поем мимо нот и, во-вторых, упоминаемый в песне мальчик всего на год моложе него – девятилетний. И еще, говорит наш мальчик, тот мальчишка из песни – тоже сын своего отца от первого брака. Интересно, задумываюсь я, как строчка в эпицентре песни – в ней поется, что терять любовь – это как если в сердце вдруг настежь распахнется окно, – зазвучит для нас несколькими месяцами позже, проявим ли мы с отцом мальчика стойкость духа и прямоту, поведем ли себя как рациональные гитары.

Едва затихает последний аккорд, мы дружно вздрагиваем от осточертевшего зачина, который опять самочинно изливают динамики: «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью, он первым делом тянулся к спящему у него под боком ребенку». Я выключаю радио и смотрю в окно на город, разоренный, заброшенный, но при этом прекрасный.

ИМЕНА СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫЕ

Чувство, что ты несчастна, растет постепенно. Оно копится внутри тихо и тайно. Ты лелеешь его, день за днем скармливаешь ему себя по кусочкам – точно оно запертый на заднем дворе пес, и стоит зазеваться, тут же куснет тебя за руку. Этому чувству, чтобы вызреть, требуется время, но в конце концов оно захватывает всю тебя. С этих пор счастье – ах, это заветное слово – приходит к тебе нечастым гостем, и каждый раз это как внезапно выглянувшее солнце. Нас оно посетило на десятый день поездки. Я обзвонила несколько мотелей в Грейсленде, и нигде мест не оказалось, за исключением одного. Трубку сняла пожилая женщина, ее голос с трудом пробивался ко мне через похожий на стрельбу треск:

«Элвис-Пресли-Бульвар-Инн», к вашим услугам.

Я подумала, уж не ослышалась ли, когда она сказала:

Да, мэм, у нас полно номеров и еще новый бассейн-гх’ии-таг’а.

Как ни странно, так оно и оказалось: мотель пустой и весь в нашем распоряжении. И да, с бассейном в форме электрогитары. Мотель, где на прикроватных тумбочках не томики Библии, а песенники Элвиса Пресли. Мотель, где лик Элвиса Пресли везде и повсюду – от полотенец для рук в комнатах до солонок с перечницами в столовой. Мальчик и его отец все еще возятся на парковке, занятые ежедневным ритуалом перекладывания наших пожиток в багажнике. А мы с девочкой поспешаем в номер – нам сильно приспичило с дороги. Вверх по лестнице, потом по коридору мимо жутковатых восковых изваяний Элвиса, мимо сотен его фотографий, рисунков и шаржей, мимо Элвиса-пиньяты и музыкального автомата с репертуаром из одного Элвиса, мимо статуэток Элвиса, мимо пришпиленных к стенам желтеньких футболок с лицом Короля. Добравшись до своего номера, обе мы, каждая в меру своей искушенности, понимаем, что попали в подобие храма или мавзолея. Девочка сообразила, что человек на этих изображениях был или есть какая-то важная шишка. Она поднимает голову к фотографии тридцати с чем-то летнего Элвиса Пресли на стене между двумя двуспальными кроватями нашей новой комнаты и спрашивает:

Это Иисусе, бляха-муха, Христе, да, мама?

Нет, это Элвис.

Мама, ты могла бы бросить папу и пожениться с Элвисом? Если б захотела.

Я стараюсь не засмеяться, но все равно смеюсь. Заверяю, что подумаю об этом. Но потом все же говорю:

Поженилась бы, но только он умер, любовь моя.

Этот бедняжка умер?

Умер.

Как умер Джонни Кэш?

Да.

Как Дженис Джоплин умерла?

Да.

Потом приходят мальчик и мой муж с нашими сумками и чемоданами, мы переодеваемся в купальники и бежим к бассейну в форме гитары. Мы забываем прихватить с собой полотенца и крем от загара – но опять-таки, мы семейка из тех, кто никогда не удосужится взять на пикник пикейное одеяло или пляжные стулья на пляж.

Девочка, в повседневной жизни такая благоразумная и рассудительная, у воды превращается в зверька, дикого и необузданного. Она не знает удержу, она в исступлении. Она хлопает себя по голове и животу, как пожилой хиппарь-одиночка, многие десятилетия просидевший на ЛСД. Смех рокочет в ее раскрытом рту с плотными рядками молочных зубов и идеально розовыми деснами. С диким визгом она прыгает в бассейн. Она выворачивается на свободу из когтей нашей родительски-нервозной опеки. Уже под водой обнаруживает, что не может вынырнуть. Мы вылавливаем ее, сжимаем в объятьях и увещеваем:

Больше так не делай.

Будь осторожна.

Ты еще не умеешь плавать.

Мы в замешательстве, мы не знаем, как разделить ее безмерный восторг и эти вулканические выплески жизненной энергии. Слишком быстро, слишком беспечно мчится поезд ее счастья, разве нам троим за ним угнаться? Мне, во всяком случае, трудно выпустить ее на волю, когда меня не оставляет чувство, что я должна оберегать ее от мира. Я без конца представляю себе, что она упадет, обожжется, попадет под машину. Или утонет прямо здесь, в этом бассейне-гитаре в городе Мемфис, штат Теннесси, перед глазами так и стоит ее посиневшее, распухшее личико. Моя подруга называет это «расстоянием спасения», имея в виду, что в навязчивых страхах за своего ребенка родительский мозг постоянно решает уравнение с переменными в виде расстояния и времени, стараясь вычислить, получится ли, если что, спасти свое чадо.

Но потом, словно у нас внутри щелкнул выключатель, мы прекращаем просчитывать всякие ужасы и отпускаем себя на волю. Мы внутренне соглашаемся следовать за безудержным бегом девочкиного веселья, мы уже не хотим втягивать ее в скорлупу нашей безопасной, выхолощенной жизни. Вслед за ней мы теперь сами вопим, ревем, завываем, хохочем, ныряем, всплываем, переворачиваемся на спины и уплываем взглядами в бездонную синеву неба. Мы открываем глаза в едкой хлорированной воде; мы дурачимся, выпускаем ртами фонтаны, соревнуемся, у кого выше. Я учу их танцевать под «Меня трясет» Элвиса, как, по моим смутным детским воспоминаниям, учила меня подружка: энергично дергаешь плечами, а на каждое «угху» в песне виляешь взад-вперед бедрами. Наконец, азарт веселья, выплеснутый на нас девочкой, иссякает, мы усаживаемся на краю бассейна, болтаем ногами в воде и переводим дух.

Вечером в темноте нашей мотельной спальни муж рассказывает детям очередную историю про апачей, на сей раз о том, как они добывали себе боевые имена. Мы молча слушаем. Его голос поднимается и кружит по комнате, подхваченный ленивыми вихрями густого знойного воздуха, разгоняемого вентилятором под потолком – дешевые фанерные лопасти поскрипывают в тишине. Мы трое лежим на спинах, ловя слабые дуновения. Но не девочка. Она распласталась на животе и самозабвенно сосет большой палец, синкопируя своими причмоками с циклическим ритмом дребезжания лопастей. Мальчик дожидается, пока его отец доскажет историю, и замечает:

Будь она апачи, ей дали бы боевое прозвище Звучный Большой Палец.

Мне? – переспрашивает девочка, вынув изо рта палец и поднимая в темноте голову; пускай она не совсем поняла выпад мальчика, но, как всегда, гордится, что заговорили о ней.

Ну да, Звучный Большой Палец или, там, Высосанный Палец.

А вот и нет. Мое боевое прозвище будет Грейс Лендмемфис Теннесси. Или Гитара Плавательный Бассейн. Одно из двух.

Таких имен у апачей не бывает, правда, па?

Нет, не бывает, подтверждает мой муж. Гитара Плавательный Бассейн не апачское имя.

Ладно, тогда хочу быть Грейс Лендмемфис, говорит девочка.

Балда ты, правильно говорить Грейсленд, запятая, Мемфис, просвещает ее мальчик с высоты своих десяти лет.

Ну и ладно. Значит, буду Мемфис. Мемфис, и все.

Она произносит это непререкаемо авторитетным тоном, каким бюрократы, захлопывая у тебя перед носом пластиковое окошко, объявляют, что прием окончен и больше никакие жалобы не принимаются, и возвращает в рот большой палец. Нам хорошо знакома эта ее манера: если она что-то решит своим маленьким упрямым умом, переубедить ее нереально, и потому мы уступаем, уважая ее решение, и ничего не говорим.

А как насчет тебя? – спрашиваю я мальчика.

Меня?

Пускай он у нас будет Быстрым Пером, тут же предлагает его отец.

Ага, здорово, буду Быстрым Пером. А ма? Кем у нас будет ма? – спрашивает он.

Мой муж берет паузу на размышление и наконец выдает:

Она будет Счастливая Стрела.

Мне нравится это прозвище, и я улыбаюсь одобрительно или, может быть, благодарно. За все последние дни, а может, и недели я впервые улыбаюсь его словам. Он не видит моей улыбки, потому что комната погружена во мрак, а впрочем, какая разница, он, наверное, все равно лежит с закрытыми глазами. Тогда я спрашиваю его:

А ты? Какое боевое прозвище будет у тебя?

В разговор вступает девочка, не вынимая пальца изо рта, шепеляво причмокивая между «затяжками»:

А па у нас Элвис. Или Иисусе, бляха-муха, Христе. Или то, или то.

Мы с мужем смеемся, а мальчик делает ей выговор:

Будешь еще так говорить – прямиком в ад попадешь.

По-моему, он одернул сестру скорее в пику нашему поощрительному смеху, чем из-за сути ее слов. Самой девочке решительно невдомек, за что ее порицают. Чуть погодя она вынимает палец изо рта и спрашивает:

Кто твой любимый апачи, пап? Джеронимо?

Нет. Мой любимый – вождь Кочис.

Тогда давай ты будешь Папа Кочис, говорит девочка, как будто одаривает его подарком.

Папа Кочис, шепчет в ответ мой муж.

И все мы тихо и незаметно засыпаем, принимая себе наши новые прозвища, а вентилятор под потолком продолжает нарезать ломтями горячий густой воздух комнаты, немножко разжижая духоту. Я засыпаю одновременно с остальными тремя, наверное, в первый раз за эти годы и, мягко уплывая в сон, цепляюсь за наши новые данности: Быстрое Перо, Папа Кочис, Счастливая Стрела, Мемфис.

Коробка III

§ ЧЕТЫРЕ ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ (7¾ × 5 дюймов)

«Заметки о прочитанном»

«Заметки о прослушанном»

«Заметки о переведенном»

«Заметки о времени»

§ ДЕВЯТЬ КНИГ

Эзра Паунд «Кантос»[59]

Уильям Голдинг «Повелитель мух»

Джек Керуак «На дороге»

Джозеф Конрад «Сердце тьмы»

Джамбаттиста Вико «Новая наука»[60]

Кормак Маккарти «Кровавый меридиан» + «Кони, кони» + «Содом и Гоморра»

Роберто Боланьо «2666»

Натали Леже «Неназванное для Барбары Лоден»

Господь Бог (?), Новая Оксфордская Библия с примечаниями

§ ПАПКА (ПАРТИТУРЫ)

Филип Гласс[61] «Метаморфозы»

Жорди Саваль «Кантиги Деве Марии» (Альфонсо Эль Сабио)

Без вести пропавшие

Приграничная область – место смутное и расплывчатое, порождение эмоционального осадка от противоестественной границы.

Приграничная область подвешена в состоянии нескончаемой трансформации.

Запрещенное и запретное, вот кто ее обитатели.

Глория Анзальдуа

Дай бог, чтоб в резервации ни разу не встретил ангелов ты на своем пути.

А повстречаешь, увлекут тотчас

в Сион, а может, в Оклахому иль еще куда-то,

Где ад не меньший нам приуготовлен ими.

Натали Диас

СКОРОСТЬ

Осветительные столбы на обочинах слабо мерцают, алюминиевые плафоны, белый неоновый свет. Позади нас встает солнце, выползая из-за бетонного щита на дальней от нас восточной оконечности внутриштатного шоссе 50. Мы углубляемся на запад через просторы Арканзаса, проволочной сетке заборов по обе стороны дороги не видно конца и края. По ту сторону – одинокие ранчо. И одинокие люди на этих ранчо, наверное. Люди, которые читают, спят, совокупляются, плачут, глядят в телевизор. Которые смотрят новости или реалити-шоу или, может быть, присматривают за чем-то важным, что происходит прямо сейчас в их жизнях: за прихворнувшим мальчиком, за умирающей матерью, за рожающей коровой или за несущимися курами. Я смотрю через ветровое стекло и предаюсь размышлениям.

Мы проезжаем мимо соевого поля, когда мой телефон вдруг подает голос. Наконец-то после долгого молчания мне перезванивает Мануэла. В последний раз я говорила с ней перед самым отъездом из города, почти три недели назад. Добрых новостей у нее нет. Судья отклонил ходатайство о предоставлении убежища, составленное адвокатом Мануэлы для ее девочек, после чего адвокат отказалась дальше вести дело. Мануэле сообщили, что ее девочек переведут из центра временного содержания в Нью-Мексико, где они находились в ожидании решения суда, в другой центр, в Аризоне, откуда их должны были депортировать. Но в день предполагаемого перевода в аризонский центр девочки исчезли.

Что значит исчезли? – спрашиваю я.

Сотрудник центра, позвонивший сообщить новость, говорит Мануэла, сказал, что девочек посадили на самолет рейсом в Мехико. Но в Мехико девочки так и не прибыли. Мануэлин брат специально поехал в столицу из Оахаки и прождал в аэропорту восемь часов, но девочки не появились.

Ничего не понимаю, говорю я. Так где они сейчас?

Она говорит, что не знает, говорит, все, с кем она разговаривала, твердят, что девочки, должно быть, все еще в центре. Все уговаривают ее подождать, запастись терпением. Но она думает, что ни в каком ее девочки не в центре. Говорит, уверена, что девочки сбежали, что, видимо, какая-то добрая душа в центре временного содержания помогла им исчезнуть и что обе они сейчас, наверное, уже на пути к ней.

Почему ты так решила? – спрашиваю я, гадая, уж не лишилась ли она рассудка.

Уж я-то свою кровь знаю, говорит она.

Говорит, что ждет звонка, ждет, что кто-нибудь позвонит ей с вестями о ее девочках. В конце концов, на них должны быть их платья, так что номер ее телефона при них, на обороте воротничков. Я больше не пытаю ее на этот счет, но спрашиваю:

Что собираешься делать дальше?

Искать их.

А я могу тебе чем-нибудь помочь?

Она на мгновение замолкает, потом говорит:

Сейчас ничем, но если будешь в Нью-Мексико или Аризоне, поможешь мне с поисками.

БДЕНИЕ

За несколько месяцев до нашего отъезда я не реже раза в неделю ходила на заседания в Иммиграционном суде Нью-Йорка и там познакомилась с католическим священником, отцом Хуаном Карлосом. Сама я, отучившись в англиканской школе-интернате для девочек, не слишком жаловала священников, монахинь и религию вообще. Но к этому священнику сразу же прониклась симпатией. Мы познакомились у входа в здание Иммиграционного суда. Я ждала в очереди, когда меня пропустят внутрь. Он стоял чуть поодаль в солнцезащитных очках на носу, хотя день только начинался и солнце еще не слепило, и раздавал листовки, улыбаясь всем и каждому.

Я тоже взяла листовку и прочитала текст. Если вам грозит депортация, говорилось там, приходите в храм в любой выходной день и оставьте заявку на помощь от церкви. А если у вас пропал кто-то из родных, проживавший без документов, звоните святому отцу в любое время суток по указанному ниже телефону экстренной связи. Я набрала этот номер на следующий день, сразу оговорилась, что срочного дела у меня нет, а просто я хочу подробнее узнать о том, что написано в листовке. Его объяснения смахивали на проповедь, и аллегорическое явно преобладало над практическим, но под конец разговора он пригласил меня поучаствовать в еженедельном бдении, которое проводит в ближайший четверг для нескольких желающих.

Бдение начиналось в шесть вечера перед одним зданием на Варик-стрит. Я пришла на пару минут позже назначенного. Отец Хуан Карлос и двенадцать участников уже были в сборе. Он поздоровался со мной, едва обозначив рукопожатие, и представил остальным. Я попросила разрешения делать запись на диктофон. Он не возражал, другие тоже покивали в знак согласия, а потом он заговорил торжественным тоном, но с искренней простотой, какую редко встретишь у привыкших вещать с кафедр. Многие не знают, сказал он, указывая на вывеску «Паспортное бюро» над главным входом, что в этом огромном здании, занимающем целый квартал, не только выдают паспорта, но и содержат людей, у которых паспортов нет. Что это центр временного содержания нелегальных иммигрантов, куда агенты иммиграционно-таможенной полиции запирают задержанных на улице или в ходе ночных облав по домам. Федеральная суточная квота для бездокументных людей, сказал он, составляет тридцать четыре тысячи, но день ото дня растет. Это означает, что как минимум тридцать четыре тысячи человек ежедневно оказываются в таких же, как этот, центрах временного содержания по всей стране. Людей хватают, продолжал отец Хуан Карлос, и на неопределенное время сажают под замок в эти центры. Некоторых позже депортируют в их страны. Многих переводят в федеральные тюрьмы, где на этих людях наживаются, заставляя их работать по шестнадцать часов в день, а платят меньше трех долларов. И многие попросту исчезают.

Сначала я приняла слова священника за какой-то антиутопический бред в духе Оруэлла. И только потом поняла, что заблуждаюсь на его счет. Мне потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, что у остальных участников бдения, в основном гондурасцев гарифуна[62], кто-то из родных действительно был задержан в ходе рейда иммиграционно-таможенной полиции и в прямом смысле бесследно исчез. Под конец отец Хуан Карлос сказал, что сейчас мы дважды обойдем здание. И все, растянувшись вереницей, в полном молчании двинулись вокруг здания. Они пришли сюда потребовать назад своих пропавших, пришли в знак молчаливого протеста против молчания более объемлющего и глубокого. Я замыкала их маленькое шествие, держа диктофон над головой, чтобы записать это молчание.

Мы прошли полквартала на юг, целый квартал в западном направлении, потом целый квартал на север, квартал на восток и, пройдя полквартала на юг, вернулись в исходную точку. Потом повторили весь круг. Затем все так же цепочкой молча простояли несколько минут на тротуаре, пока священник не велел всем прижать ладони к бетонной стене здания. Я сунула диктофон в карман куртки и последовала примеру остальных. От шершавого бетона под моими ладонями тянуло холодом. Позади нас по Варик-стрит проносились машины. Отец Хуан Карлос вопросил голосом, более громким и суровым, чем прежде:

Кого мы потеряли?

И все двенадцать человек, один за одним, с силой вжимая ладони в ледяную стену, стоя в ряд на тротуаре спиной к оживленному движению улицы, начали громко называть имена своих пропавших:

Авилда.

Дигана.

Джессика.

Барана.

Сэм.

Лекси.

Когда называлось имя очередного пропавшего, остальные хором повторяли его. Каждое имя мы произносили четко и громко, изо всех сил стараясь, чтобы не дрожал голос и не содрогалось тело:

Кэм.

Брендон.

Аманда.

Бенджамин.

Гэри.

Уарича.

ВЫЧЕРКНУТЫЕ

Вайнона, Марианна, Ро, Ульм, Хамнок – я смотрю в карту дорог, прослеживая названия мест, которые мы сегодня будем проезжать. Мы в пути уже почти две недели, и мой муж считает, что мы двигаемся слишком медленно, останавливаемся слишком часто и слишком подолгу задерживаемся в городах. А мне доставляли удовольствие неспешный темп нашего путешествия, медленная езда по второстепенным дорогам через природные парки, долгие остановки в ресторанчиках и мотелях. Но я знаю, что он прав: времени у нас в запасе не так-то много, особенно у меня, и оно быстро утекает. К тому же я должна как можно скорее добраться в приграничную полосу – в штате Нью-Мексико или в Аризоне. И потому соглашаюсь, когда он предлагает удлинить на пару-тройку часов каждый перегон и реже делать остановки. Я размышляю о других семьях, как наша или совсем на нашу непохожих, которые тоже путешествуют в неизвестность, в будущее, предсказать которое невозможно, в лапы угроз и опасностей, которые в нем таятся. Что бы мы сделали, если бы вот так исчез кто-то из нас? Если не считать ужаса и страха, которыми нас накроет, какие практические шаги мы бы предприняли? Кому позвонили бы? Куда бы обратились?

Я оглядываюсь на наших детей, мирно почивающих на заднем сиденье. Слушаю их размеренное дыхание, а сама размышляю. Размышляю, смогли бы они выжить, попади они в руки какого-нибудь койота, и что с ними случится, доведись им самим, без взрослых, идти через пустыню. Смогут наши собственные дети выжить, окажись они одни, без нас?

ПАДЕНИЯ

В 1909 году Джеронимо погиб, упав с коня. Из всех рассказов мужа о легендарном предводителе воинов чирикауа-апачей эта подробность почему-то больше всего не дает покоя нашим детям и одновременно завораживает их. Особенно девочку. С тех пор как она впервые услышала эту печальную историю, она неизменно возвращается к ней – к месту и не к месту, ни с того ни с сего и без всякого повода, как будто это обычная затравка для обычного разговора.

Так, значит, Джеронимо свалился со своего коня и умер, да?

Или:

Нет, ты знаешь, как умер Джеронимо? Он упал со своего коня!

Или:

Жил себе Джеронимо и жил, даже не думал умирать, но однажды все-таки умер, потому что упал со своего коня.

Сейчас, пока мы мчим по Арканзасу к городу Литл-Рок, она просыпается и сообщает нам:

А мне приснился конь Джеронимо. Я скакала на нем так быстро, что чуть не свалилась.

Где мы сейчас едем? – спрашивает мальчик, он тоже проснулся с обычной для них странной синхронностью.

Через Арканзас.

Что интересного в Арканзасе?

И тут я осознаю, как скудны мои познания об Арканзасе. Я знаю поэта Фрэнка Стэнфорда, он выстрелил себе в сердце – трижды – в Фейетвилле, Арканзас, и замертво рухнул на землю. И самый жуткий вопрос не почему он это сделал, а как он ухитрился три раза кряду выстрелить в себя. Нет, эту историю я своей семье рассказывать не буду.

На ум приходит другая смерть, чуть более курьезная, чем трагическая, чешского писателя Богумила Грабала. Правда, Грабал умер не в Арканзасе, но по каким-то причинам пользовался особыми симпатиями экс-президента Клинтона в его бытность губернатором Арканзаса, так что какая-никакая связь все же есть. Когда-то давно я видела в каком-то баре в центре Праги фото, на котором Билл улыбается во всю свою полнощекую пунцово-пивную физиономию. Причем его добрая ряха прекрасно вписывалась в обстановку, хотя обычно фото знаменитостей в ресторанных интерьерах выглядят довольно нелепо. Клинтон же выглядел своим и запросто мог сойти за брата хозяина или завсегдатая заведения. Трудно представить, что лучащийся добродушием мужчина на том фото и стал тем, кто заложил первый кирпич в стену, разделившую Мексику и Соединенные Штаты, а потом прикидывался, что такого никогда не было. На том снимке Клинтон через стол пожимает руку Грабалу, чьи «Уроки танцев для пожилых и продолжающих» он, должно быть, читал и говорил, что ему нравится. Как раз эту книгу я читала во время той поездки в Прагу. Читала в состоянии тихого восхищения, подчеркивала и заучивала простые и странные строки, которые помню до сих пор:

«Сию же минуту, как я увидел вас, я разглядел, как вы сверхчувствительны».

«…Он был тот еще поганец».

«…Композитор… однажды даже сорвал с потолка люстру, вот как скорбел».

«…Исполинша, а не девушка, но какая красотка».

«Мир был пустынен, как звезда».

Но больше, чем книги Грабала, чем его грубоватый юмор, его человеческие трагикомедии в декамероновом духе и все прочее его творчество, меня всегда цепляла его смерть, можно сказать, неотступно преследовала. Умер он вот как: лежал в больнице и уже поправлялся после бронхита, но вздумал покормить голубей и вывалился из окна своей палаты.

Но жил-то Грабал ни разу не в Арканзасе, так что историю о нем я тоже оставлю при себе.

МЕЛОЧИ

В Литл-Роке мы видим машины, торговые центры, большие дома – места, где, предположительно, должно быть множество людей, но людей мы не видим, во всяком случае на улице. На окраине Литл-Рока нам попадается «Уолмарт». В ассортименте множество разнообразных товаров, что обычно для любого крупного супермаркета. Разве что здесь продаются диковинные штуки, их количество превосходит всякую норму, даже озадачивает, сказала бы я, и некоторых я отродясь не видывала, даже представить не могла, чтобы такое существовало. Например, какой-то мелочайзер. Что это за штука такая, этот мелочайзер? Что она делает? Как выглядит? Кому может понадобиться? Из картинки на коробке тоже мало что поймешь: так, выдвижные ящики с пружинными защелками, на роликовом ходу (с регулируемыми перегородками), сверху нескользящие полоски, ага, идет в комплекте со снабженной зажимами подставкой-держателем, для экономии места ставятся горкой один на другой. Мелочайзер «избавляет от необходимости рыться в салоне вашего фургона в поисках нужной вещи, поскольку все нужное всегда будет у вас под рукой». Показать бы этот мелочайзер кому-нибудь из блистательных нетривиальных умов, к тому же мало терпимых к тупости, – скажем, Энн Карсон, сестре Хуане Инес де ла Крус[63] или Маргерит Юрсенар[64] – уж они бы сочинили чудесное стихотворение об олене, бредущем по снегу.

Еще мы понимаем, что тем и хорош «Уолмарт», что там много людей. Одна сценка с первого взгляда подкупает меня: старикан с внучкой выбирают авокадо, оценивая качество каждого плода по запаху. Старикан поучает девушку, что нюхать их надлежит «не все брюхо, а точнехонько пупок», и тут же проводит показательный сеанс авокадо-пупко-обнюхивания. Другая сценка вызывает мгновенную антипатию: женщина в кроксах бредет по проходу, подволакивая ноги, смущенно улыбается очереди, всем своим видом показывая, что растеряна, не знает, куда идти, и вообще немного не от мира сего, – и вдруг ловко втирается без очереди!

Мы закупаемся сапогами. Скидки на них – что-то невероятное. Все получают по паре сапог ковбойского рода-племени, недорогих, красивых и высоких. Мои, правда, не ковбойские. А самые настоящие шикарные панковские ботинки под кожу – за какие-то 15 долларов 99 центов, – и я не сходя с места надеваю их, еще не оплатив, к вящему негодованию детей: у них в голове не укладывается, что можно нацепить еще не оплаченную вещь.

Из магазина я выхожу, чувствуя себя в своей обновке настоящей космической леди, покорительницей космоса, чьи следы впечатываются в лунный гравий, когда она (я то есть) ступает «по миру, как звезда, пустынному», – уверена, Грабал удостоил бы таких слов эту циклопических размеров уолмартовскую парковку. Мальчик говорит, что коробки из-под сапог надо сложить в багажник, мало ли, вдруг пригодятся нам или пригодятся ему на когда-нибудь потом. Неужто я и правда заразила его своей архивной лихорадкой, удивляюсь я: страстью откладывать, собирать, архивировать, инвентаризировать, составлять списки, каталогизировать.

Для чего? – спрашиваю я.

На потом, говорит он.

Я уговариваю его, что у нас и так достаточно коробок, напоминаю, что одна коробка у него есть и он еще ничем не заполнил ее.

И кстати, почему ты ничего не кладешь в нее? – спрашиваю я, желая сменить тему.

Потому что, ма, она мне на потом, отвечает он.

Отвечает с апломбом истинного архивиста, хорошо знающего, что делает. Я обезоружена и улыбаюсь ему.

Под вечер мы подъезжаем к западной границе Арканзаса и в городке Де-Куин, всего в нескольких милях от границы с Оклахомой, находим вполне приличный мотель на улице с названием Джоплин-авеню. Наших детей будоражит сама идея назвать так улицу, в честь Дженис Джоплин. Девочка даже не просит рассказать очередную историю, а достает свой экземпляр «Книги без картинок» и заправски театральным тоном зачитывает из нее семейству, перелистывая страницы: «Это история о Дженис Джоплин, великой ведьме ночи…» Я и горжусь ею, и временами тревожусь за нее: ей всего пять, а она уже поклонница Джоплин, но больше, наверное, горжусь, чем тревожусь. На сегодня они с мальчиком освобождаются от повинности чистить перед сном зубы, но только на сегодня.

ДИКОВ ВИСКИ

Свет в комнате погашен, дети уже спят на своей кровати. А на нашей мы с мужем ссоримся. Все как всегда, обычный обмен любезностями: он со своей подушки шепотом мечет в меня желчными прилагательными, я выставляю им навстречу непробиваемый щит каменного молчания. Один энергичен, другой инертен, но оба мы настроены одинаково агрессивно. В браке существует всего два вида соглашений: те, на соблюдении которых настаивает один, и те, на разрыве которых настаивает другой.

И почему это рядом с любовью то и дело слышится некий ропот ненависти, причем все время? – как-то раз написала мне в имейле подруга, слегка перефразируя позаимствованную у кого-то фразу. Даже написала у кого, но я не помню, то ли у Элис Манро, то ли у Лидии Дэвис[65]. Он после нашей стычки заснул, а я не могу. Тягучая ярость вползает в мою грудную клетку, распускает лепестки, прожигая глубоко, но флегматично, как ослабевший огонек в камине. Брешь между его сном и моей бессонностью медленно нарастает. Помнится, Шарль Бодлер что-то такое говорил о том, что все люди подобны выздоравливающим в больничной палате и вечно желают поменяться кроватями. На какую кровать, где? Другая кровать в этой комнате теплая и приятная, согретая дыханием детей, но в ней мне нет места. Я закрываю глаза и заставляю себя думать о других местах и других кроватях.

Чем дальше, тем больше мое присутствие здесь, в нашей семейной поездке к будущему, которое почти наверняка не станет для нас общим, с нашими ночевками по мотелям, кажется мне призрачным, словно я не живу, а со стороны наблюдаю жизнь. Я знаю, что я здесь и с ними, но в то же время меня с ними нет. Я веду себя как загостившиеся гости, которые все время укладывают и переукладывают свои сумки, готовые завтра же уехать, но снова остаются; или как предки в бездарных романах в жанре магического реализма, которые умирают, но забывают покинуть этот мир.

Мне невыносимы горловые рулады в мерном дыхании мужа, ишь, как он спокоен в своих поганых безгрешных снах. Я выбираюсь из постели, оставляю записку «Скоро вернусь» – вдруг кто-то, проснувшись, хватится меня – и выхожу из комнаты. Мои сапоги-панки точно сами несут меня прочь, из одной безбожной тьмы в другую. Они придают мне вес, возвращают силу притяжения, какой я давненько не ощущала под ногами.

Одна из металлических пряжек с наружной стороны сапога хлопает об искусственную кожу ритмической дробью: хлоп шаг, топ каблук, топ носок – черт, похоже, я слишком растопалась. И дальше призраком крадусь по мотельному коридору, чувствуя себя юным наркоманом. Над дверью, которая ведет к стойке регистрации, помигивает неоновая трубка, за стойкой никого нет. Под мышкой у меня книга, может, я ее почитаю, если найдется бар или открытая кафешка.

Далеко идти не приходится. Примерно через милю вниз по шоссе я нахожу «Диков Виски-бар», название которого затрудняюсь понять: «Диков» – это притяжательное существительное или множественное число?[66] Официанты в стилизованных костюмах первопоселенцев, умывальники в уборной стилизованы под старинные винные бочки. На заднем фоне играет «Полнолуние» Нила Янга в кавер-исполнении, похоже поставленное на повтор. Я нахожу у стойки свободный барный стул и взлезаю на сиденье. Не люблю я эти насесты и всегда чувствую себя на них слегка ущербной, потому что мои коротковатые ноги вечно не достают до пола, запуская костно-мышечное дежавю: мне снова четыре года, и я болтаю ногами на слишком высоком для меня стуле в ожидании своего стакана молока, а возможно, чуточки внимания посреди ежеутреннего аврала в доме, где обитает зычноголосая старшая сестрица, но уже знаю, что, даже если завизжу, меня все равно никто не станет слушать. Старшие сестра-братья никогда тебя не слушают, как, впрочем, и бармены. Но я чуть сдвигаюсь на стуле, и каблуки моих космических ботинок приходятся точнехонько на перекладину между ножек барного стула. И внезапно я ощущаю, что снова обрела опору, что присутствую в настоящем, что уже достаточно взрослая для такого заведения. Я опираю локти скрещенных рук на цинковую стойку и заказываю виски.

Чистый, пожалуйста.

Через два места от себя я замечаю мужчину, он тоже один, что-то черкает на полях газетной страницы. Ноги у него длинные и худые, ступнями он достает до пола. Баки четкой формы, хорошо выстрижены, лоб прорезает горькая складка, подбородок твердый, буйная курчавая шевелюра. Тот самый мужской типаж, говорю я себе, который играючи сразил бы меня наповал, будь я помоложе и понеопытнее. На нем белая видавшая виды майка и джинсы. И пока я изучаю его оголенные смуглые руки, бицепс с пунктиром заметных даже на темной коже густо-коричневых точечек-родинок, толстенную пульсирующую вену на шее и короткие завитки за ухом, я повторяю себе, нет, этот мужчина мне неинтересен, от слова совсем. Возле своего стакана – тоже чистый виски – он выложил четыре ручки, все одного цвета (вдобавок к той, которой что-то подчеркивает в так заинтересовавшей его газетной статье). Я опять повторяю себе, что он мне неинтересен, нет, слишком уж красив, причем красотой самого пошлого толка: даже придраться не к чему. И пока я скольжу взглядом с его бока вниз к бедрам, ловлю себя на совершенной неспособности устоять против соблазна заговорить с ним:

Нельзя ли воспользоваться одной из ваших ручек или вам нужны все пять?

А он, передавая мне ручку, улыбается застенчивой детской улыбкой, его пристальный взгляд светится неукротимостью и одновременно глубокой порядочностью – не той, что дают этикет и манеры, а более искреннего свойства, просто от внутреннего благородства. Я знаю, какая редкость такой взгляд для мужчины, столь щедро одаренного красотой. Записные красавцы так привычны к вниманию, что взирают на других мужчин, равно как и на женщин, с холодным самодовольством, продемонстрировать которое перед камерой так стараются актеры. Но этот не таков.

И вот мы с ним уже болтаем, поначалу со всеми остановками на готовых подсказках и банальностях.

Как нас занесло в эти края?

Он говорит, что остановился здесь по пути в городок под названием Поэтри[67], и, скорее всего, думаю я, он врет, хотя такое вранье обнаруживает в его натуре излишнюю сентиментальность. Не верится, чтобы существовал город с таким названием, но я воздерживаюсь от дальнейших вопросов. В ответ на его вранье я вешаю ему такую же расплывчатую, далековатую от правды лапшу – дескать, направляюсь в Апачерию.

Чем каждый из нас занимается?

Наши ответы уклончивы, окутаны чересчур плотным покровом таинственности, и это невольно раскрывает всю меру нашей незащищенности. Потом мы уже меньше таимся друг от друга. Я говорю, что занимаюсь журналистикой, в основном на радио, и что сейчас пробую себя в документальном радиоочерке о детях-беженцах, но мой ближайший план, как только я достигну Апачерии, заняться поисками двух девочек, пропавших в Нью-Мексико, а возможно, в Аризоне. Он говорит, что вообще-то по профессии фотограф, но сейчас переключился на живопись и едет в Поэтри, штат Техас, потому что ему заказали написать портреты городских старожилов.

Затем мы переходим на политику, и он объясняет мне значение термина «джерримендеринг»[68], смысл которого мне по-прежнему неясен, хотя я вот уже сколько лет живу в Соединенных Штатах. Он изрисовывает бумажную салфетку множеством волнистых линий, которые в итоге напоминают очертаниями собаку. Я смеюсь, приговариваю, что его объяснения никудышны, потому что я так и не поняла, в чем суть дела, но складываю салфетку с этим джерри-как-его-там и засовываю себе в ботинок.

Медленно, хотя и не так чтобы очень, разговор заводит нас в области более темные, но, видимо, более правдивые. Он в плане обстоятельств – полная противоположность мне. Он ничем не связан; я в путах по рукам и ногам. У меня дети, он бездетный. У него в планах когда-нибудь завести детей, я уже решила, что больше никаких. Трудно понять, почему двух совершенно незнакомых людей вдруг охватывает желание исповедаться друг другу в неприкрашенной правде своих жизней. Хотя, наверное, это проще простого объяснить, потому что эти двое одиноких, сидящих в два часа ночи в баре, вероятно, стараются придумать себе четкий нарратив из потребности рассказать его самим себе, прежде чем вернуться куда-то, где они собираются провести эту ночь. Что у нас общего, так это одиночество, при абсолютной несовместимости жизненных обстоятельств, и еще – выкуренная на улице одна на двоих сигарета, потом внезапная общность наших губ, его дыхание в моем вырезе, мои пальцы под его ремнем, как раз с внутренней стороны. Сердце пускается вскачь, как не пускалось уже много лет. Нас захлестывает абсолютная физическая мощь желания. Он предлагает вернуться к нему в мотель, и мне этого тоже хочется.

Хочется, но меня не проведешь. С такими, как он, мужчинами я выступаю в роли одинокой охотницы, они же – в роли неизменно ускользающей добычи. И я уже слишком взрослая, но в то же время еще слишком молодая, чтобы гоняться за чем-то, что все равно ускользнет от меня.

Так что финал такой: по последней порции виски и торопливые каракули на салфетках – географические подробности и номер телефона, – каждый черкает на своей, потом обмениваемся. Мою он, скорее всего, выбросит уже завтра, привычно ревизуя содержимое карманов, чтобы не таскать с собой лишнего хлама; его салфетка нашла пристанище в моем ботинке памятью о пути, которым я не пошла.

ПИСТОЛЕТЫ И ПОЭЗИЯ

Следующим утром на автозаправке у выезда из Брокен-Боу мы покупаем кофе, молоко, печенье и местную газету под названием «Дейли газетт». Там статья «Младенцы, библейская казнь» о пограничном кризисе с детьми-иммигрантами, я ее прочитываю от начала до конца, поражаясь манихейской картине мира в голове у ее авторов: патриоты против нелегально проникающих в страну чужаков. Трудно примириться с самим фактом, что подобные взгляды на мир бытуют за пределами комиксов о супергероях. Некоторые места я вслух зачитываю семейству:

«Десятки тысяч детей устремляются в Соединенные Штаты из объятых хаосом государств Центральной Америки».

«…Эту массу чужих детей численностью от шестидесяти до девяноста тысяч человек, нелегально прибывших в Америку».

«Эти дети приносят с собой вирусы, с которыми мы здесь, в Соединенных Штатах, никогда не имели дела».

Я думаю о девочках Мануэлы и с трудом сдерживаю клокочущую в груди ярость. Хотя, думаю, так было всегда. Думаю, что удобный всем нарратив всегда выставляет страны, систематически притесняемые более могущественными соседями, ничейными землями, варварскими окраинами, чьи хаос, неустроенность и темный цвет кожи несут угрозу белому цивилизованному миру. Только такой нарратив и может оправдать десятилетия грязных войн, политики вмешательства и всеобщего заблуждения мировых экономических и военных держав относительно собственного морального и культурного превосходства. В подобных статейках меня всегда изумляет твердокаменная убежденность их авторов в том, что правильно или неправильно, что хорошо, а что плохо. Вернее, не изумляет, а, я сказала бы, слегка пугает. Все это не ново, хотя подозреваю, что просто привыкла иметь дело с ксенофобией в несколько более мягких, подслащенных формах. Даже не знаю, которые из них хуже.

В городке Босуэлл, штат Оклахома, перекусить, как оказывается, можно только в одном месте, называется оно «Дикси-кафе». Мальчик первым выпрыгивает из машины с поляроидом на изготовку. Я напоминаю ему, чтобы взял из багажника красную книжечку, она на самом верху в моей коробке, и большую карту дорог, которую я вчера вечером сунула в багажник, поскольку бардачок и так переполнен. Он подбегает к задку машины, быстро достает из багажника нужное и поджидает нас у входа в кафе, книжка и карта под мышкой, в правой руке поляроид. Он делает снимок, пока мы трое неспешно обуваем новокупленные уолмартовские сапоги и вытряхиваемся из машины.

В «Дикси-кафе» кроме нас единственные посетители – женщина с лицом и руками цвета вареной курицы, рядом с ней на высоком стульчике малыш лет двух с половиной, которому она скармливает картошку фри. Мы заказываем четыре гамбургера и четыре розовых лимонада, а пока ожидаем заказанное, разворачиваем на столе нашу карту. Мы водим пальцами по желтым и красным нитям автодорог, точно труппа заезжих цыган, читающих судьбу по линиям исполинской ладони. Мы смотрим в наше прошлое и в наше будущее: отъезд, перемены, долгая жизнь, короткая жизнь, потом вас ждут тяжелые испытания, здесь берешь южнее, вас одолеют тяжкие сомнения и колебания, а впереди развилка.

Лишь одно мы знаем достоверно: чтобы попасть в Нью-Мексико и в конечном счете в Аризону, можно ехать либо на запад через Оклахому, либо на юго-запад через Техас.

Ма, а Оклахома что, раньше тоже принадлежала Мексике? – спрашивает мальчик.

Нет, Оклахома нет, отвечаю я.

А Арканзас?

Нет.

А Аризона?

Да, говорю я, Аризона прежде входила в Мексику.

И что произошло потом? – допытывается мальчик.

Ее украли Соединенные Штаты, говорит мой муж.

Я добавляю его ответу подробностей. Рассказываю мальчику, что Мексика вроде как продала эти земли, но только после того, как в 1848 году проиграла войну. Рассказываю, что война длилась два года и что американцы называют ее мексикано-американской войной, а мексиканцы, по всей видимости, несколько точнее американской интервенцией.

Так в Аризоне будет много мексиканцев, да? – теперь спрашивает девочка.

Нет, отвечает ей мальчик.

Почему?

А они их всех перестреляли, говорит ее брат.

Стрелами из лука?

Из ружей, говорит мальчик и тут же, изображая меткого стрелка, прищуривает глаз и расстреливает пальцем пластиковые бутылочки, сначала с кетчупом, потом с майонезом, и быть бы Аризоне политой кетчупом, если бы муж вовремя не перехватил бутылочку.

Мы возвращаемся к изучению карты. Муж говорит, что хочет на пару дней задержаться в Оклахоме, потому что там кладбище апачей. Говорит, что давно мечтал посетить это место и это было одной из главных причин, почему он отправился в эту поездку. Я же, хотя бы и вопреки его желанию, хочу ехать через Техас. С того места, где я сижу, наваливаясь на стол, Техас щедро расстилается передо мной во всей своей огромности. Я скольжу кончиком указательного пальца по автостраде. Я проезжаю местечки с названиями Хоп, Плезант, Коммерс, затем сворачиваю на Мерит, потом южнее на Фейт и дальше до Поэтри – к моему изумлению, такой городок и правда существует в штате Техас. Девочка сообщает, что желает вернуться в Мемфис. Мальчик говорит, неважно куда, лишь бы ему побыстрее принесли его гамбургер. Первыми прибывают напитки, и мы молча потягиваем лимонад, слушая женщину за другим столиком. Она разглагольствует громко и замедленно, обращаясь не то к своему малютке, не то к пространству, по поводу скидок в местном супермаркете, не прекращая поставлять ему в рот одну за одной соломины картофеля фри, обмакнутые сначала в кетчуп, потом в майонез. Малютка отвечает на ее речи бессмысленным бурчанием и взвизгами. Бананы по девяносто девять центов за фунт. Малютка пронзительно взвизгивает. А взять молоко по семьдесят пять центов за картонку. Малютка утробно рычит. Потом она переводит взгляд на нас и сообщает ему, что иностранцев этих нынче развелось прям на каждом шагу, и чем дальше, тем больше, ну так она и не против, ну и пускай себе, лишь бы не бузили. Она вручает малютке очередную соломину, так щедро сдобренную кетчупно-майонезной смесью, что ее кончик печально клонится вниз, как импотентный орган.

Мы все дружно оборачиваемся, когда в кафе заходят новые посетители: папа, мама и младенец в прогулочной коляске. Их внешность более или менее непримечательна, выделяется разве что младенец – своими неимоверными размерами. Может даже, он неестественно огромен. Не верится, что с такими габаритами можно быть младенцем. Но если судить по его неоформившимся чертам, почти полному отсутствию волос на головке и отрывочным, почти пиксельным движениям, это, безусловно, младенец. Малютка на высоком стульчике приходит в ажитацию и, взмахивая картофельной соломиной, выкрикивает:

Беби!

Нет-нет, какой же это беби, говорит ему мамаша, подкрепляя свое «нет-нет» решительными взмахами новой соломинки.

Беби! – капризничает малютка.

Что ты, что ты, никакой он не беби, моймусичек, нет, нет и нет. Он просто громадина. Страшенная громадина. Все равно как те помидоры, помнишь, мы видели в супермаркете. Небожеские помидоры.

Ее ни разу не волнует, что она слишком орет и ее голос разносится по всему кафе, так что ее слышат и собственный малютка, и мы, и, разумеется, это семейство более или менее непримечательного вида; они тоже принимают к сведению ее мнение, к которому на самом деле склоняемся и мы, разве что не осмеливаемся высказать его даже шепотом. Наконец нам приносят гамбургеры, я тут же пробую на своей картошке фри подсмотренный рецепт, окуная ее в майонез и в кетчуп, и нахожу, что это очень даже неплохо.

Когда мы расплачиваемся за еду, наш план уже утвержден. Из Босуэлла мы берем курс на городок под названием Джеронимо, просто посмотреть, что там и как и почему у города такое название. Затем двинемся в город Лотон, это всего в нескольких милях от кладбища, где похоронен Джеронимо, хотя есть множество разнообразных теорий, что тело Джеронимо выкрали и где-то перезахоронили члены некоего тайного общества из Йельского университета. Муж месяцы напролет планировал посещение этого кладбища. И ехать туда всего ничего – каких-то четыре часа, и мы в Лотоне, так что по пути туда можно сделать несколько остановок, заночевать в Лотоне, а наутро посетить кладбище.

АРХИВ

Одна моя подруга-тамилка, она родом из Талсы, предостерегала меня: заехать в глубь Оклахомы – все равно что заснуть и провалиться в фантасмагорические дебри чьего-то больного подсознания.

На подъезде к Тишоминго, в южной части Оклахомы, мы замечаем рекламный щит, и мальчик громко зачитывает:

«Впереди пруд и пляж! Масса удовольствия гарантирована!»

Дети настаивают, и мы соглашаемся сделать привал и искупаться. Перед небольшим искусственным озерцом выстроились несколько машин, размеры парковочного пространства больше размеров самого озера. Муж достает свою звукозаписывающую аппаратуру, а мы – кое-какие нужные вещи. На берегу мы расстилаем два полотенца, дети скидывают одежду и в трусиках бегут в воду. У берега довольно мелко, и можно без риска отпустить детей поплескаться, так что я усаживаюсь на полотенце и приглядываю за ними с берега, иногда отвлекаясь на других отдыхающих.

Передо мной проходит женщина средних лет. С ней вдоль берега прогуливается исхудалый старик – наверное, ее отец. Две их крохотные собачонки резвятся и прыгают в нескольких футах впереди. Одна собачонка все время спотыкается о камни, корни, а может, о собственные лапы и всякий раз громко взвизгивает. На каждый взвизг женщина ласково воркует: «Ты окей, мой кексик? Ты окей, дорогуша?» Собачонка не отвечает. Зато отвечает старик: «О, все чудесно, дорогая. Спасибо, ты такая заботливая».

Слева от меня мужчина привольно раскинулся в желтой надувной лодке и угощается пивом. Его жена, маленькая и худенькая, сидит по-турецки на полотенце и читает журнал. Время от времени она громко зачитывает названия статей и отдельные фразы: «Ученые считают, что данная диета снижает риск болезни Альцгеймера на целых 53 %!», «Вы всю свою жизнь неправильно разрезали торт: рассказываем потрясающий новый способ!» Когда ей надоедает, она встает и приносит мужу новую бутылку пива, которую он, надо полагать, заказывает ей посредством телепатического внушения, потому что она каждый раз идеально вовремя подносит ему новую бутылку, ровно в момент, когда в прежней остается на донышке. С ними лабрадор, который исправно приносит палки и прочее, что мужчина в лодке забрасывает в воду. Сейчас лабрадор таскает из воды камни – ни разу не видела, чтобы собака приносила такие апорты.

Муж стоит в воде по колено, кофр висит на правом плече, рука направляет вверх микрофонный бум. Мужчина в лодке замечает его и интересуется, не радиацию ли он замеряет. Муж вежливо улыбается в ответ и говорит, что просто записывает звучание озера. Мужчина при этой новости фыркает, потом кхекает, прочищая горло. Тут я понимаю, что они с женой загорают не одни, а со своими тремя детьми, те играют рядом с нашими: две беспрерывно хихикающие девочки и мальчик с широким круглым лицом, на котором почти не видно носа, в огромном, не по размеру спасательном жилете. Время от времени мальчик громко выкрикивает: «Брокколи, брокколи!» Сначала я решаю, что Брокколи – это кличка их лабрадора. Но, немного прислушавшись, понимаю, что мальчик имеет в виду овощ, а не домашнего питомца. Мать успокоительно отвечает ему из-за своего журнала: «Да, милый, конечно, вот вернемся домой, и покушаешь немного брокколи».

За сценкой с лабрадором наблюдает также увесистая дама с розовым полотенчиком на шее. Она сидит на раскладном стульчике наполовину в воде и одну за одной смолит сигареты. Вроде бы вполне нормальная тетенька, разве что почему-то уселась лицом к парковке, а не к озерцу. Внезапно она оживляется и громко интересуется у семейства, как они собираются отмывать свою собаку, не перепачкав весь дом. Мужчина в желтой лодке не колеблясь отрубает: «Из шланга». Женщина заливается хриплым отхаркивающим смехом.

Я наконец решаю присоединиться к детям: переодеваю купальник, прикрывшись полотенцем, и заползаю в воду в позе амфибии – на животе, помогая себе руками, чтобы плавно скользить. Прежде чем окунуть лицо в холодную воду, я ухватываю взглядом отважного мужчину с круглой как шар и такой же лысой головой, он в отдалении ловко орудует веслом, стоя на сапсерфинговой доске. Похоже, он единственный среди этого сборища чудаков чувствует себя совершенно счастливым.

ВЕСТЕРНЫ

Теперь у нас начинают выспрашивать, откуда мы, чем занимаемся и что нас вообще занесло «в наши края».

Мы приехали сюда из Нью-Йорка, говорю я.

Мы работаем на радио, говорит мой муж.

Мы документалисты, иногда говорю я.

Документаторы, поправляет меня муж.

Мы записываем документальные радиоочерки, говорю я любопытствующим.

Документальные очерки о природе, подхватывает мой муж.

Да! – подтверждаю я. О растениях и животных этих краев.

Но чем дальше мы заезжаем в глубь страны, тем, похоже, меньше наши маленькие правды и неправды о том, кто мы и что мы, прокатывают за объяснения у любопытствующих. Когда муж, осаждаемый настырными расспросами какого-то мужчины в придорожном кафе, говорит, что тоже родился на юге, незнакомец лишь вздергивает брови (ах вот как) и холодно кивает (понятно). На автозаправке при выезде из городка Локо другие бдительно любопытствующие граждане пристают ко мне с вопросами, откуда у вас такой акцент и из какого штата будете, я отвечаю, что я из другой страны, и уточняю из какой; не удостаиваюсь даже кивка. Лишь холодности, ледяного молчания, как будто я призналась в тяжелом грехе. Мы едем дальше и теперь замечаем, как мимо табунами проносятся автомобили пограничного патруля, точно грозные белые жеребцы, поспешающие на свое черное дело к южной границе. В городке Команче агенты пограничного патруля требуют наши паспорта, и мы передаем их с видом чуть ли не виноватым, широко улыбаемся и объясняем, что всего лишь делаем звукозаписи.

Но почему нам приспичило делать записи именно здесь и что конкретно мы делаем, не отстают агенты.

Разумеется, я благоразумно помалкиваю о детях-беженцах, а мой муж – об апачах.

Звукозаписи мы делаем для документального очерка о любовных историях в Америке, а сюда приехали за широкими просторами небес и тишиной.

Возвращая нам наши паспорта, агент делает вывод:

Вот оно что, вы поехали в такую даль за вдохновением.

Мы тертые калачи и никогда не перечим тем, у кого на груди жетон служителя закона, а на боку пистолет, мы ограничиваемся коротким:

Да, сэр!

Отныне, решаем мы, нам лучше помалкивать о том, где я родилась. И позже, когда мы наконец добрались в городок под названием Джеронимо и какой-то мужчина в шляпе и с пистолетом за поясом подозрительно интересуется, кто мы такие и что нам здесь нужно, и добавляет, что здесь нам все равно не найти того, за чем мы явились, что бы это ни было, а потом интересуется, какого черта наш сын фоткает своим поляроидом вывеску его винного магазина, мы знаем, что правильнее всего промямлить: «Сорри, сорри, сэр!», ретироваться в машину и побыстрее свалить. Но неизвестно почему – может, от дорожной скуки, от усталости или потому что уже слишком глубоко увязли в местной реальности, так далекой от всего, что мы привыкли считать нормой, – нам вдруг хочется немного здесь подзадержаться, может, даже втянуть этого дядьку в разговор. И я по дурости своей несусветной решаю солгать:

Мы сценаристы, сэр, пишем для спагетти-вестерна.

И тут мужчина, к нашему смущению, снимает шляпу и с дружелюбной улыбкой говорит:

В таком случае вы здесь не чужие.

Он приглашает нас за пластиковый стол на маленькой веранде, снаружи пристроенной к магазину, и предлагает принести холодного пива. Сбоку от стола на пластиковом стуле телевизор с выключенным звуком показывает рекламу, предлагающую лекарство, еще более жуткое, чем болячка, которую оно лечит; шнур от телевизора высунут из приоткрытого окна и сильно натянут, видимо, еле дотягивается до розетки в недрах магазина.

Мужчина свистит, лихо изогнув кончик языка, и из дверей магазина как по команде появляются его жена и сын. Он знакомит нас с женой, ее зовут Долли. А сыну, он примерно ровесник нашим детям и отец называет его Младшой, велено пойти поиграть с нашими ребятами вон там, мужчина указывает на парковку перед верандой – машин на ней нет, зато валяются секции проволочного загона для кур, полуразвалившаяся пирамида из пустых пивных банок и куча жутковатых детских игрушек (множество пупсов, волосы у некоторых коротко острижены). Наши дети следом за Младшим удаляются на парковку. Тогда Долли – молодая жилистая женщина с длинными руками и шелковистыми волосами – приносит нам пиво в белых пластиковых стаканах. Несколько минут я наблюдаю с веранды за моими детьми, они с Младшим договариваются о правилах игры, похоже, довольно жестокой. Волосы у Младшого подстрижены в точности как у тех кукол.

Ох и натерпимся сейчас страху, понимаю я, когда хозяин учиняет нам допрос с пристрастием по поводу нашей, хм, профессии. Трудно сказать, чего он так привязался, то ли наш внешний вид вызывает у него подозрения, или наше откровенное невежество в тонкостях спагетти-вестернов. Сам он, как выясняется, большой поклонник и ценитель этого жанра.

Знаем ли мы вестерн «Шериф со сломанной челюстью»? А «Вкус насилия»? Ну хотя бы «Вкус мести»?

Мы не знаем. Тут нам очень кстати доливают пива, и моя рука – с вспотевшей ладошкой – сама тянется к стакану в предвкушении долгого освежающего глотка. Я не отвожу взгляда от безмолвствующего телевизора, вернее, от гипсового слепка чьей-то челюсти с кривым прикусом – он валяется на телевизоре, – и пытаюсь вспомнить, где встречала похожий образ – у Карвера[69], а может быть, у Капоте, – а мой муж тем временем лихорадочно перетряхивает свои извилины, желая наскрести имена хоть каких-нибудь причастных к спагетти-вестернам киношников. Он явно силится отыграть у хозяина хотя бы очко в пользу нашей легенды. Правда, получается у него плоховато, и, сжалившись, я прихожу ему на помощь:

А у меня самый любимый вестерн «Сатанинское танго» Белы Тарра.

Как-как, говорите? – спрашивает хозяин, изучая меня взглядом.

«Сатанинское танго», повторяю я.

Я помню это название еще с давних времен, когда меня окутывали испарения постподросткового снобизма, претензий и наркотиков. Я ни разу не удосужилась досмотреть до конца это «Сатанинское танго» (как-никак, кино длится семь часов). Короче говоря, я рисковала, решив не к месту козырнуть крохами все же имевшихся у меня знаний о кинематографе, – наверное, осмелела, почти залпом выпив третий стакан пива. К нашему счастью, мужчина говорит, что никогда не видел этого фильма, и я начинаю пересказывать сюжет, стараясь как можно убедительнее натянуть его на колодку вестерна, от которого он на самом деле весьма далек. Я намеренно растягиваю рассказ, как можно дотошнее описываю незначительные детали, рассчитывая, что гостеприимные хозяева вскоре утомятся, решат, что мы невозможно скучны, и с миром отпустят нас. На нашу беду мужчина внезапно воодушевляется творчеством Белы Тарра. Под действием алкогольных паров его разум рождает шикарную идею:

А давайте закажем это кино по интернету и вместе посмотрим? А что, заодно и пообедали бы.

К тому же можете даже заночевать у нас, если засидимся и «хватим лишку» – эти два слова он произносит с широкой ухмылкой, показывая слишком ровные, чтобы быть настоящими, зубы. А что, у них полно гостевых комнат. Я проигрываю в уме перспективы дружеского вечера и обмираю от страха: еда будет подогрета в микроволновке, фильм благополучно заказан, мы всемером рассаживаемся вокруг другого их телевизора, побольше и получше, и тут начнется кино. Понятно, что сценарий, который я тут нагородила, не будет иметь ничего общего с происходящим на экране. И мужчина, сначала не понимающий, в чем дело, и раздраженный, а потом, скорее всего, разъяренный, выключит кино. И сообразит, что мы всю дорогу вешали ему лапшу. Кончится тем, что он нас поубивает и прикопает на своей пустующей парковке, где до сих пор играют наши дети.

Оттуда вдруг доносится пронзительный вопль нашего сына, мы с его отцом вскакиваем и бежим к парковке выяснить, в чем дело. Нашего мальчика ужалила пчела, и он с криками боли катается по пыльной земле. Его отец берет его на руки, мы обмениваемся взглядами и незаметно киваем друг другу. Я хватаюсь за соломинку возможности прикинуться чокнутой мамашей и изо всех сил разыгрываю испуг и тревогу. Подыгрывая мне, муж сообщает хозяевам, что нам надо срочно в больницу, потому что мальчик – аллергик, причем на самые неожиданные вещи, и мы не готовы рисковать, вдруг на пчелиный укус тоже. Мужчина и его жена относятся к аллергиям серьезно, помогают нам уложить мальчика в машину и объясняют, как доехать до ближайшей больницы. Мы прощаемся, напоследок мужчина советует нам, когда мальчику полегчает, в Розуэлле сводить детей в Музей НЛО, это жуть как интересно и будет ему наградой за мужество «настоящего мужчины», с каким он держится, невзирая на боль и угрозу смертельной опасности. Мы торопливо бормочем: да-да, конечно, спасибо вам – и быстро уруливаем в синевато-зеленоватые сумерки.

Мы мчимся вперед во всю прыть мотора, мальчика постепенно отпускает боль от укуса, а из нашего сознания выветриваются тревоги, что мальчик мог получить легкую интоксикацию ядом этих не в меру прытких пчел, и вскоре дети уже дружно вымогают у нас обещание сходить в Музей НЛО, и какая разница, что мальчишкино приключение позади и кончилось вполне себе неплохо. Нас же так мучает родительская вина, что мы тут же обещаем: да-да, конечно, сводим вас в музей, мы говорим о музее, рассказываем им, сколько всего интересного их там ожидает, пока дети не засыпают, и дальше мы в молчании мчимся под опускающимся пологом ночи, пока не находим парковочное место перед мотелем на въезде в Лотон. Мы на руках выносим детей из машины, заносим в комнату, укладываем на кровать, а потом валимся на нашу и впервые за много месяцев засыпаем в объятиях друг друга, прижавшись друг к другу во всем, что на нас надето, включая обувь.

ПЛЕННИКИ

Это было в 1830 году, начинает он рассказывать детям, когда на следующее утро мы ждем своей очереди в кафе «Данкин Донатс» в Лотоне. Президентом Соединенных Штатов в то время был Эндрю Джексон, и это он провел через Конгресс закон под названием «Закон о переселении индейцев». Мы возвращаемся в машину с пончиками, кофе и молоком, и я изучаю на нашей карте Оклахому в поисках маршрутов к форту Стилл, где похоронены Джеронимо и другие последние апачи. Отсюда до кладбища военнопленных в форте Стилл нам ехать от силы полчаса.

Джеронимо и его отряд последними покорились белоглазым и их «Закону о переселении индейцев», говорит мой муж детям. Не стану прерывать его и высказываться вслух, что слово «переселение» и по сей день употребляется как эвфемизм для «депортации». Я где-то читала, хотя не помню где, что «переселение» по отношению к «депортации» – это то же, что секс по отношению к изнасилованию. Когда «нелегального» иммигранта в наши дни депортируют, в письменной истории он значится «переселенным». Я достаю из бардачка свой диктофон и втайне от остальных начинаю записывать мужа. Его рассказы напрямую не связаны с моей темой, но чем больше я слушаю, как он рассказывает о прошлом этой страны, тем сильнее у меня впечатление, что он рассказывает о ее настоящем.

Джеронимо и его люди сдались в Каньоне Скелета, продолжает муж. Это поблизости от Кочис Стронгхолд, куда мы приедем в конце нашей поездки. Перед окончательной сдачей в 1886 году у Джеронимо в отряде оставалось всего пятнадцать мужчин, девять женщин, трое детей и сам Джеронимо. Генерал Майлз и его люди рассыпались цепью по пустыне вокруг Каньона Скелета и погнали отряд Джеронимо, точно баранов блеющих на корабль черный тащили. Их гнали на север миль на девяносто или даже сто к форту Боуи, сейчас там одни развалины, а расположен он между Дос Кабесас и горами Чирикауа, совсем рядом с Каньоном Эха.

Это где жили Воины-орлы? – прерывает его мальчик.

Точно так, подтверждает его отец.

