Жорж Вигарелло

История усталости. от Средневековья до наших дней

УДК 159.944.4

ББК 88.8 7

В41

Редактор серии Л. Оборин

Издание осуществлено в рамках Программ содействия издательскому делу при поддержке Французского института

Cet ouvrage a bénéficié du soutien des Programmes d’aide à la publication de l’Institut français

Перевод с французского О. Панайотти

Жорж Вигарелло

История усталости от Средневековья до наших дней / Жорж Вигарелло. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Культура повседневности»).

Знакомое всем понятие усталости, которое в XX и XXI веке попало в зону общественного внимания и стало более заметной частью нашей повседневности, на протяжении разных эпох претерпевало существенные трансформации. Книга Жоржа Вигарелло рассказывает о том, как западная цивилизация научилась признавать усталость, бороться с ней и отличать ее духовные аспекты от физических. Автор обращается к истории тела и медицинских практик, к истории труда, войны, спорта и интимности. Благочестивое изнурение средневековых паломников, утомление рыцарей после турниров, выгорание современных офисных работников, изнеможение медиков в ковидных госпиталях… Эта книга – экскурсия по всем видам и историческим этапам усталости. Жорж Вигарелло – французский историк и социолог, сотрудник Высшей школы социальных наук, автор книги «Искусство привлекательности», вышедшей в «НЛО».

В оформлении обложки использован фрагмент картины «Жатва» Питера Брейгеля Старшего, 1565 г. Метрополитен-музей, Нью-Йорк / The Metropolitan Museum of Art, New York.

ISBN 978-5-4448-2329-0

© Éditions du Seuil, 2020

© О. Панайотти, перевод с французского, 2024

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

Тьерри Пийону

ВВЕДЕНИЕ

«Стресс», «нагрузка», «выгорание», «психическая нагрузка»: в XX и XXI веках мы видим стремительное расширение понятия усталости. С рабочего места усталость перетекает в жилища и становится частью повседневности. Примерно для восьми занятых из десяти слово «стресс» является главной характеристикой работы[1]. В 2017 году более трети наемных работников заявляли о выгорании[2]. В основе этой книги – гипотеза о том, что в условиях реальной или постулируемой автономии, завоеванной индивидом в западных обществах, когда люди обнаружили, что «я» автономно, и так же неутомимо мечтают о свободе и независимости, им все сложнее переживать то, что препятствует исполнению этих мечтаний. Тем более выпукло ощущаются их собственная хрупкость и уязвимость. Это болезненное, огромное противоречие вызывает утомление и неудовлетворенность. Усталость нарастает, глухо распространяется, усложняет и привычное, и неожиданное, усугубляя свое «внутреннее» проявление. Она повсюду – в публичном пространстве, на работе, в пространстве личном, в отношениях с близкими, в отношениях с самим собой.

Что же с нами случилось?

Латинские термины fatigatio и defatigatio говорят о том, что слово fatigue (усталость) имеет очень древнее происхождение; они указывают на прямую связь прошлого и настоящего, и почти механическая этимология наводит на мысль, что время не может ничего изменить в представлениях об усталости и выгорании. Дело в том, что усталость – неотъемлемое человеческое свойство. Она неизбежна, как болезнь, старость или смерть. Она символизирует хрупкость человека, его «недостаточность», указывает на весьма распространенное препятствие: «внутреннее», находящееся в пределах собственного существования, и внешнее, идущее из мира с его противоречиями. Никакой патологии, самая банальная недостаточность. Как совершенно прозаически утверждал Мопассан, «наконец безграничная усталость сразила его: он уснул»[3].

Тем не менее все меняется. История эта более сложна, чем может показаться, и пока мало изучена, в ней полно метаморфоз, задействующих разных участников, разные культуры и общества. Мы рассматриваем вопрос с точки зрения истории Запада, а в ней восприятие усталости от эпохи к эпохе варьировалось. Оценка усталости менялась, симптомы модифицировались, терминология уточнялась, а объяснения расширялись. На этом пути сочетаются различные истории: история тела и практик здоровья, история образов жизни, социальных устройств, история труда, войны и спорта, а также история наших психологических конструкций, вплоть до интимности.

«Основные» формы усталости, те, что порождают множество комментариев и выступают в глазах общества на первый план, со временем эволюционируют. На поверку они оказываются закрепленными за «категориями», определяют среду. Они соответствуют социальному устройству, создают коллективные формы существования. В Средние века, с которых начинается наше исследование, в центре внимания – усталость воина; в средневековой цивилизации человек военный представляет собой наибольшую ценность. Усталость воина почетна, о ней говорят, в то время как усталость простолюдина вызывает презрение. Усталость воина даже учитывается во время поединков, ценность победы в которых в XV веке зависит от количества ударов, которые боец обещает нанести противнику, бросив ему вызов.

В классическую эпоху все меняется: на первый план выходят судейские, и возрастает престиж административной и кабинетной работы. Финансист Лафонтена, адвокат Лабрюйера описываются по-новому и демонстрируют иную усталость, вызванную доселе не известными занятиями. В XIX веке опять все меняется – с развитием производства, его успехами и опасностями появляется усталость рабочих: изнурение пролетарского тела становится очевидным и вызывает беспокойство; этот фактор оценивается более тщательно – для повышения производительности труда, экономии и эффективности, но при этом его не желают признавать ни Виллерме, ни Маркс. А усталость нашего «четвертичного» общества[4], общества компьютеров и офисов, глуха и невидима; на смену физической нагрузке пришла нагрузка информационная, иногда, после долгих скрытых страданий, случаются непредвиденные срывы – индивидуальные или коллективные.

Обновляющиеся репрезентации тела меняют и восприятие усталости. В старину образ «состояния» усталости ассоциировался с потерей гуморов. Усталое тело – обезвоженное тело. Изнурение, истощение – это потеря вещества, плотности. «Простой» образ, вероятно, родился в Античности, возник из уверенности в том, что основное в теле – жидкости, те, что вытекают, когда человек ранен, воспламеняются, когда у него жар, уходят из тела после смерти. Обезвоживание и следующее за ним освежение, таким образом, задают ритм восстановлению усталого тела. Кровопотеря определяет как границы телесной жизни, так и ее ощущение.

В эпоху Просвещения считается, что не только жидкости, но и волокна, сплетения, «токи», нервы создают чувство усталости. Возникают новые симптомы, в расчет принимаются новые признаки: появление усталости связывают с чрезмерным, плохо сдерживаемым возбуждением, слабость – с повторяющимся или длящимся напряжением. Нехватка сил теперь ассоциируется не с потерей вещества, а с недостаточной стимуляцией. Новые чувства связываются с ощущением пустоты, отсутствием стимулирования и недостатком жизненной силы. Отсюда – поиски тонизирующих веществ, специфических возбудителей, а не только восполнение утраченной жидкости и закаливание.

Когда, согласно возникшей в XIX веке механической модели, в основу всего была положена энергия и органическое горение, картина снова изменилась. Теперь заговорили о потере огня, потенциала «отдачи», мощности, а также о химических отходах, заставляющих тела страдать. Отсюда – поиски «укрепляющих средств», энергетических резервов, калорий, удаление токсинов и вредных веществ.

Сегодняшняя усталость рассматривается в цифровой реальности; на первое место выходят внутренние посылы, ощущения, «коннект» и «дисконнект». Отсюда – выраженное стремление к расслаблению, а также зацикленность на психологии, отношениях, поиск взаимодействия, стремление к мобильности, поиск иных ощущений.

С течением времени представления уточняются. Наша цивилизация изобретает новую чувствительность, создает нюансы, мало-помалу возникают новые, ранее не существовавшие виды усталости, открываются доселе неизвестные состояния. Появляются новая терминология и симптомы, такие как «вялость», например, о которой в XVII веке говорили богатые люди, жалуясь на неожиданную слабость и болезненность, или «разбитость», появившаяся в изнеженном XVIII веке, – под ней подразумевали несильные боли после непривычных мышечных усилий, на которые в прежние времена внимания не обращали, или вспоминаемый в связи с миром рабочих XIX века «упадок сил», вызывающий непреодолимую слабость и поражающий целые поколения вследствие лишений и чрезмерно тяжелой работы. Границы смещаются. Устанавливается новая шкала, опустошающая и души, и тела.

Интенсивная психологизация поведения и чувств в XX и XXI веках порождает коренные отличия от прошлого. Конечно, тяжелый физический труд (за признание этой тяжести шла борьба) никуда не исчез. Однако внимание уделяется самым разным явлениям: тревожности, дискомфорту, невозможности самореализации. К усталости, возникшей вследствие борьбы с окружающим миром, добавляется усталость, вызванная борьбой с самим собой, – а это процесс внутренний, личный, почти интимный. Препятствия и невозможность что-либо сделать исходят из самого человека, как и слабости и упадок сил. Все это усугубляется современными законами менеджмента, пренебрегающими индивидуальными ценностями ради сиюминутной выгоды; отсутствие контракта вызывает нестабильность и шаткость положения работника, появляются нежелательные профессиональные сдвиги; в результате возникает весьма актуальное противоречие между потребителем, имеющим возможность принимать решение, наемным работником, лишенным такой возможности, и гражданином, требующим ее[5]. Отсюда – бесконечные сомнения по поводу фрустраций личного порядка.

Цель этого исторического и в то же время генеалогического исследования такова: показать, как то, что издавна вошло в плоть и кровь, на протяжении веков вписывается и в сознание, социальные структуры и их представительства и как оно вовсю раскрывается, проникая в самое наше существо.

Часть первая. Средневековый мир: поиск вех для изучения

Усталость, с незапамятных времен отравлявшая человеческое существование, была неотъемлемой частью средневековой повседневности. Ее населяют изнуренные согбенные тела, она описывается в различных текстах, от трактатов о здоровье до хроник, фаблио и романов. Согласно распространенной тогда гуморальной теории, усталость наступала вследствие потери ценных телесных жидкостей (гуморов). Усталость – это исчезновение вещества, того, что составляет богатство плоти, разрушение плотности. Это также «темное», малопонятное явление: не существует никаких цифр, описывающих ее, да и слова говорят о ней не вполне ясно, несмотря на то что есть fatigue (усталость), происходящее от латинских fatigare, fatigatio, defatigatio, или lassitude (усталость, утомление) – от латинского lassitudo; нет никаких симптомов, которые описывали бы ее «лучше» или «хуже», кроме интуитивной оценки: длительность дня, меняющиеся особенности деятельности, приблизительно пройденное расстояние, а также случающиеся драмы, несчастья, опасности, травмы.

В средневековом мире было множество «усталых» действующих лиц. В первую очередь это пешие путешественники. В сборниках рецептов той поры присутствовали описания лекарств для тех, «кто ходит по дорогам», и для «усталых путников»[6], паломников, торговцев или всадников, которым предстояло совершить опасные переходы по пересеченной местности. В исторических хрониках и романах рассказывалось об усталости и утомлении воинов, делом чести которых было участие в поединках и защите городов. Жизнеописания святых, в свою очередь, рассказывают об изнуренности монахов – тех, кто живет в монастырях и подчиняется их суровым правилам, стремясь искупить грехи человечества. Такие виды усталости трудно отнести к какой-либо категории, но их нельзя сбрасывать со счетов; они в большей степени, нежели иные, отражают средневековое общество, пространство, время.

Иначе говоря, усталость возникает только в противостоянии со средой.

ГЛАВА 1. КАРТИНА ЯСНА, ОРИЕНТИРЫ ТУМАННЫ

Главный образ усталости в древности – образ потери, утраты. Слабость возникает в связи с недостатком, нехваткой вещества. Нет ничего более материального или видимого: усталый человек потеет, у него слабеют мускулы, ему становится трудно дышать – и ему начинает казаться, что его тело перестало быть прежним. Все говорит о безвозвратной «утечке», на месте жидкостей (гуморов), предназначенных для «создания» и поддержания организма в порядке, появляются пустоты. Водянистые вещества, занимающие и соединяющие части тела, появляются при малейшей ранке, при малейшей гематоме, при малейшем потоотделении; жизнь уподобляется растительным сокам, плодородной силе, подтверждая неразрывную связь между жидкостями и жизнеспособностью. «Квинтэссенция» тела содержится в этих жидкостях. Их присутствие повышает силу, а исчезновение порождает слабость, худобу, истощение, а то и приводит к смерти. Когда этих жидкостей не хватает, наступает усталость.

Утрата жидкостей и ее последствия

Рассмотрим физические упражнения, мнение врачей о которых совпадает с общепринятым. Все дело в движениях частей тела: повторяющиеся движения вызывают трение, которое вызывает повышение температуры (местное), которое превращает жидкости в газ, который в конечном счете испаряется. В результате человек худеет, все его внезапно обезвоженное тело страдает, его охватывает холод. Это демонстрируют долгие скитания Тристана и Изольды, героев романа XII века, их «мертвенно-бледные и исхудавшие тела»[7]. То же самое мы видим и в медицинских комментариях, в которых упоминается «потеря», чрезвычайное ослабление плоти, помещающие боль в самые «благородные» части тела:

Тебе нужды в ломоте нет,

И тело напрягать не след,

Зане оно тепла лишится

И лютой болью сокрушится:

Желудок, голова и грудь

Начнут страдать – спокойней будь[8].

Суть боли – в «дефиците», суть слабости – в потере вещества. Пот – «плохой симптом»[9]. Избыточное трение может вызвать лихорадку со всеми ее последствиями, особенно если движения совершаются «при сильной жаре»[10].

Поэтому предполагаемые последствия усилий беспокоят врача до такой степени, что он бьет тревогу. Большая потеря вещества, с его точки зрения, «невосполнима». Она представляет опасность для тех, кто, «слишком много потея, изнуряет себя»[11]. Усталость делает человека «скованным и иссушенным, его добродетель и ум деградируют от такой работы»[12]. В эпоху, когда еще не слышали ни о каких принципах внутренней регуляции, работающий человек должен был стараться избегать того, чтобы «слишком сильно потеть»[13]. В то же время ограничения непонятны, определяются эмпирическим путем, интуитивны. В повседневной жизни люди руководствуются впечатлениями и непосредственными ощущениями, а не расчетами и контролем[14]. Сама «потеря», представленная таким образом, не поддается исчислению. Ее еще невозможно оценить. Невозможно определить количество трудозатрат в разных профессиях, играх, путешествиях, сражениях. В некоторых занятиях это проявляется лучше, чем в других, например в доставке морской рыбы из Ла-Манша и Атлантического океана на парижский рынок на специальных быстроходных экипажах, курсировавших с XII века. Из-за высокой конкуренции требуется двигаться быстро и преодолевать большие расстояния, поэтому павшие в пути лошади и изнуренные люди здесь – обычное дело. Начиная с XIII века в этой сфере даже существовал специальный фонд для замены «загнанных лошадей»[15] и компенсации за испортившуюся в дороге рыбу. В 1500 году потребовалось судебное решение, чтобы оборудовать дорогу и урегулировать рынок[16].

Какие слова можно использовать?

Неточный термин, который тем не менее используется со времен Средневековья, – это «усталость, fatigue. Происхождение его элементарно – от латинского глагола fatigare (уставать), который и вдохновил авторов средневековых текстов на создание существительного. Как мы видели, упоминались «загнанные лошади»[17] – те, что в XIII веке доставляли рыбу на парижские рынки на специальных быстроходных экипажах, или Галахад, «лучший в мире рыцарь», который «никогда не чувствует усталости»[18], или Фьерабрас[19], после боя с мусульманами «настигнутый усталостью»[20].

Слово «усталость» может заменяться множеством других: в романе «Дюрмар Галльский» упоминается «слабость, охватившая все члены»[21], Альдобрандино Сиенский говорит о «согревании»[22] членов, Арно де Вильнёв в XIII веке употребляет термины «уныние духа»[23], «воздушная часть жидкостей» (гуморов) и «душевная травма»[24], а Бартоломей Английский – даже «страсть мозга»[25], порицая ее последствия в виде бессонницы и сухости организма. Иными словами, речь о терминах, обозначающих «нехватку сил», телесную слабость и вызванные этим неприятности.

Употребление в Средние века слова «усталость» зависит от восприятия. Усталость, утомление могут проявляться как «внешне», так и «внутренне»: «семеро братьев», атакованных Галахадом, «так утомлены, что не могут больше защищаться»[26], позы говорят об их физическом состоянии; в свою очередь мессир Гавейн, персонаж анонимного французского рыцарского романа «Перлесваус», «чувствует усталость во время долгого путешествия»[27], его ощущение свидетельствует о том же самом состоянии. Различия между этими двумя точками зрения не то чтобы очень сильны и глубоки. Восприятие усталости интуитивно, очевидно, ощутимо, в нем не обнаруживается ничего особенного, как если бы это был симптом какой-либо болезни. Специально состояние усталости не изучают и не наблюдают. Речь идет об определенной стороне жизни, усталость сопровождает любое существование, она не обсуждается, ее существование признается априори. Это «слабое место», неизбежный ответ на несовершенство человека.

Как определить степень усталости?

Та же относительная неопределенность наблюдается, когда средневековая медицина пытается разобраться в вопросе усталости, определить ее пороги, нащупать самое большее и самое меньшее в усталости и усилиях. Бартоломей Английский в XIII веке использует всем понятные прилагательные, но его определения по-прежнему интуитивны; интенсивность физического труда, с его точки зрения, можно описать тремя способами: «один труд требует больших усилий, другой не требует, третий занимает промежуточное положение». При этом никаких внятных критериев определения не существует; так же обстоят дела с быстротой – трудиться можно «быстро», а можно «медленно»; количество затраченных усилий может быть «большим» или «маленьким»[28]. Начиная с XII века в комментариях Салернской школы регулярно употребляется «субъективное» определение «долгий»: «Не делай упражнений долго, это может нанести тебе вред»[29]. Нет ничего устоявшегося, все предметы существуют лишь относительно других; никак не определяется скорость, механика, нет никаких стабильных реперных точек, даже если определение к чему-то относится в большей степени, а к чему-то – в меньшей. Лучшая иллюстрация этого – наличие «не связанных между собой систем измерения, меняющихся от города к городу, от деревни к деревне»[30]. Мир живет ощущениями, физическими впечатлениями, ему для всего требуется визуальное подтверждение, мир, которому пока недоступны какие-либо измерения, «приблизителен», как писал Александр Койре[31].

Альдобрандино Сиенский в XIII веке ориентируется на цвет, без уточнений: чрезмерные усилия вызывают покраснение кожи, похудение, а иногда и наоборот; этот архаичный образ сосредоточен на кажущихся внутренними ощущениях перегрузки[32]. «Прекращать» работу следует тогда, когда появляются подобные симптомы, а также чувство потери телом легкости, когда оно становится «тяжелым»[33]. Здесь налицо смутное стремление к умеренности, сдержанности, но даже если бы это стремление было возведено в медицинский принцип, ему мало кто следовал бы. В повседневности, наполненной трудом, это все лишь нереалистичные теории, а «интенсивные» усилия кажутся привлекательными.

Что теряется?

Люди испытывают гнев, горечь, находятся во власти иллюзий, у них много забот. Все эти эмоции могут способствовать появлению усталости, и они в большей степени предполагаемы, нежели оценены точно. Константин Африканский в XI веке приводит список многочисленных причин, но не дает им подробного комментария: «Чрезмерные размышления (nimia cogitation), воспоминания (memoria), изучение непонятных вещей (investigatio rerum incomprehensibilium), домыслы (suspitio), надежды (spes), воображение (imaginatio)»[34]. Сюда же следует отнести напряжение ума, внутренние зажимы, движение жидкостей (гуморов) – здесь снова в центре внимания оказывается чрезмерная сухость: «избегать больших нагрузок и забот, потому что заботы иссушают тело человека, причиняя вред жизненному духу, а опечаленный дух иссушает кости»[35]. «Постепенное ослабление» обусловливается напряжением мышц, в том числе «сжавшимся сердцем»[36], что бывает спровоцировано какими-то внутренними болями; это напряжение разжижает гуморы вплоть до полного их исчезновения. Оно обусловлено также раскаянием, угрызениями совести, длительным, повторяющимся, назойливым раздражением, «неудержимыми движениями мозга», вследствие которых происходит бессмысленная работа ума. Арно де Вильнёв настаивает: «Человек должен воздерживаться от гнева, поскольку гнев иссушает тело и придает чрезмерный жар всем членам, а жар делает тело чахлым»[37]. Конечно, гнев и отчаяние «жгут», как ничто другое. Недосып также «вызывает страхи, сухость тела, мешает пищеварению, меняет саму природу человека»[38]. Это допсихологическая точка зрения, здесь любое возбуждение считается результатом чрезмерных движений частей тела и их столкновений и трений.

Тем не менее, несмотря на относительное отсутствие качественной и количественной оценки усталости, в Средние века существовало «общее представление» о ней. Мир был разнообразен и многолик, существовало множество различных моделей бытия и противостояния трудностям, люди по-разному сопротивлялись враждебности и страдали каждый по-своему. Усталость оценивалась в основном с точки зрения фактов и мест, разнообразных мелких и раздробленных внешних «ощутимых» обстоятельств, вызывающих затрату сил и истощение.

ГЛАВА 2. ПРОСЛАВЛЯЕМАЯ УСТАЛОСТЬ ВОИНА

Чтобы выйти за рамки общепринятых описаний, нужны определенные обстоятельства и ситуации – конкретные вещи, конкретные люди. Более того, необходимо помнить об особо значимых видах деятельности, на которых фокусируется взгляд; прочие же остаются почти незаметными или же ими пренебрегают. Иначе говоря, усталость селективна. Это демонстрируют средневековые описания, в которых некоторые виды усталости превозносятся, а другие не замечаются; тем самым обнажается культура, среда. Здесь на первый план выступают сцены боя, а описания работающих людей встречаются редко, потому что не считаются заслуживающими внимания. На вооруженных столкновениях останавливаются чаще, потому что война – это нечто «из ряда вон выходящее», во время войн делаются карьеры, создаются иерархии, достигается определенное положение в обществе. Примером тому может послужить жизнь Уильяма Маршала: во второй половине XII – начале XIII века он находился на службе у Патрика Солсбери, затем у Генриха II, участвовал в боях и выиграл множество рыцарских турниров; это преобразило его статус – безвестный некогда рыцарь стал регентом Англии[39]. Военные эпизоды неизбежно оказывались интересными, как и рыцарская верность. Отсюда – стремление избегать упоминаний об усталости и подчеркивать способность к сопротивлению и отсутствие чувствительности.

«Видимая» сторона тела

Особо ценилась внешняя сторона, «видимое» было предпочтительнее скрытого, интимного, чувствительного; описывать военные подвиги следовало цветисто и многословно, делая акцент на жестах, на оружии и на его применении. В прежние времена приоритет отдавался внешней стороне. Таков рассказ о Фьерабрасе, герое романа XIII века, изнемогшем в бою с «неверным»: «его наносившая удары рука распухла…» и выронила «шпагу длиной с копье»[40]. Или история о графе Нормандском в «Покорении Иерусалима». Его реакция внешне иная, в большей мере воображаемая, чем реалистичная, но связана с владением оружием: «Он не мог выпустить судорожно сжимаемую в руке шпагу; ему удалось ослабить хватку, лишь полив руку горячей водой и вином, от чего мускулы расслабились»[41]. Конечно, интимное, личное чувство существует – мы это видели[42], – но о нем редко вспоминают, на него обращают мало внимания, оно слишком субъективно, чтобы изучать его подробно. Отношение к физическому изнеможению было совершенно особым, приоритет отдавался отношению к окружающему, а не к себе, к своему внутреннему миру.

Далее – внешние телесные проявления, физические страдания; появление множества признаков усталости. «Пена изо рта» у измученных в пустыне франков[43] или потеря чувств у крестоносцев, осаждавших Иерусалим, запятнанные кровью, порванные одежды: «они все были грязны, и многие теряли сознание от усталости»[44]. Или ноги, стертые до кровавых мозолей во время долгих переходов, «отрезанные, разорванные под щиколотками штанины»[45]. Симптомы почти «терминального состояния», вызывающие трепет и уважение.

Привилегии, даваемые выносливостью

Бой, в котором мешаются «органическое» и «моральное», сила и решимость, придает веса его участнику. Сражение – вещь ценная. Чтобы победа вызывала уважение, битва должна быть «долгой и ожесточенной»[46], иными словами, «в высшей степени жестокой и очень продолжительной»[47]. Воин тоже высоко ценится. Он должен быть стойким и непримиримым, таким как граф де Сен-Поль, который в битве при Бувине в 1214 году «сражался очень долго и изо всех сил и был изнурен множеством нанесенных им ударов»[48], или упорным и несгибаемым, как герой романа XIII века «Жеган и Блонда», не позволявший себе ни малейшей передышки во время боя»[49]. Со временем цена затраченных усилий повышается: в Средние века в большей мере ценятся терпение, а не стремительность, замедленность, а не скорость, такие «мужские доблести, как агрессивность и способность сопротивляться любому натиску»; воин воплощает почти символическую цель: он должен во что бы то ни стало выстоять и «не показать слабость»[50].

Взгляд через призму усталости в бою выявляет два важнейших момента: способность одних воинов превзойти собственные силы и способность других игнорировать свою слабость. Первые демонстрируют умение терпеть, действия вторых говорят о презрении к боли. Выносливость, способность сражаться на протяжении долгого времени, – главное качество воина. Жак де Лален, авторитетная персона при Бургундском дворе, демонстрирует это качество, культивируя ценный навык: «Он больше, чем кто-либо другой, был опытен, способен к сопротивлению и умел разгорячить противника»[51]. Галахад, «лучший в мире рыцарь», проявляет выносливость, развивая в себе неизменное хладнокровие, «непоколебимое и неутомимое»[52]. Обладание тем же качеством ожидается и от лошади: таким был конь Бодуэна в «Покорении Иерусалима», «Пренсо Арагонец, которого невозможно было загнать»[53], или арабский скакун Фабюр, «который может проскакать двадцать лье галопом, не устав и не сбавив скорость»[54].

Это качество в Средние века становится все более важным и даже начинает учитываться в рыцарских поединках. В XV веке зрители с интересом считают количество выпадов и ударов, оценивают их ожесточенность, обращают внимание на продолжительность поединка. Например, в Генте 15 декабря 1445 года Жак де Лален сражался с одним сицилийским рыцарем. Бой продолжался до ночи: «Поистине все, кто присутствовал на поединке, утверждали, что никогда они не видели, чтобы делалось так много выпадов и наносились такие жестокие удары»[55]. Более того, случалось, что планируемое количество ударов сообщалось атакующей стороной заранее и было признаком уверенности в себе, способности к сопротивлению или, лучше сказать, доблести. Это оговаривалось в регламенте поединка, состоявшегося на берегах Соны 2 октября 1450 года: «Количество рубящих ударов должно быть предварительно зафиксировано»[56]. Эта идея подтверждается «красноречивым» количеством ударов (шестьдесят три), которые некий Жан Питуа собирался нанести Жаку де Лалену 15 октября 1450 года[57]. Так в XV веке косвенным образом начинает возводиться в ранг доблести способность к сопротивлению.

Воспитание через «продолжительное» страдание

Все эти качества в конечном счете формируют рыцаря. Жан де Бюэй, соратник Жанны д’Арк, считает условием приобретения «чести и славы в боях» необходимость уметь «прежде всего терпеливо сносить продолжительные тяготы и невзгоды»[58]. Жан ле Менгр по прозвищу Бусико, которому в 1391 году Карл VI присвоил звание маршала, подробно рассказывает об этом требовании, вспоминая свою воинственную молодость; лейтмотивом его воспоминаний становится слово «долго»: «Никакие тяготы ему не были страшны», он «подолгу был на ногах», привык «надолго задерживать дыхание», «подолгу» совершать ратный труд, «подолгу» размахивать топором, его руки «подолгу» наносили удары, он накапливал «военный опыт» и «никогда не останавливался»[59]. Единственная логика – повторение изо дня в день. Единственная перспектива – длительность, продолжительность. Повторение глобальное, полное, массированное, не имеющее ничего общего с «постепенностью», «поэтапностью» в более поздние эпохи: так вскрываются старинные приемы привыкания к усталости и сопротивления движению времени. Научиться бороться с усталостью не означает приблизить ее, распределив во времени усилия, – речь идет о ее преодолении путем постоянного прибавления ситуации в комплексе, отдаваясь ей целиком и полностью.

Все вышеизложенное относится к рыцарям (всадникам). С остальной армией дело обстоит по-иному. Когда английский король Эдуард III в 1335 году под страхом смерти запрещает «на территории всего королевства развлекаться, делая ставки в любых играх, кроме стрельбы из лука»[60], лучников это не касается. Здесь принимается в расчет лишь владение оружием, а не подготовка к маршам или тренировка перед физическим изнурением, которое предстоит не-рыцарям (то есть пешим воинам). То же самое мы наблюдаем 28 апреля 1448 года, когда французский король Карл VII отдает приказ каждому аббатству снаряжать лучников перед предстоящими боями[61]. Это подтверждает социальную включенность: вырабатывать выносливость следует лишь у рыцарей, которых можно назвать таковыми «одновременно в техническом и социальном смысле слова, которые несут на себе… большой щит, плетеную кольчугу и действуют в бою копьем и шпагой»[62], у тех, кто способен нести на себе двадцать пять килограммов металла, у тех, чья способность сопротивляться усталости и ударам врага и составляет величие. Это главный культурный признак: «На исходе Средневековья кавалерия все еще рассматривалась как нерв армий»[63]. В то же время на изнурение простых воинов не обращали внимания.

ГЛАВА 3. НЕПРЕМЕННЫЕ ТЯГОТЫ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ

Другое постоянно обсуждаемое в Средние века явление, которому нередко сопутствует усталость, – это путешествия со всеми их невзгодами и непредвиденными обстоятельствами. Тяготы, переживаемые в пути, не такие яркие, как на войне, и ценятся меньше. Усталость путешественника неизбежна, опасна, обсуждаема. В конечном счете путешествия – это целая культура, в которой смешиваются усталость и бессилие, открытия и новые ощущения.

Видение пространства

Идея усталости заключена в самом средневековом восприятии пространства. Все дело в нем. Как только устанавливается дистанция, пространство делается размытым. Трудности появляются, как только возникает необходимость «ходить по дорогам». Путешествие – дело опасное. В том мире не было возможности посмотреть на предстоящий путь сверху[64]. Местность не однородна, как в наше время. Конечно, какие-то карты существовали – на старинных гравюрах можно заметить границы, разделяющие страны и континенты. Но в основном на них изображены дороги, пути, это не взгляд на пространство, который помог бы охватить его целиком. Пространство – это «пустота, которую надо заполнить»[65], это неясные перекрестки, постоянно появляющиеся препятствия. Значение имеют лишь отдельные места, как те, что в XIII веке упоминает «восхищавшийся лишь садами» Марко Поло в «Книге о разнообразии мира» – описании «баснословного» кругосветного путешествия[66]. Таким образом, как бы ни был тяжел пройденный путь, он влечет за собой прогресс, и дальние горизонты могут не только пугать, но и завораживать.

Прокомментировать это можно лишь кратко. В Средние века было не до взглядов в глубь себя и не до скрупулезного изучения испытанных ощущений. Усталость путника, как и усталость воина, выражается через то, что он видит: описывая окружающее, он сообщает нам о том, что происходит с его телом. Мы читаем описания переходов, местности, климата: например, ветра, заставляющего Джованни Плано Карпини, папского посланника, регулярно ложиться на землю во время перехода через Монголию в 1246 году[67], или почвы Восточной пустыни, «то каменистой, то песчаной»[68], которая привела в отчаяние Якова из Вероны во время его долгого путешествия в 1335 году.

На кону были материальная и ментальная галактики, видение окрестностей; каждое место расценивалось как изолят и каждое отдаление – как «противостояние». Нет ничего удивительного в том, что жители Монтайю в XIII веке очень высоко ценили пастуха Пьера Мори, «перешедшего вброд реку и перенесшего на своих плечах сначала Белибаста, а затем Арно Сикра»[69]. Риски, связанные с путешествиями, и постоянные испытания, таким образом, представляют собой первый известный вызов времени.

Угроза, таящаяся в «чужих краях», беспокойство, вызываемое пространствами, и сюрпризы, которые они могут преподнести, были главными темами средневековой литературы. Ирландский священник Брендан, в сопровождении двенадцати товарищей отправившийся на поиски земного рая, встретил во время своего путешествия такие многочисленные и удивительные испытания, что в X–XV веках его странствия стали сюжетом ста двадцати произведений[70]. Брендан познал все лишения и страхи. Помимо тягот путешествия он сталкивался с дикими животными, его изводили монстры, дьяволы и демоны. Чудеса встречаются во многих романах, разжигая воображение и оживляя повествование.

Изнеможение, усталость сопровождают также важнейшие средневековые странствия и путешествия: вдоль границ какой-то территории, по морям, по лесам, по пустыням… В особенности это касается походов в Святую землю – путешественники нередко сбивались с пути, совершали бесконечные переходы, уставали до смерти. Вот свидетельство Номпара де Комона, сделанное в 1419 году: «Мы вышли в путь посреди ночи из‐за сильнейшей стоявшей там жары, вызвавшей смерть множества людей»[71].

Горы и леса – те места, где путешественники устают больше всего, в особенности леса с их неверными тропами и обманом зрения. Для их определения существует множество эпитетов: коварный, полный опасностей, затерянный, непроходимый[72]. В лесу блуждают, он полон угроз, в нем полно «всевозможных ловушек и тайных мест», в нем трудно ориентироваться и найти из него выход[73]. Король Лот и его сыновья, прибыв к нортумберлендскому леснику, «впали в глубокий сон, чтобы отдохнуть после огромных усилий и мучений, которые им пришлось перенести»[74]. Друзья Гавейна, «до ночи» блуждавшие верхом на лошадях по «бескрайнему темному лесу»[75], сразу же крепко заснули. А лес, в который отважился пойти Гинбо[76], называется «Опасным»[77], потому что его трудно пройти, а также потому, что зовет на подвиги. Роман XII века «Невидимая дама» кончается трагически – из глубины леса доносятся крики «несчастного заблудившегося… и нет надежды на его спасение»[78].

Море дополняет картину ужасов: дождь из огня и камней, острова, сбивающие с пути своими магнитами, чудовища с бронзовыми челюстями. Опасность настолько очевидна, что в XII веке в расписании корабельного движения в сторону острова Олерон появляются первые признаки «защиты»: «Если моряк получит ранение, неся службу на корабле, он должен быть перевязан и вылечен за счет владельца этого корабля»[79].

Средневековые путешественники – кто они?

В историях о странствующих рыцарях, торговцах, представителях власти, принцах или священнослужителях, как и о путешественниках, бросивших вызов непростым маршрутам, всегда упоминаются и подчеркиваются трудности, с которыми они сталкиваются.

Повседневная жизнь опасна, несмотря на свою простоту. Путешествия – дело неизбежное, необходимое и в то же время «изматывающее». Коммерсанты и негоцианты ищут выгоду и ездят по ярмаркам, отстоящим на большое расстояние друг от друга: «Шампань, Лион, Кельн, Аугсбург, Майнц, Милан, Неаполь, Бриндизи»[80]. Это видно на комплементарной фреске Амброджо Лоренцетти «Последствия доброго правления», написанной в 1339 году на стенах Зала Девяти в Сиене: города с оживленными предместьями, толпы людей, нагруженные повозки, торговцы, продвигающиеся пешим ходом[81]. Все это создает впечатление одновременно движения и покоя. Надпись на картуше тем не менее косвенным образом намекает на опасность: «Пусть любой свободный человек путешествует безбоязненно»[82]. Пути-дороги явно представляют большие трудности. В текстах поэта XIII века Жиля Ле Мюизи чувствуются угрозы:

Чтобы могла страна всем нужным ей снабдиться,

Приходится купцам в поте лица трудиться,

Чтоб все, чего в ней нет, привесть со стороны.

Преследовать же их не должно без вины.

Поскольку, по морям скитаясь беспокойны,

Везут в страну товар, за что любви достойны[83], [84].

Переписчики, служившие герцогу Бургундскому и сопровождавшие его во время путешествия в папский город Авиньон в мае 1344 года, официальным языком сообщают об упадке и болезнях. Болезни и в особенности смерти – это самые тяжелые невзгоды, с которыми им пришлось столкнуться во время путешествия: в период с мая по октябрь 1344 года заболели и были оставлены на месте пятьдесят четыре человека, четверо из них умерли; это около трети герцогской свиты[85]. Та же мысль косвенным образом подтверждается в письме Людовика VI королю Кастильскому, написанном в 1387 году: «две тысячи военных», которых он посылает тому на помощь, должны быть доставлены «как можно более аккуратно и с наименьшим ущербом для них»[86].

То же самое можно увидеть в литании, посвященной путешествию Эсташа Дешана (XV век), в которой описано его крайнее изнурение, и в то же время в ней упоминается, наоборот, интерес к знакомству с миром для лучшей его оценки:

И не узнает домосед,

В ком духа странствий вовсе нет,

Какая боль людей терзает,

Какой их страх одолевает,

Как плещут море и река

И как чужого языка

Слова на слух и разум лягут.

Он не узнает тела тягот.

А путник, как бы ни устал,

Всё это подлинно узнал[87].

В связи с этим символичным оказывается религиозное регламентирование, приветствующее ограничение путешествий. В Средние века архиепископ Рауль де Бурж «предостерегает» священников от слишком долгих переходов: те, кто живет дальше, чем «шесть или семь миль от города», должны «собираться в группы по десять человек и посылать к епископу одного из десяти в четверг на Страстной неделе, чтобы получить в три разные склянки миро для крещения и елей для новообращенных и больных»[88]. Визиты епископа строго регламентированы, всегда проходят торжественно, но «не часто»[89] вплоть до XI–XII веков.

Были также паломничества – такие многочисленные и разнообразные, что считались «самой распространенной причиной перемещений»[90]. В религиозном мире это было способом «идти по следам Христа»[91], который сам был странствующим проповедником, представлявшим собой «архетип путника»[92]. Паломничества стояли особняком, поскольку они полностью меняют банальный смысл усталости: паломники не терпят усталость, но желают ее, их страдания не случайные, а желанные; достигнув же цели, они обретают «величие». Босой пилигрим с посохом и сумой – не только средневековый образ искупления, даваемого посещением святых мест и реликвий, это также образ стойкости, вырабатываемой странствиями. Усталость имеет нечто общее с искуплением: «Любое средневековое паломничество в силу трудностей путешествия (усталость и опасности, поджидающие в дороге) до некоторой степени представляет собой акт покаяния»[93]. Это лаконично формулирует Альфонс Дюпрон: «Пилигрима создает испытание пространством»[94]. Те, кто путешествовал на Восток, кто шел по горе Синай в сторону гроба Господня, с жаром говорили об искуплении грехов, ни о чем другом, кроме как о тяготах и их конечном смысле – созидании:

Мы с трудом, ценой очень больших усилий, карабкались до ее вершины, некоторые переходы были настолько трудны и опасны, что в это трудно поверить. О, усталая человеческая плоть! Сколько же страхов и невзгод приходится тебе выносить, чтобы достичь божественной благодати[95].

Парадоксальным образом находились и те, кто был готов платить, чтобы другие «терпели лишения» за них. Скончавшийся Ги де Дампьер, в 1251 году ставший графом Фландрии, отписал в завещании «сумму в восемь тысяч ливров тому, кто, в случае если граф не сможет осуществить свое желание посетить Святую землю, совершит за него это паломничество»[96]. Это была значительная сумма, если учесть, что капеллан Ги «ежедневно получал овес для двух лошадей; шестнадцать ливров на сукно и двадцать ливров годового содержания»[97]. Существовала практика индульгенций, финансовых компенсаций за грехи, разрешенная каноном от 992 года[98]; суровость противостояния зависела от ассигнованной суммы.

Первый симптом – усталость ног

В середине периода Средневековья у добровольно принимаемых тягот существовали свои особенности. Образ страданий здесь – особые стигматы, раны, еще раз демонстрирующие разнообразие изнурения: они сконцентрированы на определенных участках тела, внимание обращено на стертые в кровь ноги паломника. В первую очередь это механические повреждения: «в Средние века не существовало специальной обуви для ходьбы»[99]. Башмаки, как правило сшитые из цельного куска кожи[100], не защищали ни от неровностей дороги, ни от долгой ходьбы. Но полученные ранения облагораживают, добавляя к добровольно принятым страданиям новую боль. Отсюда – переходы, которые совершались босиком. Святой Гийом из Верчелли в XII веке «прославился тем, что в пятнадцатилетнем возрасте именно так дошел до Компостелы»[101]. Сцены покаяния или процессии паломников, идущих босиком, стали общим местом, они часто изображались на капителях колонн церквей XII–XIII веков[102]. Говоря о покаянии Персиваля, Карин Уельчи называет это явление «повсеместным умерщвлением плоти»[103]. Эту же мысль подтверждает и Людовик Святой, во время взятия Дамьетты (Думьята) в 1249 году приказавший очистить город «от останков людей и животных и прочих нечистот», после чего совершить переход через город, причем «для пущего благочестия все должны быть босыми, как бароны, так и простолюдины»[104]. В этом добровольном согласии на страдания, надежном способе получить прощение грехов видится величие.

Другая епитимья, в которой проявляется участие в судьбе путников, – омовение их ног в знак раскаяния. Людовик Святой каждую субботу «имеет обыкновение мыть ноги беднякам в укромном месте»[105]. Изабель, дочь венгерского короля, в 1230 году достигла святости, отдавшись служению самым обездоленным:

И когда бедняки пришли к вечерне, чтобы отдохнуть, она посмотрела, у кого из них была самая плохая обувь; тем вымыла она ноги; а на следующее утро дала им обувь, подходящую по размеру, потому что у нее были припасены большие и маленькие башмаки для нуждающихся; и она сама помогла им обуться. А потом она проводила их до дороги, по которой им предстояло идти»[106].

Как видим, ноги – это символ страдания, усталости и времени.

ГЛАВА 4. УСТАЛОСТЬ КАК «ИСКУПЛЕНИЕ»

Другой аспект усталости представляют собой многочисленные виды деятельности, направленные исключительно на искупление, – это добровольно принимаемые на себя муки. Религиозный мир создает для этого все условия, а тщательно продуманные действия определяют интенсивность этой усталости. Это в первую очередь касается духовных лиц, главной целью телесных страданий которых является спасение души; в Средние века мистицизм сопровождается все более изобретательными мучениями.

Путешествие как «наказание»

Некоторые паломничества совершались не по собственному желанию; они были так тяжелы и даже символичны, что представители власти использовали их в качестве наказания. Такие паломничества переставали быть чем-то интимным и становились социальным деянием. Паломничество становилось «наказанием», тщательно закодированной расплатой, причем длительность пути паломника связывалась с тяжестью совершенного «преступления». Священнослужитель намечает путь, «благословляет грешника, дает ему шапку, посох и суму, а также охранную грамоту… <…> прибытие на место паломничества означает искупление грехов»[107]. Паломничество, таким образом, осуществляет функции правосудия, Церковь или чиновники выносят приговор, достаточно суровый даже для уголовных преступников. По письму от 1387 года был помилован некто Жан Биго из Сен-Морис-де-Ну, виновный в убийстве, «при условии, что он отправится в собор Нотр-Дам-дю-Пюи, находящийся в Грассе, и отслужит сто обеден за спасение души покойного»[108]. В 1393 году были отпущены грехи двум жителям прихода Азе-ле-Брюле, участвовавшим в убийстве какого-то громилы и в ограблении некой женщины, «при условии, что один из них отправится в Нотр-Дам-дю-Пюи, другой – в собор Святого Якова в Галисии»[109]. Таким образом, целью подобного наказания были нравственные муки и физические страдания паломников, «опасность которых сегодня невозможно даже вообразить»[110], писал в 1848 году Виктор Дерод.

Однако у подобных судебных решений должны быть какие-то границы. Суд выносит наказание, но «предоставляет» приговоренных их судьбе. От подобного наказания есть и «ущерб». Дороги, захваченные отъявленными преступниками, становятся менее безопасными. В обществе нарастает тревога, несмотря на то что Жиль Шарлье на Вселенском соборе в Базеле в 1433 году по-прежнему связывает паломничество с «искуплением грехов»[111]. Как бы там ни было, факты остаются фактами: perigrinatio (паломничество) вскоре обвинили в том, что оно «не столько является средством исправления, сколько провоцирует скандалы»[112]. Такие судебные решения стали выноситься все реже, и к XIV–XV векам подобная практика исчезает, на смену паломничеству приходят самобичевание и телесные наказания. Однако существование паломничества, несмотря на то что время его прошло, остается не менее заметным, и главное ощущение, которое оно оставляет, – это усталость и изнеможение путников, совершающих эти средневековые путешествия.

Труд во искупление

Тяжелый физический труд также может быть «тенденциозен», причем цель у этой тенденциозности специфически религиозная. Об этом – нравоучительные рассказы, тем более что праздность в Средние века очень беспокоила монастырский мир, считалась «врагом души»[113], признаком скуки, «вины», отсутствия рвения[114]. На первом месте должны быть готовность к жертве и полнейшая самоотдача; так поступают девушки, работающие в больницах: они «ревностно помогают страждущим и нуждающимся беднякам»[115], или святая Дуселина, основавшая в XIII веке в Марселе женский монастырь. Монахини «изнуряли себя»[116], чтобы лучше служить своим подопечным; так же поступал святой Юлиан, вместе с женой создавший странноприимный дом «для бедняков»[117]. Это огромный кропотливый труд, последствия которого плохо описаны, масштабы которого превалируют над результатами; главное в этом труде – не разнообразие действий, а их нескончаемость. Неизбежное изнурение связывается с непременным требованием: никогда ни на минуту не забывать о жертвенности, поддерживать полнейшую самоотдачу. В распорядке парижской городской больницы ставились бесконечные задачи: стирка и застилание постелей, отопление и сушка белья, уборка и мытье пациентов, текущий уход – и уход последний; все это «мучительно»[118], потому что «непрерывно», «изо дня в день, из ночи в ночь»[119]. К тому же вся эта работа неявным образом уподоблялась стигматам, наносимым себе самому, епитимьям, намеренно наносимым себе ранам, что было очень распространено в Средние века. Святая Дуселина, чтобы иметь больше возможностей молиться, разработала специальное устройство: натянула веревку над кроватью, а конец этой веревки наматывала себе на талию. «Как только она шевелилась, веревка натягивалась и безжалостно будила ее»[120]. Святой Иероним, отшельник-пустынник, помогавший сбившимся с пути путешественникам[121], наносил себе удары, чтобы любой ценой избежать сна: «если меня одолевает сон, я бьюсь об землю своими голыми костями, которым трудно держаться вместе»[122].

От навязанных страданий к созерцанию

Если проследить за действиями святой Дуселины, становится очевидным, что конечная цель – не столько труд, сколько созерцание, не столько земное, сколько небесное. Крайняя степень страданий как будто способствует ее достижению. Дуселина с течением времени оставляет тяжелые работы, находит «уединенные места»[123], обустраивает «тайную часовню», предается «высшему экстазу», «на протяжении целого дня испытывает восторг»[124], вплоть до левитации. Исступление преображает ее, привлекает к ней посетителей и верующих, усиливает «набожность», оправдывая «великую традицию» средневековой Церкви: «превосходство созерцательной жизни над жизнью активной»[125]. На примере цистерцианцев и Бернара Клервоского[126] мы видим сложную иерархию: нельзя преуменьшать значение монашеской мистики, соединяющей «молитвы и ручной труд»[127]. Нельзя забывать о физическом изнурении, обозначающем «греховную природу человека»[128], но это лишь один из этапов. Верх в данном случае берет созерцание, медитация. Именно это иллюстрирует путь святой Дуселины, подтверждающий уверенность ее современника Петра Иоанна Оливи, лангедокского мистика: «Цель активной жизни – подготовка к медитации»[129]. Подобная искупительная усталость могла быть, таким образом, «фазой», подготовительным актом перед другим – главным – миром. Нам открывается новая усталость – когда человека охватывает экстаз, он «отрывается» от себя, и культура времени, за неимением адекватных ментальных механизмов, воскрешает в памяти его физические, а не духовные черты. Должно проявляться внутреннее изнеможение. Если невозможно описать его психологически, то можно постичь: неслыханное утомление великих мистиков – вещь «явная». Святая Дуселина «отдавала себя Богу с таким жаром, что ее тело изнемогало от этого духовного пыла, от которого она таяла»[130].

То же самое находим у Вильгельма Тирского, историка крестовых походов XII века, который обнаруживает у нового короля Иерусалима Бодуэна II стойкое духовное рвение и бесконечные молитвы: «Он молился без устали, и его руки и колени были покрыты мозолями, потому что он постоянно стоял на коленях и налагал на себя прочие епитимьи»[131]. Так описывали физическое состояние и насилие над телом, действия и их результат, тогда как речь шла в большей мере о внутреннем усилии и напряжении духа. Как бы там ни было, остается это искупительное изнурение, высоко ценившееся в средневековом мире. Оно навязывало телу самые разнообразные страдания, среди которых бесконечные паломничества, беспрерывная работа монахов и монахинь, мучительная самоотдача мистиков. Неопределенный спектр усталости – как навязчивый и такой долгожданный признак искупления.

ГЛАВА 5. ПОВСЕДНЕВНЫЙ ТРУД: ОТНОСИТЕЛЬНОЕ «ЗАТИШЬЕ»?

Наконец, мы не можем игнорировать повседневный труд – четвертое «приложение» усталости в Средние века, после войны, путешествий и «искупления» грехов. Нет ничего менее явного и случайного. Усталость труженика не имеет ценности, в отличие от усталости путешественников, воинов или «святых», которым всегда воздается должное и чья усталость не остается незамеченной. Ежедневные действия работников не заслуживают внимания, они почти «забыты» в своей назойливости, унылые усилия потрачены впустую. Эти усилия – судьба безвестных людей, находящихся во мраке, на обочине жизни и очень далеких от какого бы то ни было величия или искупления.

«Тривиальность» деревенского труда

Подобное несуществование отправляет прежде всего в самые отдаленные времена, к статусу крепостного крестьянина X–XI веков, существа, «смиренно платящего оброк и отрабатывающего барщину», связанного «по рукам и ногам»[132], перед которым стоят бесконечные задачи. Его зависимое положение множит эти задачи: его могут заставить делать «все что угодно». Его жизнь и легитимность зависят от «отсутствия границ запрашиваемых услуг… что ясно характеризует его положение как объекта»[133], что не дает возможности обращать внимания на усталость. С тех пор повторяется одна и та же картина: «Крепостным – все лишения, вся боль и все беды»[134]. И безразличие: крайняя степень изнурения крестьян в расчет не принимается. Бертран де Борн в «Сирвенте» (XII век) даже оправдывает жестокость по отношению к ним: «Никогда не следует жалеть простолюдина, если он поранил руку или ногу или если он в чем-то нуждается»[135]. При этом нам нужно учитывать целиком условия жизни труженика, которому суждено быть бессильным перед законом, безжалостным законом, пришедшим свыше, само существование которого возводит усталость в ранг обязанности, не заслуживающей реального интереса.

В XII–XIII веках происходят, однако, некоторые изменения, не означающие, впрочем, что на усталость начинают обращать внимание и говорить о ней; разве что косвенно. В первую очередь благодаря самым эрудированным людям эпохи развивается техническая мысль. Появление водяных мельниц, распределительного вала, преобразующего круговые движения в возвратно-поступательные, механического измельчения и ковки позволяет сравнивать старый образ действия с новым, появляется возможность «освободиться от принуждения». Вот что писали в XIII веке монахи, работавшие в мастерских Клерво:

Река… поочередно поднимает и опускает тяжелые опоры, кувалды или, лучше сказать, деревянные ноги… и таким образом избавляет братьев от большой усталости. <…> Сколько лошадей могло быть загнано, сколько людей испытало бы смертельную усталость, делая работу, которую делает для нас милая река, которой мы обязаны и своей одеждой, и пищей. Усилия реки сочетаются с нашими[136].

Другой пример – распространенность слова «инструмент» в Средние века. Инструменты и механизмы должны были «перехитрить» силу, прийти на помощь человеку, заменить его. В «Романе о Роллоне» говорится: «Инструменты помогают мастеру»[137]. Возникает новая категория акторов: «Наряду с ремесленниками, „людьми орудий“, появляются вместе со своими изобретениями „люди инструментов“»[138]. Машины те, безусловно, были весьма скромными, и человеческая рука оставалась очень активной, даже «давящей», но ощущение, что усталость преодолена и появился новый мир, дает возможность вспомнить, какими они были.

Отношение к сельским жителям, впрочем, изменилось, когда закончилось крепостное право, в XII–XIII веках. Экономический подъем позволил множеству крепостных выкупить свободу, и «бесконечная» работа трансформировалась в «ограниченную». Существование поденщиков, бригад, подряжающихся на работы, повышает эффективность труда; развивается торговля сельскохозяйственной продукцией: «В 1250–1260‐х годах люди интересовались производительностью труда, техникой»[139]. Складывалось разделение труда, зарождалось «управление»[140] работами, начислялась заработная плата. Изнурительные работы еще упоминаются, но косвенным образом. Конечно, труд не оценивался по достоинству, разве что предпринимались попытки избежать усталости работников при составлении порядка работы. Труд оценивался интуитивно, в зависимости от предполагаемой эффективности, и, конечно, недостаточно: внимание обращали на качество выполненной работы. Пьетро де Крещенци в XIII веке предлагал при найме работника в первую очередь спрашивать у него о работах, «которые он уже выполнял», и о том, «что он делает охотнее всего и что вызывает у него наименьшую усталость»[141]. Цель этого – гармонизировать активность, сократить простои, с большей эффективностью использовать «ограниченное рабочее время»[142]. Ту же цель преследует другой опрос, придерживающийся критериев пространства и времени: «следует посмотреть, сколько каждый работник может посеять на единицу площади»[143]. Таким образом, впервые появляется понятие порога усталости, перейдя который человек не может продолжать выполнять поставленную задачу. Один и тот же вопрос ставился по поводу усталости как работника, так и его лошади – совмещались продолжительность работы и пройденное расстояние:

Следует узнать, сколько требуется плугов и сколько лье (какое расстояние) в день могут пройти лошади и быки. Один плуг не может вспахать более девяти акров[144].

Наконец, те же вопросы касаются оценки земли, требующей обработки, и относительной эффективности лошадей, которые считаются более подходящими для «каменистой почвы», нежели быки (но платить за работу с использованием лошади приходится больше)[145]. Опрос носит практический, эмпирический характер и проводится для примерного определения количества рабочих дней, работников, которых предстоит нанять, вида тягловых животных, их стоимости. Ответы, повторим, приблизительные, расчеты сомнительные:

И надо вам знать, что пятеро мужчин за день могут скосить и связать в снопы пшеницу на пяти акрах, кто-то из них больше, кто-то меньше. И там, где каждый берет по два денье в день, вы должны давать за акр пять денье. И там, где четверо берут каждый по одному денье, а пятый, который связывает снопы, два денье, вы должны платить по четыре денье за акр[146].

Здесь же говорится о назначенном жалованье: «Если они перевыполнили план, вы не должны платить им больше установленной суммы»[147], причем даже в том случае, если предполагается различная оплата в зависимости от затрачиваемых «усилий»: например, «гонорар» вязальщика, который должен собирать, сжимать и связывать снопы, составляет два денье, а того, кто просто скашивает пшеницу, – один денье[148]. А вот как обстояли дела на ферме Карвиль в 1308 году: такая работа, как вспахивание плугом, вместе с манипуляциями лемехом и управлением повозкой стоила дороже, нежели боронение и дальнейшая очистка поверхности[149]. Наблюдалась некоторая тенденция к иерархизации «труда» и его оплаты.

В отношении к «подлому люду» ничего не меняется. Усталость бедного человека порой становится предметом осмеяния. В фаблио XII века рассказывается об одном крестьянине из Байёля, вернувшемся домой после работы в поле. Его усталость служит для жены поводом отправить его спать, а затем пойти к любовнику. Конечно, герой изнурен работой и недооценен, но выставляют его идиотом и «противным дураком»[150].

Надо сказать и о том, как изображалась усталость, каковы были ее признаки, как двигался утомленный человек. Это проявлялось в том, как работник манипулировал орудиями труда, в его молчаливой позе. Например, заступ и мотыга были исключительно мужскими инструментами и использовались при молотьбе и веянии зерна; эти занятия не терпели женской «слабости» – «женскими» орудиями труда считались серп и грабли[151]. Здесь мы видим первые попытки оценивать и различать мужскую и женскую усталость. Требуемое усилие должно демонстрироваться: иногда усталость выражается через изогнутые тела, размах движений, как на выполненных в конце XIII века иллюстрациях к манускрипту «Рантье из Ауденарде» (XII век). Многочисленные крестьяне на этих иллюстрациях, согнувшись почти до земли, напрягая руки и ноги, обрабатывают мотыгами землю[152]. То же самое видим в Псалтыре Людовика Святого[153] – на картинках изображены люди, согбенные до земли, затаскивающие мешки с зерном в амбары[154]. Здесь мы видим желание изобразительными средствами передать жесты, характерные для усталости и прилагаемых усилий, но при этом отсутствуют какие-либо комментарии, оценки и пояснения.

Наконец, надо упомянуть работы, которые оплачивались сдельно, а не повременно. В данном случае нет никакой возможности оценить степень усталости работников. В XIV веке архиепископ Руанский назначает своим виноградарям жалованье за всю работу, выполненную в течение сезона, а не за каждый день. Некий Тома ле Кошуа получил четыре ливра шестнадцать су за то, что «копал, подрезал лозы, выносил мусор, и выполнял эти работы на протяжении всего сезона на винограднике площадью в пол-арпана[155]»[156], а Робьен Корнильбу получил сорок восемь су «за обработку участка вышеназванного виноградника»[157].

Плата рассчитывается здесь за весь комплекс работ, без учета времени, потребовавшегося для оказания услуг, или затраченных усилий, несмотря на подробное перечисление поставленных задач. Так было в случае двух работников, неких Жана де Валансьена и Жокара, которые в начале XIV века в области Крессоньер «убирали пшеницу и обустраивали изгородь. <…> Сторож следил за полями и жатвой»[158]. Таким образом, интенсивность труда было «сложно измерить»[159], и, надо сказать, она не признавалась заслуживающей внимания.

Профессии и возникновение понятия «длительность рабочего дня»

Вопросы организации труда и физических затрат возникали в основном в городах, и на этой почве даже случались конфликты. Развитие городов началось в XII–XIII веках и было связано с прекращением нашествий варваров, с интенсификацией товарообмена и с освобождением крепостных. Складываются профессии, городские кварталы различаются по тому, чем занимаются жители, деятельность диверсифицируется: «Сонные деревни превращаются в оживленные рынки»[160]. Устанавливаются и распространяются определенные правила жизни.

Поначалу нормируется длительность рабочего дня и, скрытым образом, усталость, которую вызывает работа. Главный критерий – длительность светового дня. Это зафиксировано в «Книге профессий», появившейся в 1268 году: «Вышеназванные работники должны приходить ежедневно по будням на рассвете и работать до сумерек, которые длятся до заката»[161]. Таким образом, длительность рабочего дня устанавливалась одинаковой для всех – он начинался с рассветом и длился, пока не начнет темнеть. Конечно, существовали нюансы – в некоторых профессиях рабочий день короче: например, «изготовители приводных ремней имеют право отдыхать в сумерки»[162], так же как и «производители ремней» могут не работать по ночам, потому что «дни длинные, а работа очень тяжелая»[163]. В то же время работа в ночное время существовала в некоторых профессиях, связанных с обработкой и переработкой продукции, например красильщикам разрешалось «работать по ночам»[164]; производители масла также могли «работать днем и ночью, если это казалось им правильным»[165].

Конфликты в связи с продолжительностью рабочего дня

Подобная нечеткость в определении не осталась без результата. Возникает напряжение, хозяева предприятий, особенно накануне Черной смерти – эпидемии чумы 1348 года, в период избытка рабочей силы, продлевали «рабочий день»[166]. Это вызвало сопротивление, возникли конфликты по поводу продолжительности рабочего дня; усталость становится неявным алиби, пограничной точкой между тем, что можно терпеть, и тем, что терпеть нельзя. Работники парижских кожевенных предприятий в 1277 году жаловались, что «хозяева очень сильно задерживали их на работе после наступления темноты»[167]. Комиссар парижской полиции установил продолжительность рабочего дня: «Работа должна продолжаться до обедни, а во второй половине дня – до захода солнца»[168]. Похожая ситуация сложилась в 1346 году в Санлисе: двадцать восемь работников кожевенного предприятия воспротивились намерению четырех хозяев продлить рабочий день до повечерия; «Бальи[169] постановил, что они будут работать до последнего удара колокола, собирающего на вечернюю службу, то есть до повечерия»[170]. Конечно, об усталости здесь не говорится напрямую, но мысль о ней присутствует в жалобе и реакции работников, она принимается во внимание и пусть неявно, но требует компенсации.

Великая чума, пришедшая в 1348 году, вызвала новые изменения. Количество рабочих рук сократилось, и, следовательно, они стали цениться выше; требования работников возросли. Они проявляли дилетантизм и расслаблялись на работе; такое положение вещей оспаривалось хозяевами, но нравилось самим работникам. Вот что по этому поводу писал комиссар парижской полиции в 1395 году:

Как мне стало известно, представителям многих профессий, проживающим в Париже – например, ткачам, сукновалам, мостильщикам дорог, каменщикам, плотникам и прочим, – пришлось по вкусу приходить на работу и уходить с нее когда заблагорассудится, и при этом они требуют, чтобы им платили так, как если бы они работали целый день. Это предосудительно и вызывает жалобы и нарекания со стороны хозяев предприятий, потому что наносит вред не только им, но и общественному благополучию.

Отныне все представители вышеназванных профессий будут работать от зари до зари и делать перерыв на обед в разумно установленное время[171].

Начались многочисленные трудности и напряжения, в каждом месте свои, в том числе споры внутри профессий. В 1390 году в Бовэ ткачи стали оспаривать у шерстяников их более позднее начало рабочего дня – якобы их собственный труд был более утомителен. Проблема нарастает: из‐за усталости, вызываемой конкретными профессиональными задачами и особенностями их выполнения, возникают конфликты. Парламент выступил на стороне ткачей и установил одинаковую для всех продолжительность рабочего дня[172].

В результате проблем, меняющихся в зависимости от конкретной экономической или демографической ситуации, в середине XII века во многих европейских городах возникло такое явление, как колокол, подающий сигнал к началу работы: campana laboris на севере Италии, cloque des métiers в Дуэ, weverscloke в Брюгге, campana pro operarii в Виндзоре[173]. Мало-помалу рабочее время перестает зависеть от прежних «природных» факторов или звона церковных колоколов. У него появляется своя специфика. Это несколько снижает напряжение, хотя и не удаляет его полностью, как показывают события в Провене, имевшие место в 1282 году. Рабочие-текстильщики восстали против решения мэра бить в колокол в знак окончания рабочего дня: «Мэр был убит, колокол разбили»[174]. Для восстановления спокойствия в этом районе потребовалась амнистия, объявленная Эдуардом I, королем Англии и графом Шампани, а в Теруане городскому начальству пришлось в 1367 году пообещать «сукновалам и прочим людям, работающим на станках» «навсегда отказаться от ударов в колокол, означающих конец рабочего дня, дабы колокольный звон не вызывал в городе и церкви суматохи и распри»[175]. Время и усталость каким-то образом связаны между собой, но об этом пока не говорится открыто.

Надо сказать и о том, что по мере того, как складывались профессии, для урегулирования перерывов и пауз в работе в течение дня существовали свои приемы, которые призваны были ограничить возможные конфликты. Первоначально, согласно королевскому распоряжению от 1369 года и просьбам буржуазии из Труа, игнорировались требования компаньонов-ткачей о трех перерывах – на завтрак, обед и полдник. В тексте документа утверждалось, что следует «работать весь день не переставая, как это делают каменщики, плотники, кровельщики, виноградари и другие рабочие, в каком бы состоянии они ни находились»[176]. Ясность в этом вопросе стала появляться в начале XIV века. Городские чиновники Турне в 1302 году постановили звонить в колокол, «один сигнал давался для перерыва на обед, другой – для возобновления работы»[177]; магистрат Амьена в 1335 году счел ненадежным существующий порядок и добился от короля разрешения звонить в колокол «четыре раза в день – утром, вечером, перед перерывом на обед и после него»[178].

Таким образом, рабочее время дробилось, работа чередовалась с отдыхом, устанавливалась предельная длительность рабочего дня. Нарушение порядка влекло за собой последствия – за опоздания рабочих наказывали: например, в итальянском городе Пистоя в 1356 году чернорабочий Капеччо был оштрафован на два су, потому что «stette troppo a tornare da merende»[179] (слишком поздно вернулся с обеда). Рабочее время постепенно отмеряется. Паузы понемногу становятся нормой, как и жесткое наблюдение за рабочими.

Часы на городских башнях

С изобретением в XV веке механических часов рабочее время начинает отмеряться все более точно. Раньше оно варьировалось в зависимости от времени года, а теперь стало неизменным. Теперь ориентируются не по природным явлениям, а по часам, рабочее время фиксируется. Возникает общий для всех критерий длительности рабочего дня, что хотя бы частично устраняет разногласия, как это было в Бурже в 1443 году:

В зимнее время нанятые ткачи и сукновалы должны приходить на работу на рассвете, а летом – между четырьмя и пятью часами утра; у них будет только три часа, когда они смогут завтракать, обедать, полдничать, пить и спать; им нельзя будет куда-либо отлучаться. Они будут получать сколько заработают, и те, кого вечером недосчитаются за столом, потеряют свой дневной заработок[180].

Таким образом, в средневековом мире ограничивается продолжительность рабочего дня, в течение времени вносится определенный ритм, выделяются часы на труд и на отдых. Усталость рабочего человека, судя по описаниям, не имеет ничего общего с изнеможением воина, утомлением измученного путника, она никого особенно не волнует. Оценить ее можно с функциональной точки зрения, интуитивно, как само собой разумеющееся. Тем не менее усталость рабочего человека регламентируется и кодифицируется, из‐за нее возникают конфликты. Тяготы труда «мобилизуют» работников, пусть иногда неявным образом[181]. О ней пока не говорят вслух, но те, кто ее испытывает, стремятся ее ограничить.

Появление новых профессий

Последняя различительная характеристика – новые профессии, их тяжесть. В сельском хозяйстве, как мы видели, существовала профессия сноповязальщика, которому полагалось собирать колоски в снопы, сжимать и связывать их, – за это платили две денье, и простого косильщика, затрачивавшего меньше усилий, – за это платили полтора денье[182]. Профессии в зависимости от тяжести труда иерархизировались и в городах, здесь заработки также дифференцировались в зависимости от затрачиваемых усилий – критерия неясного и почти никак не интерпретируемого. Анализ множества работ, выполнявшихся в городах, приводит к аналогичному выводу: «Заработок зависел от прилагаемых усилий»[183]. Учитывались такие факторы, как тяжесть манипуляций, сопротивление материалов, тип активности. Тому, кто пилил бревна на строительстве Миланского собора в конце XIV века, платили семь-восемь су, каменотесу – девять-десять су[184]. Дневной заработок того, кто собирал сено в стога в окрестностях Орлеана в середине XV века, составлял десятую часть турнуа[185], тогда как дровосек, «пиливший древесину дуба», получал половину турнуа[186]. Все зависит от предполагаемой «сопротивляемости» предмета труда, от представлений о требуемых усилиях работника и образе его действий.

Так, уже упоминавшийся Капеччо, нанятый в 1356 году на строительство баптистерия в Пистое, получал «шесть су в день, когда убирал мусор и обломки камней», и восемь су – «когда обтесывал мраморные глыбы»[187]. Мы видим, что работа с камнем оценивалась дороже всех прочих работ. Мимоходом отметим, что это обесценивало труд женщин, которым на строительстве в Милане в XIV веке платили менее двух су, тогда как «базовый работник» – laborator – получал три су[188]. Мы видим здесь лишь предварительную оценку, делавшуюся работодателем; усилия, которые потребуются для выполнения работ, только предполагаются, а не определяются точно.

ГЛАВА 6. ОТ СКРЫТЫХ СИЛ К ВЕТРУ ПЕРЕМЕН

Нельзя не сказать о всевозможных видах защиты и приемах для облегчения работы или для уменьшения ее вреда для работников, специфических стратегиях как приметах времени. Делались попытки сдержать усталость или уничтожить ее последствия. С ней борются, изобретают меры предосторожности. Эти важнейшие приемы порой считаются очевидными, существовавшими всегда, а усталость, о которой идет речь, подробно не рассматривается.

Перед тем как отправляться в путь

Конечно, врачи давали множество советов, однако ничто не доказывает, что им следовали. В первую очередь в их текстах упоминались рекомендации, связанные с ходьбой или встречей с далеким и неизведанным, из чего становится понятно, с какими трудностями сталкивались средневековые путешественники. Советы Альдобрандино Сиенского, написанные в XIII веке на местном наречии, адресованы в первую очередь тем, кто собирается «в дальний путь»[189]: существует даже целая глава «Как обращаться со своим телом» (Régime du corps). Его многочисленные «рецепты» на первый взгляд просты, он пишет о телесных жидкостях, что совершенно не удивительно: перед тем как отправляться в путь, следует очистить кишечник или пустить себе кровь, чтобы оздоровить организм; есть легкие виды мяса, пить воду – чистую или же настоянную на луке, кислых яблоках или с добавлением уксуса, что, по мнению автора, должно очистить телесные жидкости; не есть фруктов со слишком «влажной» мякотью, которые своей кислотой портят внутренние органы, а также избегать в пути разговоров – это мешает дыханию; голову следует прикрывать от солнца, лицо смазывать какой-нибудь жирной мазью, чтобы предохранить его от жары или холода, во рту носить кристаллик соды, чтобы не было жажды. Во всех этих разнообразных мерах сквозит забота о телесных жидкостях, вплоть до сохранения слюны, призванной отсрочить обезвоживание.

Восстановление сил

В то же время дается мало советов о том, что делать после боя: здесь врачи не очень настойчивы. Их «регулирующие» требования слишком далеки от битв и потрясений. Чтобы понять, какие приемы применялись военными, надо изучать исторические хроники и маршруты их странствий, хвалебные повествования и легенды. Свидетельства основаны на том, что было после боя. Главным по-прежнему остаются жидкости: их потребление – залог восстановления организма. В литературе описаны сцены, как жены или слуги дают участникам Крестовых походов воду для поддержания их сил:

Засучив рукава и сняв длинные плащи, они подносили изможденным рыцарям воду в горшках, мисках и золоченых чашах. Напившись воды, бароны вновь обретали бодрость. Это была помощь, которой они так ждали[190].

Для восстановления сил требуются две вещи: как следует утолить жажду и очиститься. Употребление глагола «освежиться» становится повсеместным. Дюрмар Галльский, герой одноименного романа, и его товарищи «вымылись и освежились»[191] после тяжелых боев. Участники Крестовых походов ждут, что от воды, представляющей большую ценность, у них появится второе дыхание, когда они дойдут до Иерусалима[192]. В XIII веке значение этого слова расширяется: «освежиться» начинает означать «передохнуть, сделать передышку». Робер де Клари упоминает это, рассказывая о походе крестоносцев на Константинополь: «После моря подошли к городу, Полису. Пришли туда и там отдохнули; провели там некоторое время, пока не восстановили силы как следует»[193]. В конце XIV века, в 1388 году, Жан Фруассар, описывая воинов у моста Мовуазен, как само собой разумеющееся употребил слово «освежиться»: они сняли каски и, как следует «освежившись», вернулись в бой[194]; Фруассар даже подчеркивает многозначность глагола, упоминая возрождение армий двух военачальников, англичанина Николаса Лэма и француза Сен-Пи, «освежившихся» с «новыми мечами»[195] во время выдающегося боя при Сент-Ингельберте. Вода становится метафорой, меняющей смысл, ориентирующей на «воскресение»: восстановление сил и отдых.