Затем они прошли еще двадцать или около того миль до городка Боуи, говорит он детям, которые, вероятно, уже немного запутались в географии. И там, в Боуи, Джеронимо и его людей запихали в железнодорожный вагон и услали на восток за тридевять земель от всего и всех, во Флориду. А через несколько лет снова запихали в поезд и отправили в форт Стилл, где в следующие годы большинство их медленно умирали. Там и похоронены последние из чирикауа, на кладбище, куда мы сейчас едем.

Мы проезжаем пустую парковку при супермаркете «Таргет», заколоченный придорожный ресторанчик, два центра неотложной помощи, расположенные один сразу за другим, рекламный щит с объявлением об оружейной выставке, потом фонарный столб, возле которого пожилая пара с маленькой девчушкой продают щенков.

Вы меня слушаете, дети? – спрашивает муж, останавливаясь на красный свет.

Да, па, отвечает мальчик.

Па-а-а? – вопросительно тянет девочка. Можно я тоже что-то скажу?

И что же?

Я только хочу сказать, что мне уже надоедают твои истории про апачей, только без обид, па, ничего личного.

Ладно, говорит он, улыбаясь. Принято, никаких обид.

Я хочу еще послушать, па, говорит мальчик.

Войну вели, продолжает его отец, чтобы полностью истребить противника. Они были очень жестокими, очень кровавыми, те войны. Апачи говорили: «Мы теперь вступили на тропу войны».

Но они же воевали ради мести, правда же, па? Не бывало же, чтобы за просто так, без причины?

Верно. Только ради мести, всегда.

На следующем съезде поверни налево, вмешиваюсь я.

Что-то меня трясет, говорит мне муж. Хотя непонятно, говорит он, то ли от кофе из «Данкен Донатса», то ли чисто от возбуждения. Потом продолжает рассказ. Когда кто-то из великих вождей объявлял белоглазым войну, Викторио, например, Кочис или Мангас Колорадас, воины из всех родов апачей собирались в одно войско. И уже общими силами нападали на города и подчистую их уничтожали.

Нет, ты посмотри, как меня всего трясет, тихо повторяет он мне.

И правда, его руки на руле немного дрожат. Но он продолжает свой рассказ.

А когда они собирались пограбить, меняли стратегию и действовали немного иначе. На грабежи отряжали только семерых-восьмерых воинов, самых лучших, и всегда верхом. Они врывались на ранчо и угоняли коров, забирали зерно, виски и детей. В особенности виски и детей.

Они забирали детей? – спрашивает девочка.

Да, имели такое обыкновение.

Четверть мили, шепчу я, туда-сюда перебегая глазами с карты на дорожные указатели.

А что они делали с этими детьми? – спрашивает мальчик.

Иногда убивали. Но если у кого обнаруживалась особая сноровка или они чем-то показывали, что из них могут получиться доблестные воины, тех щадили. Их оставляли на воспитание, и они со временем становились членами племени.

И они что, даже не пытались сбежать? – спрашивает мальчик.

Бывало, что пытались. Но чаще всего новая жизнь с новой родней им нравилась куда как больше, чем прежняя.

Как так? Почему?

Потому что в те далекие времена жизнь у детей была совсем не такая, как в наше время. Дети с утра до ночи трудились на ферме, вечно ходили голодные, и времени на игры у них не оставалось. У апачей им тоже жилось не ахти как легко, зато куда интереснее. Они скакали верхом, охотились, участвовали в обрядах. Их воспитывали и делали из них воинов. А на родительской ферме они что делали? С утра до ночи гнули спину в поле и ходили за скотиной, и так изо дня в день, все время одно и то же. Даже когда болели.

Я бы точно остался у апачей, заявляет после короткого раздумья мальчик.

А я как же? – спрашивает девочка.

И тут же сама себе отвечает:

Да, я тоже. Я по любому буду с тобой, говорит она своему брату.

Мы подъезжаем к воротам военной базы. Мы-то всегда думали, что она называется форт Стилл, но теперь видим табличку на воротах:

Добро пожаловать в форт Силл, вслух читает мальчик. Форт называется Силл, па, а не Стилл. Нужно произносить без «т». Ты должен правильно записать название в твою коллекцию эха.

Какая жалость, хмыкает его отец. Форт Стилл[70] кладбищу подошло бы гораздо лучше.

Пропускной пункт, читает мальчик.

И тут же спрашивает:

Зачем здесь пропускной пункт?

А как же, отвечает ему его отец. Мы ведь попадем в расположение армии Соединенных Штатов.

При мысли, что мы сейчас окажемся на территории военных, мне становится не по себе. Точно я повинна в военных преступлениях. Мы опускаем в машине стекла, и часовой, совсем еще зеленый юнец, ему, наверное, и двадцати-то нет, просит нас предъявить удостоверения личности. Мы передаем ему документы – я свой паспорт, муж водительское удостоверение, – и часовой привычно просматривает их, не выказывая особого интереса. Когда мы просим показать нам дорогу к могиле Джеронимо, он в первый раз поднимает на нас глаза и приятно улыбается, видимо позабавленный нашим вопросом.

К надгробию Джеронимо? Так это вам дальше, езжайте не сворачивая по Рандольф, вот по этой дороге, прямо до Кинетт.

Квинтет?

Ага, прямо до Кинетт, а там направо. Увидите указатели со словом «Джеронимо», по ним и езжайте.

Как только мы поднимаем стекла и едем дальше по Рандольф-стрит, мальчик спрашивает:

А тот парень апачи?

Может быть, говорю я.

Нет, вступает девочка. Он говорит как мама, стало быть, он не может быть апачи.

Мы следуем его указаниям – по Рандольф, затем по Кинетт, – но не видим никаких указателей со словом «Джеронимо». Зато видим на ухоженных лужайках и вдоль дорожек реликвии времен войны и макеты артиллерийских орудий, они рассажены по лужайкам, точно едва укоренившиеся саженцы: гаубицы, минометы, зенитки, снаряды. Ракетный снаряд размерами с двухлетнего ребенка, выкрашенный розовой краской, поставлен дыбом, уставившись в небо, как фаллос дикого жеребца на изготовку, жаждущий, возбуждающе непристойный. Девочка принимает его за макет звездолета, какие видела на детских площадках, и мы не разубеждаем ее. Мы проезжаем мимо казарм, перестроенных под библиотеки и музеи, мимо старых и новых домов, детских площадок, теннисных кортов, начальной школы. Идиллический городок, укрытый от внешнего мира и, похоже, не так уж отличающийся от тысяч университетских городков, рассыпанных по всей стране, вроде того, в котором сейчас живет моя сестра, где молодежь выменивает нажитое их семьями благосостояние на зачетные единицы, которые превратятся в отметки, а те со временем превратятся в бумажку, не гарантирующую им на будущее ничего, разве что возможность пожизненно болтаться в фантасмагорических чистилищах между полуволонтерской работой, поисками приличного места, беготней по собеседованиям и неизбежными перебежками с одной работы на другую.

Они живут в нагробии или в нагорбии? – спрашивает девочка.

Что? – никто из нас не понимает, о чем она.

Джеронимо и остальные из его отряда, они в нагробии живут или в нагорбии?

Мы дружно отвечаем:

Надгробие!

И все же приходится проехать еще сколько-то миль, прежде чем нам попадаются те самые указатели к могиле Джеронимо. Первым их замечает мальчик, призвавший все свое внимание, чтобы достойно выполнить препорученную ему миссию. Он показывает на знак и кричит:

Направо поверни! Могила Джеронимо там!

Дорога бежит то в горку, то под горку, пересекает железнодорожные пути, маленькие мостики, уводит нас все дальше и дальше от школ, домов, от выставки оружия времен войны в лесной массив, как будто апачи все еще представляют угрозу и их надо держать подальше. Как будто Джеронимо по-прежнему может в любой день вернуться и поквитаться за все обиды.

Мы приближаемся к широкой поляне, усеянной симметрично расставленными надгробными плитами, серыми и выбеленными, и девочка кричит:

Смотри, папа, вон там сколько нагорбиев!

Мы останавливаемся перед большим щитом, и мальчик читает, пока мы отстегиваем ремни безопасности:

Кладбище военнопленных апачей.

Мы открываем дверцы и выходим из машины.

Металлическая табличка на камне у входа на кладбище дает краткое пояснение, что нам предстоит увидеть. Мальчик знает, что он у нас ответственный за чтение информации на местах. Он останавливается перед табличкой и громко, с выражением зачитывает текст, его просодия – высота тона, придыхания, интонационные ударения – идеально созвучна некрологическому лицемерию авторов текста. Они написали, что на этом кладбище нашли упокоение триста чирикауа-апачей, захороненных как военнопленные после того, как они сдались армии Соединенных Штатов в 1894 году, и почтили памятью «усердие и упорство на их долгом пути к новой жизни».

ЭЛЕГИИ

Мы вступаем на кладбище в молчании, гуськом следуя за моим мужем, и он проводит нас прямо к захоронению Джеронимо, как будто давно знает к нему дорогу. Надгробие Джеронимо выделяется на фоне других вертикально поставленных простых надгробных плит – пирамиду, сложенную из скрепленных бетоном камней, венчает мраморный орел почти в натуральную величину. На маленьком постаменте у лап орла сложены сигареты, гармошка, пара карманных ножей; с деревьев вокруг надгробия свисают привязанные к веткам шейные и носовые платки, пояса, ремни и прочее, что посетители оставляют в качестве подношений.

Муж уже достал записывающую аппаратуру и неподвижно стоит перед могилой Джеронимо. Он не просит нас замолчать или отойти, но мы и так понимаем, что сейчас ему нужно побыть одному, и бродим между другими могилами, сначала втроем, потом разбредаемся. Девочка бегает, там и тут собирает цветы. Срывает и кладет к могилам – к одним, потом другим. Мальчик зигзагами ходит между могилами, сосредоточенный, и некоторые фотографирует. Он весь поглощен своим занятием. Оценивающе смотрит вокруг, находит очередную могильную плиту, поднимает аппарат, ловит ее в кадр, наводит на фокус и снимает. Как только фотография выползает из окошка в аппарате, он тут же кладет ее между страниц маленькой красной книжицы, которую зажимает под мышкой. Чуть позже, призванный отцом в помощь, он оставляет мне аппарат и книжицу и присоединяется к нему у рядка деревьев на берегу медленного ручья, отмечающего северную границу кладбищенской территории. Мальчик помогает отцу собирать звуки. Я наконец-то нахожу более-менее сносную тень под старым кедром и усаживаюсь на землю. Девочка все еще носится по траве, рвет цветы и кладет к надгробиям, так что у меня есть время почитать в тишине и покое. Я открываю маленькую красную книжицу, «Элегии потерянным детям». Из книжицы выпадает несколько фотографий – она все больше толстеет от сделанных мальчиком поляроидных снимков. Я закладываю снимки между страниц ближе к концу книги, потом бережно листаю ее к началу.

В предисловии говорится, что «Элегии потерянным детям» в оригинале написаны на итальянском языке Эллой Кампосанто и переведены на английский язык Аретой Клиаре. Говорится, что это единственное литературное произведение Кампосанто (1928–2014), которая, возможно, писала его на протяжении нескольких десятков лет, и что оно написано по мотивам реального исторического события – крестового похода детей, когда десятки тысяч детей одни отправились через всю Европу и дальше за пределы в 1212 году (хотя историки придерживаются разных мнений относительно большинства главных подробностей конкретно этого крестового похода). У Кампосанто «крестовый поход» происходит, как можно предположить, в не очень отдаленном будущем, а места, по которым идут дети, вероятно, можно отнести к Северной Африке, Ближнему Востоку и Южной Европе или к Центральной и Северной Америке (например, дети едут сверху на gondolas, а в Центральной Америке это слово употребляется в значении «товарный полувагон»). В конце концов, набегавшись и, видимо, заскучав, девочка приходит посидеть рядом со мной под кедром, тогда я закрываю книжицу и убираю к себе в сумку. Я стараюсь прогнать мысли о прочитанном, чтобы целиком посвятить себя девочке. Пока мальчик и его отец заканчивают собирать звуки, мы с девочкой успеваем попрактиковаться в гимнастике: колесо, стойки на руках, кувырки вперед.

КОНИ

Мы выходим с кладбища далеко за полдень и тут же решаем найти где-нибудь поблизости место для отдыха. В машине мальчик отключается через считаные минуты, еще до того даже, как мы проезжаем пропускной пункт при выезде из форта Силл. Девочка старательно борется с искушением последовать примеру мальчика:

Мам, пап?

Да, милая? – говорю я.

Джеронимо упал со своего коня! Да?

Точно так, говорит муж.

Она заполняет пространство салона теплом своего детского дыхания и что-то бормочет, обращаясь к нам с заднего сиденья, – какие-то длинные, запутанные истории, чем-то напоминающие мне тексты Боба Дилана тех времен, когда он уже отошел от евангелического христианства. Девочка вдруг на полуслове замолкает, наверное, устала обозначать свое присутствие в мире, и теперь молча смотрит в окно. По-моему, как раз в эти моменты, когда они вдруг вот так надолго зависают, зачарованные молчаливым общением с миром, наши дети начинают отдаляться от нас, делаться для нас все более непостижимыми. Оставайся маленькой девочкой, про себя молю я. Она все смотрит в окно и зевает. Не знаю, о чем она думает, что она знает, чего не знает. Не знаю, видит ли она такой же мир, какой видим мы. Солнце заходит, дикие, почти лунно-безжизненные пейзажи Оклахомы лежат вокруг сколько хватает глаз. Берегись, защищай себя от этого опустелого долбаного мира, мысленно кричу я девочке, накрой его своим большим пальцем. Но, разумеется, ничего такого вслух не говорю.

Она молчит. Мы проезжаем пропускной пункт, девочка пристально разглядывает вид за окном, потом так же пристально разглядывает нас из своей бог весть какой мысленной дали и, убедившись, что мы не смотрим на нее, украдкой засовывает в рот большой палец. Она сосет свой большой палец, и витающая над задним сиденьем тишина приобретает другой оттенок. Ее мысли замедляются, мышцы тела обмякают, сдаваясь на милость покою, дыхание наслаивает умиротворение на ее беспокойный дух. Она потихоньку отстраняется, отдаляется от нас, от нашей реальности, уползает в потемки своей раковины. Ее большой палец, замусоленный, накачанный, припухает от слюны и потихоньку выскальзывает изо рта, когда она отплывает в сон. Она закрывает глаза и видит в своих снах коней.

ОТЗВУКИ И ПРИЗРАКИ

Пока мы все дальше двигаемся на север в сторону горной цепи Уичита, я закрываю глаза и по примеру детей пытаюсь уснуть. Но мой разум беспокойно кружит, засасывается в воронку мыслей о детях, что потеряны, о других потерянных детях, мне вспоминаются две одинокие девочки, и воображение тут же рисует, как они бредут через пустыню, и возможно, даже где-то здесь, неподалеку.

Приходит мысль, что при записи звука для моего материала о потерянных детях надо использовать «Элегии». Но как? Я знаю, что потребуются голосовые заметки. Вероятно, я тоже должна коллекционировать звуки пространств, которые встречаются нам на пути, как это делает мой муж. Значит, я, как и он, тоже гоняюсь за призраками? Все это время я не до конца понимала, что имел в виду мой муж, говоря, что его коллекция звуков эха посвящена «призракам» Джеронимо, Кочиса и других апачей.

Но наблюдая сегодня днем, как он терпеливо расхаживает по кладбищу со своей микрофонной удочкой, а мальчик следует за ним по пятам, повесив отцовский «Порта-брейс» на плечо и слегка поднимая его для противовеса тяжеленной отцовской аппаратуре, оба в огромных наушниках, стараясь уловить шелест ветра в ветвях деревьев, стрекот насекомых в траве и особенно голоса птиц, все многообразие издаваемых ими причудливых звуков, – я, как мне кажется, начинаю понимать. Думаю, что муж намеревается записывать звуки, которые сегодня гуляют в тех же пространствах, где когда-то в прошлом двигались, ходили, разговаривали, пели Джеронимо и другие апачи. Что муж старается тем или иным образом улавливать их прошлое присутствие в мире и сделать его, несмотря на их нынешнее отсутствие, слышимым, что он для этого собирает и записывает всевозможные отзвуки прошлого, все еще вибрирующие их былым присутствием. Когда на кладбище, где упокоен Джеронимо, поет птица или ветер играет в ветвях кедров, эта птица и эти ветви как бы высвечивают пространство карты, звуковой ландшафт, в котором когда-то существовал Джеронимо. Коллекция звуков эха мыслится мужем не собранием навсегда ушедших звуков – такое в принципе невозможно, – а, скорее, как коллекция звуков, которые присутствовали в этом месте на момент записи и которые, когда мы их слушаем, напоминали бы нам о других звуках, навсегда утраченных.

Дорога наконец приводит нас в Медисин-парк, где мы снимаем домишко без особых удобств, зато есть симпатичная веранда с видом на горную речку. Есть в домике и кухня с самым необходимым, ванная-туалет и четыре спальных места, больше смахивающие на армейские койки, на которые мы укладываем спящих детей, а потом и самих себя, хотя наши тела скорее жестко приземляются, чем утопают в них, отяжелевшие и безвольные, как срубленные деревья, и тут же засыпаем.

АРХИВ

На следующее утро я просыпаюсь до рассвета, полная желания работать и записывать звуковые заметки. Остальное семейство еще спит, и я на цыпочках крадусь в туалет, умываю лицо, потом беру сумку и выхожу на улицу. Воздух дышит мне в лицо прохладой, пока я иду к машине, припаркованной перед домиком у мусорных контейнеров. Я достаю из бардачка свой диктофон и нашу необъятную карту, по которой отслеживаю наши дневные переезды.

Я сижу на ступеньке веранды, над порогом горит фонарь, потому что еще не совсем рассвело. Для начала я ищу на карте место, где мы сейчас находимся. Оказывается, сейчас мы гораздо дальше от дома, чем я думала, – в животе медленным вихрем закручивается страх и затопляет меня, как прилив в полнолуние. Я включаю диктофон и записываю единственную голосовую заметку:

Сейчас мы намного ближе к конечному пункту поездки, чем к ее началу.

Затем я достаю из сумки «Элегии», распухшие от заложенных между страницами снимков мальчика. Я вынимаю их из книги один за одним и стопочкой складываю рядом с собой. Некоторые снимки удались, а какие-то даже очень удались, и, снова включив диктофон, я в общих чертах описываю, что изображено на некоторых. Последний снимок, с надгробием, великолепен, но жесток. Я наговариваю на диктофон:

Верхний свод надгробного памятника вождю Кочису, может, и превосходно сработан, но выгравированное на нем имя отчего-то стерлось, и прочитать его невозможно.

Я в последний раз пролистываю книжицу, убеждаясь, что в ней больше не осталось ни одного снимка, а потом изучаю ее. Я еще раз оглядываю скромную обложку, скольжу взглядом по тексту на задней сторонке обложки и в конце концов открываю книжицу на странице, где начинается собственно текст:

(ЭЛЕГИЯ ПЕРВАЯ)

Раскрывши навстречу небу рты, они спят. Мальчики, девочки: губы растрескались, щеки шершавятся, потому что ветер хлещет их без передышки день и ночь. Они занимают собой все это пространство, застывшие, но теплые, уложившиеся рядком, точно новопреставленные покойники, вдоль металлической крыши вагона-гондолы. Мужчина, приставленный к ним провожатым, из-под полей своей голубой шляпы по головам пересчитывает детей – всего их шестеро; семеро минус один. Поезд тихим ходом катится по рельсам параллельно железной стене. Дальше по обе стороны стены расстилается пустыня, и тут и там одинаковая. Вверху над ними безмолвствует ночь, темно-беспросветная.

АРХИВ

Я читаю эти первые строки раз, потом другой – и оба раза меня немного сбивают с толку выбор слов и синтаксис. Тогда я отлистываю несколько страниц назад к предисловию редактора, которое в тот раз не дочитала. Теперь я читаю все предисловие, одни куски бегло проглядываю, в отдельных местах вчитываюсь в подробности: книга написана в форме серии пронумерованных фрагментов, всего их шестнадцать; каждый назван «элегией», и каждый частично строится на серии цитат. Цитирования рассыпаны во всей книге, они позаимствованы у разных писателей. Цитаты даются либо в «свободном переводе» автора, либо «перекомпанованы» до степени неузнаваемости, не позволяющей проследить их до оригинального источника. Это первое издание на английском языке (вышло в свет в 2014 году), и его переводчик приняла решение переводить все заимствованные цитаты непосредственно из авторского оригинала на итальянском языке, не доискиваясь их точных формулировок в исходных текстах. Прочитав предисловие, я снова перечитываю про себя первую элегию, потом читаю вторую, но уже вслух на включенный диктофон:

(ЭЛЕГИЯ ВТОРАЯ)

Они дали им кое-какие напутствия на будущее, их родные, провожавшие детей в путь. «Ты уж там тяжелым плачем не разнюнивайся», – сказала одному мальчику мама, когда у порога их дома на рассвете целовала его в волосы. Одна бабушка наказывала своей внучке беречься и следить, чтобы «ветры в корму не задышали». А вдовая соседка присоветовала: «Никогда не плачь во сне, не то ресницы повыпадут».

Все дети из разных мест, те шестеро, что спят сейчас поверх вагона. Они прибыли из отдаленных точек на карте, их жизни, их отдельные истории сейчас прихотью обстоятельств сцеплены друг с другом в одну жесткую линию рельсов. До того как они забрались на поезд, они ходили в школу, гуляли по паркам и тротуарам, блуждали в дебрях городских улиц, в одиночку, а иногда не в одиночку. Их пути прежде никогда не пересекались; их жизням никогда бы не сойтись, но они сошлись. Сейчас, пока они едут на спине поезда-зверюги, тесно сгрудившись, их судьбы прочерчивают единую прямую линию, пролегающую через бесплодные пустоши. Возьмись кто-нибудь отмечать на карте путь этих шестерых, но также десятков им подобных и сотен и десятков тысяч других, кто уже ехал или еще поедет на товарняках вроде этого, и на карту ляжет единственная линия – узкой расселиной, нескончаемой бороздой, рассекающей надвое ширь континента. «Там вечно темный лик участи горемычной в глаза печальным жизням смотрит», – сказала женщина своему мужу, когда ветер занес в открытое окно кухни гудок далекого состава.

Пока они в дороге, спящие или в полусне, дети не знают, порознь они или вместе. Тот, кто приставлен к ним провожатым, сидит подле них скрестив ноги и пыхает своей трубкой, выпуская в темноту дым. При каждой затяжке набитые в чашу трубки сухие листья шипят, затем вспыхивают оранжевыми огоньками, как будто где-то далеко внизу в спящем городе загораются точечки уличных фонарей. Мальчик рядом с ним стонет и сглатывает вязкую слюну. Колеса состава плюются искрами, где-то в темноте трещит, переламываясь, ветка, в трубке снова шипит и похрустывает, а железное нутро состава всю дорогу исторгает душераздирающие, словно то визжит тысяча несчастных, звуки, будто состав не может протолкнуть себя через пустыню иначе, нежели гроздьями раздавливая ночные кошмары.

ВОДОЕМ

Мне казалось, что если я наговорю на диктофон несколько отрывков из красной книжицы, то быстрее соображу, как скомпоновать материалы моего проекта, пойму, как лучше изложить историю других потерянных детей, которые прибывают на южную границу. Мои глаза бегут по печатным строчкам, мой голос, низкий и ровный, проговаривает слова: сглатывает, плюется, трещит, похрустывает, раздавливая; диктофон превращает звуки слов в цифровые байты, а мое сознание преобразует всю их сумму во впечатления, образы, будущие заимствованные воспоминания. Я достаю из сумки карандаш и делаю себе памятку на последней странице книжицы: «Обязательно записать с натуры звуковые метки, следы и отголоски эха, которые оставляют за собой потерянные дети».

Теперь я слышу голоса и шаги моих собственных детей по дому. Раз они проснулись, пора прекращать запись, я закладываю снимки мальчика обратно в книжицу и убираю ее и диктофон к себе в сумку. Мальчик и девочка выходят на веранду, осыпая меня вопросами:

Чем это ты тут занимаешься?

Когда будет завтрак?

Что у нас будет сегодня?

Можно мы пойдем поплавать?

Это они нашли в домике рекламную брошюрку, которая приглашает гостей города посетить «жемчужину» Медисин-парка, купальный водоем Бат-Лейк, меньше чем в миле от домика.

Там всего по два доллара с человека, говорит мальчик, тыча пальцем в текст брошюры.

И дойти можно пешком, добавляет он.

На завтрак у нас сегодня хлеб с ветчиной. Затем мы вешаем на шеи полотенца, я вешаю на плечо сумку, и мы идем узкой тропинкой к общественному купальному водоему. Мы платим положенные восемь долларов и расстилаем полотенца на каменистом берегу. Я не нахожу в себе желания лезть в холодную воду и отговариваюсь незакончившимися месячными, предлагая им купаться без меня. Все трое рысят к воде, а я сижу на солнышке, издали наблюдая за ними призраком самой себя.

ВЫЧЕРКНУТЫЕ

Что случилось между Арканзасом и Оклахомой, так это часы звукозаписей и еще больше часов, не попавших на запись.

Что случилось, пока мы ехали по автострадам и сквозь грозы и ливни, так это мой муж, молча попивающий кофе из стаканчика или рассказывающий детям истории. Иногда мои мечты, чтобы эта эпопея побыстрее закончилось и я оказалась бы как можно дальше от него. В другие отрезки времени – мое желание следовать за ним, в надежде, что вдруг он передумает, скажет мне, что в конце лета вместе с нами вернется в Нью-Йорк, или попросит меня остаться с ним и с мальчиком, скажет, что не может отпустить от себя меня и девочку.

Что случилось между нами двумя, так это молчание. Что еще случилось, так это звонок Мануэлы с новостью, что ее девочки все еще не с ней и никто не знает, где они. Иногда, когда я закрывала глаза, чтобы заснуть, в воображении возникал номер мобильного телефона, вышитый на воротничках платьев, в которых девочки Мануэлы отправились в свое странствие на север. А как только я засыпала, цифры начинали роиться, как пчелы, не давая мне запомнить их порядок.

Что случилось между Мемфисом и Литл-Роком, так это рассказ о Джеронимо, который снова и снова падал со своего коня.

Что случилось в Литл-Рок, штат Арканзас, так это далеко высунувшийся из больничного окна Грабал, к его ладоням пристали хлебные крошки, а дальше заполошно разлетающиеся голуби, пока его тело падает из окна и ударяется о землю.

Еще случился Фрэнк Стэнфорд, как он падал внутрь своего ума или выпадал из своего ума, три сухих выстрела.

В Брокен-Боу случились новости о падающих с неба детях – нашествие.

Что случилось в Босуэлле, напугало.

Что случилось в Джеронимо, так это вестерн.

Что случилось в форте Силл, так это имена на надгробных плитах и имена, уже неразличимые, стершиеся, на снимке.

Еще случилась книга, «Элегии потерянным детям», в которой кучка детей ехали верхом на товарном поезде, с растрескавшимися губами и обветренными щеками.

Всего, что случилось между Арканзасом и Оклахомой, на самом деле там не было: Джеронимо не было, Грабала, Стэнфорда, имен на надгробиях, нашего будущего, потерянных детей, двух исчезнувших девочек.

Все, что я вижу, оглядываясь назад, так это хаос повторяющейся истории, повторяющейся снова и снова, истории, которая переигрывается и перетолковывается, это мир с его долбаным пульсирующим у нас внутри сердцем, который падает, расшибается снова и снова, виляет и петляет, совершая свой кругооборот вокруг солнца. А в эпицентре всего этого племена, семьи, люди – все, что есть прекрасного, распадалось, оставляя по себе обломки, пыль, вычеркивание.

Но во всем этом кое-что наконец-то проясняется. Кое-что очевидное. Оно является внезапно, словно я получаю удар в лицо, пока мы мчимся по пустынному шоссе в Техас. История, которую я должна записать, не о детях, которые уже прибыли, в конце концов добрались до места назначения и, значит, могут сами рассказать свою историю. История, которую я должна задокументировать, не о детях в иммиграционных судах, какой она мне сначала мыслилась. СМИ и так все это делают, документируют приграничный кризис с детьми-иммигрантами в меру своих возможностей: одни журналисты больше тяготеют к сенсационности, и их рейтинги взлетают; другие решительно настроены формировать общественное мнение, в ту сторону или в эту; остальные немногие просто делают свое дело – ставят под сомнение, задают вопросы, расследуют. Не знаю пока, как это сделать, но история, которую я должна рассказать, должна быть о потерянных детях, чьи голоса больше не слышны, потому что дети потеряны, возможно навсегда. Вероятно, я, как и мой муж, тоже гоняюсь за призраками и отзвуками. За тем исключением, что мои призраки и отзвуки обитают не в книгах по истории и не на кладбищах. Где они, потерянные дети? И где две маленькие девочки Мануэлы? Этого я не знаю, зато знаю другое: если я собираюсь найти что-нибудь или кого-нибудь, если я собираюсь рассказать их историю, мне надо начать поиски где-нибудь в других местах.

Коробка IV

§ ЧЕТЫРЕ ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ (7¾ × 5 дюймов)

«По картографированию»

«Заметки по истории»

«Реконструкция событий»

«О стирании/вычеркивании»

§ ВОСЕМЬ КНИГ

Эдвард Кёртис «Североамериканские индейцы»[71]

Эдвин Суини «От Кочиса до Джеронимо: чирикауа-апачи, 1874–1886»

Чарльз Гейтвуд «Лейтенант Чарльз Гейтвуд и его мемуары об апачских войнах» (под ред. Луиса Крафта)

Джеронимо, С. М. Барретт «Джеронимо: его собственная история. Автобиография великого воина-патриота»

Эдвин Суини «Мангас Колорадас: вождь чирикауа-апачей»

Роберт Атли[72] «Столкновение культур»

Дэвид Энтони «Лошадь, колесо и язык: как всадники бронзового века из степей Евразии создали современный мир»

Эдвин Суини «Кочис, вождь чирикауа-апачей»

§ ОДНА БРОШЮРА

Служба Национальных парков, «Приспособление к природным условиям пустынь (виды, обитающие в пустыне Сонора)»

§ ЧЕТЫРЕ КАРТЫ

Штат Нью-Мексико

Штат Аризона

Штат Сонора

Штат Чиуауа[73]

§ ОДНА КАССЕТА С ЗАПИСЬЮ

Карима Уокер «Руки в наших именах»[74]

§ ОДИН КОМПАКТ-ДИСК

Джеймс Ньютон «Каньон Эха»[75]

§ ПАПКА (ПЯТЬ СТЕРЕОГРАФИЧЕСКИХ КАРТОЧЕК/КОПИЙ)

Почтовая открытка (!) с изображением пятерых мужчин, прикованных к цепи за щиколотки, отпечатана H. D. Corbett Stationery Co.

Двое молодых мужчин, скованных цепью

Резервация Сан-Карлос, семеро человек перед саманной хижиной

Джеронимо с винтовкой в руках

Джеронимо и его пленных сотоварищей поездом везут во Флориду, 10 сентября 1886 г.

Переселения

Нам путешествовать всюду, спасаться бегством –  их удел,

Нам можно ссылку иль изгнанье по доброй воле выбирать,

Им воли нет, их будут морем, их будут сушей выдворять…

Джеймс Фентон

Все дальше, дальше летел аэроплан, пока не стал яркой искоркой; стремлением; сутью; символом… души человеческой; ее вечного стремления… вырваться за пределы тела, своего обиталища.

Вирджиния Вульф

ГРОЗЫ

Все говорят, там пустоши. Все говорят, они бескрайние, они плоские. Все – что они завораживают. Возможно, Набоков где-то говорил, что они необузданные. Но никто и никогда не говорил нам, какой мощи грозы свирепствуют над автострадами, когда достигаешь равнин. Их приближение видишь еще за мили. Страшишься их и все равно едешь прямо им в пасть с тупым упорством летящей на свет мошкары. Вперед и вперед, пока не достигаешь их и не растворишься в них. Свирепствующие над автострадами грозы стирают иллюзорную грань между окружающим ландшафтом и тобой, сторонним наблюдателем, заталкивают твой взгляд в самое нутро наблюдаемого. Даже внутри герметичного пространства салона шквал задувает тебе прямо в мозг, врываясь через ошеломленные глазницы, туманит тебе рассудок. Возникает иллюзия, что дождевые струи падают уже не вниз, а вверх. Мощные раскаты грома сотрясают тебе грудь, как приступ панической атаки. Молнии вспыхивают так близко, что перестаешь понимать, снаружи они бьют или внутри тебя, освещают ли ослепительные вспышки окружающий мир или сумятицу у тебя в мозгу, раскаленные дуги эфемерных нейронных связей в твоей мозговой проводке.

ТАЙНЫЕ ЯЗЫКИ

Гроза остается позади, но ливень не унимается, сопровождая нас, пока мы через северный выступ Техаса едем на запад к Нью-Мексико. Для разнообразия мы затеваем игру. Ее цель – выучить, как называются все обитатели пустыни, в которую мы направляемся. Муж выдал детям каталог растительных видов и велел заучивать названия растений, красивые, как, например, сагуаро, мудреные, как, например, ларрея трехзубчатая (она же креозотовый куст), кустарник жожоба, мескитовое дерево, и попроще, более им знакомые, например трубчатый кактус и плюшевый кактус, названия съедобных растений, как, например, колючая груша, мексиканский нопаль, а затем они должны выучить названия животных, которые всем этим питаются: лопатоног, рогатый гремучник, пустынный западный гофер, койот, пекари, древесная крыса.

Мальчик на заднем сиденье вслух зачитывает названия растений и животных, сагуаро, ларрея трехзубчатая, одно за другим, жожоба, мескитовое дерево, а его сестра повторяет за ним, плюшевый кактус, время от времени хихикает, когда ее язык, нопаль, не поворачивается выговорить слово, лопатоног, рогатый гремучник, и иногда в досаде порыкивает. Мы останавливаемся у придорожного кафе купить кофе и молока, и их отец устраивает им проверку. Показывает им картинки растений из каталога, закрывая подписи под ними, а дети должны по очереди отвечать, как они правильно называются. Мальчик выучил почти все. А девочка нет. Что бы ни показывал ей мой муж, она каждый раз, не колеблясь ни мгновения, выпаливает:

Сагуаро!

Мы трое попеременно, то улыбаясь, то теряя терпение, твердим:

Нет!

Когда мы снова усаживаемся в машину, девочка тычет указательным пальцем в окно ни на что конкретное и на все одновременно и говорит:

Сагуаро!

Она произносит это слово так, будто открыла новую звезду или планету. Но вокруг нет никаких сагуаро, пока нет, потому что мы еще не доехали до настоящей пустыни, объясняет ей мой муж. Девочку его довод не убеждает, и она продолжает считать сагуаро на отсыревших пустынных равнинах, но уже тише, самой себе, ее липкий указательный палец множит и множит отпечатки на запотевшем стекле, пока мало-помалу не прорисовывается карта всего созвездия пересчитанных ею сагуаро.

ПРИШЕЛЬЦЫ

В тот же день, но уже позже, на автозаправочной станции рядом с Амарилло в штате Техас мы невольно подслушиваем разговор между кассиршей и клиентом. Пробивая ему чек, кассирша говорит, что уже завтра сотни «пришлых деток» посадят на частные самолеты, их оплатил какой-то патриот-миллионер, и вышлют обратно в их Гондурас или Мексику или еще куда-то там в «Южной Америке». Что самолеты, набитые «пришлыми детками», вылетают с аэродрома в Розуэлле, это в штате Нью-Мексико, там рядом как раз знаменитый Музей НЛО. Интересно, ставя рядом слова «пришлые детки» и «Музей НЛО», хочет ли она подчеркнуть иронию этого соседства или нисколько ее не замечает?

Быстрый поиск в интернете, когда мы возвращаемся в машину, подтверждает только что услышанный слух. А может, и нет, но по крайней мере две найденные мной статьи говорят в его пользу. Я поворачиваюсь к моему мужу и говорю, что надо срочно ехать на тот аэродром. Мы должны приехать туда и быть там, когда будет происходить депортация.

Мы не успеем туда вовремя, говорит он.

Еще как успеем. До первого городка на границе Техаса и Нью-Мексико, до Тукумкэри, всего несколько часов езды, и мы можем там заночевать. А если утром встанем до рассвета, проедем эти двести с чем-то миль до аэродрома у Розуэлла.

Как мы найдем нужный аэродром? – спрашивает он.

Возьмем да найдем.

А что потом?

Там и посмотрим, что потом, передразниваю я коронный ответ мужа на подобные вопросы.

А потом пойдем в Музей НЛО в Розуэлле! – говорит с заднего сиденья мальчик.

Да, говорю я, потом в Музей НЛО.

ИГРЫ

Моя спина взмокла, прижатая к потрескавшейся черной коже пассажирского кресла, мое тело затекло от долгого сидения в одной позе. А дети на заднем сиденье играют. Мальчик говорит своей сестре, что их обоих мучает жажда, что они потерялись и бредут по бескрайней пустыне, говорит, что так проголодались и хотят пить, что голод, кажется, разрывает их, выедает им внутренности, нагнетает, что лишения и безнадежность вот-вот погубят их. Интересно знать, откуда он набрался таких слов. Надо полагать, из «Повелителя мух». Так оно или нет, все равно хочется крикнуть ему, что затеянная им реконструкция глупа и пуста, потому что откуда и что они с девочкой могут знать о потерянных детях, о тяжелых испытаниях и безнадежности, о том, каково это, потеряться в пустыне?

Всякий раз, когда мальчик на заднем сиденье принимается изображать, что они с сестрой ушли от нас, сбежали и тоже теперь потерянные дети, тоже идут по пустыне в одиночку, без взрослых, мне хочется оборвать его. Мне хочется сказать им, чтобы они прекратили в это играться. Сказать, что их игра безответственна и даже опасна. Но я не нахожу убедительных доводов и прочных резонов, чтобы ставить препоны их воображению. Наверное, чтобы что-то понять, особенно в историческом плане, и нужно воссоздавать события прошлого, посмотреть, куда могли бы завести его развилки и возможности, зачастую пугающие? Мальчик продолжает свою игру, и я ему не препятствую. Он говорит своей сестре, что они идут под палящим солнцем, и она тут же подхватывает нарисованную им картинку:

Мы идем по пустыне, а кажется, что прямо по солнцу, а не под солнцем.

А скоро вообще умрем от жажды и голода, продолжает мальчик.

Да, отвечает девочка, и нас съедят дикие звери, если только мы поскорее не доберемся в Каньон Эха!

ГРАВИТАЦИЯ

Мы едем почти каждый день, все дальше и дальше, слушаем, а иногда записываем звуки, разносящиеся над этими безбрежными просторами, звуки, сплетающиеся с нашими, истории, напластованные на открывающийся нам ландшафт, чем дальше, тем более плоский и засушливый. Мы в пути уже три недели, хотя иногда кажется, что всего несколько дней как уехали из нашей квартиры; в другие моменты, сейчас например, кажется, что мы уехали из дома целую жизнь назад и что все мы четверо стали до неузнаваемости другими людьми, чем были до поездки.

Мальчик подает голос с заднего сиденья. Просит включить песню Дэвида Боуи про астронавтов. Я прошу уточнить, какую песню, с какого альбома, но он не знает. Говорит, там поется про двоих астронавтов, как они разговаривают друг с другом, когда одного запускают в космос. Я ищу в своем телефоне, что это может быть за песня, нахожу «Космическую странность» и нажимаю «Воспроизвести».

Точно! Она! – кричит мальчик и просит прибавить звук.

Я делаю звук громче, а сама смотрю в окно на необозримую ширь небес над Техасом. Наземный контроль вызывает майора Тома, его космический корабль ждет старта. Я представляю себе другие жизни – совсем не такие, как моя, хотя, может быть, не так уж отличающиеся от моей. Некоторые люди, почувствовав себя в безвыходном тупике жизни, взрывают ее в клочья и начинают сначала. Я восхищаюсь такими людьми: женщинами, оставляющими своих мужчин, мужчинами, оставляющими своих женщин, и теми и другими, способными уловить момент, когда жизнь, однажды ими избранная, пришла к концу, невзирая на их планы на будущее, на общих детей, на следующее Рождество, на подписанный договор ипотеки, на предстоящий летний отпуск и все, что ради него зарезервировано, невзирая на друзей и коллег, с которыми придется объясняться, что и как. Вот чего я никогда не могла и не умела – распознать, когда настает конец, уйти, когда должна. Песня вырывается из стареньких динамиков машины, потрескивающих, точно дрова в камине, возле которого мы четверо собрались. Голос Боуи меняет тембр, он то наземный контроль, то майор Том – из которых один остался, где был, а второй убыл, и ему нет возврата.

Громче! – кричит девочка, объятая очарованием музыки.

Поставь еще раз! – просит мальчик, когда песня заканчивается.

Мы проигрываем запись много раз подряд, больше, чем я, как мне казалось, могла бы вынести одну и ту же песню. Когда дети просят повторить ее в пятый или шестой раз, я оборачиваюсь к ним со своего места, чтобы посмотреть на них с укоризной, готовая высказать им, что больше не в силах слушать это, что не переживу еще одного повтора. Но прежде чем я успеваю открыть рот, я замечаю, как мальчик водружает воображаемые шлемы на голову себе и девочке и шепчет в ему одному видимую рацию:

Повторяй, повторяй, наземный контроль вызывает майора Тома!

Я улыбаюсь им, но они не улыбаются в ответ, слишком поглощенные своей игрой, они крепко вцепились в воображаемые штурвалы, ожидая, что их сейчас запустят в космос в их космической капсуле, извергнут с заднего сиденья, надо полагать, на эти бескрайние земли, что сейчас обступают нас со всех сторон и расстилаются за горизонт, пока мы все дальше и дальше уносимся невесть куда. Я знаю, что уже начала дрейфовать вовне, оторвалась от их ядра, что меня все дальше относит от центра тяготения, который когда-то удерживал на орбите мою повседневную жизнь. Я сижу в этой консервной банке, отдаляясь от моих дочери и сына, они мой наземный контроль и отдаляются от меня, и всемирная гравитация растаскивает нас троих в стороны. Я уже не уверена, какую роль в этой картине играет мой муж. Он молчит, он весь ушел в себя и с неутомимым упорством гонит машину вперед. Солнце уже село, дневной свет растворился в серо-голубых сумерках, а он все так же сосредоточенно вглядывается в дорогу перед нами, словно подчеркивает сплошной линией длинное предложение в особенно заумной книге. Если я спрашиваю его, о чем он думает, он обычно отвечает:

Ни о чем.

Я и сейчас спрашиваю, о чем он думает, и в ожидании ответа вглядываюсь в его губы. Они сухие и обветренные, и их можно поцеловать. Он какое-то время обдумывает ответ, облизывает губы кончиком языка:

Ни о чем, говорит он.

ГРАНИЦА ТЕНИ

Страх – при свете дня, под солнцем – это нечто конкретное, и оно владеет взрослыми: страх, что мы слишком быстро несемся по шоссе, страх перед белыми полицейскими, дорожными авариями и несчастными случаями, перед подростками с оружием, страх заболеть раком или получить сердечный приступ, страх перед религиозными фанатиками и перед насекомыми, крупными и мелкими.

Зато ночью страх овладевает детьми. Откуда он берется, понять труднее, тем более дать название его источнику. У детей ночной страх – это небольшой сдвиг в качестве и состоянии вещей, как если облако внезапно наплывает на солнце, заслоняет его, заставляя цвета блекнуть до оттенков самих себя.

Наших детей по ночам пугает тень колышущихся от ветра штор на стене, сгустившийся в углу комнаты мрак, звуки рассыхающегося дерева и ворчание в водопроводных трубах.

Но даже не это. А нечто много большее. Нечто, что стоит за их детскими страхами. Нечто слишком далекое от их восприятия, чтобы они могли посмотреть этому страху в лицо, не то что совладать с ним. Страх наших детей – своего рода энтропия, беспрестанно нарушающая очень хрупкий баланс взрослого мира.

Длинные стрелы дорог, пустынных и монотонных, привели нас из Оклахомы через северный выступ Техаса к бетонной дороге на съезде с шоссе 66. Городок Тукумкэри в штате Нью-Мексико, и здесь мы нашли гостиницу, в здании которой раньше помещалась баня. Не уверена, надо ли понимать так, что баня по совместительству служила борделем. Хозяин бензоколонки расписывал ее райским местечком, когда мы спросили, где тут поблизости можно заночевать: просто и элегантно, кресла-качалки и всякое такое, для семейного отдыха лучше не сыскать. Однако вместо этих прелестей мы, припарковав машину, увидели кладбище из ванн и поломанных стульев на лужайке косогором, ведущей к веранде, затянутой паутинами старых гамаков, развешанных по стенам над пустующими цветочными горшками. И бессчетное поголовье кошек. Какой-то постоялый двор, полный зловещих предзнаменований. Дети очень точно выразили общее впечатление:

Мерзость какая.

Фи, как грязно.

И заныли:

Давайте вернемся домой.

А вдруг тут водятся привидения, ма?

Зачем в коридоре на кресле-качалке сидит пугало в женском платье?

Для чего на стенах навесили столько шляп, масок и крестов?

Наши ночи в мотелях все удлиняются, все больше полнятся призраками прошлого и будущего, таящими ночные страхи. Нам выделили две смежные комнаты, и в нашей мой муж завалился спать, рано. Пока я уталкиваю детей в постель, они канючат:

Что-то должно случиться, мам?

Да ничего не случится, заверяю я их.

Но они стоят на своем. Они не могут спать. Им страшно.

Мама, можно мне пососать палец?

Можешь почитать нам, ну пожалуйста, перед сном?

«Книгу без картинок» мы так зачитали, что она больше нас не смешит, разве что девочку. Тогда мы достаем иллюстрированное издание «Повелителя мух». Девочка засыпает почти мгновенно, уютно посасывая большой палец. Мальчик внимательно слушает, взгляд живой и заинтересованный, в широко раскрытых глазах ни тени сна глубокого, без сновидений, к какому должны располагать детей темные ночи. Некоторые строчки мы зачитываем вслух, и они тенями блуждают в комнате:

«Может, зверь этот и есть… может… ну… это мы сами».

«Надо держаться, и точка. Взрослые бы держались…Я вообще… почему у нас все так плохо?»

«Мир – удобопонятный и упорядоченный – ускользал куда-то».

«Может, мы сами, ну…»

Мой муж как-то рассказал мне, что, когда мальчик был еще совсем младенцем, сразу после того, как умерла его биологическая мать, он чуть не каждую ночь просыпался от кошмаров и громко плакал в хлипкой расшатанной кроватке, куда его укладывали на ночь. Муж шел к нему, вынимал из кроватки и на руках укачивал, напевая в качестве колыбельной строки из своего любимого стихотворения Голуэя Киннелла[76]:

Когда я во сне захожу

к тебе в комнату, и беру тебя на руки,

и держу тебя на руках в потоках лунного света, ты льнешь ко мне,

прижимаясь крепко,

как будто, прильнув друг к другу, мы получаем шанс спастись. Я думаю,

ты думаешь,

что я не умру никогда; я думаю, я излучаю

на тебя постоянство дыма или звезд,

даже когда мои поломанные руки, обнимая тебя, исцеляются.

Мальчик крепко держится за мою руку, пока я пытаюсь перевернуть страницу. Как будто у нас на ночь глядя затеялась игра в перетягивание каната, разве что эти канаты невидимые, чисто эмоциональные. Прежде чем я возобновляю чтение, он спрашивает:

А что, если бы мы тоже остались одни, без тебя и папы?

Такого не случится никогда.

Но ведь с девочками Мануэлы случилось, говорит он. И теперь они потерялись, верно?

Откуда тебе знать? – спрашиваю я его, вот наивная.

А я слышал, как вы с па говорили об этом. И ничего я не подслушивал. Вы только об этом и говорите.

Может, и так, но с тобой такого не случится.

Но ты просто представь.

Представить что?

Представь, что вас с па не стало и мы потерялись. Представь, что мы перенеслись в «Повелителя мух». Что бы с нами тогда было?

Хотелось бы знать, что ответила бы моя сестрица, которая лучше разбирается в книгах, чем в жизни, столкнись она с подобным вопросом. Она большая мастерица анализировать книги, вытаскивать их глубинные, за пределами очевидных, смыслы. Возможно, сказала бы, что все книги и сюжеты о детях без взрослых: «Питер Пэн», «Приключения Гекльберри Финна», короткий рассказ Гарсиа Маркеса «Свет – все равно что вода» и, конечно, «Повелитель мух» – не что иное, как отчаянные попытки взрослых найти общий язык с детством. Что хотя все эти истории описывают мир детей – мир, где нет взрослых, – в сущности, они о мире взрослых, когда в нем присутствуют дети, о том, как детское воображение расшатывает чувство реальности взрослых, заставляет нас ставить под вопрос самые основы нашей взрослой реальности. Чем больше времени взрослый проводит в окружении детей и в отрыве от других взрослых, тем больше его воображение просачивается наружу сквозь трещинки в наших собственных хлипких построениях.

Мальчик повторяет вопрос, требуя объяснений, хоть каких-нибудь:

Ну все-таки, ма, что бы с нами тогда было?

Я знаю, что должна ответить ему, используя выгоды своего материнского положения, своей роли голоса рассудка, призванного возводить строительные леса для его мира, еще не довершенного, еще требующего достройки. Ему не надо знать о моих собственных страхах и философских сомнениях. Что ему сейчас нужно, так это исследовать пугающую его возможность – остаться в одиночку, без родителей, – чтобы она сделалась для него не такой пугающей. И моя задача помочь ему мысленно разыграть этот сценарий, и надо надеяться, он найдет воображаемый выход из этого воображаемого затруднения и почувствует больше уверенности, что сумеет обуздать свои страхи, что бы его ни напугало, и справится с ситуацией.

Ну да, хороший вопрос, потому что книга именно об этом.

В смысле? Почему? О чем она?

Я думаю, книга о человеческой натуре, говорю я.

Ненавижу, когда ты говоришь такие непонятные вещи, ма.

Ладно, не буду. Тогда слушай: автор Уильям Голдинг писал «Повелителя мух» после Второй мировой войны, удрученный, что люди все время ссорились и стремились прибрать к рукам больше власти и могущества, даже если толком не понимали для чего. И потому автор придумал ситуацию, вроде как такой мысленный эксперимент: кучку мальчишек выбросило на берег необитаемого острова, и им приходится самим заботиться о себе, чтобы выжить. И в результате этого воображаемого эксперимента автор приходит к выводу, что при депривации власти закона и социального контракта наша человеческая натура заведет нас на путь ужасных вещей, как, например, жестокость и издевательства.

Что такое депривация?

Просто отсутствие.

Тогда что такое человеческая натура при депривации власти закона? Ма, давай ты не будешь говорить непонятно.

Ну, это всего лишь наше естественное поведение в отсутствие правил и законов, которые задают рамки такой штуки, как социальный контракт. И таким образом, история про этих мальчишек в реальности представляет собой притчу о том, что происходит между взрослыми во времена войн.

Я знаю, что такое притча, ма, и эта книга на притчу совсем непохожа.

Она притча и есть. Потому что мальчишки в ней, они на самом деле никакие не мальчишки. Это взрослые, просто автор вывел их в образе мальчишек. Возможно, это ближе к метафоре.

Окей, хорошо.

Ты же уловил, о чем я, верно? Ты понимаешь?

Да, уловил. Ты говоришь, что человеческая натура – это война.

Нет, я говорю, что так представляет себе человеческую натуру Голдинг. Но вовсе не обязательно, что это единственное возможное представление о человеческой натуре.

Ма, а если поближе к сути?

Главная суть, мысль, которую пытается донести книга, всего лишь в том, что проблемы общества коренятся в самой человеческой натуре. Если А, то и Б. Если люди по природе своей эгоистичны и необузданно жестоки, в какой-то момент они неизбежно начнут убивать и преследовать друг друга, если только не будут жить в условиях социального контракта. И поскольку мальчишки в «Повелителе мух» по натуре эгоистичны и в своей жестокости не знают границ, а социального контракта между ними нет, они превращают жизнь на острове в нечто вроде ожившего ночного кошмара и уже не могут очнуться от него, так в него вживаются, что начинают всерьез верить в собственные игры и безрассудные затеи и в конце концов – пытать и убивать друг друга.

Итак, насчет человеческой натуры. Если ты и папа и вообще все взрослые исчезнут, то куда денется наш социальный контракт?

Что ты имеешь в виду?

Я имею в виду, кончится ли тем, что я и моя сестра начнем поступать друг с дружкой, как те мальчишки из «Повелителя мух»?

Нет!

Почему это нет?

Потому что вы брат и сестра и любите друг друга.

Но иногда я ее просто ненавижу, хоть она мне и сестра. Хоть она еще маленькая. Но я никогда не позволю случиться с ней чему-то плохому. А может, и позволил бы случиться чему-то, ну, всего чуть-чуть плохому. Я же не знаю, какая из себя моя человеческая натура. А все-таки, что бы тогда случилось с нашим социальным контрактом?

Я вдыхаю запах его макушки. Мне видно, как его ресницы взмахивают вверх-вниз над постепенно тяжелеющими веками.

Не знаю. А ты как думаешь, что с ним случится? – спрашиваю я мальчика.

Он лишь пожимает плечами и вздыхает, и я уверяю его, что вообще не случится ничего плохого. Но умалчиваю, что его вопрос давит на меня не меньшим грузом, чем на него. Я и сама гадаю, что тогда случится? Что будет, если дети останутся одни, совсем одни?

Скажи, а что происходит в той другой книжке, которую ты читаешь? – просит мальчик.

Ты о той красной, об «Элегиях потерянным детям», да?

Да, о тех других детях, которые потерялись.

Он внимательно слушает, пока я рассказываю о товарных поездах, о монотонном шарканье тысяч шагов по мертвой, спаленной солнцем пустыне и о чужой стране под чужим небом.

Давай ты мне немного почитаешь ее, хорошо?

Сейчас? Любовь моя, уже глубокая ночь.

Ну всего одну главочку, ладно?

Ладно.

(ЭЛЕГИЯ ТРЕТЬЯ)

Детям все время хотелось спросить:

Когда мы уже доберемся?

Долго нам еще идти?

Когда мы остановимся на отдых?

Но их провожатый на вопросы никогда не отвечает. Он дал им это понять как нельзя яснее в самом начале их странствия, задолго до того, как они забрались на поезд, задолго до того, как они достигли пустыни, еще когда их было семеро, а не шестеро, как сейчас. Он дал им это понять как нельзя яснее в тот день, когда они переправлялись через бурые воды рассерженной реки на огромной надутой автомобильной камере, черной, резиновой, ее толкал веслом дядька-переправщик. Тот дядька-переправщик с пустыми, как выгоревшие звезды, глазами и потрескавшимися руками помог семерым детям рассесться на краях камеры, затем взял с приставленного к ним провожатого плату за переправу. Выпрямившись во весь рост на перекинутой поперек камеры доске, дядька-переправщик упер конец весла в глинистый береговой откос и оттолкнулся. Камера соскользнула в воду.

Та камера, прежде чем переправить детей через реку, служила внутренностью автомобильного колеса, колеса, которое принадлежало здоровенному грузовику, грузовику, который перевозил разные товары через целые страны и через границы между странами, грузовику, который ездил туда-обратно множество раз, по множеству дорог, наматывал множество миль, пока в какой-то очередной раз, едучи по серпантину горной дороги, не врезался на сгибе крутого поворота в другой такой же грузовик. Оба грузовика опрокинулись, полетели, кувыркаясь, в пропасть и грохнулись о ее дно с оглушительным металлическим лязгом, который далеко разнесся по округе в недвижном безмолвии той ночи. Этот лязг услышал кое-то из жителей соседней деревушки, и наутро горстка деревенских наведались туда, чтобы осмотреть место происшествия, поискать, не выжил ли кто, хотя таковых не обнаружилось, и заодно разобрать кое-что из беспризорного товара. С одного грузовика они забрали коробки с соком, кассеты с музыкой, крестик, что висел на зеркале заднего вида. С другого грузовика взяли мешки с каким-то порошком. «Должно быть, там цемент», – предположил один селянин. «Ну ты и тупой идиот, – ответствовал другой. – Никакой это не цемент». Шли дни, деревенские приходили и уходили, уходили и приходили из своих домов посмотреть на место крушения, забирали все, что могло пригодиться в хозяйстве или что можно было продать кому-нибудь в деревне. Почти все разобранное селянами таким и было, почти все пригодилось и принесло свою пользу, разве что за исключением мертвых тел двоих водителей, они еще сжимали мертвыми руками каждый свое рулевое колесо и с каждым днем разлагались все больше и все больше делались безымянными, неименуемыми, не относимыми к человеческому роду. Никто не знал, что с ними делать, и никто так и не спохватился их искать, и тогда в какой-то день из деревни пришла одна старушка и дала им последнее благословение, а двое парней вырыли им могилы и воткнули белые кресты в землю, под которой двое водителей навечно упокоились. Прежде чем окончательно покинуть то место, двое парней напоследок еще раз обошли его, проверяя, не найдется ли еще чем поживиться, но не осталось почти ничегошеньки, разве что колеса на грузовиках, по двадцати на каждом. Они повытаскивали из всех колес камеры, выпустили из них весь воздух и продали местному торговцу трехколесными велосипедами, который каждый божий день по четыре часа накручивал педали из деревни к берегу большой бурой реки, где торговал мелким своим товаром: холодной водой, сэндвичами, сладким хлебом, пуговицами, ботиночными шнурками, – и за считаные недели, особенно прибыльные, распродал все сорок автомобильных камер, а потом новые хозяева снова накачали их воздухом и приспособили служить для переправы людей с одного берега реки на другой.

Теперь накачанная камера скользила через бурую реку, а семеро детей сидели в кружок на ее вихлястых боках, слегка наклонившись вперед для равновесия и обнимая свои рюкзачки. Обувь они сняли и сейчас зажимали между пальцами, чтобы не намокла в закипающих под ними бурунах. Могучая река текла под их взглядами, тяжело ворочаясь своими водами, как в беспокойном сне. «Не будет радости в блеске солнечного света», – сказала бабушка двух девочек, когда описывала длинную полосу ослепительно сверкающей воды, которую им предстояло пересечь. Радости и правда не было, не было ее от бьющих им во лбы солнечных лучей, не было никакого великолепия в сияющих переливах света, венчавших мелкие речные барашки и бесконечные изгибы реки.

Старшая из двух девочек осмелилась задать вопрос приставленному к ним провожатому, ее голос запинается от нерешительности, разламывая вопрос:

Сколько еще – долго – сколько до берега?

Она все время отворачивалась от воды, не желала видеть ее, наверное, представляя себе, как тонет и как река заглатывает ее с головой. Река, что и говорить, из тех, что оглядываются на тебя «мстительно, точно издыхающая змея», предостерегла их с сестрой их бабушка, прежде чем они отправились в дорогу, ведомые тем, кто был приставлен к ним провожатым. Сейчас провожатый смотрел на нее из-под своей шляпы, голубые поля которой отбрасывали длинную тень на его лицо, затемняя и удлиняя его черты. Прежде чем ответить ей, он выхватил из ее нетвердых рук теннисную туфлю и небрежно уронил в завихряющиеся во внутреннем кольце камеры потоки воды. Дядька-переправщик продолжал как ни в чем не бывало орудовать веслом. Туфля набрала воды, но оставалась на плаву, сопротивляясь затягивающим ее вниз струям, и прибилась к внутреннему резиновому боку камеры. Глянув вниз на плавающую туфлю, а потом вверх на другой берег, их провожатый заговорил с девочкой, одновременно обращаясь к ним ко всем:

Вы все эта туфля и есть и попадете на ту сторону, когда попадет на ту сторону она, если она попадет на ту сторону, прежде чем пойти ко дну.

Он и дальше говорил с ними таким манером, и девочка посмотрела на свою сестру, младшую, видимо, меньше испуганную, чем она сама. Та знаком велела ей закрыть глаза, пока их провожатый продолжал распинаться, и старшая послушно зажмурилась, а младшенькая не стала. И вместо того, задрав голову, следила за полетом двух орлов в небе, и ей казалось, что орлы, совсем как два витающих над ними божества, оберегают их и, должно быть, приглядывают за ними, пока они не пристанут к твердой земле. Старшая тем временем все так же сидела зажмурившись, стараясь не слушать провожатого, стараясь не слышать вообще ничего, кроме тяжелого плеска их утлого переправочного средства о воды реки, то вздувающиеся, то опадающие. Провожатый все еще изрыгал свои угрозы, вгоняя всех их в ужас, вроде «пойдете ко дну», «с посиневшими лицами» и «на прокорм рыбкам». И все они поняли, как раз когда их медленно переправляли через реку, навеки отрезая от всего, что они знали в своих прежних жизнях, что на самом деле они движутся в никуда.

ЗДЕСЬ

Наконец-то все уснули: дети в своей комнате, мой муж – в нашей. Я выхожу на веранду бывшей бани. Я устала, но сна ни в одном глазу, и я хочу еще немного почитать. Я усаживаюсь в кресло-качалку – расползающееся переплетение прутиков и ветхий расшатанный деревянный остов, – окруженная допотопными ваннами и раковинами, достаю из сумки диктофон и красную книжицу, жму кнопку «Запись» и начитываю:

(ЭЛЕГИЯ ЧЕТВЕРТАЯ)

Достигши северного берега реки, они послушно выстроились вереницей и пошли, а их провожатый снова пересчитал их, коснувшись головы каждого кончиком своей трости, приговаривая: раз девочка, два девочка, три мальчик, четыре мальчик, пять мальчик, шесть мальчик и семь мальчик. Они углублялись в гущу джунглей, им слышались звуки множества других шагов, слышались звуки полной голосов листвы. Некоторые голоса, им было сказано, принадлежат другим таким же, как они. Голоса такие же настоящие, как их собственные, доносились со всех сторон, отскакивали от стволов деревьев, проникали сквозь чащобы. Доносились и другие голоса, но кто его знает, откуда, чьи и почему. Этих голосов они боялись. Это голоса давно или недавно истребленных, сказал им их провожатый. Они принадлежат душам, которые, должно быть, из темных бездн встают, говорил он, душам мертвых, но все еще упрямо отзывавшихся эхом в мире живых: невест, и юношей, и стариков, и нежных дев, и много было их. Те голоса принадлежали «нетерпеливым, но бессильным мертвым», говорил он. Всем им, «непохороненным, брошенным в поле широком». И хотя дети не понимали его длинных слов, под их мрачной тенью они проделали весь оставшийся путь.