Талисманы и драгоценности

В полном соответствии с идеей чистоты, очищения прибегали и к другим методам укрепления сил: например, существовало убеждение, что помочь в этом способен контакт с кристаллическими веществами, которые, проникая в тело, оказывают на него благотворное влияние. Например, барон Томас Марнский во время осады Иерусалима имел при себе «драгоценный талисман, который защищал его от всех бед»[196]. Обнаженный рыцарь, герой рассказа XII века, «носил на груди камень, придававший ему силу и стремительность»[197], а драгоценные камни на поясе внушали ему уверенность в том, что он «никогда не будет побежден»[198]. Драгоценные камни, жемчуг или бриллианты, вдвое усиливают сопротивление, удаляя «загнивание, пришедшее извне» и не давая развиваться «загниванию внутреннему». К этому добавлялись разные тайные смыслы, обращение к сверхъестественному, к поддержке со стороны скрытых сил. Такова была сила, обретенная Гавейном в романе «Гибельный погост» (L’ Âtre périlleux): он повернулся к кресту, который держала наставлявшая его юная девушка: «Обратите взор на крест, переведите дыхание, и ваша усталость полностью пройдет». Мужчина подчинился, скрывая «отвагу и смелость»[199]. Или же отсылки к неким чарам, связанным со светом, – как, например, совет, данный той же юной девушкой, чтобы победить противника-дьявола, который, как ожидается, ослабеет, когда день начнет клониться к закату»: «Никогда не встречайтесь с ним лицом к лицу до того, как пробьет девять часов»[200]. Герой соблюдал эту заповедь, и враг оказывался в его власти.

Невозможно не упомянуть здесь о внимании, которое на протяжении долгого времени уделялось темным силам: якобы усталость возникала оттого, что колдуны наводили на человека порчу и вредили ему. Жертвы некоего «дьявольского духа» жаловались на чью-то тайную месть, на «внезапную слабость в руках и ногах», на то, что «силы покинули их», на «желание погрузиться в сон». Это все были «происки колдунов», которым следовало противопоставить другие чары и магию[201].

Повсеместно встречается и такой весьма эффективный способ использования драгоценных камней, описанный в «Трактате о камнях» Хильдегарды Бингенской (XII век): «Если кто-то изнурен жидкостями (гуморами), пусть он согреет кристалл на солнце и приложит его к больному месту: жидкость будет изгнана»[202]; если взять в рот сапфир, то «исчезнут ревматические боли»; изумруд, носимый на теле, исцеляет сердце и желудок; если дышать, приложив к лицу сардоникс, «можно укрепить все органы чувств»[203]; карбункул «придает бодрости»[204]. Это в достаточной степени «активные» вещества, способные справиться с любой слабостью, усталостью, болью, измождением и недомоганием. Как видим, различия между утомлением и болезнью стираются. Если драгоценный камень носить постоянно, он будет защищать от любой опасности, поэтому, если боль определяется не очень точно, это не так уж существенно. У драгоценных камней были более скромные «заменители», которые тоже использовались как защита: всевозможные зубы, рога, кости, которые люди победнее носили в качестве подвески под одеждой или поверх нее. Усталость была в те времена лишь одним из недостатков в числе прочих, она мало чем выделялась в ряду других телесных проблем, была мало исследована, разве что как форма непонятной слабости. Отполированные, блестящие, острые, твердые кости, зубы и рога делают образ усталости более ощутимым – в них сквозит сильнейшее стремление противостоять смерти. Эти непонятные органические вещества одновременно присутствуют «в жизни» и «вне» ее, так как над ними не властно время и ничто не может их испортить. Бывшие некогда частью живого организма, они уводят плоть из-под власти времени.

Эссенции и специи

Наконец, нельзя обойти вниманием различные вещества, которые, как было принято считать, проходят через плоть и очищают ее: речь идет, в частности, о специях. Содержащиеся в них почти летучие вещества призваны были восполнять самые неуловимые, самые текучие субстанции тела – жидкости. Все зависит от представления о теле. Воздушная субстанция специй должна была восполнять потерю «духа», материи, близкой к огню, господствующей над органами движения и чувств. Предполагалось, что содержащийся в специях «эфир», проходя через органы, поддерживает нервы и компенсирует испарения, которые вызывает усталость. Травники в своих трактатах описывают огромное количество «укрепляющих» растений и их разнообразное влияние на организм: травы лечат и успокаивают, ими пользуются для ухода за телом и для восстановления сил, они изгоняют болезни и делают жизнь комфортной. Не существует никаких указаний на то, что они облегчают работу или повседневную деятельность, но идею травников подхватили в Париже и стали рекламировать, помимо прочего, «хлеб со специями для сердца»[205]. Специи упоминаются и в романах – например, вспоминается выжатый как лимон Ожье, к которому вернулись силы после того, как он отведал мяса с перцем:

Поешь крольчатины перченой —

И станешь телом обновленный![206]

Специи обладают двойной ценностью: они очищают и их действие подобно удару. Специи – вещь субъективная. Помимо того, что они источают эфирные пары, они как бы взрываются во рту, вызывают дрожь во всем теле, и оно становится физически сильнее. Иначе говоря, идет игра с ощущениями, жар специй возвращает телу утраченную выносливость. Специи пронизывают тело, «оживляя» его и способствуя появлению абсолютно субъективного чувства – того, что тело стало крепче. Это оправдывает их потребление в моменты, когда требуется совершать усилия. Это также был ресурс для поста, как видно из расчетов короля Иоанна Доброго, в середине XIV века сидевшего в лондонской тюрьме: доходы королевских бакалейщиков от продажи имбиря, корицы, гвоздики, сахара и кориандра в феврале, во время поста, удваивались и даже утраивались[207].

Обращение к этим восточным продуктам имело и сексуальную цель: считалось, что запах и острота вкуса почти всех специй разжигают сладострастие – в частности, перец «помогает расшатанным нервам», анис «является мочегонным средством и вызывает похоть»[208], а мускатный орех «хорошо приспособлен к нашему сластолюбию»[209]. Специи используют любовники – например, «влюбленные» монахи, персонажи фаблио, перед встречей с подружкой готовящие «мясо в горшке и перченый паштет»[210], разнообразящие удовольствия. Или Йолена, которая в ожидании отъезда постылого мужа отправила своего «сердечного друга» «за перцем и кумином». Прежде чем заключить друг друга в объятия, любовники откушали этих специй[211].

Социальный отбор

Большинство этих веществ, пришедших с Востока, – корица, имбирь, гвоздика или мускатный орех – были очень дороги и поэтому доступны далеко не всем. Специи – это роскошь, и они ценятся так высоко, потому что остаются редкостью. Из-за дороговизны не все могут себе их позволить. Возможности простолюдинов отличаются от ресурсов торговцев и буржуа. Фунт шафрана (489 граммов) стоил в конце XIV века шестьдесят четыре су[212], фунт мускатного ореха – пятьдесят су[213]; обе эти специи были дороже коровы, которую в 1396 году в графстве Бобек продавали за сорок два су[214]. Что же касается цены фунта перца – двенадцать су[215], – то она была сопоставима с ценой жирного барана, которого в 1400 году в Сен-Мартен-ла-Корнель можно было купить за десять су пять денье[216].

Надо сказать, впрочем, что существовали «эквиваленты» подешевле. Были в ходу народные средства с защитными свойствами. Появились «заменители» специй. Батист Платин в XV веке называл менее дорогой, но «мощный» чеснок «специей для бедняков»[217]: его следует использовать «людям, занимающимся физическим трудом»[218]. Трудно оценить, как в действительности обстояли дела, – никаких документальных свидетельств не сохранилось. Трудно также оценить специфическое использование этих продуктов. В судовых журналах испанских кораблей и галер в конце XIII века не упоминалась борьба именно с усталостью, прежде всего «лук и чеснок давался морякам, чтобы предохранить их от воздействия морского воздуха и нечистой воды»[219]. Также Альдобрандино Сиенский советовал путникам употреблять в пищу различные растения, которые, как и специи, содержат защитные вещества[220].

Таким образом, в Средние века существовали разные методы борьбы с усталостью воинов и путников. Меньше известно о защите от усталости в повседневной жизни; описания усталости, вызванной тяжелым трудом, встречаются гораздо реже. Это свидетельствует о том, что одни виды деятельности ценятся больше других и поэтому за ними ведется более тщательное наблюдение.

Часть вторая. Новое время и выработка категорий

«Эмблемы» Чезаре Рипы, в конце XVI века комментирующего «фигуры», которые могут вдохновить художника, демонстрируют, что органические признаки усталости с наступлением Нового времени не изменились. Символ усталости – «очень худая, легко одетая женщина с открытой шеей»[221]. Она «худая», потому что потеряла свои жидкости (гуморы), «легко одетая» – потому что ей жарко. Движения и испарения удваивают эффект: обезвоживание наступает вследствие «слишком усердно выполняемой работы или от жары»[222]. В центре образа – «бегство» вещества, а также кардинал Мазарини, который, как принято считать, изнуряет народ, «высасывая из него кровь вплоть до мозга костей»[223].

Усталость по-прежнему не изучается систематически, как ситуация глобальная, общая, охватывающая все сферы. Зато появляется любознательность. Предметы, принимаемые в расчет, становятся разнообразнее: множатся действия, множатся проявления. Придумываются выражения, появляются разнообразные «расходы» – на войну, на город, на королевский двор, на управление, на путешествия, на игру… Мир Нового времени усложняется, разнообразию деятельности уделяется больше внимания – и области усталости диверсифицируются. Поле усталости расширяется и вместе с тем фрагментируется.

ГЛАВА 7. ИЗОБРЕТЕНИЕ СТЕПЕНЕЙ УСТАЛОСТИ

В Новое время, в XVI и XVII веках, возникает множество разновидностей усталости, хотя их описание остается прежним. Появляются нюансы: ступень между выносимым и невыносимым, стадия между тем, что можно делать, и тем, что нельзя. Испытания становятся утонченнее, различия нарастают: появляются новые «шкалы» для определения цены вопроса.

Градация физического состояния

Развивается любознательность. Например, тщательно описаны крайности. С XVI века акцент делается на словах «изнурение» или «изнурять», что наводит на мысль о «полнейшем обессиливании»[224]. Или вот случай измученного тяготами жизни, плохо питавшегося из страха «растолстеть» и умершего в одиночестве и смятении Леона Бутийе де Шавиньи, попавшего под знамена принца Конде во время Фронды, участвовавшего в боях, пострадавшего от предательства и от угроз со стороны Мазарини:

Уже давно невероятное напряжение умственных и физических сил, наблюдавшееся с тех пор, как он примкнул к партии [Конде], странным образом воспалило и иссушило его, чему, помимо прочего, способствовал его стиль жизни[225].

Еще один классический пример физического изнурения – каторжный труд на галерах; это мучительное наказание применялось начиная с XVI века, что вспоминал Вьейвиль во время нападения на Вильфранш в 1543 году. Командующий флотом д’Ангьен, которому угрожал итальянский адмирал Дориа, приближавшийся сбоку, внезапно решил выйти из порта. Это был тяжелый эпизод, смена курса столь решительная, что многие каторжники, сидевшие на веслах, «падали без чувств»[226] и их тотчас же заменяли моряки. Д’Ангьен, потрясенный случившимся, выделил гребцам на одиннадцати галерах «две тысячи экю и по пятьсот экю – морякам»[227]. Финал этого эпизода был так трагичен, что впервые в истории подобную ситуацию сочли достойной славы.

Делался акцент и на различиях в усталости мужчин и женщин: считалось, что женщины, полные разных жидкостей (гуморов), больше подвержены усталости, нежели мужчины. Это главное, постоянное различие, касающееся всех сфер жизни, вплоть до беременности. Считалось, что женщины, беременные мальчиками, устают меньше, чем те, что носят под сердцем девочек: «они веселее и румянее, потому что мальчики более горячи, и женщины перенимают от них это тепло»[228].

Главная же новизна лежит в другой плоскости и относится к состояниям, которые прежде не замечались. Эти состояния в особенности затрагивают представителей высших сфер и касаются чего-то такого, о чем раньше речь не шла. «Ощущения» становятся богаче: скрытые признаки, недомогания, которым трудно дать определение, смутная тревога и сомнения, подчас приносящие необъяснимое удовольствие, вроде «нежной томности»[229], в которой купается персонаж Антуана Фюретьера, или вызывающие более четкие чувства – разного рода оттенки дискомфорта, о которых упоминает мадам де Ментенон, приехавшая из Фонтенбло в Версаль и утверждавшая, что стала испытывать какое-то особенное утомление: «С тех пор как я покинула Фонтенбло, я пребываю в некой томности; там я больше отдыхала, и это сказывается на моем здоровье»[230]. Новое слово «томность» появляется в литературе привилегированной публики и наводит на мысли о трудноопределимой, но всеобъемлющей слабости, такой, какую Эспри Флешье, с трудом подбирая слова, упорно приписывает королевской дочери на протяжении нескольких лет, предшествовавших ее смерти в 1690 году:

Поначалу кажется, что эта слабость скорее вызывает неудобства, нежели представляет собой опасность: эти боли непонятны и потому вызывают сожаление, хотя, возможно, и незаслуженное… ментальные проблемы присовокупляются к телесным, и лечение, направленное на поддержание природных сил, лишь изматывает их[231].

Это состояние может сопровождаться и более конкретными нарушениями, среди прочего – бессонницей, из‐за которой душа Геза де Бальзака была «томной», а тело «слабым»[232]; или «печалями», чрезмерным беспокойством, вызывавшими у мадам де Ментенон «воспаления»: «жизнь, которая велась там [в Версале], убивала ее»[233]; или же слезами, сильно влиявшими на физическое состояние мадам де Монморанси: «постоянные рыдания до такой степени иссушили ее мозг и обнажили нервы, что она совсем ссутулилась и стала страдать от одышки»[234].

Появляются и другие слова и выражения, определяющие эту новую «относительную» усталость: «приливы», «недомогания», «вялость». На это в середине XVII века жаловался Гез де Бальзак, уверявший, что его внимание рассеяно: «Хоть я почти никогда не сплю, я почти всегда пребываю в состоянии вялости»[235]. В письмах, словарях, романах стало встречаться слово «недомогание»; это «недомогание» имело различные степени интенсивности: «Проживание на окраине города вызывает сильное недомогание», необходимость в чем-то себя ограничивать стала причиной «легкого недомогания»[236]. Впервые, пусть субъективно и неявно, стали определяться оттенки и степени усталости.

Градация сил

Новшеству в виде градации «состояний» соответствует еще одно новшество – градация сил, «первые ласточки» сравнения ресурсов и возможностей.

В XVI веке были уточнены качества, которыми должны обладать самые подходящие, наиболее способные противостоять тяготам службы военные:

Признаками, по которым можно определить наиболее подходящих для этой профессии, являются следующие: настороженный и живой взгляд, прямо посаженная голова, крепкий желудок, широкие плечи, длинные руки, сильные пальцы, небольшой живот, сильные бедра, длинные ноги, сухие ступни; этими качествами хорошо бы обладать любому человеку, они позволяют быть ловким и сильным, что непременно требуется хорошему солдату; в то же время не следует отказываться от тех, кто не обладает всем вышеперечисленным, они могут оказаться хороши в другом. В особенности же надо следить за тем, чтобы для новобранцев были созданы условия, отвечающие их качествам, и не принимать их недостатки за достоинства[237].

Фермер из обширного труда Оливье де Серра[238] «Сельскохозяйственный театр» (Théâtre d’agriculture) (1600) также оценивал выносливость своих «слуг». Труд работника должен быть эффективным, но, кроме того, обязанности следует распределять правильно: «Самые крепкие должны выполнять самую тяжелую работу, а более слабым следует поручать задачи, для выполнения которых нужна не столько физическая сила, сколько приборы и техника»[239]. В средневековых монастырях за этим следили: одним братьям поручалась работа с книгами, другим же – полевые работы[240]. Составлялись и систематизировались «рейтинги» работ, каждому поручалось дело, которое соответствовало его энергии и силам. Работы делились на «большие», «малые» и «средние», «малые» интуитивно поручались наиболее слабым, «большие» – тем, кто посильнее; «средние» работы, находившиеся на стыке «больших» и «малых», считались предпочтительнее всего. К тому же в общих чертах возникала специализация, уточнение задач, в результате чего работники разбивались на категории: «крупные мужчины подходят для пахоты», для работы со скотом, для переноски тяжестей; «те, кто помельче» хороши для работы на виноградниках, «для посадки деревьев», «в садоводстве, в пчеловодстве, в животноводстве»; «средние», как правило, подходили для «любых работ»[241]. На строительстве домов и шахт, как видно из предписания Максимилиана от 1517 года, начинается распределение рабочих по категориям «в зависимости от их возраста, навыков, физических сил»[242]. Вероятно, никаких расчетов еще не делалось, но уже существовало стремление хотя бы предварительно, в общих чертах оценить возможности и выносливость работников.

Аналогичными соображениями руководствовались при вербовке в армию. Это подтверждает капитан Пьемонтского полка Жузеп Торрильон де Прадес, оспаривая решение отца, который в 1686 году поставил собственному сыну «слишком слабых» солдат: «Напрасно я писал вам, что нужны лишь высокие мужчины, – это не помогло; из восьми человек, что вы мне прислали, подошли лишь Байар и Л’Эвейе, и еще один, которого по дороге нашел мой подчиненный; остальные же оказались карликами; лучше уж было вообще ничего не предпринимать, потому что нанимать таких – все равно что бросать деньги на ветер»[243]. В Великий век среди военных по этому поводу велись оживленные споры. Для многих подразделений требовался минимальный рост: например, для гвардии пять футов четыре дюйма (1,626 метра)[244]. Существовали нюансы. Вобан выступал скорее за «маленький» рост, даже если доминировал образ «высокого» военного: «Энергия, сила и храбрость чаще встречаются у мужчин ниже среднего роста»[245]. Таким образом, тела различались по силе, выносливости, способности противостоять усталости. В конце XVII века были сложности: мужчин не хватало, в армии был недобор. Король приказал тогда «не измерять солдат»[246]. Лувуа запретил отказываться брать в армию мужчин, «по возрасту и силе подходящих для службы», которые при этом «несколькими дюймами ниже ростом, чем остальные»[247]. При этом существуют идеальные каноны внешности, и с XVI века складывается интуитивно надуманная «модель» того, какими должны быть живость, крепость, размах рук, рост.

Пример галер более показателен. Здесь дело касается хода судна, его скорости и маневренности. В XVII веке разрабатывается более детальная классификация, акцент делается на «современном» флоте. Жан Мартей, гугенот, попавший на галеры «по вопросам религии», описывает, как все происходило с момента посадки на судно: «Нас заставили раздеться догола и осмотрели все части тела. Нас ощупывали повсюду, прямо как жирных быков на ярмарке, а потом разделили на две группы – на тех, кто посильнее, и на тех, кто послабее»[248]. «Лучших» гребцов сажали либо в первый ряд, задающий ритм, либо на крайние весла, чтобы выравнивать движения весел. Были еще и более мелкие различия, в зависимости от удаленности от борта и широты движения веслом. Одновременно оцениваются разные вещи: возраст, рост, «комплекция». Наконец, дифференцируются страдания: Жан-Батист Кольбер, государственный секретарь по морским делам, рекомендовал в 1688 году «сажать гугенотов на галеры, идущие в Алжир»[249] – там условия самые тяжелые.

Градация социальных функций

При изучении такого явления, как усталость, нельзя абстрагироваться от социальной жизни. Шарль Луазо, говоря о «сословиях» и «санах» в момент становления классического общества, косвенным образом показывает, как мало всех интересовали проблемы простого народа:

Есть профессии, которые зиждутся на затратах физических сил, а не на торговом обороте или мыслительных усилиях, это самые презренные занятия. И тем более те, кто не имеет ни профессии, ни товаров, которыми можно было бы торговать, кто зарабатывает себе на жизнь, работая руками, те, кого мы называем поденщиками – грузчики, подмастерья на стройке и другие, – являются самыми презренными из бедняков. Потому что нет ничего хуже, чем работать без выходных[250].

В рассказах о повседневной жизни подробностей таких работ практически не найти. Им суждено было оставаться «невидимыми». Эту работу выполняла «самая презренная часть „третьего сословия“ <…> те, кто не имел отношения к богатству королевства»[251]. Лафонтен писал о «стонущем и сгорбленном»[252] дровосеке и в то же время о «поющем с утра до вечера» сапожнике, «видеть которого – настоящее чудо»[253], или о «завязшем в болоте возчике», первейший совет которому – «на Бога надейся, а сам не плошай»[254]. Антуан Фюретьер высмеивал «человека низкого звания», «заросшего бородой и потемневшего от загара»[255], питающегося лишь «водой и тумаками»[256]. То, что крестьяне тоже люди, забыто, и упоминание о них Лабрюйера – случай исключительный[257], а постоянная усталость рабочих и простолюдинов, как правило, не комментируется. Различные наблюдатели и путешественники не обращают на них внимания. Жозеф Дюшен, врач Генриха IV, считал, что «усилия», совершаемые землепашцами, лишь «укрепляют их мускулатуру и нервы»[258]; Леон Годфруа, путешествуя в 1646 году по Гаскони и Беарну, замечал у попадавшихся на его пути крестьян лишь «загорелые почти дочерна» лица, что «бросало тень на народ» Арманьяка[259]. Франсуа де Гренай в 1643 году пересек Аквитанию и увидел «плодороднейшую долину»[260], но не заметил ни малейших признаков тяжелого труда или прилагаемых усилий.

Еще Фрэнсис Бэкон, сравнивая с медицинской точки зрения «типы жизни» – от военных до религиозных деятелей, от бюрократов до землепашцев, пришел к выводу, что «сельская жизнь» наиболее бедна, но в то же время наиболее здорова: «Потому что помимо того, что они постоянно пребывают на свежем воздухе, они все время находятся в движении; им чужда праздность, тревоги и зависть, они питаются мясом, которое им не приходится покупать»[261]. Об их работе Бэкон не упоминал и не замечал никаких страданий и боли, возникающих при ее выполнении.

ГЛАВА 8. КАТЕГОРИИ

Помимо относительной индифферентности к усталости самых обездоленных, хотя и признается существование различий в ее интенсивности, в Новое время появляются и обсуждаются типы усталости, ее разновидности, свойства, становящиеся разнообразнее с развитием экономики и в зависимости от выполняемых задач и окружения: в городах и при дворе, в торговле и в армии.

Изнурение как наказание

Страдание – не последнее дело, когда речь заходит о наказании или репрессиях. Например, существует очевидная связь между назначенным наказанием и ожидаемым изнеможением, причиной которого станет это наказание, когда осужденного отправляют на галеры. 22 января 1513 года Людовик XII выдвигает «комплекс телесных наказаний, вынесенных в герцогстве Бретань»[262]. Насилие – суть повседневной жизни каторжников, поэтому их изнурение – главное в подобных приговорах. Эдикт Карла IX 1564 года распространяет этот комплекс на все королевство, до того как в XVII веке более детально разрабатывается связь между тяжестью преступления и длительностью наказания, а также различия между галерами и прочими наказаниями. Гребля на галерах пришла на смену средневековому паломничеству[263], применяемому в качестве наказания, другого, но неумолимого и жестокого. Вот как эту работу описывают свидетели: «Стоя заносишь весло назад, опираешься на него, погружая в воду, потом садишься на скамейку и с силой двигаешь весло вперед»[264]. Другие описывают различные вариации этого процесса, тяжелое преодоление волн, когда приходится удваивать скорость движений, и бдительность ненавистных «тюремщиков»: «Иногда каторжник гребет таким образом по десять-двенадцать часов без малейшего перерыва. Надзиратель или кто-то из моряков в таких случаях вкладывают несчастным в рот по кусочку хлеба, смоченного в вине, чтобы они не падали в обморок»[265]. Отношение к судьбе группы гребцов в целом было безразличным – вот как об этом говорит Мартей: «Если раб падает без чувств на весло (такие случаи нередки), его секут, пока он не умрет, а потом его попросту швыряют в море»[266]. Изнурение каторжников неописуемо, но соответствует порядкам, царившим в XVII веке: гребцов сковывали кандалами по трое и приковывали к скамье, от которой они не могли отойти ни днем ни ночью; кормили их раз в два дня; пожираемые паразитами, они спали здесь же, не имея возможности вытянуться»[267]. Парадоксально на этом фоне мнение Бернардино Рамаццини о профессиональных заболеваниях, высказанное в 1700 году: он видел в труде гребцов на галерах, которым угрожал «град ударов», «преимущества», заключавшиеся в том, что часть усилий они совершали сидя: «их желудки при этом поддерживаются, тогда как у рабочих, которые выполняют работу стоя, этот орган находится в подвешенном состоянии»[268]. Ну что же, и опытные врачи порой заблуждаются.

Как бы то ни было, считалось, что физическое изнеможение пропорционально «пороку» осужденного. Боль, от которой перехватывало дыхание, была показательной карой: в первую очередь традиционно наказывалось тело, его «заслуженные» страдания были очевидны. На те же мысли наводит Общая больница, куда «помещались для исправления юноши и девицы, не достигшие двадцатипятилетнего возраста», среди прочих те, кто «плохо обращался с отцом или матерью», и девицы, чье поведение было «развратным». Предполагалось, что исправительные работы должны были вызывать крайнюю усталость: «Их заставят работать подолгу и выполнять самые тяжелые работы, какие только найдутся в тех местах, где они будут содержаться»[269]. Таким образом, речь идет о своеобразной усталости, которую, вероятно, трудно оценить, но логика которой направлена на «крайнее» подавление и наказание.

Война

Усталость в Новое время можно разбить на категории и по многим другим видам деятельности, и каждая категория, как представляется, может дать новый опыт, каждая из них как будто связана с изменившимся миром. Бой, сражение – один из этих параметров, поскольку в связи с изменениями в обществе меняется практика военных действий. В XVI веке армия становится профессиональной. Служба в армии длится дольше. Профессия складывается, усложняется, требует привычки к долгим переходам, к неустроенному солдатскому быту, к климатическим условиям новых регионов: «XVI век отмечен важным поворотом в военной мысли Западной Европы… Именно тогда современные понятия „солдат“, „тренировка“, „дисциплина“ становятся важнее таких слов, как „рыцарство“, „звание“, „честь“»[270]. Армия отныне действует на постоянной основе. Набор ведется все время. Важнейший принцип таков: «Солдат прекращает служить лишь тогда, когда он больше не в состоянии этого делать или в нем нет необходимости»[271]. «Длительность службы» становится «неопределенной»[272]. Помимо собственно ратного дела это стимулирует непрекращающуюся бурную деятельность, касающуюся жизни в лагерях, перемещений, стражи, патрулирования. Цель этого – «избежать рассредоточения войск, поддерживать их в тонусе постоянными тренировками»[273]. Вот как о подобных вещах вспоминал Жозеф Севен де Кенси: «В этом лагере мы изнемогали от усталости. Не было дня, когда бы мы не несли службу»[274]. Тренировки военных становятся зрелищем, проходят на больших пространствах. Повторяются движения. Изображаются бои. На тренировках присутствует двор. В Компьене в 1660‐х годах это вызвало неожиданное утомление: «Надо было ежедневно ходить в лагерь, и [придворные] в большей степени уставали, нежели получали удовольствие»[275].

Появляется множество предписаний и регламентов, в которых уточняются «порядок и дисциплина, которые отныне, по желанию Его Величества, должны соблюдаться кавалерией в городах, где будут размещаться гарнизоны»[276]; уточняются задачи и функции офицеров[277]; разрабатываются тренировки для обеспечения «военного развития», отрабатываются «марши», «движение в колонне», «шаги» (шаг Лувуа)[278]; разрабатываются необходимые «фортификационные меры»[279], а также санкции, применяемые к дезертирам[280].

Появляется и сразу же закрепляется в языке новая формулировка – «усталость от войны» или «усталость от армии», причем имеется в виду не изнуренность боем. Это выражение мы встречаем у Жана де Сувиньи: в 1614 году он таким образом показывает удивление своего дядюшки, узнавшего от двенадцатилетнего племянника, что он хочет вступить в Пентьеврский полк лучников: «Он поинтересовался, есть ли у меня склонность и достаточно мужества и сил, чтобы выносить тяготы войны»[281]. Журнал «Галантный Меркурий» (Mercure galant) также использует этот термин в 1672 году, описывая удивление посетителя, который зашел в комнату солдата и обнаружил, что речь идет о женщине: «Она была совсем молодая, но в то же время крупная, и у нее хватало сил, чтобы переносить армейские тяготы»[282]. То же выражение употребляет Фрэнсис Бэкон, в начале XVII века задаваясь вопросом о «солдатской жизни» и показывая, что она парадоксальным образом может продлить жизнь – что случается с «теми, для кого с начала жизни работа входит в привычку; на склоне их дней горечь усталости они вспоминают с нежностью»[283].

Дело в том, что новая чувствительность, по-новому оценивая среду, относится так же ко всему, что окружает, к условиям повседневной жизни: к ночлегу, к обмундированию, к провианту, к отдыху. Все это – благоприятствующие или изматывающие факторы, не имеющие отношения лишь к физическим усилиям или ведению боя. Франсуа де Сепо одним из первых в 1552 году наравне с марш-бросками указывает на плохие условия для сна и отсутствие возможности переодеться как на причину нарастающей усталости. «Мы шли таким образом двенадцать дней, и лишь немногие из нас спали в постелях, которые за ними носили. Остальные спали не раздеваясь»[284]. Шекспировский герой Отелло говорит о тех же невзгодах венецианским военачальникам, пытаясь убедить их в том, что все эти трудности преодолимы:

Жестокий навык, чтимые синьоры,

Преобразил кремнистый одр войны

В мою пуховую постель. Не скрою —

Я почерпаю радостную бодрость

В лишениях. И я вполне готов

Руководить войною против турок[285], [286].

В XVII веке усталость становится все разнообразнее, и герцог Мэнский, узаконенный сын Людовика XIV, «сопровождая» армию из похода во Фландрию, связывает усталость с невозможностью поменять белье – «трудность», триумфальное «преодоление» которой молодой герцог описал в письме к вырастившей его мадам де Ментенон: «Мадам, я почувствовал тяготы войны, потому что уже три дня и две ночи не менял рубашку»[287].

Возникает новая всеобщая военная неутомимость – не только способность сражаться с врагом, как было в Средние века, но и умение противостоять всевозможным трудностям жизни в полку или в военных лагерях, и более всего здесь интересна фигура офицера. Подробное описание Луи-Франсуа де Буффлера, оставленное Сен-Симоном, – красноречивое свидетельство того, что в XVII веке участие в войне переворачивает все представления об усталости воинов, как солдат, так и их начальников:

К нему был доступ в любое время дня и ночи, он заботился обо всех, думал о том, чтобы, насколько возможно, не утомлять окружающих и не подвергать их ненужной опасности. Он уставал за всех, был повсюду, сам за всем следил, отдавал распоряжения и постоянно рисковал собой. Во время наступления он спал не раздеваясь и оставался в окопе до сигнала о сдаче. Невозможно понять, как человек его возраста, которого изрядно потрепали войны, мог совершать подобную физическую и умственную работу, никогда не теряя хладнокровия и не выходя из себя. Ему ставили в упрек, что он слишком рисковал собой; он делал это, чтобы все видеть собственными глазами и постепенно добиваться своего; таким образом он подавал пример другим, а также убеждался в том, что все идет как следует[288].

Усталость обрела новые формы, или же, в связи с появлением новых задач, которые предстояло выполнять, ей стали уделять больше внимания и лучше ее описывать.

Так, например, в некоторых случаях начинает приниматься в расчет особая «изнуренность». Появляется новый взгляд на усталость, испытываемую представителями некоторых редких профессий. Заболевший или раненый солдат «продолжает получать жалованье»[289], а вышедшим в отставку военным или морякам по предписанию от 1670 года выплачивают по два экю в месяц[290]. Королевский Дом инвалидов, открытый 1 октября 1674 года, предназначается для «солдат, изнуренных и получивших увечья в боях за короля»[291]. Не секрет, однако, что это многоцелевое учреждение было создано и для того, чтобы обездоленные солдаты не скитались по площадям, мостам и улицам и никого не раздражали своим присутствием.

Город

Еще одним объектом, вызывающим озабоченность, становятся города, к которым также начинают относиться по-новому. С конца XVI века идет традиционная полемика о неспокойных городах и безмятежной жизни в сельской местности, в этой полемике появляются новые аспекты. Обнаруживается усталость. Появляются новые причины для волнений, новые очаги возбуждения и напряжения. Город внезапно разросся, его роль стала заметнее. Сместились полюса власти – торговой, гражданской, административной, к ней присоединилась «элита окружающих городов и весей», «помещичьи сборщики налогов и судьи»[292]. В городах ширились ряды лавочников, практикующих лекарей, парламентариев, стряпчих, конторских служащих. Сельскохозяйственный труд рационализируется, и мелкие земледельцы и скотоводы теряют работу; «улицы городов заполняются доселе невиданным количеством бродяг»[293]. Городские стены ограничивают пространство, «нарастает»[294] скученность, собираются разномастные толпы, и «до сих пор островки „старого Парижа“ представляют собой впечатляющий пример тому»[295]. Существует множество свидетельств того, что Париж задыхается, он заполонен, «народу в нем, как пчел в улье»[296].

Отовсюду звучат жалобы, усиливается ожесточение. Прежде всего проблему представляет собой постоянный шум, делающий невозможным нормальный сон людей. Вот как сатирически описывает это Буало в 1666 году:

Хоть и не создан я для участи такой,

Всё словно в сговоре, чтоб мой сгубить покой <…>

И в комнате своей тушу я свет поспешно.

Но вот закрыть глаза пытаюсь безуспешно[297], [298].

Шум как фактор усталости, новая реальность городской жизни, вызывает критические замечания: «Извозчики так грубы, у них луженые глотки, их кнуты постоянно щелкают, и из‐за всего этого кажется, будто фурии решили превратить Париж в ад»[299]. В непрекращающемся шуме отдохнуть становится невозможно. Гравюра Никола Герара «Загроможденный Париж» (конец XVII века) сопровождается стихами, усиливающими ощущение тревоги, вызванной как опасностями городской жизни, так и смертельной усталостью:

В Париже об одном предупреждает гам:

Дорогу! Берегись! Проедут по ногам![300]

Более замаскированы новые «жалобы»; им пока с трудом находят название, но связаны они с тяготами бумажной бюрократической работы – разнообразными постановлениями и обширной перепиской. Речь идет о малозаметной до поры до времени усталости стряпчих, администраторов, конторских служащих, торговцев, нотаблей: ежедневно нарастает ком проблем, и им приходится их решать. Появляется все больше признаков того, что зарождается мир адвокатов, чиновников, парламентариев – мир кабинетной работы; напряжение и усталость этого сословия долго не признавались, но внезапно они стали заметны, и, не подбирая формулировок, заговорили о них скорее в терминах физических, нежели моральных. Вот как Генрих IV обратился к главе своего правительства Сюлли в 1591 году: «Во всех новостях, приходящих из Манта, говорится, что вы смертельно устали и похудели от работы»[301]. То же самое находим у Сен-Симона, который несколько десятилетий спустя описывает несчастье Мишеля Шамийара, утомленного работой в министерствах. Наступивший гуморальный хаос взял верх над психологическими проблемами, в нем все кипело, он иссох:

У Шамийара, измученного работой одновременно в Военном министерстве и в Министерстве финансов, не хватало времени ни на еду, ни на сон. <…> Он возвел необходимость в ранг добродетели, но в конце концов не выдержал: его бросало в жар, он падал в обморок, мучился головной болью, у него нарушилось пищеварение, он похудел на глазах. Тем не менее работу нельзя было останавливать, а без него все застопорилось бы[302].

Впрочем, Езекиель Спангейм описывает «усталость, вызванную занимаемым высоким положением» и внезапное головокружение Людовика XIV в момент, когда он становится королем, в терминах тела: «Полная величия внешность и телосложение, способное выдержать тяготы и груз столь высокого положения»[303]. Точно так же за несколько десятилетий до того Ришелье заявлял о сопротивлении «тяжести» административных обязанностей, появившихся с наступлением XVII века. Это весьма любопытный, неявный, в высшей степени физический, даже почти экзотический, но преданно описанный Жилем Менажем способ «оживить» животное начало, провоцируя динамизм и подвижность:

Он порой находил время, чтобы снять напряжение, всегда сопровождающее работу министра. Больше всего он любил упражняться после еды, но он не хотел, чтобы его заставали врасплох при этом занятии. <…> Ему нравилось прыгать в высоту вдоль стены большой галереи Пале-Рояля[304].

Угроза усталости, появившаяся в классическую эпоху, кажется престижной и часто выставляется напоказ, демонстрируются выносливость и «работоспособность». Вот портрет нового персонажа, кичащегося своим «изнеможением», остроумно созданный Лабрюйером:

Вам смешны попытки помечтать в карете или, возможно, отдохнуть в дороге? Скорее возьмите в руки книгу или деловые бумаги, читайте, приветствуйте путешественников, едущих в каретах вам навстречу, лишь легким кивком головы; так они сочтут вас очень занятым и скажут: «Вот трудолюбивый, неутомимый человек; он читает и работает даже в дороге». Знайте, что самый неизвестный адвокат должен казаться заваленным делами, хмурить брови и о чем угодно задумываться очень глубоко и уметь отказываться от еды и питья…[305]

Таким образом, в городе эпохи классицизма появляются как усталость, так и неутомимость.

Королевский двор

Двор – еще одна сфера, где в классическую эпоху складывается особый тип усталости. Новизна зависит в первую очередь от широчайших социальных перемен: концентрация власти, усиление государства, исчезновение локальных вотчин, средневековых баронств, прекращение военных конфликтов между ними. Вместе с этим складывается доселе небывалое общество, в центре которого находится суверен; появляются новые ритуалы. Устанавливается «порядок», декретированный династией Валуа в конце XVI века, согласно которому «король желает царствовать при дворе»[306]. Этикет закрепляет ранги, церемониал фиксирует пространство и время. Отсюда – ощущение распорядка, сложного и в то же время навязанного, повседневной дисциплины, определяющей любые действия и поведение каждого человека. К тому же должна была очень обостриться чувствительность, чтобы всё, чему прежде, вероятнее всего, внимания не уделяли, превращалось в усталость.

В XVII веке появилось выражение, используемое самими действующими лицами, – «придворная усталость». Маркиза де Ментенон, вспоминая «распухшие ноги» мадемуазель де Жарнак, из‐за которых той «трудно было привыкнуть к придворной усталости»[307], превратила это выражение в лейтмотив. Оживленный тон мадам де Моншеврёй демонстрирует, что она «прекрасно переносит усталость»[308], а болезнь маршальши де Рошфор говорит о том, что «она не привыкла к усталости»[309]. Сама маркиза до такой степени «удручена заботами, визитами, подготовкой к путешествиям»[310], что видит во всем этом «настоящую пытку»[311], вплоть до того, что находит «утомительным» птичий вольер в Фонтенбло, «в котором со вчерашнего дня стоит шум, какого никогда не было»[312]. Так же удручают различные церемонии, когда нужно очень подолгу стоять, поиски «буфета, на который можно было бы опереться», чтобы «немного отдохнуть»[313]. Это «стояние на ногах» Жан-Франсуа Сольнон называет «ужасной судьбой придворных»[314]. А в случае с кардиналом Куаленом можно говорить о полнейшем изнурении: «этот несчастный человек был очень тучным и сильно потел; когда он стоял в прихожей, одетый в мантию, пот тек с него ручьем, в результате чего на паркете вокруг его ног образовывалась лужа»[315].

Однако правила превыше всего; следует «быть усердным и усидчивым»[316], терпеливым, показывать свою «постоянную незаменимость»[317], иначе говоря, противостоять «скуке и томности»[318]. Красноречивый пример постижения действующими лицами эпохи новоявленной и совершенно особой «придворной усталости» – маркиз Дантен, «законный сын» мадам де Монтеспан, часто упоминаемый в мемуарах Сен-Симона:

Его крепкое тело отвечало духу. И хотя он мало-помалу растолстел, он был неутомим. Брутальный по своему темпераменту, он был нежен и вежлив, приветлив, спешил всем нравиться и все приносил в жертву самолюбию и богатству. <…> Это был один из самых умелых и утонченных придворных своего времени, который в то же время проявлял непостижимое усердие. Он без устали старался одновременно быть повсюду, проявлял неслыханное усердие и заботу, что бросалось в глаза всем, был гибок, ловок, неумеренно льстив; от его внимания ничто не ускользало, он был бесконечно угодлив, на протяжении двадцати лет для него не было невозможного, ничто его не отталкивало, и все ради знакомства с людьми, которых со свойственной гасконцу наглостью он при первой возможности мог опорочить.

Он был в высшей степени услужлив по отношению к детям своей матери, с бесконечным терпением сносил грубые отказы и умел невероятно искусно скрывать нанесенные жизнью оскорбления[319].

В те времена для того, чтобы заполучить и приумножить привилегии, плелись закулисные интриги, часто незначительные до смехотворности, но весьма действенные и ценимые. Множество примеров тому находим у Жана-Франсуа Сольнона: «право ехать в карете [а не идти пешком] в резиденцию короля и право на подушечку в Церкви представляют собой почести, оказываемые в Лувре»[320]. «Право табурета», возможность сидеть в присутствии монарха, также является в высшей степени важной привилегией, которую имеют герцогини; этих дам «называют „сидящими дамами“ или попросту „табуретами“»[321]. При этом качество сиденья было различно: внуки и внучки Франции (то есть внуки и внучки короля) имели право на стул со спинкой, принцы крови (то есть те, кто потенциально мог унаследовать престол) – на кресло[322]. Это право оспаривалось, случались ошибки, которые сразу же исправлялись. Вот как вспоминает аудиенцию у королевы мадам де Севинье: «Собралось множество герцогинь, среди прочих прекрасная молодая Вантадур. В течение какого-то времени ей не приносили этот божественный табурет. Я повернулась к гроссмейстеру и сказала: „Что же? Пусть ей его принесут. Это право дорого ей обходится“. Он со мной согласился»[323]. Или другой пример: «права на табурет» нет, но в то же время оно «согласовано»: это случалось, когда королева позволяла многим дамам сесть «без церемоний», хотя не должна была этого делать. Принцы и герцоги «в большом количестве» недовольно реагируют на подобное и, по общему решению, «от имени знати просят отменить эти табуреты»[324]. С этого момента «усталость» декларирует и усиливает иерархию и ее особенности.

Дух

В диверсификации усталости, начавшейся в Новое время, заметно более пристальное внимание к сознанию, совести, более интимной стороне жизни. Появляется глубина, вспоминается состояние души, усталость «мысли». Декарт сигнализирует об «усталости духа»[325], свойственной духовным лицам, людям, склонным к размышлениям, писателям, ученым. Он пытается объективировать «работу» души, обращаясь к аспектам поведения, которым прежде уделялось недостаточно внимания. Речь идет не просто об удручении, в которое приводит обилие дел, не только о принуждении со стороны руководства и неприятии его решений, но об умственной работе – счете, мыслительных усилиях, интенсивных и длительных раздумьях. Еще в XV веке Марсилио Фичино и Кристина Пизанская писали об изнуренности, вызванной подобными занятиями – письмом или «размышлениями», и в их текстах прослеживается мысль о том, что такая работа изматывает физически: «Написав „Книгу о Граде женском“… я мечтала о праздности и отдыхе, как человек, закончивший такой большой труд, все мое тело было изнурено столь длительной и непрерывной работой»[326]. Декарт указывает на более скрытый факт, признавая, что «человек не может длительное время концентрировать внимание на одном и том же»[327], клеймя опасность «слишком прилежного учения»[328], подчеркивая, как сильно «ослабляют тело и утомляют ум слишком серьезные занятия»[329]. Говоря о «метафизических принципах» и повышенном внимании к ним, он делает вывод: «Я нахожу, что частые раздумья очень вредны»[330]. Таким образом, впервые была обозначена, описана, уточнена, сфокусирована «умственная усталость», пусть это всего лишь слова и точный смысл и характеристики этой усталости остаются в тени. Ее «внутренние» симптомы скорее измышлены, нежели взяты из жизни, в большей мере предполагаемы, чем развиты. Однако они начинаются с «чувства», особого ощущения упадка ментальной силы и ее остроты, с утверждения из «Универсального словаря» (Dictionnaire universel) Антуана Фюретьера, сделанного в 1690 году, согласно которому «ум устает ничуть не меньше тела»[331]. В свою очередь Жан-Батист Тьер в «Трактате об играх» (1686) называет игру в шахматы «слишком серьезной», она «утомляет ум не меньше, чем какое-либо важное дело»[332]. В правилах средневековых монастырей не упоминались, зато встречались в установлениях конгрегаций классической эпохи «перерывы в работе, чтобы дать отдохнуть уму»[333]; объяснения настолько же очевидные, насколько и не развернутые: «Человек слаб, и поэтому его ум, как и тело, не может быть постоянно одинаково занят»[334].

Отсюда сразу же вытекает еще одна усталость, в равной мере мало комментированная: чувство «усталости от…» или «утомления от…». Появляется новая и медленно осваиваемая психологическая «территория». Поначалу это грусть, грусть Антонио из «Венецианского купца», сопоставимая с каким-то внутренним изнурением, с каким-то скрытым бессилием:

Не знаю, отчего я так печален.

Мне это в тягость; вам, я слышу, тоже.

Но где я грусть поймал, нашел иль добыл…[335], [336]

Или же сильное раздражение, чувство внутренней переполненности, психологический характер чего обнаруживает новый интерес, возникший в XVII веке, ко всему, что испытывается лично. «Утомленный» риском испортить отношения с испанской монархией Людовик XIV согласился на возвращение ко двору мадам дез Юрсен: «Он устал от испытываемых противоречий, беспокоился из‐за вызванного ими беспорядка в делах. <…> Его донимали постоянными настоятельными просьбами и предлагаемыми идеями»[337]. Маршала де Вильруа под конец жизни «утомил до отвращения двор, при котором он некогда блистал»[338], он отказался от занимаемого поста в пользу сына и «пришел в ужас от опустошения, которое внезапно ощутил»[339]. Более банальный случай – история друга Жозефа Севена де Кенси, «усталого скучающего любовника, который общается с дамой сердца только посредством писем»[340], потому что он слишком отдалился от нее и намеревался с ней расстаться. Еще банальнее, если не сказать тривиальнее, выглядит роженица, у которой «раскалывается голова» от болтовни, ведущейся у ее изголовья»[341], что описано в сатире 1622 года.

Выражения «устал от…», «наскучило…» входят в язык и становятся общим местом. Физическое утомление переходит в ментальное, от плоти к душе и разуму, вызывает к жизни внутренний мир, настолько же специфический, насколько и малоизученный в своих хитросплетениях. Как бы там ни было, истоки изнурения скрыты, загнаны внутрь, в отличие от «физики» усталости, мобилизующей способность понимать и слушать себя. Используемые при этом глаголы «докучать»[342], «мешать», «утомлять» оказывают почти моральное действие. Это видно из замечания Бюсси-Рабютена, сделанного в адрес какого-то корреспондента, от которого он ожидал большей безмятежности: «Вы, вероятно, очень устали с тех пор, как начали делать гадости людям, которые за это мстят»[343]. В данном случае мы видим очень индивидуальный анализ, один из аспектов «ощущения», опыта сознания. Это новое малоизученное явление, поэтому продолжает использоваться физическая метафора перегрева, усталости.

Впервые упоминается возможное совпадение видов усталости, которые принято считать различными; в редких до поры до времени, но заслуживающих внимания рассказах говорится об особом типе дня, в конце которого наступает одинаково непреодолимая усталость, несмотря на разницу выполняемых в течение дня задач. Физические действия плюс неопределенные разговоры, бессонные ночи, многочисленные перемещения и постоянные контакты с посторонними людьми – все это высасывает силы. Вот как скрупулезно оценила свою дневную активность Елизавета Шарлотта Пфальцская, принцесса Палатина:

Сегодня я написала длинное письмо тетушке. Поднялась к принцессе де Конти (в ее покои ведут пятьдесят шесть очень высоких ступеней), сходила пешком через сад к госпоже герцогине, потом приняла у себя королеву Англии. И вот я устала как собака[344].

Только возросшее в конце XVII века внимание к затраченным усилиям, вплоть до подсчета ступеней лестницы и упоминания о случайных встречах, могло поспособствовать подобному осознанию себя.

ГЛАВА 9. ПЕРЕХОД К КОЛИЧЕСТВЕННОЙ ОЦЕНКЕ

С наступлением Нового времени спектр различных видов усталости расширился, разнообразились ее формы; помимо физических мук, стали обращать внимание на внутреннюю усталость, тайные смыслы, утомление от мыслительной деятельности, еще плохо сформулированное, но осознаваемое. Другая примета расширения этого спектра – появление количественной оценки. Конечно, не стоит говорить об изобретении какой-то точной дозировки усилий или квантифицированной верификации результатов, но подсчитываются расстояния, время, появляется эталоны, работа измеряется, усталость, на которую раньше не обращали внимания, начинает вызывать опасения.

Путешествие и его длительность

В первую очередь все вышесказанное можно увидеть на примере путешествий. С течением времени горизонты меняются, пусть отдаленные места и кажутся по-прежнему необычными. Поверхность Земли выравнивается. Сама география многих стран становится более гомогенной. «Королевство, которое можно пересечь на лошади не более чем за двадцать пять дней, может похвалиться тем, что имеет все, что требуется, внутри страны и необходимость прибегать к помощи соседей отсутствует»[345]. Когда в 1599 году Сюлли назначается «главным смотрителем дорог Франции», переходы и переезды профессионализируются[346]. Жизнь в пути трансформировалась. На «Больших дорогах» начиная со времен Людовика XI существует почтовая служба – почтовые станции, где можно поменять лошадей, «способных скакать галопом на всем перегоне»[347], составляющем четыре лье; с 1629 года существует суперинтендантство, регулирующее всю деятельность почтовой службы[348] и обязанное следить за тем, чтобы депеши, «время отправки» которых регистрировалось, доставлялись «быстро и надежно»[349]. Несмотря на то что многие дороги, по признанию интендантов, «пока непроходимы и малопригодны для использования»[350], тем не менее складывается единая дорожная сеть. Чтобы переезды стали безопаснее, принимаются различные меры предосторожности: согласно предписаниям, королевские дороги во Франции в эпоху классицизма «для свободного и удобного проезда по ним должны быть двадцать четыре фута шириной, без каких бы то ни было изгородей, канав и деревьев»[351], извозчикам запрещалось запрягать «более четырех лошадей» и во избежание проседания мостовых перевозить по ним «слишком большие грузы»[352]; следить за исполнением предписаний полагалось «уполномоченным органов власти виконтств»[353]. Художники эпохи Возрождения со многих точек изображали обширные террасы, с которых открывался вид на возделанные бескрайние земли, соединенные дорогами[354].

Приняв новый смысл, усталость путешественников никуда не ушла, осталась «общим местом»[355] – как, например, тряска, которой не удавалось избежать ни в повозках, ни в каретах, придуманных для поездок знати в конце XVI века. Несмотря на то что в 1687 году «жители окрестных приходов»[356] в течение долгих месяцев в поте лица улучшали дорогу, переезд в Фонтенбло был для мадам де Ментенон настоящим испытанием: «Я еще не отошла от усталости, вызванной переездом сюда»[357]. А вот что говорила Мария Манчини о переезде в аббатство Нотр-Дам дю Лис: «Я еще не до конца оправилась от усталости, вызванной нашим утомительным путешествием»[358]. Это знак того, что чувствительность становится острее, что, вероятно, больше внимания уделяется физической стороне, испытываемому напряжению; длительность поездки вызывает недомогание, движения приводят в состояние шока, качка переносится плохо. Это уже были не средневековые переезды с их неразберихой, неизвестностью, темнотой; теперь воздействие толчков и неровностей более «удобных» дорог можно было измерить. Появляется новая наука, специфическим предметом изучения которой становятся дороги. «Трактат о строительстве дорог»[359] Анри Готье – первая работа на эту тему, вышедшая в свет в 1693 году и очень быстро переведенная на итальянский и немецкий языки. Трактат был отнесен к сфере строительного искусства, в нем шла речь о подходящих материалах и планировке дорог, о строительных площадках, дорожном покрытии и фундаменте.

Наконец, дороги, которые все лучше обустраивают, по словам Монтеня, все лучше «наряжают»[360], могут быть вызовом, как может им оказаться постепенно становящееся обыденным использование лошадей. Более «гладкие» перемещения влекут за собой более высокие требования: путешественники стремятся пройти большее расстояние за меньший срок и удовлетворением от этого пытаются компенсировать усталость – например, у Жозефа Севена де Кенси находим противопоставление пройденного расстояния затраченному времени: «менее чем за десять часов мы преодолели тридцать миль»[361], а Жан Эро де Гурвиль в 1652 году, доставляя послание из Парижа в Бордо, в подробностях описал, как «сгорали» этапы пути – пройденные лье, часы, дни, ночи, а также как он преодолевал утомление: «в половине одиннадцатого вечера выехал из Сент-Эсташа, в полночь был в Шарантоне, на рассвете – в Льесене, ближе к следующей ночи – в Жьене. Я ехал так быстро, что назавтра прибыл в Сомюр…»[362]; возвращался через Овернь – необходимо было взять там письма – и за неделю преодолел сто тридцать лье. Эро де Гурвиль признавал, что устал, и даже настаивал на этом, связывая усталость с желанием «двигаться вперед»: «Несмотря на утомление, я не спал, в результате чего прибыл в Париж, в особняк Шавиньи, в пять часов утра. Но я извинился, сославшись на усталость, ведь я почти не спал с момента отъезда из Ажана, и откланялся»[363]. Появился новый тип неутомимости, стремление преодолевать большие расстояния за меньшее время – таким был Великий король в глазах придворных: «Король вернулся в Фонтенбло почти сразу после того, как приехал в Нант. Он был неутомим; а через несколько дней после приезда отправился в Париж верхом на лошади и вернулся оттуда в тот же день, посетив новые здания в Венсенне, а также Лувр и Тюильри. Он побывал там утром, отобедал в Сен-Клу у Месье[364] и непоздно вернулся в Фонтенбло»[365]. Неслыханная неутомимость покоряет пространство и время.

Английские скачки, вошедшие в моду в конце XVII века, подтверждают появление подобной неутомимости. Нужны размеченные площадки, специфически «подготовленные» лошади, измерение расстояния и времени: «Англичане, любящие движение, владельцы больших поместий, помногу охотятся, передвигаются быстро и на большие расстояния. Они любят заключать пари по поводу того, какая лошадь придет первой и убежит дальше всех»[366]. Помимо новых дорожек, нужна особая нагрузка для лошади, «постановка ее дыхания», постепенное приучение к дальности и длительности пробега. Гаспар де Шаваньяк называет это «знанием секрета», говорит о привыкании лошади к уздечке, мундштуку, о тренировочных забегах[367]. Жак де Солейсель в 1654 году, напротив, говорит об этом как о «науке», о том, что ожидания следует просчитывать: «Начинать надо с небольших дистанций и потом понемногу увеличивать пройденное расстояние: например, в первый день пройти шесть лье, во второй восемь, а потом десять, двенадцать или, если есть необходимость, даже четырнадцать»[368]. В конечном счете неутомимость лошади на скачках становится едва ли не важнее выносливости всадника. Она достигается за счет выполнения тяжелых упражнений «в малых дозах», постепенных «улучшений», разработанных для скачек, чего в Средние века не было[369].

С особой осторожностью надо было относиться к грузам, перевозимым лошадьми. В первую очередь это касалось почтовых лошадей – следовало избегать их изнурения и не «загонять». Предписание от марта 1697 года[370] ограничивало багаж всадника одним «сундучком». По решению от 3 июля 1680 года[371] на почтовой двухколесной повозке разрешалось перевозить одного пассажира и сотню фунтов товара, а согласно решению от 15 января 1698 года максимальное расстояние, которое можно было проехать за день[372], ограничивалось двенадцатью или четырнадцатью лье, в зависимости от региона. Целью этих документов было «сохранять лошадей»[373] и по возможности не допускать их усталости.

Работа и правила

В мире труда эквивалент подобных расчетов расстояний, времени и действий появляется не сразу. Нельзя сказать, что не проводилась вообще никакая оценка: в старинных трактатах по сельскому хозяйству присутствуют указания на то, сколько в день может работать косец или сноповязальщик[374]. Конечно, при традиционном отношении к рабочему времени эти указания неполны и касаются лишь части работ.

В классическую эпоху столкновения по поводу возможного «избыточного» рабочего времени – явление эпизодическое. Жан Никола, проанализировавший четыреста шестьдесят два конфликта, имевших место во Франции между 1661 и 1789 годами, не выявил почти ничего подобного[375]. В комментариях медиков преобладает такая картина: работа ведется с рассвета до захода солнца, без фиксации «точного времени», «земледельцы и ремесленники работают без отдыха с утра до вечера»[376].

Забота о «непрерывности» сельскохозяйственного труда еще заметнее в Новое время. Жан Льебо и Шарль Этьен, рассказывая деревенскому дворянину XVI века о том, как надо вести дело, подчеркивают необходимость «непрерывности работ»[377]. Их указания весьма суровы: надо следить за тем, чтобы «люди не пребывали в праздности, не теряли ни минуты времени и постоянно были заняты каким-нибудь делом»[378]. Приводятся советы, как сделать, чтобы работники не спали: «давать понюхать уксус, или семена руты, или старый башмак, или ослиную шкуру, или человеческие волосы»[379]. Требование бороться с «теми, кто пребывает в полусне»[380], реальное или воображаемое, выглядит обыденностью, нормой, с которой смиряются.

Тем не менее сопротивление существовало: в частности, крестьяне требовали сокращения барщины, пока сеньоры на протяжении долгого времени, казалось, «имели абсолютную власть» и принуждали «арендаторов к труду когда им было угодно»[381]. К концу XV века сложились правила, которые тут же стали опротестовываться. В 1543 году жители Шальмазеля добились того, что их стали привлекать к принудительным работам шесть раз в год, а не двенадцать, как было прежде, – парламент Парижа принял такое решение[382]. Несмотря на то что работы не могли больше проводиться «по воле сеньора неопределенное время»[383], их ритм оставался напряженным. В Шожи «окончательным решением» от 13 августа 1675 года[384] устанавливалось, что крестьяне работают на сеньора один раз в месяц, тогда как раньше – один раз в неделю. Точно так же по постановлению окружного суда Монбризона от 9 января 1699 года сеньор Шалена мог привлекать крестьян к работам лишь двенадцать раз в год. Очень показательное, но исключительно редко раздававшееся выражение – «Мы устали!»[385] – стало девизом восставших против «властей» крестьян Гаскони, Перигора, Керси в 1576 году. «Усталость», конечно, была, но была неотчетливой и обобщенной, – в ней мешались барщина, вред, наносимый войнами, плохая погода, десятины, налог на соль, тальи[386] и прочие налоги.

Остаются недооцененными и даже вовсе незамеченными временные принуждения, которым подвергаются ремесленники. Остается также некоторая зацикленность на зарплатах. Таков, например, был бунт парижских каменщиков в июне 1660 года, требовавших повышения дневного заработка: «но решением двора на работу были взяты заключенные, и опасность вроде бы миновала»[387]. Иногда следовала бурная реакция на снижение «дневного заработка»[388] на один су. Это не ускользает от внимания к продолжительности рабочего дня: «как отмечает большинство „меркантилистов“, чтобы заставить рабочих работать, нужно им мало платить»[389]. Получение более высокой прибыли могло бы быть залогом снижения продолжительности рабочего времени. Именно на этой почве возникает треть конфликтов, изученных Жаном Никола[390].

И все же в Новое время возникают некие новшества. В первую очередь они касаются появления все большего количества правил, применяемых к работе. Ведутся наблюдения, постоянно проводятся проверки, пусть и не имеющие отношения к усталости работников. Это подтверждают появившиеся в Великий век мануфактуры – институции, впервые объединившие «многих рабочих, занимающихся одним и тем же делом»[391]. В их основе лежат строгие принципы, установленные в 1629 году и применяемые «контролерами-посетителями-маркировщиками»[392]. Их цель – поднять производительность труда. Заботило их в первую очередь состояние продукции и гораздо в меньшей степени – трудности и страдания «производителей». Это лучше всего видно из уложения от 1669 года, регламентирующего текстильные мануфактуры: какими должны быть «длина, ширина и качество сукна, саржи и других шерстяных тканей и нити»[393]. «Скрупулезно описывались»[394] количество нитей, их переплетение, мягкость сукна; перерывы в работе по-прежнему допускались только технические. Следить за соблюдением или несоблюдением «вышеназванного регламента»[395] полагалось инспекторам или «присяжной гвардии». Возможная усталость по-прежнему в тени. Это подтверждает Пьер Губер, изучавший свидетельства ткачей из Бовэ: «Прежде всего надо говорить не о продолжительности рабочего дня ткачей, работающих с шерстью, и не об антисанитарии, царящей в мастерских, – подобные условия наблюдались тогда почти повсеместно и, как представляется, не вызывали нареканий со стороны тех, кто в них находился, так как, вероятно, они не подозревали, что может быть иначе»[396]. Делалось слишком много лишних жестов, движений всего тела, бессмысленных усилий и трудозатрат.

Знаменательный, хотя и еще пока не очень распространенный момент: в 1666 году в Амьене текстильщикам предоставлялся «отдых» – их работа заключалась в том, что они очень подолгу топтали ногами сукно в смеси мочи и воды, чтобы как можно лучше обезжирить его, сделать мягче и плотнее. Их работа регламентируется в количественном отношении: «Хозяева ткацких предприятий обязаны менять рабочих после того, как они обработают четыре партии сукна в день, в противном случае им грозит штраф в двадцать су»[397]. Перед нами редкий пример того, что на законодательном уровне ритм и последовательность действий начинает задавать усталость. Проверяющие же, повторим, озабочены в первую очередь «требуемым качеством»[398] производимой продукции.

Работа и появление «механики»

С началом XVI века очень медленно появляется заинтересованность в «механике» и возникают вопросы «теоретического» плана, до сих пор остававшиеся без внимания. Здесь не обходится без воображения, что заметно по трудам Сципиона Дюпле: в 1623 году он сравнивал ходьбу и бег и усталость, вызванную бегом, приписывал тому лишь факту, что, в противоположность ходьбе, «тело при этом почти все время находится в воздухе, не имея возможности расслабиться и на что-то опереться»[399]. Эта мысль в меньшей степени опирается на физику, чем на интуицию и расчеты, и, вследствие пренебрежения сокращением мускулов и отталкиванием, не отражает реального положения дел.

Как бы там ни было, постоянно нарастает стремление к объективности. Джероламо Кардано в 1550 году одним из первых попытался рассчитать разницу между усталостью от перемещения по равнине и усталостью от перемещения по горным дорогам: «При подъеме в гору на пятьсот шагов человек затрачивает больше усилий, чем на четыре тысячи шагов, идя по ровной дороге»[400]. Расчет как будто бы точный, хотя пока не разъясненный, но Кардано принимает во внимание тот факт, что «тело никоим образом не поднимается», тогда как на подъеме «его приходится поднимать на высоту ступеней»[401]. Отсюда – небывалое внимание к частям тела, к грузу, который приходится переносить, к шагам. Художники вслед за Леонардо да Винчи задаются вопросом о различных ситуациях, когда совершаются усилия, их последствиях, о телесных линиях, об изгибах, о средствах воздействия на предметы[402]. Андре Фелибьен, давая советы в XVII веке, сделал важнейшее замечание: «Чем дальше от центра равновесия находится часть тела, прилагающая то или иное усилие, тем более значительным это усилие кажется, и именно так его надо изображать»[403].

В XVII веке механика становится «наукой о машинах», исследует силы, рычаги, оси или плоскости. Старый мир, где все было «приблизительно», переходит к большей фиксированности[404]. Бурный, по сравнению с небесами, земной мир тоже может быть упорядочен, подсчитан. Планеты перестают быть единственным примером точности. Ежедневные векторы поверяются геометрией. Физическое благополучие дифференцируется в зависимости от выбранной системы координат. Законы могут унифицировать места и предметы. Галилей подчеркивал «усталость», вызываемую спуском по лестнице (а не только подъемом), связанную с работой мускулов, переносящих вес скелета[405]. Несколькими десятилетиями позже Альфонсо Борелли, давая определение «центру тяжести» тела, обращает внимание на то, что груз, переносимый вертикально по отношению к этому центру, менее тяжел, нежели груз, переносимый вне его, и приводит при этом расчеты[406]. Даниель Товри в 1680 году, говоря о рычагах, упоминает, что держать предмет в вытянутой руке тяжелее, чем в согнутой[407]. Наконец, Филипп де Ла Гир, член Королевской академии наук, оценивая эффективность рычагов и лебедок, рассчитал их окружность и длину и продемонстрировал, что, зная эти цифры, можно уменьшить затрачиваемые телесные усилия. В центре размышлений – экономия расходуемых мускульных усилий. Огромные машины дают возможность людям сохранять силы, одной лишь массой тела заставляя двигаться зубчатые колеса, приводящие в действие блоки (подъемные механизмы). Большие рычаги наводят на мысли о мужчинах, которые стоя толкают их, тем самым повышая эффективность этих рычагов. Шестеренки разного диаметра, оси разной толщины дают выигрыш в требуемой физической мощности: «Чем толще канат и чем меньше колесо, тем большее усилие потребуется, чтобы сдвинуть или держать в подвешенном состоянии груз»[408]. Так на вопрос о толщине и тонкости ответил Филипп де Ла Гир в беседе с королем Англии Яковом II, когда тот в 1690 году посещал Парижскую обсерваторию и поинтересовался, как «лучше всего использовать силу» лебедки[409]. Это был знаменательный ответ, достаточно аргументированный для того, чтобы Элен Даффо-Диого усмотрела в нем зачатки эргономики[410]. Таким образом, с наступлением Нового времени тело механизируется, начинают учитываться углы и векторы, рождаются теории, усилия иерархизируются, перенос и размещение грузов на земле дифференцируются. Вместе с тем трудно оценить влияние этого процесса на мир труда, даже несмотря на распространение подъемных кранов, лебедок, «механических» перемещений грузов. На многочисленных тонко проработанных гравюрах мы видим в большей мере почти абстрактную геометрию, а не геометрию мастерских. Изображения людей и частей их тела были нечеткими. Большее внимание уделялось осям и моторам, передвигавшим предметы, а не задействованным при этом мускулам. «Человек-мотор» упоминался или изображался редко; в основном на гравюрах присутствуют машины. И тем не менее мы видим рождение культуры, более физической, более просчитываемой, скорее устремленной в будущее, чем применяемой здесь и сейчас, эффект от этой культуры вскоре приведет к значительной переоценке ценностей.

Труд и первые точные расчеты

Понять сложившуюся ситуацию помогает контекст, а именно направленная на повышение производительности политика кольбертизма[411] и стремление снизить расходы короны. В качестве иллюстрации к этому контексту можно назвать проекты «монументального» назначения, существовавшие во второй половине XVII века, например имевшую место в 1686 году попытку повернуть воды реки Эр в районе Ментенона и направить их в Версаль, создав «величественный акведук»[412], перенести большие объемы земли, переделать долины, укрепить опоры мостов. Просьба, с которой Лувуа обратился к авторитетному и опытному Вобану, конкретна, оценочна и требует расчетов: «Необходимо взвесить семьсот-восемьсот тысяч кубических туаз[413] земли; вы доставите мне удовольствие, если определите количество рабочих, требуемых для перемещения земли за три года, приняв в расчет, что работы будут начинаться 1 апреля и заканчиваться 15 ноября каждого года»[414].

Это очень отличается как от средневековых порядков, так и от запроса, высказанного несколькими десятилетиями ранее, в 1638 году, герцогом Ришелье, попросившим своих генералов провести разнообразные работы по строительству укреплений на площадях городов Казале и Пинероло и при этом не потребовавшим никаких предварительных расчетов затрат: «Я буду очень рад, если вы возведете укрепления площадей; вы получите на это деньги, сколько бы вам ни понадобилось»[415].

Перед Лувуа стоял также вопрос о зарплате и ее предварительной оценке, землекопам принято было «платить за кубическую туазу перенесенной земли»[416]. Дать на этот вопрос хотя бы приблизительный ответ практически невозможно, но министру нужны цифры: каковы трудозатраты рабочего и их цена, каков результат работы и сколько времени потребуется на ее выполнение. Также нужно было думать о побочных эффектах – чрезмерных государственных затратах и бессмысленном физическом изнурении. Отсюда – настойчивый интерес Лувуа к цифрам: требование установки «смен по пятнадцать человек»[417] и их регулярного чередования, отчета о количестве занятых рабочих, о количестве перенесенной земли, о согласованных расходах. Закладываются основы протоколирования работ и ревизии. Собираются данные и отчеты, Вобан комментирует их. Становится очевидным, что результаты работы варьируются в зависимости от групп рабочих и мастерских. Работы выполняются нерегулярно, то же касается цен. Ситуация была сложной: предприятие оказалось слишком большим и распадалось, начались эпидемии, а с ними пришло уныние. В 1688 году работы прекратились. Сен-Симон связывал крах предприятия с опасными испарениями, шедшими от земли: рабочие «умирали от тяжелой работы и поднимавшихся от потревоженной земли вредных газов»[418]. Вобан же считал необходимым вернуться к расчетам и попытаться более рационально подойти к оценке предстоящих усилий и организации работ: оценивать риски на основе наблюдений. Подобные эксперименты раньше не проводились.

Возникают новые вопросы: как унифицировать данные? Как добиться стабильных результатов труда, избегая при этом переутомления работников? Эльзасские стройки 1688 года стали поводом для возобновления экспертиз: стройки были масштабными, от них многого ждали, цели их имели прежде всего стратегическое значение. Опустошение палатината[419], стремление французов к экспансии, угроза возвращения имперцев, т. е. германских солдат, делали усиление защиты восточных рубежей военными методами важнейшей задачей, работы требовалось завершить как можно скорее. При Вобане были обустроены Мон-Руаяль, Порт-Луи, Бельфор, Фальсбур, а также усовершенствован проект, начатый вблизи Ментенона: необходимо было «определить правдоподобную норму выработки», оценить, «какое количество работы может выполнить один человек в течение дня»[420]. Это стабилизировало бы цены и вместе с тем позволило бы восстанавливать физические силы рабочих. Эльзасское предприятие, где велись земляные работы и рабочие, перемещая землю, совершали одни и те же действия, благоприятствовало решению такой задачи. По всей вероятности, предварительно не делались никакие расчеты, но Вобан стремился определить среднюю выработку, что упростило бы эти расчеты: регистрировалось количество тачек земли, вывозимой одним «не очень сильным»[421] рабочим, который, как предполагалось, регулярно совершал одни и те же действия и усилия. Инженер Ги Крёзе де Ришран систематизирует данные начиная со строительства форта Сен-Луи – подобная работа раньше никогда не проводилась.