Десять дён, десять солнц они шли пешком. Они выступали в путь с рассветом и шагали без остановки до полудня, в полдень останавливались наскоро перекусить, потом снова продолжали путь, шагая долгие часы подряд под длинными послеполуденными тенями, пока луна не поднималась высоко в небе или пока кто-нибудь из младших по причине своих неокрепших плоскостопых ног больше не мог сделать ни шагу. И то сказать, младшие частенько падали, а то и сами валились на землю, их маленькие ноги были еще слишком слабы, еще не готовы и непривычны к долгой ходьбе. Но даже и старшие дети, у кого свод стопы был повыше, а стопа в подъеме потолще и помускулистее, и те едва ли могли шагать твердо в послезакатный час и испытывали тихое облегчение, когда другие отставали или падали, принуждая весь строй становиться на привал.

Когда наступала полночь, все они как подкошенные валились на землю, а их провожатый приказывал им сесть в круг и разжигать костер. И только когда огонь разгорался и его языки высоко вздымались в небо, им дозволялось снять обувь. Необутые, они крепко сжимали руками горящие болью ступни, гадая, сколько еще им шагать, прежде чем они достигнут железной дороги. Кто-то сидел молча, другие беззастенчиво извывали свою боль, один отворачивался, так как его рвало от ужаса при виде собственных пропитанных кровью носков и ободранной кожи стоп. Но следующим утром, и еще следующим они с рассветом все как один поднимались и преодолевали еще часть пути.

Пока однажды в предсумеречный час, когда в десятый раз за их путешествие садилось солнце, они наконец не достигли широкого, расчищенного от джунглей участка, где и располагался станционный двор. Хотя то расчищенное место не было никаким двором и тем более нормальной железнодорожной станцией. А было чем-то вроде отстойника, больше похожее на приемный покой в больнице скорой помощи, потому что люди там ожидали не так, как обычные пассажиры ожидают посадки на поезд. С легкой опаской и легким облегчением дети смотрели на бесчисленное скопище людей, сидевших на месте и слонявшихся туда-сюда, на мужчин и женщин, поодиночке и кучками, кто-то с детьми, кто-то совсем пожилой, и все ожидали помощи, ожидали ответов, хотя бы чего-нибудь, что им могли бы предложить. В этой сутолоке незнакомых людей дети и себе нашли местечко, постелили истрепанные за долгий путь куски брезента и старые одеяла, и каждый полез в свой рюкзачок достать бутылку с водой, орешков, Библию, пакетик с аптекарским камнем[77].

Едва дети кое-как устроились, их провожатый велел им не сходить с места, а сам отбыл в ближайший город и шатался из одной таверны в другую, таскался по грустным шлюхам и смятым постелям дешевых мотелей, втягивал носом длинные белые дорожки, аккуратно выровненные на оловянном подносике, щепотки с кредитной карточки, кристаллики из трещинки в деревянном бруске; он затевал свары и настырно препирался, требуя еще выпивки, отмахивался от счетов, но хотел обслуживания, он сыпал бранью, потом советами, потом извинениями своим случайным обидчикам и скороспелым приятелям, пока в конце концов не впал в забытье, уронив голову на заляпанный всякой дрянью алюминиевый стол и разинув рот, из которого медленным, ленивым ручейком поползла нитка слюны, извиваясь между костяшками домино и кучками табачного пепла. Над ним в вышине пролетает самолет, оставляя длинную ровную борозду в безоблачной сини небес.

Дети все это время ждали. Они сидели сиднями на мелкой щебенке, которой был засыпан двор, или отваживались немного прогуляться между рельсами и, подобно остальным, томились ожиданием. Правда, приметили, что не все в этом дворе-отстойнике ждали поезда. Среди сидевших людей ходили торговцы едой и уступали за какие-то пять центов мелочью воду в пластиковой захватанной предыдущими покупателями бутылке и ломоть намазанного маслом хлеба. Ходили торговцы одеждой, писчики писем, вычесыватели вшей и чистильщики ушей, а еще ходили священники в длинных черных одеяниях, на ходу читая слова из раскрытых Библий, предсказатели будущего, затейники и кающиеся. Во все глаза и уши они следили за мрачным, наводившим на них ужас юнцом, предостерегавшим их, как и всех, кто соглашался его слушать: «Живым приходишь в этот мир, покинешь хладным трупом». Размахивая культей отсутствующей по локоть руки, обмотанной замызганными бинтами, он повторял и повторял свое роковое пророчество, как будто насылал на детей проклятье, однако произносил его с широкой улыбкой, балансируя на рельсах, переступая с пятки на носок, с носка на пятку, немножко похожий на циркового канатоходца – дети видали таких, когда в их город приходил бродячий цирк, это было еще до того, как горожане побросали свои дома и разбежались кто куда, с каковых пор бродячие циркачи больше не ходили через их выморочные города.

А потом они заметили кающегося с робко потупленным взором, он когда-то давно посадил в пригоршню земли у себя на ладони семечко, и из него выросло маленькое деревце, и теперь его корни змейками обвивали его вытянутую руку до самого локтя. Одна девочка уже было отдала кающемуся пятицентовик, столько он брал за разрешение потрогать чудо-деревце, но другие дети одернули ее, сказали ей, не будь такой легковерной дурехой, это всего лишь трюк.

Уже совсем в сумерках к ним пришел слепой мужчина и какое-то время просидел с ними в молчании, а прежде чем уйти, выпрямился перед ними во весь рост, точно отставной школьный директор, и в темноте пробубнил им напутствия. Напутствия были невразумительны и путаны и относились к поездам, которыми дети будут добираться до места. Как и все остальные в этом дворе-отстойнике, он знал, что безопаснее всего ехать на гондолах – полувагонах. Вагоны-цистерны, бубнил он, округлы, и с них легко соскользнуть, а крытые вагоны, те почти всегда заперты на замки, но больше всего бойтесь вагонов-хопперов[78], ибо они смертельные ловушки: даже кто сумеет забраться в них, назад ни за что не выберется. Скоро приедет поезд, бубнил он, как только наступит день, и пусть уж они постараются забраться в гондолу. Не думайте о доме, наставлял он их, не думайте о людях, о богах, о том, что будет потом. Ни о чем не молитесь, ничего не говорите и не желайте ничего. И прежде чем совсем уйти, слепой старик показал рукой в небо на какую-то далекую звезду и изрек: «И дальше, прочь», и еще раз: «И дальше, прочь». И растворился в темноте.

Настал рассвет следующего утра, а их провожатый так и не явился. Зато явились напевно гомонящие мужчины и женщины и, сбившись в небескорыстно-услужливые стайки по трое или по пятеро, пошли бродить по двору-отстойнику между дожидавшихся отъезда людей, предлагали задешево починить обувь, а одежду заштопать так почти что задаром. По двадцати пяти центов за каучуковые подошвы, выпевали они, по двадцати пяти центов заплатки на резиновые подметки на суперклее, выпевали они, всего по двадцатке, по двадцатке за кожаные, по двадцатке за набойки на гвоздиках к кожаным подметкам, выпевали они, всего по пятнадцати за заштопать-подлатать одежду.

Один из мальчиков, мальчик четыре, заплатил мужчине-певуну пятнадцать центов за заплатку сбоку на ботинке, а заплатку вырезал из рукава собственной парусиновой курточки. Остальные дети обозвали его идиотом, обозвали недоумком, обозвали тупицей, сказали, что лучше бы он продал или обменял свою куртку на что-нибудь получше. А теперь у него залатанный ботинок и куртка с прорехой – и что в них хорошего? Сам-то он знал, что ботинки совсем новые, а курточка старая и поношенная, перешедшая к нему от старших братьев, и потому он молча проглотил неодобрение остальных детей и отвернулся от них в сторону.

Их провожатый не явился, даже когда утро перешло в день и желтое полуденное солнце начало пригревать, почти ласково, двор-отстойник. Дети игрались с кусочками мрамора, которые набрал один из них, когда перед ними из теней вырисовалась тетка с уродливо раздутым лицом, с обсыпанной бородавками шеей, с торчащими во все стороны космами, с глазами выцветшими, словно дверной коврик, знававший слишком много вытертых об него подошв, она хваталась за их ладони и бормотала обрывками бессвязные безумные пророчества, которые они не могли позволить себе выслушать полностью:

«Вижу, мальчик, отмели словно залиты красным вином».

«Возле скалистой заводи ты, мальчик, пьяный, как молодое вино».

«За тебя же, паренек, продавши в рабство, выручат лишь гроши, другие ж к северу свой путь продолжат».

«Теперь скажу тебе, девчушка. Ты воссияешь светлячком, в стеклянной клетке умирая».

Она пообещала досказать свои пророчества по пятидесяти центов с носа, вдвое дороже, чем брали за починку обуви пронырливые певуны. А если они хотят, чтобы она приманила на их сторону удачу, пусть выложат по семьдесят пять центов, что было во много раз больше, чем целая порция воды и хлеба. И как ни хотелось им дослушать ее пророчества, им хватило воли оторвать взгляд от тетки-ведьмы, прикинуться, что нисколечко не верят всем дурным предзнаменованиям, змеившимся в щели между ее морщинистых губ.

Когда же им в конце концов удалось отогнать ее, она прокляла их на языке грубом и чужом для их ушей, а прежде чем раствориться в железных параллелях рельсов, она снова обернулась на них, свистнула и швырнула в их сторону спелый апельсин. Апельсин стукнул одного мальчика по руке, это был мальчик семь, упал на землю, но не покатился, а застыл как вкопанный.

Как ни подначивало их любопытство, как ни мучил зверский голод, они не решились притронуться к тому апельсину. А потом все другие – такие же, как они, сменившие их на этом месте, – а после тех еще другие, кто коротал ожидание в этом дворе и на этом месте, наверное, чувствовали что-то зловеще-темное в этом странном фрукте, потому что шли дни, а потом недели, а апельсин так и лежал, где упал, круглый, нетронутый, потихоньку плесневея, покрываясь белыми пятнами снаружи, сбраживаясь внутри сначала до сладости, потом до горечи, потом чернел, съеживался, ссыхался, пока совсем не исчез со щебенки двора-отстойника, сметенный долгим тропическим грозовым ливнем.

Единственными, кто на дворе-отстойнике никого не проклинал, не жульничал и не просил ничего взамен, были три молодые девушки с длинными угольно-черными косами, ходившие среди ожидающих с бадейками порошковой магнезии. Девочки предлагали детям задаром обработать их сбитые в кровь ступни, пятки и подушечки, вспухшие, зияющие трещинами, словно ошпаренные помидоры. Девушки присаживались рядом с болезными и запускали сложенные ковшиками руки в металлические бадейки. Они присыпали стопы и их тыльные стороны, где подъем, а затем разорванными на полоски кусками ткани или обрывками полотенец бинтовали больные места с ободранной кожей. Они терли пемзой мозоли и натоптыши, осторожно, не стирая кожу до ран, и массировали сведенные судорогами икроножные мышцы своими маленькими, но сильными большими пальцами. Предлагали проколоть нарывы и волдыри – стерильной иглой, говорили они. «Посмотри-ка на огонек спички», – сказала одна из девушек и объяснила, что когда прокалит в нем иглу, то огонь уничтожит микробов. А третья, самая молоденькая девушка с бадейкой, глаза у которой были прекраснее, чем у ее товарок, – огромные, черные, миндалевидные, – показала детям гнутые металлические щипчики и большие щипцы-кусачки, которые вынула из своей бадейки и предложила, что с их помощью облегчит боль от вросших или сходящих ногтей на ногах.

Соблазнился только один мальчик, мальчик шесть, сказал: да, да, пожалуйста. Он был серединка на половинку, не самый маленький среди них семерых и не самый старший. Он как увидел в руках у девушки большие щипцы-кусачки, так сразу вспомнил омаров. Он вспомнил, как его дед выходил из моря на своих худющих нетвердых ногах, таща сеть, дважды или трижды штопанную, с двойными узлами и каплями свечного воска. Старик останавливался на берегу и держал сеть, согнув спину, стараясь уравновесить тяжесть добычи, и звал его. И он стремглав несся на берег, едва заслышав дедов зов, и предлагал деду донести полную добычи сеть. И пока они выбирались из топи тяжелого мокрого песка у самого прибоя туда, где суше и дюны повыше, и дальше через дорогу, а потом грузились на рейсовый автобус, он то и дело украдкой поглядывал в сеть. Он смотрел на омаров, сваленных кучей, наползавших друг на дружку на своем смертном одре, прикидывал, сколько им удастся на них заработать, пересчитывал, сколько всего наловили, глядел, как маленькие морские твари то сжимают, то разжимают клешни, точно языком жестов обмениваются друг с дружкой своими горестными мыслями.

Вообще-то омары эти особо добрых чувств у него никогда не вызывали: медлительные они, бессловесные, но при этом какие-то непристойные, похотливые, эти морские чудища, которых они с дедом ловили и потом сбывали на рыбном рынке по десяти монет за штуку. А сейчас вдруг вспомнил о них и затосковал по их соленому, отдающему гнильцой запаху, по их небольшим членистым телам, бесцельно шевелящимся в подрагивающей вогнутой сети. Так что он тут же помахал рукой, когда девушка демонстрировала свои щипцы-кусачки, и она подошла к нему, присела перед ним на коленках и, держа кусачки над пальцами его ноги, посмотрела ему в глаза и сказала, чтобы он не волновался, хотя она и сама волновалась и ее руки легонько дрожали. Мальчик зажмурился и стал вспоминать костлявые дедовы ноги, обтянутые коричневой кожей, в змейках набухших вен и с пожелтевшими ногтями на пальцах. Когда металл сначала робко, а потом решительно вонзился в его кожу и проник глубже в мякоть, он взвыл, заругался и закусил нижнюю губу. Девушка же, наоборот, почувствовала, что твердая решимость вытесняет ее страх, и ее руки сразу перестали дрожать. Она ловко подцепила и срезала кусачками сломанный ноготь, как и мальчик, закусывая нижнюю губу от сосредоточенности, а может, из сострадания. Мальчик про себя костерил ее, пока она резала и выворачивала его плоть, но в конце открыл глаза и хотел поблагодарить ее, смущенный, с полными слез глазами, глядя в ее спокойно-уверенные черные глаза. Но так и не вымолвил ни слова, когда она сказала, что все сделала, пожелала ему удачи и наказала всегда носить носки, – но все же улыбнулся ей.

Он искал ее в толпе следующим утром, когда дети наконец забрались на гондолу и поезд тронулся, но среди моря лиц на удалявшемся дворе-отстойнике так и не увидел ее.

ОДИНОЧЕСТВО ПОРОЗНЬ

До меня еще доносятся эха. Я все еще слышу голоса тех потерянных детей, их голоса доносятся до меня издалека, пока забираюсь в постель и обвиваюсь вокруг потной спины мужа. Я слышу монотонное шарканье тысяч потерянных шагов и смутный хор голосов, перекатывающийся из предложения в предложение, быстро меняющий перспективу повествования в медлительном тяжеловесном ритме, и, пока я пытаюсь заснуть, приходит понимание, что это и есть моя жизнь, но в то же время безвозвратно мной потерянная.

С кем и какими узами связана я в этой жизни? Есть история о потерявшихся в своем крестовом походе детях и их странствии через джунгли и пустоши, и я ее читаю и перечитываю, иногда рассеянно, иногда взахлеб, почти упоенно, и начитываю на диктофон; а теперь еще читаю некоторые места мальчику. Есть еще одна история, о реальных потерянных детях, и кого-то из них совсем скоро посадят в самолет и отправят туда, откуда они бежали. И есть многие другие дети, переходящие границу или только на пути к ней, едущие верхом на вагонах поездов, старающиеся уберечься от опасностей. Есть две девочки Мануэлы, где-то потерявшиеся, ожидающие, чтобы их нашли. И конечно, у меня, в конце концов, есть еще собственные дети, одного из которых я вскоре могу потерять, и мои дети сейчас все время заводят странную игру, в которой они тоже потерянные дети и сбежали из дома, не то спасаются от белоглазых и скачут на конях с отрядом детей-воинов апачей, не то путешествуют на крышах товарняков и прячутся от пограничного патруля.

Мой муж, почувствовав близость моего тела, в глубоком сне инстинктивно отползает, и тогда я тоже переворачиваюсь на другой бок и сворачиваюсь калачиком вокруг своей подушки. Некто, похоже мое будущее «я», взирает на все это в молчаливом признании: да, все это у меня было. Без жалости к себе, без желаний, а только в некотором удивлении. И я засыпаю с тем же вопросом, какой задал мне перед сном мальчик:

Что будет, если дети останутся одни?

ПОСТЕЛИ

Этот вопрос снова всплывает, точнее, даже не столько вопрос, сколько предчувствие, когда следующим утром мы на рассвете готовимся ехать на аэродром рядом с Розуэллом. До того как выписаться из гостиницы, я замечаю пятно мочи на простынях в постели детей и потому быстро запрыгиваю в машину, но не спрашиваю у мальчика с девочкой, кто из них напрудил в постель.

Я и сама мочила постель лет до двенадцати. И приключалось это со мной именно в возрасте от десяти до двенадцати лет. Когда мне исполнилось десять, столько же, сколько сейчас мальчику, моя мама ушла от нас – от отца, моей сестры и меня, – чтобы примкнуть к партизанскому движению на юге Мексики. Мы трое уехали в Нигерию, куда отца направили по работе. С того дня, как мама ушла от нас, я долгие годы ненавидела политику и все, что имело к ней отношение, потому что политика отняла у меня мою мать. Многие годы я злилась на нее, я никак не могла понять, почему политика и другие люди с их движением оказались ей важнее, чем мы, ее семья. Я снова увиделась с ней через два года, как раз после своего дня рождения. В качестве подарка ко дню рождения – а может быть, подарка по случаю воссоединения с нами – она купила нам с сестрой авиабилеты, чтобы нам вместе слетать в Грецию, которая, как я догадывалась, как раз где-то на полпути между Мехико и Лагосом. Отец помог нам сложить наши сумки и отвез в аэропорт: наша мать должна была встретить нас в афинском аэропорту. В наш первый день в Афинах она сказала, что хочет взять нас в храм Аполлона в Дельфах, к Дельфийскому оракулу. И мы сели на местный междугородний автобус. Когда мы нашли свои места и принялись жаловаться на тесноту и духоту в салоне, мать рассказала нам, что ехать куда-то автобусом в греческом языке обозначается словом μεταφέρω, метафора, так что пускай мы поймем, какие мы счастливицы, что сейчас метафорируемся к месту назначения. Сестру материны объяснения удовлетворили больше, чем меня.

До оракула мы добирались много часов. И всю дорогу наша мать говорила с нами о силе и могуществе пифий, жриц храма, о том, что в античные времена пифии служили оракулу медиумами и озвучивали его прорицания, впуская в себя ενθουσιασμός, энтузиазм. Помню, как она, чтобы растолковать нам значение этого слова, разбила его на части. И трижды повторила подобие рубящего жеста, раскрыв одну ладонь и резко ударяя по ней ребром другой, как ножом: «эн, теос, сейсмос» означает «внутри тебя, бог, землетрясение». Думаю, я потому это так хорошо запомнила, что до того дня не подозревала о возможности разрезать слова на части, чтобы лучше понять их значение. Мать объяснила, что энтузиазм понимался как нечто вроде внутреннего землетрясения, вызванного тем, что человеком овладевало что-то грандиозное и могущественное, как бог или богиня.

Потом она заговорила с нами о том, почему несколько лет назад решила оставить нас, ее семью, и включиться в политическое движение. Сестра по ходу дела задавала ей непростые, а иногда задиристые вопросы. Хотя она любила нашего отца, объясняла мать, и всю жизнь следовала за ним, собственные устремления она всегда отодвигала в сторону. И так шли годы, пока в какой-то момент она не испытала «внутреннее землетрясение», внутренний толчок, который сотряс ее до основания и, может, даже вдребезги разбил часть души. И тогда она решила уйти от прежней жизни и поискать способ залечить изломанную душу. А не залечить, так хотя бы понять, что в ней сломалось. Автобус натужно преодолевал подъемы и спуски горной дороги, а мать тем временем как могла старалась отвечать на наши вопросы. Я спрашивала ее, где она спала все то время, когда ее не было с нами, что она ела, боялась ли чего-нибудь – и если да, то чего. Мне хотелось спросить, были ли у нее любовники и бойфренды, но я постеснялась. Я слушала ее, вглядывалась в ее лицо, изучала продольные морщинки, которыми тревоги избороздили ее лоб, ее прямой нос и большие уши с длинными сережками, мотавшимися взад-вперед в унисон автобусной тряске. Иногда, пока автобус пыхтел на крутых подъемах, я закрывала глаза и прислонялась щекой к ее голой руке, вдыхая ее запах, стараясь набраться всеми прежними, с детства памятными ароматами ее кожи.

Когда мы в конце концов доехали до Дельф и сошли с автобуса, выяснилось, что храм и оракул уже закрыты для посещения. Мы приехали слишком поздно. Такое частенько случается, если едешь куда-то с моей матерью: ты вечно опаздываешь. Она предложила тайком проникнуть на территорию, перелезть через ограду и все равно посмотреть на оракула. Мы с сестрой послушались ее и даже сделали вид, что нам доставит удовольствие такое приключение. Мы перелезли через ограду и было пошли через лесок. Правда, далеко уйти нам не удалось. Вскоре издалека послышался собачий лай, довольно-таки устрашающий. Потом залаяла еще собака, и еще, их лай приближался, и мы напугались, что сейчас на нас накинется целая свора псов, и пресвирепых. Мы метнулись назад к ограде, кое-как перелезли ее и отошли к краю дороги ждать ночного автобуса назад в Афины. А сзади по ту сторону ограды нас продолжали злобно облаивать пять-шесть средней плюгавости псов.

Та встреча с нашей матерью, пускай и обернувшаяся несостоявшимся приключением, заронила в мою душу семена, а когда я выросла, они расцвели в более глубокое понимание вещей. Вещей как личного, так и политического свойства, и почему они у меня смешались; касающихся моей матери в частности и женщин как таковых в более общем смысле. Хотя правильнее, видимо, назвать это не пониманием, поскольку это слово означает пассивно принимать положение вещей. Здесь, думаю, лучше бы подошло слово «узнавание», в значении, что узнаешь что-то знакомое, с чем уже два-три раза сталкивалась, что-то сродни эху знания, которое позволяет признать, а возможно, и простить. Надеюсь, мои дети тоже простят меня, простят нас, когда-нибудь простят нам выбранные нами пути.

ТРИАНГУЛЯЦИЯ

Мы слушаем по радио длинный репортаж о детях-беженцах. Еще раньше мы решили, что больше не будем при детях слушать такие новости. Но последние события, и в особенности история о детях, которых собираются депортировать с аэродрома по соседству с Розуэллом, снова забрасывают меня из замкнутого мирка машины в большой мир с его кровоточащими проблемами.

По радио берут интервью у адвоката по иммиграционным делам, и та пытается приводить доводы в защиту детей, которых сегодня должны отослать назад в Тегусигальпу. Я слушаю и стараюсь уловить малейшие намеки, хоть какие-то намеки на точное место и время депортации.

Они не дают никаких подробностей, зато я уже знаю имя адвоката, благо его повторили в репортаже несколько раз, и я записала его на обороте рецепта. Теперь я ищу адвоката в интернете, пока она объясняет, что если бы дети были из Мексики, то их бы выслали домой незамедлительно. А если они из стран Центральной Америки, говорит она, то согласно закону об иммиграции имеют право на судебное рассмотрение своего дела. Следовательно, назначенная на сегодня депортация незаконна, заключает она. Имя и электронную почту адвоката я нахожу на сайте мелкой некоммерческой организации, квартирующей в Техасе, и тут же пишу ей на почту. Вежливо представляюсь, в двух словах объясняю, почему к ней обращаюсь, и задаю единственный, но животрепещущий вопрос:

Известно ли вам, откуда будут депортировать детей?

Между тем с подачи интервьюера адвокат продолжает объяснять, что когда дети переходят границу, то лучшее, на что они могут рассчитывать, – это что их задержит пограничный патруль. Потому что слишком опасно в одиночку пересекать пустыню по эту сторону границы. Хотя некоторые так и делают. Мои мысли тут же обращаются к потерянным детям из маленькой красной книжицы, которые идут через пустыню одни, теперь уже потерявшиеся, забытые в истории. И кроме того, подхватывает интервьюер, детям известно также, что если они сами не сдадутся властям, то тоже останутся бездокументными, как родители или взрослые родственники большинства из них, уже осевшие в Соединенных Штатах. А те дети, которых будут сегодня депортировать, находились в центре временного содержания нелегальных мигрантов близ Артижи, штат Нью-Мексико.

Я ищу на карте аэродромы в Артиже или поблизости, нахожу один и записываю себе, где он находится. От Артижи рукой подать до Розуэлла, говорю я мужу, скорее всего, это тот самый аэродром и есть. Если адвокат не ответит на мой имейл, лучшим выходом будет ехать на этот аэродром. Надо просто уверовать, что это тот самый, – и глядишь, нам повезет.

САЛИВА

Пока мы едем, муж рассказывает детям долгую путаную историю, которая возмущает меня, а их пленяет, о женщине по имени Салива. Она была целительницей и дружила с Джеронимо, а больных излечивала плевками. Салива, сказал мой муж, изгоняла порчу, болезни и меланхолию могущественными солоноватыми каплями своих плевков.

В СЛУЧАЙНОМ ПОРЯДКЕ

Мы берем влево по автостраде 285 к югу от Розуэлла, а я не знаю, что сказать мальчику, когда он устраивает мне опрос, какую песню я бы посвятила нашей поездке: «Все путем» Кендрика Ламара[79], которую мальчик любит и знает наизусть, «O, супермен» Лори Андерсон[80], которую девочка всегда не прочь послушать раз сто подряд, или ту, что в силу моего возраста выпадает из круга моих музыкальных пристрастий, песню «Люди II: Расплата» группы из Финикса, называющей себя «Джихад Эндрю Джексона»[81] – остается надеяться, что несколько иронично, хотя не поймешь, в чем здесь может или должна быть ирония.

Слова этих песен мы еще не разбирали по косточкам, как обычно делаем это вчетвером, но, думаю, все это песни о нас четверых и обо всех остальных в этой стране, у кого нет оружия, нет права голосовать и нет страха перед Богом или кто, во всяком случае, Бога боится меньше, чем боится других людей.

В «Супермене» у Андерсон мне нравятся строки о подлетающих самолетах: «Это американские самолеты, сделано в Америке» – их произносит Лори металлическим голосом робота. Самолеты все время приближаются, все время давят на наше сознание, все время преследуют в кошмарах тех, кто должен расти в страхе перед Америкой.

В рэпе у Ламара я все время жду строчку: «Когда от нашей гордости мало что оставалось и мы смотрели на мир, такие, типа, „Куда мы катимся?“».

Я всегда распеваю ее во все горло, высунувшись в окно нашей машины. Мальчик с заднего сиденья еще громче допевает остаток куплета.

Что до «Людей II», то мне нравится строка, смысл которой я, по-моему, не до конца улавливаю, о том, чтобы быть в firefly mode – «в состоянии светлячка». Мы сейчас слушаем эту песню, и я спрашиваю детей, что они понимают из ее слов:

Как думаете, что означает «в состоянии светлячка»?

Означает включаться и выключаться, включаться и выключаться, говорит девочка.

Думаю, она права. Это о том, чтобы включаться в свою жизнь и выключаться из нее.

Следующие минут двадцать мы в молчании слушаем песни, которые сменяются в случайном порядке, и смотрим из окон машины на окружающий пейзаж, изрубцованный десятилетиями, если не столетиями, систематического аграрного насилия: поля, разрезанные как по квадратной решетке, изнасилованные тяжелой сельхозтехникой, распираемые от модифицированных семян и распрыскиваемых пестицидов, где чахлые деревца родят крепкие безвкусные фрукты для экспорта; поля, как в корсеты втиснутые в сдерживающие их полосы травяных культур, расчерченные по напоминающим Дантовы ады лекалам, орошаемые дождевальными системами кругового полива; и поля, превратившиеся в неполя под тяжким спудом цемента, солнечных панелей, резервуаров и колоссальных ветроэнергоустановок. Мы проезжаем утыканную цилиндрами полосу земли, когда снова включается песня про «состояние светлячка». Вдруг мальчик прочищает горло и объявляет, что имеет кое-что сказать:

Не хотелось бы тебя огорчать, но в этой песне, которую ты без конца ставишь и поешь, поется не firefly mode, а вовсе даже fight-or-flight mode – состояние «бей или беги».

Он кажется уже совсем подростком, когда вот так разговаривает с нами, и я не готова принять его поправку, хотя он, скорее всего, прав. Пускай он еще ребенок, но в культурном смысле намного созвучнее этой стране и нынешнему времени. Я отвергаю его вариант и вопреки справедливости требую от него доказательств – каковых он, конечно, не может привести, потому что я ни за что не одолжу ему мой телефон и не дам сейчас искать в интернете слова песни. Но с этого момента, как только песня в очередной раз льется из динамиков нашей машины, мальчик подчеркнуто громко и раздельно пропевает: fight-or-flight mode. Его сестрица и отец, как я замечаю, заняли позицию ни нашим, ни вашим и на этой строчке благоразумно берут паузу, во всяком случае в следующие несколько раз. Я, в свою очередь, особо упираю на свой вариант со светлячком и тоже пою его громко и четко. В таких баталиях мы с мальчиком всегда выступаем на равных, невзирая на разницу в возрасте. Наверное, причина в схожести наших темпераментов, хотя кровного родства между нами нет. Оба мы будем до последнего отстаивать свои позиции, даже когда сами в конце концов убеждаемся, как они глупы или нелепы.

Он выкрикивает:

Fight-or-flight mode!

Ровно в момент, когда я, надсаживая голос, ору:

Firefly mode!

Я свыклась с нашим запахом в машине, свыклась, что наши разговоры с мужем перемежаются долгими молчаниями, свыклась с растворимым кофе. Но никак не свыкнусь с придорожными щитами, натыканными вдоль дорог недобрыми знамениями: «Прелюбодеяние – грех», «Спонсируйте шоссе», «В эти выходные выставка оружия!». Как не привыкну к кладбищам пластиковых игрушек, сваленных за ненадобностью на лужайках перед домами, к унылым взрослым, которые, выстроившись в затылок, как дети, покорно ожидают в магазинчиках при заправках своей очереди налить в высокие пластиковые стаканы ядовитого цвета газировку, и эти вездесущие водонапорные башни в захолустных городишках, так напоминающие лабораторные приборы в школьном кабинете химии. Все это вгоняет меня в «состояние светлячка».

НОГИ

Мама! – зовет девочка с заднего сиденья.

Говорит, у нее в ступне засела заноза. Она плачет, она захлебывается плачем, точно потеряла руку или что-то сломала.

Я занозилась сагуарой! – настаивает девочка.

Я поворачиваюсь к ней со своего места, слюнявлю кончик пальца и мягко прижимаю к девочкиной ступне, где засела – скорее всего, выдуманная – заноза. Ступня мягкая и нежная, и, пока я прижимаю к ней палец, мне вспоминается потерянный мальчик, как его во дворе-отстойнике врачевала молоденькая девушка.

Ответ на мой имейл приходит около полудня, когда мы покупаем кофе и соки на заправке всего в нескольких милях от Розуэлла. Адвокат пишет, что не знает точного времени вылета, хотя думает, что после полудня, и подтверждает нашу дедукцию: самолеты вылетают из муниципального аэропорта Артижи. Я сверяюсь с картой. Это всего в сорока милях южнее Розуэлла. Если вылет назначен после полудня, мы легко успеваем вовремя доехать до места.

ПЕРЕМЕЩЕНИЯ

Мы мчимся к аэропорту рядом с Артижей, а я тем временем слушаю по радио местные новости, о депортируемых детях – ничего. Я выключаю радио и теперь слушаю, как наши дети играют у себя на заднем сиденье. Их игры в последнее время стали более жизненными, сюжетно сложными и убедительными. Детям дано мало-помалу преобразовывать атмосферу вокруг себя. Дети куда восприимчивее взрослых, их хаотическая внутренняя жизнь все время просачивается наружу, придает зыбкость всему, что реально и прочно. Нет, в одиночку ни одному ребенку не изменить мирка, который вокруг него поддерживают и наполняют увеселениями взрослые. Зато двоих детей вполне достаточно – достаточно, чтобы разрушить реальность этого мирка, сорвать с него покровы и дать населяющим его вещам засиять их собственным, иным, чем прежде, внутренним светом.

Я на время стушевываюсь и позволяю их голосам заполнить пространство салона и пространство в моей голове. Они затеяли словесную хореографию, в которой выделывают па кони, самолеты и в придачу к ним звездолет. Я знаю, что их отец тоже слушает их, хотя весь сосредоточен на дороге, и гадаю, осознает ли он то, что мне очевидно, – чувствует ли, как наш рациональный, линейный, упорядоченный мир растворяется в хаосе детских речей наших мальчика и девочки. Мне любопытно и подмывает спросить его, может, он тоже замечает, что мир внутри нашей машины чем дальше, тем больше заполняется их мыслями, что его четкие очертания размываются с той же неспешной неотвратимостью, с какой дым затягивает тесную комнатушку. Не могу сказать, в какой мере мы с мужем навязали нашим детям наши истории, а они, в свою очередь, навязали нам их собственные истории и игры. По-моему, мы перезаражали друг дружку своими страхами, страстями и ожиданиями, как заразили бы вирусами гриппа, легко и просто.

Мальчик верхом на огромном коне и сейчас на скаку обстреливает отравленными стрелами агента пограничного патруля, а девочка скрывается от американских синих мундиров в колючих кустарниках (правда, на их ветвях поспевают плоды манго, и она отрывается от поедания одного, чтобы внезапно ударить по противнику из засады). После долгой битвы они дуэтом исполняют песню, воскрешающую убитого врагами мальчишку-воина.

Под звук их голосов меня осеняет, что это они, мальчик и девочка, рассказывают историю потерянных детей. Рассказывают всю дорогу, раз за разом рассказывают на своем заднем сиденье все три последние недели. А я не удосужилась повнимательнее прислушаться к ним. И побольше записывать их голоса. Голоса моих детей, должно быть, подобны птичьим песням, которые когда-то мой муж помогал записывать Стивену Фельду, птичьим песням, которые разносят эхо покинувших этот мир людей. Только в голосах наших детей и можно расслышать другие голоса, больше не звучащие в мире; навеки замершие голоса детей, уже не принадлежащих этому миру. Только теперь я понимаю, хотя, наверное, поздновато, что игры и реконструкции моих детей на заднем сиденье и есть единственный правильный способ рассказать миру о потерянных детях, заблудившихся, сгинувших по дороге на север, к границе. Вероятно, только голоса моих детей давали мне возможность записать звуковые метки, звуковые следы и эха, оставшиеся в мире от потерянных детей.

В голове крутится этот настойчивый вопрос:

Зачем вы прибыли на территорию Соединенных Штатов?

А зачем здесь мы? – недоумеваю я.

Что думаешь, ма? – вдруг спрашивает с заднего сиденья мальчик.

Ты прав, вот что я думаю. Там и правда никакой не «светлячок», а «бей или беги».

САМОЛЕТ

Мы съезжаем на щебеночную дорогу. Справа от нас тянется длинная затянутая сеткой ограда, по ту сторону на летном поле замер маленький самолетик, к единственной дверце приставлен трап. Самолет явно не рейсовый, но и не военный. А самый настоящий частный самолет («Это американский самолет, сделано в Америке»). Мы выбираемся из машины в густую, неподвижную духоту. Полуденное солнце обжигает наши головы. Девочка уснула на заднем сиденье, и мы оставляем две дверцы открытыми, чтобы салон хоть чуть-чуть продувался.

На поле ни души, разве что техник из наземной службы петляет по полю на машинке вроде гольф-кара. Диктофон при мне, и я засовываю его в левый сапог, предварительно включив на запись и убедившись, что микрофон высунут из-за голенища, готовый ловить звуки хотя бы поблизости от нас. Мы прислоняемся к машине в ожидании, что сейчас что-нибудь произойдет, – однако ничего не происходит. Муж зажигает сигарету и курит длинными нервными затяжками. Спрашивает, можно ли ему записать кое-какие звуки, уточняет, не буду ли я против. Я говорю ему: валяй, разве не за этим мы сюда притащились, в конце-то концов? Я наблюдаю за наземным техником, сейчас он слезает с сиденья, подбирает что-то с бетонного покрытия поля – камешек? монетку? обертку? – опускает в черный мешок, подвешенный сзади к его гольф-кару, снова залезает на сиденье и завершает свой маршрут, исчезнув в ангаре на правом краю летного поля.

Я прошу у мальчика бинокль, мне хочется получше рассмотреть самолетик на взлетной полосе. Он достает бинокль с заднего сиденья, заодно прихватывает свой поляроид и красную книжицу из моей коробки.

Мы с мальчиком переходим щебеночную дорогу и останавливаемся прямо у проволочной ограды. Я под себя подстраиваю бинокль. Металлические кружки окуляров обжигают кожу. Я навожу их на самолетик, но смотреть не на что. Пока я вожусь с биноклем, мальчик, насколько я слышу, готовит поляроид к съемке. Далее следует продолжительная пауза, это мальчик, задержав дыхание, старается поймать в фокус самолетик, затем тихо щелкает кнопка затвора и шуршат колесики, выталкивая готовый снимок из выходного окошка аппарата. Я рассматриваю в бинокль поле вокруг самолетика, ловлю в поле зрения птицу и слежу за ее полетом, пока она не исчезает из виду. Я вижу небо, у горизонта сползаются тучи, вижу одинокое деревце, вижу, как на дальнем конце взлетного поля над бетонным покрытием дрожит, испаряясь, воздух. Я слышу, как бормочет мальчик, стараясь не засветить снимок в ярком дневном свете, как шелестит страницами, закладывая между ними снимок для проявки изображения, и попутно гадаю, какие звуки ловит сейчас микрофон мужа, а какие не уловит – и они навсегда растают в воздухе. Я медленно обвожу биноклем летное поле, слева, потом справа, потом поднимаю его почти отвесно в незамутненную синь неба, затем опускаю, поворачивая к себе, пока поле зрения не заполняет размытый образ моих ног на щебенке. Слышу, как мальчик идет назад к машине положить на место фотоаппарат, и слышу, как хрустит под его шагами щебенка, когда он возвращается к ограде, возле которой я стою. Мальчик говорит, что тоже хочет посмотреть в бинокль, и я возвращаю его ему. Он приставляет кружки окуляров к своим глазницам и немного щурится, совсем как его отец, когда ведет машину.

Что видишь? – спрашиваю я.

Одни холмы, бурые, в дымке, еще небо, оно синее, и самолет.

Что еще? Вглядись повнимательнее.

Если я слишком вглядываюсь, мне жжет глаза. И появляются такие маленькие прозрачные штучечки, плавают по небу, небесные червячки.

Они не червячки. Врачи-окулисты называют их плавающими «мушками», а астрономы – суперструнами. Они нужны, чтобы связывать Вселенную в одно целое. Но что еще ты видишь, помимо суперструн?

Не знаю я, что еще.

Ну же, давай. Вот ты уже сколько лет в школу ходишь, а? Мог бы и постараться.

Он молчит и смотрит на меня, улыбаясь, признавая мою подначку, а потом старается, пожалуй, немного переигрывая, взглянуть на меня покровительственно. Он еще слишком мал, издевка и снисходительность идут ему примерно как костюм с чужого плеча. Он снова подносит к глазам бинокль и вдруг вскрикивает:

Мам, смотри! Вон туда смотри!

Я медленно веду взгляд по прямой, соединяющей точку между его глазами и вереницу крохотных фигурок, вытягивающуюся из ангара на летное поле. Это все дети. Мальчики, девочки: идут гуськом, один за другим, без рюкзаков, без всего. Идут строем, колонной по одному, точно сдались противнику, точно безмолвные пленные войны, в которой даже не воевали. Их совсем не «сотни», как мы слышали, но мы насчитываем полтора или даже два десятка детей. Определенно, это те самые дети. Накануне вечером их доставили автобусом из Федерального центра подготовки сотрудников сил правопорядка в Артиже на этот маленький аэродром на внутриштатном шоссе номер 559. И теперь они идут к самолету, который унесет их назад, на юг. Если бы их не схватили, они, наверное, жили бы в семьях, ходили в школу, на детские площадки, в парки. А вместо этого их выдворяют, перемещают, вымарывают отсюда, потому что им не нашлось места в этой огромной пустынной стране.

Я выхватываю у мальчика бинокль и навожу фокус на вереницу детей. Чуть сбоку от строя идут несколько правоохранителей, конвоируют детей, как будто те замышляют побег, как будто они могли бы. Даже зная, что девочек Мануэлы там быть не может, а были бы, я не смогла бы их узнать, я все равно ищу их глазами, высматриваю двух девчушек в одинаковых платьицах.

Мальчик тянет меня за рукав:

Теперь моя очередь!

Над раскаленным бетоном маревом дрожит горячий воздух. Конвойный сопровождает до трапа последнего мальчика, кроху лет, наверное, пяти или шести, который, забираясь по ступенькам, сосет большой палец. Конвойный захлопывает за ним дверцу кабины.

Моя очередь смотреть, ма.

Говорю же, подожди.

Я поворачиваюсь к машине посмотреть на девочку. Все еще спит и тоже сосет большой палец. Тот мальчик в кабине самолета будет сидеть на своем месте тихо как мышка, пристегнутый ремнем, и воздух в кабине будет сухой, но прохладный. Мальчик постарается не заснуть, пока ожидает депортации, как постаралась бы моя дочь, как любой ребенок его возраста.

Мама, наверное, мысленно зовет он.

Но ему никто не ответит.

Мама! – кричит мальчик, снова дергая мой рукав.

Ну что тебе? – теряя терпение, спрашиваю я.

Дай бинокль!

Жди и получишь, строго говорю я.

Отдай сейчас же!

В конце концов я передаю ему бинокль, руки у меня трясутся. Он спокойно подстраивает под себя фокус. Я в панике озираюсь, чувствую, как сводит челюсть, как мелеет и учащается дыхание. Самолет стоит на том же месте, а сопровождавшие детей конвоиры сейчас возвращаются к ангару, беспечные, как футболисты после тренировки, перешучиваются, хлопают друг дружку по холкам. Кто-то из них наверняка заметил нас, но им нет до нас никакого дела. Или даже наоборот: наше присутствие за оградой, отделяющей нас от них, добавляет им куража. Они как по команде поворачиваются к самолету, запускающему двигатели, и дружно аплодируют, когда он начинает медленно выруливать на взлет. Из темных глубин моего естества, а я и не подозревала, что они есть, понимается ярость – внезапная, вулканическая, неукротимая. Я со всей силы пинаю ногой ограду, ору, снова пинаю, бросаюсь на нее всем телом, громко осыпаю конвоиров бранью. Те не слышат, мои вопли тонут в реве самолетных двигателей. Но я продолжаю вопить и пинать ногами ограду, пока не чувствую, как меня сзади обхватывают руки моего мужа, крепко. Не обнимают, просто удерживают.

Как только я снова овладеваю собой, муж выпускает меня. Мальчик следит в бинокль за самолетом, а самолет выруливает на взлет. Не знаю, что сейчас думает мальчик, как объяснит себе, почему я позволила закатить истерику у него на глазах, какой эта сцена ему запомнится. Я порываюсь закрыть ему рукой глаза, как до сих пор иногда делаю, когда мы вместе смотрим определенного сорта фильмы, хотя он теперь взрослее. Но бинокль и так уже слишком приблизил к нему мир, мир, который уже спроецировался в его душе, – так от чего мне его теперь защищать, как защищать, для чего? Единственное, что я могу сделать, так это позаботиться, чтобы звуки, которые запоминаются ему сейчас, звуки, которые наслоятся на этот момент и навсегда ему запомнятся, свидетельствовали бы, что он был не один в этот тяжелый день. Я подхожу к нему сзади, обхватываю рукой и говорю:

Доложите, что видите, наземный контроль.

Космический корабль двигается на стартовую позицию, отвечает мальчик, включаясь в игру.

Окей. Что еще?

Астронавты заняли свои места на борту корабля.

Хорошо.

Готовность к запуску.

Хорошо. Что еще?

Персонал покидает стартовую площадку. Топливные магистрали продуваются азотом. Включаются бортовые системы управления и источники питания.

Еще? Что еще?

Постой, ма, ну правда, не знаю я, что еще.

Нет, знаешь. Смотри внимательно и рассказывай все. Мы все на тебя полагаемся.

На какой-то момент мальчик отнимает от глаз бинокль, смотрит на меня, потом на своего отца, тот снова высоко держит свой микрофон-удочку, потом на свою сестру, все еще спящую в машине, потом снова в бинокль. Глубокий вдох, и теперь голос звучит уверенно и твердо:

Заправочно-дренажная мачта отведена. Предполетная проверка бортовых систем. Шестидесятисекундная готовность. Система разрешения запуска поворачивает ключ на старт. Тридцатисекундная готовность. Отвод жидкого кислорода завершен, дренажные клапаны закрыты. Десять секунд. Проверка системы зажигания. Девять, восемь, семь. Подача топлива в главный двигатель. Шесть, пять, четыре. Зажигание главного двигателя. Три, два, один, старт…

Что дальше? – спрашиваю я.

Все. Отрыв.

Что еще?

Плохо видно, не резко. Корабль в полете, высота и скорость растут, но резкость не наводится, я не могу.

Мы видим, как самолет исчезает в необъятной синеве неба – взмывает в вышину, летит и тает, летит все дальше и дальше в небо, уже тронутое легкой дымкой облаков. Скоро самолет будет пролетать над безлюдными городами, над равнинами, над бесконечными раковыми опухолями промышленных зон, над реками и лесами. Микрофонная удочка мужа все еще уставлена вверх, можно подумать, здесь еще осталось что записывать. Конец всему, настоящий конец никогда не наступает с последним поворотом ключа, с внезапно захлопнутой дверью, он больше сродни атмосферному изменению, облакам, заволакивающим небо тучам – он скорее как протяжный стон, чем как резкий хлопок.

Сколько уже времени я ломаю голову, что сказать нашим детям, как преподнести им историю. А сейчас, пока я слушаю, как мальчик описывает этот момент, историю всего, что мы видим своими глазами и как мы видим все это через его восприятие, во мне постепенно зарождается и крепнет ясность. Ясность, что эта история переживет нас в той версии, в какой видится мальчику, что она сохранится и будет передана дальше в его пересказе. Это ему потом пересказывать нашу историю, как мы однажды были семьей, как пересказывать и все другие истории, в том числе о потерянных детях. Он все понял куда лучше меня и лучше остальных. Он слушал все, он смотрел на все – в прямом смысле, сосредоточенно, раздумчиво, – и мало-помалу его ум сорганизовал весь окружающий нас хаос в стройный мир.

Единственное, что родители могут дать своим детям, так это крупицы знания: обрезать ногти надо вот так, вот что такое истинная теплота объятий, волосы распутывать надо вот так, а вот так я тебя люблю. Дети же взамен дают своим родителям нечто менее конкретное, но в то же время намного большее и долгоиграющее, своего рода кураж, стимул объять жизнь целиком, самим познать ее и тогда уже попытаться растолковать ее детям, передать им знание жизни «с принятием и без враждебности», как написал однажды Джеймс Болдуин[82], но также с определенной яростью и неукротимостью. Дети принуждают родителей выбираться в мир, искать конкретный импульс, горящий взгляд, ритм, правильный способ рассказывать истории, зная, что ничего-то истории не исправляют и никого не спасают, но, возможно, делают мир более многогранным и одновременно терпимым. А иногда, хотя бы иногда, более прекрасным. Истории – это способ вычитать будущее из прошлого, единственное, что помогает, обернувшись назад, обрести ясность.

Мальчик по-прежнему шарит своим биноклем в опустевшем небе. И тогда я снова спрашиваю его, на сей раз шепотом:

Наземный контроль, что еще видите?

Часть II. Реконструкция

Депортации

ОТЪЕЗД

Вызываю майора Тома.

Проверка связи. Раз, два, три.

Вызывает наземный контроль. Делай как я, майор Том!

Это история нас с тобой и потерянных детей, от начала до конца, и я буду рассказывать ее тебе, Мемфис.

Мы были там, а потерянные дети сели в самолет и исчезли в небе. Я их искал в мой бинокль, но ничего больше не увидел и маме так и сказал. Ты тоже мало что увидишь на снимке, который я сделал перед тем, как самолет взлетел. А важные вещи, которые тогда случились, они случились уже после того, как я сделал снимок, уже когда он проявлялся в темноте, внутри маленькой красной книжки, где я храню свои снимки, внутри коробки, а коробка была в машине, где ты тогда спала.

А что тогда случилось, это чтоб ты понимала, что к чему, и тоже видела бы все, как видел я, когда посмотришь на этот снимок как-нибудь потом, так вот, там были потерянные дети, и они строем вышли из ангара, и все были очень тихие и смотрели себе под ноги, так еще смотрят дети, когда им выходить на сцену и на них нападает сценический страх, но, конечно, во много раз хуже. Их всех завели в самолет, и я смотрел на все это в бинокль, изо всех сил прижимал его к глазам. Тогда ма давай ругаться на солдат, а потом она кричала так, как я никогда раньше не слышал, чтобы она так кричала, а потом она только дышала и больше ни слова не говорила. Я как мог наводил резкость, а потом пришлось снова подстроить резкость, это когда самолет медленно поехал на взлетную полосу. Потом он начал разгоняться и взлетать, и следить за ним стало еще труднее, а потом я уже совсем не мог отыскать его в небе, он летел и таял, летел все дальше и дальше в небо. Я еще сильнее притискивал к глазам кружки окуляров, как делаешь, если хочешь заткнуть уши, только я затыкал не уши, а глаза. Пока в конечном счете не отлепился глазами от бинокля, потому что смотреть стало совсем не на что, а самолета в небе уже и след простыл. Он исчез, и дети исчезли вместе с ним. Что в тот день происходило, не называется отъездом или переездом. А называется депортация. И мы ее документировали.

СЕМЕЙНЫЙ ЛЕКСИКОН

Наш па официально назывался документалистом, а ма – документатором, и в чем разница, очень мало кто понимает. А разница, к твоему сведению, такая, что документатор больше как библиотекарь, а документалист, тот вроде химика. Но оба они по большому счету занимались одним и тем же: от них требовалось искать звуки, записывать их, сохранять записи, а затем соединять и монтировать, чтобы из них получались истории.

Истории, которые рассказывали их записи, хоть и были звуковые, но совсем другие, чем аудиокниги, которые мы слушали в машине. Аудиокниги – это все придуманные истории, они для того, чтобы коротать время, на худой конец просто занимать его, чтобы не помереть со скуки. «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью…» – так каждый раз говорили динамики у нас в машине, стоило только ма включить радио, когда к нему был подключен ее телефон. Я выучил наизусть эти слова и произносил вслух, когда они начинали звучать в машине, а ты иногда вынимала изо рта свой большой палец и громко повторяла их вместе со мной, у тебя прекрасно получалось подражать голосу, который их читал. И мы договаривали эти слова до конца уже сами, если ма на полуслове выключала запись и голос в динамиках не успевал их дочитать, мы с тобой хором договаривали за него: «…он первым делом тянулся к спящему у него под боком ребенку – проверить, дышит ли. А ма нажимала на «Стоп» и искала аудиокнигу «Повелитель мух» или включала радио, а иногда музыку.

Но когда мы вернулись в машину после того, как улетел самолет с детьми, ма вообще не стала включать аудиосистему. Они с па ехали на передних сиденьях, мы с тобой, как всегда, на заднем. Она развернула свою измятую уже карту, а па сосредоточился на дороге. Мы неслись на большой скорости, как будто убегали от чего-то, что за нами гналось. Все молчали, и было очень тихо. Это выглядело, как будто мы были совсем потерянные. Не в смысле, что я это видел глазами, я просто знал – так еще бывает, когда только-только проснешься и уже знаешь что-то такое, а объяснить это не можешь, потому что в голове со сна еще туман. И объяснить, как это получается, невозможно, но, думаю, в один прекрасный день ты поймешь, о чем я.

Когда мы уже довольно далеко отъехали от того аэродрома в Розуэлле, где потерянных детей на самолете услали неизвестно куда, я спросил у па, что будет дальше. Ты еще спала, а я хватался за спинку папиного водительского сиденья и старался придвинуться к нему как можно ближе, хотя мне сильно жал ремень безопасности. Я ждал, что па что-нибудь скажет, ждал и ждал, как будто все еще рассматривал что-то в бинокль, а на самом деле ждал, чтобы он что-нибудь сказал. Па держал руль обеими руками и щурился на дорогу, как он всегда щурится. И молчал, как почти всегда молчит.

Я спросил у ма, как она думает, что будет с теми детьми в самолете. Она ответила, что не знает, но сказала, что если бы этих детей не поймали, как их поймали, то они бы распределились по стране, и, как всегда, показывала мне с пассажирского сиденья большую карту и возила по ней пальцем, как будто рисовала им. Они бы все нашли куда податься, сказала она. А когда я спросил, куда бы они подались, она сказала, что не знает, куда конкретно, не знает, в какие точки на карте, но все равно они бы все где-нибудь устроились и жили бы в разных домах с разными семьями. И в школу ходили бы? – спросил я. Да. И в парки, и по другим местам? Да.

Когда-то мы тоже каждое утро ходили в школу с родителями, а родители ходили на работу, но потом всегда забирали нас и иногда днем водили в парки, а по выходным мы вместе катались на велосипедах вдоль большой серой реки, хотя ты всегда сидела в детском креслице и педалей не крутила и в какой-то момент всегда засыпала. В те времена мы все время были вместе, даже если были кто где, потому что в те времена мы все жили внутри одной и той же карты. Мы перестали жить внутри этой карты, когда отправились в поездку, и хотя в машине мы все время сидели близко-близко друг к дружке, чувствовалось, что мы не вместе, а наоборот. Па все время смотрел вперед на дорогу. Ма все время смотрела в карту у нее на коленях и называла нам места, где мы остановимся, Литл-Рок там, Босуэлл, а теперь вот Розуэлл.

Я задавал ма вопросы, и она мне отвечала. Откуда шли дети и как они сюда добирались? А она сказала, что я и сам теперь знаю, что они ехали на поезде, а до того прошли много миль подряд – и шли так долго, что поранили ноги и их пришлось потом лечить. И что они перешли через пустыню и не погибли, и что им приходилось прятаться от плохих людей и принимать помощь от людей получше, и что они преодолели весь этот путь, чтобы найти своих родителей, а может, кого-то из своих братьев и сестер, которые уже живут здесь. Но вместо этого их всех переловили и засунули в самолет, чтобы вывезти их, сказала она, чтобы стереть их со здешней карты, это вроде метафора такая, но при этом не совсем метафора. Потому что они и правда исчезли.

Потом я спросил ма, почему она так злится, вместо того чтобы расстраиваться, и на это она вообще ничего мне не ответила, зато па в конце концов кое-что сказал. Он сказал, хватит тревожиться, это больше не имеет значения, все уже кончилось. И тут заговорила ма. Она сказала, да, в точности так. Сказала, что потому так злилась, что иногда все так и заканчивается и никто потом даже не почешется. Я понял ее, когда она все это сказала, потому что тоже видел, как исчезал самолет с детьми, и видел имена на надгробиях на кладбище апачей, а потом их имена на моих снимках исчезли, и еще я смотрел в окно, когда мы проезжали разные места, например Мемфис. Нет, Мемфис, не тебя, а город Мемфис в штате Теннесси, где я видел старую-престарую старушку, совсем как скелет тощую, и она тащила ворох картона, и кучку детей видел, без пап и мам, одних, они сидели на матрасе на пустыре у дороги.

Я подумал, надо сказать ей, что да, я тоже понимаю, о чем она, и тоже злюсь, как она и как папа, но у меня не получилось все это высказать, я не мог найти подходящих слов и вместо того напомнил им, что мы собирались в Музей НЛО, сейчас, они ведь обещали. На это они промолчали, типа, не слышали меня, типа, я им муха надоедливая и жужжу на заднем сиденье от нечего делать. И я тогда еще раз им повторил, что думаю, мы должны пойти в Музей НЛО, потому что только взгляните на мою сестру, сами видите, ее тоже нужно посадить в космический корабль и вернуть в космос, как тех детей на самолете, потому что, смотрите, она же пришелец, и тут ма обернулась, вид у нее был разъяренный, и она собиралась отругать меня как не знаю что, а потом она увидела, как ты спишь, широко раскрывши рот, и слюни у тебя текут, и голова набок свисла, и вид у тебя чисто как у марсианки, и она улыбнулась немного через силу и сказала, ну да, может, ты и прав.

СЕМЕЙНАЯ ФАБУЛА

Пока мы не поехали в эту поездку, я, если напрягусь хорошенько, вспоминаю, что па и ма обычно много смеялись. Когда мы въехали в нашу квартиру и зажили вместе и еще мало знали друг дружку, мы часто вместе смеялись. Пока мы с тобой были в школе, па и ма делали какую-то длинную звукозапись, как люди говорят на разных языках, какие только были в нашем городе. Дома они иногда прослушивали некоторые записанные ролики, и как только это начиналось, ты, Мемфис, сразу бросала делать то, что делала, чем бы ни занималась, и выходила на середину гостиной поближе к динамикам. И сразу делалась такая важная, прочищала горло и давай подражать записанным голосам и тоже произносить какие-то иностранные слова, так, бессмыслицу какую-то, зато ужасно похоже, умора. Ты вообще была мастерица подражать, даже когда еще совсем кроха была. А па с ма за тобой подсматривали с кухни, из-за угла, и, как ни старались изо всех сил сдержаться и даже руками зажимали рты, потом всегда начинали смеяться. А ты, как их застукаешь или услышишь их смех, всегда сердилась, потому что думала, это они над тобой смеются.

Потом ты наконец проснулась в машине и, конечно, сразу же спросила, приехали ли мы уже в Музей НЛО, а я тебе сказал, что мы уже съездили туда и оказалось, что музей закрыт на лето, но что сейчас мы едем в другое место, куда круче, потому что там раньше жили папины апачи, и это было самой настоящей правдой, и ты согласилась, правда, не сразу, потому что тебе надо было привыкнуть к нашему новому плану и ты поначалу дулась.

Ма смотрела в свою карту и спросила нас, хотим ли мы остановиться в ближайшем городке, он назывался Ла-Лус, или хотим ехать без остановок до другого города, он дальше и называется Трут-ор-Консекуэнсес. Мы с тобой проголосовали «за» против них двоих, чтобы ехать только до ближайшего городка Ла-Лус. В итоге было решено без остановки ехать до Трут-ор-Консекуэнсес. Когда я стал возражать и жаловаться, па сказал, что таковы правила и это называется демократия.

НАЛИЧНОЕ ИМУЩЕСТВО

У меня с собой был швейцарский армейский нож, бинокль, электрический фонарик, маленький компас и фотоаппарат поляроид. У па был шест с микрофоном, который все записывал, у ма – маленький портативный диктофон, который записывал только какие-то одни звуки, по большей части те, что вблизи. Еще у них были антенны-цеппелины и еще какие-то штуки, не знаю точно, для чего они. Когда мы останавливались в очередном мотеле, па часами просиживал на полу и распутывал свои провода и ждал, пока перезарядятся батарейки в его маленьком рекордере. Потом делал записи в маленькой книжечке, он ее всегда в кармане носил, надевал на голову огромные наушники и шел на парковку с поднятым кверху микрофоном. Иногда он разрешал мне пойти с ним и помогать ему носить аппаратуру. А ты оставалась в номере с ма, и чем вы там занимались, я не знаю. Может быть, она расчесывала тебе волосы, они у тебя вечно спутывались, совсем как па распутывал свои провода. А мы с па были на улице и очень занятые записыванием звуков. Хотя реально почти все, что мы записывали, были звуки проезжающих мимо машин и ветра, и я никак не мог понять, что он будет потом делать с этими звуками, для чего они вообще. Однажды я решил, типа, пошутить и такой спрашиваю, ты что, правда записываешь звуки скучищи, я-то ждал, что он рассмеется, а он не рассмеялся.

КОВАЛЕНТНОСТЬ

Ты постучала в стекло и сказала:

Тук-тук!

Кто там? – спросили мы хором.

Холодный.

Кто холодный?

Оружие холодное!

Ну и шутки ты шутила, во всей Вселенной хуже не найти какие, смысла в них никакого, но па и ма до сих пор притворялись, что им очень смешно, и фальшиво смеялись.

Мамин притворный смех звучал «ха-ха-ха».

У папы больше походило на «хе-хе-хе».

Я вообще молча изображал, что мне смешно, похлопывал себя по животу, типа, как в мультиках без звука.

А ты, ты тогда еще не умела фальшиво смеяться.

Пускай ты не умела смешно шутить, пускай плохо читала, вечно то буквы пропускала, то путала B с D, а о правильно писать вообще не говорю, иногда ты такое могла выдать, реально остроумное. Однажды мы с тобой подхватили простуду, и ма дала нам какое-то лекарство от гриппа, от которого нам еще больше поплохело. А потом ма такая спрашивает нас, как вам теперь, получше? Я-то ничего другого не придумал, кроме как слово «хуже», зато ты все хорошенько обдумала, а потом сказала: «Я чувствую себя затравленной».

ОСНОВОПОЛАГАЮЩИЕ МИФЫ

Мы наконец-то дочухали до этого Трут-ор-Консекуэнсеса, я подумал еще, что за кретинское название. Ма нашла его очаровательным, а па так прямо блестящим, и мне кажется, в этом и крылась единственная причина, почему мы там остановились. Мотели, мимо которых мы проезжали, выглядели так заброшенно, что даже ты заметила и сказала нам, смотрите, в этом городе есть мотели для деревьев. И никто не понял, что ты хотела сказать, один только я. Ты сказала, что те мотели для деревьев, потому что в них никто не останавливался, совсем никто, и из их разбитых окон и дверей торчали только ветви деревьев, как будто в тех мотелях поселились деревья и махали нам ветками, когда мы проезжали мимо.

Мы нашли себе мотель немного получше тех заброшенных, которые нам попадались по дороге. Мы заселились в комнату, и па ушел, сказал, что собирается побеседовать с одним человеком, который кровный потомок Джеронимо, и что вернется поздно. Мама улеглась на кровать и уткнулась в свою книжку, ту маленькую красненькую, в которой я хранил свои снимки, и не обращала на нас никакого внимания, чего я более или менее ожидал, но все равно расстроился. Маленькая книжка называлась «Элегии потерянным детям», и я попросил ма почитать нам ее на ночь, чтобы мы заснули, она сказала: ладно, хорошо, но только одну главу.