Будущий маршал Франции, сопоставив количественные данные, предположил, что «для перевозки одной кубической туазы земли [7,39 кубометра] требуется 220–233 тачки»[422]. Сравнив эти результаты с их реализацией в долгосрочной перспективе, он сделал вывод, что одному человеку потребуется 11 часов, т. е. один рабочий день, чтобы выкопать 2 туазы «рыхлой земли», и 11 часов, чтобы толкать тачку (в оба конца) на расстояние 30 километров по равнине, а если дорога идет в гору – 19,5 километра. Таким образом, определяется норма выработки, служащая двум целям: установить расценки и выработать эталонное значение результата работы. Трудоемкость рабочего процесса и суровость таких мер во внимание не принимались, и вопрос о «предусматриваемом» выполнении работ и их ходе, таким образом, можно было считать решенным. В зависимости от сопротивляемости и «консистенции» переносимой земли или глубины, с которой она извлекалась, были различия – они также просчитывались; учитывалось и то, что иногда требовался дополнительный набор рабочих, если почва оказывалась очень сложной для транспортировки. Другие различия касались времени отдыха и ожидаемой эффективности работы[423]. Вобан впервые стремился установить единые критерии для земляных работ, вычислить наилучший результат, которого можно достичь без изнурения рабочих: «Я полагаю, что можно установить следующий график работы: начинать в пять часов утра и работать до восьми, с восьми до девяти делать перерыв, потом работать с девяти часов до полудня, затем снова делать перерыв до двух часов, с двух часов работать до семи часов вечера. Таким образом, получается десять часов работы и три часа отдыха в течение дня»[424], [425]. Подобное распределение рабочего времени тем более важно, что прежние декреты предписывали работать «с четырех часов утра до шести вечера, т. е. четырнадцать часов»[426], перерывы не указывались; еще более важное новшество – различия в продолжительности рабочего дня в летнее и в зимнее время: зимой оно сокращалось до семи часов. Методика Вобана, таким образом, вносила четкость в сферу, в которой раньше руководствовались интуицией и где царила приблизительность; она была «новаторской», понятным образом отделяя то, что допустимо, от того, что чрезмерно:

В четыре зимних месяца можно будет сделать покороче обеды и полдники, а рабочее время сократить до семи часов, в течение которых, я убежден, из‐за плохой погоды и холодов рабочие будут выполнять лишь половину летней нормы; я придерживаюсь мнения, что не следует требовать большего от солдата, перед которым стоят определенные задачи. <…> Заставлять людей работать больше – значит перегружать их и подвергать опасности заболеть; работая зимой больше, они долго не продержатся[427].

Результат небывалый, демонстрирующий возможности, их пределы и обоснованность. Цифры регулировали действия, их продолжительность, сэкономленные усилия. Тем не менее это была малораспространенная, к тому же эмпирическая процедура, применявшаяся лишь в одной сфере деятельности, остальное оставалось в тени. Не оговаривались и многочисленные различия между несчастными случаями на площадке, различные местности, склоны, рельеф; наконец, ничего не говорится о том, что подразумевается под «средним усилием». Конечно, эта процедура выявляла возникшее внимание к определению количества работы, как и трудности в преодолении бесчисленных вариантов определения того, что есть работа. Отсюда – очевидность «нехватки», невозможность проверки данных: неизбежные «колебания», слабость расчетов, несмотря на стремление использовать их. Вобан совершил прорыв в области точных сведений, все еще прибегая к оценке «на глаз». При этом новация не теряет своего исторического значения. Человек, строивший крепости и укрепления, превратил обширные пространства, на которых велись земляные работы, в обследованные и учтенные территории. Никогда прежде работа не изучалась подобным образом.

ГЛАВА 10. ДИВЕРСИФИКАЦИЯ РЕЗУЛЬТАТОВ

Время идет, и мир усталости меняется – появляются новые ее степени, новые классификации, попытки просчитывать ее. Усталость изучается, разбивается на категории. Уделяется внимание последствиям усталости, ее следам, возможным заболеваниям, связанным с перегрузками. «Классические» методики изучения этого вопроса обновляются, но по-прежнему связаны с наблюдением за последствиями усталости. Приобретают важность остаточные явления, как в количественном отношении, так и в качественном.

«Болезненное» привыкание

Физическая активность и в особенности вызванная ею временная усталость оставляют на теле следы. В XVII веке появляются свидетельства, поначалу редкие, но важные, о мышечных судорогах после продолжительного совершения усилий, о непонятных болях и подергиваниях. Впервые говорится о расстройствах и «шоке», связанных с отсутствием привычки. Эти расстройства упоминаются как «боли», «стеснения», «напряжение». Прекрасный пример тому – путешествие двух молодых голландцев в Париж в середине XVII века. Оба они описывают посещение школ верховой езды, где им приходилось делать множество непривычных движений, после чего появились неожиданные последствия: онемения, местные болевые ощущения:

Мы ежедневно ездим верхом на трех лошадях, не считая катания по кругу. Выполнять это упражнение поначалу так трудно, что мы не можем приступить ни к какому другому, пока боль в бедрах не пройдет; она настолько сильна, что мы с трудом можем ходить; утешая нас, преподаватель сказал, что боль продержится в течение двух недель, как в результате и оказалось[428].

Никакого изучения этих симптомов – по правде говоря, не очень специфических – пока не было, но благодаря беспрецедентной чувствительности они начинают занимать определенное место. Франсуа де Рабютен даже полагает, что множество солдат под Мецем и Люневилем в 1551 году погибли от жестокой нагрузки после длительного периода бездействия: они «слишком долго предавались праздности и сладострастию», что не смогло подготовить их к марш-броску, требовавшему «длительных тренировок»[429]. Так закладывается серьезный аргумент, указывающий на конкретные последствия отсутствия подготовки – появление травм и телесной слабости после предварительно не отработанной нагрузки.

«Патология» как исключение

В более широком отношении последствия любого изнурения выглядят уже лучше исследованными. Возникают связи, появляется множество разнообразных объяснений. При этом нельзя сказать, что в Европе классического периода меняются представления о теле, состоящем из жидкостей, или о том, что эти жидкости вследствие усталости покидают организм, но более пристальное внимание к последствиям усталости, пусть и субъективное, разнообразит производимый ею эффект.

Имевшиеся многочисленные факты были разрозненны: в 1572 году в возрасте сорока четырех лет умерла королева Наварры, и эту смерть объясняли усилиями, вызванными «чрезмерной работой» – подготовкой к свадьбе сына[430]; у Генриха III внезапно заболели уши – это связали с разнообразными чрезмерными физическими усилиями: «проводил ночи напролет, переодеваясь и гримируясь и занимаясь прочими неполезными для здоровья делами»[431]; у герцога Беррийского в 1698 году случилось «носовое кровотечение» – это объясняли тем, что он «перегрелся, охотясь на куропаток»[432]. Логика этих неожиданных симптомов связана с представлениями о каком-то гуморальном бурлении. В то же время уделяется большее внимание «выходящим из берегов» жидкостям и связанным с этим серьезным и неожиданным осложнениям: «люмбаго», например, с точки зрения итальянского врача Джорджо Бальиви, было не чем иным, как истечением «крови из мышц»[433] после чрезмерного усилия. Из подобных выводов рождается дополнительная опасность – холодные напитки. Появляются рассказы о «пневмониях» или о «внезапно свернувшейся крови» у тех, кто «после тяжелой физической нагрузки пьет много холодной воды»[434]. В 1646 году Лазар Ривьер пространно описал это, и мы видим, что разнообразие возможных нарушений, как и проблематика вопроса, приводили медиков в некоторое замешательство:

У пятидесятилетнего жителя города Монпелье господина Пети, обладавшего холерическим темпераментом, находившегося в раздражении от обилия дел и забот и вследствие множественных симптомов ипохондрической меланхолии, под правой ключицей обнаружилась сильно пульсировавшая опухоль размером с половину яйца, мягкая на ощупь и такого же цвета, как остальная кожа; было решено, что это неизлечимая аневризма[435].

Некоторые органы более уязвимы. Сердце «изнашивается от неумеренной нагрузки, слишком сильной жары, купаний, любовных утех, распутства, злоупотребления крепкими напитками, ссор»[436]; легким, склонным к воспалению, угрожают «купания, физическая нагрузка, гнев»[437], мозгу – «солнечное тепло, чрезмерная физическая нагрузка, все, что может привести в движение или согреть гуморы»[438]. Таким образом, мы видим целый комплекс причин, бичующих жару, мешающих в одну кучу купание, усталость, любовные излишества.

Гораздо реже упоминаются и пока мало ценятся усилия, совершаемые при работе, и их последствия, но о них говорится в первую очередь в медицинской литературе. Георгий Агрикола, врач из богемского города Иоахимсталь, внимательный наблюдатель за местными шахтами, в середине XVI века описывал «страдания» и «болезни» шахтеров, «людей грубых, с детства привыкших трудиться»[439]. Упоминаемые им «боли» преобладали над усталостью: астма, проблемы с легкими, язвы, воспаления глаз, утопления, падения; упоминались даже демоны-разрушители, иногда появлявшиеся на отдаленных галереях. Несколькими десятилетиями позже Франсуа Раншен с тем же вниманием описывал «страдания» и «болезни» тех, кто «очень быстро ездил». Остаются все те же патологии: «неприятные ранки на ягодицах», «жжение при мочеиспускании», «разгоряченная кровь», «рассеянность» или даже нарушения зрения, вызванные тряской; в то же время какие-то продолжительные усилия наносили меньший ущерб[440]. В конце классической эпохи похожее видение профессиональных заболеваний находим в составленном Бернардино Рамаццини внушительном их описании[441]. В него вошли явные, интенсивные, жгучие боли. Люди, работающие стоя – столяры, каменщики, металлисты, скульпторы, – подвержены «варикозу и язвам», вызванным застоем «артериального и венозного кровообращения»[442]. Шахтеры вдыхают идущие из земли «металлические миазмы». Бегуны, сопровождающие лошадей или кареты знати (это было принято вплоть до XVII века), страдают от болезней «органов дыхания», возникающих вследствие «перегрева, вызванного бегом». Наконец, садоводы подвержены «кахексии и отекам»[443] из‐за постоянной влажности садов. Один недуг цеплялся к другому, наиболее явные напрямую ассоциировались с профессией и ее «особенностями», в меньшей степени – с общей слабостью и с потерей сил. При этом усталость, вызванная рабочей ситуацией, как и усилия вообще, во внимание не принималась.

Проблемы, вызванные обезвоживанием

На этом фоне постоянно подчеркивалась роль обезвоживания, связанного с потерей жидкостей (гуморов). Вот что писал Франсуа Бернье, путешествовавший по стране моголов в 1650‐х годах: «За эти восемь или девять дней пути с потом вышли все жидкости. Мое тело превратилось в настоящее решето и совершенно иссохло, потому что я не выпил и пинты воды (ее не было), и при этом видел, как жидкость, подобно росе, выступает на всем моем теле, вплоть до кончиков пальцев. Думаю, что сегодня я выпил более десяти пинт»[444]. Мы видим картину неумолимой потери жидкости. А вот что писал Робер Шалль, в конце XVII века отправившийся в «Восточную Индию» на корабле «Риф»: «Жара мешала дышать, дыхание обжигало внутренности»[445], и «едва ступив на землю, мы покупали воду»[446].

То же самое находим у мадам де Севинье, привилегированной свидетельницы жизни элиты: она описывает множество причин перегрева и возникающего вследствие этого упадка сил, своеобразного знака возросшей чувствительности у представителей высшего общества: солнце Прованса, превращающее «в печь»[447] спальню мадам де Гриньян, игру в шахматы, которая, «развлекая, наносит вред»[448], горячие напитки, недостаточное питание, склоненную позу при письме, которая «убивает грудь»[449], авиньонский воздух, «воспламеняющий горло»[450], ветер Гриньяна, «мешающий спать»[451], банальнейшую «суету дней»[452]. Это главный пример того, как множатся ситуации, дела, положения, обнажающие внутреннюю сухость и обезвоживание, в то время как ни один объективный признак не подтверждает этого и у свидетелей «попроще» не находится ничего подобного и потеря жидкости связывается лишь с теплом. В конечном счете из-под ее пера выходит вот такой сложный, синтетический образ, состоящий из «ожогов», «расходования» и «исчезновения»: «Мне кажется, что вы не спите, не едите, что ваша кровь перегревается, что вы поглощаете себя изнутри, съедая глаза и мозг»[453].

«Тайные» дела

Наконец, в Новое время в потере сил все чаще обвиняются любовные утехи: «сильная» усталость, как принято считать, ведет к импотенции. Таково было чрезвычайное усилие Агриппы д’Обинье, который в 1572 году, будучи раненым, проскакал двадцать два лье и «без чувств и без сил»[454] упал «в объятия» любовницы.

Чаще всего упоминаются последствия сексуальной несдержанности: вернуть затраченные на любовные утехи силы поможет завтрак, состоящий из «бульона и двух свежих яиц»[455]; необходимы также еда и отдых, духи и хорошее вино, конфитюры и конфеты – все это должно восстановить «утомленное тело»[456]. Эта усталость описывается без подробностей, но тем не менее представляется ужасной. У Таллемана де Рео находим историю некой мадам де Шампре, которая довела мужа до смерти: «Она была красива и соблазнительна; поговаривали, что она постоянно приставала к мужу, так что он долго не протянул»[457]. Тем же объясняют кончину Людовика XII в январе 1515 года: 9 октября 1514 года в возрасте пятидесяти двух лет он женился во второй раз на Марии Тюдор, молоденькой сестре английского короля Генриха VIII. Связь между этими двумя событиями кажется неопровержимой: «Он стремился быть хорошим супругом своей жене, но заблуждался – он не был приспособлен для этих дел. <…> Врачи говорили, что если он не прекратит эти игры, то умрет»[458]. Вероятно, в данном случае надо принять во внимание возраст, весьма распространенную мизогинию и переутомление от тайных утех. В XVI веке «трактаты» писателей и ученых полны «нравоучительных примеров» о людях, которые из‐за «сладострастия» потеряли «силу и саму жизнь»[459], в частности о Соломоне, которого «любовь к женщинам» превратила из «мудреца» в «развратника»[460]. Рассказывается также о некоторых животных, краткость жизни которых объясняется «чрезмерной похотью». Воробьи, например, по мнению Сципиона Дюпле, живут всего лишь один год, потому что совокупляются с самками по двадцать раз в день[461]. Вывод не удивителен: «По этой причине похотливые и сластолюбивые мужчины живут меньше остальных»[462].

Отсюда же – мнение, что крепость тела связана с воздержанием. Пример этого – граф Луи Диасет, о котором в конце XVI века с восторгом упоминал Жак де Ту:

Когда его убили, ему было больше шестидесяти лет; но так как с юных лет он воздерживался от удовольствий, свойственных молодым людям, здоровье его было так крепко, что в свои годы он спал в комнате, продуваемой всеми ветрами, в кровати без балдахина и занавесок; ему были не страшны ни холод, ни сырость, ни туманы; он говорил, что в эти тяжелые времена его силы сберегает Бог[463].

Секс всегда наводил на мысли о «разврате», считался бесовской практикой, которая, принося удовольствие, таит в себе угрозу.

ГЛАВА 11. ДИВЕРСИФИКАЦИЯ «ВОЗМЕЩЕНИЯ УЩЕРБА»

В Новое время принцип защиты от усталости не может меняться без смены представлений о функционировании тела. Продолжают действовать старинные приемы. Идеал остается тем же: следует сохранять и восстанавливать жидкости организма. Что же до последствий усталости, то их количество множится, они продолжают делиться на категории в зависимости от интенсивности утомления. Это сказывается на сопротивляемости усталости и стратегиях борьбы с ней, и растет внимание к скрытым признакам утомления, к недомоганиям, начинают использоваться прежде игнорировавшиеся народные методы.

Повторное изобретение освежения

Яркому образу перегрева отвечает не менее яркий образ освежения. Об этом пишет дочери, давая ей бесконечные советы по части жидкостей, их обновления и усиления, мадам де Севинье: «Дочь моя, когда любят, совсем не смешно желать, чтобы кровь, к которой проявляется такое внимание, успокаивалась и обновлялась»[464]. Отсюда – настоятельная рекомендация «пить коровье молоко. Это освежит вас и оздоровит кровь»[465]. Это же находим и у Робера Шалля, который, описывая кругосветное путешествие, говорил о регулярных покупках «подкрепления на посещаемых землях»[466]. О том же пишут и военные, вспоминая взятые крепости, особенно те, где была возможность «отдохнуть после всех недавно перенесенных тягот»[467]. Всюду в центре внимания – компенсация потери влаги.

Парадоксальным образом как один из способов восстановления сил рассматривалась и горячая ванна: считалось, что поры, открывающиеся под действием высокой температуры, пропускают в тело воду, которая заменит жидкости, утраченные в результате совершенных усилий. Вот что пишут некоторые сторонники горячих ванн: «Любую усталость может прогнать ванна, она увлажнит сухие и смягчит затвердевшие части тела, а излишки жидкостей рассосутся. Это хорошо помогает при усталости»[468]. Речь идет о воде, так хорошо проникающей в кожу, что заменяет собой потерянные телом жидкости. Это важные замечания, но замечания «термального»[469] врача, а не «городского»; ничто не указывает на то, что подобные купания практиковались в повседневной жизни общества классической эпохи. Водные процедуры были редкостью, доставка воды сопровождалась большими трудностями, а действие ее вызывало «беспокойство», она захватывала тело, наносила ему вред, «открывала»[470] его, делала уязвимым для «ядовитого воздуха». Никаких упоминаний о ваннах для отдыха после совершенных усилий не находим ни у игроков в мяч, ни у охотников[471], как нет их в «описаниях среды обитания парижских врачей XVI–XVII веков»[472]. Не упоминает ванны и мадам де Севинье после путешествий принцессы дез Юрсен или принцессы Пфальцской. Все вплоть до Шарля Перро признавали «недостатки» водных процедур, противопоставляли их античным термам и подчеркивали важнейшую роль белья: «Принимать ванны или нет – это наше дело, но белье должно быть чистым и его должно быть много, и это гораздо важнее всех ванн в мире»[473]. Белье впитывает жидкости, но его шелковистость и чистота прогоняют усталость. В этом убежден Лоран Жубер, критикующий «распространенные ошибки»: «Если вы обратите на это внимание, вы увидите, что, сменив белье и переодевшись, вы взбодритесь, возродитесь и будете наслаждаться жизнью, как будто у вас обновится дух и естественное тепло»[474]. Иными словами, с наступлением Нового времени белье начинает упоминаться в описаниях практики «восстановления сил».

Рост числа «эссенций»

Следует остановиться на продукции парфюмеров, на их новизне по сравнению с водами, одеждой или традиционными специями, охлаждающими или согревающими, как перец. Внимание уделяется «испарениям», летучим и «тонким» элементам жидкостей, производимым ими эффектам, стимулирующим нервную деятельность, а также материальной трансформации внутренних жидкостей, – вспомним о духáх, этом огромном резервуаре новых запахов и их оттенков, как принято было считать, обладающих «укрепляющим» эффектом, и их «летучих» частях, которые, как полагали, проникают в нервы: например, «душистые воды» на основе бергамота, майорана, тысячелистника, пачули, перегнанные в дистилляторе. В Средние века они считались злом, так как для их изготовления использовались вода и огонь, но со временем они вошли во всеобщее употребление, в XVI веке ими пользовалась подруга Бенвенуто Челлини мадам д’Этамп для поддержания сил и «свежести лица»[475]. Или «розмариновая вода», рекомендованная Арлекеном в 1624 году в трактате «Сад трав»: она успокаивает сердцебиение, помогает при параличе, дрожании рук, нервной слабости и даже спасает от ядов; «использующий ее человек долго сохраняет силу, красоту и молодость»[476]. Вероятно, здесь наблюдался традиционный взгляд на болезни в связи с соотношением жидкостей в теле, только добавилось использование дистиллированных эссенций.

Также появляется новый взгляд на вино. Под его употребление подводится теоретическая база: «цветок» представляет его «духовное» начало, жидкость – «кровь»[477]. Прорабатывается его ферментация, улучшаются сорта винограда, возрастает «целебный» эффект вина. «Нектар», идущий от солнца, преображает свет: Жак де Ту, страдавший от морской болезни во время путешествия из Антиба в Монако в 1589 году, уверял, что полностью исцелился, выпив «корсиканского вина», оно придало ему «достаточно сил и бодрости для того, чтобы следовать за Гаспаром де Шомбером и вместе с ним завоевать Геную»[478]. Надо сказать и об открытиях в этой сфере. Игристая формула вина из провинции Шампань, его кристальная прозрачность ассоциируются с деликатностью и чистотой, а в узких, сверкающих серебром и золотом бокалах, в которые его наливают, «поднимаются жемчужины» – свидетельство полнейшего совершенства. Сен-Симон связывает долголетие Дюшена, врача королевских дочерей, с тем, что «он каждый вечер ел на ужин салат и пил только шампанское»[479].

Наконец, начинает цениться водка. Дистилляция, вошедшая в обиход в Новое время, делает ее более крепкой. Мартен Листер констатирует это, описывая свою поездку в Париж в 1698 году: «Мы обязаны ее появлением долгим войнам. Сеньоры и дворяне, ужасно страдавшие в этих бесконечных военных кампаниях, прибегали к ее помощи, чтобы поддержать себя в дни усталости и бдений, а вернувшись в Париж, продолжали пить крепкий алкоголь за обедом»[480]. О том же самом вспоминает и Робер Шалль: на фрегате, следовавшем из Индии, морякам раздавали водку «после какой-нибудь тяжелой работы»: «водка за работу по обшивке бизань-мачты»[481]. К помощи водки прибегали все чаще, это становилось повседневностью и специально нигде не описывалось.

От табака к кофе

То же происходит и с растениями, попавшими в Европу в XVI веке из Нового Света или привезенными из путешествий на Восток. В первую очередь следует назвать высушенные листья табака, который курили на манер индейцев: легкий табачный дым поддерживал тело, помогал выполнять физическую работу более длительное время. Путешественники в дальние страны настаивали на этом, говоря о мельчайших горячих частицах, которые пробегают по нервам и передают им свое тепло. Казалось, американские индейцы, курившие табак «при помощи маленьких трубочек», лучше переносили бег, длительные переходы, с легкостью перетаскивали тяжести и даже испытывали какой-то скрытый восторг: «они вдыхают табачный дым, внезапно падают как будто без чувств, потом пробуждаются, освеженные этим сном, и силы их полностью восстанавливаются»[482]. Западные наблюдатели тоже поначалу прибегали к табаку для поднятия боевого духа и поддержания сил. Руайе де Прад так описывает реакцию королевских солдат: «Они переносили тяготы войны без воды и питья, только лишь выкурив пол-унции табака в сутки»[483]. Описание свойств табака еще пока достаточно эклектичное, прежде всего упор делается на борьбу с упадком сил, «головной болью, подагрой, ревматизмом, застоем слизи…»[484], к которым после публикации «Всеобщей истории лекарств» Пьера Поме, «парижского бакалейщика», жившего в конце XVII века, присоединились прочие болезни[485].

Табак, впрочем, начинает использоваться по-разному. Он по-прежнему применяется для снятия новых видов усталости, появившихся в Новое время. Он обостряет внимание, повышает психическую устойчивость. «Табак укрепляет мозг»[486], – утверждает Ла Гаренн, а Корнелиус Бонтеко добавляет, что табак «озаряет рассудок»[487]. В более общем плане – табак устраняет излишки жидкостей. Вот что вспоминает Бриенн о Буало и его крепком здоровье в возрасте восьмидесяти лет: «Табак, который он жевал днем и ночью, высушивал лишние жидкости и поддерживал в нем бодрость, которую редко встретишь у людей в подобном возрасте»[488]. Это касалось ясности ума, способности концентрировать внимание, интенсивно размышлять, заниматься делами, кабинетной работой – именно тем, что в XVII веке, как начали тогда полагать, вызывало «усталость ума»[489].

То же самое касалось специфических растений из Леванта, кофе, чая, шоколада, листьев или семян, быстро прижившихся в то время на Западе. Растения высушивались, пеклись, жарились. Первым об этом упоминал Тевено, описывая свои путешествия по Аравии в середине XVII века: «Когда нашим французским купцам нужно написать много писем и приходится работать ночи напролет, они выпивают одну-две чашки кофе»[490]. Главный вывод: восточные растения подтверждают новую ситуацию с усталостью. Жизнь в городе и при дворе, ношение определенной одежды, торговля, работа в конторах вызывают небывалое утомление, о чем вскользь упоминает Никола де Бленьи, желая получить средство для «восстановления рассеянного внимания, освободить закупоренные нервы и благодаря этим двум действиям улучшить память, сделать суждения более разумными, придать сил и исправить настроение»[491].

Интересна с этой точки зрения судьба кофе. В Париж его в 1669 году привез Сулейман Ага, гениальный мистификатор, выдававший себя за посла турецкого султана. Напиток очень быстро был признан «возбуждающим», «пробуждающим средством», его употребление стало почти ритуальным. Сен-Симон рассказывает, как подавали кофе в покоях мадам де Ментенон в конце XVII века, как вокруг специальных маленьких столиков после обеда собирались группы приглашенных, как приносили подносы с новыми напитками: «На нескольких кофейных столиках стояли чай и кофе, и каждый брал то, что хотел»[492]. Более того, создавались заведения нового типа – кафе, называвшиеся по имени самого напитка, где посетители общались, вели оживленные разговоры. Начиная с 1670 года в Лондоне и Париже появляются «кофейные дома», где царит новый аромат. Левантийские бобы используются в двух целях: развлечение и стимуляция.

«Кофейные дома», предлагавшие посетителям сладкую горечь растений, внесли изменения в культурную и социальную жизнь. Они противопоставлялись тавернам и кабакам, где одуряюще пахло спиртным. Здесь все было по-другому: зеркала и лакированное дерево встречали коммерсантов, конторских служащих, буржуа: «Сюда приходят ученые люди, чтобы дать отдых уму, утомленному кабинетной работой», – уверяет Луи де Майи[493]. Цены разнятся: в старейшем парижском кафе «Прокоп» в 1672 году новый ароматный напиток продается за два с половиной су[494], тогда как поденщик зарабатывает от трех до шести су в день[495]. Эффект от кофе был не таким шокирующим, как действие специй, и, в отличие от вина, кофе не вызывал приступов вспыльчивости, а прояснял сознание и усиливал мыслительную деятельность. Действие этих зерен, прибывших с Востока, оказалось сродни действию табака: они прогоняли усталость и развеивали внутренний «туман». Кофе воздействует одновременно на тело и на «дух»: повышает скрытую сопротивляемость организма и укрепляет ум. Жюль Мишле считает миссию кофе почти исторической[496]: черная жидкость (кофе) противопоставляется красной (вину), трезвость – опьянению. Вот как говорили об этом английские пуритане:

Предательская виноградная гроздь

Очаровала весь мир,

А кофе, эта черная здоровая жидкость,

Лечит желудок, оживляет мысль

И делает дух веселее, не превращая человека в безумца[497].

Это знак серьезного культурного сдвига: начинают цениться порядок и рассудок, чего раньше не наблюдалось; стимуляция мыслительной деятельности занимает «пространства», куда раньше она не проникала. Иначе говоря, в Новое время расцветает рационализм, в результате чего появляются новые виды усталости и новые средства борьбы с ней.

Народное средство для облегчения существования?

Остается еще одно средство защиты, замаскированное, вероятно менее явное и мало комментируемое, и в то же время знаменательное и весьма материальное: «безмолвная» попытка снизить нагрузку повышением брачного возраста, сокращением количества беременностей и рождений детей, продолжительности кормления грудью, что связано со снижением «фертильности». Это касалось повседневной жизни народа. Сместилась культура, она стала затрагивать беднейшие слои населения, несмотря на их молчаливость и внешнюю сдержанность. Смещаются телесные проявления. Повышение брачного возраста на несколько лет весьма чувствительно сказывается на плодовитости, ограничивает долгосрочные истощающие нагрузки. Тенденция к этому зарождается в XVI веке в Англии, а век спустя распространяется в Центральной и Северной Европе. Осознание необходимости подобного шага идет медленно, но его последствия заслуживают внимания. На кону оказываются годы жизни, и этот вопрос становится «ключевым в старинной демографической системе»[498]. Средний возраст вступления в брак для девушек в Парижском бассейне в течение века поднялся с неполных двадцати лет до двадцати четырех[499]; в Атисе в 1578–1599 годах девушки вступали в брак в среднем в 19,1 года, в 1655–1670 годах этот показатель поднялся до 23,4 года[500]; в Бурк-ан-Брессе в 1560–1569 годах девушки выходили замуж в 18,9 года, в 1610–1619 годах – в 22,3 года[501]. В городах, где девушек меньше принуждают к замужеству, эта тенденция заметна сильнее, средний брачный возраст выше, чем в деревнях: в Сен-Мало и в Лионе в начале XVIII века девушки выходят замуж в возрасте, превышающем двадцать семь лет[502]. За столетие брачный возраст в зависимости от региона мог повышаться на восемь лет. «Рождаемость в среде богатых и сильных мира сего», где живут в достатке и имеют возможность прибегать к родовспоможению, выше, чем в «бедных слоях»[503]. Мы видим здесь, в среде бедняков, не что иное, как первую «мальтузианскую революцию»[504], первую атаку на тотальную и плохо сформулированную усталость. Новый порядок вступления в брак не принес победы ни над болезнями, ни тем более над смертью, но по крайней мере облегчил положение и в конечном счете стал неслыханной ранее профилактикой усталости и «жизненных тягот».

В начале Нового времени не было нового представления о теле, как не было и попыток переосмыслить усталость. А усталость в значительной мере диверсифицировалась, и интерес к ней углубился. То, что было «переносимым» в прежние времена, переставало таковым быть. Изменилось понятие «нормальности». Ни ориентиры, ни объяснения не изменились, но произошла очевидная культурная победа.

ГЛАВА 12. НИЩЕТА И «ИЗНЕМОЖЕНИЕ»

Мы видим, что к XVI–XVII векам сложился целый арсенал различных видов усталости и множество средств борьбы с нею. Небосклон Европы классического периода омрачался большим количеством уязвимостей, о которых до той поры не говорили. Эти уязвимости касались самых обездоленных, затрагивали деревни, «пустоши», население которых, как правило, игнорировалось. Взгляд на нищету оставался «общим», она рассматривалась не в деталях, но тем не менее вызывала обеспокоенность, которой раньше не было. Новое «лицо» бедности появилось лишь в конце XVII века, когда обнаружились недостатки, ранее скрытые или считавшиеся не заслуживающими внимания.

Нищета

Здесь важен контекст: возросло значение данных, касающихся эффективности труда, потенциала рабочих рук и денег, как их понимали Кольбер или Лувуа, ждавшие от них обогащения страны[505]. Возникает поле для появления новых видов усталости, не имеющих отношения к «изящному» утомлению, выдуманному представителями элиты общества эпохи классицизма, или к «обычной» усталости простого народа, частично отрицаемой и пренебрегаемой. Во внимание принимались более скрытые угрозы: нищета, анемия, голод, неэффективность труда, общая слабость, говорящая об изначальной чуть ли не коллективной «усталости». Нельзя сказать при этом, что в конце XVII века каким-то образом повысился статус бедняков или что условиям труда ремесленников стало уделяться больше внимания. Вопрос в другом. Речь идет о какой-то примитивной убогости, «жизненном» бессилии, почти органической нужде, вызванной географическим положением, войнами, климатом, или даже о прогнозируемой нищете, угрожающей повседневной жизни в связи с неэффективностью труда. Лабрюйер описывает крестьянскую жизнь в конце XVII века трагически: «Это дикие животные, самцы и самки, живущие в деревнях, черные, безжизненные, сгоревшие на солнце, с непобедимым упорством носом роющие землю»[506]. Эта ужасная жизнь зависит от обстоятельств. Ее символом стал голод, разразившийся в конце века, о чем содержатся сведения в сообщениях интендантов, в тревожных, порой зашифрованных свидетельствах нотаблей. Вот как обстояли дела в Лиможе в 1692 году: «Большинство населения вынуждено выкапывать корни папоротника, сушить их в печах, измельчать и есть, что вызывает у них большую слабость, они от этого умирают, и в скором времени дело может кончиться чумой»[507]. Или в Реймсе в 1694-м: «В городе царит нищета, положение бедственное. <…> Принимаемых в настоящее время мер не хватает для спасения от голодной смерти и измождения – за последние полгода умерло около четырех тысяч человек»[508]. Мы видим неумолимое действие экономики, не имеющей достаточных резервов и систем хранения: неурожай 1693–1694 годов, кроме прочего, истощил земли, что вызвало дефицит на рынках и, в свою очередь, разорило ремесленников и лавочников: прямо или косвенно голод привел к массовым жертвам»[509].

Массовая уязвимость

Очевидно, что внимание на подобные катастрофы обратили не в конце XVII века. Жизнь в прежние века была тяжелой и сопровождалась «бедами времени»[510]. Агриппа д’Обинье гневно пишет об этом в «Трагических поэмах»:

В дни истребления нечеловечий лик

Являет человек, уже он приобвык

Щипать траву и мох и падаль есть сырую,

У зверя, у скота постыдно корм воруя[511], [512].

Взгляд на проблему, однако, изменился. Последствия этих катастроф оцениваются иначе, влияют на экономику, становятся более «общими», их начинает замечать укрепившаяся центральная власть. Меняется как будто само представление о нищете: «Создается впечатление, что в конце XVII столетия начинает осознаваться массовая уязвимость, в отличие от существовавшего веками осознания массовой бедности»[513]. Небывалая общая уязвимость, нищета, производящая трагическое впечатление, по всей видимости, оживляет традиционные страхи, возникает угроза бродяжничества, несущего насилие и болезни. Возникают и опасения, до той поры неизвестные: страх снижения производительности труда и сокращения производства вследствие изнеможения и бедности. Об этом говорят письма, адресованные финансовому контролеру: интенданта Руана, например, «удивляет слабость»[514] портовых рабочих Онфлера, от чего стопорится вся деятельность, а епископ Манда констатирует такое «общее истощение сил землепашцев», что «часть земель остается необработанной и вспыхивают жестокие эпидемии»[515]; наконец, интендант Лиможа полагает, что «большинство населения настолько обнищало за несколько прошедших лет, что денег до сих пор не хватает и некому обрабатывать землю»[516].

Налоговое «бремя» и «изнурение»

Одно из самых красноречивых свидетельств на эту тему – мемуары Вобана 1696 года о податном округе Везелэ. Автор сравнивает ресурсы и возможности, оценивая «доходы», «особенности и нравы жителей», как бы намекая на «рост населения и поголовья скота»[517]. На первый взгляд эти соображения могут показаться безобидными и традиционными, но «земли плохо обработаны <…> жители вялые и ленивые», местность запущена, деревни заросли «ежевикой и сорным кустарником», почва завалена камнями и гравием. Лень расценивалась как зло, идущее из глубины веков. Однако очень быстро мнение автора меняется – Вобан выдвигает обвинение: подобное, «по всей видимости, происходит от того, чем они питаются, потому что так называемые низшие слои видят лишь хлеб из смеси ржи и овса. <…> Не стоит поэтому удивляться, что у людей, которые так плохо едят, так мало сил»[518]. Одежда «из рваной и грязной ткани» и обувь – «сабо, которые они круглый год носят на босу ногу»[519] также способствуют телесной слабости. Все это – причины «лени и безволия»[520] людей, скрытой усталости, о которой не говорится прямо, но которая сопровождает повседневную жизнь, и никаких иных перспектив в этой жизни быть не может.

Нет сомнений, что корень этого зла – нищета. Вобан видит цель в ее преодолении и приводит вечно недооцениваемый аргумент о необходимости ограничения налогов, повышение которых – «зло и несправедливость»[521], препятствующие «истинной безмятежности королевства»[522]. Усталость в таком случае могла бы обернуться бодростью, слабость превратилась бы в силу, уныние – в работу. Выросла бы мощь, потому что

менее задавленные налогами люди охотнее вступают в брак, лучше питаются и одеваются; дети их крепче и лучше воспитаны; они с большим рвением занимаются своими делами и в конечном счете, видя, что значительная часть прибыли, которую они приносят, возвращается к ним, прилагают больше сил и готовности трудиться[523].

По мысли автора, чем ниже налоги, тем легче бороться с ослаблением населения. Снижение налогового бремени должно придать бодрости землепашцу и крепости следующим поколениям. Согласно этой мысли, «один из самых очевидных признаков благосостояния страны – рост населения, тогда как его сокращение – неизменное доказательство голода»[524].

Часть третья. Эпоха Просвещения и вызов чувствительности

В XVII веке расширился спектр возможных видов усталости, как и спектр борьбы с ней. Диверсифицировались причины усталости, придумывались новые способы сопротивления ей. В значительной степени расширился и переопределился ландшафт усталости. При этом по-прежнему необъективным остается мнение о потере жидкостей (гуморов); впрочем, относительной, даже случайной продолжает быть оценка, обсчет работы – реальные цифры не уточняются.

В XVIII веке происходят новые изменения. Другими стали оценки, способы высказывания и доказательства. «Чувствительный» человек эпохи Просвещения начинает отступать от священной книги, новая независимость обязывает его переосмыслить себя, и усталость преобразуется в нечто более непосредственное, более интимное: препятствия и тревоги, возникающие на пути к новым начинаниям, к свободе, каждым индивидом ощущаются острее. Отсюда – стремление к самоутверждению, что является совершенно новым, «современным», даже «психологическим», попытка преодолеть «нерелигиозным» путем бросающую вызов усталость – люди начинают путешествовать, делать открытия, покорять вершины, колесить по миру, чтобы убедиться в собственных силах и испытать себя.

При этом меняются представления о теле, идет тенденция к индивидуализации, вследствие чего новое место начинают занимать нервы, стимуляции, а это придает плоти и ее волнению все более подчеркнутое значение, возникает интерес к уязвимости, слабости, даже к «нарушениям». К тому же постоянный спутник подобной чувствительности – прагматизм, стремление к пользе, которое заостряет взгляд как на различных занятиях, так и на трудностях, встречающихся на пути; начинают цениться профессиональные знания и навыки в сфере производства и ремесленничества. Наконец, в мире, где нарастают оппортунизм и способность к совершенствованию, неизбежно заостряется внимание на ожиданиях эффективности, даже «прогресса».

ГЛАВА 13. СТАВКА НА ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Нарастающая уверенность в личной автономности, самостоятельности играет здесь главную роль, устанавливает «внутренние» границы самому принципу действия, возобновляя тревогу и любопытство, обогащая источники слабости, намекая на их возможную персонализацию. Внутренняя жизнь становится насыщеннее. Индивид выходит на первый план и изучает себя. Усталость сначала воспринимается как ежедневное «затруднение», смутное замешательство, но вскоре становится провокацией, нарушающей планы, образ жизни и существования. Как следствие, ее образ появляется в литературе и рассказах.

«Прислушиваться к своей жизни»

Хрупкость и уязвимость пересматриваются на основе принципа освобождения[525], утверждения «вкуса к свободной жизни»[526], в особенности в высших слоях общества; ставятся под сомнение прежние власти; меняется образ слабости, гуманизируется уязвимость – она персонализируется, становится уникальной в каждом конкретном случае. Уязвимость очевидна, она не обозначает больше бесконечное расстояние от мирского до божественного, неизбежную пропасть между естественным и сверхъестественным[527]. Ее присутствие расширяется, она влияет на индивида, становится частью его идентичности, проникает в его сознание, меняет мироощущение. К тому же человек сводится к самому себе, и только к самому себе, пытается объяснить себя через свою связь с «природой», определить свое состояние, анализируя себя, руководствуется собственным опытом, а не каким-то иным.

Настоящее становится более насыщенным, а опасность потерять силы обостряется. Внимание к этому – так называемый первичный опыт, «чувство существования»[528] – появляется в век Просвещения. Это «чувство существования» в 1786 году было определено Виктором де Сезом, врачом, получившим образование в Монпелье, будущим членом Конвента: он полагал, что это «ощущение» лежит «в основе всех прочих»[529], что оно обнажает наше «существо в чистом виде»[530], провоцирует переход от картезианского «мыслю, следовательно, существую»[531] к эмпирическому «чувствую, следовательно, существую»[532]. Это смещение играет важнейшую роль. «Тело беспрерывно демонстрирует себя»[533] индивиду, как «навязчивая мелодия»[534], сообщает о том, что оно существует. Главное новшество – «Люди полюбили прислушиваться к себе»[535]. Это меняет и статус усталости: она больше не рассматривается как нечто досадное, пришедшее извне, связанное с обстоятельствами, местами, даже божественным промыслом, но воспринимается как один из возможных аспектов жизни, постоянно присутствующее явление повседневности. Приведем несколько свидетельств. Вот слова мадам Дюдеффан об «упадке сил», вечном спутнике ее жизни: «Я очень ослабела; самое простое действие кажется мне невыполнимым. Я очень поздно поднимаюсь с постели»[536]; Жюли де Леспинас о своих невероятных отношениях с Жаком-Антуаном де Гибером: «Я очень легко раздражаюсь»[537]. Мадам д’Эпине о необъяснимом недомогании: «Я ежедневно чувствую себя очень слабой»[538]. Иногда усталость закрадывается незаметно, становясь образом жизни, портит каждое мгновение, заставляя менять решения, усложняя любое действие. Обыденность усталости позволяет Маргарите де Сталь в 1730‐х годах начинать свои самые банальные истории словами: «Однажды вечером, когда я устала сильнее обычного…»[539]. Это не что иное, как свойственная женщинам константа, на которую прежде не обращали внимания.

Усталость как нарратив

Эти неслыханные доселе формы внимания могут превратиться в рассказы нового типа. Страдание растягивается во времени, происшествия следуют одно за другим, складываются этапы, затрагивая лишь усталость, ставшую практически условием жизни. В особенности такие нарративы возникают при дворе. Это демонстрирует баронесса д’Оберкирх, трижды в 1780‐х годах посетившая Версаль в свите «графа и графини Северных»[540]. Общее ощущение усиливают отдельные эпизоды: «Придворная жизнь очень утомляла меня, это было изматывающе»[541]. Помимо традиционной «придворной усталости»[542] было множество причин, длительных и вызывавших озабоченность: надо было принимать «многочисленных посетителей»[543], «поздно ложиться» и «рано вставать»[544], не быть «удостоенным чести табурета»[545], то есть не иметь права сидеть в присутствии августейших особ, «надевать» и «снимать»[546] платья с «тяжелыми»[547] кринолинами, участвовать в «церемониалах», что всегда «мучительно и утомительно»[548], в «праздниках, длящихся ночь напролет»[549], гулять в Шантийи «допоздна», что «чудовищно утомляло»[550], «крайне изматывающие»[551] поездки из Версаля в Париж и обратно, в оперу… Долгие ужины, в которых «усталость мешалась с удовольствием»[552]. Из рассказа о возвращении из Версаля 8 июня 1780 года узнаем о чувствах и мыслях баронессы. За ужином следовали танцы, «зеваки» толпились, праздник «продолжался», из замка уехали только в четыре часа утра. Баронесса утверждала, что «очень устала»[553]. Лица шедших на рассвете на работу крестьян показались ей «спокойными и удовлетворенными», она сравнивала их с «усталыми, осоловевшими лицами»[554] придворных, засыпающих в своих каретах. Баронесса, аристократка, заостряет внимание на чувствительности своей «касты», а к усталости обездоленных остается слепа.

У композитора Андре Гретри, автора многочисленных опер-буффа конца XVIII века, обнаружились трагические последствия «слишком громко исполненной арии»[555] в юности. Симптомы повторялись на протяжении двадцати пяти лет, каждый раз по окончании работы над очередным произведением. Всегда наблюдалось одно и то же: кровохарканье, крайнее истощение, постоянная потребность в отдыхе. Он лечился в Риме, Льеже, Женеве, Париже, делались попытки смягчить подобные проявления, советы ему давал Теодор Троншен, энциклопедист и врач Вольтера и герцога Орлеанского. Как бы там ни было, описания состояния остаются прежними: «После последнего приступа я двое суток лежал на спине, не мог говорить и двигаться. Чтобы восстановить силы, понадобилась еще неделя»[556]. Появляется совершенно особое внимание к усталости, в частности в высших сферах; телесные ощущения постоянно анализируются.

То же самое находим в записях военных и моряков – конечно, тех из них, кто был грамотным. Они впервые описывали усталость как «состояние», длительную форму существования. Вот свидетельство офицеров «Центуриона» – одного из зафрахтованных английским военно-морским флотом кораблей, участвовавших в «кругосветном плаванье», нацеленном на ограничение испанских владений. Описанный эпизод растянулся на девятнадцать дней, от момента, когда глубокой ночью 22 сентября 1742 года «ужасным порывом ветра»[557] корабль, стоявший на якоре у берегов острова Тиниан в Тихом океане, унесло в море, до возвращения в порт приписки после мучительного и «бесполезного» дрейфа. В самом начале повествования описывается крайнее изнурение: «На борту судна мы терпели усталость и страдания»[558]. Сначала моряки долгое время откачивали воду, затем последовали «три часа бесполезных усилий» для подъема грота-рея; тем временем рвались фалы, и их сильнейшие удары «могли быть смертельными»[559]. Далее описывался «тяжелейший день» 26 сентября: в течение «двенадцати часов» «мы изо всех сил»[560] пытались вытащить якорь, который вот-вот мог оторваться, потом наконец удалось поднять грота-рей, потом, после 26 сентября, началась бесконечная «смена галсов». «Команда корабля настолько ослабела», что «не могла больше ничего сделать». Заключительная фаза этого «чудовищного изнурения»[561] наступила 11 октября, когда остров Тиниан уже показался на горизонте. Были скрупулезно подсчитаны и описаны все тяжелые моменты плаванья, при этом они никак не приближали цель путешествия, а были просто эпизодом в кругосветных скитаниях, отступлением от заданного курса.

Оригинальность темы говорит о решительном изменении чувствительности, о том, что усталость трансформируется в явление как таковое, что настало время для специфического опыта, который сам по себе становится темой записей в судовом журнале, почти «романом с продолжением». Это видно как из длинной записи, так и из заключения: «ужасная усталость»[562]. Еще нет психологических проблем со всей их сложностью, подавленности вплоть до самозабвения, бесконечно изучаемых нашими современниками, но уже появилось критически важное внимание к тому, что может испытывать каждый.

Удобства и неудобства

В высших сферах поднялся поначалу несильный ропот по поводу того, что неудобства стали «состоянием», длительным или проходящим, заговорили о неприятных обстоятельствах, дискомфорте, утомлении, на которые раньше не обращали внимания. В самом начале следующего века все это тщательно и ярко описал в имевшей успех книге Джеймс Бересфорд: это и недосыпание – «жжение в глазах, головокружение, скрежет зубовный, затекшие руки и ноги»[563], и, наоборот, избыток сна, который приводит к разбитости и расслабленности[564]; неудобная поза в неудобном кресле, слишком короткая или слишком узкая кровать, после сна на которой начинаются судороги и спазмы[565]; сидение «около дымящего камина на протяжении нескольких часов»[566], что вызывает удушье; необходимость произносить речи «с пересохшим ртом»[567]; невозможность «заставить окружающих понять всю тяжесть вашей усталости»[568] во время затянувшейся вечеринки среди «незнакомых сотрапезников». И прочие бесчисленные «неприятности»[569], придумывание неудобств, заострение внимания.

Письма Наполеона к Марии-Луизе верно отражают состояние усталости императора: «Друг мой, вчера я прибыл в Брескенс, довольно усталый»[570]; «Друг мой, я прибываю в Познань, немного устал от пыли»[571]; «Мой добрый друг, я очень устал»[572]; «Мой добрый друг, сейчас одиннадцать часов вечера, и я чувствую себя усталым»[573]; «Друг мой, я взял Баутцен. <…> Это был прекрасный день. Я немного устал»[574]. Отныне усталость считалась достаточно важным обстоятельством, о котором следовало сообщать в каждом письме, ее «ценность» возросла по сравнению с тем, что было раньше: отправитель писем пишет о том, что он испытывает, чтобы успокоить получателя, взволновать его или просто использует усталость как тему для общения.

«Ощущения» становятся так важны, что под их влиянием меняется интимное пространство элиты. Знаковое слово в этом контексте – «удобство», «легкость жизни без усталости»[575]. Это слово постоянно произносится, «удобству» придается большое значение, используются новые технические и бытовые приемы, которым «стал поклоняться», по его собственным словам, сказанным в 1752 году, архитектор Жак-Франсуа Блондель, тогда как его «предшественники не обращали на эти приемы достаточного внимания»[576]. Домашний мир переосмысливается. Изобретается новая мебель, совершенствуются приспособления, помещения организуются по-новому, так, чтобы в них нужно было совершать меньше движений и переходов, чтобы предметы находились ближе. Форма комодов[577] становится разнообразнее – они бывают круглыми, в виде полумесяца или эллипса, появляются столики для тарелок и сервировочные столики, что облегчает наведение порядка и сокращает хождения туда-сюда[578]. Совершенствуются камины и дымоходы, вследствие чего уменьшается застой дыма[579], и в 1765 году один изобретатель даже предлагает конструкцию, «мешающую каминам дымить»[580]. Механизмы совершенствуются, объединяя в себе рычаги и пружины, «оживляя» жилища, выставляя напоказ скрытые части, превращая вертикали в горизонтали или горизонтали в вертикали, изменяя линии и назначение предметов. Отсюда – все эти «рабочие столики» со столешницей и выдвигающимися ящичками, в которые можно складывать шерсть, нитки, булавки, иголки, ножницы; или «столик с откидной крышкой», верхняя часть которого поднимается, обнажая внутреннее «утилитарное устройство»[581], и столик превращается в бюро «со шкафчиком и ящичками, покрытыми шпоном»; или все эти «пузатые секретеры», открывающие письменные приборы и «выдвижные полочки»[582]; или «туалетный столик» с многочисленными раздвижными дверцами, скрывающими зеркало, с потайными пространствами, с выдвижными ящиками на «фасаде» и по бокам на разных уровнях[583]. Таким образом, представление об «экономии» меняет ежедневно совершаемые действия, жесты, по крайней мере в богатых домах. Наиболее прогрессивными считались английские изобретения; путешественники, возвращавшиеся из Англии, рассказывали, что «механическое искусство» там более развито, что «все там удобнее, проще и лучше устроено»[584].

От разбитости к обмороку

Подобное внимание перекликается с медицинским взглядом на проблему. Подчеркивание чувствительности ставит с ног на голову способы описания, разнообразит их, выходит за пределы того, что уже началось в классическую эпоху[585]. Культура эпохи Просвещения дифференцирует эти симптомы, состояния, их названия, причины и производимый ими эффект. Появляется «нозология» – уточняется классификация болезней. Знаменателен отказ от традиционного наименования боли по ее локализации: «болезни головы, груди, живота, ног»[586]; чтобы лучше почувствовать различия, используется «этиологическая методика»[587].

«Разбитость» появляется как первая стадия усталости, это название совершенно понятно; Уильям Бьюкен в своем «Домашнем лечебнике», неоднократно переиздававшемся начиная с 1770 года, дает ей каноническое определение: «Тупая боль во всех членах, в спине, пояснице, животе… жар в голове, в кишечнике… беспокойство во всем организме, вызванное избытком чего-либо»[588]. Нельзя сказать, чтобы это явление было открыто во второй половине XVIII века. Некое смутное представление о нем существовало уже в предыдущем столетии[589]. Теперь же оно описывается, объясняется: «застой в мышцах, напряжение сосудов, нервное истощение»[590]. Прежде на это внимания не обращали. «Об этом явлении никто не говорил»[591], – утверждает Бьюкен, «его окружало молчание»[592], – вторит ему Жозеф Льето, причем оба описывают «боль» в общих чертах, останавливаются на смутности страданий, упоминают их скрытое действие – прежде малоизученную сферу[593]. Эти врачи-«классификаторы» накапливают признаки боли, изучают ее фазы и интенсивность. «Карманный словарь здоровья», вышедший в свет в 1770 году, помимо «разбитости», упоминает «слабость» – «когда сил так мало, что это мешает выполнению обычных функций»[594], «изнурение» – «когда нет сил держаться на ногах»[595], «потерю сознания» – «когда жизненные силы затухают»[596], «обморок» – «когда внезапно исчезают все силы и чувства»[597]. Эта на первый взгляд приблизительная, условная и даже эмпирическая классификация является неопровержимым доказательством интереса к проблеме. Процесс изучения этого феномена идет дальше, и в «Словаре Треву»[598] (1743) описывается истощение жидкостей, терпения и мыслительной деятельности[599], а в «Методической нозологии» Франсуа Буассье де Соважа (1770–1771) приводятся семнадцать форм изнурения, восемь форм утомления, множество форм «боли в ногах» и «упадка сил», «оцепенения», и все это относится к «слабостям»[600]. Цифры множатся, вызывая головокружение; желание четко различать виды усталости становится наваждением; утомление, спровоцированное тем или иным заболеванием, противопоставляется остальным видам усталости, что «важно для врачей»[601], говорится и о том, что связано с усилием, чрезмерной затратой сил. «Специалист по нозологии» настаивает:

Изнурение отличается от злокачественной лихорадки и параплегии отсутствием признаков, свойственных этим двум видам, но до сих пор еще не изученных; его не следует путать с утомлением – чувством дискомфорта, осложняющим изнурение[602].

Это глубоко личное ощущение, основанное на впечатлениях, на тончайших «модуляциях» слабости, возникающее в самые разные моменты жизни, о котором тем не менее часто упоминается в культуре высших сфер. «Я пишу крайне редко, чтобы не напрягать глаза, которые за последний год стали очень слабыми», – говорил Бюффон[603]. А вот как изысканно выражался Бомарше: «Почему-то тот музыкальный фрагмент, исполненный на клавесине, очаровал меня, а прозвучав в произведении в целом, вызвал почти утомление»[604]. Наконец, принц де Линь свою усталость видел во сне: «По ночам мне снится, что я еду верхом, я, который так редко садится в седло. <…> Я поднимаюсь на гору, высокую, как стена…»[605]

ГЛАВА 14. НЕРВЫ: ОТ ВОЛНЕНИЯ К «ВИХРЮ»

Наиболее обеспеченные люди начинают серьезно следить за собой, и эти перемены значительно глубже и решительнее, чем может показаться. На «чувствительность» обращается новый взгляд. Когда Вольсан, герой Бакюлара д’Арно, признается: «Я был рожден чувствительным: это, сударь, главный источник моих горестей и несчастий»[606], когда кавалер де Грие, герой аббата Прево, говорит: «…люди более высокого склада… наделены более чем пятью чувствами и способны вмещать чувства и мысли, преступающие обычные границы природы»[607], [608], или когда одна из пациенток Самюэля Тиссо признается в 1789 году: «У меня, как говорят, очень нежные и утонченные чувства…»[609], взгляд смещается, направляется на интимное напряжение, мобилизацию нервов, стимуляцию; возможными последствиями всего этого становятся упадок сил, разбитость, апатия. Это, в свою очередь, влечет за собой и другие причины, механизмы, объяснения; появляются новые поводы для тревоги, волнений, неудовлетворенности. Усталость объясняется по-другому и, следовательно, иначе ощущается.

Стимуляции и токи

Появляется новый «физический» мир, этот мир благоприятствует всему «субъективному» и возбудимому, он модулирует импульсы и реакции, подвижность сменяется скованностью, горячность становится раздражением, а тело – продолжением сознания со всеми его вибрациями, порывами, волнениями. Невиданная настойчивость смещает внутренний горизонт, в то время как видение плоти меняется. На этот раз трансформируется представление об организме. Усталость диверсифицируется, появляются ее новые грани. Упорядочиваются ориентиры: теперь это не жидкости, их объемы и траектории, но токи, их импульсы и интенсивность. Не органическая жидкость и ее исчезновение, но телесная ткань и ее ослабление. Появляются все новые образы, указывающие на другие критерии и ощущения. Дидро утверждал: «нервы… в теле – то же самое, что линия в математике», они лежат «в основе любого механизма»[610], а Джордж Чейн в 1720‐х годах писал: «Есть люди, у которых нервы так крепки, до такой степени готовы к вибрации, что дрожат при малейшем движении»[611]. Переосмысляется возможное сопротивление различных частей тела в зависимости от их плотности, тонуса, им приписывается сила или слабость в зависимости от состояния волокон и нервов. Проводятся опыты, цель которых – изучение раздражения или напряжения. Даниель Деларош в 1778 году стимулирует сердце лягушки, «жестоко» сдавливает его, после чего констатирует, что «вследствие усталости» оно «быстро теряет чувствительность к любым стимулирующим воздействиям»[612]. Напрашивается вывод: упражнение и утомление, им вызванное, уменьшают «активность нервных флюидов»[613]. Это не что иное, как первые шаги к объективации изнурения через потерю мускульной реакции.

Изменения подтверждаются практически техническим контекстом: недавнее открытие электричества[614] позволило Джозефу Пристли в 1770 году заключить, что «электрический ток присутствует и действует повсюду»[615], а также то, что он может оказывать стимулирующее действие, препятствовать появлению «упадка сил и изнеможения», даже «паралича»[616]. Различные «экспериментаторы» утверждали, что к ним возвращались силы. Многие свидетели говорили, что «испытывали небывалое чувство во всем теле» после «продолжительного воздействия электричества»[617]. «Удары» электрического тока могут «сообщаться», «регулироваться», обсуждаться[618]. В Королевском медицинском обществе, говоря о грозе и молнии, утверждали, что это явление природы вызывает у «людей и животных некоторую слабость»[619]. Объяснение, ставшее «очевидностью»: туман, улавливающий электричество из атмосферы, отбирает его у тел, тем самым в каждом организме потеря электричества трансформируется в потерю сил. Это подтверждает Journal de médicine: «Я чувствовал, что в дождливую погоду мое тело наполняется тяжестью»[620], или, наоборот, «электричество учащает пульс»[621]. Приходит мода на «электризацию», противоядие против телесной слабости. В 1780 году Пьер Бертолон упоминает даже о технике, связывающей остроумнейшее изобретение с тривиальнейшим поверьем: якобы одна пара вновь обрела плодовитость, изолировав свою кровать, а потом соединив ее с электрической машиной[622].

Токи, стимуляции нервов постепенно породили новые описания усталости – стали полагать, что изнурение возникает от чрезмерного возбуждения или «нервозности». Такова подавленность мисс Харлоу в романе Сэмюэла Ричардсона, с ужасом осознавшей последствия своего похищения Ловеласом: она была «смертельно изнурена и пала духом сильнее, чем устала телесно»[623]; или же усталость Манон Леско, «изгнанной» в Америку, разочарованной и подвергавшейся угрозам и труднопереносимым горестям: «вялой и томной», ей с трудом удавалось «подняться с постели, несмотря на слабость»[624], а мадемуазель де Леспинас полагала, что у нее «чувств больше, чем слов для их описания», и делала вывод: «теперь я хочу не выздоровления, а покоя»[625]. Избыток вибрации утомляет, впрочем, как и ее отсутствие: это бывает вызвано как воспалением, так и его утратой. Луи-Себастьен Мерсье пишет в 1782 году об «истеричках» эпохи Просвещения, «телесная вялость» которых «лишает волокна эластичности, необходимой для регулярной секреции»[626]; «утомление», появляющееся вслед за подавленностью, становится «мукой»: «человеческое существо чувствует себя живым, в то время как его органы закупорены, а нервы не могут больше передавать ощущения, проводниками которых они являются»[627]. Новыми ориентирами становятся токи и стимуляции; «атония» и ослабленная реактивность – главные показатели пересмотренного изнурения. По-прежнему доминируют физические метафоры, но они изменились и теперь речь идет об усталом человеке.

«Изматывающие» возбуждения

Теперь по-иному рассматриваются и анализируются причины усталости. Например, город по-прежнему считается шумным и суматошным местом, но появляется и новый взгляд на него – в нем царят возбуждение, лихорадка, доходящая до «головокружения», истощение чувств: по словам Бюффона, «этот вихрь вреден»[628], путешественник стремится «изолироваться» от него[629]; Луи-Себастьен Мерсье говорит о постоянной необходимости бежать, торопиться, упоминает лихорадочное движение «транспорта», «носильщиков», «всадников», «просителей» и даже «цирюльников»[630], да и просто полагает, что сам вид города вызывает «усталость, потому что в нем вечно все движется»[631]; неистовая городская спешка неизбежно приводит к усталости, а с точки зрения Руссо, город – это «муравейник»[632]. Двор по-прежнему остается местом принуждения, визитов, которые оказываются испытаниями, однако новшество заключается в том, что он стал местом «волнения чувств»[633], здесь случаются «ужасающие нервные припадки»[634], «люди собираются в группы, эти группы бесконечно распадаются и собираются снова»[635], что вызывает тревогу, требуя к себе внимание и изматывая. Изнурение, причиняемое войной, также очень сильно, потому что помимо физических тягот люди испытывают смятение и страх. Швейцарский крестьянин Ульрих Брекер, против собственной воли завербованный в армию австрийцами, рассказывал, что «в буквальном смысле одурел»[636] в битве при Ловозице в 1756 году и, прежде чем сбежать через лес и виноградники, от ужаса потерял способность двигаться, а Фредерик Гофман, беседовавший в 1750‐х годах с одним «бравым полковником», считал, что Брекер стал жертвой «слабости, вызванной нервным потрясением», был изнурен чрезмерным «волнением духа и тела»[637].

«Тревожным» свидетельством Самюэль Тиссо считает изнуренное состояние тех, кто занимается мастурбацией: они буквально без сил от следующих один за другим жестоких приступов слабости, с трудом признаваемых: «К болезненному состоянию и чрезвычайной нервной чувствительности и вызываемым ею припадкам добавляется слабость, недомогание, тоска, которые снова и снова удручают меня»[638]. Или вот прямой намек на нервное истощение: «У меня в высшей степени слабые нервы, бессильные руки постоянно дрожат и потеют»[639]. Онанизм становится типом ослабления, вызванным «спазмом», символом «тотальной потери сил»[640], или «полнейшего нервного расслабления»[641].

Чтобы оценить вновь вспыхнувшее внимание к указанным симптомам, связанным с какими-то «нервными болезнями», нужно рассмотреть бесконечные наблюдения Гофмана: конвульсии, подергивания, жар, скованность, напряжение «испытавшего сильную усталость» человека, который злоупотреблял «связями с женщинами»:

После еды у него начинается кожный зуд и сильное жжение, в особенности на руках и на суставах пальцев; затем появляется сильная боль в определенной точке на левом плече. Его мучают такие сильные спазмы, болезненные подергивания в плечах, в шее, по всей длине позвоночника, что при малейшем движении раздается хруст; в особенности же его мучает жар в ладонях, который успокаивается, если ладони намочить. Время от времени он испытывает какие-то неясные боли в межреберных мышцах; желудок его функционирует только при помощи клизмы или бальзамических пилюль Гофмана. По ночам его мучают кишечные газы, а в подреберье, под ложными ребрами, он испытывает странное напряжение, которое, правда, стало меньше, чем было раньше. Его слюна по-прежнему имеет кисловатый запах, и неизвестно, от того ли это, что он курит слишком много табака, вследствие чего постоянно отхаркивается, или же от плохого пищеварения и выделения панкреатического сока. К нему возвращается аппетит, и сил у него не так мало, чтобы он не мог сесть верхом на лошадь и долго гулять, не чувствуя усталости. Он больше не потеет по ночам, у него нормальные пульс и сон, однако тело его не полнеет. По утрам у него обильное мочеиспускание, моча светлая с лимонным оттенком, однако к десяти часам утра ее становится меньше и она темнее; после двухчасового отдыха в моче появляется обильный осадок, похожий на красный песок, который собирается по стенкам мочеприемника. С недавних пор, помимо жара в руках, наблюдается покраснение и острая боль в суставах, отдающая в бедра; иногда по ночам у него сильно затекает шея, что проходит с потом. Часто он испытывает болезненное напряжение в щеке и правом глазу, сопровождаемое покраснением. У него нет ни жажды, ни навязчивого кашля, разве что в моменты, когда он отхаркивает соленую мокроту. Иногда его экскременты окрашены в белый цвет, а также он страдает сильной потливостью. При ходьбе у него начинается одышка, но появляющаяся отрыжка облегчает ситуацию; время от времени из его груди выходит вязкая свернувшаяся мокрота[642].

Подобных обстоятельных бесконечных описаний до сих пор не было.

«Вырождение»

Такая сосредоточенность на чувствительности неизбежно моделирует поле коллективной слабости. Хрупкость расширяется, уязвимости обобщаются, «новизна» эпохи Просвещения делает акцент на «возбуждениях» и «нестабильностях». Это видно из вопроса, выдвинутого на конкурс медицинским колледжем Копенгагена в 1777 году: узнать, «встречались ли спазмы и конвульсии за последние десять-двадцать лет чаще, чем в предыдущие годы, и как их лучше всего лечить»[643]. Самюэль Тиссо заметил распространение «нервного типа», неумолимым образом принесшего «утомление» в маленький кантон в Швейцарских Альпах в конце 1760‐х годов, и переход от охоты и собирательства к оседлому образу жизни, от рубки леса и перевозки его гужевым транспортом к обработке полудрагоценных камней, например горного хрусталя, изготовлению ювелирных изделий, от широких жестов к жестам сдержанным и ограниченным. Разрыв неизбежен: «на протяжении двадцати лет в этом районе больше всего болезней, вызванных усталостью»[644]. Лидирует нервная слабость, ставшая повсеместным явлением. Чувствительность пережила метаморфозы[645].

В лексиконе ученых и писателей второй половины XVIII века появляется слово «вырождение», «дегенерация»; термин был инспирирован Бюффоном и его анализом доместикации – одомашнивания животных: у некоторых из них с первого взгляда был виден заметный спад. В пример постоянно приводится превращение дикого барана в «бедную овечку»: вследствие приручения, отсутствия движений, изнеженности существования животные становятся более слабыми, их формы – более мягкими. Город со своими «роскошью», волнениями, суетой, возможно, так же «искажал тела»[646], портил внешность, истощал энергию, создавал «презренную чернь»[647]. «Самый распространенный сегодняшний телесный недостаток – это слабое, нежное, худосочное телосложение»[648], неизбежным следствием чего является «дегенерация, вырождение»[649]. Причина этого кроется в «слабых волокнах и неустойчивых нервах»[650]. В качестве наиболее ярких иллюстраций сказанного выше можно привести следующие наблюдения. В 1778 году Жан-Батист Мого изучал средневековые рыцарские доспехи и утверждал, что его современники не смогли бы их носить[651]; аббат Фердинандо Галиани, говоря о путешествиях первых «завоевателей», утверждал, что его современники не смогли бы их совершить: «Посмотрите только, насколько нам труднее поехать в неизвестные страны… чем было нашим предкам. Посмотрите, насколько мы стали нервными, расслабленными, как сильно мы деградировали»[652]. Главное в этом процессе – человеческая сущность: «Постоянно кажется, что человек как вид в Европе мало-помалу вырождается»[653]. В «Энциклопедии» говорится о некотором «вырождении рас»[654]. Лоренс Стерн, рассказывающий о некоем вымышленном путешествии в Париж 1767 года, описывает город в карикатурном стиле. Все здесь пребывает в расслабленности: лица «с длинными носами, с гнилыми зубами, с перекошенными челюстями», «скрюченные, рахитичные, горбатые» тела[655]. Все здесь деградирует: рождаемость падает, люди ослаблены, «неспособны сделать шага»[656]. Напрашивается вывод о том, что во всем виноват город с его скученностью и пустым возбуждением.

Тем не менее в эпоху Просвещения[657] санитарные катастрофы начинают понемногу отступать, а небывалая воля к прогрессу[658], в свою очередь, вызывает страх вырождения. Отсюда – повышенная тревожность. К болезням, изломанным телам, хромоте, на что прежде не обращали внимания ни на дорогах, ни в городах, теперь относятся иначе. Присутствие увечных людей не приветствуется. Оно настораживает, вызывает новые вопросы: а что будет, если все перестанут ходить прямо? А вдруг все обессилят? Появляется чувство, что увечных становится все больше, – это новый взгляд на людей, которые с первыми шагами зарождающейся промышленности и инициативами начавшей поднимать голову буржуазии, отказывавшейся жить в условиях прежнего «изнурения»[659], внезапно обрели «ценность». В высших сферах разражается конфликт: что делать – новаторски инвестировать в будущее или по-прежнему смотреть в прошлое? Вероятно, никаких особых преувеличений здесь не было, но ожидания зарождающегося нового мира внезапно придали значение коллективным силам, вызывая широкомасштабную реставрацию «нервов»: «Люди – вот настоящее богатство государства, и именно ими больше всего пренебрегают»[660], – настаивал Шарль Вандермонд, главный редактор Journal de médicine во второй половине XVIII века; «следует переделать наши органы»[661], – добавлял он, стремясь выполнять программу «восстановления», сознавая важность совершенно нового понятия «общественная гигиена»[662], целью которого было получение от государства невиданных гарантий благополучия и здоровья. Ту же озабоченность видим у Леопольда де Женнете: в 1767 году он писал о вредных для здоровья испарениях, царящих в больницах, убивавших больных, которых можно было вылечить, «простых людей, бедных рабочих… столь полезных и необходимых государству»[663]. Впервые население становится анонимной силой, массивным неясным ресурсом рабочих рук, требуя взамен защиты и обещая быть сильным. Поэтому любая коллективная усталость стигматизируется как нечто опасное и угрожающее.

ГЛАВА 15. О СИЛАХ

Наверное, об этом можно судить лишь теоретически – в 1760‐х годах конкретные шаги в этой области были большой редкостью, а обязанности государства по охране здоровья всего населения не были сформулированы; доминирующим оставался принцип «управления, контроля, усиления налогового бремени»[664], и в гораздо меньшей степени государство заботили помощь и участие в жизни народа. Но возникают новые вопросы, оценки, появление которых вызвано как беспокойством по поводу «вырождения», так и интересом, который вызывает мир чувств, его материальность и функциональность: определяются силы человека, исследуется его сопротивляемость, пороги усталости и слабости.

Помимо смещения интереса к внутреннему миру и едва начавшегося исследования чувствительности в эпоху Просвещения происходит и столь же важный поворот к миру внешнему, делаются робкие попытки изучения и определения количества сил человека, его способности противостоять усталости и границам, которые она может навязать. Одним из первых подобные вопросы с предельной ясностью задает Бюффон: «Цивилизованный человек не знает своих сил, не знает, сколько их он теряет из‐за своей изнеженности и сколько бы сил он мог приобрести, имей он привычку делать упражнения», к тому же он живет «в обществе, где голова работает больше, чем тело, и где ручным трудом могут заниматься лишь представители низших слоев»[665]. Это основополагающее замечание, показывающее ожидание более точной оценки физических сил человека, их предполагаемого совершенствования, а также предела возможностей человека; вместе с тем выражается сожаление по поводу отсутствия оценки самых «черных» работ, которыми занимаются представители «низших слоев» общества. При этом, по всей видимости, автор пренебрегает старыми цифрами, касающимися в первую очередь земляных работ на стройках Эльзаса, которые приводил Вобан[666].

Наконец, последнее, что надо отметить, – это то, что в эпоху Просвещения на первый план выходят такие вещи, как прогресс, надежда на будущее, «специфически человеческая», как назвал ее Руссо, «способность к самосовершенствованию»[667]. Отсюда – беспрецедентная легитимация «большего», «лучшего», превосходства и либеральности, стремление узнать, «где пределы человеческих возможностей»[668]. Это меняет взгляд на вещи и на действия каждого.

Проступают контуры двух миров, которые будут постоянно сталкиваться, а порой не замечать друг друга: мир тех, кто работает и испытывает усталость, и мир тех, кто за этой усталостью наблюдает и оценивает ее. Первые усталость испытывают, вторые – изучают; таким образом, речь идет о двух бесконечно исследуемых сторонах «предела возможностей».

Вопросы о «пределе возможностей»

Возникает неслыханная доселе необходимость добиться «максимальной» реализации потенциала. Подобный интерес влечет за собой новые ожидания, появляются новые свидетельства, а также его питают новые источники сведений: путешествия с исследовательскими целями, открытость «другому», географические открытия[669]. Это демонстрирует трактат «О человеке» Бюффона, написанный в середине XVIII века; как пример экстремальной транспортировки тяжестей в нем упоминаются «константинопольские грузчики», поднимавшие и перемещавшие груз массой «900 фунтов»[670] (около 450 килограммов), что более чем невероятно, а «исфаханские извозчики» приводятся в качестве примера экстремальной езды: «за четырнадцать или пятнадцать часов они преодолевали тридцать шесть лье»; готтентоты упоминаются как способные к экстремальному бегу по пересеченной местности:

Они предпринимают длинные пешие путешествия по самым крутым горам, в труднодоступной местности, где нет никаких проложенных дорог и троп; как говорят, эти люди проходят по тысяче – тысяче двести лье менее чем за шесть недель или за два месяца. Интересно, существует ли какое-то животное, за исключением птиц, с пропорционально более сильной мускулатурой, чем все другие живые существа; существует ли какое-то животное, которое могло бы выдержать столь долгую усталость?[671]

В центре внимания – определение количественного предела сопротивляемости. Изучаются даже религиозные верования «негров Лоанго», убежденных, что реликвии, которые они носят в своих мешках, «умеряют усталость», делая их «более легкими»[672].