Она выбралась из своей кровати и легла на нашу, посередке, а мы с обеих сторон привалились к ней, каждый под «своей» ее рукой, как будто она орлица. А ты сказала, что мы с тобой хлебы, а ма – масло. Я понюхал ее кожу у сгиба локтя, и она пахла деревом и овсянкой и вроде бы совсем чуть-чуть маслом. Она открыла книгу, очень осторожно, потому что между страницами я заложил сделанные снимки, как закладки, и она не хотела, чтобы они выпали. Потом начала нам читать своим шершавым, как песок, голосом.

(ЭЛЕГИЯ ПЯТАЯ)

Плети лиан, опутывающих низко свисающие ветви деревьев, стегали их голые плечи, шершавили щеки. Сейчас они, кто сидя, кто лежа устроившись на чешуйчатой крыше гондолы, ехали через огромный массив тропических джунглей, где приходилось сторожиться людей, но также остерегаться растений и животных. Поезд и тот больше крался, чем ехал с обычной своей скоростью, словно тоже осторожничал, боялся потревожить обитающую в подлеске жизнь. Всех семерых, искусанных москитами, покрывали с ног до головы розовые волдыри, волдыри потом наливались багровым, как синяки, потом коричневели, а потом исчезали, но впрыснутый в их тела яд денге, костоломной лихорадки, никуда не девался.

Джунгли обступали их со всех сторон, беспросветные, полные потаенных ужасов. Джунгли душили, рождали у них желание убежать, спрятаться, но ни просвета, ни облегчения не предвиделось. В их головах плавал тяжелый воздух, бродила лихорадка. Наяву цвета джунглей, их зловонные испарения насылали им в открытые глаза воспаленные видения. Во снах их одолевали кошмары, преследовали жуткие картины липких языков, пожелтевших зубов, иссохших старческих рук. Все это они видели как-то ночью, когда лежали без сна и, несмотря на душную жару, тряслись в пробирающем до костей ознобе, и все они увидели эту жуть, это проплывающее мимо тело мертвеца, подвешенного в петле на дереве. Их провожатый сказал им, что повешенный больше уже не человек, велел выбросить его из головы, не сметь молиться за него, он уже ничто, а только мясо для насекомых да кости для зверей. Он сказал детям, пеняйте на себя, коли ошибетесь или невпопад дернетесь, тоже тогда станете ничем, мясом да костями, трупаками, отрезанными бошками. И снова пересчитал их по головам. Сам себе проорал команду: «Лейтенант, счет по головам! Сосчитать покойников!» – и сам себе ответил: «Есть, сэр!» – и начал пересчитывать их, шлепая по головам, когда называл очередной номер: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь.

Здесь ма прервала чтение и сказала: может, лучше она почитает нам что-нибудь другое? Но ты уже заснула, а я не хотел, я сказал: нет, ма, читай дальше, все равно она уже спит. А я совсем почти взрослый. В комиксах и тех больше жестокостей, чем в этой книжке. Тогда она снова прокашлялась и продолжила:

Пока они на крыше вагона проезжали джунгли, все семеро, стараясь заснуть и одновременно боясь заснуть, до них долетали байки и слухи. «Полон бандитов и убийц», – переговаривались люди. Всем «вырежут… сердце, на конец копья насадят», – говорила женщина, ехавшая на крытом вагоне. «Одному вырвали оба глаза и все имение отняли», – говорили они. И еще говорили: «Местами осыпалась, там еще подмазана». Слова перелетали вдоль вагонных крыш быстрее, чем двигался сам поезд, и достигали семерых детей, и те старались не слушать этих слов, но слова сами лезли им в уши. Те слова жалили не хуже москитов, впрыскивали страшные мысли в их головы, заполняли их, заползали внутрь их тел через все поры.

Один мальчик, тот, что номер шесть, мальчик, чьи пальцы на ногах врачевала девушка с бадейкой, каждую ночь сворачивался зародышем и все дожидался сна. Он пробовал вспоминать своего деда, но старика больше не было даже в закоулках его мыслей, а с ним из мыслей исчезли и омары. Прежняя его жизнь постепенно стиралась. Он то сворачивался клубком, то плашмя раскидывался, обращая лицо к небу, крутился и ворочался, тщетно призывая сон. Тогда он пытался вспоминать мягкие руки девушки, вырезавшие кусачками сломанный ноготь на его ноге, вызывал в памяти ее черные глаза и представлял, что эти глаза смотрят на него сейчас, что ее голые руки осторожно касаются его тела, проникая в самые потаенные уголки. Но как он ни старался, его рассудок упрямо подсовывал ему другие клешни, не те, что у омаров, а огромные железные клешни зверюги, что ползла сейчас, ритмично покачиваясь, по железным рельсам.

Ночами дети не осмеливались слишком надолго закрывать глаза, а когда их глаза все же смыкались, сны о будущем никогда не являлись им, не показывали, что будет с ними дальше. Ничто, кроме джунглей и помимо джунглей, не могло нарисовать им их воображение, пока джунгли держали их своей цепкой хваткой. За исключением одной ночи, когда самый старший мальчик, мальчик семь, предложил им рассказать историю.

Хотите послушать одну историю? – спросил он.

Да, ответил кто-то из младших. Будь добр, да, расскажи. Дети постарше не сказали ничего, но тоже хотели послушать историю.

Хорошо, расскажу, но после, как расскажу, чур, вы все закроете глаза и будете думать о ней, о том, что она на самом деле означает, и не будете думать о поезде, о провожатом, о джунглях и вообще о чем-то.

Идет, сказал один. Ладно, сказал другой. Хорошо, да, сказали они.

Обещаете?

Они все пообещали. Все согласились.

Рассказывай, сказали они. Начинай уже.

Ладно, рассказываю, история такая: «Когда он проснулся, динозавр все еще был там»[83].

Никакая это не история, сказал один из старших мальчиков.

Ш-ш-ш, шикнула на него одна из девочек. Мы же обещали. Мы сами пообещали молчать и думать об этой истории.

Можешь рассказать еще раз? – попросил мальчик три, веки у него уже отяжелели и припухли.

Ладно, но только один раз, а после вы все молчок и засыпаете.

И пока мальчик три слушал, честно стараясь заснуть, он все глядел в ночное небо сквозь темноту листвы и все гадал, парят ли там, вверху, боги, где каким богам нам поклоняться? Он долго вглядывался в небо и усердно выискивал богов, но никаких богов там не было.

РОДНЫЕ ЯЗЫКИ

Я попросил маму прочитать еще одну главу, всего одну. Она сказала нет, она же предупредила, что прочитает только одну, на сегодня это все. Она ушла к себе на кровать и погасила свет. Я изо всех сил боролся со сном и только прикидывался, что сплю, а когда решил, что она наконец заснула, включил прикроватную лампу, взял книжку и открыл ее.

Из страниц выскользнул снимок, который я сделал сегодня днем, с самолетом, как он стоит на летном поле. Я стал вглядываться в снимок изо всех сил, как будто ждал, что сейчас на нем появятся дети, но они, конечно, не появились. На снимке, можно сказать, вообще ничего не было, только этот кретинский самолет, из-за чего я сильно расстроился. А когда закладывал снимок между страницами, ближе к концу книжки, я вдруг понял что-то очень важное, и было это вот что: все, что случилось после того, как я сделал этот снимок, тоже находилось внутри снимка, пускай никто не смог бы этого увидеть, кроме меня, когда я смотрю на снимок, и, может быть, тебя, но это в будущем, когда ты посмотришь на этот снимок, хотя самого того момента ты своими глазами не видела.

Потом я открыл книжку на начале и на этот раз сжимал ее покрепче, чтобы другие снимки не вываливались. Я прочитал первые несколько строк, которые уже слышал, когда мама читала их вслух, но которые я с трудом бы понял, если бы прочитал их сам:

(ЭЛЕГИЯ ПЕРВАЯ)

Раскрывши навстречу небу рты, они спят. Мальчики, девочки: губы растрескались, щеки шершавятся, потому что ветер хлещет по ним без передышки день и ночь. Они занимают собой все это пространство, застывшие, но теплые, уложившиеся рядком, точно новопреставленные покойники, вдоль металлической крыши вагона-гондолы. Мужчина, приставленный к ним провожатым, из-под полей своей голубой шляпы по головам пересчитывает детей – их теперь шестеро; семеро минус один. Поезд тихим ходом катится по рельсам параллельно железной стене. Дальше по обе стороны стены расстилается пустыня, и тут и там одинаковая. Вверху над ними безмолвствует ночь, темно-беспросветная.

ВРЕМЯ И ЗУБЫ

Я прочитал эти строчки раз, потом другой, потом еще другой и старался запоминать их, пока не решил, что понял их смысл. Как-никак я продвинутый читатель, уровня Z[84]. А ты еще не дотягивала даже до уровня А, потому что вечно путала B с D и еще G с P, и когда я показал тебе книгу и спросил, что ты видишь на этой странице, ты сказала не знаю, а когда я спросил, хотя бы что ты себе представляешь, глядя на нее, ты сказала, представляю, что все эти маленькие буковки прыгают и плещутся, как малышня у нас по соседству, когда открылся бассейн и нас пускали туда поплавать. Я снова и снова читал первую страницу в маминой красной книжке, пока не услышал, что с улицы доносятся шаги па, останавливаются у нашей двери, и потом ручка двери поворачивается, и тогда я бросил книжку на пол и прикинулся, что сплю, даже рот приоткрыл для убедительности.

ЯЗЫКОВЫЕ СВЯЗИ

Той ночью мне приснилось, что я убил кота и что потом ушел в пустыню, совсем один и без никого, и там хоронил кота по частям: хвост, лапы, глаза, усики. Потом раздался чей-то голос и спрашивал меня, были ли котом эти похороненные мной части кота. Но, разумеется, наяву я ничего подобного не делал, мне это лишь приснилось, и какое это было счастье, прямо камень с души свалился, что всего этого не было, но понял я это, только когда проснулся и вспомнил, что мы в городке под названием Трут-ор-Консекуэнсес.

ОБРАЗ ДЕЙСТВИЙ

На следующее утро мы с тобой проснулись спозаранку и вышли погулять во дворик мотеля, пока па с ма еще спали, и во дворе было полным-полно кошек, они дрыхли на скамейках, на стульях, под столиками, и при виде их я почувствовал себя немножко виновато, как будто взаправду убил кошку, а не мне это просто приснилось. Тогда я придумал игру, как мы спасаем кошек, и мы малость поиграли в нее, но ты-то у нас вечно недопонимаешь правила, и кончилось тем, что мы с тобой поссорились.

В машине мы не очень ссоримся, зато иногда так все надоедает, сил нет, реально, а бывает, мы только притворяемся, что нам скучно. Хотя я знал, что ма и па сами не в курсе, но все равно иногда спрашивал, наверное, больше из желания побесить их:

Долго нам еще ехать?

Тогда и ты включалась:

Когда мы уже туда доедем?

А па и ма, чтобы отвлечь нас и мы им не досаждали, иногда включали новости по радио или аудиокниги. Новости обычно бывали плохие. Аудиокниги – либо невыносимо скучные, либо слишком взрослые для нас, и первое время па с ма все время передумывали насчет книги, которую мы будем слушать, и перебирали одну за другой до тех пор, пока не наткнулись на аудиокнигу «Повелитель мух», и на ней-то они залипли. Ты говорила, что ненавидишь ее, и жаловалась, что ни слова в ней не понимаешь, но я-то заметил, что ты все равно слушала, когда ма нам ее включала, и, глядя на тебя, я тоже заставлял себя внимательно слушать и даже притворялся, что все понимаю, хотя временами там с трудом поймешь, о чем речь.

ОБЩАЯ ДЕКЛАРАЦИЯ

Если нам с тобой везло, они выключали аудиосистему в машине и что-нибудь рассказывали сами, разные случаи или истории. Мамины рассказы всегда были про потерянных детей, совсем как эти их любимые новости по радио. Нам истории ма нравились, но почему-то вызывали тревогу, или нам становилось не по себе. Папины рассказы всегда были про старый добрый американский Юго-Запад, еще когда он весь принадлежал Мексике. Все эти земли раньше были Мексикой, любила повторять ма, когда па начинал рассказывать, при этом ма широким жестом обводила все пространство вокруг машины. Па рассказывал нам о синих мундирах, о батальоне Святого Патрика[85] и о Панчо Вилье[86]. Но больше всего мы с тобой любили истории про апачи Джеронимо. Пускай я знал, что все папины истории всего лишь уловки и он рассказывает их, только чтобы отвлечь наше внимание, все равно, как только он заговаривал о Джеронимо, я сразу покупался, и ты тоже, и мы с тобой забывали, что сидим в машине, что хочется в туалет, и о времени тоже, и о том, сколько нам еще ехать. И когда мы забывали о времени, оно шло гораздо быстрее, и мы с тобой делались счастливее, хотя это ничем не объяснишь.

Когда па рассказывал нам свои истории, ты каждый раз засыпала. Я-то обычно нет, но мог нарочно закрыть глаза и притвориться, что тоже сплю. А они, когда думали, что мы спим, или ругались между собой, или подолгу молчали, а иногда па включал ролики из своей коллекции, которые все время по дороге записывал и которые хотел обсудить с ма. Па составлял коллекцию чего-то там, что называл коллекцией звуков эха. А если тебе любопытно, что такое коллекция эха, то это вот что. Коллекция эха состоит из звуков, только они больше не звучат, а кто-то нашел их отголоски, ну, или из звуков, которые насовсем исчезнут, если кто-нибудь не заловит их, и не запишет, и не соберет из них коллекцию, кто-нибудь вроде па, кто собирает звуки. Так что это типа как коллекция или музей звуков, которые больше не существуют, но которые люди все равно смогут услышать благодаря таким, как па, кто составляет из этих звуков коллекцию.

Иногда па записывал для своей коллекции всего лишь как дует ветер, как стучит дождь или как проезжают машины, и это была самая большая нуднятина. В другие разы он собирал в свою коллекцию разговоры с людьми, интервью, просто рассказы, рассказы из истории или просто голоса. А однажды даже записал наши с тобой голоса, когда мы разговаривали на заднем сиденье машины, а потом дал послушать запись ма, когда думал, что мы с тобой спим и ничего не слышим. Было очень непривычно слушать, как вокруг нас звучат наши собственные голоса, вроде бы мы там с ними, а вроде бы не там и не с ними. Мне почудилось даже, что мы с тобой исчезли, я подумал, а что, если мы на самом деле не сидим сзади в машине вместе с ними, а нас нет и они нас только вспоминают?

ОДИНОЧЕСТВО НА ДВОИХ

Каждый раз мы требовали у па еще новых историй про апачей. Моя любимая, хотя она больше всего расстраивает и сердит меня, – это история про то, как сдавались последние из чирикауа-апачей. Они шли днями напролет, как нам рассказывал па: мужчины, женщины, девочки, мальчики, один вслед другому, с печальными лицами, без вещей, без слов, вообще без всего. Шли в затылок, строем, как арестанты, как те потерянные дети, которых мы видели в Розуэлле.

Последние апачи прошли от Каньона Скелета на север до самых гор. Их гнали белоглазые, генерал и его солдаты. И все время считали своих военных пленников по головам, каждый раз пересчитывали, вдруг кто-нибудь из них ненароком сбежит. Они считали: Джеронимо раз, и с ним еще двадцать семь. Они шли через каньон медленно-медленно под жгучим солнцем, говорил па. Он хотя и не говорил, но я про себя все время думал, что пленники, наверное, сильно боялись и что много каких сердитых слов рвались с их языков, но они хранили молчание.

Ма тоже почти все время хранила молчание, пока па рассказывал свои истории, а думала, наверное, о своей истории про потерянных детей и представляла себе, как их сажают в тот самолет в Розуэлле, а может быть, просто слушала па и ни о чем не думала.

Па рассказывал, как Джеронимо и его отряд стали последними на всем континенте, кто сдался белоглазым. Пятнадцать мужчин, девять женщин, трое детей и сам Джеронимо. Они были последние свободные люди среди индейцев, говорил па и сказал, что мы всегда должны это помнить. До того как сдаться, они скитались по высоким горам, которые называются Сьерра-Мадре, они вырывались из резерваций, совершали набеги на поселения, поубивали много подлых синих мундиров и много подлых мексиканских солдат.

Ты слушала и смотрела в окно. Я слушал и держался за спинку папиного водительского кресла и иногда придвигался поближе к нему. Он держал руль обеими руками и смотрел всегда только на дорогу перед машиной. До того как Джеронимо упал с коня и умер, рассказывал па, его последними словами были: «Я не должен был сдаваться. Я должен был воевать до последнего, пока не останусь последним из живых». Так рассказывал нам па. Думаю, это правда, Джеронимо так и сказал, хотя па добавил, что на самом деле никто этого знать не мог, потому что не осталось никаких записей и ничего другого, что могло бы подтвердить это. Па сказал, что, когда Джеронимо сдался, генерал и его солдаты двинулись по безбожной пустыне в Каньоне Скелета и погнали перед собой Джеронимо с его отрядом, точно на корабль черный баранов блеющих тащили. И через два дня, сказал па, они достигли Боуи, и там их запихали в вагон поезда и услали на восток, в дальнюю даль от всех и вся. Я спросил у па, что было потом, и при этом думал об отряде Джеронимо, но также думал о маминых потерянных детях, ведь те тоже ехали на поездах, не зная, куда и зачем и что с ними будет дальше.

Иногда во время рассказов па я рисовал карту его исторического рассказа пальцем на спинке его водительского кресла, и на моей карте бывало полно стрел, стрелы указывали во все стороны, их выстреливали, стрелы рассекали воздух, пущенные на скаку, стрелы перелетали через реки, половина стрел исчезала, точно призраки, стрелы пускали из темных горных пещер, а некоторые стрелы, обмазанные ядом рогатого гремучника, указывали в небо, и никто не видел моих нарисованных пальцем карт, только мы с тобой.

Нарисованные пальцем карты я изобрел и усовершенствовал еще задолго до нашей поездки. Во втором классе, когда я сидел за партой над упражнением по парам чисел или на чистописании, мне нравилось воображать себе места, где сейчас могут быть мои ма с па, потому что мне было одиноко и я скучал по ним, но, вообще-то, я не очень уверен почему. Когда я заканчивал упражнение с числами или дописывал строчку с A или H, я иногда соскальзывал карандашным грифелем с тетради и рисовал на парте. А нам строго воспрещалось рисовать на партах. Но я закрывал глаза и представлял себе, как ма и па едут в подземке, проезжают пять остановок по одной линии до спального района, потом выходят и идут три квартала на восток. И пока я представлял себе все это, мой карандаш повторял их путь, пять вверх, потом три вправо. Я рисовал свои воображаемые карты много недель, и в какой-то момент моя парта оказалась вся изрисована этими чудесными маршрутами, и я в точности знал, как по ним проехать, ну, типа того. Пока однажды учительница не нажаловалась директору, что я целыми днями рисую на парте каракули, вместо того чтобы работать на уроках, а директор сказал потом ма и па, что я испортил школьное имущество. Кончилось тем, что нам пришлось уплатить штраф в пятьдесят долларов, и па сказал, что я должен их отработать помощью ма по хозяйству. После того случая я все равно продолжал рисовать карты на парте, только уже не карандашом, а кончиком пальца, так что больше их никто не видел, а только я один. Это и называется пальцекартографией.

Я знал, что ты прекрасно видела мои пальцекарты, потому что, когда я рисовал их на спинке папиного кресла, ты уставлялась на них долгим-долгим взглядом, какой появляется у тебя, когда ты смотришь на что-то, что хочешь понять. И в умении понимать пальцекарты, как и во многих других вещах, мы были с тобой отдельно от всех других, в одиночестве на двоих, только ты и я.

А через несколько лет, рассказывал нам па, случилось так, что апачей снова затолкали в поезд и отправили в место, называемое фортом Силл, и там большинство из них умерли, и их похоронили на тамошнем кладбище. Я слушал эту часть истории, но не рисовал ее, потому как эта часть была ненарисуемая. Ты-то, Мемфис, уже не помнишь, но мы все вместе пошли на то кладбище, и я снимал могилы апачей: вождя Локо, вождя Наны, вождя Чиуауа, Мангаса Колорадаса, Найче, Ху и, конечно, Джеронимо и вождя Кочиса.

Уже потом я еще раз посмотрел снимки и заметил, что имена на могильных камнях не проявились совсем. А когда я показал те снимки ма с па, па сказал, они превосходны, потому что я задокументировал кладбище в том виде, в каком оно существует в летописной истории, но я сначала не понял его, а понял уже потом. По-моему, он хотел сказать, что мой фотоаппарат стер имена апачских вождей точно так же, как они стерты из истории, и об этом нам па все время напоминал, и вот поэтому так важно, чтобы мы помнили их имена, иначе мы позабудем их, как забыли все другие, что чирикауа были величайшие воины, какие только жили на континенте, а не какие-то там диковинные экспонаты, выставленные в Музее естественной истории по соседству с ископаемыми животными или которые лежат на кладбищах вроде этого, тоже вместе, но отдельно от всех, как военные пленники.

КОНКРЕТИЗАЦИЯ И КОРОБКИ

На время поездки на ма лежала обязанность прежде всего изучать карту и строить нам маршрут на ближайший день, хотя несколько раз она вместо па садилась за руль. У па главная обязанность была вести машину и записывать звуки для своей коллекции. У тебя обязанность была простая: помогать па делать сэндвичи или помогать ма чистить наши сапоги или помогать еще кому-нибудь в чем-нибудь. Моя обязанность была потруднее. Например, я отвечал за порядок в багажнике, чтобы перед выездом у нас там все лежало аккуратно и по местам, и так после каждой остановки. Самое трудное было вместить все коробки. Их у нас в багажнике было семь. Одна твоя, пустая, другая моя и тоже пустая. Зато у па были целых четыре коробки, и еще была коробка ма. Я отвечал за то, чтобы все они вместились вместе с нашими прочими пожитками. И мне приходилось, типа, складывать пазл, всю поездку.

Лазить по коробкам нам не разрешалось, вообще никак, но я заслужил разрешение открывать одну коробку, мамину, с наклейкой «Коробка V». Я получил это право, как мне кажется, потому, что, когда начал снимать поляроидом, ма вычитала в инструкции, что фотографии надо держать в книге, пока они до конца не проявятся, а иначе они засвечиваются и становятся все белые, хотя почему так происходит, объяснить трудно. Это я к тому, что, когда я готовился снимать, мне разрешалось брать из коробки ма самую верхнюю книжку, ту, красную, про потерянных детей. Ма позволяла мне держать в ней мои снимки, закладывать между страницами. И когда я открывал коробку, каждый раз немножко рылся в ней, чтобы хоть одним глазком посмотреть, что там лежит. В коробке были книги, всего несколько, и в каждой полно закладок, такие клейкие цветные бумажки, ма помечала ими отдельные страницы. Мама специально держала свои книги подальше от тебя, думаю, потому что, пока мы еще жили дома, ты всегда таскала эти бумажки из ее книг и рисовала на них, а потом клеила на стены, всю квартиру заклеила. Именно поэтому ма устроила так, чтобы ты и близко не подходила к ее коробке.

Еще в ее коробке лежали какие-то вырезки из газет, карты, файлы и бумажки, все разного размера, с ее заметками. Сам не пойму, почему меня разбирало такое любопытство поглядеть, что хранится у ма в коробке. Думаю, причина, наверное, в том необычном чувстве, которое я однажды уже испытал, помнишь, мы с тобой играли в парке и налепили из глины маленьких фигурок и придумали похоронить их под деревьями, чтобы через много-много времени их раскопал какой-нибудь ученый и подумал, что те глиняные фигурки остались от какого-то древнего племени. Такое же чувство у меня было, когда я копался в коробке ма, разве что теперь я не сам лепил глиняные фигурки; я казался себе ученым, который через века обнаружил их.

АПАЧЕРИЯ, СТРАНА АПАЧЕЙ

Дорога в Страну апачей была длинная, и мы все время ехали вперед и по прямой, а казалось, что едем кругами. Еще этот голос, он все время раздавался из динамиков, он повторял и повторял начало той аудиокниги: «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью, он первым делом тянулся к спящему у него под боком ребенку – проверить, дышит ли. Иногда я тоже притворялся перед ними, будто сплю у них под боком. Ну, пробовал притворяться. Особенно когда они ругались. А ты – нет. Когда они заводили свою ругань, ты вступала со своими шутками, а бывало, прямо указывала им: ты, папа, закури свою сигарету, а ты, мама, смотри в карту и слушай новости.

Иногда они тебя слушались. Они прекращали ругаться, и ма включала музыку в режиме «в случайном порядке» или радио. Она всегда шикала на нас, когда передавали новости о потерянных детях, а послушав их, делалась сама не своя. Или на нее находило, и она без остановки рассказывала нам про ту маленькую красную книжку, которую читала, про потерянных детей и их крестовый поход, и как они шли через пустыни, ехали товарняками через опустелые миры, и это было очень интересно, хотя мы с тобой слабо понимали, что там к чему. Бывало или так, или новости расстраивали ее так сильно, что она переставала с нами разговаривать, даже глядеть в нашу сторону и то не желала.

За это я на нее здорово злился. Я все время хотел напомнить ей, что пускай те дети потерялись, но мы-то с тобой никуда не терялись, а были рядом, прямо у нее под боком. И меня вот что интересовало: вот предположим, мы с тобой тоже потерялись, тогда-то она наконец вспомнит, что мы у нее есть? Я и сам понимал, что это мысли незрелые, детские, к тому же я никак не мог подобрать слов, какими ей выразить, что я на нее сержусь, и потому держал язык за зубами, и ты тоже, и все мы слушали эти ее истории или просто тишину в машине, и тишина, наверное, была еще хуже.

КОСМОЛОГИЯ + МЕСТОИМЕНИЯ

Сомневаюсь, что ты понимала, о чем говорится в новостях или в рассказах ма. Думаю, ты их даже не слушала. А я слушал. Пускай всего я понять не мог, но местами-то понимал, и каждый раз, как только голоса по радио заговаривали о детях-беженцах или ма рассказывала о крестовом походе детей, я шептал тебе, слышишь, они опять говорят об этих потерянных детях, слушай, они опять говорят о Воинах-орлах, ты же помнишь, как нам рассказывал о них па, и ты сразу раскрывала глаза, кивала и прикидывалась, что все понимаешь и со всем согласна.

Не знаю, вспомнишь ли ты, что рассказывал нам па о Воинах-орлах. Он говорил, что Воины-орлы были отряд из детей-апачей, все они были воины, а предводителем у них был мальчик постарше. Па сказал, тот мальчик был примерно моего возраста. Воины-орлы питались птицами, а охотились на них без всего, просто подстерегали и прямо в полете сбивали камнями. Они были непобедимые воины, говорил па, они жили в горах сами по себе, без родителей, но даже и без родителей они никогда ничего не страшились. И еще они были немножко как боги, типа того, они умели повелевать погодой и либо призывать дождь, либо насылать на врагов бури. Думаю, их назвали Воины-орлы из-за этой их власти над небом и потому еще, что если кто видел их издалека, как они неслись вниз с горы или там по равнинам, то они были такие легкие и стремительные, что казались скорее летящими в небе орлами, чем людьми, которые ходят по земле. Когда па нам о них рассказывал, мы с тобой все смотрели из окон машины в пустое небо, все мечтали увидеть орлов.

Однажды в машине ты спросила, будем ли мы теперь навсегда жить в машине. Хотя я знал, что нет, у меня все равно отлегло, когда па сказал, что нет, не будем. Он сказал, что в конце поездки, уже совсем скоро, мы приедем к чудесному домику, сложенному из больших серых камней, и там будут веранда и сад, до того огромный, что мы в нем даже потеряемся. Ты сказала, а я не желаю теряться. Тогда я говорю тебе, не будь глупышкой, он просто хочет сказать, что такого огромного сада ты в жизни не видала. Хотя потом я и сам про себя гадал, неужели взаправду можно потеряться в саду, и мне захотелось, чтобы мы вернулись в нашу старую квартиру, она же и так была достаточно большая для нас четверых.

Дом, в который мы едем, говорил па, находится между Драгунскими горами и горами Чирикауа, там еще рядом Каньон Скелета, это самое сердце Страны апачей, и как раз там неподалеку сдались Джеронимо и двадцать семь человек его отряда. Я спросил у па, назвали ли то место Каньон Скелета, потому что там лежали реальные скелеты? И па ответил, наверное, да, и вытер лоб рукой, и я понадеялся, что сейчас он доскажет нам историю про каньон, а он только молчал и смотрел на дорогу. Я думаю, что Джеронимо и все другие, когда шли через тот каньон, наверное, тоже все время молчали и только изо всех сил прислушивались и щурились себе под ноги, чтобы ненароком не наступить на кости скелетов, и если мы с тобой когда-нибудь пойдем через этот каньон, тоже будем хорошенько смотреть себе под ноги.

НЕЗНАКОМЫЕ ПРОХОЖИЕ

Еще в начале поездки я узнал, что отвечаю не только за чистоту и порядок в багажнике, но и веду учет всему, что нам встречается по дороге, и фотографирую все важное. Первые снимки выползали из аппарата мутно-белыми, и я сильно расстраивался. Потом я изучил руководство к поляроиду и наконец-то выучился снимать правильно. Профессионалы должны проделывать такую штуку, она называется метод проб и ошибок. Но даже когда выучился все делать правильно, все равно еще какое-то время не понимал, что мне снимать. Я же не знал точно, что важно, а что нет, что брать в кадр и что снимать. И я снимал все подряд, что попадется, потому что у меня не было плана, совсем никакого.

Но однажды, ты тогда спала и я тоже прикидывался, что сплю, а на самом деле слушал, как па с ма препираются насчет радио, насчет политики, насчет работы, насчет их будущих планов жить вместе, а потом не вместе, насчет нас и них и всякого прочего, и тогда у меня созрел план, и план был такой. Я стану и документалистом, и документатором. Мог же я какое-то время побыть и тем и другим, хотя бы пока мы в поездке. Я мог бы все документировать, даже всякие мелочи, хоть как-нибудь. Потому что понимал, пускай па и ма думали, что ничего-то я не понимаю, я понимал, что это была наша последняя поездка вместе, всей семьей.

И еще я знал, что ты эту поездку не запомнишь, потому что тебе всего пять лет, а наш педиатр говорила нам, что у детей память не откладывается, пока им не исполнится шесть лет. Когда я сообразил это, ну, что мне десять лет, а тебе-то всего пять, я подумал, вот же хрень. Нет, конечно, не вслух. Я только про себя подумал, вот же хрень, молча. Я сообразил, что запомню все, что было, а ты-то, наверное, совсем ничего. Значит, мне требовался способ помочь тебе потом все вспомнить, даже если это будут всего лишь какие-то вещи, которые я для тебя документирую, в смысле тебе на будущее. Так я стал и документалистом, и документатором в одном моем лице.

БУДУЩЕЕ

Десять лет мне исполнилось за день до нашего отъезда. И хотя мне стало целых десять лет, временами я по-прежнему чувствовал, какой я потерянный и беспомощный, и спрашивал, сколько нам еще ехать и когда мы остановимся. И тогда ты тоже приставала к ним с вопросами, в какое конкретно место мы едем и когда уже проедем всю дорогу целиком и до самого конца? В таких случаях ма иногда доставала из бардачка свою огромную карту, слишком огромную, чтобы всю ее расстелить, и пальцем обводила на ней кружок, и повторяла, вот, смотрите, вот здесь конец нашей поездки. Па время от времени напоминал нам, хотя мы и так уже знали, что все вокруг нас раньше было частью Страны апачей. Сначала он говорил это про Драгунские горы и высохшее озеро Уилкокс, потом про горы Чирикауа, а ма зачитывала из карты названия мест своим низким шершавым голосом: Сан-Саймон, Боуи, Драгун, Кочис, Апаче, Анимас, Шекспир, Каньон Скелета. Дочитав названия, ма стелила карту на торпеду перед лобовым стеклом и клала на карту ноги. Однажды я их сфотографировал, и снимок получился хороший, хотя в реальной жизни ее ноги слегка покрупнее, покоричневее и посильнее изношенные.

Карты и коробки

САРГАССОВО МОРЕ

Вся эта страна, сказал папа, одно колоссальное кладбище, но только немногих людей хоронят чин по чину, в приличных могилах, потому что жизни большинства людей ничего не значат. Жизни большинства за просто так вычеркивают, и они пропадают в мусорном омуте, который мы называем историей, сказал он.

Па иногда говорил такие вот странные вещи и, когда говорил так, обычно смотрел в окно или куда-то вбок. И никогда прямо на нас. К примеру, когда мы еще жили в нашей старой квартире и он выходил из себя из-за чего-то, что мы с тобой натворили, а может, не сделали, он все время уставлялся, нет, не на нас, а на книжную полку и говорил всякие слова, типа «ответственность», «привилегия», «этические стандарты», «обязательства перед обществом». А сейчас он толковал об этом его «омуте истории» и «вычеркнутых жизнях» и смотрел через лобовое стекло на извилистую дорогу впереди нас, пока мы поднимались через узкий горный перевал, и вокруг не росло никакой зелени вообще, ни деревьев, ни кустарников, ничего живого, а одни только зазубренные скалы и распиленные пополам стволы деревьев, как будто древние боги разгневались и порубили эту часть мира своими огромными топорами.

Ты, глядя в окно, спросила даже, что здесь произошло, хотя раньше у тебя не было привычки обращать внимание на пейзажи вокруг.

Папа сказал: геноцид, исход, диаспора, этническая чистка, вот что здесь произошло.

Ма объяснила, что тут, видимо, недавно случился лесной пожар.

Мы уже были в Нью-Мексико, наконец-то приехали на земли чирикауа-апачей. Кстати сказать, «апачи» – неправильное слово. Оно означало «враг», и им апачей называли их враги. А сами апачи называли себя «нде», что означало просто «народ». Это все рассказывал нам па, пока мы ползли и ползли через тот глухой горный перевал, забирались все выше и выше и все вокруг было серое и мертвое. А всех остальных, говорил па, они называли н’даа, что означало «враг» и «чужой», но также означало «глаз». Всех белых американцев они называли белоглазыми, сказал он, хотя мы и так это знали. Ма спросила его почему, а он сказал, что не знает. Тогда ма спросила, если глаз, враг и чужой обозначались одним и тем же словом «н’даа», откуда он знает, что американцев называли белоглазыми, а не беловрагами? Па немного подумал, но промолчал. А ма, наверное, хотела заполнить молчание и сказала нам, что мексиканцы обычно называли белых американцев уэрос, и это могло означать или «пустой» или «бесцветный» (сейчас они по-прежнему называют их гуэрос, «белокожий, белокурый»). А мексиканские индейцы, как мамина бабушка и ее предки, обычно называли американцев боррадос, что означало «стертые люди». Я ее слушал и все старался понять, кто на самом деле были больше боррадос, больше стертыми: апачи, о которых вечно рассказывал па, но которых мы нигде не могли увидеть, или мексиканцы, а может, белоглазые? И что вообще означало быть боррадо, и кто кого откуда вычеркнул.

КАРТЫ

Ма все время смотрела в свою огромную карту, а па все время смотрел вперед на дорогу. Он сказал, посмотрите вон туда, видите эти странные горы, мы к ним сейчас подъезжаем, и это в них некоторые из последних чирикауа-апачей часто скрывались в самые жаркие месяцы лета, потому что, оставайся они на плоских пустынных равнинах, которые юго-западнее, они бы умерли от перегрева. А если бы их не убили жара, хвори и жажда, то наверняка поубивали бы белоглазые. Иногда я совсем переставал понимать, рассказывал ли па просто истории или же исторические истории. Но затем, мы все еще петляли по дороге через горы, он вдруг сдернул с головы свою шляпу и зашвырнул на заднее сиденье, даже не посмотрев, куда она приземлится, и это навело меня на мысль, что он рассказывал нам реальные истории, а не истории-выдумки. Шляпа приземлилась почти мне на колени, я даже протянул руку и потрогал ее кончиками пальцев, но надеть не осмелился.

Он рассказывал нам, как разные группы апачей, например во главе с Мангасом Колорадасом и его сыном Мангусом и Джеронимо, а они все входили в боевой отряд мимбреньо-апачей, сражались против самых жестоких белоглазых и наихудших накаийи, ну, тех, что приходят-и-уходят, это они так называли мексиканцев. Они объединялись с Викторио и Наной и с Лозен, которые входили в боевой отряд апачей, воевавших в Охо-Кальенте, и больше воевали против мексиканской армии, а потом объединились с другим нашим любимым апачи, с вождем Кочисом, который был непобедим. Те три отряда стали чирикауа и поставили над собой предводителем Кочиса. Все это звучит немного путано, как оно и есть, это все сложно, но если ты внимательно слушаешь, а может, даже рисуешь карту, то ты сумеешь все понять.

АКУСТЕМОЛОГИЯ

Па закончил рассказ, и тогда я все-таки надел его шляпу и прошептал тебе, как будто я был старый добрый индеец-ковбой: привет, Мемфис, представь, что мы с тобой потерялись здесь, вот в этих горах. И ты спросила, только ты и я, одни? И я ответил: да, только мы с тобой в одиночку, как думаешь, мы бы объединились с апачами, сражались бы с белоглазыми? Но мама услышала меня, и прежде чем ты успела ответить, она повернулась к нам со своего кресла и велела мне дать слово, что если мы когда-нибудь потеряемся, то я буду знать, как снова найти их. Я и сказал: да, ма, конечно. Она спросила, знаю ли я наизусть телефоны ее и папин, и я сказал: да, 555-836-6314 и 555-734-3258. Тогда она спросила, а что, если вы окажетесь на открытой местности или в пустыне и телефона попросить будет не у кого? Я ответил, что тогда мы поищем ее и папу в сердце гор Чирикауа, в том месте, где эхо такое четкое, что, даже если прошепчешь, твой голос возвращается к тебе точь-в-точь таким же, совсем как твое отражение, которое смотрит на тебя, когда стоишь перед идеально ровным чистым зеркалом. Тут вмешался папа, спросил, ты имеешь в виду Каньон Эха? И я ужасно обрадовался, что он меня слушает и хочет помочь отбиться от сложных вопросов ма, они у нее вечно с подковыркой, как на тестах. Я сказал: ага, точно, если мы потеряемся, пойдем искать вас в Каньоне Эха. Ответ неверный, заявила ма, точно и вправду меня тестировала. Если вы потеряетесь где-нибудь на местности под открытым небом, вы должны искать дорогу, и чем больше дорога, тем лучше, и ждать у дороги, пока кто-нибудь проедет, ясно? И мы оба сказали: да, ма, окей, ясно. Но потом я прошептал тебе, и она уже не слышала меня, я сказал, но сначала мы все равно пойдем в Каньон Эха, ладно? И ты закивала, а потом прошептала в ответ, но только, чур, всю остальную игру я буду Лозен.

ПРЕДЧУВСТВИЕ

После маминого теста я еще некоторое время размышлял, а если реально, сможем мы с тобой без никого найти дорогу в этот Каньон Эха? Я думал, вот была бы у нас собака, если бы только у нас была собака, никакого риска потеряться вовсе бы не было. Ну, или хотя бы меньше риска. Папа однажды рассказал нам историю, реальную, о ней даже по радио рассказывали и в газетах писали, о маленькой девочке, ей было то ли три, то ли четыре года, и она жила в Сибири и однажды ушла из дома с собакой в лес искать своего отца. Ее отец был пожарный и еще раньше в тот день пошел в лес, потому что там распространялся лесной пожар. Девочка с собакой исчезли в лесу, но, вместо того чтобы найти его, сами потерялись. Их не было много дней, и спасательные команды искали их по всему лесу.

На девятый день с тех пор, как они пропали, собака вернулась домой, но одна, без девочки. Сначала все очень затревожились и даже рассердились, что собака вернулась, виляет хвостом и лает. Они-то решили, что собака бросила девочку одну, может быть, уже мертвую, а сама эгоистически вернулась за едой. И они знали, что если девочка еще оставалась жива, то теперь без собаки точно погибнет. Но через несколько часов уже в доме собака начала лаять на входную дверь и лаяла без передышки. Тогда они выпустили собаку на улицу, подумали, наверное, ей надо сделать кака, но собака помчалась от дверей дома к деревьям, где начинался лес, а потом обратно к дому, и так туда-сюда много раз подряд. Наконец кто-то сообразил, что собака что-то хочет сказать, не зря же она носится туда-сюда и заходится лаем как полоумная, и тогда родители девочки и спасательный отряд пошли за собакой.

Она повела их в лес, и они шли много часов подряд через речки, то вверх по холмам, то вниз с холмов, пока на утро одиннадцатого дня с пропажи они наконец не нашли девочку. Она пряталась в высокой траве, которая называется тундра, а может быть, тайга или просто трава, и собака показала им дорогу к ней. Девочка выжила благодаря своей собаке, потому что собака охраняла ее и согревала по ночам, и они ели ягоды и пили воду из ручьев, и их не съели ни волки, ни медведи, в чем им очень повезло, потому что в Сибири водятся тысячи волков и медведей. И теперь пес привел взрослых туда, где оставил девочку. Когда я вспоминаю эту историю, то чуть не плачу. Но все-таки не плачу, хотя все время думаю, каково было бы мне вот так проснуться однажды утром после стольких дней в одиночку с собакой и вдруг обнаружить, что я остался совсем один, а моя собака убежала.

А ты тем временем рисовала на стекле слюнями, такая у тебя завелась мерзкая привычка с тех пор, как папа рассказал нам про целительницу-ведьму по имени Салива, которая была другом Джеронимо и лечила больных плевками своей целебной слюны. Я тебя спросил: а ты бы что сделала, если бы мы жили у леса, и у нас была бы собака, и мы бы с тобой однажды пошли в лес и вдруг потерялись там только с собакой и без никого больше? А ты сказала только, я встану рядом с тобой и постараюсь, чтобы собака меня не лизнула.

МУЗЫКАЛЬНЫЕ АВТОМАТЫ И ГРОБЫ

Потом мы наконец-то остановились и сытно позавтракали в придорожном ресторане, и там стоял музыкальный автомат. И было бы это очень классно, если бы не старик в кабинке перед нами, он был в галстуке, а на галстуке изображался Иисус Христос, прибитый гвоздями к кресту, а поверх галстука еще висела серебряная цепь, тоже с крестом, правда, без гвоздей и без Иисуса. Я немного нервничал, думал, боялся, ты снова ляпнешь про Иисусе, бляха-муха, Христе, ведь ты уже выяснила, что каждый раз, как ты это выдаешь, па с ма смеются. К счастью, ты ничего такого не ляпнула, наверное, это я так думаю, немножко боялась того старика. Я тоже его побаивался и сфоткал, даже не посмотрел в объектив, а просто положил аппарат на стол и в уме высчитал, какую выдержку поставить. Он вообще не заметил, как щелкнул затвор, потому что без остановки болтал с официанткой, с нами, вообще с любым, кто слушал его. Он заказал блинчики и норовил втянуть па и ма в разговоры о спасении души, а потом рассказал нам с тобой две шутки, одну за другой, обе отвратные, насчет индейцев, мексиканцев, азиатов, и коричневых, и чернокожих, и вообще всех, кто не такие, как он. Я еще удивился, он что, не заметил, что мы тоже не такие, как он? Наверное, был подслеповатый. А вообще, да, у него на носу сидели очки с толстенными стеклами. Или, не знаю, может, и заметил и потому пошутил с нами свои уродские шутки. Хорошо, ему принесли завтрак, он сразу и заткнулся. Отрезал огромный кус масла и вилкой размазал по блинам и пристал к нам, типа, откуда мы. Ма ему наврала с три короба, что мы французы и приехали из Парижа.

Когда мы вернулись в машину, ты выдала абсолютно лучшую из этих твоих шуток про тук-тук, кто там, и па ее не понял, потому что она была наполовину по-испански, зато ма поняла, и я тоже, потому что я тоже понимаю по-испански:

Тук-тук!

Кто там?

Пэрис![87]

Какой такой Пэрис?

Па-ре-се ке ба а йовер![88]

Мы с ма так хохотали, что ты захотела еще раз блеснуть и рассказала свою вторую по остроумности шутку, вот какую:

Что тук-тук шутка говорит другой шутке?

И мы спросили: что?

И ты ответила: тук-тук.

И мы такие: кто там?

А ты говоришь: тук-тук!

Тогда мы снова: кто там?

А ты снова свое: тук-тук!

Наверное, мы с ма целую минуту не въезжали, а потом до нас дошло, и засмеялись самым настоящим веселым смехом, а ты смотрела в окно и улыбалась, и вид у тебя был ужасно гордый собой, и ты собралась было засунуть в рот большой палец, но в этот раз передумала.

ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ПУНКТ

В тот день после завтрака мы ужасно долго ехали без остановки, я думал, что сдохну. Но я так радовался, что мы уехали из того городишки, где куча кошек и этот старикашка с крестом на галстуке, что даже не ныл, ни одного разочка. В машине ма читала на своем телефоне новости и какие-то зачитывала вслух для па, там говорилось о потерянных детях, что они благополучно вернулись в свои страны и в аэропортах им подарили воздушные шарики. Голос у ма звучал сердито, когда она читала про шарики, а почему, я не понял. Она-то тоже покупала нам с тобой воздушные шарики. Мы шли вниз по улице до магазина, и каждый получал по шарику, настоящему, наполненному гелием, и ма писала на них маркером наши имена. Когда мы шли домой, я держал свой шарик за нитку и всегда играл в игру, хотя не уверен, считается ли это за игру, я прикидывался, что это не я держу шарик, а, наоборот, шарик держит меня. Может, это и не настоящая игра, а просто у меня было такое чувство. Потом проходило несколько дней, и, как мы ни старались спасти наши шарики, они все равно начинали сдуваться и слонялись по дому сами по себе, совсем как мамина мама, ты ее не помнишь, потому что еще совсем крошка была, а она только раз погостила у нас в Нью-Йорке, а потом умерла. Но пока не умерла, она тоже обычно слонялась по дому из комнаты в комнату, и жаловалась, и вздыхала, и стонала, но чаще всего молчала и вроде как делалась все меньше и меньше. И шарики, которые нам покупала ма, тоже летали все ниже и ниже, точно как она, и все ближе к полу, пока в какой-нибудь день мы не находили их под стулом или где-нибудь в углу, и наши имена на них были совсем сморщенные и малюсенькие.

Потом мы наконец-то остановились в городе купить еду, потому что в эту ночь, а может, и в следующую мы собирались ночевать в Бурро-Маунтинс[89], в одном доме, ма его нашла в интернете и сняла для нас в аренду. Город, где мы остановились для покупок, назывался Силвер-Сити[90], и па сказал тебе, что он построен из настоящего серебра, только серебро специально спрятали под слоями краски, чтобы враги не пришли и не поутаскивали город по частям. Ты прямо загорелась этим серебром, и, пока мы шли по улицам, а потом в супермаркете туда-сюда вдоль рядов, тебе везде мерещилось спрятанное серебро, даже во всех банках с консервированными бобами, и в бутылке «Виндекса» для чистки стекол, и даже в коробке с фрут лупсами[91], которые ты упорно называла фрутилупис, как их называет ма, но я подозревал, что ты только притворяешься, что разглядела в них намеки на серебро, потому что хотела, чтобы ма с па купили их тебе, и это указывало, что ты сообразительнее, чем они думали.

Потом мы поехали дальше и скоро добрались до Бурро-Маунтинс, еще был день и светло – для разнообразия, – и это меня радовало, потому что обычно мы доезжали до места ночевки совсем под вечер или вообще затемно, и нас с тобой тут же отправляли в постели, из-за чего я подозревал, что па с ма хотят побыстрее от нас отделаться, а не побыть с нами. В этот раз мы приехали на место в разгар дня. Двое очень старых стариков, женщина и мужчина, оба в ковбойских шляпах, провели нас в маленький пыльный домик, думаю, он был из глины. Они показали нам две спальни, малюсенький туалет между ними, потом еще кухню, гостиную и обеденный стол. Они двигались страшно медленно и страшно подробно все объясняли, их воркотня нас с тобой совсем достала. Они передали па с ма ключи, долго рассказывали, что как работает и чего нельзя делать, и показали, где лежат карты с маршрутами и туристические палки, если мы пойдем в горы, а потом спросили, нужно ли нам еще что-нибудь и остались ли у нас какие-нибудь вопросы, и ма, к счастью, сказала, что нет, и тогда они наконец убрались.

Па с ма выбрали себе спальню, и мы с тобой стали жаловаться, почему у них у каждого по кровати в их спальне, а нам с тобой опять ютиться на одной, но они наругались на нас, и мы больше не жаловались. И все равно очень радовались, что для разнообразия остановились не в мотеле, не в какой-то захудалой гостинице и не в этих «кроватях плюс завтраках». Мы помогли им распаковать часть вещей, а они дали нам воды и снеков, а себе открыли пиво и сели на веранду с видом на горный хребет. Мы с тобой немного поизучали дом, но он был такой маленький, что изучать-то в нем было почти нечего. На кухне за холодильником мы с тобой нашли пару мухобоек и вынесли их на веранду показать па с ма. Мы предложили им, что перебьем всех мух, пускай они не беспокоятся, и сказали, что возьмем всего по центику за муху, и они согласились. Охотиться на мух оказалось труднее, чем мы думали, они там тучами летали. Стоило нам прибить одну, как на ее место откуда ни возьмись слеталось по десятку новых. Совсем как в видеоигре винтажной.

Па и ма сказали, что им нужно вздремнуть, и ушли в дом, а мы с тобой тем временем собирали вокруг дома камни и голыши и брались за них очень осторожно, вдруг под каким-нибудь сидит скорпион, и нам даже хотелось, чтобы там сидел скорпион, и в то же время не хотелось обнаружить никакого скорпиона. Все камни и все голыши мы складывали в ведро, которое нашли сбоку от дома возле мусорных баков, а потом разложили их по столу. Когда мы выложили на столе все камни и голыши, ты на них посмотрела и сказала, что они совсем как черепахи в Саргассовом море, о которых я тебе рассказывал. Я спросил почему, потому как не догонял, о чем ты, а ты сказала, потому что, потому что посмотри, как все эти черепахи тут плавают, и ты была права, голыши, если смотреть сверху, очень походили на черепашьи панцири.

Потом нам эта игра надоела, к тому же мы с тобой проголодались, и мы пошли на кухню и там нашли помидоры и соль, и я научил тебя, как правильно откусывать от помидора и каждый раз перед тем солить, и тебе очень даже понравилось, хотя ты всегда терпеть не могла эти помидоры.

АРХИВ

Немного позже ты по ошибке убила вместо мухи стрекозу и разревелась прямо в три ручья слез. Я старался убедить тебя, что ничего ты ее не убила, а она сама умерла ровно в тот момент, когда ты ее поймала в пустую банку, и, наверное, так оно и было, потому что стрекоза просто застыла в банке и все равно оставалась очень прекрасной, даже притом что была совершенно мертвая, и ее крылышки были расправлены, и казалось, что она летит не двигаясь. И было непохоже, чтобы она поранилась. Все части ее тела сохранились, ни одна не оторвалась или что-нибудь в этом роде. Но ты все равно продолжала реветь, как рева-корова. И чтобы унять тебя, потому что па с ма все еще спали в доме, а я знал, что если они услышат тебя и проснутся, то во всем обвинят меня, и я сказал тебе, слушай, ты давай потише, и сказал, знаешь что, давай мы ее похороним, и тогда я покажу тебе настоящий апачский ритуал, и тогда ее душа сможет оставить тело и улететь на небо, хотя я знаю, что это полная чушь, но все равно у меня внутри было чувство, что это хорошая мысль и даже верная, пускай я ее только что придумал. И мы с тобой взяли с кухни ложки и стакан воды, чтобы смачивать землю, если понадобится, и пошли в тенистое место перед домом у огромного красного валуна и опустились на коленки.

Земля оказалась тверже, чем я думал, и еще все эти длинные корни вились в песке, и даже когда мы лили воду, земля мягче не делалась, и мы били по ней и вкапывались так сильно, что ложки чуть не пополам погнулись, и ты давай во все горло смеяться и говорить, они похожи на знаки вопроса, которые ты училась писать в школе, пока мы еще ходили с тобой в школу. Но в конце концов мы отрыли большую ямку и достаточно глубокую, чтобы похоронить стрекозу, эти погнутые ложки и даже цент, ты его бросила в ямку на счастье, потому что ты такая же суеверная, как ма. И тут мне пришлось на ходу выдумывать ритуал, потому что, пока мы копали, я его еще не придумал.

Я сказал тебе, иди собери округлых камушков, а я схожу в дом и стяну у па из куртки сигарету и спички. Так мы и сделали и потом снова встретились у маленькой могилки, и ты стала выкладывать вокруг нее камушки. У тебя получалось хорошо, но я все равно просил тебя еще постараться, чтобы было еще покрасивее, и, когда ты закончила, мы уселись перед могилкой с ногами крест-накрест, и я зажег сигарету и выдул на могилку немного дыма и даже умудрился не закашляться, а затем затушил сигарету сапогом, растер ее по земле, как делали па и ма. Чтобы завершить ритуал, я бросил на могилку пригоршню земли и попробовал спеть старинную песню, которую однажды проигрывал па, по-моему, она была апачская, в ней пелось «лу-о-лей але лойя, хэй-о лу-о-лей але», а ты нет чтобы себя вести серьезно, ритуал все-таки, только хихикала. И тогда мы решили спеть что-нибудь, что оба знаем, «Разбойника» например, и мы с тобой пропели «с клинком и пистолетом на боку, плыл на шхуне вокруг рога Мексики, был убит, но все еще живой, и всегда я буду здесь, и буду здесь, и буду здесь»[92]. Но половину слов мы не помнили и вместо них просто мычали «хм-м-м-м» и тогда решили спеть единственную песню на смерть, которую знаем наизусть, на испанском. Мама научила нас, когда мы были еще маленькие, и она называлась La cama de piedra[93]. Ты наконец-то посерьезнела, и мы встали, как солдаты, и запели: De piedra ha de ser la cama, de piedra la cabecera, la mujer que a mí me quiera, me ha de querer de a de veras, ay ay, ¿Corazón por qué no amas?[94] Мы пели все громче и громче, пока не дошли до последнего куплета, который спели так громко и так красиво, что мне даже почудилось, будто горы встали и стоя нас слушают: Por caja quiero un sarape, por cruz mis dobles cananas, y escriban sobre mi tumba, mi último adiós con mil balas, ay ay, ¿Corazón por qué no amas?[95] Когда мы допели, ты сказала: может, нам надо бы поубивать побольше насекомых и похоронить их, и тогда у нас получится целое кладбище.

ОБРАЗЦЫ ЗВУКОВ

Вечером па приготовил обед, и ты уснула головой на столе еще до того, как мы даже доели. После обеда он отнес тебя в нашу кровать, потом сказал, что пойдет на вечернюю прогулку, и ушел вместе со своей записывающей аппаратурой. Я помог ма убрать со стола и даже пообещал вымыть посуду. Она сказала мне спасибо и что сама будет на веранде, если вдруг мне что понадобится.

Когда я закончил с посудой, я пошел к ней на веранду, она там вслух читала из своей красной книжки и записывала на диктофон. Над ней вокруг лампочки вилась туча мошкары, а ма, как меня увидела, сразу выключила диктофон, и вид у нее стал немного смущенный, как будто я застукал ее за чем-то неприличном.

Чем ты тут занимаешься, ма? – спросил я. Просто читаю и некоторые отрывки записываю на диктофон, ответила она. Я спросил ее зачем. Зачем? – повторила она и, прежде чем ответила мне, немного подумала. Затем, полагаю, что это помогает мне обдумывать и представлять себе, как все было. Но зачем ты вслух читаешь это на диктофон? – спросил я. Она ответила, что это помогает ей лучше концентрироваться, а я изобразил лицом вопросительный знак. Тогда она сказала, подойди сядь вот сюда и попробуй сам. Она указала на стул рядом с собой, где сегодня днем сидел па. Я сел, она дала мне книжку и открыла на нужной странице. Потом снова включила диктофон и поднесла его поближе к моему рту. И сказала, давай, читай этот отрывок, а я тебя буду записывать. Ну я и начал читать:

(ЭЛЕГИЯ ШЕСТАЯ)

Двор-отстойник, где дети забрались на первый поезд, как и темные джунгли, которые потом проезжали, теперь остались далеко позади. На том первом поезде они пересекли темные влажные джунгли юга, направляясь в сторону гор. Им пришлось спрыгнуть с поезда в какой-то крохотной деревушке и потом забраться на следующий, который проходил там всего несколькими часами позже. На этой новой гондоле, которая оказалась получше предыдущей, не такой мрачной, выкрашенной в кирпично-красный цвет, они подымались теперь к заснеженным пикам пролегавших на северо-востоке гор.

Поезд поднимался вверх и вверх, высоко над облаками, казалось, почти летел по воздуху, над густым молочно-белесым одеялом из облаков, тянувшихся вдаль к восточному морю. Поезд вез их вверх по серпантину горной дороги над глубокими ущельями и мимо плантаций, старательно возделанных многими-многими человеческими руками среди этих угрюмых, враждебных человеку скалистых хребтов.

Вдали от городов и пропускных пунктов, вдали от угроз, исходивших от людей, от всего живого и неживого, но почему-то приблизившись к смерти, дети впервые за много лун могли спать, не вздрагивая поминутно от ночных кошмаров. Они все крепко спали и не услышали и не увидели, как одна женщина, как и они спящая, покатилась с бока крыши и сорвалась с их гондолы. Проснувшаяся, она покатилась вниз по крутому, в острых зазубринах скал склону, она распорола себе живот о сломанную ветвь дерева и продолжала падать, пока ее тело, избитое о камни и уже безжизненное, не ухнуло во внезапную пустоту. Первым живым существом, кто заметил ее следующим утром, оказался дикобраз, колючки топорщатся дыбом, брюхо раздуто кислицей и лиственниц нежным побегом. Он понюхал ее ногу, ту, с которой соскочила туфля, а потом, не соблазнившийся ею, пошел кружить поблизости, вынюхивая дорогу к куче подсыхавших тополиных сережек.

Что женщины больше нет на гондоле, заметила только одна из девочек, младшая. Поднялось солнце, и поезд проезжал какой-то городишко, прилепившийся к западной оконечности горного массива, когда к рельсам откуда ни возьмись вышла кучка женщин, сильных, дородных, с длинными холеными волосами и в юбках до пят. Поезд как раз немного замедлил ход, как всегда, когда проезжал более или менее населенные местности. Ехавшие на гондоле поначалу испугались, но прежде чем спохватились что-нибудь сказать или сделать, женщины начали снизу бросать им фрукты, бутылки воды и пакеты с едой. То были добрые фрукты: яблоки, бананы, груши, маленькие папайи и апельсины, которые ехавшие на гондоле мгновенно очищали от шкурок и глотали чуть ли не целиком, и только младшая девочка прятала их под свою юбку. Она хотела разбудить ту женщину и поделиться с ней доброй вестью, что им перепала дармовая еда. Но той женщины, похоже, на поезде уже не было. Девочка гадала, куда она могла деться, и подумала, что, наверное, пока все они спали, та спрыгнула с гондолы на станции, чтобы соединиться со своей семьей в одном из подернутых дымкой городишек, которые они проезжали. Женщина была добра к ней. Однажды ночью, когда девочку трясло от подхваченной в джунглях лихорадки, и она кричала, и рыдала, и молила о глотке воды, женщина отдала ей последние капли из своей фляги.

Девочка снова вспомнила ту женщину в один из следующих дней поутру, когда поезд проезжал через другой городишко в нижних долинах. Высоченные горы остались позади и едва виднелись на восточном горизонте, и дети снова увидели кучку людей, стоявших немного поодаль от рельсов. И они снова рассыпались вдоль края гондолы – с протянутыми руками, готовые ловить прилетающую снизу еду, – но вместо еды люди у рельсов швыряли в них камнями и осыпали проклятиями. Шепотом, как будто она молилась какому-нибудь падшему ангелу, девочка проговорила: твое счастье, дорогая летающая тетя, что ты пропустила эту часть поездки, потому что нас чуть не пришибли камнями, и как бы я хотела, чтобы ты взяла меня с собой, где бы ты ни была сейчас, и доброй тебе удачи.

Между тем зверюга, фырча дымами, пронизывала одно за другим черные жерла туннелей, еще в давние времена прорубленные через развороченные динамитом пласты породы, залегавшей в черном сердца горного массива. В туннелях дети играли в игру: задерживали дыхание, пока поезд прорывался сквозь темноту, и позволяли себе вздохнуть, только когда их гондола выныривала из-под свода очередного туннеля на божий свет и долина снова распахивалась перед их взорами бездонным ослепительным цветком.

КАРТЫ + GPS

Мы тоже в это играем! – сказал я ма. Она кивнула и выключила диктофон.

Мы обычно играли в эту игру в машине, когда ехали по горным дорогам и на них попадались туннели. Пока машина ехала через туннель, мы все задерживали дыхание, вздохнуть разрешалось, только когда мы выезжали из другого конца туннеля. Чаще всего выигрывал я. А ты, Мемфис, ты всегда, каждый раз мухлевала, даже если туннель попадался короткий и мухлевать-то даже смысла не имело.

А мы можем еще немного почитать? – спросил я у ма. Она сказала: нет, на сегодня хватит. Завтра мы встанем очень рано и спустимся вниз вдоль высохшего ручья, а может, и еще дальше, в долину, так что сейчас лучше нам пойти спать. Она дала мне ключи от машины и попросила положить книжку обратно в ее коробку, коробку номер V, что я и сделал. А потом мы с ней пошли в домик. Она оставила ключи на холодильнике, где всегда их оставляет, и налила мне стакан молока. Потом мы пошли в ванную и вместе чистили зубы и в зеркале строили друг дружке смешные рожицы, а потом разошлись по своим комнатам и пожелали друг дружке спокойной ночи, спокойной ночи. Ты разлеглась на всю кровать, заняла все место, и я сдвинул тебя как можно подальше на твою сторону. Но как только я лег и погасил свет, ты снова придвинулась почти туда же, где лежала, и закинула руку мне на спину.