В начале XVIII века Жан Дезагюлье, механик-гугенот, эмигрировавший в Лондон, одним из первых пытался сопоставить поднимаемые тяжести, пройденные расстояния, скорость и продолжительность путешествий. Велись наблюдения, вырисовывались цифры: «Один носильщик может нести груз массой 200 фунтов и идти со скоростью три мили в час; грузчик, таскающий каменный уголь, может нести 250 фунтов, но не может идти на большое расстояние, чтобы разгружать свою ношу, хотя, с другой стороны, он часто поднимается с этим грузом по лестнице»[673]. Это эмпирическое, но беспрецедентное сравнение систематизирует данные Вобана о транспортировке тяжестей[674]. Конечно, мера усталости и расстояния здесь определены не точно, зато порог «переносимости» рассматривается по самым разным критериям – сила, скорость, затраченное время. Делаются долгосрочные выводы на основе анализа различных сторон одного и того же действия и различных особенностей организма – скорости и выносливости, силы и ловкости.

Начало исследований

Мало-помалу вопросы о пределе возможностей открывают более широкие перспективы. Чувствительность проявляется в окружении, в делах и фактах. Труд подсказывает необходимость проведения других исследований. Его анализ необходим в связи с опасениями «вырождения», а также в связи с переоценкой «утилитаризма»[675], «энергии»[676]: таков «образ англичанина… прототипа энергичного человека [в произведениях различных авторов], от Вольтера до мадам де Сталь»[677]. Мир работающих людей, которым долгое время пренебрегали, начинает существовать по-новому, вплоть до того, что меняется его статус. Экономисты видят в нем в первую очередь движущую силу благосостояния: сила рабочих рук наравне с тем, что приносит владение землей или торговля, становится социальным фактором, коллективным ресурсом: «Все происходит так, как если бы труд был чем-то абстрактным и служил каким-то инструментом»[678]. Он неожиданно становится резервом реальной, прагматичной силы, призванной преобразить мир. Появляется не только «знание» классиков, но и ожидаемо эффективное «дело» эмпириков.

В результате усталость неизбежно начинают связывать со сноровкой, с материальными препятствиями, с физическим сопротивлением, даже если облеченные властью инспекторы мануфактур продолжают уделять внимание в первую очередь достигнутым результатам, а не испытываемым трудностям: «Мучительное существование этих людей… не вызывает у них никакого сочувствия»[679]. Однако изменения происходят не здесь, не здесь обновляются и старые описания, сделанные Бернардино Рамаццини[680], сводившиеся к перечислению заболеваний, свойственных каждой профессии; им на смену приходят более проработанные образы привычного утомления; наконец, не здесь ослабевает уверенность баронессы Оберкирх, аристократки, убежденной, что видит счастье на лицах крестьян[681]. Этот «нездешний» мир принадлежал писателям, врачам, энциклопедистам, ученым, жаждущим проведения в жизнь своих исследований[682]. Благодаря им открывается беспрецедентное «поле», касающееся нравов, профессий, телесных язв, мало общего имеющее с вниманием, уделяемым Вобаном носильщикам и землекопам[683]. Вероятно, все эти исследования эмпиричны и приблизительны. Позы рабочих, «искаженные, как балетные па»[684], оцениваются по-иному. Их оценивает «элита», претендующая на еще никому не известную роль «инженера» или «теоретика физического труда». Эта профессия была в значительной мере умозрительна, но ее появление демонстрирует действительное возобновление интереса к вопросу. «Энциклопедия» делает изучение «ремесел» непременным способом познания времени: «Именно у ремесленников следует искать самые замечательные доказательства проницательности ума»[685]. «Описание ремесел и профессий» становится главным предметом изысканий Королевской академии наук[686]. Благодаря «Универсальному словарю искусств и ремесел» анализ механических ремесел обновляет культуру: «Все, что написано о механических ремеслах, – пустяки по сравнению с распространенностью и благодатностью этого явления»[687]. Начинаются исследования, сталкиваются мнения. Появляются выводы, тем более скромные, что в значительной мере они представляют собой суждения ученых.

Жесты, орудия и приемы труда поначалу сравниваются, чтобы выявить те, которые уменьшают нагрузку, ограничивают усталость, повышают эффективность труда; не связанные между собой ситуации касаются работы поденщиков. Все это – лишь начало изучения вопроса, тем не менее здесь происходят некоторые изменения. Его цели «практические», такого до сих пор не было. Примеры множатся. Дюамель дю Монсо пишет, что использование для уборки пшеницы длинных и тяжелых кос, обычно применяемых для овса, заставляет тело «мучительно изгибаться»[688], и в работе «Начала сельского хозяйства» (Éléments d’agriculture) дает рекомендации по поводу того, как надо ими пользоваться. В работе «Мастерство кровельщика» (Art du couvreur) он пишет о досадном упущении при кровельных работах – прямо на скате крыши при помощи доски и лестницы, по его мнению, надо устраивать плоскую поверхность, что позволяет работать «в самой удобной позе»[689]. Гюло сравнивает педали токарного станка, чтобы определить «самую удобную»[690] – ту, которую легче всего приводить в движение благодаря приспособлению, схожему с «коромыслом весов». Энциклопедисты сравнивают движения веслами, во избежание бессмысленного утомления настаивая на том, чтобы «весло не вращали вокруг своей оси»[691]. По той же причине, сравнивая удары заступом, Шарль Кулон настоятельно рекомендует «не поднимать орудие труда выше, чем требуется»[692]. Даже строевой шаг на протяжении XVIII столетия становится предметом пристального изучения: анализируются перемещения, уделяется внимание экономии усилий, делаются тщательные описания. Движения становятся более точными: «Если солдаты будут поднимать ноги выше, чем требуется, это повлечет за собой потерю времени и вызовет бессмысленную усталость»; «Если солдаты, ставя ногу, будут сильно ударять ею о землю, это вызовет их бесполезную усталость»[693]. Жак-Антуан де Гибер в многократно издававшемся в конце XVIII века «Общем очерке тактики» говорит о маршировке как о выработке «тщательности», чему прежде не уделялось внимание, как о символе изменившегося взгляда на технику маршировки: «Когда левая нога выносится вперед на двенадцать дюймов, ее опускают на землю; тело, перемещаемое вперед, почти полностью будет опираться на левую ногу, пятка правой ноги поднята, она едва касается земли носком и готова сделать следующий шаг»[694]. Движения описываются очень тщательно, но цель этих описаний весьма конкретна: сделать маршировку «более удобной и не такой мучительной»[695]. Нет сомнений в том, что с этого разбора жестов и движений начинается обновление.

Внимание «количественной стороне действия»

В середине века становится более точным оценивание результатов работы и ее длительности. Впервые вместо санкций появляются часы. Чтобы данные были гарантированно правильными, замеры повторяются. Цифры, помимо прочего, фиксируются в нарядах на работу. Эти наряды составляют «инженеры» и информируют о них управляющих и администраторов. По всей видимости, усталость в них практически не упоминалась, но устанавливались новые пределы возможностей, вырабатывались нормативы, касающиеся количества перемещаемых грузов, дробления камней, уборки строительного мусора, расчистки дорог. Вот пример хронометража прохода одного маршрута:

Для этой цели было взято среднее расстояние; по часам засекли время, которое требуется повозке, чтобы преодолеть его; эту операцию повторили несколько раз, и общий результат составил в среднем один час двадцать минут. Это стали рассматривать как постоянную единицу измерения, с которой следует соотносить все остальные; в результате составили таблицу пропорций, помощник инженера может ею пользоваться, не боясь ошибиться, при прохождении любых возможных расстояний при производстве обычных работ[696].

В середине века делаются более обстоятельные попытки расчетов оптимальных нагрузок, проводятся сравнения усилий, выстраивается иерархия результатов, – иначе говоря, оценке труда придается точность, которой раньше не было. Новшество постулирует различия и сходства разнообразных физических затрат; при этом оговариваются различные работы, вызывающие одинаковую меру усталости, утомление превращается в нечто модулируемое и контролируемое, определяется, во что оно «обходится» в различных ситуациях; в конце концов, все эти расчеты направлены на повышение эффективности труда.

В 1753 году Даниил Бернулли первым предложил использование математических уравнений для подтверждения уже упомянутых догадок Дезагюлье[697]. Он обнаруживает связь между «механическими» пропорциями, исследует вероятные совпадения, замечает, в частности, что переносимые тяжести зависят от расстояния: «менее тяжелые» грузы могут переноситься на бóльшие расстояния, и эта зависимость остается неизменной. Изменение одной части этой пропорции влечет за собой изменение другой: снижение тяжести груза позволяет переносить больше, а затраты труда при этом не меняются. Оригинальность этого вывода заключается в подсчетах, например в попытке «трактовать усталость»[698], поддерживать ее на прежнем уровне, притом что действие меняется: подъем груза массой «двадцать фунтов на высоту трех футов» эквивалентен «подъему груза массой шестьдесят фунтов на один фут»[699], это отношение постоянное и квантифицированное. Отсюда – изобретение «единиц работы»[700] (в данном случае – подъем шестидесяти фунтов на высоту одного фута) и их возможная корреляция; отсюда же – крепкая связь между двумя аспектами действия и предполагаемым утомлением. Комбинация как будто была постоянной: сила и путь совпадали, вес и расстояние были неясны. Возможность для подсчета беспрецедентна: «Благодаря этому данные могут быть суммированы, разделены, вычтены, короче говоря, работа может стать предметом трезвого экономического анализа»[701]. Это решительный прогресс по сравнению с расчетами Вобана[702]: сила и расстояние, на которое перемещается груз, всегда пропорциональны друг другу. Это обосновывает стремление превратить усталость в «единицу цены»: установить неизменный уровень физических затрат для выполнения различных работ и поддерживать его; в конечном счете преследовалась единственная цель: «чтобы этот вопрос принимался во внимание»[703]. Это главное положение, в котором, как никогда ранее, сталкивались такие вещи, как эффективность работы и выносливость рабочего. Тем не менее надо оговориться: мера усталости определялась «на глаз». Затрата физических сил сама по себе оставалась неясной, в середине XVIII века знаний физиологии для этого не хватало, подсчитать органические потери в 1753 году еще не представлялось возможным. Бернулли обсчитывает действие, но «оценивает» только утомление, интерпретирует его практически субъективно. Он сообщает об этом в имплицитной форме: «По моим оценкам, человек средней силы и среднего роста может без вреда для своего здоровья в течение дня совершить работу, эквивалентную подъему груза массой 172 800 фунтов на высоту 1 фута; эта оценка основана на длительном наблюдении»[704].

Впервые речь заходит об универсальной единице труда, зато подсчета усталости пока нет, даже эмпирического. Пока предполагается важность этого подсчета, что является новым и знаменательным. Также следует указать на прочие «пределы»: Бернулли в большей степени добивается «холодной оптимизации механических средств, а не благополучия работников»[705], воздерживаясь от какого-либо описания задействованной мускульной силы.

Шарль Кулон, механик, сформировавшийся под влиянием военных, продолжает рассуждения на эту тему в 1780‐х годах и добавляет к ним новое понятие – «количество действия», или «количество, являющееся результатом давления, которое оказывает человек, умноженное на скорость и время, в течение которого продолжается это действие»[706]. Явление, названное таким образом, дает более ясное представление о «телесных затратах», даже о «самопожирании». Таким образом, внимание к человеческому «мотору» в ходе века возрастает, тогда как главная цель в истории изнурения от работы остается прежней, пусть даже столь же формальной, как цель Бернулли[707]: установить степень «утомления, которое ежедневно может выносить человек без ущерба для своего организма»[708]. Смысл как будто бы прост и доступен: «Чтобы извлечь все возможное из человеческой силы, надо увеличивать результат, не увеличивая усталость»[709]. Таким образом, в век Просвещения мы видим стремление систематизировать эффективность, принимая во внимание лишь физическую сторону. Следует констатация конкретных фактов, например подъем на гору Тенерифе товарищами гражданина Жана-Шарля Борда, друга Кулона. Этот подъем дает некоторые цифры и позволяет сделать сравнения: подъем на высоту 2923 метра людьми, масса тела которых в среднем составляла 70 килограммов, совершенный за один день, «в количественном отношении эквивалентен 204 610 килограммам, поднятым на высоту 1 метра», или «205 килограммам, поднятым на высоту 1 километра»[710]. Еще одна ситуация, еще один эксперимент: подъем по лестнице с грузом массой 68 килограммов, осуществленный в совсем иных условиях: высота составляла 12 метров, поднимались многократно. По свидетельствам принимавших участие в эксперименте рабочих, в день можно совершить только шестьдесят шесть таких подъемов. Рабочие говорили об утомлении и считали свою оценку субъективной. Далее следует расчет количества действия на основе расстояния, массы переносимого груза и затраченного времени:

Добавим к этому грузу [68 кг] массу человеческого тела, которую мы приняли за 70 килограммов: в результате каждого путешествия на высоту 12 метров поднимается 138 килограммов; и поскольку грузчик совершал в день по 66 подъемов, количество выполненной работы за день представляло собой произведение 138, 66 и 12, что равнозначно подъему 109 килограммов на высоту 1 километра[711].

Приходится констатировать, что результат с грузом – подъем 109 килограммов на 1 километр – гораздо меньше того, что был получен при подъеме на Тенерифе без груза, – «205 килограммов, поднятые на 1 километр». Вывод таков: подъем с грузом не только наносит вред, но этот вред может быть подсчитан. Возникает вопрос: каков может быть максимальный вес груза, транспортировка которого не наносит ущерба грузчику, а расстояние и время этой транспортировки оптимальны? Результат дает абстрактное правило «максимумов и минимумов»[712]. В алгебраической формуле этого правила соотносится множество возможных «несомых», одно из которых считается наиболее «сбалансированным» – таким, при котором возможно переносить наибольший груз за то же время с тем же утомлением; это «средний» и «теоретический» идеал – иными словами, та величина, что позволяет избежать непереносимой усталости. Кулон устанавливает типовую нагрузку в 56 килограммов, то есть на 12 килограммов меньше, чем в предыдущих расчетах. Здесь необходимо оговориться: при оценке «высоты», на которую поднимается груз, нельзя пренебрегать различиями между подъемом по склону вулкана и по городским лестницам.

Подобным же образом рассчитывалось давление на рукоятки рычагов. Сопоставлялись расстояния и масса перемещаемых грузов, измерялось количество поворотов и длительность проводимой работы. Был сделан следующий новый вывод: «рычаг предпочтительнее свайного молота»[713]. Тем не менее ни одно из этих действий не может сравниться с «подъемом 205 килограммов на высоту 1 километра», то есть с подъемом без груза. Еще один вывод сделан по поводу эффективности использования тяжести тела в качестве «мотора», который, как ожидается, должен «выжимать» максимум «количества действия», как если бы человек поднимался на заданное расстояние без груза, после чего «каким-то образом опускался, увлекая за собой и поднимая груз, приблизительно равный массе его тела»[714]. При этих расчетах усталость сравнивается «экспериментальным» путем, чего не было в расчетах Бернулли, к тому же оправдывается «полезное» использование массы человеческого тела.

Отвлекаясь от цифр и «уникальных» и неповторяющихся «наблюдений»[715], не позволяющих дать среднюю оценку, полученную на основе последовательных сопоставлений, надо сказать о неизбежном присутствии личных оценок, идентичных рассуждениям Бернулли[716]: совершенно субъективной, зависящей от обстоятельств оценке усталости, основанной лишь на словах участников трудового процесса. В этом случае внимание сосредоточивается на деятельности, в меньшей степени на том, кто ею руководит или санкционирует ее, а также на организме, который при совершении этой деятельности растрачивает силы и разрушается. Ничего не говорится о состоянии компаньонов Борда, поднимавшихся на гору Тенерифе, как и о состоянии грузчиков, поднимавшихся по лестницам. Есть лишь механическое количество и ничего, что касалось бы телесного утомления, указывало бы мимоходом на то, как трудно уловить специфическое внутреннее «ослабление» тела. Наконец, надо сказать, что любая работа, любая произведенная «единица», при всем разнообразии движений и ситуаций, не может быть ограничена «фундаментальным опытом подъема груза на некоторую высоту»[717].

Как бы то ни было, проект Шарля Кулона оказался «современным», он попытался определить соотношение между минимальным уровнем утомления и наибольшей эффективностью труда. В начале следующего века механики будут делать свои расчеты, основываясь на его данных. Требования обновляются, ожидаемо становятся более точными и конкретными.

Расчет количества кислорода

Столь же важна и идея Антуана Лорана Лавуазье, к которой тем не менее Кулон не обращается. Благодаря открытию кислорода в расчетах и обновлении данных произошел переворот, вплоть до изменений в представлениях о теле. Наконец-то впервые может быть конкретизирована и рассчитана органическая «потеря». Это была революция. Лавуазье оценивал потребление этого «жизненного газа» в зависимости от выполняемой работы. Таким образом, впервые в истории в качестве основной цели была выбрана и материализована физиологическая «нагрузка»: то, что происходит внутри тела, измеряется вне его[718]. Это стало возможно благодаря появлению нового средства: работающий человек помещается в герметичную камеру и фиксируется газ, выходящий из его легких. Эти камеры и их структура позволяют сделать совершенно новый и важнейший вывод: поглощение кислорода варьируется в зависимости от совершаемого усилия, и это равносильно для различных видов деятельности. Лавуазье дает детальное описание этого явления, причем пространность этого описания ни в коей мере не скрывает его смысл:

Подобные наблюдения позволяют сравнить вещи, между которыми, казалось бы, нет ничего общего. Например, можно узнать, подъему какого веса в фунтах соответствуют усилия человека, произносящего речь, музыканта, играющего на музыкальном инструменте. Можно даже было бы оценить, есть ли какая-то механика в работе философа, который размышляет, писателя, который пишет, композитора, который сочиняет музыку. Во всех этих исключительно умственных действиях есть нечто материальное, что позволяет сравнивать умственную работу с физической[719].

Впервые работа приравнивается к расходованию сил на уровне физиологии, и это расходование представляется возможным подсчитать. Это можно сравнить с количеством кислорода, поглощенного огнем в зависимости от масштабов горения. Человеческий организм – это топка, потребление топлива которой можно рассчитать. Впервые о работе говорится с точки зрения эталонированных, просчитанных потерь и затрат, цена которых ожидаема. Любая «дополнительная» работа влечет за собой «дополнительные» затраты. Любые дополнительные усилия стимулируют сгорание. Это знаковая констатация. Камера Лавуазье знакомит с цифрами. Это полностью переворачивает ситуацию с оценками и их предметами, намечает контуры совершенно нового понятия «продуктивности», пока не называя его, сравнивая то, что есть на входе, и то, что на выходе: эффективность деятельности, связанную с потребленным кислородом, его использование, его количество, и вновь – минимальный уровень потребления для достижения максимального результата. Открытие не коснулось еще возможных несоответствий, указывающих на то, что «степень» усталости у каждого своя, что она связана с особенностями каждого конкретного организма, зависит от обстоятельств, от привыкания, от более или менее эффективных форм мобилизации кислорода. Поэтому пока еще нет подобных расчетов для разнообразных рабочих ситуаций, даже несмотря на то что обнаруженный принцип оказывается в центре внимания.

Тем не менее нельзя сказать, что это открытие не произвело эффекта. Эксперименты в этой области продолжаются. Соперник Лавуазье Джозеф Пристли аккуратно помещает газ в стеклянный сифон, дышит им и объявляет его «эликсиром жизни», претендуя на открытие некой неизвестной силы кислорода: «Мне показалось, что моя грудь была в высшей степени чиста, и в течение некоторого времени мне было очень хорошо»[720]. В начале 1780‐х годов «Журнал о здоровье» (Gazette de santé) пишет о небывалых «машинах», которые будут направлять поток кислорода на страдающих от изнурения. В то же время не все так просто: газ – субстанция хрупкая и малоизученная, манипуляции с ним сложны. С окончанием XVIII века исследования физической работы и потребления кислорода прекратятся. Еще не настало время связать органическую механику с теплотой и рассматривать энергию в комплексе «топливного» потенциала тела, изыскивать в легких физический ресурс, о котором ранее не подозревали. Еще не настало время, когда производительность труда продемонстрирует свою эффективность и сложность.

ГЛАВА 16. «НАВЯЗАННАЯ» УСТАЛОСТЬ, СОБЛАЗН СОЧУВСТВИЯ

Если проследить за вниманием эпохи Просвещения к практикам и действиям, можно обнаружить важные результаты этого интереса. Возникают новые объекты изучения и диверсифицируются его методы, часто вызывающие удивление и иногда волнующие. Сосредоточение внимания на промышленности трансформировало взгляды наблюдателей. Новым оказалось сочувствие к страданиям, причем не к тем, которые вызвала нищета[721], а к тяготам труда, к чему традиционно относились с пренебрежением. Взгляд на усталость обращается на другую ее сторону – уже не на внутреннее ощущение, которое она производит, это больше не холодный расчет, направленный на то, как ее обуздать и избежать. Теперь волнение наблюдателя вызывает изнурение труженика. Эта озабоченность становится основной чертой нового внимания к усталости.

Зарождение сострадания

Усилия, к которым раньше относились безразлично, становятся острее, а ранее не признаваемые страдания – заметнее. Тому есть множество свидетельств: например, большой интерес к действиям, казалось бы, незначительным, которые вдруг начали бросаться в глаза. Безымянный мир становится выразительным, боль и страдания выходят на первый план. Вот что, например, о работе грузчиков писал в 1781 году в «Картине Парижа» Луи-Себастьен Мерсье: «Чуть согнувшись, опираясь на палку, они таскают тяжести, способные убить лошадь»[722], переносчиков портшезов он называл «истекающими потом крепкими поденщиками, обутыми в грубые, подбитые железом башмаки»[723], женщин-грузчиц описывал так: «Работа их мускулов видна не так явно, как у мужчин, но о ней можно догадаться по тому, как вздымается грудь, по тяжелому дыханию; сочувствие пронзает вас до глубины души»[724]. В середине века стали раздаваться голоса борцов за справедливость, требовавшие признать противозаконным строительство основных дорог[725]: «Тяжелее этого нет ничего. Рабочие выбиваются из сил»[726].

Это вызывает к жизни аргумент о необходимости увеличить количество станков и механизмов. Конечно, стимулом было не только сочувствие к рабочим. В пользу механизации говорят развитие экономики и производства и отдаленность от отдельных сельскохозяйственных ресурсов. Эпоха Просвещения – это время изобретений. Для некоторых «механиков» важной остается цель облегчения труда. Вот что пишет в 1782 году Клод-Франсуа Бертло об изобретенном им подъемном кране, «способном загружать и разгружать корабли»:

Внимание к опасностям, постоянно грозящим несчастным, которых печальная необходимость зарабатывать себе на жизнь заставляет заниматься такими работами, навело автора на мысль о том, чтобы приспособить ранее описанный мельничный двигатель и педали, которые приводят его в действие, ко всем видам подъемных кранов[727].

Подобные начинания с ходу не меняют положение дел. Если они и влияют на жизнь рабочих, то лишь в минимальной степени. Изменения наступят позже, в самом конце XVIII века и в следующем столетии. Вероятно, механизация шла, но медленно и переворота в комплексе действий пока не производила. Все эти идеи свидетельствуют скорее об обострении чувствительности в культуре XVIII века, нежели о серьезных изменениях в профессиях; изменились и стали тоньше чувства, что было заметно и в разных других «местах». Изменяется даже образ детства, возникает внимание к его «слабостям» и «хрупкости», о чем свидетельствует, например, роман Жан-Жака Руссо «Эмиль», написанный в 1761 году[728]; изменяется образ жестокости, пересматривается отношение к пыткам или «допросам с пристрастием», о чем в 1764 году пишет Чезаре Беккариа в трактате «О преступлениях и наказаниях»[729]; наконец, изменяется образ рабства, начинают вызывать тревогу эти существа, «обреченные на жизнь в чудовищных условиях… на бесконечную работу повсюду в Америке… под недремлющей плеткой злобного надсмотрщика»[730], о чем в 1770 году писал аббат Гийом Рейналь. Происходят медленные изменения порога толерантности в нравах и поведении, меняются границы приемлемого; делается акцент на «невыносимом». При этом высказывались суждения, позже признанные «полными безразличия». Габриель Жар, в 1774 году бывший строгим наблюдателем за европейскими шахтами, проявлявшим интерес к любому приему, который позволил бы экономить расходы и усилия, считал полезным и даже необходимым использование труда совсем юных детей в скважинах: их малый рост лучше всего подходил для перемещения по низким галереям, «пока еще не были построены специальные дороги»[731]. Такой же обыденностью считалась работа детей в шахтах по ночам, и столь же «невидимыми» были их возможные страдания. На фоне вполне реального сочувствия многих наблюдателей к труду бедняков существовало то, что впоследствии проявится как «бесчувственное отношение» к некоторым из них.

Однако преобладает беспрецедентное «сострадание», к которому добавляются многочисленные протесты против принудительных работ на строительстве «великих дорог», тогда как «старинные поземельные росписи» обязывали «крепостных работать по воле сеньора»[732]. Начинается и во второй половине XVIII века оживляется пересмотр этого положения дел. Отметим, например, долгий процесс по иску жителей более чем тридцати приходов Ангумуа, возбужденный в 1765 году, чтобы ограничить права графа Шарля-Франсуа де Брольи, в котором 18 декабря 1768 года сенешальством Ангулема было отказано, но который свидетельствует о начале решительных коллективных действий. Некоторые результаты принес похожий иск против прав сеньора Эльзаса, значительно ограниченных постановлением от 24 декабря 1783 года[733]. Наконец, в 1787 году Шарль-Александр де Калонн, генеральный контролер финансов при Людовике XVI, сократил талью и заменил барщину денежным оброком. Это решение сразу же приветствовал граф Луи-Филипп де Сегюр как знак «окончания многовекового варварства»[734].

В среде рабочих также наблюдались многочисленные недовольства существующим положением вещей. В Лионе в 1786 году в результате массовых беспорядков были удовлетворены требования повысить жалованье «ткачей, к которым присоединились шляпники»[735]. Вероятно, эти волнения были вызваны «деспотизмом» торговцев и «рабством», в котором они держали рабочих. Об этом поется в ироничной песенке английских ткачей, примерно в то же время воспротивившихся снижению заработков, когда торговцы заставили их платить за нити, купленные у коммандитистов. Отсюда – увеличение продолжительности рабочего дня для компенсации потерь. Эта «радость суконщика» была высмеяна англичанами: «в том, что заработок ничтожен, виноваты прядильщики, и надо их извести»[736]. В 1778 году у «волнений» на шпалерных мануфактурах в Бовэ, где трудилось более тысячи рабочих, была двойная цель: «повышение заработной платы и сокращение продолжительности рабочего дня»[737]. Те же задачи в 1780 году преследовались работниками «генеральной ассоциации» бумажной промышленности, объединившей предприятия Оверни и Юго-Запада[738].

О продолжительности жизни

Во второй половине XVIII века у энциклопедистов и видных ученых появляется еще одна совершенно особая тема, которую невозможно не упомянуть: это физический износ, в буквальном смысле подсчитанная продолжительность жизни, подробно описанная связь между продолжительностью жизни и профессиональными заболеваниями. Вот какой вывод делает Дидро: «Существует множество изнуряющих профессий, которые очень быстро вытягивают все силы и сокращают жизнь»[739]. К такому же заключению на конкретных примерах приходит Королевское медицинское общество, в 1778 году исследовавшее Марсель и его окрестности. В работе описаны провансальские крестьяне, «изнуренные тяжелой и неумеренной работой… которые к сорока пяти годам превращаются в стариков и умирают раньше срока»[740]; Бюффон же сравнивает жизнь в Париже и в сельской местности: «в деревнях люди больше устают, хуже питаются и умирают гораздо раньше, чем жители городов»[741]. В 1749 году естествоиспытатель провел первые исследования условий труда и профессиональной среды и установил их взаимосвязь с продолжительностью жизни, данные занес в таблицы. Проведенные проверки подтвердили его выводы: в Париже по сравнению с сельской местностью вдвое больше людей старше восьмидесяти лет и вчетверо – старше девяноста[742]. То же самое можно обнаружить в некоторых исследованиях шахт, проведенных в конце века, что отличает их от индифферентного отношения к положению трудящихся Габриеля Жара, которое сквозит в докладах, сделанных им в 1774 году[743]. Тяготы, переносимые под землей, обусловлены не только вдыхаемыми веществами, возможными авариями, миазмами, газами, водой, но и неудобными перемещениями, вынужденными позами и движениями, что влечет за собой истощение жизненных сил: «Во многих галереях передвигаться возможно лишь на четвереньках. Приходится постоянно сгибаться и даже сидеть на корточках. <…> Эта вынужденная поза очень вредит организму и сокращает жизнь рабочих, поэтому следовало бы делать галереи немного повыше»[744].

Подобные мнения исходят и от участников событий, что наиболее показательно. Венсан-Мари Воблан в конце века упоминает крестьян из Гран-Сен-Бернара, утверждавших, что «не живут долго», потому что им приходится «часто подниматься на гору и спускаться с нее, что очень утомительно»[745]. Вдали от сельского мира, в кузницах, на фоне нового прогрессивного метода – пудлингования, «ручного перемешивания расплавленного металла для удаления углерода», изобретенного в 1780 году в Великобритании, – обнаруживается такая затрата «мускульной силы» рабочими, что, когда им переваливает за сорок лет, они не могут продолжать работать»[746]; стригальщики сукна, вынужденные заниматься «самой тяжелой работой»[747], орудуя тяжеленными ножницами, по словам Дюамеля дю Монсо, полагают, что «не смогут работать после того, как им исполнится пятьдесят лет, – так много сил, ловкости рук и остроты зрения требует эта работа»[748].

На протяжении XVIII века продолжительность жизни, так же как и влияние отдельных профессий на возможность преждевременной смерти, занимала умы ученых.

Разделение труда

В конце XVIII века появилось понятие разделения труда. Первым его теоретиком стал в 1776 году Адам Смит. Канонический пример этого, изучаемый в школе, – изготовление булавок, разделенное на восемнадцать различных операций. Один рабочий, «каким бы умелым он ни был», может сделать только одну булавку в день, тогда как разделение ее изготовления «на большое количество задач, для исполнения большинства из которых требуется владение отдельной профессией» специализирует работников, упрощает их жесты, координирует их деятельность и позволяет увеличить результат: «Я видел такую мануфактуру», где десяти рабочим удавалось изготовить «сорок восемь тысяч булавок за смену»[749]. Этот результат невозможно сравнить с тем, что делает рабочий в одиночку. Адам Смит даже вскользь упоминает усталость, отсылая к детской сообразительности:

Один из этих мальчишек, которому хотелось поиграть с приятелями, заметил, что, если привязать один конец веревки к клапану, запускавшему взаимодействие [между топкой и паровой машиной], а другой конец – к другой части машины, клапан будет открываться и закрываться самостоятельно, и мальчик сможет играть в свое удовольствие. Таким образом, одним из важнейших открытий, которое позволило усовершенствовать машины такого типа, мы обязаны ребенку, желавшему отделаться от работы[750].

Впрочем, оригинальность таких действий заключается в другом: исчезают простои, задачи механизируются, повышается производительность труда. При этом в тени остается возможная оборотная сторона подобной «экономии усилий»[751]: «подавляются чувства и разум», теряются «интеллектуальные склонности и способности работать вручную»[752]. Неожиданные последствия этого – появление совсем новой усталости, зависящей теперь не от затраты физических сил, а от постоянного напряжения внимания, продолжительного нахождения на рабочем месте и монотонности работы. В результате индивидуальная деятельность в мастерской превращается в коллективную дисциплину, за которой неусыпно следят, а возможная инициатива – в нормированное принуждение. Такая система труда появляется в Англии в конце XVIII века и в начале следующего распространяется по всей Европе.

Выполняемая работа становится «жестче и однообразнее», «рамки ее сужаются»[753], к чему стремится хозяин производства; Болтон, например, говорил, что на своем заводе в Сохо близ Бирмингема в шуме молотов и колес слышит малейшую остановку или сбой[754]. У изнурения, вызываемого «бездушной механикой»[755] и ежедневно повторяющейся монотонной работой, еще нет названия. В описаниях рабочего процесса, сделанных «инженерами», о нем почти не идет речь[756]. Однако оно провоцирует сопротивление, отказ работать, порчу оборудования, насилие, возможно вызванное бедами ремесленников, потерявших работу. Рабочие объединяются, их агрессия нарастает. Промышленник из Ланкашира Джозайя Веджвуд писал в 1779 году: «Их около пятисот человек, они сказали, что сломали несколько станков и что собираются делать такое по всей стране»[757]. В 1780 году они со знаменами и барабанами тысячами собираются в Чорли, в Йоркшире – в 1796-м. Волнения жестоко подавлялись войсками, зачинщиков ждала расправа. Рабочим угрожала потеря работы, их заменяли женщинами и детьми. В 1799 году был принят закон, запрещающий рабочим «объединяться с целью добиться повышения заработков, сокращения рабочего дня и всех прочих улучшений на рабочем месте»[758]. Появившиеся многочисленные принуждения Жюль Мишле назвал «проклятием, тяготеющим над Англией»[759].

Иными словами, на производстве появляются новые суровые условия. Для чувствительного века это выглядело парадоксально: «Филантропия была в моде, но для многих фабрикантов она заканчивалась на пороге фабрики. Их человечность исчерпывалась состраданием к неграм из колоний, которое, впрочем, обходилось им недорого»[760]. Возникает и выстраивается модель отношений, в результате быстрого распространения которой усталость и изнуренное состояние в XIX веке становятся общим местом.

ГЛАВА 17. БРОСАЯ ВЫЗОВ УСТАЛОСТИ

Социальный аспект усталости, переходя от томности истеричек к чрезмерной нагрузке рабочих, в XVIII веке становится более «открытым». Внимание проявляется как к почти приглаженным ощущениям богачей, так и к недавно обнаруженным чувствам обездоленных. В конце века этот аспект принимает достаточно резкие формы, что было связано с ритмом работы фабрик и с усилением контроля. Усталость, таким образом, становится результатом как чувствительности, так и суровых условий труда.

В наиболее обеспеченных и просвещенных слоях общества в XVIII веке вместе с распространением индивидуализма, стремлением к автономии, новым взглядом на тело и иным восприятием времени появляется осознание того, что можно жить по-другому: по-иному ощущать организм, улучшить результаты работы, обновить горизонты возможного, повысить самооценку. Усталость теперь ожидаема, допустима, ее исследуют, с ее помощью делают открытия, изучают мир и самих себя. Меняются акценты: усталость теперь не «искупление», а «вызов»[761].

Преодоление усталости в путешествиях

В большом количестве видов деятельности мы замечаем стремление к изменению и обогащению содержания. Среди прочих – путешествия. Отношение к ним априори было как к чему-то тяжелому и пугающему, и они не то чтобы перестают быть таковыми: как видим из писем, например, мадам Дюдеффан, «усталость путешественника»[762] неизменно вызывала у нее страх, но впервые в истории появляется их «возрождающий» эффект, способный восстановить силы и вызвать интерес. Вот какое удивление сквозит в воспоминаниях Дидро о его долгом вояже в Россию в 1773 году:

Пешая прогулка в Булонский лес утомила бы меня сильнее, чем эти восемьсот лье в почтовой карете по ужасным дорогам. Движение очень полезно для меня, а сидячий образ жизни является основной причиной моих недомоганий. В Париже я ложился спать усталым, а вставал еще более усталым, чем лег накануне. Даже после сорока восьми часов дороги я не испытывал ничего подобного, а ведь нам приходилось много раз день и ночь быть в пути[763].