РАЗВОРОТА НЕТ

Эхо я слыхал и раньше, но чтобы такое, как мы услышали на следующей день, когда углубились в Бурро-Маунтинс, – никогда в жизни. Вблизи от того места, где мы жили, еще там, в городе, была улица с крутым наклоном, она спускалась к большой бурой реке, и над улицей был туннель, потому что поверх той улицы и поверх того туннеля проходила поперек еще одна улица. Как все расположено в городе, объяснять очень трудно, потому что все там располагается поверх всего и не поймешь, что на чем. По выходным, когда погода бывала хорошая, мы обычно катались на велосипедах; от нашей квартиры в доме на Эджком-авеню мы ехали вниз с холма, пока не доезжали до той крутой улицы и проезжали через туннель под другой улицей, которая вела к велосипедной дорожке, которая шла вдоль реки, и все мы четверо ехали каждый на своем велосипеде за исключением тебя, Мемфис. Ты сидела позади па на его велосипеде в детском кресле. И все время, как только мы доезжали до туннеля, я задерживал дыхание, потому что, как я знал, это на удачу и потому еще, что в туннеле воняло мокрой собачьей шерстью, старым размякшим картоном и мочой. Потому-то я в туннеле молчал и затаивал дыхание. Но всегда, прямо каждый раз, стоило нам въехать в туннель, па громко выкрикивал слово «эхо!», а следом ма, мне так кажется, чтобы посмеяться над ним, тоже выкрикивала «эхо», а следом ты копировала их и тоже кричала «эхо», и мне очень нравились эти три коротких эха и как они отскакивали от стенок туннеля, пока мы его проезжали, а когда доезжали до другого конца, я наконец разрешал себе вздохнуть и тоже выкрикивал «эхо», правда, никакого эха уже не слышалось, потому что было слишком поздно.

А эхо, которое отражалось от скал тем утром, когда мы зашли далеко в горы, было самое настоящее эхо, совсем непохожее на эха, которые мы слышали в том старом туннеле в городе. Тем утром па с ма разбудили нас ни свет ни заря и дали нам кукурузную кашу, я ее ненавижу, и печеные яблоки, их я люблю, а потом мы все взяли длинные туристические палки из корзины за домом и пошли по тропинке к ручью, потом медленно перевалили через гору, потом еще одну и, когда спускались со второй горы, увидели длинные плоские камни и немного на них полежали, потом посидели, а солнце поднималось все выше и сильнее палило нам на шляпы. Я достал из рюкзака фотоаппарат и попросил па встать, и он встал, и я сфоткал его, как он стоял в шляпе и курил, как он всегда курит, когда встревожен, лоб собрался складками, глаза смотрят куда-то вбок и как будто видят что-то уродливое, и как же мне хотелось знать, но я так и не узнал, о чем он думает или о чем всегда так тревожится. Потом я подарил ему этот снимок на память, так что не сохранил его для тебя, чтобы ты потом могла его рассматривать, за что я прошу у тебя прощения.

Потом мы снова уселись на камнях и поели сэндвичи с огурцами на намазанном маслом хлебе, ма их приготовила еще дома и теперь достала из своего маленького мешка, и она сказала, что разрешает нам снять наши тяжелые сапоги и посидеть босиком, пока мы едим. На какой-то момент я чувствовал счастье, что мы снова вот так, все вместе. А потом, пока мы ели, я заметил, что па и ма не разговаривают друг с другом, ничего друг другу не говорят, опять совсем не разговаривают, до того даже, что не просят, передай мне воды или дай мне еще один сэндвич. Когда наш Папа Кочис бывал не в духе, мы с тобой всегда ему говорили, закури сигарету, и он обычно так и делал. Потом от него плохо пахло, но мне нравился звук, когда он выпускал дым и как при этом жмурился. Ма говорила, он так хмурит брови, будто пытается выдавить мысли из глаз, и что так часто это делает, что в один прекрасный день мыслей у него вообще ни одной не останется.

А теперь они даже не смотрели друг на друга, вообще ничего такого за все время, пока мы ели, и я стал соображать, как это исправить, и решил, что надо пошутить или громко заговорить, потому что я хоть и люблю какие-то виды молчания, но такое, как у них, молчание ненавижу. Но я, как ни старался, не смог придумать никакой шутки, или смешных слов, или вообще чего-нибудь, что можно сказать громко, хотя бы просто так. Тогда я снял с себя шляпу и надел себе на коленку. И ломал голову, что бы такого сказать, как сказать и когда. Потом, пока я глядел на свою шляпу у себя на коленке, мне в голову пришло кое-что стоящее. Я посмотрел вокруг, убедился, что никто на меня не смотрит, схватил шляпу и ка-а-к подкину ее высоко, и она летела в воздухе, сначала вверх, потом вниз, она падала, потом катилась со склона, подпрыгивала на камнях, пока не застряла в кустах. Тогда я глубоко-глубоко вдохнул, скорчил расстроенное лицо и, притворившись, что сильно огорчился, заорал изо всех сил в воздух, как будто звал ее: «Шляпа!»

Тогда-то оно и случилось. Я выкрикнул «шляпа», и вы все обернулись ко мне, потом на гору за нами, потому что мы все вдруг услышали, как с горы к нам доносится «шляпа, ляпа, ляпа, ляпа», и мой голос отскакивал от скал вокруг нас, и все скалы повторяли «ляпа, ляпа».

Получилось как бы волшебство, добрые чары, потому что молчание между нами вдруг наполнилось улыбками, и я почувствовал, как в животе разрастается такое же чувство, которое, я знаю, бывало у нас у всех, когда мы мчались на велосипедах вниз по той крутой улице в сторону туннеля, который вел к реке, и теперь уже папа вдруг выкрикнул «эхо», а за ним и ма прокричала «эхо», и ты тоже прокричала «эхо», и вокруг нас множились и множились звуки эха, и горы кричали нам «эхо, эхо, эхо», и тогда я тоже заорал «эхо» и в первый раз услышал, как ко мне возвращается, прискакивает мое собственное эхо, такое громкое и четкое.

Папа отложил сэндвич и заорал: «Джеронимо!» И эхо откликнулось «онимо, онимо, онимо».

Мама прокричала: «Услышь меня!» И от горы к ней понеслось «меня, меня».

Тогда я крикнул: «Я Быстрое Перо!», и ко мне прилетело «перо, еро, еро».

А ты такая посмотрела вокруг, вроде как не понимаешь, в чем дело, и тихо так спросила:

Но где они?

Тогда мы давай один за другим вставать, все босиком на длинном плоском камне, и пробовали выкрикивать разные слова, вроде «Элвис» и еще слова вроде «Мемфис», «шоссе», «луна», «сапоги», «привет», «папа», «прочь», «мне десять лет», «мне пять», «ненавижу кашу», «гора», «река, чтоб тебя, тебя», «и тебя туда же, туда же, «попа, опа», «пукать», «самолеты», «бинокль», «чужак», «гудбай», «я тебя люблю», «и я тоже, тоже». А потом я заорал «а-у-у-у-у-у-у», а следом мы все дружно завыли, как стая волков, а потом па попробовал хлопать себя ладонью по губам и одновременно орать «о-о-о-о-о-о-о», и мы все принялись подражать ему, как будто были семья доисторических людей, а потом ма стала хлопать в ладоши, и ее хлопки принеслись к нам в виде «хлоп, хлоп, хлоп» или, точнее, «лоп, лоп, лоп». А когда мы уже не могли придумать, что еще прокричать, и у нас сбилось дыхание, мы снова сели на камень, трое из нас, потому что ты прокричала еще что-то, последнее, что придумала.

Но где ты, где ты, где ты?

А потом ты оглянулась на нас и уже шепотом сказала, что не видишь, где они, где они от нас прячутся? Па и ма посмотрели на тебя, не понимая, о чем ты, а потом на меня, ждали, чтобы я им перевел тебя. Я-то прекрасно понял твой вопрос и все им объяснил. Я всегда как бы стоял между ними и тобой, ну, или между нами с тобой и ими. Я сказал, по-моему, она думает, что кто-то засел по ту сторону горы и отвечает нам. Они оба закивали и заулыбались тебе, потом мне, а потом посмотрели друг на друга, пока все еще улыбались. Я объяснил тебе, Мемфис, что никого-то там нет, это просто наши собственные голоса. Врешь, сказала ты. Назвала меня вруном. Тогда я ответил, ничего я не вру, дурочка ты. И мама глазами наругалась на меня, а тебе сказала, это всего лишь эхо, детка. И папа тоже сказал, что это всего лишь эхо. Они-то не знали, а я знал, что такое объяснение тебе не подойдет, и потому сказал, помнишь, помнишь прыгающие шарики из той круглой машины в кафе, это где ты потом плакала? Да, сказала ты, я плакала, потому что тебе все время доставались разноцветные шарики, а мне нет, мне одни только пластмассовые жуковины. Не в том дело, Мемфис, а дело в самих шариках, ты помнишь, как мы потом играли ими во дворе кафе, бросали о стенку, а они отскакивали и мы их ловили? Тут ты уже меня слушала и сказала: да, помню я тот день. Наши голоса как те прыгучие шарики, сказал я, пускай сейчас ты не видишь, как они прыгают. Наши голоса отскакивают от горы, когда мы бросаем ими о гору, и это называется эхо. Врун, опять повторила ты. Ничего я не вру, он не врет, это правда, детка, это эхо, это и есть эхо, он не врет, я не вру, хором говорили мы тебе.

Иногда ты такая бываешь гордячка и такая упрямица, вот и сейчас никак не желала нам поверить. Ты встала, выпрямилась, серьезная-пресерьезная, на плоском камне, поправила свою розовую шляпу, одернула футболку, как будто собралась присягнуть знамени. Ты прочистила горло и приставила ко рту сложенные ковшиком ладони. Посмотрела на гору, как будто отдавала кому-то приказ, и набрала побольше воздуха. А затем, затем ты громко закричала «люди-и-и», закричала «ау, люди», закричала «мы здесь, здесь, здесь, Иисусе, бляха-муха, Христе, Христе».

ПТИЦЫ

Под вечер уже дома я помогал папе готовить обед. Мы во дворе готовили мясо на гриле. Папа кинул в гриль немного угля и поджег его, а я пошел на кухню достать из холодильника бизонье мясо, самое мое любимое. Еще помогал па тем, что держал поднос с мясом. Он один за одним накалывал куски на вилку и аккуратно выкладывал на решетку. Я стоял и все еще вспоминал эха, и все вокруг меня напоминало мне об эхах, которые мы слышали утром в горах, и папины движения туда-сюда, от подноса к решетке и обратно, и как огонь тихо потрескивал внутри гриля, и как над нами хлопали крыльями какие-то большие птицы, и даже твой голос из кухни, на кухне ты помогала ма заворачивать в фольгу овощи, заворачивать картошки, луковицы, чесночины и еще грибы, которые я ненавижу.

Я спросил у папы, похожи ли эха, которые мы слышали днем в горах, на эха в Каньоне Эха, о котором он нам рассказывал. Он сказал: да, но нет. В горах Чирикауа, в Каньоне Эха, сказал он, эхо еще громче и еще прекраснее. Там самое прекрасное эхо, такого нигде больше не услышишь, сказал он, а некоторые эха отдаются в скалах так подолгу, что если хорошенько прислушаться, то сумеешь расслышать даже голоса чирикауа, хотя они давно покинули те места. И Воинов-орлов? – спросил я. Да, и Воинов-орлов тоже.

Я немного поудивлялся, как такое возможно, а потом попросил ма и па объяснить мне поточнее, ну, типа, более профессионально, что такое эхо, мы тогда все вместе накрывали на стол, длинный деревянный стол во дворе, и мы туда носили из дома вилки, ножи, стаканы, воду, вино, соль, хлеб. Основы-то я понимал. Они сказали, что эхо – это запаздывание звуковых волн. Что это звуковая волна, которая возвращается после того, как произведешь звук и он отразится от поверхности. После их объяснения у меня все равно оставались еще вопросы, и я задавал их, спрашивал их еще и еще и, как мне кажется, слегка достал их, и тогда па сказал:

Кушать подано!

Мы расселись за деревянным столом, и папа решил произнести тост и по такому случаю разрешил нам с тобой попробовать вина, он капнул в наши стаканы совсем по чуть-чуть вина и налил много-много воды, чтобы смягчить вкус, как он объяснил. Он сказал, что в этой стране малышам обычно не позволяют пробовать вино, сказал, их вкусовые рецепторы совершенно угроблены пуританизмом, куриными палочками, кетчупом и арахисовым маслом. Но сейчас мы, малыши, на землях чирикауа-апачей, и потому нам позволено хоть чуть-чуть опробовать вкус жизни. Он поднял свой стакан и сказал, что Аризона, Нью-Мексико, Сонора, Чиуауа – это все прекрасные имена, но за этими именами стоят также прошлые несправедливости, геноцид, исход, войны и кровь. Он сказал, что хочет, чтобы мы запомнили этот край как край жизнестойкости и прощения и еще как край, где земля и небо неразделимы.

Он не сказал нам, как по-настоящему называется этот край, но я думаю, что Страна апачей. Потом он отпил глоток из своего стакана, и тогда мы тоже отпили по глотку из своих стаканов. Свой ты весь выплюнула на землю и сказала, что ненавидишь ее, эту виноводу. А я сказал, мне понравилось, хотя реально не так чтобы очень.

ВРЕМЯ

Мы быстро покончили с едой, потому что сильно проголодались, а мне так не хотелось, чтобы этот вечер кончался, вообще не кончался, пускай я знал, что он все равно закончится, как закончатся все наши вечера вместе, как только закончится эта поездка. Изменить это я никак не мог, но мог попробовать продлить хотя бы этот вечер, ну, как Джеронимо, он же имел власть над временем, чтобы растянуть его в ночь сражения.

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

Я решил позадавать им вопросы, хорошие такие вопросы, и тогда они забудут о времени. Тогда у меня получится растянуть время на подольше.

Сначала я спросил вас троих, о чем вы мечтаете вот прямо сейчас. Ты сказала: о фрутилуписе! Па сказал: мечтаю о ясности. Ма сказала: мечтаю, чтобы Мануэла нашла своих двух дочек.

Дальше я спросил у па с ма: какими вы были в нашем возрасте, что вы из того возраста помните? Папа рассказал грустную историю о том, что, когда был в нашем возрасте, его собаку переехал трамвай, и тогда его бабушка сунула собаку в черный пластиковый мешок и выкинула на помойку. Потом рассказал, что, когда был в моем возрасте, дела у него складывались уже лучше и он был директором детской газеты в том здании, где они жили. Он был главный ответственный за их походы по пятницам в магазин канцтоваров, где имелась машина под названием ксерокс, которая делала копии всего, что они в своей газете написали и нарисовали, и притом без всякого компьютера и вообще чего-нибудь. Однажды, сказал он, они ничего в свою газету не написали и ничего не нарисовали и потому просто клали на стекло ксерокса свои руки, потом прижимались лицами, потом ставили ноги, и машинка все это копировала, а когда на них никто не смотрел, один мальчик спустил штаны и уселся на стекло, и ксерокс скопировал его задницу. Мы с тобой так хохотали, я даже поперхнулся, потому что прямо перед этим глотнул виноводы и вся она пошла у меня через ноздри и больно жглась.

Потом наступила мамина очередь, и она вспомнила, что, когда ей было пять лет, как сейчас тебе, она сидела в гостиной со своей мамой и ее подругой, и там еще стоял большой аквариум, и в нем плавало много рыб, а она за ними наблюдала. В какой-то момент она обернулась и увидела, что ее мамы в гостиной нет, а сидит только ее подруга, и она спросила ее, где моя мама? А та ответила, твоя мама здесь, посмотри-ка, она превратилась в рыбку. И сначала мама пришла в восторг и давай гадать, какая из рыбок была ее мама, но потом она испугалась и стала думать, вернется ли моя мама, перестанет ли она когда-нибудь быть рыбкой? Потом прошло уже столько времени, что она начала плакать и просила маму вернуться назад к ней, и, думаю, она, пока рассказывала нам эту историю, сама так разжалобилась, что чуть не плакала, чего я совсем не хотел и поскорее спросил ее, что она делала в моем возрасте и какая игра была у нее самая любимая, когда ей было десять лет.

Она немного подумала и сказала, что в десять лет ее любимой игрой было забираться в заброшенные дома и исследовать их, потому что там, где она жила, по соседству было полно заброшенных домов. И больше ничего не сказала, хотя тебя распирало любопытство побольше узнать про те заброшенные дома. Например, водились ли в них привидения и застукал ли ее там кто-нибудь, типа полиция или родители? Но вместо того чтобы еще что-нибудь рассказать нам, она спросила, а вы двое, как вы думаете, какими будете, когда дорастете до нашего возраста?

Ты тут же подняла руку, типа хочешь ответить, а раз так, первой и отвечала. Ты сказала, думаю, к тому времени научусь читать и писать. И еще сказала, что у тебя будет или дружок, или подружка, но что ты никогда ни за кого не выйдешь замуж и тебе не придется целоваться языками, и я подумал, что это очень умно. А больше ты ничего не сказала, и тогда заговорил я. Я сказал, что буду много путешествовать, и у меня будет много детей, и я буду каждый день готовить им бизонье мясо. По профессии я буду астронавт. А в виде хобби буду документировать разные вещи. Я сказал, что буду документатрлист, я нарочно сказал это слово скороговоркой, и, думаю, па услышал «документатор», а ма – «документалист», и оба они не были против.

ОБОСНОВАННЫЕ ОПАСЕНИЯ

Той ночью, когда все заснули, а я заснуть не мог, я тихонько вылез из кровати, взял с холодильника ключи от машины и вышел во двор. Прошел через веранду, спустился к машине, открыл багажник и стал впотьмах искать коробку ма. Мне хотелось прочитать, что дальше случится с потерянными детьми в той красной книжке, но на этот раз я хотел читать вслух и записывать себя на диктофон, как вчера ма. Мне не хотелось перерывать всю коробку в поисках маминого диктофона, и тогда я решил, что заберу из багажника всю коробку. И уже возвращался с ней в дом, когда вспомнил, что ма обычно держит диктофон не в коробке, а в бардачке. Я снова пошел к машине, открыл пассажирскую дверцу, поставил коробку на сиденье и стал искать в бардачке. Там-то диктофон и лежал. И еще большая карта ма. Я взял и то и другое, диктофон и карту, приподнял крышку коробки ровно настолько, чтобы просунуть их внутрь и не нашуметь, и на цыпочках пошел с коробкой обратно к дому, зашел внутрь и прокрался в нашу спальню. Ты, Мемфис, крепко спала и храпела, как старый старикашка, и опять заняла всю кровать. Я поставил коробку на пол, отодвинул тебя на твою сторону со всей моей осторожностью и включил только слабенькую лампочку при кровати, чтобы не разбудить тебя. Ты перестала храпеть и перевернулась пузом кверху. Потом рот у тебя приоткрылся, и ты снова захрапела. Я залез на свою сторону кровати и сел, а коробку поставил перед собой.

Очень-очень аккуратно я открыл крышку. Вынул карту, вынул диктофон и красную книжку с моими снимками между страниц и положил все это на прикроватную тумбочку прямо под лампу. И уже совсем приготовился закрыть крышку и почитать, но тут на меня что-то нашло, сам не пойму, что это было. Типа, чувство, что надо заглянуть, что там еще в этой коробке, что мне надо посмотреть, что это за вещи, я же знал, что они всегда лежали там, под маленькой красной книжкой, и что мне не разрешается их трогать, вот я и не трогал и не смотрел. А сейчас-то меня никто не видел. И я мог вволю покопаться в коробке и рассмотреть все, что в ней лежит. Главное, потом все сложить так, как лежало, и ма ни за что ничего не заметит.

Я начал выкладывать вещи из коробки одну за другой, не торопясь, и старался раскладывать их на постели в таком же порядке, в каком они были в коробке, чтобы потом так же уложить их обратно. Первую вещь с самого верха коробки я положил в левом дальнем углу кровати, где ноги, он был с моей стороны; вторую вещь положил рядом с первой, рядом со второй положил третью, потом четвертую.

Ну и фигни всякой там было, не думал, что столько. Куча вырезок и заметок, фотографии и еще несколько кассет. Еще папки, свидетельства о рождении и другие официальные бумаги, карты и несколько книжек. Я выкладывал их вещь за вещью на постели. Скоро мне пришлось вставать и обходить кровать, чтобы положить очередную вещь рядом с предыдущей, иначе я не дотягивался. Кончилось тем, что я занял вещами из коробки всю постель, и даже если я не хотел ни одну класть на тебя, а то вдруг ты заворочаешься между простынями и нарушишь мне весь порядок, скоро свободного места не осталось и, делать нечего, пришлось разложить несколько карт и книжек прямо на тебе.

Потом я какое-то время просто ходил вокруг кровати и рассматривал вещи из коробки ма, ходил туда-обратно кругами, пока голова у меня не пошла кругом от чувств. Наконец я взял папку с надписью «Докладные о смертности среди мигрантов» и раскрыл ее. В ней лежали отдельные листы бумаги со сведениями, и я стал их просматривать и старался понять, о чем в них говорилось, но не смог, слишком много было цифр и сокращений, и меня сильно доставало, что смотрю, а ни фига не понимаю. Я решил сосредоточиться на картах, потому что знал, что карты я хотя бы умею хорошо читать. Я взял самую верхнюю, что лежала на твоих коленках, а может, на ляжках, поди разбери под простыней-то. Странная это была карта. Как и всякая карта, она изображала пространство, но на нем были сотни маленьких красных точечек, и это были не города, потому что одни точечки налезали на другие. Я посмотрел в легенду карты и понял, что ими помечены места, где умерли люди, точно в том месте, где точка, и меня затошнило, а может, захотелось закричать и разбудить ма с па и спросить их, как это так, но, понятно, ничего такого я не сделал. А просто глубоко задышал. Вспомнилось, как ма с па складывали пятисоткусочный пазл, как они ходили вокруг обеденного стола в нашей старой квартире, такие серьезные, озабоченные, но при этом хорошо держали себя в руках, и я решил, что тоже должен держать себя в руках, когда стою над вещами, которые лежали разложенные на нашей постели.

Потом взял другую карту, похожую на первую, она лежала прямо у тебя на животе. На ней тоже было много красных точечек, и я хотел пропустить ее, так тошно мне от нее было, но тут я сообразил, что она изображает точно те места, куда мы сами едем в Стране апачей. На карте не было названий большинства мест, зато я вычислил Драгунские горы на западе. Потом нашел горы Чирикауа на востоке, где был Каньон Эха. А между двумя этими горными цепями лежала огромная сухая долина, и на ней – высохшее озеро Уилкокс-Плайя, хотя самого названия на карте не было. Папа много раз показывал мне другие карты этой же части Страны апачей, показывал, что на них где находится, и говорил, как что называется. А мне велел повторять за ним названия, особенно самых важных мест в его историях про апачей, например Уилкокс, Сан-Саймон, Боуи, пики Дос Кабесас и Каньон Скелета. И теперь я гордился собой, что хорошо ориентируюсь в Стране апачей, хотя еще ни разу не бывал в ней. На карте у ма, например, хотя на ней не было названий, мне удалось, как я считаю, отыскать город Боуи на севере большой сухой долины, прямо на железнодорожной линии, это где Джеронимо и его люди сели на поезд, когда окончательно, уже насовсем сдались. Еще я нашел Каньон Скелета, юго-восточнее гор Чирикауа, это где захватили Джеронимо и его людей до того, как посадить на тот поезд в Боуи, и, конечно, нашел пики Дос Кабесас, где и сегодня разгуливает призрак вождя Кочиса.

Потом я заметил, что на этой карте прямо посередине долины между Драгунскими горами и горами Чирикауа ма поставила ручкой XX и вокруг этих двух иксов провела большой круг. Эта карта была единственная, где ма что-то пометила. Я стал думать, что бы это могло значить. Думал довольно долго и среди всех возможностей, которые у меня придумались, я выбрал вот какую: мама поставила эти два икса, потому что была уверена, что там кто-то из потерянных детей. Двое детей, иксов-то ведь два, XX.

Потом до меня дошло, что, наверное, два эти Х обозначали двух девочек, о которых часто говорила ма, дочек Мануэлы, которые пропали. У мамы чутье хоть куда, недаром же она Счастливая Стрела. Значит, если она собиралась искать их там, они там, наверное, и были, ну, или где-нибудь поблизости. И вдруг меня осенила мысль, вернее, прямо-таки взорвалась у меня в голове, но это был добрый взрыв. Если девочки все еще там, мы, наверное, могли бы помочь ма отыскать их.

ЭЛЕКТРИЧЕСТВО

И вот что я решил. На следующее утро, пока ма и па еще будут спать, мы с тобой уйдем. Мы будем идти столько, сколько сможем пройти, как шли те потерянные дети, даже если нам тоже грозит потеряться. Мы с тобой найдем поезд, залезем на него и поедем в Страну апачей. Мы с тобой пойдем в ту большую долину, где ма обвела кругом те два крестика. И будем там искать потерянных девочек. Если нам повезет найти их, мы все вместе пойдем в Каньон Эха, па же столько раз повторял, что если мы там потеряемся, то нас легко найдут благодаря тамошним громким эхам. А если не найдем девчонок, все равно пойдем в Каньон Эха, если верить карте ма, это не так-то далеко от места, где она поставила свои два Х. Конечно, я понимал, что потом мне за это как следует влетит. Ма с па страшно рассердятся, когда поймут, что мы сбежали. Но очень быстро переживать они начнут еще больше, чем сердиться. Ма станет думать о нас так же, как думает о тех потерянных детях. Думать все время и всем сердцем. А па сосредоточится на поисках наших с тобой эх, вместо всех других эх, за которыми так гонялся. Здесь-то и начнется самое главное, понимаешь, если мы тоже будем потерянными детьми, нас надо будет снова найти. Ма с па придется найти нас. Я-то точно знаю, что они нас найдут. Я им даже карту нарисую с маршрутом, как мы с тобой, наверное, пойдем, так что они нас в конце концов найдут. И этим «в конце концов» будет Каньон Эха.

Зря я, придурок, нарушил обещание и заглянул в коробку ма. Зато я наконец-то понял кое-какие важные вещи после того, как посмотрел все, что лежало в коробке, понял их всем моим сердцем, а не только головой. Хотя голова у меня тоже шла кругом. Но в конце-то концов я все понял, и это главное, ведь теперь я могу все рассказать и тебе тоже. Я наконец-то просек, почему ма только и делала, что все время думала и говорила про всех потерянных детей, и почему казалось, что она день за днем все дальше отодвигается от нас. Потерянные дети, все они значили настолько больше, чем мы с тобой, Мемфис, значили гораздо больше, чем все прочие дети, каких мы с тобой знаем. Они были как те папины Воины-орлы, и, может быть, даже еще отважнее и сообразительнее. И к тому же я наконец-то понял, что нам с тобой сделать, чтобы у всех у нас все повернулось к лучшему, чем сейчас.

ПОРЯДОК + ХАОС

Я так взволновался своим планом, что чуть было не перебудил всех вас, так меня распирало поделиться с вами моим планом, но, конечно, этого не сделал. А стал глубоко и медленно дышать, чтобы сохранять спокойствие. Я сложил все вещи ма обратно в ее коробку в том же порядке, ну почти, потому что ты повернулась на бок и кое-что немного перепуталось.

Прежде чем закрыть коробку, я положил на ее крышку как опору лист бумаги и нарисовал карту моего спланированного маршрута. За основу я взял карту, где ма нарисовала XX и круг. Сначала я простым карандашом начертил карту. Потом красным прочертил маршрут, которым мы с тобой пойдем. А потом синим начертил маршрут, которым, как я думал, могли идти потерянные дети из книжки ма. И оба эти маршрута, красный и синий, встречались в точке, которую я пометил большим Х, нарисовал карандашом примерно в том же месте, где ма на своей карте поставила XX.

Когда я закончил чертить карту, я посмотрел на нее и погладил своих бабочек в животе. У меня получилась реально очень хорошая карта, лучшая из всех, какие я чертил. Я положил ее в коробку ма поверх всего, что там лежало, прямо на ее карту с двумя XX. Я знал, что там-то она точно найдет ее. Прежде чем закрыть коробку, я подумал, что, наверное, мне стоило бы еще оставить записку на случай, если они не очень поймут мою карту, хотя мне самому все на ней было довольно ясно и понятно. Я отклеил пустую клейкую бумажку между страницами одной книжки, она называлась «Врата рая», и написал короткую записку, в рассказах так писали в старых телеграммах, типа, ушли искать потерянных девочек, встретимся позже в Каньоне Эха.

Но надо было еще унести коробку обратно в багажник, что я и сделал. Я прокрался на двор к машине, открыл багажник и положил коробку на ее место. А когда шел обратно, у меня было такое чувство, как будто я наконец стал почти совсем взрослым.

Коробка V

§ КАРТА

§ КАРТА

Courtesy of Humane Borders

§ ОТЧЕТ О СМЕРТИ МИГРАНТА

ИМЯ: УЭРТАС-ФЕРНАНДЕС, НУРИЯ

Пол: женский

Возраст: 9 лет

Дата отчета: 9 июля 2003 года

Управление техническим состоянием земельного участка: частное

Местонахождение: больница Святой Марии (Тусон)

Точность определения места обнаружения: физическое описание с указанием направлений, расстояний и ориентиров (точность в пределах 1 миля / 2 км)

Пограничный коридор: Дуглас

Причина смерти: воздействие факторов внешней среды

Причина смерти, определенная в бюро судмедэкспертизы: ОСЛОЖНЕНИЯ ОТ ГИПЕРТЕРМИИ НА ФОНЕ РАБДОМИОЛИЗА[96] И ДЕГИДРАТАЦИИ

Штат: Аризона

Округ: Кочис

Широта: 31.366050

Долгота: –09.559990

§ ОТЧЕТ О СМЕРТИ МИГРАНТА

ИМЯ: АРИЗАГА, МЛАДЕНЕЦ

Пол: мужской

Возраст: 0 лет

Дата отчета: 19 сентября 2005 года

Управление техническим состоянием земельного участка: округ Пима

Место обнаружения: Аривака-роуд, 19-я миля

Точность определения места обнаружения: неточное физическое описание (точность в пределах 15 миль / 25 км)

Коридор: Ногалес

Причина смерти: нежизнеспособность

Причина смерти, определенная в бюро судмедэкспертизы: МЕРТВОРОЖДЕННЫЙ НЕЖИЗНЕСПОСОБНЫЙ ПЛОД МУЖСКОГО ПОЛА

Штат: Аризона

Округ: Пима

Широта: 31.726220

Долгота: –111.126110

§ ОТЧЕТ О СМЕРТИ МИГРАНТА

ИМЯ: ЭРНАНДЕС КИНТЕРО, ДЖОССЕЛИН ДЖАНИЛЕТА

Пол: женский

Возраст: 14 лет

Дата отчета: 20 февраля 2008 года

Управление техническим состоянием земельного участка: Лесная служба США

Место обнаружения: 31' 34.53 с. ш., 111' 10.52 в. д.

Точность определения места обнаружения: GPS-координаты (точность в пределах ок. 300 футов / 100 м)

Коридор: Ногалес

Причина смерти: воздействие факторов внешней среды

Причина смерти, определенная в бюро судмедэкспертизы: ВЕРОЯТНОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ ФАКТОРОВ ВНЕШНЕЙ СРЕДЫ

Штат: Аризона

Округ: Пима

Широта: 31.575500

Долгота: –111.175330

§ ОТЧЕТ О СМЕРТИ МИГРАНТА

ИМЯ: ЛОПЕС ДЮРАН, РУФИНО

Пол: мужской

Возраст: 15 лет

Дата отчета: 26 августа 2013 года

Управление техническим состоянием земельного участка: частное

Место обнаружения: МЕЖШТАТНАЯ АВТОМАГИСТРАЛЬ I-10, ВЕРСТОВОЙ СТОЛБ 342,1

Точность определения места обнаружения: физическое описание с указанием направлений, расстояний и ориентиров (точность в пределах 1 миля / 2 км)

Пограничный коридор: Дуглас

Причина смерти: повреждения от воздействия тупых предметов

Причина смерти, определенная в бюро судмедэкспертизы: МНОЖЕСТВЕННЫЕ ТРАВМЫ ОТ ВОЗДЕЙСТВИЯ ТУПЫХ ПРЕДМЕТОВ

Штат: Аризона

Округ: Кочис

Широта: 32.283693

Долгота: –1091.826340

§ ОТЧЕТ О СМЕРТИ МИГРАНТА

ИМЯ: ВИЛЧИС ПУЭНТЕ, ВИСЕНТЕ

Пол: мужской

Возраст: 8 лет

Дата отчета: 14 марта 2007 года

Управление техническим состоянием земельного участка: частное

Место обнаружения: 2 МИЛИ К ЗАПАДУ ОТ 12166, ИСТ-ТЕРКИ-КРИК

Точность определения места обнаружения: конкретный адрес (точность в пределах ок. 1000 футов / 300 м)

Пограничный коридор: Дуглас

Причина смерти: не выявлена, останки скелета

Причина смерти, определенная в бюро судмедэкспертизы: НЕ ВЫЯВЛЕНА (ОСТАНКИ СКЕЛЕТА)

Штат: Аризона

Округ: Кочис

Широта: 31.881290

Долгота: –109.426741

§ ОТЧЕТ О СМЕРТИ МИГРАНТА

ИМЯ: БЕЛТРАН ГАЛИСИЯ, СОФИЯ

Пол: женский

Возраст: 11 лет

Дата отчета: 6 апреля 2014 года

Управление техническим состоянием земельного участка: частное

Местонахождение: морг при университетской клинике

Точность определения места обнаружения: GPS-координаты (точность в пределах ок. 300 футов / 100 м)

Пограничный коридор: Дуглас

Причина смерти: воздействие факторов внешней среды

Причина смерти, определенная в бюро судмедэкспертизы: ОСЛОЖНЕНИЯ ОТ ГИПЕРТЕРМИИ

Штат: Аризона

Округ: Кочис

Широта: 31.599972

Долгота: –109.728027

§ ГАЗЕТНАЯ ВЫРЕЗКА / ФОТОГРАФИЯ

Предметы, обнаруженные на мигрантских тропах в пустыне, округ Пима

© Felix Gaedtke

§ ОТДЕЛЬНАЯ ЗАМЕТКА

Карта – это очертания, контур, который объединяет разрозненные элементы, какими бы они ни были. Картировать означает включать в общее столько же всего, сколько из него исключаешь. Картирование – это также способ делать видимым то, что обычно невидимо.

§ КНИГА

Ежи Анджеевский, «Врата рая»

§ ВЫРЕЗКА/ПЛАКАТ

By J. W. Swan (public domain), via Wikimedia Commons

§ ЗАМЕТКА

В 1850 году в Нью-Йорке насчитывалось порядка тридцати тысяч беспризорных детей.

Они питались объедками, которые находили в мусорных баках, и ватагами бродили по городу.

Они спали в нишах под зданиями или на вентиляционных решетках тротуаров.

В поисках защиты они вливались в уличные шайки.

В 1853 году Чарльз Лоринг Брейс основал Общество помощи детям с целью оказывать им действенную поддержку.

Однако возможности сколько-нибудь долговременно облегчить их участь не имелось.

Годом позже в Обществе помощи придумали выход.

Было решено поездами отправлять детей на запад.

Чтобы их с торгов разбирали в приемные семьи.

С 1854 по 1930 год из Нью-Йорка были перемещены более двухсот тысяч детей.

Некоторые дети попадали в хорошие семьи, где о них заботились.

Других детей брали в семьи в качестве бесплатной прислуги или рабов и обрекали на невыносимые условия жизни.

Иногда они подвергались чудовищному обращению.

Массовое перемещение детей получило название «Программа определения детей в семьи».

Этих детей стали называть «пассажирами сиротских поездов».

§ ПАПКА (ИЗ РАБОЧЕЙ БИБЛИОГРАФИИ БРЕНТА ХЕЙСА ЭДВАРДСА «ТЕОРИИ АРХИВИРОВАНИЯ»)

Терри Кук «Прошлое как пролог: история архивационных идей с 1898 года и будущий парадигмальный сдвиг парадигмы»

Ричард Кокс «Конец коллекционирования: к новому назначению определения ценности архивов»

Сэр Хилари Дженкинсон «Размышления архивиста»

Джаннет Элис Бастиан «Признавая свою память: как Карибское сообщество потеряло свои архивы и обрело свою историю»

Антуанетта Бертон «Восселение в архиве: как женщины в позднеколониальной Индии пишут летопись жилища, домашнего быта и истории»

Беверли Батлер «Экзотизация архива – от изгнания к инклюзии и гордости наследием: случай палестинской архивной памяти»

Мариса Фуэнтес «Обездоленные жизни: порабощенные женщины, насилие и архив»

«Затерянные в архивах» (под ред. Ребекки Комэй)

Жак Деррида «Архивная лихорадка: запечатление по Фрейду (религия и постмодернизм)»

Фрэнсис Долан «Пепел и “архив”: лондонский пожар 1666 года, пристрастность и подтверждение»

Арджун Аппадураи «Архив и стремление»

§ ГАЗЕТНАЯ ВЫРЕЗКА / ФОТОГРАФИЯ

«Сиротский поезд»

Courtesy of Kansas Historical Society

§ КНИГА

Марсель Швоб «Крестовый поход детей»

§ ОТДЕЛЬНАЯ ЗАМЕТКА / ЦИТАТА

«До XVIII века большинство торговых компаний мало интересовались или совсем не проявляли интереса к покупке детей с побережья Африки и настоятельно рекомендовали капитанам своих судов не покупать их… Однако к середине XVIII столетия плантаторы, экономически зависевшие от работорговли, все больше попадали в зависимость от [рабов] детского и юношеского возраста. Аболиционистское движение чем дальше, тем больше грозило подорвать обеспечение плантаций рабами, и тогда плантаторы перешли к стратегии ввоза рабов более молодого возраста с расчетом, что те проживут дольше. В итоге рабы молодого возраста сделались более ценным активом на аукционах невольничьих рынков. Как ни парадоксально, аболиционистские настроения изменили бытовавший в XVIII веке смысл таких понятий, как риск, вложения и прибыль. Поскольку плантаторы в целях защиты своих экономических интересов стали покупать больше женщин детородного возраста и детей, торговцы тоже изменили свои представления о прибыли и рисках, и представления о ценности детей поменялись на всем пространстве Атлантического мира».

Коллин Васконселлос «Дети в работорговле», ресурс «Дети и юношество в истории»

§ ОТДЕЛЬНАЯ ЗАМЕТКА / ЦИТАТА

Закон Долбена от 1788 года:

«II. С непременным условием, что на любом подобном корабле или судне будет сколько-нибудь больше, чем две пятых рабов, являющихся детьми и не превышающих ростом четырех футов четырех дюймов, тогда каждые пятеро таких детей (сверх вышеназванного соотношения в две пятых) должны считаться и приниматься как равные четырем вышеозначенным рабам в рамках духа и буквы этого Акта…»

Пояснение: «Закон Долбена от 1788 года был внесен в английский парламент известным аболиционистом сэром Уильямом Долбеном. Хотя закон имел целью ограничить работорговлю, фактически он возымел отрицательный эффект для детей».

Элизабет Доннан «Документы, наглядно свидетельствующие о работорговле в Америке», с комментарием Коллин Васконселлос, ресурс «Дети и юношество в истории»

§ ГАЗЕТНАЯ ВЫРЕЗКА / ФОТОГРАФИЯ

Джеронимо и его плененные товарищи на пути во Флориду, 10 сентября 1886 г.

Geronimo and fellow Apache Indian prisoners on their way to Florida by train. 1886. State Archives of Florida, Florida Memory.

§ КНИГА

Арлетт Фарж «Вкус архива»

§ ОТДЕЛЬНАЯ ЗАМЕТКА

Эвфемизмы скрывают, стирают, вуалируют.

По милости эвфемизмов мы терпимо относимся к неприемлемому. И в конечном счете забываем.

Противоположность эвфемизму – хранить в памяти, чтобы не забывалось. Чтобы впредь не повторялось.

Терминология и смысл сохраняемого в памяти. Их абсурдная разъединенность.

Термин: наш особый институт. Означает: рабство (лучший образчик эвфемизма).

Термин: перемещение. Означает: изгнание и лишение людей их земель.

Термин: определение детей в семьи. Означает: высылка детей с Восточного побережья.

Термин: переселение. Означает: людей загоняют в резервации.

Термин: резервация. Означает: бросовая бесплодная земля, приговор к вечной нищете.

Термин: перемещение. Означает: высылка людей, ищущих спасения и прибежища.

Термин: бездокументные. Означает: люди, которые будут высланы.

§ ОТДЕЛЬНАЯ ЗАМЕТКА / ЦИТАТА

В субботу 19 ноября 2002 года шестьдесят человек из заключенных в лагере для нелегальных иммигрантов зашивают себе губы. Шестьдесят человек со сшитыми губами бродят по лагерю, неотрывно глядя в небо. Грязные бродячие собачонки с визгливым тявканьем стаей носятся вокруг них. Власти все откладывают и откладывают рассмотрение их прошений о временном виде на жительство.

Из «Белладонны» Даши Дрндич

§ ОТДЕЛЬНАЯ ЗАМЕТКА

Слова, слова, слова – и куда ты их поставишь?

Исход

Диаспора

Геноцид

Этническая чистка

§ КНИГА

Даша Дрндич «Белладонна»

§ ОБРЫВОК / СТИХОТВОРЕНИЕ

Image courtesy of the Hofstra Hispanic Review; poem © Anne Carson

Континентальный водораздел

ИСТОРИИ ИЗ ИСТОРИИ

За нашим окном небо меняло цвет с красного на розовый, а потом на оранжевый, как оно всегда меняет цвет над пустыней перед восходом солнца, перед тем как внезапно превратиться в голубое, и это естественное природное явление, которого ты сейчас не поняла бы, даже если бы я попытался тебе объяснить.

Я выбрался из постели и тихонько сложил в свой рюкзак все, какие у меня были, полезные вещи. У меня набралось много полезных вещей, потому что за день до нашей поездки мне исполнилось десять лет. На день рождения ты в подарок сделала мне открытку, где говорилось: «Сегодня я всегда буду любить тебя больше, чем вчера». Хотя я один сумел понять твое жуткое правописание, потому что ты накарябала что-то типа «Севоня явсгда буд лубит тибя болши чем вчира». Твою открытку я тоже положил в рюкзак. Па подарил мне швейцарский армейский складной нож, бинокль, карманный фонарик и маленький компас, а ма подарила мне мой фотоаппарат. Все это я сложил в свой рюкзак. Потом я заметил, что диктофон ма, ее большая карта и маленькая красная книжка так и остались лежать на тумбочке у кровати, ночью я забыл отнести их обратно в машину. Пришлось их тоже положить к себе в рюкзак.

Я на цыпочках прокрался в кухню и достал две бутылки с водой и кучу снеков. И еще в последнюю минуту решил прихватить с собой маленькую карту, которую еще раньше нашел в корзине возле двери. Она называлась «Карта Континентальной водораздельной тропы»[97], и на ней были отмечены пешие тропы в районе Бурро-Маунтинс, так что она могла нам пригодиться. Под конец я выложил все, что лежало у тебя в рюкзаке, за нашей кроватью, а назад в рюкзак положил только «Книгу без картинок». Я решил больше ничего не класть к тебе в рюкзак, знал, что он и так был слишком тяжелый и, скорее всего, кончилось бы тем, что вдобавок к своему рюкзаку мне пришлось бы нести и твой.

Я увидел в окно, что солнце уже выходит из-за гор, и побежал тебя будить. Я разбудил тебя, Мемфис, нежно. Ты ненавидела, чтобы тебя будили громко или слишком быстро. Ты улыбнулась с сонными еще глазами и сказала, что хочешь пить. Я снова на цыпочках побежал на кухню, налил тебе стакан молока и поспешил обратно в нашу комнату, а стакан держал немного в стороне от себя и следил, чтобы ни капли не пролилось. Ты села в кровати и залпом выпила все молоко. Когда ты отдала мне пустой стакан, я сказал тебе, поспеши, вставай давай, мы отправляемся в приключение, и я приготовил тебе сюрприз. Ты встала и заявила, что не желаешь вылезать из своей ночной рубашки и одеваться как положено, но хотя бы согласилась под рубашку натянуть джинсы и носки и свою хорошую обувь, и мы с тобой вышли из комнаты, очень тихо, а потом спустились с веранды.

Утро казалось теплым и полным историй типа тех, что нам рассказывал па. Мы вышли на Континентальную водораздельную тропу и двинулись вниз с крутого холма от нашего дома в сторону высохшего ручья. А когда дошли до высохшего ручья, ты остановилась, оглянулась на наш дом и спросила, разрешили ли нам па с ма совсем одним уходить так далеко. Я соврал тебе ложь, которую заранее приготовил. Я сказал тебе: да, па и ма разрешили нам самостоятельно пойти разведать, что здесь и как. Сказал, что они сами говорили, что мы с тобой должны пойти искать еще эха, прямо до самого Каньона Эха. В самом деле? – спросила ты. И я на какой-то момент забеспокоился, что ты не поверишь в то, что я тебе наплел. Я сказал: да, ма с па так и сказали. И еще сказали, что позже догонят нас в Каньоне Эха.

Ты немного обдумала все это и под конец сказала, как это мило со стороны ма и па. Это ты этот сюрприз мне приготовил, да, Быстрое Перо? Правда? Да, точно так, сказал я, и у меня отлегло, что ты все это проглотила, при этом я почувствовал себя немного виновато, что ты верила каждому моему слову.

Некоторое время мы шли молча, так бегут рядышком бродячие собаки, типа у них важное дело, да и все бродячие собаки бегают стаями, типа по делу. Мы-то с тобой были не стая, мы были только ты и я, но все равно очень похожи на собачью стаю, и я завыл, как собаковолк, и ты провыла мне в ответ, и тогда я понял, что нам и вдвоем будет весело. Потом я подумал, ну и что, даже если мы с тобой насовсем потеряемся и ма с па никогда нас не найдут, то хотя бы мы с тобой останемся вместе, и это по-всякому лучше, чем если бы нас с тобой разлучили.

ИСТОРИИ

Еще и полудня не настало, а ты уже сказала, что умираешь от голода и жары, хотя солнце еще было невысоко и не палило нам на макушки. Но я же не хотел, чтобы ты слишком сильно и слишком быстро уставала, и объявил, что пришло время для пикника. Я нашел тенистое место, и мы сбросили свои рюкзаки под невысоким деревцем. Тут я сообразил, что не взял никакой подстилки, на чем сидеть. А тебе сказал, что апачским детям не требовалось ни подстилок, ни вообще чего, они прямо на землю садились и ничего, и ты со мной согласилась. Мы немного подкрепились снеками и попили немного воды, по три глотка каждый из своей бутылки.

Я изучил карту Континентальной водораздельной тропы, как ма изучала свою карту, и решил, что мы, видимо, возле места с названием Грязевые источники под горой Сахарная голова и дальше должны идти к Каньону ручья, а потом к Сосновому каньону. Я владел ситуацией и гордился, что так же хорошо ориентируюсь по карте, как ориентировалась мама. Потом спросил тебя, хочешь, я немного почитаю тебе историю о потерянных детях, но не потому, что мне реально хотелось почитать тебе, а потому что сам хотел узнать, что там дальше. Но ты сказала нет, спасибо, очень так вежливо отказалась, сказала, может быть, попозже.

НАЧАЛА

Мы снова пошли, теперь один за другим, как будто шли в строю, и шли очень долго, и обсуждали по дороге, как будем искать эха. Ты один за другим выдумывала разные способы заловить эхо и говорила, вот бы у нас была стеклянная банка, пустая, типа той, в которую мы на днях заловили стрекозу.

Не знаю, когда точно, но я вдруг подумал, а вдруг теперь мы взаправду потерялись, и я сказал тебе, Мемфис, что мы, скорее всего, потерялись. У меня аж дух захватило, но и немного затревожило. Мы давай оглядываться, но и впереди, и позади нас виднелись только те же каменистые склоны и местами пустынные кустарники. Тут я заметил, что ты встревожена, хотя и не так чтобы очень, и я поскорее уверил тебя, что по плану так оно и надо и чтобы ты верила мне. И ты кивнула мне и попросила воды, и мы напились воды по горло, обе наши бутылки прикончили.

Коровья тропа вела вдоль сухого ручья то вверх, то вниз. Мы остановились и посмотрели вперед, потом посмотрели назад и старались подражать родителям, как они бы посмотрели по сторонам и сразу бы поняли, долго ли еще идти и далеко ли. А ты пристала с вопросами, долго ли еще идти, сколько еще кварталов, как ты всегда приставала к ма с па в машине по дороге сюда, и они только хихикали, а меня это доставало. А сейчас я понял, почему твои вопросы серьезные были чуточку смешные, но смеяться или там хихикать не стал, а отнесся серьезно, сказал, нам всего один склон вверх и один склон вниз, и уже дойдем, хотя сам реально не имел понятия, сколько еще идти, даром что так тщательно изучил карту. И вдруг сам забеспокоился, даже подумал, не лучше ли нам повернуть назад.

АРКА ПОВЕСТВОВАНИЯ

Позже, солнце уже стояло немного ниже, мы заметили с тропы маленькую такую заводь в ручье. Мы бегом припустили вниз к ручью смочить рты и попить воды, хотя она была зеленого цвета и склизкая на языке. Мы скинули сапоги и шлепали по камням на дне, и нашим ногам было прохладно и скользко.

Время от времени мы громко звали маму с папой, но наши голоса сразу же тонули в воздухе. Никакого эха или хотя бы признаков эха. Это тогда мы поняли, типа нутром животов, что мы и правда заблудились. Мы кричали «мама, папа» все громче и громче, и никакого эха к нам не приносилось, и мы пробовали выкрикивать другие слова, типа «сагуаро» или там «Джеронимо», и все равно никакого эха не услышали.

Мы были одни, совсем одинешеньки, еще больше, чем иногда по ночам, когда нам выключали свет и закрывали дверь. Тогда мне в голову полезли мысли о всяких ужасах. А потом я больше ни о чем другом не мог думать, а только оглядывался, вдруг где-нибудь вокруг нас покажутся дикие звери, и думал, если звери нас найдут, то сразу почуют, что мы потерялись, и набросятся на нас. Вокруг все было такое незнакомое, что когда ты спрашивала, как называется вон то дерево, вон та птичка и вон такие облака, то я отвечал только: не знаю, не знаю, не знаю.

Однажды, мы тогда еще все вместе ехали в машине, мы ответили «да» нашей ма, когда она взяла с нас обещание, что если мы потеряемся, то обязательно сообразим, как их снова найти. Я пообещал, я сказал: да, мама, конечно. А на самом деле я никогда реально не обдумывал, как сдержать это обещание, – ни разу до этого момента. И пока мы шли, а я не знал, шли мы назад к ним или, наоборот, еще дальше от них уходили, я продолжал думать о том, как мне сдержать мое обещание и как нам найти их? Но у меня не получалось собраться с мыслями и искать выход из нашего положения, ведь мы шли высохшей коровьей тропой вдоль высохшего ручья, и наши сапоги хрустели по камням, как хрустят на зубах хлопья, и распугивали мои серьезные мысли, к тому же от этого хруста я проголодался. Теперь солнце било нам прямо в лоб сквозь низенькие чахлые деревья, а белый ветер доносил до нас столько много звуков мира, что мы даже испугались. Звуков, как будто одновременно падает на землю тысяча зубочисток, или как будто старухи скребутся в своих сумках, роются, но не находят того, что ищут, или как будто кто-то залез под кровать и свистит нам оттуда. Над нами в небе какие-то черные птицы черкали треугольники, потом прямые, потом снова треугольники, и я сначала подумал, вдруг они пытаются нарисовать стрелы и указать нам дорогу куда-то, но потом одумался, что такого не может быть, как можно верить птицам? Только одним орлам можно верить. Мы поравнялись с огромным камнем, и я решил, что пора остановиться и немного передохнуть.

АЛЛЕГОРИЯ

Если я сосредоточивался, то видел у себя в голове общую картину, Каньон Эха, широкую блистающую долину на холме, и там нас поджидают па и ма, наверное, сердитые на нас, но еще и счастливые, что снова нас видят. А на деле вдали виднелись одни только холмы, много холмов, и тропинка взбиралась по ним вверх и спускалась вниз, а еще дальше над серой дымкой высились горы. У меня за спиной все время слышались твои маленькие шажки по гальке и еще твои охи-вздохи, ворчание, и твоя жажда, и твой голод. Потом начало смеркаться, и я вспомнил историю про сибирскую девочку с собакой, и как собака охраняла ее, а потом помогла ее спасти. Я сказал тебе, вот бы у нас была собака. А ты ответила: нетушки, еще чего. А потом немного помолчала и сказала: ладно уж, пускай была бы.

Однажды, еще при папе с мамой, мы зашли в магазин секонд-хенд, ма почему-то их любила, хотя никогда ничего там не покупала, и там мы увидели старую дремлющую собаку, она была совсем как уютный коврик, который расстелили на полу. И мы подошли погладить эту собаку, пока папа рассматривал вещи, а ма разговаривала разговоры с владельцем магазина, как она любила делать в маленьких магазинчиках. Я гладил ту собаку и разговаривал с ней, а ты стала задавать ей реально забавные вопросы, вроде хотела бы ты быть повыше, хотела бы ты быть оранжевой, хотела бы вместо собаки быть жирафом, любила бы ты тогда есть листья, хотела бы жить в дикой природе у реки? И я мог бы поклясться под присягой, что на каждый твой вопрос собака кивала головой, в смысле да, на каждый твой вопрос отвечала: да, да, да. Я к тому, что когда мы с тобой шлепали босыми ногами в ручье по скользким зеленым камням, то я вспоминал о той собаке и думал, вот бы она была с нами, мы бы вообще ничего не боялись. Даже когда бы совсем стемнело, мы прижались бы к собаке, ты бы свернулась калачиком у нее под лапой, а я бы прижался к ней со спины, разве что рот бы не открывал, чтобы на язык не налезла шерсть, а то я бы от этого стошнил. И если бы мы ночью услышали, что в дальних долинах на ранчо залаяли собаки, или бы нам показалось, что в горах завыли волки или к нам ползут змеи рогатые гремучники, мы бы не испугались, и не пришлось бы прятаться под изгородями или на ночь зажимать в руке камень.

Я достал карту Континентальной водораздельной тропы, хотел еще раз изучить ее и запомнить наш маршрут. Нам требовалось добраться до места с названием «Ранчо Джима Кортена», затем пройти мимо водохранилищ Уиллоу, Стилл, а потом Биг, и я знал, что там будет вода, и потому за питье не беспокоился. А от последнего водохранилища не так чтобы очень далеко до первого нормального города, это был Лордсберг, затем надо пройти мимо Дэвис Уиндмилл и Майерс Уиндмилл, и если нам по дороге встретятся ветряные мельницы этих Дэвиса и Майерса, я буду знать, что мы не окончательно заблудились. Как только мы пройдем последнюю мельницу, дальше будет кладбище, а там уже и Лордсберг. В Лордсберге мы найдем железнодорожную станцию и запрыгнем на поезд, хотя эту часть нашего пути я еще как следует не продумал. Я пробовал объяснять тебе все это, и ты просто кивала и говорила окей, а потом спросила, мог бы я тебе немножечко почитать, пока еще светло, и пообещала, что не заснешь, а будешь мне компанией. Я открыл рюкзак достать мамину красную книжку и немного потряс ее внутри рюкзака, чтобы из нее вытряхнулись снимки, вынул и стал читать тебе вот что:

(ЭЛЕГИЯ СЕДЬМАЯ)

Тот горный поезд окончательно остановился, когда прибыл на широкий открытый грузовой двор, окруженный со всех сторон вяло дымящими, наполовину заброшенными заводскими площадками и пустующими пакгаузами. Кругом не было ни души, ни снаружи, ни на складах, разве что несколько сов и кошек, да еще стаи крыс, рыскавших в завалявшихся с прошлых дней кучах мусора. Детям было велено слезть с поезда. Придется подождать, когда мимо пройдет следующий, сказал им их провожатый. Пару ночей, или три, или все четыре. Сам-то он знал, но нарочно не стал им говорить, что половину пути они уже одолели, что уже на полпути к месту. Знай они, и им бы, наверное, немного полегчало. А что он не преминул им сказать, так это что дальше их ждет пустыня и что следующий поезд останавливаться не будет, а только немного притормозит на стрелке, переходя с одного пути на другой, так что, пока они тут прохлаждаются, пускай тренируются на ходу прыгать на подножку, запоминают, как что делать, запрыгивать на движущийся состав, если, конечно, не хотят, чтобы их раздавило колесами.

В эти дни ожидания, когда их провожатый куда-нибудь отчаливал или дрых, один из мальчиков доставал карту, которую ему кто-то дал по дороге. Он разворачивал ее и расстилал на мелкой щебенке, а другой мальчик светил ему, чиркая спичками. Остальные дети собирались вокруг него, как возле костра. Они изучали карту, смеялись над напыщенными названиями, спотыкались о неожиданные, повторяли те, что казались им странными или звучными, и наконец дело дошло до иностранного названия на другом конце толстой красной линии. Вдавливая указательный палец в измятую карту, мальчик провел линию от того иностранного названия через пустынные равнины и долины между двумя горными цепями к другому городу тоже со странным для них названием. Потом сказал:

Сюда. Вот сюда мы идем и здесь запрыгнем на следующий поезд.

А дальше? – спросил другой мальчик.

Что будет дальше? – подхватила девочка.

А дальше посмотрим, что будет дальше.

Ночное небо над грузовым двором, безмолвное и темное, они могли бы целиком устелить своими мыслями, столько их толпилось у них в головах: мыслями о том, что было прежде, и особенно о том, что ожидает их потом. Задрав голову в небо, один из маленьких, мальчик четыре, прошептал на ухо мальчику постарше вопрос:

Как думаешь, какой он будет там, за пустыней, когда мы перейдем ее, ну, большой город, куда мне надо?

Мальчик постарше на секунду задумался, а потом сказал, что там над голубыми речными водами, спокойными и чистыми, висит длиннющий железный мост. Через ту реку он не поплывет на надутой шине, не переедет ее верхом на крыше вагона, а поедет через мост на хорошей машине. И вокруг со всех сторон будут красивые машины, все новенькие, и они будут проезжать этот мост медленно и по очереди, не устраивая толкотни и свалки. За мостом, приветствуя его, будут выситься огромные величественные здания из стекла.

Когда старший мальчик остановился перевести дух, тот, что помладше, спросил:

А потом?

А потом старший мальчик попробовал представить себе еще что-нибудь, только ничего ему больше не представлялось, а вспоминалось лишь, как он ехал через гнилостные испарения джунглей на синей крыше видавшей виды гондолы, и его мысли опадали, как океанские воды, накапливающие мощь и смертный ужас для гигантской разрушительной волны. Ему вдруг представилось, как безоблачное будущее, нарисованные его воображением воды реки, безмятежные и чистые, вдруг затопляют, погребают под собой потоки оставшихся позади рек, бурые от грязи, замусоренные обрывками ползучих лиан и лоз, стелившихся под сводами темных туннелей, вроде тех выдолбленных в высоких горах, которые он проезжал на крыше прежней, выкрашенной кирпично-красной краской гондолы.

Он тщетно цеплялся за мысли о зданиях из стекла и сияющих свежей краской машинах, но ему виделись одни только развалины, слышались лишь чавкающие звуки миллионов сердец, выбрасывающих кровь в вены, пульсирующих сердец мечущихся в безумии мужчин и женщин, сердец, одновременно трепыхающихся под развалинами города. Он почти наяву слышал это биение десятков миллионов сердец, пульсирующих, качающих кровь, трепещущих в этом ожидающем его городе, чем-то схожем с оставшимися позади зловещими джунглями. Он схватился за голову, зажал виски указательными и средними пальцами, чувствуя, как под ними стучат молоточки нагоняемой его сердцем крови, ощущая, как волны беспощадных мыслей и медленно вылепляющиеся в висках страхи врезаются во что-то, он не знал во что, сидевшее в самой глубине его существа.

ТОЧКА СМОТРЕНИЯ

Когда я подошел к концу этого отрывка, ты уже вовсю спала, а я слегка побаивался заснуть, и мне вдруг вспомнились те строчки, которые вечно повторялись у нас в машине: «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью, он первым делом тянулся к спящему у него под боком ребенку – проверить, дышит ли, и только тогда до меня со всей ясностью дошло, что хотел сказать их автор.

И почему-то возникло ощущение, что мы с тобой все ближе и ближе к потерянным детям. Типа, пока я слушал их историю и какие планы они строили, они взамен слушали наши. Я решил прочитать вслух еще хотя бы одну главу, она была совсем короткая, пускай ты уже спала.

(ЭЛЕГИЯ ВОСЬМАЯ)

В грузовом дворе мальчики опорожняли свои мочевые пузыри все вместе, становясь в кружок вокруг засохшего куста поблизости от рельсов. В дороге так не получалось, и теперь они почти забыли, как это легко и просто. Пока они ехали на крышах поездов, мальчикам позволялось опорожнять мочевые пузыри только один раз, ранним утром. Они становились на краю крыши гондолы парами или поодиночке. И смотрели, как желтенькая дуга мочи устремляется вперед и тут же распыляется, рассыпаясь на тысячи меленьких капелек. Девочкам приходилось спускаться по боковой лестнице, спрыгивать на маленькую площадку между вагонами и, держась за поручни, справлять свои нужды в пустоту, опрыскивая или обгаживая щебенку под ними. Они зажмуривали глаза, стараясь не смотреть на проплывающую внизу землю. Иногда они смотрели вверх и видели своего провожатого, тот сверху глядел на них, ухмыляясь из-под полей своей голубой шляпы. Но чаще они смотрели мимо него и иногда видели, как в выси над ними прочерчивают синее небо орлы, и если девочки замечали пролетающих орлов, то знали, что за ними приглядывают и они в безопасности.

СИНТАКСИС

Тут я почувствовал, что тоже хочу писать. Вообще-то я привык делать это только в туалетах, но уже научился и на дворе, в смысле на открытом воздухе, совсем как потерянные мальчики, которые писали с крыши гондолы. И теперь мне казалось, что я могу писать только на открытом воздухе. А научился я этому в тот день, когда мы вышли с кладбища апачей. Вы все залезли в машину и ждали меня, а я попросил вас отвернуться, и па с ма отвернулись, а ты, Мемфис, закрыла руками лицо, но глаза-то руками прикрывать и не думала. Я знал, что ты подглядывала и пялилась на мою задницу и думала, что задок-то у меня уродский, и, может быть, даже смеялась надо мной, но мне было реально до лампочки, потому как ты уже видела его сотни раз, когда мы вместе принимали душ, и даже видела мой пенис, который называла йо-йо, и я тоже иногда называл его йо-йо, но только в ванной под душем, потому что это единственное место, где я не стесняюсь таких слов, потому что мы там одни, без никого.

В тот раз, на кладбище, я писал так мощно, прямо извергался. И мочи из меня вылилось так много, что хватило написать на пыльной земле мои новые инициалы: Б от «Быстрое» и П от «Перо» – и даже черточкой подчеркнуть их.

Когда я подтягивал штаны, вспомнил шутку или поговорку, которую рассказал нам па, как один другому такой заявляет: хоть мочись мне в лицо, но тогда уж не говори, что это дождь, и уже собрался засмеяться, ну, или улыбнуться, но вспомнил, что ведь под стеной Джеронимо похоронен, он же упал с коня и умер и теперь лежит похороненный на кладбище для военнопленников, и я даже загордился, что писал под уродской стеной, из-за которой они были взаперти, выдворенные, пропавшие с карты, то же самое ма говорила о потерянных детях, что они путешествовали в одиночку, а после их депортировали и смахнули с карты, как чужаков. А потом, уже в машине, я оглянулся на то кладбище и прямо разозлился, потому что тем, которые построили эту стену вокруг мертвых пленников, плевать, что на нее кто-то пописал, а потом я разозлился уже из-за Джеронимо и всех военных пленников, чьих имен уже никто не помнит и вслух не произносит.

Я вспоминал их имена каждый раз, когда писал на открытом воздухе, как дикий зверь. Я вспоминал их имена и представлял, как они выливаются из меня, и старался написать на земле их инициалы, каждый раз кого-то другого, чтобы мне никогда не забыть их имен и чтобы земля тоже помнила их:

ВК – Вождь Кочис

ВЛ – Вождь Локо

ВН – Вождь Нана

С – жрица Салива

МК – Мангас Колорадас

И большая Д – Джеронимо.

РИТМ

Мы проснулись, когда солнце уже встало, и я услышал звук мотора, только я сначала не придал ему значения, потому что думал, он мне снился. Но ты тоже услышала его, и мы решили пойти на звук. Мы шли на звук вниз по каменистому склону, пока не увидели с краю от дороги человека, мужчину в белой плетеной шляпе, он на своем тракторе сгребал в аккуратную кучу сено. На такой случай я еще раньше придумал четкую стратегию. Когда мы к нему подошли, от тебя требовалось помалкивать, а мне взять на себя всю говорильню и изображать акцент и говорить уверенно, типа у меня все под контролем.

Так вот, первое, что я сделал, когда мы оказались в паре шагов от него, я сказал: здравствуйте, сэр, можно я вас сфотографирую, уважаемый сэр, и как вас зовут, сэр, а он слегка удивился, но сказал, что его зовут Джим Кортен, и, ясен перец, молодой человек, валяйте, фоткайте, а когда я его сфоткал, он спросил, как нас зовут и куда это мы идем и где же, позвольте спросить, околачиваются в такое чудесное утро ваши родители. Я как услышал, что его зовут Джим Кортен, чуть не заорал от радости, ведь он, значит, и есть хозяин ранчо Джима Кортена, и я отметил это ранчо кружком у себя на карте Континентальной водораздельной тропы, и теперь я знал, что мы шли правильно. Но я не показал никаких чувств, понимал же, что мы не должны выглядеть как потерянные, потому что я еще немного сомневался, можно ли ему доверять, и потому наврал, сказал, нас зовут Гастон и Изабель, и, пока он сам нас не спросил, я поскорее повторил фразу, которую успел придумать, я сказал: а-а, так они на ранчо Рэй остались вещи разбирать, потому что мы только-только сюда переехали. Мы сюда переехали из Парижа, мы ведь французы, сказал я с самым что ни на есть убедительным французским акцентом. А он все еще смотрел на нас, как будто ожидал еще каких-то слов, и тогда я сказал, французские дети, видите ли, очень самостоятельные, и наши старики отослали нас разведать, что здесь и как, чтобы мы не путались у них под ногами, ну, вы понимаете, и заодно попросили пофоткать, а они потом пошлют снимки нашим французским родственникам, и когда он закивал, то я спросил, случайно не могли бы вы довезти нас до водохранилища Биг, чтобы мы и там пофоткали? И кстати, там-то наши старики и обещали нас ждать. Не берусь сказать наверняка, что он нам поверил, и, по-моему, он был немножко пьяный, потому что от него сильно пахло, почти так сильно, как пахнет бензин, но он был славный и довез нас до водохранилища, где мы с ним распрощались и прикинулись, что знаем дорогу, и, главное, прикинулись, что ни разу не умираем от жажды.

Когда он уехал и звук его трактора затихал, как далекое воспоминание чего-то, мы с тобой переглянулись, и каждый точно знал, что думает другой, а думали мы только о попить, и побежали к воде, и легли животами на берегу речки, и сначала пытались черпать воду пригоршнями, но ничего не получилось, и тогда мы раскрыли рты буквой О, как будто мы насекомые, и начали лакать бурлящую воду прямо из потока, как будто наши губы были соломинки для питья. Я видел твои маленькие зубки и как высовывается и засовывался назад твой язык, пока ты засасывала в себя воду.

КУЛЬМИНАЦИЯ

Судя по карте Континентальной водораздельной тропы, нам оставалось всего десять миль до ближайшего города, который был Лордсберг, где была железнодорожная станция, через которую, как я надеялся, проходят поезда, которые едут на запад в сторону гор Чирикауа и Каньона Эха. Я как мог постарался втолковать все это тебе, лопаясь от радости и гордый собой, что так хорошо умею ходить по карте, но тебя это нисколько не интересовало. Потом мы сидели на берегу, по-прежнему голодные, но хотя бы пить нам не хотелось, и я старался обдумать наши дела и выложил из рюкзака все, что там лежало, типа, несколько спичек, мою книжку, компас, бинокль и еще какие-то из моих снимков, которые внутри все перепутались, и все это я разложил на земле и выровнял одно к другому. Среди других снимков лежал и снимок того фермера на тракторе. Ты сказала, что он похож на Джонни Кэша, и я решил, что для твоего возраста это реально продвинуто, и сказал тебе: ну ты голова, Мемфис.

Снимок получился хорошо, только вот фермер вышел нечетко, типа он выцветает в снопе яркого света, а насколько я помню, когда я делал снимок, никакого снопа света там не было. И тут я вспомнил, что, когда снимал па, на некоторых снимках тоже получалось слишком много света, и па на них тоже как будто исчезал. Я стал перебирать снимки и нашел те. На одном, я его сделал в тот день, когда мы проехали много дорог и переехали через весь Техас, и папа остановил машину посреди дороги, на ней все равно других машин и не было, и мы с ним вышли, и я его сфотографировал возле дорожного указателя, где было написано «Париж, Техас», а потом мы сели в машину и поехали дальше. Другой снимок я сделал в городе Джеронимо по дороге к кладбищу апачей, и папа остановил машину возле указателя «Граница города Джеронимо», и я там тоже его снял.

А теперь мы валялись на бережку у водохранилища, ты и я, и я заметил, что эти три снимка очень похожи, как кусочки одного пазла, который мне надо собрать, и я разглядывал их очень внимательно, а ты вдруг выдала разгадку, очень хорошую и умную, правда жутковатую. Ты сказала: смотри, на этих снимках все исчезают.

СРАВНЕНИЯ

Мы только ближе к вечеру наконец дошли до Лордсберга, мы шли ужасно долго, хотя я думал, что идти не так-то далеко, и мы опять страшно хотели пить, потому что на этом участке пути никаких водохранилищ не было, только две старые ветряные мельницы, заброшенные, и еще неработающие или заброшенные магазины, вроде «Мамопапиного пирошопа», и огромный знак типа билборда только с одним словом «Еда», я его сфоткал, потом мы прошли мимо кладбища, а когда мы сошли с Континентальной водораздельной тропы, нам попался заброшенный мотель, назывался он «Мотель “Конец тропы”», и я его тоже сфоткал. Потом мы вышли на широкое шоссе, оно должно было привести нас на железнодорожный вокзал Лордсберга, и вдоль шоссе тоже были странные дорожные знаки, говорившие типа «Осторожно! Возможны пыльные бури», и другой, со словами «Возможна нулевая видимость», и вообще-то я знал, что это относится к плохим погодным условиям, но про себя посмеялся и подумал, что эти знаки, типа, желают нам удачи, потому что нам теперь только того и надо, чтобы быть невидимыми, когда войдем в город, где полно чужих людей.

Лордсбергский вокзал больше походил на железнодорожное депо, чем на вокзал. На путях стояли какие-то старые вагоны, но ничего похожего на настоящий вокзал, ни пассажиров с чемоданами, которые бы садились на поезда и слезали с поездов, ни прочего, что обычно бывает на вокзалах. Мы не увидели никаких людей, как будто они все вымерли или растворились в воздухе, но явно ощущалось, что они тут, и даже чувствовались запахи их дыхания вокруг нас, а посмотришь вокруг – никого. Мы с тобой пошли по рельсам, думаю, что на запад, потому что солнце светило прямо нам в лица, но это не донимало, потому что оно уже опускалось. Так мы и шли себе по рельсам, пока не пришлось обходить стоявший на них состав. Пока мы его обходили, заметили открытое кафе, и кафе называлось «Мэверик рум». Мы остановились и долго смотрели на кафе, прислонившись спинами к одному из вагонов, и размышляли, надо ли нам туда идти. Кафе было совсем рядом, за полоской насыпи. Я боялся туда идти, но вслух этого не говорил. Ты-то очень хотела, потому что тебя сильно мучила жажда. Меня вообще-то тоже, но я об этом помалкивал.

Чтобы тебя отвлечь, я сказал, слушай, а хочешь, я разрешу тебе сфоткать поезд, и ты даже сама будешь держать фотоаппарат. Разумеется, ты тут же согласилась. Мы немного отошли от поезда и встали посередине между ним и кафе «Мэверик рум». Я достал из рюкзака фотоаппарат и мамину красную книжку, как всегда делал, когда готовился снимать. Потом дал тебе в руки поляроид, и ты стала смотреть через видоискатель, и как раз в момент, когда я говорил тебе, потерпи и убедись, что изображение в фокусе, ты нажала кнопку затвора, и твой снимок выполз из аппарата. Я вовремя подхватил его и быстро заложил между страниц маминой красной книжки, чтобы проявлялся, потом закинул аппарат и книжку обратно в рюкзак.

Ты спросила, какой у нас дальше план, Быстрое Перо? И я ответил, что наш план – подождать, пока проявится снимок. Тогда ты снова сказала, что очень хочешь пить, хотя я и сам это знал, потому что губы у тебя все запеклись. И я мог бы поручиться, что ты вот-вот закатишь истерику, и потому сказал: ладно, ладно, сейчас пойдем в кафе. А на потом какой у нас план? – тут же спросила ты. А я сказал, план в том, что мы запрыгнем в вагон, когда добудем себе в кафе что-нибудь попить. Я сказал, мы ляжем спать на крыше этого поезда, и поезд, скорее всего завтра утром, поедет на запад, и это как раз в сторону Каньона Эха. Я это наговорил от балды, просто придумывал, надо же было тебя немного успокоить, но ты мне сразу поверила, ты вообще верила каждому моему слову, и от этого я всегда чувствовал себя немного виновато.

Про себя я подумал: на сейчас наш план – заходим в кафе, и просим попить водички, и садимся за длинную стойку, и прикидываемся, что наши родители подойдут с минуты на минуту, а сами, как напьемся, сразу сбежим оттуда. Это за кражу не считается, потому что стакан воды везде дают бесплатно. Но эту часть плана, подумал я, тебе, Мемфис, лучше не знать. Я вообще не собирался говорить ей, что придется убегать, как только мы попьем, потому что знал, что только напугаю ее, а пугать ее совсем не надо.

РЕВЕРБЕРАЦИИ

Солнце уже совсем заходило, когда мы вошли в кафе. И я знал, что слишком надолго оставаться там нельзя, иначе мы вызовем подозрения, что мы с тобой одни без родителей. Мы подошли к длинной стойке и залезли на высокие стулья с пружинистыми сиденьями. Вокруг нас все сияло: и подставки под салфетки, и огромные громкие кофемашины, от которых шел такой едкий запах, и ложки с вилками, и даже лицо барменши, оно тоже сияло. Ты, Мемфис, сразу попросила цветных карандашей и бумагу и тут же их получила, а я попросил два стакана воды и сказал, мы ждем папу с мамой, они вот-вот придут и сделают нормальный заказ. Барменша улыбнулась и сказала: не вопрос, юноша. Единственный, кто был в кафе, кроме нас с тобой и барменши, – это пожилой дядька с круглым розовым лицом. Он стоял в нескольких футах от нас, весь одетый в синее. Он пил пиво из высокого стакана и хрумкал куриными крылышками, обсасывая косточки через свои лошадиные зубы. Я заметил, что тебе тоже хочется куриных крылышек, у тебя в глазах заблестели слезы и отчаянная решимость, как у птиц, когда они дерутся за место на ветках.

Но так рисковать мы не могли. Я сказал: ты, Мемфис, сосредоточься на своем рисунке, и тогда ты нарисовала девчачью фигурку и подписала «Сэр Фюс ин лав», а потом сказала, что это Сэйра влюбляется. Я не хотел исправлять твое правописание, потому что какая разница, если все равно на твой рисунок никто, кроме нас с тобой, и не посмотрит?

Дядька в синем пошел в туалет, а его тарелка с горой куриных крылышек осталась стоять на стойке. Барменша как раз отлучилась на кухню, и тогда я убедился, что нас никто не видит, и быстро протянул руку, схватил с дядькиной тарелки пару крылышек, и одно отдал тебе, а ты сначала зажала его в руке, а потом увидела, как я быстро объедаю свое, и давай тоже лопать. А когда мы объели все мясо с косточек, бросили их под стойку.

Тут пришла барменша с огромной чашей льда. Я взял со стойки пакетики с сахаром и насыпал нам в стаканы, а еще кучку пакетиков сунул себе в рюкзак, про запас. Вода была такая вкусная, такая сладкая, и мы с тобой так быстро опустошили свои стаканы, что мне вдруг стало стыдно тут же уходить. Ноги у меня стали тяжелые и неуклюжие от этой выпитой воды и еще от предательского вида куриных косточек под стойкой. Мы немного посидели в молчании, и я помог тебе с рисунком и обвел сердечком твою влюбленную Сэйру, а потом мы вместе нарисовали вокруг нее сияющие звезды и несколько планет. Но даже пока я раскрашивал планеты, в голове понимал, что нам нельзя еще дольше прикидываться, будто наши родители вот-вот придут.

Я почти совсем растерялся и чуть было не провалил все дело, но тут кое-что случилось, что оказалось нам на руку. Думаю, это ты притянула к нам везение. Мама всегда говорила, что ты родилась под счастливой звездой. Тот дядька по соседству с нами, с круглым розовым лицом и лошадиными зубами, вдруг встал и пошел к музыкальному автомату в углу. Думаю, он был пьяный, потому что долго возился у автомата, жал на кнопки и слегка покачивался из стороны в сторону.

Потом наконец из автомата послышалась песня – в ней-то и было наше везение. Это была одна из очень наших с тобой собственных песен, твоя и моя, одна из тех, у которой мы знали наизусть все слова и все вместе пели в машине до того, как мы потерялись, или все потерялись, или каждый сам по себе потерялся. Та песня была «Космическая странность», про астронавта, который выходит из своей капсулы и его относит далеко-далеко от Земли. Я знал, что мы оба знаем эту песню, и начал изображать ее, чтобы ты тоже в нее включилась. Я посмотрел на тебя и сказал: давай ты будешь майор Том, а я буду наземный контроль. Потом медленно надел воображаемые шлемы на тебя и себя и показал, что у каждого из нас в руках по космический рации. Наземный контроль вызывает майора Тома, сказал я в свою рацию.

Ты во весь рот заулыбалась, и я понял, что ты мгновенно сообразила, во что мы играем, как мгновенно соображала всегда. Остальные инструкции пелись в песне, а я только губами пропевал слова, глядя прямо на тебя, чтобы ты не отвлекалась на что-нибудь еще, потому что ты вечно отвлекалась на всякие мелкие мелочи и детали.

Примите свои белковые пилюли, сказал я. Надеть шлем, пропелось в песне, а потом десять, девять, восемь, начинайте обратный отсчет, двигатели запущены. Проверьте зажигание, спели мы с тобой вместе с песней. И пока шел обратный отсчет – семь, шесть, – я соскользнул со стула и начал пятиться спиной к двери, а смотрел по-прежнему на тебя и четко проговаривал губами «пять, четыре», и на счет четыре ты тоже начала слезать со стула с рисунком своей влюбленной Сэйры, три, два, потом один, и на счет один мы оба уже стояли на полу, и ты последовала за мной медленно, на цыпочках, и смотрела на меня широко открытыми глазами, как всегда смотришь на меня под водой. Иногда у тебя на лице бывают очень забавные рожицы. Ты изображала лунную походку, только не назад, а вперед, и во весь рот улыбалась.

В кафе никто ничего не заметил, ни розовый дядька, ни барменша, они разговаривали над стойкой, сдвинув головы, и едва не касались друг дружки носами. Мы уже достигли качающихся дверей, точно в момент, когда песня зазвучала громче, и тот, который наземный контроль, закричал в рацию, вызывая майора Тома. И я понял, что у нас получилось, когда я придержал тебе дверь и мы внезапно переступили порог и оба оказались снаружи, невредимые и свободные, на воле, не пойманные ни барменшей, ни дядькой, который поедал куриные крылышки, и вообще никем.

Мы с тобой были невидимы, как два астронавта в космосе, которые плывут в сторону Луны. А снаружи садилось солнце, и небо выкрасилось в розово-оранжевый цвет, и товарные поезда на путях сияли в солнечных лучах, очень красивые, и я во весь дух помчался через насыпь и вокруг состава, который стоял прямо напротив «Мэверик рума», и потом дальше, за пути, и хохотал во все горло, так что мой мочевой пузырь почти лопался от этой воды со льдом, которой мы с тобой напились. И я побежал дальше, через широкую улицу, потом по улицам поуже и поменьше, пока не добежал до зарослей кустарников, и там уже не было ни домов, ни улиц, ни вообще чего-нибудь, только кустарники и местами высокая трава. Я так бежал, потому что в голове все еще звучала наша песня, и я местами подпевал во все горло, пока мы с тобой бежали, как будто и правда плавал в пустоте, и звезды выглядели на сей раз странно, и мой космический корабль знал, куда ему лететь.

Я очень долго бежал во весь дух. И все еще выкрикивал, слышите ли вы меня, майор Том? И тут я оглянулся, а тебя позади-то и нет. Майор Том? – я прокричал много раз во все стороны. Но тебя нигде не было, вообще не было. Должно быть, я бежал слишком быстро для нее, сказал я себе. Я, должно быть, бежал слишком быстро, слишком уж быстро для ее маленьких ножек, я-то думал, ты бежишь следом за мной, а ты-то не бежала. Вот же, подумал я, временами от нее толку ноль, но это я понарошку так подумал, не всерьез. Наверное, ты опять отвлеклась на какую-то мелочь или глупость вроде камушка смешной формы или цветка фиолетовой окраски.

Тебя нигде не было. Я искал тебя, звал, кричал «майор Том», потом «Мемфис», много минут или даже часов, пока не заметил, что тени удлиняются, и я разозлился, подумал, может, ты от меня прячешься, а потом перепугался и стал винить себя, потому что представил, что ты упала и сейчас сидишь где-нибудь на земле вся зареванная и зовешь меня, а меня нет, и ты меня не можешь дозваться.

Я вернулся назад к кафе «Мэверик рум», где мы в последний раз были с тобой вместе. Но внутрь не пошел, а остановился поодаль, рядом с составом на рельсах, потому что на улице вокруг кафе стало много народу, мужчин и женщин, и все высокие, странные какие-то и не внушающие доверия. Немного погодя я забрался на крышу вагона, того, который еще до кафе сфоткал. Я забрался на крышу по одной из его боковых лесенок. Я знал, что на крыше вагона меня никто не увидит, какие бы человечески высокие они ни были.

Я открыл рюкзак и выложил несколько вещей, чтобы они составляли мне компанию. Я достал бинокль, швейцарский армейский нож и карту Континентальной водораздельной тропы, и стукнул по ней кулаком, и плюнул на нее, еще бы, ведь я по ней пошел и чего, спрашивается, добился? Что мы с тобой разлучились, вот чего, и таким дураком себя чувствовал, как будто сам по своей воле полез в западню и наплевал, что меня же предупреждали. Я засунул все вещи обратно в рюкзак. Что толку от них, зачем им лежать рядом со мной, все равно они мне не компания. С крыши вагона небо казалось совсем черным. На нем появились несколько звезд. Мне опять и опять вспоминалась песня об астронавтах, только теперь слова, что звезды выглядят странно, звучали как проклятие, которым нас с тобой прокляло небо.

Потерянные

БДЕНИЕ

Где ты, Мемфис? Поняла ты, что мы потерялись? Когда я в первый раз понял, что мы потерялись, то подумал, пускай даже ма с па никогда нас не найдут, мы хотя бы с тобой останемся вместе, и это по-всякому лучше, чем если мы никогда больше не станем одной семьей. Вот почему, пока мы с тобой все больше и больше терялись, я ни чуточки не боялся. Я даже считал за счастье потеряться. А теперь я потерял тебя, и все остальное уже не имело значения. Теперь мне даже хотелось, чтобы нас нашли. Но сначала я должен был найти тебя.

Только где же ты? Вдруг ты напугана? Вдруг поранилась?

Вообще-то ты была сильная и мощная, как река Миссисипи, которую мы видели в Мемфисе. Это я знал наверняка. Из-за этого ты и имя себе такое заслужила. Ты помнишь, как заслужила себе свое имя? Мы были в Грейсленде, в Мемфисе, штат Теннесси, в гостинице, там еще был бассейн в форме рациональной гитары, ну, типа гитары в песне «Грейсленд», ее еще ма с па громко распевали, слова-то они наизусть знали, даже пускай в ноты не попадали. Так вот, мы все лежали по постелям в той гостинице и уже потушили свет, и па давай нам рассказывать, как апачи заслуживали себе свои имена. Сказал, что дети получали имена, только когда немного взрослели и должны были сами заслужить себе имя, и имена давались им, типа, как подарок. Имена не составляли секрета, однако не позволялось, чтобы всякий встречный-поперечный не из семьи за просто так трепал их, потому что имя требовало к себе уважения, потому что было как душа человека, но также определяло его судьбу, так говорил па. Меня он назвал Быстрое Перо, и мне сразу понравилось, потому что имя звучало похоже на орла, а с другой стороны, на стрелу, а я очень любил две эти очень быстрые штуки, орлов и стрелы. Зато папе его имя дал я. Я считаю, что оно самое лучшее из имен, потому что основано на реальном человеке. Имя было Папа Кочис, и он его заслужил, потому что был единственный, кто знал о настоящих апачах, и знал о них много историй, и рассказывал нам, стоило только его попросить и даже когда мы не просили. А маму он назвал Счастливая Стрела, и я подумал, что ей оно здорово подходит, она и сама не возражала, так что, думаю, ей тоже так казалось.

Теперь ты. Ты, которая хотела взять себе имя или Гитара Плавательный Бассейн, но мы не позволили тебе такого имени, или Грейс Лендмемфис Теннесси, как пелось в песне. В итоге ты выбрала Мемфис, и вот поэтому ты сейчас зовешься Мемфис. Потом ма тебе еще сказала, что Мемфис когда-то был столицей Древнего Египта, что это был прекрасный и могущественный город на реке Нил, его покровителем был бог Пта, который сотворил весь мир просто силой своей мысли или воображения.

Но где, черт возьми, ты сейчас, Мемфис?

ВЫЧЕРКНУТЫЕ

Вот что ты должна знать о себе. Во время долгих переездов ты всегда запросто засыпала. Я закрывал глаза и тоже прикидывался, что сплю, и думал, что, если буду прикидываться долго, тоже смогу заснуть. То же самое ночью, неважно, где мы и как мы, ты зарывалась головой в подушку, засовывала в рот большой палец и как нечего делать засыпала. Зато я, как ни старался, большую часть ночей заснуть не мог и обычно просто лежал в постели и слушал ваши голоса, как они звучали весь день в машине, правда, они немного прерывались и доносились как бы издалека, типа как эха, только не очень хорошие.

Я никогда не мог засыпать еще с тех пор, как был очень маленький. Мама что только не перепробовала. Она научила меня воображать мое нутро. Говорила, к примеру, чтобы я представлял себе, как бьется мое сердце в темной внутренности моего тела. Или чтобы я представил себе туннель, весь темный, но что на том его конце я вижу свет, и чтобы я при этом воображал, как мои руки медленно превращаются в крылья и из кожи отрастают крохотные перышки, а глазами все время смотреть в туннель, и как только я его достигну, то засну и тогда смогу перелететь его насквозь и вылететь с другой стороны. Мама показала мне все эти приемы, и даже в самые худшие ночи я, когда проделывал их какое-то время, все-таки засыпал.

Но той ночью, когда я лежал на крыше вагона перед кафе и раздумывал, что вдруг ты там, внутри, среди всех тех незнакомцев, или что ты могла потеряться в пустыне и еще дальше уходила от меня, так вот, той ночью все было наоборот. Я не хотел засыпать, хотя глаза у меня сами собой закрывались. Крыша вагона служила мне хорошим наблюдательным пунктом, и я знал, что не должен уходить с нее, потому что я, конечно же, знал правило: когда двое людей потерялись, самое лучшее – это когда один остается на месте, а другой ходит и ищет его. Я подумал, что искать будешь ты, потому что ты, наверное, этого правила не знала. Так что, как мне ни хотелось пойти тебя искать, я оставался на крыше вагона, лежал на животе лицом к кафе, а руки скрестил на краю гондолы. Я снова нашел в рюкзаке книжку, потряс ее, чтобы снимки не остались между страниц, и попробовал немного почитать при свете фонарика.

А пока читал, заставлял себя думать, представлять и вспоминать. Мне требовалось понять, где у нас все пошло наперекосяк, где этот проклятый континентальный водораздел проклял и разделил нас с тобой. Я попробовал думать так же, как, я знаю, думала ты. Я размышлял, что бы делал я, если бы я был Мемфис и мы бы потеряли друг друга? Она же смышленая, думал я, даже хотя маленькая, так что план она придумает. Она ни за что не вернется в кафе, ни по какому. Не станет она подходить к взрослым, точно не станет. Но тогда где ты, Мемфис? Мне точно не следовало до утра сходить с места, а следовало время от времени поглядывать на неоновую вывеску с надписью «Мэверик рум». Мне следовало запастись терпением, не терять надежду и сосредоточиваться на чтении книжки о потерянных детях при свете фонарика, пока солнце снова не взойдет, и тогда мои мысли станут уже не такими мрачными и путаными, какими были той ночью.

(ЭЛЕГИЯ ДЕВЯТАЯ)

Прежде чем над грузовым двором разнесся первый сигнальный гудок, похожий на горн к побудке в лагерях, где он проходил подготовку, их провожатый уже был на ногах и в полной готовности. В ожидании гудка он разбудил семерых детей, одного за другим. Он расставил их, начиная с самых младших и заканчивая самыми старшими, на расстоянии в десять шагов один от другого вдоль путей. Поезд подойдет с третьим гудком, сказал он детям, и когда гудок взревет у них над ухом, то они должны стоять как вкопанные там, куда он их поставил, и про себя повторять наставления, которые он им дал. Поезд останавливаться не будет, предупредил он. Состав только слегка замедлит ход, переезжая с одних путей на другие. Так что стойте смирно и глядите на подходящий состав в направлении тормозного вагона, кабуза то есть, тот прицеплен к составу последним, втолковывал он им. Не болтайте, дышите медленно. Боковые лестницы есть только у гондол и крытых вагонов. Лестницы бывают и на некоторых вагонах-цистернах, но их следует избегать. Все это дети уже знали. Следите, чтобы ладони и пальцы не были потными, а руки не висели плетьми. Сначала дождитесь, пока самый крайний в цепочке запрыгнет на подножку, и тут же ловите взглядом следующий приближающийся крытый вагон или гондолу и высматривайте лестницу. Не спускайте с нее глаз, а как подъедет ближе, сосредоточьте взгляд на одном из поручней лестницы. Протягиваете руку, вцепляетесь в поручень и немного бежите рядом с поездом, но не очень близко к рельсам и плюющимся искрами вагонным колесам. Используйте набранную скорость и силу ног, чтобы оттолкнуться от земли, подпрыгнуть и уцепиться за поручень второй рукой, тут же складывайтесь внутрь и на руках подтягивайте себя на лестницу.

Большинство детей позабыли все эти подробности. Их провожатый сказал им, что будет стоять позади каждого, когда они один за другим будут хвататься за поручни боковой лестницы. И пробежит за каждым и каждого подтолкнет на лестницу, когда тот будет на нее запрыгивать, начиная с первого ребенка, самого младшего, и так с каждым до последнего седьмого. Оказавшись на лестнице, наставлял он их, они должны крепко вцепиться в поручни и стоять не двигаясь. Он запрыгнет на поезд последним, заберется на крышу вагона и, как только поезд наберет полный ход, пройдет по крышам по всему составу, от вагона к вагону, и спустится к каждому по лестнице, и поможет взобраться, и переведет на гондолу. Если кто-то замешкается, не сумеет все сделать как надо или упадет, отстанет от поезда, и привет.

И когда взревел третий гудок состава, они замерли, стоя каждый на своем месте, ощущая под ногами горячую щебенку, стараясь не думать, не вспоминать, не молиться. Но время двигалось быстрее, чем умели шевелиться и включаться их мозги, и поезд, тот тоже двигался быстрее. Первый, второй и третий ребенок уже стояли на подножках, а четвертый все никак не мог высмотреть лестницу. Он пропустил уже две и едва не пропустил третью, но их провожатый отвесил ему затрещину, и мальчик наконец встрепенулся. Он рванулся за лестницей с протянутыми руками, точно мокрая курица наперегонки с мотиком, как рассказывал потом остальным детям их провожатый. Пятый и шестой вскочили на поезд так же ловко, как первые трое, пускай их провожатый с такой силой шмякнул их о поручни, что они едва не отлетели назад на землю, ускорявшую бег внизу под ними.

И вот очередь дошла до седьмого мальчика. Он был среди них самым старшим и единственным, кто умел хорошо читать и считать. Пока их провожатый продвигался в его сторону, подсаживая на поезд остальных, седьмой мальчик в уме помечал их галочками, первый мальчик, второй мальчик, третий мальчик, и заодно читал непонятные слова на проплывающих перед ним вагонах: «масса с экипировкой», «брутто-вес», «допустимый вес», «грузовместимость контейнера», «с конца», «дюймов», «поверхности катания колесной пары», «тормозных колодок», «грузовместимость контейнера». Потом он заметил, что у четвертого мальчика дело не ладится и на поезд тот, похоже, не запрыгнет, и стал читать слова на вагонах вслух, вдрызг нарушая указания их провожатого: «вагон обмену не подлежит», «масса с экипировкой», «направляющие для контейнера обязательны!», «дюймов», «тип тормоза», «место для домкрата здесь», «место для домкрата», «перед разгрузкой открыть», «рычагом ручного тормоза только в тупике», «обменные вагоны». И чем ближе подходил к нему их провожатый, тем громче он читал эти непонятные слова: «исключен из инвентаря», «переездными площадками запрещается», «тележка H», «крупнотоннажных контейнеров», «тележка I», «площадь погрузочного помещения». Они звучали для него как слова из таинственной прекрасной книги: «направляющие контейнера», «удалить моечные отходы», «перед разгрузкой открыть», «крюк со стороны разгрузки», «направляющие контейнера». И когда наконец наступила его очередь, он различил подъезжающую, но пока смутно видимую боковую лестницу, продолжая читать: «газосброс не открывать», «при маневрах не толкать», «разгрузка», «срочный возврат», «авторежим». Теперь он выкрикивал слова во все горло, а их провожатый бежал за ним, орал, что он, черт побери, себе думает, а он в ответ читал новые и новые слова на боках вагонов: «калибровка», «срок службы», «загрузочные люки», «срок службы», «загрузочные люки». Он почти уверился, что ему не вскочить на лестницу, но внезапно раскинул руки, как простирающая новые крылья птица, «погрузочного», «контейнер», «с горки не спускать», «грузовместимость», «допустимая длина контейнера 20 футов», ухватился за поручень, вцепился в него, подался к нему всем телом, «штурвалы зафиксированы», «под загрузку», почувствовал сильный толчок в правую седалищную кость, «полезный объем», «арендован», «направляющие контейнера», подтянулся, мощно протолкнул себя вперед вопреки неожиданной центробежной силе, думая, но уже не проговаривая вслух последнюю выхваченную глазами надпись: «Остерегайся контактного…»

Состав снова взревел гудком и набрал полный ход. Все семеро детей теперь стояли на боковых лестницах каждый на своем вагоне, намертво вцепившись в поручни. Темное изнеможение накатило на седьмого мальчика, все еще цеплявшегося за поручень внутренними сторонами согнутых локтей. Свежий ветер бил ему в лицо, и на мгновение он забыл, что должен приглядывать за другими шестерыми. Он забыл, что есть еще шестеро, как и он вцепившихся в поручни, и кто-то из них зажмурился, другие робко улыбались, а две девочки вопили, запрокинув к небу головы, от облегчения, а может, еще от радости, потому что у них получилось, у них все получилось.

Седьмой мальчик вдруг вспомнил про их провожатого, который, запыхавшись, бежал за тормозным вагоном. Мальчик посмотрел назад, заметил, как тот огромными скачками несется за поездом, похожий на перепуганного кролика. Какие-то мгновения мальчику казалось, что их провожатый не выдюжит, отстанет от поезда, больше никогда не явится к ним на гондолу, и он так отчаянно на это понадеялся, что чуть не начал молиться, но вспомнил, что говорил им в первом дворе-отстойнике тот чудной мудрый старикан, что он наказывал им ни за что не молиться никакому богу, пока они едут на поездах. И он лишь закусил нижнюю губу и продолжил наблюдать.

Их провожатый все несся за поездом – на бегу думая про себя «Будь всегда готов», улавливая задворками сознания далекие отзвуки трубящего поутру горна, говоря себе: «Я всегда вскакивал первым, я всегда еще до света был на ногах, сволочи вы поганые», зная про себя, что не умеет ни прочитать, ни написать слова «горн», «трубит» или «побудка», зато его конек догонять поезда, в этом он не знает себе равных. И преодолевая во весь опор последние шаги до кабуза, их провожатый клялся себе, что, как только окажется на крыше гондолы, найдет этого умника, мальчишку номер семь, этого хренова читальщика слов, паскуду такую. И – о-о-о! – как неспешно он будет расправляться с ним, сначала с его разумом, потом с его телом. Он выдавит из его рта все эти умные слова, затем отрежет язык; он заставит его маленькие вострые глазки вдоволь насмотреться ужасов, а потом вышибет их из глазниц; он голыми руками перемесит все его хрупкие косточки, он так разукрасит его смазливое личико, что мать родная не узнает. Наконец, подбежавши уже достаточно близко, их провожатый уцепился за металлический поручень и вбросил себя на подножку, а поезд тем временем рассекал бросовые пустоши, держа путь к северным пустыням.

МЕЛОЧИ

Я зарылся лицом в скрещенные руки и закрыл глаза. Следующую элегию я читать не захотел и не стал. Мне было слишком страшно читать дальше, так я боялся, что этот их провожатый найдет седьмого мальчика и накажет его. Что он с ним сделает? Я подумал про себя, что бы сам сделал на месте того мальчика и как мне, если бы я был он, избежать расправы. Я строил планы побега, придумывал выходы, например спрыгнуть с поезда или притвориться мертвым, чтобы этот их провожатый не смог второй раз убить меня. Пока, как я думаю, не заснул, и все то же самое мне стало сниться во сне.

Точно знаю, что это были сны, потому что у меня во рту была трубка, а я, конечно же, не курю, даже если раньше подумывал об этом. В общем, у меня была трубка, а ты, Мемфис, спала рядышком со мной и сосала свой большой палец. У меня не было ни зажигалки, ни спичек, поэтому я по-настоящему не курил, даже во сне и то не курил. Я только хотел закурить. Не очень-то это было похоже на сон, скорее, на мысль или чувство, и оно преследовало меня и искало выхода, но так и оставалось безвыходным. В том сне я только и думал, где бы раздобыть спички или зажигалку. У па с ма всегда было под рукой то или другое: у па – в кармане, у ма – в ее сумке. И я во сне стал шарить по своим карманам, но нашел там только камушки, монетки, резинку, какие-то крошки, а спичек не было. Тогда я стал искать у себя в рюкзаке, но там не оказалось никаких моих вещей, а только «Книга без картинок». В реальной жизни ты всегда смеялась, когда мы ее тебе читали. И когда я, все еще во сне, начал читать ее тебе, ты стала хохотать, да так громко, что я проснулся от этого сна.

Первое, что я подумал, когда проснулся, что всего этого не было. Я поднял голову посмотреть на неоновую вывеску «Мэверик рум», но ее тоже не было. Рассветало. В следующий момент я сообразил, что вагон поезда, на котором я читал и время от времени дремал, хотя старался не заснуть, движется. Я почувствовал, что мне в лицо дует ветер, и кровь у меня прилила к щекам, а в животе образовалась пустота. Меня охватил ужас.

Но я заставил себя собраться с мыслями. Заставил себя снова думать. Включить воображение. Вспоминать. Промотать назад этот поезд, который сейчас шел на полном ходу, прокрутить его у меня в голове и понять, что происходит. Я достал из рюкзака компас, и его стрелка показала, что поезд идет на запад, как раз в нужном направлении. Потом я вспомнил, как сказал тебе, прямо перед тем как нам войти в кафе вчера вечером, когда мы с тобой разъединились, что наш план в том, чтобы забраться на поезд, который стоял напротив кафе, и ехать на нем на запад к Каньону Эха, где нас будут ждать па и ма, и внезапно у меня все расставилось по местам. Я знал, что ты тоже должна быть где-то здесь, на этом самом поезде, который реально поехал. И пускай я не мог тебя видеть, про себя уже знал, что с тобой все в порядке, потому что слышал в своем сне твой смех. Я понимал, что придется подождать, пока солнце совсем взойдет, но что я обязательно тебя найду.

СВЕТ

И когда солнце поднялось выше видневшихся вдали горных вершин, я понял, что пора идти тебя искать.

Ты не могла быть на крыше какой-нибудь гондолы, потому что трудное это дело, забираться по крутой металлической лестнице. К тому же с крыши своей гондолы я видел крыши остальных вагонов, и я достал бинокль и через бинокль еще раз осмотрел все крыши и убедился, что на них везде пусто. Я не увидел никого на многих гондолах впереди меня, с головы поезда, и никого на тех трех гондолах, что ехали позади моей перед кабузом. Этот поезд отличался от поезда потерянных детей, потому что был безлюдным. Если ты была где-то на поезде, то либо на сцепной площадке между вагонами, либо внутри какой-нибудь гондолы. Но ты бы, наверное, слишком побоялась залезать в гондолу, даже если нашла бы незапертую, потому что поди знай, что или кто могло прятаться там внутри в темноте. Именно поэтому я решил, что если ты где-то на поезде, то точно на площадке сцепки между гондолами.

Дальше требовалось выбирать, начать ли поиски с хвоста поезда и пройти всего через пару гондол от моей или пойти вперед через те десять, что прицеплены впереди меня.

У ма есть одно глупое суеверие, оно в том, что когда мы ездили на поезде или в подземке, то она никогда не садилась на сиденье, которое было лицом к хвосту поезда. Она считала за плохую примету сидеть задом наперед к ходу поезда. А я всегда говорил ей, что это все глупости и ненаучно, но с какого-то момента тоже начал следовать этому суеверию, на всякий случай. Ох и заразительные они были, эти суеверия ма. Мы с тобой, например, подбирали монетки, если находили их на дороге, и клали себе в обувь, как делала ма. Мы с тобой ни одной монетки не пропускали. Однажды у меня в школе случилась неприятность, потому что я ходил странной походкой, весь день в классе хромал и ковылял, и учительница заставила меня снять туфлю и нашла в ней штук пятнадцать монеток. Когда ма пришла забрать меня из школы, учительница рассказала ей, что случилось, и ма пообещала поговорить со мной, а когда мы достаточно далеко отошли от школы, примерно на квартал, она поздравила меня и сказала, что еще не встречала такого серьезного и профессионального коллекционера монеток.

Я решил пойти в голову поезда и осторожно пошел по крыше, на которой спал. Поезд двигался не очень быстро, но идти все равно было трудновато, и действительно казалось, что идешь по спине гигантского червяка или зверюги. Я был не очень далеко от края гондолы и, когда дошел до него, решил даже не пробовать перепрыгнуть на крышу соседней гондолы, как иногда делали потерянные дети; может, это и трусливо с моей стороны, но мало ли что. Я стоял на краю крыши и смотрел вниз на щебенку между шпалами, она проносилась назад, как в фильме при быстрой перемотке, и мне пришлось на какой-то момент сесть, чтобы успокоить дыхание, потому что сердце тяжело бухало у меня в груди, но еще и в горле, и в голове, и, может быть, даже в животе. Вскоре мне показалось, что сердце у меня бухает везде, но я сделал последний глубокий вдох и стал на заднице подвигаться к правому углу крыши, где была лестница, потом установил ноги на вторую ступеньку и начал переворачиваться всем телом, пока не ощутил, что нагретый край крыши упирается мне в грудь, сполз еще немного ниже, все время крепко держась за края лестницы, и потом наконец начал медленно спускаться к сцепке. А зверюга на ходу раскачивалась из стороны в сторону всем телом своих вагонов, и особенно сильно мотало на площадках сцепки.

Первые несколько гондол дались мне очень трудно. Я шел по крышам осторожными мелкими шажками, растопыривал для равновесия ноги, как будто был ходячий компас. Когда поезд сотрясало и я терял равновесие, я разрешал себе не стесняться и падал на колени, остаток пути до края крыши ползя на коленках. Состав издавал жуткие звуки, как будто вот-вот развалится на кусочки. Когда я добирался до края крыши, на коленках или даже на четвереньках, я заглядывал вниз на сцепную площадку и сразу воображал себе лицо седьмого мальчика, и я боялся, что сейчас увижу, как внизу, под поездом, проплывает его мертвое тело, хотя умом прекрасно знал, что его там по любому быть не может. Но в то же время, когда я достигал края гондолы, я начинал надеяться, и я с надеждой заглядывал вниз на сцепку, но ни на одной сцепке так никого и не увидел.

Не знаю, сколько гондол я перешел и сколько прошло времени, уже было страшно жарко, и я почти впадал в отчаяние, и особенно у меня кружилась голова, наверное, укачало поездом, потому что все вокруг расплывалось и кренилось куда-то вбок и я чувствовал, что меня вот-вот стошнит, хотя тошнить-то мне было нечем.

Не знаю, как тебе объяснить, что я внезапно почувствовал, когда добрался до края очередной гондолы и уже собрался сесть на краю крыши и, как в предыдущие разы, посмотреть вниз, пододвинуться, перевернуться и спуститься по лестнице, но вдруг я заметил что-то такое внизу на сцепке, и сначала мне показалось, что это разноцветный ком, типа связанного в узел тряпья, но потом я сфокусировал взгляд и различил в том коме ступни, ноги, тело, голову. И я заорал: Мемфис! Мемфис!

Конечно, ты меня не услышала, потому что поезд грохотал очень громко. Я потом сообразил, что он заглушает мой голос своим лязгом, к тому же мне в лицо бил ветер и выхватывал у меня изо рта слова и относил их назад, в сторону кабуза. Зато я нашел тебя, Мемфис. Я был прав, и мой сон сбылся! Какая же ты чертовски сообразительная! Нет, ты не просто сообразительная, ты мудрая и древняя, как Воины-орлы.

Я нашел тебя и был вне себя от радости, чувствовал себя таким сильным и таким бесстрашным, что и думать забыл, что у меня только что кружилась голова. Я заторопился к тебе вниз по лестнице, слишком быстро, и едва не соскользнул с нее, но удержался. Я долез до низа лестницы, с последней ступеньки спустил обе ноги на сцепную площадку, сделал несколько шагов и опустился возле тебя на коленки. Ты спала глубоким сном, как будто ничего не случилось, как будто всегда знала, что все будет хорошо и как надо. Сначала я хотел крикнуть тебе в ухо и разбудить тебя, крикнуть что-нибудь типа: «Нашлась!» Как будто мы все это время просто играли в прятки. Но потом решил, что лучше разбудить тебя нежно. Я обполз вокруг тебя, сел и уперся рюкзаком в металлический борт гондолы. Твоя голова касалась моей ноги. Тогда я очень осторожно двумя руками приподнял твою голову и подсунул под нее свою ногу, и от этого у меня сразу возникло ощущение, что мир возвращается на свои круги.

Тут я сообразил, что теперь еду на поезде задом наперед и тени, стога сена, заборы и кустарники проплывают мимо меня и каждый раз чуточку ударяются в меня шоком, но я решил, ну и пусть, какая разница, ведь я нашел тебя и моя езда задом наперед сейчас нисколько не плохая примета, на этот раз нет. Я слегка тормошил твою голову, твои непослушные кудряшки, они совсем спутались, пока ты не открыла глаза и не посмотрела на меня искоса. Ты не улыбнулась, а сказала: приветики, Быстрое Перо, наземный контроль. Тогда и я сказал: привет тебе, майор Том Мемфис.

КОСМОС

Когда ты совсем проснулась и села, ты спросила меня, где я был. Я наврал и сказал: да так, за водой и едой ходил. Тут глаза у тебя загорелись, и ты сказала, что тоже хочешь есть и пить, и мне пришлось признаться, что ничего-то я не добыл. Тогда ты спросила, где мы и сколько еще часов или кварталов нам остается до Каньона Эха, а я ответил, что мы почти приехали. Чтобы на время отвлечь тебя, я предложил, чтобы мы забрались на крышу гондолы и поиграли в имена, сказал, если разглядишь несколько сагуаро, я заплачу тебе по монетке за каждое. А ты сказала: нет, я пить хочу, и в животе у меня жжет, а потом снова завалилась спать на площадку, как собака, и опять положила голову мне на ногу. Поезд ехал и ехал, и мы некоторое время сидели тихо, и я поглаживал твой живот по часовой стрелке, как делала ма, когда у нас болели животы.

Наконец поезд остановился. Ты снова проснулась и села, а я на цыпочках подкрался к краю сцепной площадки. Прислонился к стенке гондолы и высунулся из-за угла посмотреть, что там и как. Увидел скамейку, а за ней лоток мороженщицы, закрытый. Но между скамейкой и лотком стоял указатель, и на нем было написано «Боуи». Я обернулся к тебе и сказал, вот оно, Мемфис, здесь-то мы слезем с поезда. Ты не двинулась, а только посмотрела на меня своими черными глазами и спросила, почем я знаю, что нам сходить именно в этом месте. Я ответил, знаю, и все, таков план, верь мне. Но ты помотала головой, что не веришь. И тогда я сказал, ты вспомни, Мемфис, Боуи – это же автор нашей с тобой любимой песни. А ты снова давай мотать головой. Тогда я сказал тебе единственное, что реально знал, что это то самое Боуи, где Джеронимо и его отряд затолкали в поезд, который депортировал их куда-то далеко от их родных мест, и что па нам об этом рассказывал. На этот раз ты головой не мотала, наверное, потому, что тоже вспомнила, но не встала и даже не пошевелилась. Тогда мне пришлось объяснять тебе все остальное, я сказал, что па говорил, чтобы добраться до Каньона Эха, надо сначала спрыгнуть с поезда в Боуи.

Он так сказал? – спросила ты. Я кивнул. Ты встала и пошла к краю площадки, а свой рюкзак волочила за собой. Я спрыгнул на землю и помог тебе слезть, а потом надеть на спину рюкзак. Щебенка у нас под ногами была твердая и горячая, и хотя мы не двигались с места, казалось, что мы все еще едем на поезде. Мы пошли к скамейке и уселись прямо с рюкзаками на спинах. Всего через несколько секунд поезд дал свисток и снова тронулся. Я был не уверен, то ли радоваться, что мы так вовремя сошли, то ли, наоборот, мы все испортили, и, прежде чем я разобрался в этом вопросе, ты снова спросила, где находится Каньон Эха? Пришлось снимать со спины рюкзак и доставать мамину большую карту дорог, и ты спросила, что я делаю, а я сказал: ш-ш-ш, подожди, дай мне изучить карту.

Я весь сосредоточился на поиске знакомых названий. И скоро нашел Боуи и горы Чирикауа и Драгунские горы, и все это на одном и том же развороте маминой карты, так что, по крайней мере, я удостоверился, что нам надо ориентироваться по этому развороту карты. Я провел пальцем линию от Боуи вниз на юг, а потом на восток к горам Чирикауа и тут сообразил, что путь гораздо длиннее, чем я воображал.

Я сказал тебе, все окей, теперь нам надо встать и пройти еще немножко. А ты посмотрела на меня так, словно я двинул тебя кулаком в живот. Сначала глаза у тебя наполнились слезами, и на нижних кромках проступили красные ободки. Но ты сдержала слезы и посмотрела на меня немного диким взглядом, полным самых злобных мыслей. Я понял, что начинается, и оно началось. Ты вышла из себя. Нет и нет, Быстрое Перо! – заорала ты и вскочила со скамейки. Голос у тебя прерывался и рычал от ярости. Потом ты выкрикнула «Иисусе, бляха-муха, Христе», и я чуть не засмеялся, но не стал, потому что могу сказать тебе, ты очень всерьез употребила это выражение, как его употребляют взрослые, и ты наконец-то поняла, что оно значит, а может быть, уже все время понимала его. Ты заявила, что я самый разужасный проводник на свете и самый никудышный брат и что ты с места не сдвинешься, пока ма с па не придут и не найдут нас здесь. Ты спросила, зачем я вообще завел нас сюда. Я ответил, как обычно отвечали в таких случаях ма с па, что-то типа: вот станешь постарше, сама поймешь. От этого ты только сильнее разъярилась. Ты продолжала вопить и пинать ногами щебенку. Пока я сам не встал со скамейки, не обнял тебя за плечи и не сказал, что у тебя нет выбора, что сейчас у тебя только и есть, что я, и, значит, ты или принимай все как есть, или оставайся тут сама по себе. Наверное, ты была права, я никудышный брат и еще более никудышный из меня проводник, не то что ма, Счастливая Стрела, которая что хочешь найдет и никогда не заблудится, и не то что Папа Кочис, который всегда и везде брал нас с собой и ото всего защищал, но эту часть своих мыслей я оставил при себе. И просто смотрел тебе в глаза, стараясь смотреть сердито, но вместе с тем ласково, как они иногда смотрели на нас, пока ты наконец не вытерла слезы и не сказала: ладно, так и быть, хорошо, поверю тебе, хотя еще долго после этого не желала смотреть мне в глаза.

СВЕТ

Мы шли какое-то время вдоль путей, и я нес под мышкой большую карту ма, а в руке теперь держал компас. Мы прошли мимо странного загона, где по-старомодному одетые мужчины с дробовиками либо собирались перестрелять друг дружку, либо разыгрывали какую-то сценку. Мы даже не остановились посмотреть, что там у них, но я решил, что надо их сфоткать. Я полез в рюкзак за поляроидом и тут только сообразил, что забыл маленькую красную книжку на крыше поезда. Я-то думал, что положил ее обратно в рюкзак, а оказалось, что нет. Хорошо, хоть вытряс из нее мои снимки, и они теперь кучей лежали в рюкзаке. Но снимок я все равно сделал и на этот раз засунул между складками карты ма, затем закинул карту в рюкзак и застегнул его на молнию.

Мы прошли еще дальше и в туалете при заброшенной бензоколонке наполнили водой свои бутылки и пописали по нескольку капель в унитаз с разломанным сиденьем, а потом заметили, что над нами нет крыши. От того места мы ушли с путей и по компасу повернули на юг, в сторону пустынной равнины. В отдалении мы видели облака в небе.

Ты дала мне руку, и я крепко сжал ее. Мы уходили в воображаемую пустыню, как та, по которой шли потерянные дети, под их палящим солнцем, ты и я, прочь от железной дороги, в самое сердце света, как потерянные дети, шли совсем одни, но нас было двое, ты и я, и мы держались за руки, потому что я больше ни за что на свете не отпустил бы твою руку.

Часть III. Страна апачей

Пыльные долины

Долгие часы после исчезновения детей мы с мужем мотались на машине по местным проселкам и долинам: Анимас, Серный источник, Сан-Саймон. Их пустынные пространства залиты слепящим светом. Плоские, как стол, обширные равнины расстилаются во все стороны, куда хватает глаз, под гнетущими сводами ясной синевы небес испещренные трещинами, засоленные. Проносясь над ложами высохших озер, ветер пробуждает к жизни тучи пыли и песка. Тонкие столбы песчинок и пылинок, спиралями ввинчиваясь в небо, скользят по земле почти с хореографической грацией. Местные называют их «пыльными дьяволами», хотя они больше смахивают на танцующее тряпье.

И пока мы проезжали мимо, нас преследовало ощущение, что каждый пыльный вихрь вот-вот из своей спирали выкружит в явь бытия наших мальчика и девочку. Но сколько бы мы ни вглядывались в завихряющиеся сумятицы песка вперемешку с пылью, не проглядывало и намека на наших детей, а лишь еще больше песчинок вперемешку с пылью.

Впервые я поняла, что их нет в их комнате, рано утром, когда встала с постели и пошла в туалет, а по дороге, как всегда это делала дома, где у нас были раздельные спальни, заглянула к ним посмотреть, как они. Их постель пустовала, но я не придала этому значения. Решила, что они уже встали и гуляют на дворе снятого нами дома и вовсю исследуют территорию, собирают камешки и палки, играя в свои обычные игры.

Я вернулась в постель, но мне уже не спалось. Я чувствовала в груди нечто наподобие наэлектризованной пустоты, и мне бы еще тогда прислушаться к этим ранним сигналам тревоги. Но я чуть ли не каждое утро просыпалась с таким же чувством и приняла пронизывавшие меня подспудные сомнения и предчувствия чего-то плохого за отголоски моих давних глубинных тревог. Я немного почитала в постели, к чему приучила себя с ранних лет для тех дней, когда с утра ощущала неготовность столкнуться лицом к лицу с реальным миром, и позволила утру созревать его естественным чередом, пока всю спальню не затопил свет нового дня и воздух не загустел от испарений наших тел и запахов нагретых ими простыней.

На своей кровати рядом с моей зашевелился и заворочался муж, его дыхание мелело, пока он окончательно не проснулся – всполошенный, как с ним бывает всегда, – и не выдернул себя из постели рывком, собранный и ко всему готовый, как будто его призывают неотложные дела. Он вышел из комнаты и через некоторое время вернулся, спрашивая, где дети. Я сказала, наверное, где-нибудь на дворе.

Но детей не было ни во дворе, ни где-либо по периметру участка при коттедже.

Мы, как идиоты, облазили весь участок, все еще не веря очевидному и бестолково суетясь, словно искали ключи или бумажник. Мы заглядывали под заросли кустов и на верхушки деревьев, под машину, зачем-то открывали холодильник, включали и выключали воду в душе, затем снова выходили на двор, шли за пределы участка, ходили в сторону долины и вдоль высохшего ручья; интересно, какое у нас теперь расстояние спасения? – думала я, выкликая наших детей по именам, и наши голоса раскатывались по округе волнами ужаса, крошась и разламываясь, наши крики чем дальше, тем сильнее скатывались до призывных воплей приматов, горловых, животных, нутряных, отчаянных.

Господи, где еще искать?

Все дальнейшее вылилось в череду вменяемых решений и невменяемых метаний. Обувь, ключи, машина, «Твиттер», телефонные звонки, сестра, шоссе 10, дыши, думай, дорога 338, решай, поедем вдоль железнодорожных путей, не поедем по железнодорожным путям, держимся проселочных дорог. Вместо точной последовательности событий в моей памяти сохранилась лишь мешанина из смутных, раздерганных воспоминаний. Что знают они и что знаем мы? Как, по нашему разумению, поступил бы в этих обстоятельствах мальчик? Куда бы он направился, если бы понял, что они с сестрой заблудились? И самый жуткий вопрос, снова и снова возвращавшийся ко мне, парализовавший ужасом все мое тело:

Выживут ли они, если заблудились в пустыне?

После нескольких часов бесцельных мотаний по дорогам мы поехали в полицейский участок в Лордсберге, где дежурный записал все сведения и попросил дать описание двоих пропавших детей.

Ребенок один. Возраст: 5 лет. Пол: женский. Цвет глаз: темно-карие. Цвет волос: каштановые.

Ребенок два. Возраст: 10 лет. Пол: мужской. Цвет глаз: светло-карие. Цвет волос: каштановые.

Мы торчали в комнате ожидания полицейского участка, пока нам не объяснили, как доехать до ближайшего мотеля, где мы сможем отдохнуть и подождать вестей, а назавтра с утра снова отправиться на поиски. Мы пробовали спать по очереди, пока другой дежурил у телефона, но, понятное дело, нам обоим было не до сна. Куда, ну куда решил бы отправиться мальчик, когда понял, что они потерялись?

Назавтра мы все утро и почти весь день колесили по дорогам в округе Лордсберга и каждые несколько часов возвращались в полицейский участок. Новостей все не было, дело, похоже, никак не продвигалось ни в одном направлении, и потому на вторую ночь в мотеле, пока мы опять по очереди ложились в так и не разобранную кровать и, наверное, засыпали минут на десять – двадцать, мы решили, что, как только взойдет солнце и полиция возобновит поиски в этом районе, мы поедем дальше на запад. Мы позвонили в полицию предупредить их, что едем, они записали и дали нам несколько указаний.

Дети отсутствовали уже почти сорок часов, когда мы следующим утром с рассветом забрались в машину. Я на автомате открыла бардачок достать карту, однако карты на месте не оказалось, как не оказалось на привычном месте моего диктофона. Я снова вылезла из машины и пошла открывать багажник. Я решила, что поищу карту в моей коробке. В багажнике царил жуткий кавардак. Я позвала мужа, он обошел машину и встал рядом со мной над багажником. Моя коробка была открыта. Карты в ней не было. Вместо моей карты на самом верху обнаружилась другая, нарисованная рукой мальчика карта, а к ней он прицепил листок самоклеящейся бумаги, на котором накарябал: «Ушли искать потерянных девочек, встретимся позже в Каньоне Эха».

Мы стояли над багажником, глядя на карту и приклеенную к ней записку, впиваясь взглядами в этот лист бумаги, точно нам преграждал путь последний решающий бастион, и одновременно старались вникнуть в смысл записки. Муж произнес:

Каньон Эха.

Что?

Они пошли в Каньон Эха.

Почему? Откуда тебе знать?

Потому что мы талдычили им об этом всю дорогу, и он же нарисован на карте, и о нем же говорится в записке, вот откуда.

Он меня не убедил, невзирая на ясность, с какой мальчик разжевал все это нам в записке и на карте. Несмотря на твердую уверенность мужа, я все еще не до конца верила в это. И не чувствовала никакого облегчения, хотя должна была бы. Но, по крайней мере, теперь мы знали, куда можно поехать на поиски, пускай это был мираж, пускай мы руководствовались картой, нарисованной десятилетним мальчиком. Мы тут же вскочили в машину и помчались в район гор Чирикауа.

Почему? Почему они убежали? Почему я раньше не заметила никаких признаков? Почему нам не пришло в голову раньше заглянуть в багажник? Почему мы оказались здесь? И где они?

Мы помчались на юг от Лордсберга параллельно границе между Нью-Мексико и Аризоной, через долину Анимас, мимо городка-призрака Шекспир, мимо городка под названием Портал. Меня неотвязно преследовал один и тот же вопрос: почему? Я не переставала искать ответ.

Почему ты не звонишь в полицию Лордсберга? Сообщи им, что мы едем к Чирикауа, сказал муж.

Я позвонила, и они сказали, что пошлют туда кого-нибудь.

Мы в молчании ехали по грунтовой дороге, пока не добрались до городка Парадис – кучки небрежно рассыпанных домишек, – где дорога внезапно обрывалась. Там мы и оставили машину. Я взяла мобильный и попробовала поймать сигнал, но сигнала не было.

Солнце все еще стояло низко, когда мы начали карабкаться на восточный склон гор Чирикауа, выискивая тропу к Каньону Эха; склоны и иззубренные скалы, шипами выступающие на безводной поверхности пустыни, множились и обступали нас, как вопрос, на который невозможно дать ответа.

Сердце света

(Последние элегии потерянным детям)

(ЭЛЕГИЯ ОДИННАДЦАТАЯ)

Пустыня разворачивается вокруг них, бескрайняя и однообразная, по мере того как поезд все дальше уходит на запад вдоль длинной железной стены. Далеко на востоке солнце встает из-за цепи гор величественной громадой из синевы и багрянца, ее края лохматы, как будто нанесены нерешительными мазками исполинской кисти. Они совсем присмирели, шестеро ребятишек, притихли, как никогда доселе. Закованные в железные тиски своих страхов.

Одни сидят на краю гондолы, обратив лица на восток, болтая ногами, выдувая шарики слюны и наблюдая, как те уплывают вдаль, а больше глядя вниз, на проплывающую под ними землю, иссушенно-белую, коричневую, испятнанную побегами колючих кустарников, пропоротую причудливыми каменными столбами. Другие сидят скрестив ноги и лицом к голове состава, острее ощущая свое одиночество, позволяя ветру шершавить им щеки и спутывать волосы. А еще двое, самые младшие, так и лежат на боку, прижавши щеку к крыше гондолы. Они следят глазами за однообразной линией горизонта, мысли и образы в их головах нанизываются на нитку бесконечного, бессмысленного предложения. Пустыня вокруг них точно громадные неподвижные песочные часы: песок исправно ссыпается, а время застыло.

Потом шестой мальчик, он теперь самый старший в их маленькой компании, засовывает руку в карман куртки и ощущает под пальцами холодные четкие края мобильного телефона. Он нашел аппаратик, засунутый кем-то под рельсу, на последнем грузовом дворе, пока вместе с другими упражнялся заскакивать на подножку поезда, и припрятал от греха подальше. Еще он нашел черную шляпу, почти совсем новую, и теперь щеголял в ней. Их провожатый против найденной шляпы ничего не имел, пробурчал «носи, если приспичило», а про телефон мальчик точно знал, что их провожатый тут же отберет находку, если застукает с ней мальчика, даром что телефон был разбитый и непригодный.

Он оглядывается убедиться, что их провожатый дрыхнет, и тот да, все еще дрых. Да так крепко, будто впал в кому, отчалил от них, съежившийся под брезентом, и глубоко дышит. И тогда мальчик вытаскивает из кармана телефон. Экран вдребезги, точно в него ударилась птица или прострелила пуля, батарейка давно сдохла, но мальчик все равно показывает телефон остальным детям с таким видом, словно хвастается сокровищем, найденным после кораблекрушения. Они все показывают жестами, что оценили, но вслух не произносят ни звука.

Он предлагает им игру, говорит, смотрите, как делаю я, и внимательно слушайте. Первой он передает мертвый телефон одной из девочек, той, что постарше, и говорит: «На вот, позвони, давай, звони кому хочешь». Она не сразу понимает, чего он от нее желает. Но он повторяет свое «давай, звони», и она улыбается, кивает и оглядывает одного за другим остальных, ее усталые глаза внезапно становятся огромными и возбужденно загораются. Она переводит взгляд на телефон у себя в руке, хватает себя за воротник и выворачивает его, глядя на что-то, вышитое на его изнанке. Она делает вид, что набирает длинный номер, потом прижимает телефон к уху.

Да? Алло? Мы на пути к тебе, мама, не волнуйся. Мы скоро будем. Да, у нас все хорошо.

Остальные наблюдают за ней, уясняя себе правила этой новой игры, каждый в меру своего разумения. Старшая девочка быстро сует телефон в руки младшей сестре и шепотом подсказывает, что делать, чтобы поддержать игру. Та слушается. Она набирает номер – всего три циферки, – она стесняется предательски черного от копоти полукружья под ногтем ее указательного пальца, она знает, что бабушка заругает ее, если увидит, какие у нее грязные ногти. Потом прижимает телефон к уху.

Что ты ела на обед?

Остальные ждут, пока она сподобится сказать что-нибудь еще, но, кроме этого коротенького вопроса, она не произносит больше ни слова. Сидящий рядом с ней мальчик, один и старших, мальчик номер пять, забирает у нее телефон и тоже «набирает» номер, но подносит телефон не к уху, а ко рту, словно это рация.

Алло? Алло? Вас не слышно. Алло?

Он оглядывает остальных с некоторым вызовом, еще ближе подносит ко рту телефон и выдает в микрофон смачный харк: «Бу-э-э!» И первый заходится приступами неуклюжего, пубертатно-ломкого смеха. Кто-то из ребят тоже смеется, а он передает телефон дальше.

Теперь телефон получает мальчик номер четыре. Аппаратик дрожит у него в руке, и мальчик ничего с ним не делает, а только передает третьему мальчику, тот делает вид, что это не телефон, а кусок мыла, и молча изображает, как намыливается.

Кто-то из детей смеется, другие заставляют себя смеяться. Следующим по очереди идет самый младший мальчик, мальчик номер три, он застенчиво улыбается, держа во рту большой палец. Потом медленно вытягивает палец изо рта. Теперь его очередь, и он честно включается в игру. Он глядит на телефон, баюкая в сложенных ковшиком ладошках, потом поднимает взгляд на остальных. По их глазам, по их взглядам, подталкивающим его, он понимает, что должен что-нибудь сказать в телефон, что хватит ему помалкивать, как он тихо помалкивал всю дорогу. И тогда он делает глубокий вдох и, глядя на телефон, который по-прежнему баюкает в ладошках, начинает шептать в него. Это первый раз за всю поездку, что он заговорил, и теперь он говорит дольше, чем когда-нибудь в жизни:

Мама, я не сосал свой большой палец, совсем не сосал, ты, мама, будешь мной такой гордой и еще гордой, что мы ехали на спинах многих зверюг, много дней и теперь уже недель, сколько их было, я не уверен, но я уже стал мужчиной, и так уже много времени прошло, а я до сих пор помню камушки, как ты любила бросать их в зеленое озеро, когда мы ходили на берег, одни камушки были темные, другие совсем плоские, а еще другие маленькие и блестели, и один такой у меня с собой, я его тогда не бросил в воду, и он сейчас у меня в кармане, а мои братья и сестры по поезду, они хорошие люди, мама, они все такие смелые и сильные, и лица у всех такие разные, один мальчик все время сердитый, но говорит во сне на странном языке, а как проснется, говорит на нашем языке, но все равно сердитый, а другой мальчик, он всегда почти серьезный, хотя иногда выделывает смешные штуки, а когда он серьезный, говорит, чтобы мы приготовились к пустыне, мама, и я знаю, что он прав, и еще с нами две девочки, они сестры и совсем похожие, просто одна побольше, а другая поменьше, и которая поменьше, у нее не хватает во рту зубов, как и у меня скоро будет не хватать, потому что я чувствую, что один или два уже качаются у меня во рту, а эти две девочки вообще-то никогда ничего не боятся, даже та, которая поменьше, они обе вежливые и смелые, они никогда не плачут и носят рубашки и всегда держат их чистыми, что бы ни случалось, а на воротничках рубашек их бабушка вышила им номер телефона их мамы, которая ждет их на другом краю пустыни, они мне показали однажды эти номера, и они совсем такие же, как номер, который ты тоже вышила у меня на рубашке, чтобы я мог позвонить моей тете, когда перейду на другую сторону пустыни, обещаю тебе, я буду сильный, когда мы все вместе полезем через стену, и не побоюсь спрыгнуть, и зверюг никаких не побоюсь тоже, и по дороге через пустыню не буду просить, чтобы остановиться и отдохнуть, я тебе обещаю, что перейду через пустыню, и пройду всю дорогу до большого города, и перееду через мост на новой красивой машине, а через мост будут огромные дома из стекла, и они будут выситься, чтобы приветствовать меня, так мне сказал седьмой мальчик, потому что вначале нас было семь, и седьмой мальчик был самый старший, он один среди нас не боялся нашего провожатого и защищал нас от него, и наш провожатый выглядел даже немножко испуганно, когда седьмой мальчик следил за ним своими большими глазами, как у собаки, он всегда следит за нами глазами, даже сейчас, я знаю, что следит, хотя он пропал и его больше нет с нами на поезде.

Мальчик внезапно обрывает свою речь и засовывает в рот большой палец, и телефон теперь покоится только в одной его руке. Шестой мальчик забирает у него телефон, понимая, что все уже сказано и других слов, чтобы сказать их, не осталось.

Спустя несколько мгновений он говорит остальным ребятам, что телефон еще и может фотографировать, и теперь они все должны встать поближе друг к дружке, чтобы сфоткаться, и они подчиняются. Они собираются в кучку, но не поднимаясь во весь рост. Поезд все время трясет, а иногда он немного дергается, и они уже научились всем телом караулить его тряски и дерганья. Они уже знают, когда можно стоять выпрямясь, а когда нужно передвигаться по поверхности его крыши, не вставая на ноги. Наконец, тесно сгрудившись, они позируют, кто-то склоняет набок голову, кто-то складывает пальцы галочкой в знак мира, а может, показывая рожки, улыбаются, высовывают для смеха языки, корчат рожицы. Мальчик говорит:

Как только я досчитаю до трех, мы все произнесем наши имена.

Он изображает, что наводит телефон-фотоаппарат на фокус.

Все они глядят прямо в глазок камеры странным пристально-вопрошающим взглядом. За их спинами солнце еще выше карабкается в небеса. Пятеро выглядят очень серьезно, очень взросло. Мальчик шесть поправляет свою черную шляпу, считает до трех, и на счет три все, включая его, дружно выкрикивают свои имена:

Марсела!

Камила!

Янош!

Дарио!

Никанор!

Ману!

(ЭЛЕГИЯ ДВЕНАДЦАТАЯ)

Скованный угрюмой тишиной воздух над крышами вагонов подергивается рябью шепотков. Поезд стоит на рельсах. Старший теперь среди них мальчик, мальчик шесть, садится на крыше, озирается вокруг, замечает, что их провожатый уже проснулся и сидит скрестив ноги, но смотрит не на него, не на остальных детей, а в свою пустую трубку.

Мальчик изучает взглядом других едущих на крышах вагонов, по большей части это взрослые, кучкующиеся по трое или по пятеро-шестеро, сейчас почти прижавшиеся друг к другу, сгрудившиеся теснее обычного. Небо над ними выцвело до бледной голубизны, солнце на горизонте молочно-белое за пеленой легкого тумана. Старшая девочка, сидя скрестив ноги, смотрит в небо, заплетая косу. Самый младший из детей, мальчик три, растянулся поперек крыши и снова сосет большой палец, его правая щека и ухо покоятся на рифленой поверхности вагонной крыши. Вокруг них по-прежнему расстилаются бесплодные пустоши без намека на тени.

Все шестеро замечают, как человек карабкается по боковой лестнице, потом встает во весь рост у края их гондолы. На священника он непохож. Вероятно, он солдат. Он склоняется над кучкой женщин и мужчин. Они видят, как этот предполагаемый солдат и одна из женщин рвут друг у друга из рук ее сумку. Они слышат ее задавленный, пересохший от жажды скорбный вопль, когда солдат завладевает ее сумкой и что-то перебрасывает вниз за борт. Она издает еще один вопль. Голос поднимается из ее груди вверх по пищеводу, как вой запертого в клетку зверя. Дети слушают ее вопли, теперь они все сидят выпрямясь, настороженно замерев. Электрический разряд, посланный каким-то неведомым нервом, прибегает в мышечную ткань их сердечек, которые рассылают полученный сигнал им в грудь и вниз по их хребту, и когда страх заливается в чаши их животов, легкая дрожь пробирает их руки-ноги. Теперь они уверены, что этот мужчина – солдат, кто же еще? На ветке поблизости трио грифов то ли караулят добычу, то ли просто дремлют.

На участке крыши, еще отделяющем детей от неумолимо приближающегося солдата, люди сбиваются в тесные кучки, жмутся друг к дружке, ворчат себе под нос и перешептываются, но даже обрывки их слов не доносятся до детей, как ни ловят те хоть какой-нибудь намек, проясняющий происходящее, как ни ждут указаний от своего провожатого, ждут-пождут. Старшие мальчики и те сидят молча, испуганные, не зная, что сказать младшим. Их провожатый как ни в чем не бывало возится со своей трубкой, безучастный, как-то сразу отдалившийся от них. Солдат подходит к кучке детей, его тяжелые ботинки, начищенные черным по черному, глухо топают по крыше гондолы, и дети понимают, что ни паспортов, ни денег, ни объяснений он с них спрашивать не собирается. Самый младший мальчик, скорее всего, не понимает, в чем дело, но на всякий случай зажмуривается и уже готов снова засунуть в рот большой палец, но вместо этого только съеживается и прикусывает зубами лямку своего рюкзачка.

У них у всех с собой только по одному рюкзачку. Тот, кто должен был сопровождать их через леса и равнины, а теперь и через пустыню, перед дорогой сказал их родителям:

Ничего лишнего с собой.

И потому они собрали в свои рюкзачки только самое необходимое. Пока они ехали на крышах поездов, рюкзаки по ночам служили им подушками. Днем они всегда привешивали рюкзаки к животам. Поскольку рюкзаки все время покачивало от тряски, их животы всю дорогу болели и возмущались от голода. Иногда на подъезде к полицейским или военным постам, которых как грибов расплодилось во множестве вдоль железнодорожных путей, им велели спрыгивать с подножки на землю, и они наживали царапины от придорожных кустарников и набивали синяки на придорожных камнях, но всегда крепко прижимали к животам свои рюкзаки. На земле их выстраивали в затылок посреди колючих зарослей и месива из булыжников и грязи, всегда параллельно рельсам, но на достаточном отдалении от них. И тогда они шли пешком, иногда молча, иногда кто-то один от натуги задыхался, а иногда все, пока они тащили на спинах свои рюкзаки. Старшие мальчики вешали их на плечо, таким же манером, как когда еще ходили в школу, а дети помоложе нагибали слабые тела вперед, чтобы уравновесить тяжесть рюкзаков с зубными щетками, свитерами, тюбиками зубной пасты, Библиями, пакетиками орехов, намазанными маслом кусками хлеба, карманными календариками, сменой белья и запасной обувью. Так они шли, пока их провожатый не командовал, что уже можно, и тогда они возвращались к путям и шли вдоль путей, по которым медленно полз поезд, и снова запрыгивали на подножку в нескольких милях от опасного места.

Но на сей раз их никто ни о чем не предупредил, и они мирно проспали остановку у военного поста, где на поезд забрались солдаты.

Теперь на крыше силуэт солдата, четкий на фоне бледного неба, зловеще нависает прямо над ними. Солдат протягивает руку и дважды стукает кулаком по голове съежившегося мальчика, прикусившего лямку своего рюкзака. Мальчик поднимает голову, открывает глаза и уставляет их на добротные ботинки солдата, передавая ему свой рюкзак. Солдат медленно раскрывает рюкзак и вытряхивает на крышу его содержимое, потом разглядывает каждый предмет и произносит его название, прежде чем швырнуть его за плечо на землю. Так он собирает рюкзаки у всех детей, один за одним, не встречая от этих шестерых никакого сопротивления. Ни от одного он не слышит ни вопля, ни вскрика, пока хватает их рюкзаки и лезет в каждый, шарит внутри рукой и, выхватив очередную вещь, подбрасывает высоко в воздух, обозначая каждую вещь ее названием со знаком вопроса в конце, пока вещь летит вниз и разбивается, а иногда шлепается плашмя на землю внизу: «Зубная щетка? Камешки? Свитер? Зубная паста? Библия? Бельишко? Разбитый телефон?»

Прежде чем солдат успевает перейти к следующей кучке рюкзаков, поезд дает гудок. Он оглядывает детей и кивает их провожатому. Эти двое обмениваются взглядами и несколькими словами вперемешку с какими-то цифрами, значения которых дети не улавливают, потом солдат вытаскивает из-под мундира большой сложенный вдвое конверт и вручает его их провожатому. Поезд снова гудит, и солдат, по примеру других служивых, рыскавших по крышам других вагонов зверюги, как по команде выполняет то же действие, что и те на крышах других вагонов: медленно спускается с боковой лестницы, спрыгивает на землю и, отряхивая пыль с ляжек и плеч, прогулочным шагом идет назад в сторону поста.

Поезд дает третий гудок, зверюга всем телом вздрагивает раз, другой, потом трогается с места, все ее болты, зубья автосцепок и прочие железки, пробудившись, снова оглашают окрестности лязгом и скрежетом. Некоторые из едущих на зверюге с краев крыш провожают взглядом свои разбросанные на песках за насыпью пожитки, пески уплывают вдаль, словно воды океана с обломками кораблекрушения. Другие предпочитают отводить глаза к тянущемуся на севере горизонту или пялятся в небо, ни о чем не думая. Поезд набирает ход и слегка приподнимается, как спешащий на всех парусах корабль. Из своей караульной будки лейтенант наблюдает, как поезд растворяется в смутной дымке, смутные мысли лениво ворочаются, распыляются, перескакивают на корабли, рассекающие замусоренные морские воды: ворохи тряпок, осколки, живописное барахло, красиво переливающееся под солнцем всеми цветами барахла.

(ЭЛЕГИЯ ТРИНАДЦАТАЯ)

Под небом пустыни они ждут. Поезд движется строго параллельно длинной железной стене, все время вперед, но при этом почему-то кругами, и они не ведают, что следующим утром поезд довезет их до их конечной остановки. Задуренные странной повторяемостью пути, пойманные в западню циклическим ритмом вагонных колес, застрявшие под зонтом застывших в синей неизменности небес, они и не подозревают, что завтра наконец свершится: они куда-то прибудут и при первых признаках зари слезут с поезда.

Им так долго рассказывали об этом. Месяцами, а то и годами они рисовали в воображении места, до которых доберутся, представляли людей, которых снова встретят: матерей, отцов, сестер и братьев. Так долго, что их мозги забились пылью, призраками и вопросами:

Перейдем ли мы пустыню целыми и невредимыми?

Найдем ли кого-нибудь на той стороне?

Что может случиться по пути?

И чем все это закончится?

Они и так сделали немало: они шли, они плыли, а еще они прятались и бежали. Они забирались на поезда и лежали бессонными ночами на крышах гондол, глядя в пустоту покинутого богами неба. Поезда, как зверье, прогрызали и проскребали им путь через джунгли, через города, через места, которым трудно найти названия. А потом нынешний, последний на их пути поезд привез их в эту пустыню, где от раскаленного света небесный свод изогнулся дугой, а время само согнуло спину. В пустыне время течет только в настоящем, не ведая ни прошедшего, ни будущего времен.

Они просыпаются.

Они наблюдают.

Они слушают.

Они ждут.

И сейчас они смотрят, как в небе над ними летит самолет. Они провожают его зачарованными взглядами, но знать не знают, что в самолете сидят такие же, как они, мальчики и девочки и смотрят с высоты полета на землю внизу, но ни те, ни другие друг друга не видят. В салоне самолета маленький мальчик глядит в овал иллюминатора и засовывает в рот большой палец. Далеко внизу по рельсам ползет поезд. В соседнем кресле сидит мальчик постарше, уже подросток, его усеянные прыщиками щеки совсем как безжизненные промышленные ландшафты, над которыми они скоро будут пролетать. Большой палец его соседа, маленького мальчика у иллюминатора, засунутый между языком и нёбом, немного умеряет голод в его горле и немного заполняет пустоту тоскливой боязни в его животе. И мало-помалу к нему возвращается стойкость духа, мысли замедляются и постепенно растворяются, мышцы мальчика обмякают, сдаваясь на милость покоя, ровное дыхание наслаивает тишь и спокойствие на его страхи. Его большой палец, замусоленный, накачанный, припухший, выскользнет изо рта, как только он уплывет в сон, вымаранный из этого кресла в этом самолете, вымаранный из этой долбаной страны, что проплывает под ним, выдворенный. В конце концов его веки смежаются, и к нему приходят сны о космических кораблях. Самолет пронесется над обширными земными пространствами, над многолюдными городами, над камнями и животными, над извилистыми реками и горными хребтами цвета пепла, оставляя за собой длинный рассыпчато-белый процарапанный в небе след.

(ЭЛЕГИЯ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ)

Он начинается на закате, когда на небе над ними и прямо перед ними собираются грозовые тучи. Зверюга по-прежнему скрежещет через бесконечную пустыню, без конца сотрясаясь и раскачиваясь на рельсах, угрожая развалиться, сойти с рельсов, засосать их в свое железное нутро. Их провожатый упился и снова дрыхнет, прижимая к расхристанной груди пластиковую бутыль неизвестно чего, вырученного в обмен на пустой рюкзак кого-то из мальчиков. Он дрыхнет без задних ног, может, совсем без снов или, наоборот, одолеваемый снами, черт его не разберет, и когда младшая девочка щекочет ему ноздри птичьим перышком, которое подобрала несколько дней тому назад, он лишь всхрюкивает, ерзает и продолжает как ни в чем не бывало дышать. Она хихикает, в ее молочных зубах тут и там виднеются прорехи, и поднимает лицо к небу.

Как вдруг на крышу их гондолы плюхается одинокая капля, тяжелая и прохладная. Следом плюхаются еще несколько капель. Шестой мальчик, он сидит скрестив ноги, расчищает перед собой место и ударяет кулаком по крыше гондолы. Удар отзывается глухим эхом в пустующем чреве гондолы. Потом еще одна капля и сразу следом другая стукаются о металлическую крышу. Мальчик снова бьет по крыше кулаком, потом кулаком другой руки – бух, бух – и снова – бух, бух. Теперь капли стучат по жестяной крыше чаще, охотнее, ритмичнее. Старшая девочка, сидящая на корточках, взглядывает вверх на небо, потом вниз на кусочек крыши перед своими по-лягушачьи согнутыми ногами. Она тоже стукает кулаком по крыше, раз, потом еще раз. Остальные тут же подхватывают пример и колотят, бьют, лупят по крыше, кто кулаком, кто разжатой ладонью. Один мальчик стучит по крыше дном полупустой бутылки с водой. Другой скидывает ботинки и ими стучит по крыше. Сначала получается не очень, но он быстро прилаживается и добавляет свои стуки к общим, ведь они колошматят зверюгу со всей своей нерастраченной силой, со всеми накопившимися страхами, ненавистью, напором, энергией, надеждами. И как только он находит свой ритм и держится его, ему уже не сдержать глубинный, нутряной, почти животный звук, сначала рык, раскатывающийся, заражающий остальных детей, на пике переходящий в буйный хохот. Они хохочут и рычат, как вольнолюбивые звери. Они окунают пальцы в растекшуюся вдруг грязевыми потоками пыль и разрисовывают этой грязью себе щеки. Едущие на крышах других вагонов только дивятся, заслышав обрывки учиненного ими грохота и их победный гвалт. Поезд проталкивается через завесу воды, через измученную жаждой пустыню, разевающую свои мелкие хляби, сколько позволяет иссохшая твердь, жадно ловящую живительную влагу нежданного небесного душа.

Наконец дождь стихает, и дети, выдохшиеся, мокрые, облегчившие души, лежат лицами вверх на крыше гондолы, ловя открытыми ртами последние капли. Их провожатый дрыхнет так же, как дрых, промокший, пропустивший в своей сонной одури безумство их веселья. И тогда старший из шестерых детей садится на крыше и обращается к остальным:

Все воины, между прочим, должны были заслужить себе свое имя.

И дальше рассказывает им, что в старые времена детям давали имена, только когда они немного подрастали.

Каждый должен был сам заработать себе боевое имя, говорит он.

И объясняет, что имена не составляли секрета, однако не позволялось, чтобы всякий встречный-поперечный не из семьи за просто так трепал их, потому что имя требовало к себе уважения, потому что было как душа человека, но также определяло его судьбу. Потом мальчик встает и осторожными шажками обходит всех пятерых детей и каждому шепчет в ухо его боевое имя. Они чувствуют, как сотрясается под ними поезд, слышат, как его колеса нарезают ломтями тяжелый воздух пустыни. Мальчик шепчет в ухо каждому его имя, и каждый во тьме ночи улыбается ему, принимая, признавая данное ему имя. Они улыбаются, наверное, в первый раз за многие дни, принимая как дар прошептанное им на ухо слово. Над пустыней темная безлунная ночь. Все они потихоньку сдаются на милость сну, сживаясь со своими новыми именами. Поезд еле ползет строго параллельно длинной железной стене, проталкивая себя все глубже и глубже в пустыню.

(ЭЛЕГИЯ ПЯТНАДЦАТАЯ)

Раскрывши навстречу ночи рты, они спят. Поезд тихим ходом катится по рельсам параллельно железной стене. Мужчина, приставленный к ним провожатым, из-под полей своей голубой шляпы по головам пересчитывает детей – всего их шестеро, семеро минус один. Мальчики, девочки: губы растрескались, щеки шершавятся. Они занимают собой все это пространство, застывшие, но теплые, уложившиеся рядком, точно новопреставленные покойники, вдоль металлической крыши вагона-гондолы. Дальше по обе стороны стены расстилается пустыня, и тут и там одинаковая. Вверху над ними безмолвствует ночь, темно-беспросветная.

Но огромный шар Земли без остановки вертится, неизменный в постоянстве верчения, двигая восток в сторону запада, а запад в сторону востока, пока не настигает в своем верчении движущийся по рельсам поезд, и тогда кто-то с крыши последнего вагона примечает первые признаки зари, кто-то, кого нарочно оставили бдеть в ночи, кому наказали глядеть на восток и караулить рассвет, и этот кто-то оповещает другого такого же караульщика на соседнем вагоне, и тот передает сигнал дальше, пока сигнал, перелетая между мужчинами и женщинами, от уст одних к ушам других, шепотками, бормотанием или выкриками, не достигает кондуктора на локомотиве, который сидит на шаткой скамеечке, ввинчивая в ухо мизинец, сцарапывая корки ушной серы в размышлениях о постелях, о женщинах и о мисках с супом, и он вздыхает, потом еще, вздыхает глубоко, наконец извлекает из ушных недр залежь серы и дергает за рукоятку экстренного торможения, и поршни внутри тормозных цилиндров по цепной реакции один за другим приходят в движение под действием сжатого воздуха, и состав громко всхлипывает, скрипит, скрежещет, визжит, пока не останавливается полностью.

За десять вагонов от головы поезда шестерых детей, одного за другим, торопливо спроваживает вниз по боковой лестнице их провожатый, потом велит выстроиться в ряд напротив железной стены. И то же делают на других гондолах и грузовых вагонах другие провожатые, приставленные к другим детям и взрослым. Вдоль стены передаются деревянные лестницы, канаты, самодельные подставки под ноги, молитвы и добрые пожелания. А по стене быстрыми, невидимыми тенями скользят тела людей, шустро взбирающихся вверх и исчезающих по ту сторону.

(ЭЛЕГИЯ ШЕСТНАДЦАТАЯ)

Пустыня-фантом. В буром тумане пустынного рассвета толпа течет через железную стену, нескончаемые вереницы. Кто бы мог подумать, что поезда привезут сюда стольких. Тела текут вверх по лестницам и переваливаются на ту сторону, спрыгивают на землю пустыни. Дальнейшее происходит очень быстро.

Дети слышат мужские голоса, выкрикивающие команды на другом языке. Слов они не понимают, но понимают пример других, кто тоже перелез через стену: те выстраиваются вдоль стены, прижавши лбы к ее железу, и дети делают то же.

Вдали пустоту вспарывает неодушевленный звук, отрывистый и злой. Мужчины и женщины, девочки и мальчики – все слышат его. Он перебегает из ушей в уши, заливая в кости ужас. И снова тот же звук, но теперь он множится, рассыпается продолжительным градом. Дети стоят застывши, изредка срываются вздохи. И все глядят себе под ноги; бедренные кости закоченели, зажатые в вертлужных впадинах их отяжелевших бедер.

Бежим, за мной, вдруг командует им их провожатый. Дети сразу узнают его голос, сразу срываются с места, бегут со всех ног. Многие другие вокруг них тоже бегут, кто куда, в разные стороны, рассыпаясь, не реагируя на выпаливаемые им в спины команды: «Стоять! Вернуться в строй!» Они бегут. Кое-кто из бегущих вскоре валятся как подкошенные, когда пули пронзают им печень, кишки, задние мышцы бедер. Их скудные пожитки переживут их мертвые тела, и позже кто-то найдет их в пустыне: томик Библии, зубную щетку, письмо, рисунок.

Их провожатый снова орет: «Бегите, бегите, не останавливайтесь!» И дает им обогнать себя и гонит шестерых детей перед собой гуртом, как пастушья собака, бежит за ними, выкрикивая: «Бегите, не останавливайтесь!» Один из мальчиков, мальчик номер пять, падает, не убитый и не раненый, а смертельно выбившийся из сил, мягкими губами касаясь отверделого песка. Их провожатый все кричит: «Давай, давай, вперед» – и оставляет пятого мальчика позади, но по-прежнему прикрывает собой тыл остальных бегущих, сбившихся в тесную кучу пятерых детей, двух девочек и троих мальчиков, и пробегает следом за ними еще несколько шагов, прежде чем маленькая пулька врезается ему пониже спины, легко прорывает тонкий слой кожи, затем толстенную мышечную ткань и, дорвавшись, дробит в мелкие дребезги его крестец.

Он успевает еще раз выкрикнуть команду: «Бегите! Бегите!», пока падает на землю, и дети продолжают бежать, изо всех сил, не чуя под собой ног, потом медленнее и еще медленнее и в конце концов переходят на шаг, когда позади стихают чужие шаги и свист пуль. Они идут и идут, эти пятеро. Они видят, что вдалеке собираются грозовые тучи, и идут в ту сторону. К чему-то сейчас им неведомому. Лишь бы подальше от тьмы, что клубится позади них. На север они идут, в самое сердце света.

Каньон Эха

И вот мы шли на юг в самое сердце света, Мемфис, ты и я, тесно рядышком и в молчании, точно так же как где-то шли потерянные дети, наверное, под этим же самым солнцем, хотя мне все время казалось, что мы идем прямо по поверхности самого солнца, а не под ним, и я спросил тебя, разве тебе не кажется, что мы наступаем прямо на солнце, но ты в ответ ничего не сказала, ты ничего не говорила, совсем ничего, и это меня тревожило, потому что мне чудилось, что ты, типа, исчезаешь и я снова теряю тебя, даже если ты шла рядом со мной, как моя тень, и я спросил тебя, устала ли ты, спросил просто так, лишь бы услышать, как ты что-то говоришь, но ты только кивнула в знак того, что да, ты устала, но ни слова не произнесла, и тогда я спросил, проголодалась ли ты, и ты опять ничего не сказала, а только кивнула, что да, ты голодная, то же самое чувствовал и я, чувствовал, как голод режет мое нутро, рвет меня на части, разъедает изнутри, потому что мне нечем его утолить, хотя, наверное, не в том дело, наверное, это вовсе не голод, временами я так и подозревал, что вовсе это не голод, но тебе ничего такого говорить не стал, не сказал такого громко вслух, потому что ты бы не поняла, а сам я думал, что это не голод вовсе, а больше что-то типа грусти или типа пустоты, а может быть, нечто вроде безнадежности, нечто типа безнадежности, того типа безнадежности, какую ничем никогда не исправить, потому что угодил в западню замкнутого круга, и круги, они же без начала и конца, они так и повторяют себя бесконечно, по кругу и по кругу вокруг этой круглой бесконечной пустыни, всегда одни и те же, петлями, и тогда я сказал тебе, помнишь, как мы с тобой раньше складывали из листка бумаги гадалки-оригами, и ты произнесла «хм-м-м», и я тогда сказал, что эта пустыня, она как те наши гадалки-оригами, разве что в этой, когда ты открываешь кармашек в уголке, любой в любом уголке, то видишь одно и то же предсказание, и оно всегда пустыня, каждый раз пустыня, пустыня, пустыня, в каждом кармашке только это слово и написано, и когда ты снова произнесла «хм-м-м», я вдруг понял, что нес какую-то околесицу, что мой ум просто кружил и кружил без всяких мыслей, потому что его заполнял один только жаркий воздух, хотя временами налетал порыв пустынного ветра и на мгновение прояснял мои мысли, но чаще всего вокруг были только жаркий воздух, пески, скалы, кустарники и свет, его было столько ужасно много, его столько много лилось с неба, что мне было трудно думать и еще трудно четко видеть, трудно видеть даже вещи, про которые мы знали, как они называются, наизусть знали их названия, названия типа сагуаро, названия типа мескитовое дерево, вещи типа ларреи трехзубчатой и кустов жожоба, невозможно было разглядеть белые головки плюшевого кактуса прямо перед нашими глазами, пока они не распускали колючки, чтобы царапать и колоть нас, невозможно разглядеть издалека трубчатые кактусы, пока они не вырастали прямо перед нами, ничего было нельзя разглядеть из-за этого света, ничего было не разглядеть почти совсем, как ночью, и для чего был этот свет, для ничего, потому что была бы от него какая-нибудь польза, мы бы не заблудились внутри него, а мы так заблудились, что уже поверили, что мир вокруг нас медленно выцветает, становится нереальным, и на один момент он и правда совершенно исчез, и что еще оставалось, так это звук из наших ртов, когда они вдыхали и выдыхали разреженный воздух, туда и обратно, и еще звук наших шагов, шур-шур, и жаркий зной палил нам на лбы и выжигал последние остатки хороших мыслей, пока снова не прилетал ветер, немного сильнее, чем в прошлый раз, и он обдувал нам лица, разглаживал нам лбы, ввинчивался нам в уши и напоминал, что вокруг нас по-прежнему есть мир, что мир по-прежнему существовал где-то там, с телевизорами, компьютерами, дорогами, и аэропортами, и с людьми, и нашими родителями, этот легкий ветер приносил нам голоса, он был полон шепотов, он приносил голоса из далекого издалека, и тогда мы вспомнили, что где-то есть люди, реальные люди в реальном настоящем мире, и он дул еще и сотрясал настоящие ветви кустарников вокруг нас, реальные ветви, и они гремели, как хвосты у гремучих змей, и гремели так взаправдашне, что я даже смог у себя в голове перечислить всю живность, которая обитала вокруг нас в этой пустыне, рогатых гремучников, скорпионов, койотов, пауков, креозотовые кустарники, плюшевые кактусы, кустарники жожоба, сагуаро, и тут вдруг ты произнесла вслух «сагуаро», как будто читала у меня в уме, а может быть, это я вслух произносил эти слова, и ты услышала меня и повторила за мной, сказала, посмотри-ка, вон там сагуаро, и, конечно же, это было никакое не сагуаро, а кактус нопаль прямо у нас перед носом, нопаль, у которого отросли шесть толстых колючих груш, внутри полных сладости и воды, мама называла их тунами, и они были взаправдашние, и мы собрали их все, мы вонзались в них ногтями и содрали все шкурки, кое-как, кусками, и нам было плевать, что тысячи их крохотных колючечек искололи нам пальцы, ведь они были настоящие, и мы пожрали их, как будто мы были дикие койоты, из них брызгал сок, и сочился нам в рот между дырками у нас в зубах, и стекал вниз по нашим подбородкам, вниз по шее и потом исчезал у меня под моей грязной порванной рубашкой и у тебя под твоей ночной сорочкой, и тогда я увидел, какие они грязные и рваные и только чуть-чуть прикрывают тебе и мне грудь, но какая разница, если твоя и моя грудь, по крайней мере, были при нас, и нашим легким наконец-то стало легче дышать, и наши тела уже наполнялись воздухом получше, чем прежний, и наши умы мыслями получше, и наши мысли словами получше, словами, которые ты наконец-то произнесла вслух, ты сказала, не будешь ли ты добр, Быстрое Перо, не будешь ли добр еще порассказывать мне о потерянных детях, где они сейчас, что они поделывают, увидимся ли мы с ними, и, пока мы шли вперед, я попытался вообразить себе все это, чтобы рассказывать тебе о потерянных детях, чтобы ты смогла слышать их точно так же, как я у себя в голове, и могла бы представить их себе, и я сказал, да, сейчас я еще расскажу тебе о них, они идут, чтобы встретиться с нами, и мы с ними встретимся во-о-он там, погляди, и тогда достал из рюкзака бинокль и сказал, на вот, держи покрепче и смотри через окуляры, посмотри туда, посмотри сюда, наведи резкость и теперь смотри вон туда вдаль, в сторону вон тех черных туч, видишь, они собираются над долиной, ты их видишь, спросил я тебя, видишь вон те тучи, да, ответила ты, да, ты навела резкость, спросил я, и ты ответила, да, навела, и да, я вижу эти тучи, и еще мне видно птиц, и они летают вокруг туч, и ты спросила, как я думаю, может, эти птицы орлы, и тогда я сам посмотрел на них через бинокль и сказал, конечно же, это они, вон те птицы и есть орлы, сказал, они те же самые орлы, которых видят сейчас потерянные дети, пока бредут на север через пустыню, орлы взмахивают мощными крыльями, и вонзаются в черные грозовые тучи, и выворачиваются из них, и видят потерянных детей своими острыми невооруженными глазами, всех пятерых, как они идут вперед под жгучим солнцем, держатся поближе друг к дружке и молча, тесно сбитой толпой забираются все глубже и глубже в безмолвное сердце света, не произносят ни звука и почти ничего не слышат, потому что там и слышать-то нечего, разве только монотонное шарканье ног, их собственных ног, они бредут и бредут через мертвые, палимые солнцем равнины, никогда не останавливаясь, потому что если остановятся, то умрут, и это они знают крепко, так им сказали, если кто остановится посреди мертвой, спаленной солнцем пустыни, те никогда не выйдут из нее, как тот мальчик среди них, мальчик пятый, который не сдюжил, и их провожатый, который сгинул, а также как шестой мальчик, который зацепился ногой за корень, или камень, или за канавку, когда они уже скрылись из виду людей, охранявших стену, он споткнулся о корень или камень, никто не видел, за что он зацепился ногой, но только он рухнул на землю, колени его обмякли, его руки столкнулись с твердой как камень землей, смертельно усталые, а остальные продолжали брести вперед, пока он полз за ними на четвереньках, один шажок, два шажка, такой обессилевший, сопротивляясь тверди земли, превозмогая подымающуюся внутри волну усталости, три шажочка, четыре, но все было бесполезно, слишком поздно, он же знал, что останавливаться нельзя, но все-таки остановился, даже хотя одна из девочек, та, что постарше, сказала ему, поднимайся, не останавливайся, даже хотя он слышал, как ее голос говорил, поднимайся скорее, чувствовал, как ее рука изо всех сил дергает рукав его рубашки, а он посмотрел вверх и увидел ее руку, ее плечо, ее шею, ее округлое лицо, которое говорило ему, нет, не останавливайся, поднимайся сейчас же, кому говорю, она почти стащила с его плеча рубашку, и ее рукав растягивался, пока не надорвался где-то на полдюйма, и тогда он обхватил ее маленький стиснутый кулачок, тащивший его за рукав, и легонько сжал ее кулачок своими пальцами, давая ей понять, что теперь уже поздно, но что все норм и пускай она оставит его в покое и догоняет остальных, и он почти улыбнулся ей, отдавая свою черную шляпу, в которой щеголял, и она приняла от него шляпу, и наконец оставила его в покое, и двинулась за остальными, сначала рысцой, чтобы догнать свою младшую сестру, та тоже приотстала, дожидаясь ее, и как только догнала, схватила сестру за руку и двинулась дальше вдогонку за остальными, но уже медленнее, и прихрамывала, переставляя ноги, одну полуобутую в теннисную туфлю, и другую, босую, распухшую и кровоточившую, и ее голая ступня стала последним, что увидел мальчик, прежде чем позволить глазам закрыться, уму повернуться внутрь себя, а мыслям вспомнить образ костлявых коричневых ног его деда с выступающими венами и желтыми ногтями, затем ведро с клацающими клешнями омарами, металлические кусачки, которыми девушка колдовала уже над его собственными ногтями, освобождая его от боли, которая приковывала его к этому телу, к этой жизни, а потом бесконечные рельсы, они разматывались за его спиной и таяли в бездонной пустоте света, света было столько много, пока его локти не сдались и не сложились, изнемогшие от усталости, и его грудь не распласталась на песке, изнемогшая от усталости, и его губы, полураскрытые, не коснулись песка, изнемогшие от усталости, а потом усталость медленно испарилась из него, принеся облегчение и последний всхлип, как плеск долгожданного отлива, и он уже мог прекратить сопротивляться, бороться, пытаться, наконец-то он просто лежал где лежал, на песке, совсем неподвижно на том самом месте, где однажды утром, много месяцев спустя, двое патрульных, объезжавших приграничные земли, найдут косточки, когда-то служившие его телу, и лохмотья, когда-то служившие ему одеждой, и все останки, бывшие когда-то им, один из нашедших его разложит по пластиковым пакетам, пока второй будет доставать карту и ручку и отмечать это место красной точкой на карте, еще одной точкой среди множества других таких же красных точек на той бумажной карте, которая будет не позже чем между 16:00 и 16:30 того же дня передана методичной пожилой женщине, которая родилась много-много лет назад в доме у дымчатого озера в долине Аннапурны и еще подростком была вывезена в эту пустыню, а теперь сидит перед компьютером в тесном офисе, как и во все дни недели, и потягивает ледяной кофе через перерабатываемую соломинку в ожидании, пока запустится монитор, вперив взгляд в экран, который сначала заливается сплошной синевой, потом медленно пикселируется, складываясь в пользовательскую заставку, в вид на горный массив Аннапурны, покрытый первозданной чистоты снегами, сияющими в рассветном солнце, потом на рабочем столе одна за одной, как веснушки, выскакивают иконки файлов, рассыпаются по всему экрану, а ее рука тем временем накрывает ладонью мышь, легонько пожимает и возит по коврику, пробуждая ее, пока в углу экрана не объявляется стрелка курсора и не начинает двигаться через заснеженный горный массив на рабочем столе, минуя нежно-голубенькие иконки, помеченные «Смерти в долине Анимас», «Смерти в долине Сан-Саймон», «Смерти в Сан-Педро», и останавливается и кликает дважды по иконке, помеченной «Смерти в долине Серного источника», и иконка открывается, разворачивается на весь экран, заслоняет чудесные заснеженные горы на ее рабочем столе, наслаивает на белейшие снега грязно-бурые пески, бурые пески, усыпанные повсюду красными точками смертей, одни смертные точки, живого места не остается на этом долбаном пространстве, цедит сквозь зубы пожилая женщина, глядя на карту этой пустынной долины, этой долины Серного источника, которая в точности такая же, хотя и не совсем такая же пустынная долина, как та, что расстилается прямо за порогом ее тесного, темного, но хорошо продуваемого офиса, но изрытая сотнями красных точек, которые добавляет одну за другой вручную она сама, женщина, которая никогда не опаздывает на работу, и пьет свои прохладительные напитки через трубочку из перерабатываемого материала в заботе не загрязнять окружающую среду, и сидит выпрямившись перед компьютерным монитором, слушая в наушниках очень мягко-порнографический, но высокопарно-моралистический лесбийский роман, написанный Лин Чейни и называющийся «Сестры», и ни на миг не забывает того факта, что авторша романа приходится женой вице-президенту Дику Чейни, который при президентстве Джорджа Буша-младшего руководил операцией «Джамп Старт», это когда силы Национальной гвардии пригнали на американо-мексиканскую границу возводить двадцатифутовую бетонную стену посреди пустыни, стену, проходящую всего в нескольких милях от домишки, в котором помещается ее офис и который сам по себе не более чем прямоугольный закуток, отгороженный от этой неприглядной пустыни убогой саманной стенкой и тонкой, в один лист, алюминиевой дверью, в щель под которой жаркий ветер пустыни задувает последние отголоски звуков мира, рассеянных по голым бесплодным землям, что расстилаются снаружи, отголоски ломающихся веток, птичьих криков, перекатывающихся камней, с трудом переставляемых ног, стенающих людей, умоляющих о глотке воды голосов, прежде чем оборваться последним всхлипом и кануть навеки в тишину, потом задувает отголоски более мрачных, темных звуков, когда мертвые тела теряют плоть, низводясь до скелетов, когда скелеты трескаются, рассыпаясь на отдельные косточки, когда кости разрушаются под ветром и солнцем, растворяясь в песках, и, конечно, никаких этих отголосков пожилая женщина не слышит, зато ощущает их все, как будто частички звуков прикипели к песчинкам, которые ветер пустыни наметает на эрзац-травку ее дверного коврика, из-за чего каждый божий день, прежде чем войти в офис, она берет этот коврик и с размаху шлепает им о внешнюю саманную стенку офиса, выколачивая нанесенный ветром песок, и обычно после трех-четырех энергичных шлепков надоедливые песчинки вытряхиваются и возвращаются, подхваченные ветром, в потоки и течения звуков, бесконечно разносимых нефильтрованным воздухом пустыни по бесплодным долинам, звуков, никем не услышанных и в конце концов замирающих, если только им не приведется ввинтиться в скрученные причудливыми раковинками человеческие уши, как уши потерянных детей, которые сейчас слушают эти звуки и про себя пытаются дать им названия, но не находят слов, не находят смыслов, за которые уцепиться, и бредут дальше, звуки медленного шарканья их шагов глухо отдаются близ них, их глаза сосредоточенно уставлены в землю под ногами, и лишь иногда они решаются поднять взгляд к горизонту и видят там нечто происходящее, хотя не могут сказать, что там такое происходит, может, там ливень с грозой, тучи вон как сгущаются, во-о-он там вдали, черные грозовые тучи собираются над долиной, во-о-он там, смотри, видишь их, спрашивают они друг дружку, да вон там же, вон те птицы, наверное, они орлы, видишь их, и один из мальчиков говорит, да, вижу, за ним и другой говорит, да, мы видим их, и да, я думаю, что это орлы, ты и я, мы видели их, Мемфис, вон тех орлов, пускай мы не слышали их голоса, потому что слышали столько много других звуков вокруг нас, странных звуков, таких странных, что я даже не знал, звучали ли они у меня в голове или в воздухе, как будто колокола звонили на церкви и птицы разлетались в разные стороны, как будто звери двигались вокруг нас, быстро, но невидимо, и, может быть, это лошади скакали к нам, и я все гадал, неужели мы слышим звук всех-всех, кто умер в пустыне, всех их разбросанных косточек, и мне вспомнилось время, когда папа читал нам рассказ, как какие-то люди нашли в поле мертвеца и оставили его лежать, как он лежал, и это мертвое тело засело в каком-то уголке моего мозга и без конца приходило ко мне, потому что рассказы могут делать такое, как засядут в голове, так уже не выгонишь, и, когда мы с тобой шли по пустыне, я все время думал и думал о том мертвеце в поле и боялся даже представить, что вдруг нам с тобой тоже придется идти по чьим-то костям, погребенным прямо под нами, но мы все равно шли, мы шли и шли, и жара становилась все невыносимее, и солнце жалило нам лбы, точно тысяча желтых пчел, хотя стояло немного ниже и придавало всему вокруг, камням, кустарникам, кактусам, коротенькие тени, и так мы все шли и шли, пока я не споткнулся о корень, а может, камень или канавку, и я упал, и мои руки ударились о твердую землю, и мои ладони насобирали тучу меленьких камешков и песчинок и, должно быть, колючек, и мне захотелось, типа, просто лежать, лежать щекой на земле и так и заснуть, ну, или просто вздремнуть, но ты стала тянуть меня за рубашку, дергать за рукав, говорить, вставай сейчас же, я приказываю тебе, Быстрое Перо, и хотя ты была младше меня, ты вдруг зазвучала повелительно, типа, чтобы я подчинился тебе, и тогда я встал и сказал, йес, мэм, майор Том Мемфис, что сначала рассмешило тебя, а потом ты заплакала, а потом опять засмеялась, и так много раз по кругу, так все наши чувства и наши тела меняются, как меняется ветер, и в тот момент мы услышали, как грохочет в небе, и мы посмотрели вверх и увидели, как грозовые тучи собирались впереди прямо перед нами, они еще были далеко, но уже ближе, чем раньше, и мы увидели, как молния раскалывает огромный купол неба, как будто оно яйцо, и орлов тоже, теперь мы видели их невооруженными глазами, пускай всего лишь малюсенькими точечками, они похожи на рукавицы, которые растерялись и ищут на земле свою потерянную пару, сказала ты, а потом мы увидели, как ударяет еще одна молния, еще ярче первой, и потерянные дети ее тоже видят, пока бредут пустыней, лучащейся светом и однообразно-повторяющейся, стараясь расслышать звуки грома, который должен последовать за вспышкой молнии, но слышат только монотонное шарканье собственных шагов по песку и продолжают брести вперед, и хотя дорога через пустынные равнины идет все время прямо, они чувствуют, что каким-то образом нисходят, опускаются, особенно сейчас, когда знойный воздух остался у них за спиной, а они с каждым шагом все глубже погружаются в раскаленный зной уже без капли воздуха, в самую нижнюю точку долины, имеющую форму чаши, где обнаруживают заброшенную деревеньку, часа в четыре дня, в тот вечерний час, когда в селениях дети выбегают играть на улицы, только никогошеньки в этой деревне нет, и царит безмолвие, разве что на их собственные шаги откликаются пустынным эхом стены, пунцовые от заходящего солнца, грузного, маслянистого, да одни только дома, старые и забытые, какие-то со щелястыми стенами и выбитыми окна, и в их провалах детям видны пустые спальни, обломки мебели, какой-то забытый скарб, подошва от туфли, треснувшая бутыль, вилка, и один из мальчиков, самый младший в их поредевшей ватаге, замечает розовую ковбойскую шляпу и берет ее себе, даром что шляпа грязна и потрепана, и нахлобучивает себе на голову, пока они идут заброшенной деревенькой посреди россыпей разбитых саманных блоков, поросших редкой травой, и они рвут эту траву руками и пихают себе в рот, ее кисловатый вкус заставляет их плеваться и давиться, и пока они плюются и давятся, слух младшей девочки улавливает какой-то иной звук, похожий на шепот голосов, она со всех сторон слышит произносимые шепотом слова, но где же рты, вышептывающие их, и другой мальчик, младше нее, который теперь щеголяет в розовой шляпе, тоже слышит их, хотя помалкивает об этом, а про себя думает-приговаривает, ты слушай, слушай, сердце мое, как некогда только святые слушали, и в этой шепчущей тишине оба они, девочка и мальчик, младшие из четверых, слушают глубинные эха вещей и людей, прежде бывших здесь, но больше здесь не пребывающих, церковных колоколов, матерей, тяжелых от плача, дедов и бабок, отпускающих за завтраком назидания и нагоняи, черных птиц, рассаживающихся на высоких деревьях вокруг залитых музыкой городских площадей, неумолчный шепот других детей, прежде них умерших, и чей-то из них голос говорит, здесь мы найдем врата рая, ибо врата рая воистину существуют лишь здесь, на мертвой, спаленной солнцем земле, где ничего больше не произрастает, а другой голос ему возражает, нет, ничегошеньки мы здесь не найдем, потому что пустыня как есть могила и ничто иное и предназначена могилой желающим пересечь ее, и мы умрем под этим солнцем, в этом зное, говорит шепот, это еще пустяки, вступает еще один голос, вот погодите, дойдем до долины Сан-Саймон, говорят, она как будто уселась у врат ада, как же жарко здесь, говорит теперь старшая девочка, и ее голос звучит так звонко и чисто, так реально, когда эти четверо детей минуют пределы этой заброшенной деревеньки и не остается ничего, что им слушать, ничего, кроме печальных вздохов ветра, под которые они по-прежнему бредут тесно сбитой толпой, все глубже уходят в долину, небо над которой заволакивается тучами, густыми, быстро набегающими тучами и избавительным обещанием перемен, воды, тени, пока еще очень далекими, но уже не такими и далекими, потому что молния снова прорезает небо, на сей раз сопровождаемая отдаленными раскатами грома, и четверо детей глядят, поднявши головы, в сторону грозы, которая придет, когда они достигнут самого сердца долины, где орлы сейчас выписывают в небе странные фигуры, словно чиркают небесные письмена неизвестным им алфавитом, и они в первый раз слышат их посвист и клекот и пронзительные призывы, слушай, сказала ты, слушай, Быстрое Перо, ты ж говорил, что слышишь голоса, хорошие голоса, наверное, как на детской площадке или в парке поблизости, и я старался их расслышать, но не смог расслышать ничего, кроме пульсирующей в моем сердце крови, и подумал, сердце, ты слушай, сердце, заткнись и попробуй расслышать голоса, и попробуй следовать за ними, остановись и слушай, и, когда мы оба остановились и зашли в тень под красной скалой, я и вправду услышал дыхание ветра и звук, как сдвигается пространство, но ничего, что звучало бы как человеческие голоса, лишь гулкие, пустые звуки, и было ужасно жарко, как же жарко здесь, сказал я, а разве тебе не жарко, спросил я тебя, но ты ничего не сказала, ничего не ответила, и потому я не знал, подумал ли я эту мысль или произнес реальными словами, и, когда мы встали и снова пошли, все, что я слышал, было шарканье твоих маленьких ног, топающих по земле, звук твоих шагов вроде звука-тени рядом со мной, и звук моих собственных шагов, а потом где-то вдалеке звук еще других шагов, идущих через пустыню впереди нас или же за нами, точно таких же, должно быть, трудно быть мертвыми, сказала ты, и я спросил, о чем это ты, хотя знал, что ты имела в виду, потому что тоже чувствовал себя как будто я мертвый, и мысли отскакивали от каждого камня и возвращались ко мне, и прерывали их одни только грозные раскаты грома, они нет-нет да и раздавались из тяжелых туч впереди нас, и тучи уже намного ближе подступили к нам, или мы подступали ближе к ним и ближе к орлам, которых теперь наконец-то слышали, их посвист и клекот на пронзительной ноте, звуки, которые потерянные дети приняли за звук смеха и плача, детского смеха и детского плача, как на детской площадке, где много-много детей собрались поиграть, разве что нет здесь детской площадки и игр никаких тоже, и ничегошеньки реального не слышно на земле, где они бредут, разве что шарканье их маленьких ног, звук их собственных шагов, бредущих по мертвой пустыне, по спаленным солнцем пескам, и, может быть, еще сотни или тысячи других потерянных шагов, наверное, трудно быть мертвым, думает один мальчик, трудно быть мертвым здесь, думает он и вспоминает, как однажды его мама кое-что ему сказала, она сказала, ангелы часто не ведают, с кем они, с мертвыми или живыми, сказала, ангелы забывают, хороводятся ли они с живыми или с мертвыми, но четверо детей знают, что они еще живы, хотя и бредут сквозь эха других детей, прошлых и будущих, которые опускались на колени, ложились, сворачивались калачиком, падали, пропадали пропадом, не понимали, живы они или умерли во чреве этой необъятной, ненасытной пустыни, где сейчас лишь четверо их бредут в молчании, зная, что тоже вскоре могут пропасть пропадом, думая, кого нам позвать на помощь, зная, что не к кому им обратиться в нужде, ни к людям, ни к ангелам, ни к зверям, и особенно не к зверям, ибо бесшумные, но коварные и хитрющие звери давно уж смекнули, что они уже пропащие, знают, что они скоро станут им мясом, видят, как неуклюже они ковыляют по этой пустыне, по этому неразгаданному миру, в котором все для них безымянно, и птицы, и скалы, и буши, и корни, мир, совершенно им чуждый и неуютный, заглотнет их в свою безымянность, как заглотнул каждого из всех других детей, но эти четверо упрямо продолжают свой путь, молча, стараясь не замечать эти мрачные мысли, пока младшая из двух девочек вдруг не говорит, поглядите, поглядите вон туда, в небо, поглядите, как эти орлы кружат в небе прямо над нами, поглядите, и остальные трое тоже глядят в небо и видят густую пелену дождевых туч впереди, прямо перед собой и не так уж далеко, и, конечно, видят тех странных орлов, летящих тесно сбитой стаей, а не поодиночке, как обычно летают орлы, но почему, спросила ты меня, Мемфис, почему те орлы летали так странно, Быстрое Перо, и почему то, и почему это, почему, ты приставала и приставала ко мне со своими сложными вопросами, пока мы шли навстречу грозовым тучам, приближались и приближались к ним, почему, где, что, спрашивала ты, но как, как я мог ответить на все твои вопросы, Мемфис, вопросы и снова вопросы, как устроены болота, для чего нужны колючки, почему я не смеюсь, когда сама себя щекочу, почему я вообще больше не смеюсь, почему в воздухе здесь пахнет как от куриных перьев, и почему, ты посмотри, почему эти орлы сейчас одной стаей летают над нами, скажи, ты думаешь, они сопровождают нас, они что, хотят нас съесть, или они защищают нас, и почему, да не знаю я, не знаю, не знаю, Мемфис, но нет, орлы не съедят нас, ни за что не съедят, сказал я, они присматривают за нами и оберегают нас, ну вспомни Воинов-орлов, помнишь, па все время нам о них рассказывал, спросил я тебя, и ты сказала, да, сказала, что помнишь, а потом сказала, а давай пойдем за ними, давай делать вид, что эти орлы не орлы, а воздушные змеи и нам нужно идти за ними, как, помнишь, когда мы запустили воздушного змея, что я посчитал блестящей идеей, и мы так и поступили, мы пошли за ними, крепко сжимая в руках воображаемые катушки с привязанными к ним воображаемыми стропами, и шли так какое-то время, больше глядя в небо, прикованные глазами к орлам воздушным змеям, шли вперед медленными шажками, как вдруг совсем внезапно впереди перед нами показался брошенный вагон поезда, ярдах в пятидесяти от нас, и мы заметили, что орлы больше не летят вперед, а только кружат над пустым пространством, где стоит вагон поезда, и как он попал туда, мы не имели понятия, но остановились и глядели на него, и я его сфоткал, и потом мы еще немного попялились на вагон, а потом взглянули вверх, где тучи совсем сгустились и уже собирались разразиться ливнем, и на орлов над нами, и теперь они летали идеальным кругом над вагоном поезда и ниже туч, и четверо потерянных детей тоже видят их, кружащих низко в небе под брюхом у дождевых туч, и решают идти прямо к ним, прямо вперед, и теперь, когда солнце тонет в небе, они идут быстрее, идут, пока не примечают далеко впереди брошенную гондолу, совсем еще маленькую издалека, но это точно гондола, и они идут прямо к ней и останавливаются у нее под боком, опирают спины о ее ржавую стенку, не решаясь зайти внутрь, пускай ее сдвижные двери широко открыты, потому что, сколько они ни прикладываются ушами к ее теплому железному боку, им слышится какая-то возня внутри, может, там человек или большое животное, и они решают не рисковать, разве что потом у них не останется другого выбора, никакого другого места, где укрыться от неумолимо надвигающейся бури, потому что угрожающие, налитые чернотой грозовые тучи нависают теперь прямо над их головами, и солнце уже заходит, и солнце уже заходило, и тяжелые грозовые тучи нависали прямо над нашими головами, и мы устали, и страх подкрадывался к нам с тобой, Мемфис, как всегда бывало при других закатах, и мы медленно пошли к вагону, и гадали, пустой ли он, безопасен ли, и надеялись, вдруг внутри завалялась старая еда, упакованная в коробку, потому что я знал, что такие вагоны перевозят коробки с продуктами из одного конца страны в другой конец страны, и тогда ты остановилась в нескольких всего шагах от вагона и сказала, что пускай я пойду и загляну внутрь и только после этого ты сдвинешься с места, и я тебя послушался, я медленно пошел, и мои шаги топали куда громче обычного по усеянной мелкими острыми камешками земле, пока я шел к вагону, который был большой и покрашенный красной краской, но краска местами облупилась, и под ней вылезла ржавчина, и сдвижные двери вагона были отодвинуты в разные стороны, и когда я остановился прямо перед вагоном, эти разинутые двери стали как окно, и через него я видел пустыню по ту сторону вагона, точно такую же, как с нашей стороны, разве что на той, за полосой пустыни еще высились горы, и солнце садилось за нашими спинами в плоский горизонт, а перед нами через двери вагона высились горы Чирикауа, и я поднял с земли камень, и крепко сжал его в руке, и заметил, что ладонь у меня потная, но я сделал еще три шажка, маленьких, и для замаха отвел назад руку с камнем, а потом медленно повел ее вперед, чтобы камень описал дугу и упал в вагон, медленно и мягко, типа я кидал мячик в руки кому-то твоего возраста, и камень стукнулся в металлический пол вагона, бумкнул, отозвался эхом, и сразу же что-то захлопало, как хлопают крылья, звук все нарастал, из-за чего я понял, что это не эхо, а реальный звук, и тут мы увидели его, огромного, с гигантскими распростертыми крыльями, крючковатым клювом и маленькой оперенной головкой, он заколыхался в воздухе, вырываясь из вагона, и полетел ввысь, пока не превратился совсем в крохотное существо, и влился в хоровод паривших над нами орлов, а мы глядели на них, зачарованные их кругами, как вдруг назад к нам полетел камень, камень, только что брошенный старшей девочкой из-за стенки гондолы через раздвинутые двери, настоящий, реальный камень, который мальчик и его сестра могли бы перепутать с эхо, как им и раньше случалось путать причину со следствием как нормальную связь между событиями, если бы не тот неоспоримый факт, что прилетевший к ним камень стукает мальчика в плечо, очень даже реально и конкретно и больно, так что его нервы, очнувшись, поднимают тревогу, и его голос взлетает до сердитого рыка, уй-я, эй вы, кто вы там, кто вы, я спрашиваю, кто это там, кричит он и слышит звук собственного голоса, и четверо детей с облегчением переглядываются, потому что это живой, настоящий голос, и им ясно наконец, что это не потерявшееся пустынное эхо, не звуковой мираж, вроде тех, что преследовали их всю дорогу, и тогда они улыбаются друг дружке, и сначала старшая девочка, потом младшая, а вслед за ней и двое мальчиков выглядывают из-за отодвинутой двери гондолы, и четыре круглых детских лица смотрели на нас с тобой с другой стороны старого вагона, такие реальные, что сначала я не поверил в их реальность, подумал, как такое может быть, или мне только кажется, потому что пустыня задуривает тебя, мы с тобой по себе это знали, и мне все еще не верилось, что они настоящие, хотя все четверо стояли прямо перед нами, две девочки с длинными косами, старшая в симпатичной черной шляпе, и еще два мальчика, один в розовой шляпе, и ни один из них не казался реальным, пока ты, Мемфис, не открыла свой рот, ты произнесла «Джеронимо-о-о-о», стоя на шаг позади меня, и мы услышали, что их лица ответили нам таким же протяжным «Джеронимо-о-о», двое детей, мальчик и девочка, говорят «Джеронимо-о-о» четверым детям, стоящим по другую сторону старой заброшенной гондолы, и всем им требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что все они реальны, они и мы, мы и они, но когда до них всех доходит, то все они, те четверо и эти двое, общим счетом шестеро, заходят внутрь пустой заброшенной гондолы, а тем временем снаружи раскаты грома набирают силу, учащаются, отдаются гулом, точно разозленный морской прилив, и повсюду вокруг них стрелы молний вонзаются в сухие пески, взметывают и закручивают тучи песчинок восходящими вихрями, и эти вихри разом напоминают шестерым детям о мертвых, множестве мертвых, призраками выскакивающих из-под корки песков устрашать их, терзать их, а небо все гуще наливалось тьмой, я заметил, скоро настанет ночь, почему бы нам не развести костер, сказал я вам пятерым, ну, una fogata[98], сказал, и мы все согласились, что это правильно, и мы быстренько насобирали вокруг вагона прутиков, и веточек, и отсохших стеблей кактусов, и хотя они уже вымокли, мы свалили их в кучу посреди вагона, они сваливают их в кучу посреди вагона, а старшая девочка тем временем идет к здоровенному гнезду, свитому орлицей в углу вагона на паре параллельных деревянных перекладин, и осторожно выдергивает из него сухие веточки и траву и отдает другим детям, пока те все еще выбирают из кучи пригодные для костра ветки и стебли кактусов, переговариваются простыми словами, вроде «на вот, возьми эту, да смотри, она вся в колючках, а эта ветка подлиннее и получше», но тут видят, как старшая девочка забирается на чурбан, и заглядывает в орлиное гнездо, и что-то выуживает из него, и оборачивается к остальным детям с видом «смотрите, вот что здесь есть», и ее лицо озаряет широченная улыбка, а в руке она держит яйцо, еще теплое, держит высоко над головой, как трофей, и потом осторожно передает своей сестре, а та передает в руки новой девочке, а та передает дальше одному из мальчиков, а тот передает другому мальчику, тому, что щеголяет в розовой шляпе, они передают это яйцо из рук в руки, словно совершают ритуал, их руки чувствуют, как внутри трепещет что-то почти живое, а потом девочка вынимает из гнезда еще одно яйцо, потом еще одно, общим счетом их три, и трое из детей, две младшие девочки и один из мальчиков, держат их в сложенных ковшиком ладошках, а старшая девочка голыми руками снимает с перекладин все гнездо, соступает на пол, держа в руках гнездо, сложенное из прочно сплетенных прутиков и веток, и бережно устанавливает на пол посреди гондолы рядом с маленькой кучкой собранных остальными дровишек, и все они глядят на это гнездо, не зная, что им делать дальше, пока новый мальчик не достает из рюкзака коробок спичек, он чиркает спичкой о коробок и бросает в гнездо, где ее огонек тут же умирает, зажигает вторую спичку, и та гаснет тоже, и только с третьей попытки, когда он нагибается над гнездом и держит зажженную спичку у веточки, ему удается поджечь ее с сухого конца, а остальные дети напряженно глядят на нее, словно заклиная огонь разжечься, и он наконец разжигается, бежит по ветке, перебегает на прутик потолще, следом на другой, пока огонь не охватывает все гнездо, и, когда огонь как следует разгорается, две девочки и мальчик, которые держат в ладонях яйца, позволяют им скатиться в пылающее гнездо, и языки пламени лижут их, коробят, сваривают, и яйца готовятся в огне, пока несколькими минутами позже девочка постарше, отыскав на полу вагона подходящей длины прутик, не выкатывает все три яйца на пол вагона, прямо за внешнюю кромку огня, и велит остальным дуть на скорлупу трех больших яиц, и они дуют, пока скорлупа не остывает, и тогда они разбивают подостывшую скорлупу и счищают ее, и они впиваются в яйцо своими оголодавшими зубами, по очереди, сначала самая младшая девочка, потом мальчик в розовой шляпе, потом новая девочка, следом за ней другие мальчики и, наконец, старшая девочка, вероятно, ровесница новому мальчику, она была моего возраста, но лучше, чем я, умела командовать в этой своей большой черной шляпе, и пока я откусывал свою долю от мягкого яйца и пережевывал жесткий, как резина, белок, а потом его рассыпчатый желток, мне все время вспоминался взгляд, каким посмотрела на меня огромная орлица-мать, она посмотрела мне прямо в глаза, прежде чем вылететь в раздвинутые двери вагона сразу после того, как я бросил внутрь камень, и вдруг ты, Мемфис, вскрикнула, и мы все посмотрели на тебя, а ты что-то выплюнула себе в ладонь и зажала пальцами другой руки, и ты показала нам свой зуб, у тебя наконец-то выпал второй молочный зуб, и ты отдала его мне сохранить, сохранить на будущее, и когда мы поели, я сказал, почему бы нам на ночь не порассказывать истории, что мы и сделали, мы старались не заснуть, хотя местами и хотелось, и какое-то время заполняли пространство внутри вагона своими рассказами, и от некоторых сильно смеялись, громовым прямо смехом, как громыхавший и гремевший снаружи гром, но мы все были усталые и начинали мерзнуть, а буря все еще бушевала, дождь через раздвинутые двери немного заливал вагон и просачивался через ржавую крышу, и у нас закончились истории и прочее, над чем еще можно было посмеяться, и мы постепенно затихли, и, положив голову мне на колени, ты потянула меня за рукав и посмотрела мне в глаза, типа, говоря мне что-то, а потом и правда сказала, тихонько, типа, это был секрет, ты сказала, Быстрое Перо, и я спросил что, и ты сказала, пообещай, что завтра отведешь меня в Каньон Эха, и я сказал, да, Мемфис, обещаю, а ты снова сказала, Быстрое Перо, ну что еще, Мемфис, спросил я, ничего, Быстрое Перо, мне нравится, что я с тобой, и я хочу всегда быть с тобой, ладно, сказал я, окей, а две другие девочки тоже еще не спали, а мальчики, те заснули, думаю, потому что молчали и дыхание у них было медленное, и старшая девочка спросила нас с тобой, не хотим ли мы послушать последнюю историю, и да, да, да, сказали мы все, да, будь добра, и тогда она сказала, я расскажу вам историю, но, после того как расскажу, вы трое должны закрыть глаза и хотя бы постараться заснуть, и мы все ответили, что согласны, и тогда она рассказала нам такую историю, рассказала только вот это, что, когда они проснулись, орел все еще был там, и на том ее история заканчивалась, и ты не заснула, думаю я, но честно прикидывалась, что заснула, и то же делала младшая из двух девочек, пока вы обе не заснули по-настоящему, а я никак не мог заснуть, и старшая девочка тоже, и мы бодрствовали и подбрасывали прутики в умирающий костер, и она спросила у меня, как мы сюда попали, ты и я, и зачем, и тогда я рассказал ей, что мы сбежали из дома, и когда я сказал ей, для чего, она сказала, какая же это глупость, с чего это я вздумал убегать из дома, если у нас не было никакой настоящей нужды от чего-нибудь бежать, и она была права, я и сам это знал, но мне было так стыдно признаться ей, что она права, и вместо этого я сказал, что мы не просто так сбежали из дома, а что мы еще ищем двух девочек, которые потерялись, двух девочек, они дочки одной маминой подруги, а где они потерялись, спросила девочка, в этой пустыне и потерялись, ответил я, а ты их знаешь, спросила она, ну, тех двух девочек, которых вы ищете, а я сказал нет, тогда как вы собираетесь их искать, на что я ответил, не знаю, но, наверное, все же найду, сказал я, а если вы вправду их найдете, то как узнаете, что это они, если даже не знаете их в лицо, и тогда я сказал ей, а я знаю, что они сестры, что они должны быть в одинаковых платьях, и еще знаю, что их бабушка вышила мобильный номер их мамы у них на воротничках, какие глупости, снова сказала она и засмеялась, и ее смех был не зловредный, а такой, каким мама смеется со своим ребенком, чего ты смеешься, спросил я, и она сказала мне, что у многих детей, кому надо перейти через эту пустыню, мобильные номера вышиты на одежде их бабушками, тетками или кузинами на воротничках или внутри карманов, она сказала, что у самого младшего мальчика, который идет с ними и теперь спит рядом с тобой, номер телефона пристрочен к воротничку, что даже у них с сестрой на воротничках вышит номер материного телефона, и она сняла свою черную шляпу, и немного наклонилась ко мне над угольками костра, и пробовала показать мне изнанку своего воротничка, смотри, сказала она, да, вижу, ответил я, хотя, по правде говоря, мало что увидел, а просто почувствовал, как у меня кровь приливает к щекам и ко лбу, счастье еще, что ночь была темная и кругом темнота, разве что несколько угольков еще светились оранжевым на месте костра, доброй ночи, сказала она, и доброй удачи, да, и тебе удачи, ответил я, и доброй ночи, и ночь, наверное, не очень-то добрая, зато тихая, и шестеро детей свернулись калачиками вокруг умирающего огня, ноги одного касаются головы следующего, а его голова касается ног следующего, и почти все они, наверное, видят сны, за исключением самого старшего мальчика и самой старшей девочки, и они еще только соскальзывают в сон, когда ясно слышат позади себя последний треск веток, а издали к ним доносятся крики одинокой орлицы, она все просит вернуть ее яйца, и мальчик плачет и плачет, горько плачет, как, наверное, еще никогда в жизни не плакал, и шепчет, прости меня, орлица, я так виноват, мы были такие голодные, а девочка, та не плачет и не просит прощения, а думает про себя, спасибо тебе, орлица, пока эти оба наконец тоже не погружаются в сон, как остальные, и мальчику снится, что он юная индейская воительница по имени Лозен, которая однажды, сразу как ей исполнилось десять лет, вскарабкалась на одну из священных гор в Стране апачей и оставалась там одна-одинешенька четыре дня, а после четвертого дня, прежде чем ей вернуться назад к своему племени, гора дала ей силу, и сила состояла в том, что с тех самых пор она могла посмотреть, какая из ее вен становится темно-синей после того, как она пройдет круг, воздев над головой руки, и уже знала, где затаился враг, и могла увести своих людей от опасности, и в своем сне он был ею, и она уводила своих людей подальше от отряда, который мог быть отрядом солдат или полувоенных, они носили обычные для XIX века синие мундиры, а вооружены почему-то как в игре-стрелялке, и она прятала их всех в заброшенном вагоне поезда, и там в его ушах вдруг возникает, а потом давай снова и снова повторяться, точно навязчивый ночной кошмар, знакомая строчка, произносимая с фальшивым, наигранным пафосом всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью, но каждый раз на этом месте строчка обрывалась, чтобы снова повториться с начала, всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью, и повторялась до тех пор, пока не разбудила мальчика, мальчик внезапно открывает глаза, встряхивается ото сна и тянется дотронуться до своей сестры, спящей у него под боком, и испытывает огромное облегчение, убедившись, что она здесь, рядом с ним, ты спала рядом, Мемфис, и кудряшки твои были влажные, я вспомнил, как мама обычно нюхала твою голову, как нюхала букет цветов, и я никогда не понимал зачем, зато сейчас понял зачем, я наклонился над тобой понюхать тебя, и ты пахла нагретой пылью и брецелем, солено, но при этом еще и сладко, и тогда я поцеловал твои кудряшки, и, как только поцеловал, ты пробормотала какие-то слова, типа «орел» и «луна» или что-то типа «ореллуна», а потом снова принялась сосать свой большой палец и уже была где-то далеко-далеко, а я все смотрел вокруг в темноте, а рассвет еще не думал наступать, и я знал, хотя только сердцем, а не умом, что Воины-орлы все это время были с нами, гроза почти совсем выдохлась, и благодаря им мы были целы и невредимы, я знал это, они все время оберегали нас от всего, и я свернулся клубком на боку, и слушал, как дышат во сне остальные четверо детей, и тебя слушал, как ты сосешь палец, и представлял, что слышу не твои причмоки, а топот шагов, десятков, что это Воины-орлы вышагивали вокруг нас, твой палец чмокал, но это топали ноги и бились орлиные крылья и мысли типа «ореллуна», гром-и-молния набухает в небе, но наконец я снова закрыл глаза, я думал про орлов, я уплывал в мечты про орлов, и мне ничего не снилось, я крепко заснул, в кои-то веки, так крепко, что, когда проснулся, уже стоял ясный день, и я был совсем один в заброшенном вагоне поезда, я в панике вскочил, бросился к раздвинутым дверям вагона, выглянул наружу и увидел, что солнце уже стоит высоко над горой, и ты была снаружи у вагона, и у меня прямо отлегло, ты сидела на земле в нескольких шагах и месила грязь, я пеку нам на завтрак грязные пироги, сказала ты, смотри, видишь, у меня есть лук и стрела, значит, мы можем поохотиться на чего-нибудь, сказала ты и подняла с земли пластиковые лук и стрелу, они лежали рядом с тобой, где ты это взяла и где другие четверо ребят, спросил я, и ты ответила, а они уже ушли, они еще до восхода солнца ушли, а лук и стрелу, сказала ты, ты выменяла у старшей девочки на часть моих вещей из рюкзака, а она взамен дала тебе лук и стрелу, о чем это ты, спросил я тебя, о чем ты говоришь, повторил я и бросился искать по вагону свой рюкзак, а потом вывалил из него все на пол, я хотел проверить, каких моих вещей недоставало, и недоставало большой карты ма, и еще не было компаса, не было фонарика, и бинокля тоже, и спичек, и даже швейцарского армейского ножа не было, и я выпрыгнул из вагона с полегчавшим рюкзаком на плече, подошел к тебе и встал прямо над тобой, зачем ты это сделала, заорал я, а затем, что сегодня мы встретим па и ма и все эти штуки нам больше не понадобятся, Быстрое Жадина Перо, сказала ты, и ты говорила так спокойно, а я так был сердит на тебя, Мемфис, просто в ярости, откуда ты взяла, что мы сегодня встретимся с ними, спросил я, а ты сказала, я точно знаю, что встретимся, потому что па, видите ли, сказал тебе, что нашей поездке придет конец, когда у тебя выпадет второй молочный зуб, и пускай это были чушь и полная бессмыслица, я немного обнадежился, а вдруг мы правда сегодня найдем их, но все равно страшно злился, ты же отдала мои вещи, хорошо хоть, не отдала фотоаппарат и мои снимки, сказал я, и тут ты подняла голову взглянуть на меня и сказала, ну и что, мою книжку без картинок и мой рюкзак я тоже сменяла, а их-то на что, спросил я, на шляпы, ответила ты, одну мне, другую тебе, и показала пальцем на две шляпы, они валялись на земле в нескольких футах от тебя, одна розовая, другая черная, розовая будет твоя, а черную я возьму себе, сказала ты, а я давай глубоко дышать, чтобы еще сильнее не разъяриться, и уселся на землю рядом с тобой и подумал, а что, может, ты и права, во всяком случае, я понадеялся, что права, и нам больше не нужны все эти вещи, если мы и правда уже скоро найдем ма и па или они сами когда-нибудь вскоре найдут нас, я же видел горы Чирикауа недалеко, к востоку, и теперь, когда наступило утро, они оказались не такими уж высокими и ближе к нам, и карабкаться на них будет легче, чем мне казалось вчера во время бури, и, вероятно, мы всего за несколько часов долезем до самой высокой вершины, где Каньон Эха, и я щурился, чтобы мне было лучше видно, пока я изучал взглядом зазубренную кромку гор, где там самая высокая вершина, и жалел, эх, был бы у меня бинокль, и тут ты спросила, ну ты будешь на завтрак грязный пирог или как, и я улыбнулся тебе и сказал, да, пожалуйста, от кусочка не откажусь, и потянулся за шляпами, которые ты выменяла на наши вещи, и передал тебе розовую, а ты сказала, э-э, нет, моя черная, и мы с тобой давай мерить шляпы, то ту, то другую, а розовая и правда хорошо сидела на моей голове, а твоя смешно съезжала тебе почти на глаза, зато хорошо шла тебе, а ты была такая серьезная, когда резала грязный пирог большими кусками, а потом мы понарошку ели их прутиками, интересно, куда именно идут четверо детей, гадал я, пока делал вид, что жую, дойдут ли они, куда им надо, поможет ли им карта, я надеялся, что да, если они пошли напрямую, то еще до заката смогут дойти до железной дороги, я уверен, что дойдут, повторял я себе, пока мы с тобой собирались, чтобы идти дальше, и когда уже шли к горам впереди нас, я уверен, они скоро дойдут до железной дороги, и нам с тобой самим шлось легче и быстрее, чем я сначала думал, потому что солнце еще стояло низко и еще не наступила жара, а мы поели и отдохнули, и потому не уставали, и не так мучились жаждой, как накануне, и уже скоро дошли до склона гор и начали взбираться вверх по крутой тропке среди высоченных каменных столбов Чирикауа, они высились, как тотемы или небоскребы, и мы взбирались все выше, к самым высоким вершинам, взбирались и взбирались, шли и шли, пока не добрались до высокой долины, она отливала красным и желтым в лучах солнца, эта высокая долина, которую нам давно еще описывал па, но была еще прекраснее, чем он описывал, и мы долезли до самой высокой точки, куда там только можно долезть, и с нее увидели всю остальную долину, а потом нашли маленькую неглубокую пещерку и решили в ней немного передохнуть, мы же знали, что пришли правильно, потому что па как раз и говорил нам про такие пещерки, маленькие и неопасные, говорил, в них не бывает медведей или других зверей, потому что они слишком тесные и неглубокие, чтобы в них прятаться большому зверю, а когда мы немного отдохнули, тем более у нас теперь были шляпы и лук со стрелой, мы решили поиграть в апачей, как раньше играли с па, и я спрятался за углом скалы в пещерке, а ты тоже где-то там пряталась, и ты должна была искать меня, а я искать тебя, и кто первый найдет другого, тот должен крикнуть «Джеронимо», и тогда он победил, такие были правила, и я все еще прятался за скалой, когда ты ловко подкралась ко мне сзади и прокричала «Джеронимо», такая ужасно гордая собой, что победила, ты прокричала так громко, что твой голос мгновенно разнесся и вернулся к нам, четкий и сильный, «еронимо, онимо, онимо», тогда я тоже крикнул «Джеронимо», хотел проверить эхо, и мы услышали, как оно отскакивает от скал и возвращается к нам даже более сильным и долгим, «Джеронимо, еронимо, онимо, онимо», и мы с тобой ошалели от облегчения, или от радости, или от того и другого, потому что это оно и было, самое сердце Каньона Эха, мы нашли его, и вдруг мы с тобой как с цепи сорвались, в смысле с цепи по-хорошему, и давай хором орать наши имена, так что назад к нам прилетала какая-то мешанина, типа «ерофис, ерофис, фис», и я сказал, чш-ш-ш, цыц, и приложил указательный палец к губам в знак, чтобы ты секунду помолчала, потому что была моя очередь, это почему это, спросила ты, а я ответил, потому что я старше, и как раз набирал в грудь побольше воздуха, чтобы как следует прокричать мое имя, Быстрое Перо, и вдруг, я и приготовиться-то не успел, оба мы услышали кое-что другое, громкое, четкое и знакомое, оно летело к нам издалека, но прямо в нас и отдавалось от каждой скалы в долине, «очис, очис, очис», а сразу потом донеслось «трела трела, рела», и слова вдруг застряли во мне и не шли из живота наружу, потому что мой живот весь заполнился чувствами, как громом и вспышками молний, а голова заполнилась восторгом, ура, они нашли нас, наконец-то, и я на радостях даже лишился дара что-нибудь сказать, но все же смог, набрал побольше воздуха и как крикну, Быстрое Перо, и мы услышали, как оно возвращается к нам, мое имя, «перо, еро», и еще услышали, как они кричат нам «мы идем к вам, квам, вам», и, по-моему, что-то типа «стойте где стоите, ите, ите, ите», и ты стояла где стояла и сначала секунду помедлила, а потом тоже набрала столько воздуха, даже живот у тебя выпер, и выкрикнула его, выкрикнула свое прекрасное имя, и оно вернулось к нам сильным и мощным и заполнило весь воздух вокруг нас, Мемфис.

Часть IV. Архив потерянных детей

Коробка VI

§ ЭХА ОТ ЭХ

Мем, мем, мем, мем, мем

Еро, еро, еро

Уа, уа, уа, уа

Эм, эм, эм, эм, эм

Оу, оу, оу, оу

Ис, ис, ис, ис

Ист, ист, ист, ист

§ ЭХА В МАШИНЕ

Корова, конь, перо, стрела, оу, оу, это мы играем.

Нет, нет, нет, да, да, да, это мы с тобой ссоримся.

Хррррр, чмок, чмок, срлссннн, это мы спим, я сосу палец, ты храпишь.

Бла, бла, бла, бла, плохие новости, радио, радио, опять это радио.

Стоп, валяй, нет, еще, меньше, Иисусе, бляха-муха, Христе, сте, сте, ма и па разговаривают, спорят, ву-у-у-у-у-у-у-у, эхххххх, ху-у-у-у-у-у-у, мы все дышим, тишина.

Хе-хе, ха-ха, хи-хи-и-и-и, это вы прикидываетесь, что смеетесь.

Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью…

§ ЭХА НАСЕКОМЫХ

Ти-и-ту-у, ту-у-ту-уп, ту-у-у-уп, это разговаривают два муравья.

Бзззз, жужжит пчела.

Бзззз, цап, пчела жалит (тебя).

Бззззз, пока-пока, пчелка.

§ ЭХА ЕДЫ

Хрумк, хрумк, мы едим печенье.

Так-тик, так-тик, это крошки сыплются на сиденье.

Свиш, ву-у-уш, это мы вытираем, где разлили.

Шшшш, молчи, ни звука.

§ ЭХА НЕЗНАКОМЦЕВ

Обжарьте с обеих сторон, молока, не надо молока, льда, льда, льда, разговоры в кафе.

Залейте бензина, залейте, залейте, залейте, разговоры на заправке.

Две двойные кровати, да, да, да, разговоры в мотеле.

Ваши права, пожалуйста, полицейские разговоры.

Стоп, стоп, стоп, разговоры на пропускном пункте военных.

Документы, паспорта, откуда вы, зачем вы сюда, бе-бе-бе, разговоры пограничного патруля.

§ ЭХА ЛИСТЬЕВ

Вушшш, вушшш, падают листья.

Кррп, кррп, хрустят листья.

§ ЭХА СКАЛ

(Тишина.)

§ ЭХА ШОССЕ

Фффррхххшшш, мимо нас по шоссе едут машины.

Фффхххххххххххх, мы в мотеле слышим, как проезжают машины.

§ ЭХА В ТЕЛЕВИЗОРЕ

Не разрешается!

§ ЭХА ПОЕЗДОВ

Ришктммммбубубуджджджи-и-и-ик, поезд прибывает на станцию.

Трактрактракммммшшшххххххх, поезд отходит от станции.

§ ЭХА ПУСТЫНИ

Топ-тук-топ, наши шаги в пустыне.

Уа-а-а-а-у-у-у-ухххх, не-е-е-е-е-ет, ахххммаххмм, это я плачу.

Взззжжжжу-у-у-у-и-и-ижжжж, ветер дует над сухим озером.

Шрррррсссссхсссс, сссс, хххххх, появляются и исчезают тучи пыли с песком.

Уа-а-а-а-у-у-у-ухххх, не-е-е-е-е-ет, ахххммаххмм, это я плачу.

Топ-тык-тук, шррррр, сссссхсс, это мы идем по дну сухого озера, наши шаги по сухой пыли.

Кикикики… кук… кук… кух, летают орлы.

Хлоп, хлэп, хлап, плап, орлы хлопают крыльями.

Тссссссс фсссссссс, ветер свистит в зарослях сагуаро.

Кры-ыкх, кру-у-укх, кыкырррр, брошенный вагон поезда, металл скрипит.

Ау-у-у-у-у-у, а-и-и-и-и-и-и, у-у-у-у-у-у-у-уффф, завывает ветер.

Уа-а-а-у-у-у-у-ухххх, не-е-е-е-е-ет, ахххммаххмм, это я плачу.

§ ЭХА ГРОЗЫ

Брррхххх, кррррхххх, издалека гремит гром, приближается гроза.

Бабах, бу-у-у-у-ум, рту-у-у-у-ум, везде грохочет гром.

Тык-тык-тык-тык-тык-тык, ливень.

Тик-тик-тик… тик-тик-тик… тик-тик-тик, дождь ослаб.

§ ЭХА ЗУБА

Кррыкк, шмлпфф, бларпм, мой зуб хрустит и медленно выпадает.

Документ

Это наземный контроль. Вызываю майора Тома.

Проверка связи. Раз, два, три.

Это наземный контроль. Делай как я, майор Том!

Это последняя запись, которую я записываю для тебя, Мемфис, так что слушай внимательно. Завтра утром на рассвете вы с ма уедете из дома в Драгунских горах, отсюда, из Страны апачей, и полетите на самолете домой. Эту запись делаю специально для тебя, Мемфис. Если ее будет слушать кто-нибудь другой, включая тебя, ма, ты знай, она не для тебя. Но ты, наверное, уже прослушала большую часть, ма. В конце концов, диктофон-то твой. Думаю, должен сейчас попросить у тебя прощения, что взял его без спроса. И я очень виноват перед тобой, что все перевернул вверх дном в твоей коробке. Это получилось по ошибке, случайно. И еще прости меня, ма, за то, что я потерял твою карту и взял твою книжку о потерянных детях, а потом и ее тоже потерял. Я забыл ее на крыше поезда, который отвез нас из Лордсберга в Боуи. Может быть, кто-нибудь однажды найдет ее и прочитает. И может так быть, что книжке как раз и правильно было в конце концов оказаться на поезде. Хорошо хоть я записал какие-то ее отрывки сюда, на диктофон, и получается, что потеряна не вся книжка. Знаю, что ты тоже читала какие-то отрывки из нее на диктофон, и, наверное, она почти вся есть у нас в записи. Я не стараюсь оправдаться, мне реально очень жаль, и еще я совсем не возражаю, чтобы ты слушала эту мою запись, с условием, что ты сохранишь ее в целости-сохранности для Мемфис. Если ты сохранишь ее и когда-нибудь, когда Мемфис будет постарше, дашь ей послушать. Скажем, когда ей исполнится десять лет. Только уговор, ладно? Ну и хорошо.

Это последний кусочек записи, которую я наговариваю для тебя, Мемфис, потому что здесь-то вся история и кончается. Тебе же всегда охота знать, чем кончаются все истории. Сегодня как раз такой день, когда эта история кончается, хотя бы на сейчас, на долгое время. Когда ма с па нашли нас в Каньоне Эха, сбежалась толпа смотрителей заповедника со спасательными одеялами, чтобы нас обоих укрыть, и притащили яблочного сока и батончиков гранолы и понесли нас с тобой через каньон в такой малюсенький офис, и стены там были все в постерах с медведями, деревьями и еще какими-то рисунками апачей, реально никудышными. Кто-то отвез па на место, где они с ма оставили нашу машину, и когда па на ней вернулся, то они с ма на руках перенесли нас в машину, хотя мы бы и сами прекрасно дошли до машины своими ногами, и ма забралась к нам на заднее сиденье, и крепко обнимала, и целовала наши головы, и гладила наши спины, а па тем временем медленно вел машину, очень медленно, к дому в Драгунских горах. Дом прямоугольный, сложенный из камня, в нем две спальни, гостиная и открытая кухня, типа как студия. Спереди пристроена веранда, и сзади дома тоже, крыша жестяная, покрашенная зеленой краской, а окна большие и со ставнями, чтобы не пускать в дом свет и жар из пустыни.

Сегодня на рассвете вы с ма встанете и сразу уедете. Я не хочу сильно растягивать эту запись, а то вдруг ты проснешься раньше, чем я договорю ее. Да, и надо до вашего отъезда положить диктофон в мамину сумку, чтобы она забрала его с собой. Она заберет его с собой, и потом, в какой-нибудь день, когда ты станешь постарше, Мемфис, ты эту запись прослушаешь. И посмотришь фотографии, я их аккуратно сложил в своей коробке с пометкой «Коробка VII», ее ма тоже заберет с собой, потому что я поставил ее поверх всех ваших вещей, там в основном сумки и рюкзаки, ма их выстроила в ряд у дверей дома наготове, чтобы вы захватили их, как будете уезжать. Мы с па будем еще спать в доме, когда вам пришлют машину, чтобы везти вас в аэропорт. Па будет спать в своей комнате, а я в моей новой комнате.

После того как мы с тобой потерялись, а потом нашлись, я думал, что ма с па и правда хорошо подумают насчет того, чтобы остаться вместе, а не разделяться. Думаю, они и пробовали, даже сильно старались. Сразу, как мы приехали в этот дом, ну, после того как нас нашли, мы старались снова вернуться к нормальной жизни. Мы все вместе красили стены и слушали радио; я помогал тебе на отдельных листках записать все эха, которые мы насобирали, а потом сложил их в твою коробку, «Коробку VI», ведь ты хотела, чтобы па оставил ее у себя. На другой день мы помогали ма чинить окно и потом еще лампу, мы ездили с па в магазин за продуктами, и вместе с ним готовили на обед барбекю, и даже играли в «Риск»[99], два вечера подряд, тебе доверили бросать кубики, а мы с ма сражались за Австралию.

Но, думаю, они в итоге и сами поняли, что больше не смогут жить вместе. Не потому, что не нравятся друг дружке, а потому что у них слишком разные планы на жизнь. Один же был документалист, а другой документатор, и ни один не желал отступаться от того, кем был, и в конечном счете это хорошо, так ма сказала мне как-то вечером, а еще сказала, что когда-нибудь мы с тобой сумеем все это понять.

Помнишь, я сказал тебе в какой-то день, сейчас кажется, что он было когда-то давно, хотя на самом деле нет, так вот, я сказал тебе, что еще не уверен, кем хочу стать, документалистом или документатором, и что специально не говорил об этом ма с па прежде всего потому, что не хотел, чтобы они думали, будто я с них обезьянничаю или не могу сам придумать, кем мне быть, но еще потому, что мне не хотелось выбирать между документалистом и документатором. И я тогда еще подумал, может, я смогу стать и тем и другим? И с тех пор все время думал, как бы мне быть и тем и другим.

Я обдумывал эту идею, хотя в ней все немножко запутанное: может быть, с фотоаппаратом я могу стать документатором, а диктофон, на который я сейчас делаю запись и который мамин, помог бы мне быть документалистом и документировать все остальное, что не получается отражать в снимках. Я даже хотел записать все это в тетрадку, чтобы ты когда-нибудь потом прочитала, но ты пока что плохо читаешь, не выше уровня A или Б, ты вечно читаешь или задом наперед, или слова не по порядку, и я даже не представляю, когда ты научишься читать как положено и научишься ли вообще. И тогда я решил, что лучше запишу на диктофон. К тому же писать всегда дольше и читать тоже дольше, хотя, с другой стороны, слушать всегда дольше, чем смотреть, и это противоречие, боюсь, нельзя объяснить. В общем, я решил записать на диктофон, что должно получиться быстрее, хотя я ничего не имею против всякого медленного. Многим больше нравится все быстрое. А каким человеком ты станешь, когда вырастешь, я не знаю, то ли человеком, который любит медленные вещи, то ли тем, который любит все быстрое. Хотелось бы мне, чтобы ты оказалась таким типом человека, которому нравятся медленные вещи, но полагаться на эту надежду я не могу. Вот почему я сделал эту звукозапись и отдаю тебе все мои снимки.

Когда будешь их смотреть и слушать эту запись, поймешь многие вещи и в конце концов, наверное, даже поймешь все. Вот почему я решил быть и документалистом, и документатором: так ты получаешь два варианта нашей истории и могла бы потом и слушать, и смотреть, а это по-любому лучше, чем что-то одно. Ты узнаешь, как все было, и начнешь постепенно все понимать. Ты узнаешь о наших жизнях, когда мы жили с мамой и папой до того, как поехали в эту поездку, и как мы ехали всю дорогу в Апачерию. Ты узнаешь, когда мы в первый раз увидели, как кого-то из потерянных детей сажают в самолет, чтобы выслать, и как это на нас подействовало, нас оно вдребезги разбило, особенно маму, потому что вся ее жизнь была… была для того, чтобы искать потерянных детей. И как ма еще сильнее убило, когда мы все вместе вернулись в дом в Драгунских горах, и ей позвонила ее подруга Мануэла, та, которая искала двух своих девочек, которые потерялись в пустыне, и подруга сказала, что их нашли в пустыне, но уже неживыми. Мама потом много дней почти не разговаривала, с постели не вставала или часами принимала душ, и все это время я хотел ей сказать, а вдруг те неживые девочки, которых нашли, они, может быть, и не дочки ее подруги, потому что я совершенно наверняка знал, что мобильные телефоны вышивают на одежде очень многим детям, когда они собираются переходить через пустыню.

Я это знал, и ты тоже это знаешь, потому что мы с тобой тоже встретились и были вместе с потерянными детьми, пускай и недолго, и они сами нам это говорили. Мы познакомились с ними, и побыли там вместе с ними, и старались быть такими же, как они, смелыми, когда они сами без никого ехали на поездах, шли через пустыню, спали на голой земле под огромным открытым небом. Ты всегда должна помнить, как я на какое-то время потерял тебя, а ты потеряла меня, но мы с тобой снова нашли друг дружку, и мы тоже шли через пустыню, пока не нашли потерянных детей в заброшенном вагоне поезда, и мы думали, а вдруг они и есть Воины-орлы, о которых нам раньше рассказывал па, но кто его знает. Ты должна знать обо всем об этом, Мемфис, и помнить это.

Когда станешь старше, как я теперь, или даже еще старше и будешь рассказывать эту историю другим людям, они скажут, что это все неправда, скажут, что такого и быть не могло, и ни за что тебе не поверят. А ты не переживай из-за них. Наша история правдивая, глубоко сидит в твоем неукротимом сердце и в завихрениях твоих буйных кудряшек, ты-то наверняка это будешь знать. И потом, в подтверждение у тебя будут мои снимки и эта запись. Только не теряй эту запись или коробку со снимками. Слышишь меня, майор Том? Смотри же, не потеряй, а то ты вечно все теряешь.

Вызывает наземный контроль. Слышишь меня?

Теперь надевай свой шлем. И не забывай отсчитывать: десять, девять, восемь, пошел обратный отсчет, двигатели запущены. Проверьте зажигание. И семь, шесть, пять, четыре, три, и теперь мы с тобой идем лунной походкой.

Вызывает наземный контроль. Слышишь меня?

Ты же помнишь эту песню? А нашу с тобой игру? После лунной походки начинается наше самое любимое место в этой песне. Два, один: и тебя запускают в космос. Ты взлетаешь в космос, плаваешь самым невероятным образом. Там, вверху, звезды реально выглядят по-другому. Но ни разу не по-другому. Они все те же звезды, всегда одни и те же. Когда-нибудь ты можешь почувствовать себя потерянной, но ты должна помнить, что ты не потерянная, потому что мы с тобой снова найдем друг друга.

Коробка VII

§ ПОЛАРОИДЫ

Благодарности

Я начала писать этот роман летом 2014 года. За долгое время его написания многие люди и организации помогали роману состояться. Я глубоко признательна всем, кто оказывал помощь, но хотела бы выразить особенную благодарность следующим организациям и людям.

Берлинской академии художеств, предложившей мне летом 2015 года стипендию и проживание, где после года, потраченного на сбор материалов, я в конце концов начала набирать текст романа.

Парижскому книжному магазину «Шекспир и компания» и в особенности Сильвии Уитмен, которая летом 2016 года великодушно предложила мне кров и кровать в одной из комнат над магазином, где я могла посвятить многие часы работе над рукописью этого романа.

Программе Beyond Identity в Городском колледже Нью-Йорка, где с осени 2017-го по весну 2018 года я работала приглашенным научным сотрудником, и это дало мне время дописать и отредактировать рукопись.

Композитору Филипу Глассу, ныне здравствующему, чьи «Метаморфозы» я, пока писала этот роман, слушала примерно пять тысяч раз.

Моим агентам и сестрам по оружию Николь Араги и Лоранс Лалюйо, равно как и их потрясающим помощникам Грейс Дитше и Тристану Кендрику Ламмару.

Моим блестящим редакторам: Анне Келли в издательстве Fourth Estate, Робину Дессеру в издательстве Knopf, а также Энни Бишаи – лучшей из ассистентов редакторов, с которыми мне приходилось работать.

Моему редактору, а также моему старинному и всегдашнему собеседнику в издательстве Coffee House Press Крису Фишбаху.

Моим друзьям – снисходительным первым читателям рукописи на разных стадиях ее готовности, спасибо вам, Н. М. Эйдит, К. М. Элкотт, Х. Клири, Б. Х. Эдвардс, Дж. Фримен, Л. Гэндольфи, Т. Гоуэр, Н. Гоуринатан, Р. Гранде, Р. Джулиен, К. Максуинни, П. Малиновски, Э. Рабаса, Д. Рабаса, Л. Рибальди, С. Швеблин, З. Смит, А. Тирлуэлл и Дж. Врэй.

Спасибо вам, Микель и Ана.

И вам, мои родители Марта и Кассио.

Цитируемые произведения

(Заметки об источниках)

Как и моя предыдущая книга, «Архив потерянных детей» отчасти представляет собой мои диалоги с множеством различных текстов, а также нетекстовых источников. Архив, на котором держится роман, является и внутренне присущей, и внешней частью главного нарратива. Иными словами, обращение к источникам – текстовым, музыкальным, визуальным и аудиовизуальным – не преследует цели приправить текст попутными замечаниями или приукрасить его, а служит внутритекстовыми метками, показывающими, что в разговоре, который книга ведет с прошлым, участвуют многие голоса.

В нарративной схеме романа обращение к источникам принимает различные формы:

1. Как собственно «библиография» – это книги и прочие источники, перечисленные среди содержимого коробок, которые семья взяла в поездку и возит в машине (коробки I–V).

2. В частях, где повествование идет от лица женщины, все использованные источники присутствуют либо в виде ссылок и цитат, либо в виде парафразов и намеков.

3. В частях, повествователем которых выступает мальчик, присутствуют отголоски, «эха» источников, ранее упомянутых в повествовании от лица женщины, тогда как другие отсылки даны как цитаты, парафразы или упоминания.

4. Ряд отсылок к другим литературным произведениям почти невидим в повествованиях от лица женщины, мальчика и в «Элегиях потерянным детям» и призван создавать тонкие «ниточки» литературных аллюзий. Одна такая ниточка ведет к роману «Миссис Дэллоуэй», в котором Вирджиния Вульф, думается мне, первой изобрела прием смены повествовательной точки зрения. Я по-своему использовала этот прием в моменты, когда персонажи «встречаются» взглядами в одной и той же точке на небе, глядя на один и тот же объект: самолет, орлов, грозовые тучи, молнии.

5. В «Элегиях о потерянных детях», где повествование идет от третьего лица, цитаты из источников напрямую встроены в текст или перефразированы, но не в виде цитат и без упоминания источников. Элегии построены на основе серии аллюзий к литературным произведениям о путешествиях, дальних странствиях, миграциях и т. п. Аллюзиям необязательно выглядеть очевидными. Интертекстуальность интересует меня не сама по себе как явный показной жест, а скорее как метод или логика построения текста.

Первые элегии содержат аллюзии к «Канто I» Эзры Паунда, притом что «Канто I» – это, в свою очередь, аллюзия к одиннадцатой песне поэмы Гомера «Одиссея»: «Канто I» Эзры Паунда представляет собой вольный перевод одиннадцатой песни с латыни, а не с греческого языка на английский и следует англосаксонской стиховой метрике. Одиннадцатая песнь в поэме «Одиссея», равно как и «Канто I» у Э. Паунда, посвящены путешествию/схождению в нижний мир, преисподнюю. Таким образом, в первых элегиях я по-своему переиначила определенные ритмические каденции, а также образный ряд и лексику Гомера/Паунда для построения аналогии между миграцией и схождением в нижний мир. Я по-своему приспособила и скомбинировала слова или словарные пары, например «черная ночь», «тяжелые от плача» и «вечно темный лик участи горемычной / вечно темный лик ночной» – все это взято мной из строк «Канто I».

В «Элегиях» источники встроены в повествование от третьего лица по той же вышеупомянутой схеме; в число источников входят «Сердце тьмы» Джозефа Конрада, «Бесплодная земля» Томаса Элиота, «Крестовый поход детей» Марселя Швоба, «Динозавр» Аугусто Монтерросо, стихотворение «Дикобраз» Голуэя Киннелла, роман «Педро Парамо» Хуана Рульфо, «Дуинские элегии» Райнера Марии Рильке и «Врата рая» Ежи Анджеевского (я перевела на английский язык сделанный Серхио Питолем перевод с польского на испанский).

Ниже я привожу перечень точных цитат из каждого вышеназванного произведения примерно в том порядке, в каком они появляются в «Элегиях»:

Эзра Паунд «Канто I»[100]

• «Потом спустились к кораблю».

• «Тяжелые от плача; в корму нам ветер задышал».

• «Вечно темный лик ночной в глаза печальным людям смотрит».

Джозеф Конрад «Сердце тьмы»[101]

• «Перенесся в темную страну ужасов».

• «Поднимаясь по этой реке… Что-то мстительное было в этом молчании».

• «Не будет радости в блеске солнечного света».

Эзра Паунд «Канто I» и «Канто II»

• «Нетерпеливых, но бессильных мертвых».

• «Непохороненный, брошенный в поле широком».

• «И дальше, прочь».

• «Отмели словно залиты красным вином».

• «Пьяный, как молодое вино».

Эзра Паунд «Канто III»

• «Вырежут таковому сердце, на конец копья насадят».

• «Местами осыпалась, там еще подмазана, видно».

• «И вырвут оба глаза, и все имение отнимут».

Аугусто Монтерросо «Динозавр»

• «Когда он проснулся, динозавр все еще был там».

Голуэй Киннелл «Мертвые воскреснут нетленными»

• «Лейтенант! / Этот труп гореть не перестанет!»

Томас Элиот «Бесплодная земля»[102]

• «Груде обломков былых изваяний, где солнце отвесно».

Голуэй Киннелл «Дикобраз»

• «Колючки топорщатся дыбом, брюхо раздуто кислицей и лиственниц нежным побегом».

Томас Элиот «Бесплодная земля»

• «Глядел в сердце света – молчание».

• Город-Фантом:

В буром тумане зимнего утра

По Лондонскому мосту текли нескончаемые

вереницы –

Никогда не думал, что смерть унесла уже стольких…

Изредка срывались вздохи –

И каждый глядел себе под ноги.

Хуан Рульфо «Педро Парамо»[103] (в моем переводе с испаноязычного оригинала)

• «Мы преодолели гряду холмов и начали спуск в долину. Знойный воздух остался наверху, у нас за спиной, а мы с каждым шагом все глубже погружались в раскаленный зной, раскаленный сам по себе, уже без капли воздуха».

• «Был тот вечерний час, когда в селениях дети выбегают играть на улицы…»

• «Мои шаги громко отдавались по булыжной мостовой. И стены, пунцовые от заходящего солнца, откликались на эти гулкие шаги пустынным эхом…»

• «Дверные проемы без дверей, поросшие травой пороги».

Р. М. Рильке «Дуинские элегии»[104] (приблизительный перевод со сделанного Хуаном Рульфо вольного перевода «Дуинских элегий»)

• Так к кому обратиться в нужде?

К Ангелам?

Нет.

К людям?

Нет.

• «Хитрющие звери».

• «…Здесь неуютно,

в разгаданном мире».

• «Голоса, голоса. Слушай, сердце мое,

как некогда только святые слушали».

• «Странно, конечно, больше не жить на Земле…»

• «Ведь и Ангелы часто не ведают,

с кем они – с мертвыми или живыми…»

– «Трудно быть мертвым…»

Ежи Анджеевский «Врата рая»[105] (перевод Серхио Питоля, сделанный с польского на испанский, в моем переводе на английский язык)

• «Шли тесно сбитой толпой, и ни пенья не было слышно, ни звона колокольчиков».

• «Не было слышно… только монотонное шарканье двух с лишним тысяч ног».

• «На мертвой, спаленной солнцем земле пустыни».

• «Губами он уже касался песка».

• «А небо наливалось багрянцем и тишиной».

• «Под чужим небом в чужом краю».

• «Вдалеке, будто уже в ином мире, глухо рокотал гром».

В меру своих способностей я процитировала, упомянула и сослалась на все произведения, использованные в этом романе, – помимо тех, что упоминаются в содержимом коробок, а также вставок, переводов с языков оригиналов и переиначенных под соответствие повествуемой от третьего лица сюжетной линии литературных произведений, упомянутых выше.

Об авторе

Валерия Луиселли родилась в Мехико, росла в Южной Корее, Южной Африке и Индии. Известный автор художественной и нехудожественной прозы. В ее писательском активе сборник эссе «Тротуары», романы «Лица в толпе» и «История моих зубов», а также недавно вышедшая в свет книга «Расскажи мне, как это кончится: эссе в сорока вопросах». Дважды лауреат Книжной премии газеты Los Angeles Times и обладательница Американской книжной премии, дважды номинант на Премию Национального круга книжных критиков и премию Kirkus. Национальная книжная ассоциация удостоила ее места в списке лучших молодых беллетристов «Пятеро моложе 35», а фонд реформы уголовного правосудия Art for Justice fund («Искусство для справедливости») – Свидетельской стипендии. Печатается в The New York Times, британском литературном журнале Granta, ежеквартальном американском литературном альманахе McSweeney’s и других изданиях, ее произведения переведены более чем на двадцать языков. Живет в Нью-Йорке.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственные редакторы Ольга Нестерова, Светлана Давыдова

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Мария Муравас

Верстка Владимир Снеговский

Корректоры Елена Гурьева, Надежда Лин

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

38 × 30 × 25 см. Здесь и далее прим. пер.

2

83,8 и 106,7 см соответственно.

3

Малкольм Икс, он же эль-Хадж Малик эш-Шабазз, – афроамериканский исламский духовный лидер и борец за права чернокожих. Среди сторонников Икс известен как защитник прав чернокожего населения США, попираемого, по его мнению, белыми. Был убит 21 февраля 1965 года.

4

Эмилиано Сапата (1879–1919) – один из национальных героев Мексики, лидер мексиканской революции 1910 года против диктатуры Порфирио Диаса, предводитель восставших крестьян юга страны.

5

Брецель – штучное булочное изделие, сдобный кренделек, посыпанный крупной солью; популярная закуска.

6

Пиньята (исп. Piñata) – мексиканская игрушка в форме расписанного орнаментами горшка или фигурки животного из папье-маше или бумаги. Наполняется сладостями и конфетти и подвешивается к потолку; игра заключается в том, чтобы сбить пиньяту палкой и добыть угощение.

7

Эройка-Сьюдад-де-Тлахьяко – официальное название города в Мексике, расположенного в западной части штата Оахака и относящегося к региону Микстека.

8

Хняхню (исп. Hñähñu) – самоназвание одной из групп коренных индейских народов Центральной Мексики отоми.

9

К Северному треугольнику Центральной Америки относят государства Гватемала, Сальвадор и Гондурас.

10

Чоконены – одна из групп чирикауа-апачей, индейского племени в составе народа апачи. Кочис (1805–1874) руководил вспыхнувшим в 1861 году восстанием; считался одним из величайших лидеров среди североамериканских индейцев и сыграл наиболее значительную роль в истории американского Юго-Запада XIX века. Джеронимо (1820–1909) – легендарный индейский военный предводитель чирикауа-апачей, в течение 25 лет возглавлял борьбу против вторжения США на земли своего племени. В 1886 году вынужденно сдался американской армии.

11

Отсылка к книге Жака Дерриды «Архивная лихорадка: запечатление по Фрейду (религия и постмодернизм)» (1998).

12

Апачерией (англ. Apacheria – Страна апачей) белые первопроходцы называли земли, занимаемые племенами апачей, то есть штаты Аризона, Нью-Мексико, часть Техаса в США и штаты Сонора и Чиуауа в Мексике.

13

Энн Карсон (р. 1950) – канадская писательница, поэтесса, эссеист и переводчик-эллинист, преподаватель классических языков и словесности в университетах Канады и США, переводчик Симонида, Сапфо, Эсхила, Софокла, Еврипида, Катулла.

14

Хопи относят к группе индейских народов пуэбло, проживавших на территории нынешнего Юго-Запада США; ныне они проживают в резервации хопи на северо-востоке штата Аризона. Хопи – сокращенное самоназвание этого народа, что означает «мирные люди» или «мирные малые».

15

Агглютинация – способ создания нового образа посредством склеивания (соединения) совершенно разных объектов или их свойств, а также период в развитии детской речи, для которого характерны простое склеивание отдельных элементов речи и обозначение одним словом ряда предметов, представлений и т. п.

16

Палимпсест – так в древности называли рукопись, нанесенную на пергамент поверх прежней соскобленной записи; в метафорическом смысле – культурный текст, созданный на руинах ранее существовавшего и вобравший в себя какие-то из его примет.

17

Около 227 кг.

18

Марсель Дюшан (1887–1968) – художник, шахматист и теоретик искусства, стоявший у истоков сюрреализма и дадаизма.

19

Около 19,7×12,7 см.

20

Стихотворение «Портрет D’Une Femme», пер. Я. Пробштейна.

21

Трут-ор-Консекуэнсес (букв. «Правда или последствия») – административный центр округа и известный курорт в штате Нью-Мексико на юго-западе США. Шекспир – городок в том же штате, ныне город-призрак, участок частного ранчо, иногда открывается для посещения туристами.

22

Апаче – административный округ в штате Аризона. Кочис Стронгхолд (букв. «Твердыня Кочиса») – гористая местность с выветренными каньонами и гранитными куполами на юго-востоке штата Аризона, относится к цепи Драгунских гор; в наши дни здесь располагается туристическая база.

23

Строка из одноименного стихотворения Эмили Дикинсон:

Предчувствие –  длинная Тень –  косая –

Знак –  что Солнце зайдет –  угасая.

Напоминанье притихшим цветам –

Что скоро набежит Темнота.

(Цит. по: Дикинсон Э. Стихотворения / пер. В. Марковой. М.: Художественная литература, 1981.)

24

Отсылка к предисловию Джека Керуака для первого издания в США книги-сборника фотографий «Американцы» (1959) выдающегося фотографа-документалиста Роберта Франка, где Керуак отмечал, что Франк фотографировал «музыкальные автоматы и гробы».

25

Частная сеть бюджетных мотелей в США и Канаде.

26

Роберто Боланьо Авалос (1953–2003) – чилийский поэт и прозаик леворадикальных взглядов. «2666» – его посмертно изданный роман в пяти независимых частях, сюжетные нити которых сходятся в вымышленном мексиканском городе Санта-Тереса, во многом типичном для Мексики, с глубоко патриархальным укладом, на фоне которого происходят зверские убийства женщин, не замечать которые властям удобнее, чем расследовать.

27

Географический и культурный район на территории штатов Вирджиния и Западная Вирджиния.

28

Салли Манн выросла в маленьком сонном городке Лексингтон и впоследствии на семейной ферме среди холмов Вирджинии делала фотографии для своей фотокниги «Ближайшие родственники».

29

Dismal hollow можно перевести как «унылая пустота».

30

Узуфрукт (лат. usus – использование, fructus – доход) – в римском праве вещное право пользования чужим имуществом с присвоением приносимых им естественных плодов и доходов; может распространяться на непотребляемое движимое и недвижимое имущество при условии сохранения его целостности, ценности и хозяйственного назначения.

31

Около 40 км/ч.

32

Кудзу, или пуэрария дольчатая, – многолетнее ползучее лиановидное растение, целиком обвивающее деревья, кустарники, неровности рельефа и постройки; в условиях влажных субтропиков способно разрастаться в непроходимые джунгли.

33

Ман Рэй (1890–1976) – французский и американский художник, фотограф и кинорежиссер, представитель сюрреалистической фотографии и фотографии так называемого «Нового видения».

34

Цитаты приведены в пер. М. А. Дадяна.

35

Дерево рассуждений (англ. Thinking tree) – дидактический прием, который помогает учащимся начальной школы решать задачи. Суть его заключается в том, что по ходу рассуждения строится схема, которая помогает раздробить составную задачу на простые и увидеть план решения задачи.

36

Стивен Фельд (р. 1941) – американский этномузыковед, антрополог и лингвист, много лет провел в частной экспедиции на островах Папуа – Новая Гвинея, изучая песнопения местной народности калули (босави). В 1991 году выпустил альбом Voices of the Rainforest («Голоса дождевого леса»).

37

Ребекка Солнит (р. 1961) – американская писательница, активистка, написала более двадцати книг о мировой политике, истории коренных народов, феминизме, социальных переменах, искусстве. Пишет колонку для The Guardian и публикуется на сайте Literary Hub. В сборнике автобиографических эссе Солнит, вспоминая символические моменты своей жизни и отношения, размышляет о неопределенности, доверии, потерях, памяти, желании и особой роли места.

38

The Kitchen Sisters (англ. «Сестры кухни») – радиопродюсеры Национального общественного радио (National Public Radio) Дэвия Нельсон и Никки Сильва. Их альбом Lost & Found Sound подытоживает исследования американской жизни через записи звуков и создает национальный звуковой ландшафт на основе историй, рассказанных известными людьми.

39

Около 2 м.

40

«Синие мундиры» – прозвище солдат армии северян в Гражданской войне в США.

41

Нана, Локо, Чиуауа – вожди апачей.

42

Первая фраза из постапокалиптического романа Кормака Маккарти «Дорога» (2006) о путешествии безымянных персонажей, отца и сына, по разрушенным неназванным катаклизмом США. Цит. в пер. Ю. Степаненко.

43

«В Комалу я отправился, когда узнал, что там живет мой отец, некий Педро Парамо. Сказала мне про это мать» (пер. П. Н. Глазовой). Так начинается роман мексиканского писателя Хуана Рульфо «Педро Парамо» (1955), один из первых латиноамериканских романов в жанре магического реализма, позже развитого и отточенного в произведениях Габриэля Гарсиа Маркеса.

44

Роман «Человек-невидимка» (1952) – единственный законченный роман в творчестве афроамериканского писателя, эссеиста и литературного критика Ральфа Эллисона (1914–1994); посвящен поискам идентичности и места в обществе и затрагивает некоторые табуированные темы.

45

Пер. Е. Суриц.

46

Арка повествования (англ. Story arc) – последовательность эпизодов в повествовательном произведении искусства, связанных общей сюжетной линией.

47

Ср.: to fuck the other person – «трахать (заниматься любовью)» и to fuck the other person up – «оттрахать» (смысл меняется за счет добавления послелога up).

48

Эрик Ромер (1920–2010) – французский кинорежиссер «Новой волны» в послевоенном кинематографе Франции. Его фильмы, не лишенные художественных достоинств, критиковали за невозможность однозначного истолкования, излишнюю литературность диалогов, кажущуюся бессодержательность сюжетов и т. п.

49

Томас Вулф (1900–1938) – крупнейший представитель «потерянного поколения», один из основоположников американской прозы 1920–30-х годов. Современники ставили его в один ряд с Хемингуэем, Фолкнером и Фицджеральдом. В первом романе «Взгляни на дом свой, ангел» Вулф рассказывает о своем становлении, воспитании чувств, и за вымышленным городком Алтамонтом скрывается его родной Эшвилл.

50

Экзегеза – раздел богословия, в котором истолковываются библейские тексты; учение об истолковании текстов, преимущественно древних, первоначальный смысл которых затемнен вследствие их давности или недостаточной сохранности источников. Слово употреблено автором в ироническом смысле.

51

Ризома (букв. «луковица» или «клубень») – одно из ключевых понятий философии постструктурализма и постмодернизма. Ризома принципиально противоположна понятию «корень», поскольку абсолютно нелинейна и способна развиваться куда угодно. Термин «ризоматичный» противопоставляется неизменным линейным структурам бытия и мышления и допускает множественные неиерархичные точки входа и выхода в представлении и интерпретации знания.

52

Рискованное дело, удачный случай (фр.). Здесь: счастливым броском игральных костей.

53

В однокомнатных школах один учитель преподавал все предметы учащимся разных возрастов. Такие школы были распространены в сельских районах США, Канады и Европы примерно с конца XVIII века. Аналогию им составляли земские школы (одноклассные народные училища) в Российской империи.

54

Наталия Лопес (р. 1980) – мексиканская актриса, продюсер и монтажер.

55

Имеется в виду шотган-микрофон (англ. shotgun mic), или микрофон-пушка, предназначенный для записи звукового потока с большого расстояния.

56

Метафикция – одна их показательных характеристик постмодерна, письмо о самом процессе письма и переосмысление самих основ творчества.

57

Одетта Холмс (1930–2008) – легендарная фолк-исполнительница и политическая активистка, считавшаяся «голосом борьбы за гражданские права».

58

Сюжет песни Highwayman рассказывает о судьбе живших в разное время четырех людей: разбойника, моряка, строителя дамбы Гувера и капитана звездолета.

59

«Кантос» (англ. The Cantos) – незавершенная поэма, насчитывающая 117 кантос, иногда называемых песни (от итал. canto – песня), над которыми Паунд работал с 1915-го по примерно 1962 год; считается одной из важнейших модернистских поэм XX века.

60

«Новая наука» («Основания новой науки об общей природе наций», 1725) – главный труд итальянского философа, основоположника философии истории и этнической психологии Джамбаттисты Вико (1668–1744). Хотя этот труд не повлиял на философию Просвещения, считается, что он дал начало философии истории.

61

Филип Гласс (р. 1937) – современный американский композитор, авангардист, минималист. «Метаморфозы» – цикл из пяти частей для фортепиано, адаптация на основе музыки, написанной к сценической постановке повести Ф. Кафки «Превращение».

62

Гарифуна – народ на Карибском побережье и островах Карибского моря, больше половины которого исповедует католицизм.

63

Хуана Инес де Асбахе-и-Рамирес де Сантильяна, более известная как сестра Хуана Инес де ла Крус (1651–1695), – мексиканская поэтесса, католическая монахиня, писательница, математик, философ, композитор, драматург.

64

Маргерит Юрсенар (1903–1987) – французская писательница очень самобытного дарования, первая женщина, удостоенная членства Французской академии.

65

Обе писательницы известны мастерством короткого рассказа; обе – лауреаты Международной Букеровской премии (соответственно, в 2009 и 2013 годах). Элис Энн Манро (р. 1931) – канадская новеллистка, первой из писателей Канады удостоена Нобелевской премии по литературе (2013); в ее написанных бесхитростным языком рассказах порой открываются целые сюжетные бездны. Лидия Дэвис (р. 1947) – американская писательница, известная прежде всего как автор очень коротких рассказов, иногда всего на абзац, и переводчик французской литературы.

66

В оригинале Dicks Whiskey Bar. Слово Dick может означать как имя, так и мужской половой орган. К этому и относится недоумение рассказчицы. Прим ред.

67

Poetry (англ.) – поэзия.

68

Джерримендеринг – махинации с избирательными округами; перекройка избирательных округов или создание дополнительных округов под «своих» избирателей для обеспечения победы той или иной партии на выборах.

69

Раймонд Карвер (1938–1988) – американский поэт и новеллист, крупнейший мастер англоязычной короткой прозы второй половины XX века.

70

Still в одном из значений переводится как «тихий, неподвижный, безмолвный».

71

Коллекция снимков Дикого Запада и индейцев, созданная американским фотографом Эдвардом Кёртисом, насчитывает несколько тысяч изображений.

72

Роберт Маршалл Атли (р. 1929 г.) – американский писатель и историк, автор 16 книг по истории американского Запада.

73

Оба штата расположены на севере Мексики: штат Сонора граничит со штатом Аризона, Чиуауа – со штатами Нью-Мексико и Техас.

74

Hands in Our Names – альбом экспериментального музыканта Каримы Уолкер из 12 переплетающихся композиций-коллажей.

75

Известный композитор и флейтист, автор музыки ко многим кинофильмам. В произведение Echo Canyon вплетены звуки пустыни, голоса ее обитателей.

76

Голуэй Киннелл (1927–2014) – американский поэт, лауреат Пулитцеровской премии, основоположник «американского белого стиха».

77

Аптекарский камень, или змеевик, – горная порода, обладающая обеззараживающими свойствами.

78

Хоппер – саморазгружающийся бункерный вагон для перевозки массовых сыпучих грузов с кузовом в форме воронки, в нижней части которой расположены люки; при их открытии груз высыпается под собственным весом, что способствует быстрой разгрузке.

79

Имеется в виду Alright – сингл американского хип-хоп-исполнителя Кендрика Ламара о надежде на фоне борьбы с самим собой. Композицию и видеоклип большинство музыкальных изданий относят к числу лучших за 2015 год и подчеркивают связь с социальным контекстом времени.

80

Лори Андерсон (р. 1947) – американская певица, поэтесса, композитор, перформансистка, видный представитель экспериментальной электронной музыки 1960–70-х годов. Текст песни O Superman (For Massenet) («О, супермен (посвящается Массне)»), как утверждала сама Андерсон, написан во многом под влиянием политического конфликта между США и Ираном.

81

Andrew Jackson Jihad – американская фолк-панк-группа, получившая известность благодаря провокационным песням о «серийных убийствах, курении, жестоком обращении с детьми и мстительности Бога».

82

Джеймс Артур Болдуин (1924–1987) – американский романист, публицист, драматург, активный борец за права человека, отчасти последователь Мартина Лютера Кинга.

83

Мини-рассказ «Динозавр» гватемальского писателя Аугусто Монтерросо (1921–2003).

84

Круг чтения уровня Z включает книги для подросткового возраста (пятый класс), требующие умения критически подходить к прочитанному и обсуждать противоречивые социальные и политические темы. Соответственно, уровень А – для начинающих читать.

85

Батальон Святого Патрика – подразделение мексиканской армии, сформированное преимущественно из ирландцев-католиков, дезертировавших из армии США во время американо-мексиканской войны. Большинство бойцов батальона были убиты в ходе столкновений с американской армией, остальных повесили как дезертиров. В Мексике и Ирландии бойцов батальона почитают как национальных героев, в США их существование отрицается как таковое.

86

Хосе Доротео Аранго Арамбула (1878–1932), более известный как Франсиско Вилья или Панчо Вилья, – один из революционных генералов и лидеров крестьянских повстанцев во время мексиканской революции 1910–1917 годов. Убит 20 июля 1923 года, когда уже отошел от революционной борьбы. По мнению ряда историков, убийство было подготовлено с согласия президента Мексики Альваро Обрегона; за убийство никто не понес наказания.

87

Так по-испански произносится Париж.

88

Кажется, сейчас будет дождь! (исп.)

89

Биг-Бурро-Маунтинс – горный массив в штате Нью-Мексико протяженностью 56 км, пролегает с северо-запада на юго-восток, максимальная высота – 2449 м.

90

Силвер-Сити – административный центр округа в штате Нью-Мексико, основанный в 1870 году после открытия месторождений серебра.

91

«Фрут Лупс» (англ. Froot Loops) – торговая марка подслащенных хлопьев для завтрака в форме разноцветных кружочков со вкусом фруктов; отсюда и название loops («петельки»), а froot – это намеренно измененное слово fruit.

92

Дети поют строки не по порядку, и вместо «рога Мексики» правильнее round the Horn to Mexico – «вокруг мыса Горн к Мексике» (англ. horn – рог).

93

«Каменное ложе» (исп.).

94

«Из камня должно быть ложе, из камня изголовье, женщина, которая меня любит, должна любить меня по-настоящему, увы, увы, сердце, почему ты не любишь?» (исп.)

95

«Вместо гроба заверните меня в серапе, вместо креста – патронташ крест-накрест сложите и на могиле моей напишите мое последнее “прощай” тысячью пуль, увы, увы, сердце, почему ты не любишь?» (исп.) Серапе – длинный одеялоподобный плащ-накидка у мексиканцев.

96

Рабдомиолиз – клинический синдром, при котором разрушаются ткани скелетных мышц, среди прочего сопровождается острой почечной недостаточностью, может развиваться при длительном выполнении тяжелой физической работы, в том числе при перегреве.

97

В США существует законодательно утвержденная система туристических маршрутов в поддержку идеи «сохранения, предоставления общественного доступа, возможности путешествия, восхищения и уважения к находящимся на открытой местности территориям и историческим ресурсам нации». Выделено несколько типов национальных троп, например исторические, геологические, живописные; к последним относится Континентальная водораздельная тропа, пересекающая территорию США с севера на юг.

98

Костер (исп.).

99

«Риск» – тактическая, стратегическая настольная игра.

100

Произведения Эзры Паунда цит. в пер. В. Кучерявкина.

101

Цит. в пер. А. Кравцовой.

102

Цит. в пер. Я. Пробштейна.

103

Цит. в пер. П. Глазовой.

104

Цит. в пер. О. Слободкиной и О. Дарка.

105

Цит. в пер. К. Старосельской.

Content

Валерия Луиселли
Архив потерянных детей

Часть I. Семейный звуколандшафт

Переселения

Коробка I

Маршруты и корни

Коробка II

Бездокументные

Коробка III

Без вести пропавшие

Коробка IV

Переселения

Часть II. Реконструкция

Депортации

Карты и коробки

Коробка V

Континентальный водораздел

Потерянные

Часть III. Страна апачей

Пыльные долины

Сердце света

Каньон Эха

Часть IV. Архив потерянных детей

Коробка VI

Документ

Коробка VII

Благодарности

Цитируемые произведения

Об авторе

Над книгой работали

Сноски