Центральный образ: качка и тряска вернули ожидаемую силу. Качка карет «берлин» вернула мышечным волокнам утраченный тонус, а в прежние времена подобные движения были причиной непобедимой слабости. Качка, ранее считавшаяся утомительной[764], потому что выгоняет жидкости (гуморы), теперь считается придающей сил, потому что укрепляет мышцы, стимулируя их потенциал. Здесь доминирует ощущение скрытой энергии, новой свободы, акцент делается на способности сопротивляться и противостоять. Более того, сама усталость, традиционно определяющаяся как «потеря», за исключением разве что очень ограниченного религиозного искупления[765], начинает приносить пользу, трансформируется. Вспомним противоречивое утверждение путешественников: «Я никогда не работаю лучше и не чувствую себя так хорошо, как во время долгих путешествий»[766], или эпизод, в 1785 году расцененный лионским хирургом и будущим членом Конвента Жаном-Батистом Прессавеном как «образцовый»: история томной парижской «истерички», узнавшей, что ей срочно надо уладить какие-то наследственные дела в Бордо. В послании содержатся настоятельные требования ехать немедленно, и путешественнице пришлось арендовать первую попавшуюся карету, неудобную и с плохими рессорами. По прибытии ее ожидал сюрприз: усталость исчезла, а «сила» вернулась. Объяснение всегда одно и то же: наверное, путешествие вызывает усталость, но телу, которое подвергалось встряске, качке и толчкам, оно придает некую «твердость». Новизна приносит бодрость. Расслабленность и вялость оборачиваются силой[767]. Чтобы прогнать томность, изобретаются спортивные снаряды, создающие раскачивания и сотрясения: «механическое кресло», «механический конь», «табурет для верховой езды» и прочие диковинки, о которых рассказывается в «Энциклопедии» и в издании «Affiches, annonces et avis divers»[768] (Афиши, объявления и мнения), – эти качели, рычаги и шестеренки, умело управляемые проворными слугами, дают возможность пользователю продолжительное время совершать живительные движения, «не выходя из дома»[769].

Рекорды скорости

Пределы возможного также исследуются по-другому: пространство и время становятся вызовом характеру, приветствуются инициативность и риск. Теперь не только уделяется внимание скорости передвижения между двумя пунктами, она не просто механически фиксируется, как фиксировалась в XVII веке скорость гонцов[770], но по поводу быстроты движения заключаются пари, она возбуждает, идет постоянный поиск оптимизации соотношения расстояния и времени. Надо сказать, что уверенность в способности совершить «невозможное», достичь «экстремального» в виде «результата» или оцениваемого «подвига» – дело индивидуальное. Во Франции подобное пари впервые было заключено в 1694 году, когда герцог Анри д’Эльбеф заявил, что «его экипаж доберется из Парижа до Версаля и обратно менее чем за два часа»[771], – результат оказался на семь минут меньше; видимо, это было ответом на особое внимание ко времени. Подобные попытки совершались одна за другой, особенно во второй половине XVIII века, и даже приобрели до некоторой степени официальный характер, когда в ноябре 1754 года милорд Поскул вызвался преодолеть расстояние от Фонтенбло до Парижа менее чем за два часа. Это намерение породило королевское решение: конно-полицейской страже «было приказано удалить с дороги все препятствия, которые могли бы хоть малейшим образом помешать всаднику»[772]. Еще одно новшество: Поскул скакал галопом «с часами, прикрепленными к его левой руке, чтобы он в пути мог смотреть на них»[773], регулировать скорость, превращать время в «наваждение». Он выиграл двенадцать минут. Все это превратило испытание в событие, подробно описанное Луи-Себастьеном Мерсье и Дюфором де Шеверни: «об этом говорили в течение шести месяцев – до такой степени идея гонок начала подогревать умы»[774].

Во время таких попыток усталость принимается во внимание. Когда маркиз Шарль-Ноэль дю Сайан 6 августа 1722 года поспорил, что «дважды преодолеет расстояние в тридцать шесть лье от ворот Сен-Дени до замка Шантийи менее чем за шесть часов», были продуманы и подготовлены участки пути и лошади на местах перепряжки, а «у одного торговца лимонадом» на финише даже была приготовлена кровать. Всадник сменил шестнадцать лошадей, пришел на двадцать пять минут раньше и отдохнул в течение полутора часов в условленном месте, что, с точки зрения свидетелей, было «очень мало»[775]. Эдмон-Жан-Франсуа Барбье указывает в своем дневнике на продемонстрированные таким образом качества: «это были состязания не лошадей, а людей»; те, кто хотел следовать за ним, «стали задыхаться»[776]. Это, безусловно, был первый опыт, в котором сопротивление усталости стало темой пари, а также официальным рекордом.

Во второй половине XVII века примеры систематизируются. Герцог де Крой акцентирует внимание на состязаниях, возбуждающих дыхание, в частности на беге на коньках по замерзшим каналам: «Я узнал, что хорошие конькобежцы пробегают туда и обратно канал длиною восемьсот туаз за шесть минут». Он соотносит эту цифру с единицей времени: «что составляет шесть и одну треть лье в час»[777]. Некоторые результаты приводят его в восторг: «Во Фландрии скорость кареты-берлины составляла от пяти до шести лье в час, что необычайно»[778]. Впервые вычислялось расстояние, пройденное за единицу времени, и в этом заключалось абсолютное новшество. Это не что иное, как использование принципа неизменности. С «приблизительным миром»[779] было решительно покончено: для преодоления какого-то расстояния устанавливалось стандартизованное время, оно больше не было относительным. При обсуждении скорости больше не принимались во внимание почти анекдотические препоны, возникающие на дороге, использовались абстрактные величины – пространство и время. Отныне скорости можно сравнивать. Выносливость – тоже.

Вызов, бросаемый первооткрывателями

В эпоху Просвещения появляется новый способ добровольного противостояния изнурению и боли: странствия, отличающиеся от ранее упоминавшихся[780], – большие морские путешествия и связанные с ними риски и опасности. Бури, ураганы и сопровождающие их трудности теперь преодолеваются не для того, чтобы искупить какой-то грех или получить прощение, как было на опасном пути в Святую землю, путешествия совершаются не ради господства на покоренных землях и не ради торговли, как было на протяжении долгого времени; цель теперь более прозаическая и более современная: лучше узнать мир, исследовать неизвестное, пробраться в незнакомые регионы. Бросить вызов судьбе, чтобы развиваться, рискнуть, чтобы самоутвердиться. Мы видим, что цель больших приключений изменилась: теперь пускаются в опасные путешествия, чтобы получить больше информации, испытывают трудности, чтобы жизнь стала лучше. Отныне тяготы путешественников представляются более благородными и заслуживающими большего уважения:

В век Просвещения все изменилось. Исключительные усилия энциклопедистов по систематизации естественно-научных знаний – о природе, о Земле, о материи – внесли в путешествия систему[781].

Целью второго путешествия Джеймса Кука в 1772–1775 годах были «географические открытия в Южном полушарии»[782]. Экспедиция Бугенвиля, в 1766–1769 годах совершавшая кругосветное путешествие, остановилась на островах Океании[783], а целью экспедиции Лаперуза, состоявшейся в 1785–1788 годах, было комплексное исследование Тихого океана и «решение научных проблем, поднятых недавними знаменитыми плаваниями»[784]. Суть этих бесстрашных путешествий – «знание». Благодаря согласованным усилиям это знание облагораживается, а описываемое изнеможение нарастает. Лучший пример этого приводит Ив-Жозеф де Кергелен де Тремарек, рассказывая о трудностях, возникших, когда они наткнулись на рифы во время долгого плавания в северных морях в 1768–1769 годах:

Трудности, с которыми я столкнулся во время плавания, когда пришлось бороться с течениями и непрекращающимися бурями, лавировать во льдах, где постоянные колебания стрелки компаса, так сказать, лишали уверенности в правильности пути, одним словом, препятствия, которые мне надо было преодолеть, позволяют надеяться, что этот дневник, который меня заставили опубликовать, будет кому-то полезен[785].

Во второй половине XVIII века постоянно подчеркивается важность «смелого и опасного дела», предпринятого с единственной целью: «познакомиться с морями, которых никто никогда не пересекал»[786]. Андерс Спарманн, иногда сопровождавший Кука в его экспедициях, но в основном путешествовавший в одиночку, в нескольких словах резюмирует двойную ценность приобретенного знания и добровольных испытаний: «Не благодаря деньгам я собрал коллекции и расширил сферу своих познаний. Я рисковал жизнью и, как говорится, заплатил за них потом и кровью»[787].

Вызов горам

Наконец, надо сказать еще об одном совершенно новом изнурительном испытании: в век Просвещения началось триумфальное покорение горных вершин. Усталость, которую оно вызывало, была совершенно особой, и пренебрежение ею дает возможность по достоинству оценить путь, который приходилось пройти. В этой области также произошел переворот. Снега, горные вершины, отвесные скалы, перевалы, покорение которых, как считалось, было бесполезным и неоправданным риском, мобилизуют внимание, волю к знанию, чувство прекрасного, личную «браваду». В особенности же они вызывают к жизни стремление прикоснуться к таким местам, пройти через них, противостоять связанной с ними опасности, – это желание сродни интимным победам «в обеспеченных слоях общества»[788], представители которых имеют время и возможность путешествовать. Горные овраги и ледники меняют вид, и взгляд на них тоже переживает метаморфозы. Вот что писал в 1741 году английский джентльмен Уильям Виндхэм, начавший исследование ледников, несмотря на множество предостережений и даже осуждений: «Любознательность победила, заставив нас поверить в собственные силы и смелость»[789]. А вот что в 1784 году, перед восхождением на Монблан сказал Теодор Буррит: «Удивительно, что раньше никто не попытался этого сделать»[790]. Подобный опыт символизирует появление новой культуры: осознается важность персонального решения, внимание к сигналам, подаваемым чувствами, важность контакта с вещами, с миром, неверие в оккультные силы и скрытую угрозу. Также появляется новая культура цифр: Орас-Бенедикт де Соссюр, один из первых покорителей Монблана, отмечал, что в Альпах и Юрских горах час пути равносилен вертикальному подъему на четыреста метров. Усталость сразу же становится составной частью подобных подсчетов, неизбежным условием предполагаемого успеха предприятия: «Наконец, после четырех с тремя четвертями часа мучительного подъема мы оказались на вершине горы, откуда можно было наслаждаться самым необыкновенным зрелищем»[791]. Усталость теперь – «награда», а не выкуп, ощущаемое наслаждение и мирское удовольствие: «Я не верил собственным глазам. Мне казалось, что это сон»[792]. Так что даже изнеможение может обернуться блаженством: «любовь к сильнейшей усталости»[793] – достаточно оригинальная ситуация. Нет сомнений в том, что поиск удовольствия в усилиях, превращение его в объект изучения – это фундаментальная позиция. Соссюр приводит подробности, подкрепляя их цифрами: «Эти крепкие мужчины, которым нипочем только что совершенный нами семи- или восьмичасовой переход, с трудом могли пять-шесть раз копнуть снег лопатой и были не в состоянии продолжать»[794]. Кислород еще неизвестен, поэтому объяснение ограничивается «нехваткой воздуха», его разреженностью, сосредоточиваясь на затрудненном дыхании: «Понятно, что следовало восполнять недостаточную плотность воздуха более частыми вдохами»[795], вплоть до попытки и под это подвести цифровую базу: «Я мог сделать лишь пятнадцать-шестнадцать шагов и потом должен был отдышаться»[796]. Таким образом изучался совсем новый вид утомления, сопровождавший совсем новый вид деятельности, прежде считавшейся «бессмысленной». Это была более объективная оценка, если не сказать более достоверная, того, что в течение долгого времени считалось угрозой, а теперь отвергалось.

Человек меняет свое положение в пространстве, тяжелое противостояние которому становится частью его самоутверждения.

ГЛАВА 18. ПОЯВЛЕНИЕ ТРЕНИРОВОК, ПЕРЕСМОТР ВРЕМЕНИ

В ответ на обновленную любознательность появляются обновленные средства защиты. С изменением взгляда на организм, на мышцы, на телесную силу принцип выносливости также перестает быть прежним. Он меняется и в связи с изменением видения времени, его хода. Вероятно, это можно сказать в первую очередь об обеспеченных слоях общества, обладающих знаниями и возможностью принимать решения, но результат этого процесса решительно и бесповоротно сказывается на повседневной жизни: в ней появляются новые компоненты и новые привычки, а также новые социальные перспективы.

Тонизирующие средства

Восприятие мышц и их крепости обновляется, даже несмотря на то что старая гуморальная теория забыта не полностью. Доминирующий принцип – укреплять ослабевшие мышцы, а не восполнять жидкости, полагаемые «испарившимися», как было прежде. Этому восприятию, как видно из литературы[797], соответствует обращение к помощи электричества, хоть оно и было редкостью. Рецептура попроще тем временем систематизирует «укрепление». Таковы «лекарства, призванные придавать мышцам тонус, необходимый для выполнения их функций»[798] или «укреплять нервы и тонизировать кожу»[799]. Множатся вяжущие и укрепляющие вещества. Луи Дебуа де Рошфор, учитель Корвизара, рекомендовал принимать «мятные пастилки, продающиеся в лавках»[800]; Жозеф Льето, первый врач Людовика XV, – препараты, содержащие железо, и железные опилки, «придающие сосудам утраченные эластичность и тонус»[801]; научное периодическое издание «Аван-Курёр» (L’ Avant-Coureur), выходившее в свет в 1760 году, для борьбы с «атонией мышц» советовало принимать «почки русской сосны»[802].

«Энциклопедия» диверсифицирует выбор: горький апельсин «тонизирует и улучшает пищеварение», английская мята «способствует комфорту и успокаивает нервы», очищенный винный камень «тонизирует организм в целом», воды из Баларюка повышают «тонус желудка и кишечника»[803]. Главная мысль «Карманного словаря здоровья» 1760 года – «следует напрягать все мышцы»[804].

Есть еще индивидуальные предпочтения, эмпирические, но всегда с тонизирующим действием. Герцог де Люин восхваляет розу, «сок которой восстанавливает силы»[805], Джеймс Босуэлл, английский адвокат, влюбленный в континентальную жизнь, – «говяжий бульон», который «придает бодрость и успокаивает нервы»[806], герцог де Крой – шоколад, который он постоянно пил во время тяжелой поездки в Аррас, где выступал на процессе по делу родственников «цареубийцы» Дамьена[807], [808].

Наконец, скажем об усталости, вызванной неумеренным сексом, и о возможном ее преодолении при помощи мобилизации мышц и нервов. Речь идет о том, что обещают «чудо-эликсиры жизни»[809], описанные в «Мемуарах» Казановы. Считалось, что «чаша пунша» и кофе «возбуждают»[810] тела, а тонкие вина и пилюли придают сил для любовных утех. К подобным возбудителям постоянно прибегали персонажи маркиза де Сада. Участники оргий поливали себя «жидкостями, пахнущими жасмином»[811]. Специальные снадобья и микстуры облегчали «нервные приступы» и «конвульсии»[812], а «выдержанный крепкий алкоголь»[813] настраивал на ночные забавы. С тех пор маркиз постоянно упоминал различные «порошки радости», живительным образом действовавшие на ослабевших и нервных прожигателей жизни»[814]. Вероятно, это старое средство, но упоминания о нем стали встречаться чаще и в специфическом контексте его воздействия на нервную систему. Именно о «стимуляторах» говорит «Английский шпион», рассказывая об интимных отношениях Людовика XV и «Жанны Бекю», графини Дюбарри: «Она привязала короля к себе благодаря душистым омовениям, которые проводила ежедневно. Говорят также, что она пользовалась при этом секретным средством, недопустимым в приличном обществе»[815]. Нет никаких указаний на то, что это были за омовения и что за секретное средство, зато подчеркивается их возбуждающее действие на нервы, вызывающее сладострастие.

Закаливающее действие холода

Надо сказать и о холоде как о средстве, укрепляющем плоть и повышающем выносливость организма. Именно к этому, по словам мадам д’Эпине, она стремилась во время путешествия в Швейцарию: «Здешний холод укрепляет меня и подходит мне больше, нежели влажный и теплый климат Франции»[816]; хирург Ларрей, окунавшийся в прохладные воды Нила во время Египетского похода, утверждал: «Эти купания бодрили нас и укрепляли наши мускулы»[817], в то время как в XVII веке бодрящими считались горячие ванны[818]; Пьер Пом надолго погружал в воду своих пациентов, страдающих истерическими припадками, при помощи холода борясь с их слабостью и пытаясь «восстановить в них бодрость»[819]. Тепло же, напротив, «удлиняет мышечные волокна, расслабляет их, приводит к упадку сил и к слабости»[820], делает плоть нежной и придает томность характеру; оно «противопоказано людям, обладающим деликатными нервами»[821]. Новая практика утверждает обратное: холод восстанавливает силы, укрепляет тело. Более того, Луи-Себастьен Мерсье подчеркивает его противостояние устаревшим представлениям, даже декадансу аристократического мира, в котором молодая истеричная бездельница, ослабевшая от апатии и влажности, «то лежит в ванне, то сидит за туалетным столиком»[822].

Во второй половине XVIII века именно холод становится для гигиенистов главным средством оздоровления. По их мнению, он помогает в борьбе с телесной деградацией и социальными бедствиями. Он обеспечивает длительную «защиту», повышает сопротивляемость организма и укрепляет его, не подпускает к телу усталость. Жан-Луи де Фуркруа, верный последователь Руссо и малоизвестный советник короля, пространно рассуждает о том, как регулярные купания в холодной воде, проводимые с первых месяцев жизни, положительно сказались на выносливости его сыновей: он описывает «тонизирующее действие на кожу», «активизацию естественного тепла», «сопротивление ветру»[823]. Фуркруа даже проводит сравнения: он считает одного из сыновей более выносливым, поскольку тот пользовался опытом отца и чаще других купался в холодной воде. То же самое находим у мадам де Марез, прилежной читательницы врачей века Просвещения, работавшей с Оберкампфом, владельцем мануфактуры, производившей набивные хлопковые ткани; сохранились письма этой деятельной, предприимчивой буржуазной дамы, в которых, помимо различных соображений по поводу производства, она осуждала «расслабленные» нравы времени, в котором жила, описывала приемы и принципы воспитания своих детей и племянников: «натуральная» пища, физические упражнения, холодные ванны, и даже сожалела, что их головы при этом не погружались в воду[824]. Уильям Бьюкен дошел в подобных рассуждениях до крайности: он впервые упоминает длительное воздействие холодом, обозначает степени, фазы этого процесса: холодная вода из ручья не сразу выливается на хрупкое тело, но ее температура понижается незаметно, таким образом достигается привыкание к ней и быстрее достигается успех. Это не что иное, как новый взгляд на прогресс: обливание холодной водой становится методом воспитания. Этот принцип важен вдвойне:

Хотя холодная вода очень полезна для укрепления слабого характера, если начать ее использование слишком рано, ее действие на поверхность тела может оказаться слишком сильным, в то время как реакция организма будет слишком слабой. Это может повлечь за собой самые неприятные последствия[825].

К небывалому вниманию, обращаемому на развитие, присоединяется также небывалое внимание к усилившемуся «внутреннему» сопротивлению организма.

Этапы развития

Появляются новые виды профилактики, и взгляд на физические упражнения меняется. Занятие ими приносит удовольствие, укрепляет мышцы и характер. Церковные власти стали терпимее относиться к танцам и их соблазнам, что раньше не одобрялось, и даже начали видеть в них некоторое восстановление сил. Вот какой совет исповедникам в середине XVIII века давал Жан Понта, доктор канонического права:

Если рассматривать танец как отдых для ума и как развлечение, не дающее человеку испытать упадок сил, который может наступить вследствие слишком большой занятости или жизненной рутины, можно сказать, что в нем нет ничего греховного, лишь бы соблюдались все условия и обстоятельства, делающие его невинным[826].

Надо сказать, что изменился сам подход к физическим упражнениям: теперь предусматриваются пределы возможного, последовательность выполнения, ставится цель – регулярное улучшение результатов. В старой методике маршала Бусико, основанной на неустанном повторении одних и тех же движений, произошел переворот[827]. Очень медленно начинает приниматься во внимание прогресс в физическом воспитании, его этапы. Взгляд теперь устремлен в будущее, благодаря чему усилия совершаются последовательно, нагрузка возрастает постепенно. Назавтра делается немного больше и лучше, чем накануне. Развитие изучается, движения прогнозируются. Главное новшество заключается в том, что задания подготавливаются, а их длительность регулируется. Меняется отношение к транспорту и лошадям. Дыхание лошади должно быть «поставлено». Маршрут просчитывается до начала путешествия: «Мы будем понемногу увеличивать пройденное за день расстояние, в первый день обычные шесть лье, на следующий день увеличим это расстояние и так понемногу дойдем до четырнадцати лье в день»[828]. В Англии появляется новое слово – тренинг (training), означающее просчитанную последовательность действий и результатов. Первый пример – сложные задачи профессиональных боксеров. Из текста, написанного в 1789 году, явствует, что им предлагалось чередовать бег с метанием, а при «появлении ощущения усталости» следовало прекратить тренировку[829]; говорилось, что это единственная гарантия прогресса результатов. Еще один пример – «Гимнастика для молодежи», несколько текстов, в которых описываются упражнения и игры, распространенные в конце XVIII века. В них говорится, что в начале «подготовки» все движения должны быть «слабыми», а первые прыжки – «очень низкими»[830]. В 1780‐х годах самую полную картину этого действа можно найти у мадам де Жанлис[831]. В 1773 году она стала воспитательницей детей герцога Шартрского, известного как Филипп Эгалите. Все физические упражнения, которые они выполняли под ее руководством, были основаны на расчетах. «Систематическая» методика соответствовала новому идеалу совершенствования. Графиня тщательно составляет расписание занятий, отводит время на бег, ходьбу, прыжки, перенос кувшина с водой, упражнения с гантелями и следит за тем, чтобы нагрузка увеличивалась постепенно, в соответствии с силами учеников. Она отмечает этапы занятий, выносливость и достижения воспитанников, постоянно изыскивая возможность поощрения. В этом плане показателен «кувшин с водой». Задание очень точное: нужно сделать 190 шагов и подняться на 40 ступеней. 22 «рейса», выполненные в один прекрасный день в 1788 году, когда вода была пролита, привели к тому, что стали использоваться кувшины «поменьше»[832]. Несколькими днями позже были описаны уже 25 «рейсов». Еще позже к кувшину младшего брата, родившегося в 1775 году, был добавлен дополнительный груз. Наконец, в следующем году старший брат, будущий король Луи-Филипп, мог переносить кувшины, весившие 56 фунтов (28 килограммов), а прежде их масса составляла 40 фунтов (20 килограммов). «Прогресс» фиксируется с момента выполнения самых простых упражнений и может продолжиться дальше, если выполнение завершающего упражнения будет признано недостаточно правильным и неуклюжим[833]. Вероятно, цифры эти могут показаться смехотворными и даже анекдотичными, но важно то, что они свидетельствуют о новом представлении о развитии и новом взгляде на усталость, которой прежде стремились не допускать.

В конце XVIII века благодаря строго выверенным тренировкам изменилась армия. Просчитываются марш-броски – их длительность и время отдыха. Полковые и гарнизонные гигиенисты уделяют внимание «предотвратимой усталости» и «предотвращенной усталости». Отсюда – советы на грани банальности:

Можно совершать небольшие марш-броски до наступления жары и время от времени устраивать привал. Подобный порядок не утомит войска, а в значительной мере поспособствует сохранению их здоровья. <…> Эту тренировку лучше проводить регулярно ранним утром, когда солнце печет еще не слишком сильно, а не изредка, и каждый раз следует немного увеличивать ее продолжительность. <…> Необходимо избегать любой бесполезной усталости[834].

Смысл всего этого – «закалять незаметно»[835], формировать сопротивляемость запрограммированной усталости, которую можно вынести. В основном задача состоит в обдумывании этих упражнений, чтобы они стали «как можно полезнее для войск»[836].

Занимаясь темой прогресса и «просчитывания» действий, деятели эпохи Просвещения выработали совершенно новую привычку к усталости и производимым ею эффектам. Был сделан решительный вывод: «Способность человека к совершенствованию пока безгранична»[837].

Часть четвертая. XIX век и проблема расчетов

Отвлекаясь от достижений века Просвещения, перевернувших многие ранее существовавшие представления, от того, что усталость имеет две стороны, от «внутренних» и от «внешних» наблюдений – притом что и те и другие сконцентрированы на пределах возможного и самоощущении, – отвлекаясь, наконец, от того, что усталость может стать «вызовом» и породить начинания, прежде неизвестные, отметим, что в XIX веке полностью изменились представления о рассматриваемых предметах, категориях, объяснениях, вплоть до цифр, при помощи которых делались попытки систематизировать то, что прежде было хаотично: затраты физических и умственных сил, механические и энергетические принципы, подсчитанные результаты – и эффекты идей и снов. Век «позитивизма» превратил усталость в новый предмет изучения, уделил внимание поиску четких «доказательств». И это происходило на фоне усиливающегося утверждения индивида и нарастающего требования измерять как его «ресурсы», так и то, чего ему «не хватает».

В начале XIX века обнаружилась необходимость оценивать усталость, в первую очередь в тех профессиях, которые были призваны содействовать общественному благу, на волне стремления к равенству, любую усталость превращавшей в пользу; усилия должны были служить всем и каждому, а не хозяевам, что продолжалось долгое время и было незаконно. Усталость стала в некотором роде «идеологической»: в отличие от усталости «искупительной», которой она была раньше, она направляла коллективное рвение на новые пути. Именно об этом Бальзак в 1842 году писал в предисловии к «Человеческой комедии» и называл это «иным, духовным бытием»[838].

Этой специфически «оцениваемой» усталости решительно противопоставляется деструктивная «усталость несчастных», порожденная первым индустриальным обществом. Эта усталость изнуряла тела и вызывала беспокойство у наблюдателей, подталкивая их к переосмыслению параметров и реального состояния дел; также больше внимания уделялось беднякам, что, впрочем, в прошлом не спасло большое количество опустошенных деревень[839]. В ответ на это последовало упорное сопротивление, а также поиски решения: вскоре были ограничены затраты физических сил, стало лучше контролироваться расписание работ, появилось понятие техники безопасности. Это облегчило страдания, не уничтожив их полностью, изменило их, придав им другую форму.

В конце XIX века каждый сам придумывал для себя действия, позволявшие противостоять возможной слабости: люди питали разнообразные пустые надежды «стать сильнее», «идти по жизни своим путем», «укреплять веру в себя» и даже изобретали некую «психическую гимнастику», которая должна была усилить безопасность каждого. Налицо все признаки обновленной культуры: признание того, что существовала навязчивая боязнь ставшей расплывчатой усталости, а также небывалая вера в силу воли, ставшей неспокойной, требовательной, даже стойкой.

ГЛАВА 19. ГРАЖДАНИН И УПОРСТВО

Ведущую роль начинает играть трудолюбие, даже самоотречение. В самом начале XIX века, когда были надежды на демократическое развитие общества, появляется совершенно новая модель «нового гражданина», обобщенный образ человека «предприимчивого», трудолюбивого, склонного к «прогрессу». Каждое из его начинаний полезно, каждое заслуживает внимания, его усталость, вызванная затратами физических сил и внутренней убежденностью, служит общему делу. Мир пробуждается вместе с ним. Меняется его отношение к работе: теперь у нее скорее социальные основания, а не религиозные, и политические обязанности становятся выше обязанностей моральных. Труд «отныне признается основой Республики, главная цель его – экономическое процветание»[840]. Революция происходит и в культуре: требующая затрат физических сил вовлеченность каждого в общее дело становится очевидной и начинает цениться.

Служить всем?

Работать следует эффективно и неутомимо. Возникает необходимость в динамике. Общество сменило систему координат, оно теперь направлено на коллективное благополучие, требуется вовлеченность каждого в общее дело. Новая усталость, вызываемая профессиональной деятельностью, приносит пользу, ответственность распространяется на многих и усиливается. В книге «Французы, нарисованные ими самими», претендующей на звание «моральной энциклопедии XIX века»[841], впервые говорится: адвокат встает «в семь часов утра, складывает свои папки… в девять часов он во дворце… <…> Он не отказывается ни от каких дел, ни одно не считает недостойным себя»[842]; врач «встает в пять часов утра», в семь часов «больница отрывает его от кабинетной работы», в одиннадцать он «все еще не снял халат», а в долгой второй половине дня его ждут частные клиенты[843]; или аптекарь, «честный и неутомимый добровольный узник своей лаборатории»[844]. Еще больше в центре внимания – те, кто борется с насилием или беспорядками. Комиссар полиции «утомил бы самого упорного составителя классификации», лишь перечислив свои полномочия»[845]; жандарм, ставший первым гарантом обновленного закона, «переносит самые большие трудности»[846], «финансовый инспектор» не может «спать по ночам» – он преследует нарушителей финансовой дисциплины, все свои дни посвящая обдумыванию «планов атаки»[847]. Во всех самых незаметных или скромных профессиях повышается активность. Торговец лекарственными травами «занят» больше, чем министр[848]. Зеленщик привык вставать на заре; «чтобы обнаружить какой-нибудь дом, перед дверью которого не было бы его тележки, надо быть очень ранней пташкой»[849]. Бакалейщик тоже должен «вставать первым, ложиться последним»[850]. Старьевщик преуспевает в своих делах благодаря «упорству муравья»[851]. «Мастер на все руки» готов «работать всегда»[852]. Даже богомолка считает «преступным» «терять хотя бы час» своего времени[853]. Вот абсолютно теоретическая, если не сказать мифическая, выраженная в цифрах оценка работы «типографского наборщика»: «Терпеливый наблюдатель подсчитал, что рука типографского наборщика, переносящая литеры из ящика в верстатку, за год проделывает путь, эквивалентный нескольким оборотам вокруг земного шара»[854].

Конечно, надо сказать и о производственном обучении: упорство здесь – главное. Это подтверждают слова молодого столяра в другой важной книге социально-моральной направленности – «Дети, нарисованные ими самими»: «В первые дни сделать эту полку мне было очень тяжело, теперь же мне это кажется ерундой, я уже работал пилой и резцом»[855].

Совершенно очевидно, что это идеализированный и даже абстрактный взгляд, но подобное волнение вызывает к жизни тему неявного присутствия усталости, более того, решительного сопротивления ей. Усилиям, становящимся все более специфическими, противостоит все более широкий спектр занятий. Этот взгляд пока носит описательный характер и основан на умеренных значениях.

Надо сказать, что подобное восприятие взаимозависимости встречается при изучении сражений времен Революции и даже имперских войн. Преодолеваемые трудности, приносящие «пользу», вызывают восхищение и восхваляются: «Преодолевая бурные реки и горы, / Без отдыха и сна, плечом к плечу, голодные, / Они, словно демоны, / Шли, гордо и радостно дуя в трубы»[856].

Прежний нарратив усталости приобретает здесь глубину, доходит до крайности, граничит со смертью, бравирует принесенными жертвами и самоотверженностью[857]. Каноническим примером становится отступление из России: не унижение, но героизация, не падение, но величие. Мемуары сержанта Бургоня имеют символическую ценность: он описал коллективную усталость, которая тем более показательна, что она была «последней», воины отдавали себя общему делу, строя переправу через Березину, «ночью, по плечи в воде, жертвуя жизнью ради спасения армии»[858]; изможденные друзья поддерживали Бургоня, «который не мог больше идти»[859]; солдаты были изнурены, но отдавали последние силы, «поднимали голову, чтобы крикнуть: „За Императора!“»[860] Повествование пронизано ощущением новой усталости – ставшей более коллективной, можно даже сказать «федеративной», благодаря лучше понятой социальной проблематике[861]. Стойкость и отвага, которые ей сопутствовали, играли небывалую роль, которая могла вдохновить «гражданских лиц».

Новый гражданин и «настойчивость»

В результате подобной самоотдачи возникает такой образ: трудолюбие позволяет добиться успеха, самоотречение оказывается эффективным: тому, кто хочет развиваться, расширять свои горизонты, «сменить кожу», надо не отказываться ни от какой работы. Более того, «исходное состояние» каждого человека теперь воспринимается не как данное свыше, но как бремя, которое возможно «сбросить», проявив инициативу и решительность. Всеобщее равенство меняет все, оправдывает социальную мобильность и целеустремленность. Речь идет о новом человеке, далеком от образа классического придворного, с муками повторяющего каждый шаг короля или выполняющего все его требования[862], и от буржуа века Просвещения, который ради самоутверждения и ощущения полноты жизни рассказывает о преодоленных трудностях[863]. Главное изменение здесь – неизвестный прежде «паритет», равенство, сходство положения всех и каждого, что благоприятствует совершению усилий, а также утверждение общего идеала новой «нации». Главные последствия этого – совпадение индивидуальных и коллективных усилий, повышение ценности «полезной» борьбы, усталости, следствием которой является общественное признание и даже восхищение.

Отсюда же – небывалая важность, придаваемая конкуренции, упорству в деле подъема по социальной лестнице и связанным с этим процессом затратам и борьбе. Символическим примером здесь можно назвать «Господина Бодуэна», безвестного персонажа сборника рассказов с говорящим названием «Добродетель и труд» (Vertu et travail)[864]. Скромный служащий торгового дома начинает карабкаться по служебной лестнице. Трудности, с которыми он сталкивается, похожи на роман: ему «удалось исключительно благодаря воле и энергии, ценой труда, усталости, бессонных ночей выйти за пределы того мира, в котором ему уготовано было родиться»[865]. Он достиг успеха, но ценой изнурения, вызванного жесткой экономией, жизненными тяготами – «отказ от отдыха» сопровождался учебой, длившейся «ночи напролет»[866]. Результат был «мучительным», но планируемым: господин Бодуэн стал преемником своего патрона, основал новое предприятие и дал тому, что стало «банкирским домом», свое имя[867]. Ему было необходимо сопротивляться любой усталости. Но эта усталость была следствием не только затраты физических сил, но и работы ума, не только напряжения мышц, но и нравственных мук. В воображении возникает «глобальная» индивидуальная затрата энергии и ее неизбежные последствия.

История из той же серии – вероятно, менее яркая, но так же показательная, – это история брошенного ребенка, который благодаря «работе без отдыха», лишению «маленьких радостей жизни» и даже «отказу от самого необходимого» сумел получить профессию и добиться достойного положения в жизни[868]. Ставка делалась на упорство, на преодоление препятствий и постоянно возникающих трудностей.

«Фабрикант, газета хозяина предприятия и рабочего» (Le Fabricant, journal du maître et de l’ouvrier) – периодическое издание, выходившее в 1840‐х годах, – постоянно печатает истории подобных успехов и даже предлагает ввести регулярную рубрику «Герои дня»[869]. В ней соседствуют разрозненные истории изобретателей, инженеров и предпринимателей, и единственное, что их объединяет, – это неутомимое упорство в деле прогресса: Антуан Повельс, основатель заводов по производству осветительного оборудования и пароходов, сумевший «противостоять разнообразным неприятностям» и вести «долгую и мучительную борьбу», чтобы открыть свои предприятия в Руане и Париже, или химик Гюстав-Огюстен Кенвиль – директор фабрики, исследователь, делающий открытия, писатель. То же самое находим в издании, опубликованном при Июльской монархии и имеющем похожее название: «Портреты и истории людей, приносящих пользу» (Portraits et histoires des hommes utiles). Антуан-Жан Бовизаж – еще один из множества примеров скромного труженика, мечтающего об «улучшении и совершенствовании»[870]. Сначала он был «рабочим-красильщиком», что не сулило ему сколько-нибудь яркого будущего, но рвение, с которым он трудился, помогло ему найти работу у хозяев, давших этому рвению правильное направление. В жизни Бовизажа начинается период интенсивной деятельности, он «часто просыпается по ночам, чтобы что-то записать»[871], преодолевает «зависть и постоянно возникающие препятствия»[872] и наконец делает важнейшее открытие: изобретает прием, позволяющий химическим путем «заменить кошениль». Перед ним открывается прекрасное будущее. Тем не менее он продолжает тяжело работать и переутомляется до такой степени, что у него возникает «очень серьезное воспаление желудка». Начинаются постоянные и «неслыханные»[873] усилия, чтобы довести до нужного результата лечение, а также построить завод и создать производство, о котором он долго мечтал. Лейтмотив всех этих текстов таков: «Главный секрет успеха – работа»[874].

Чего требует честолюбие

Постоянная самоотдача, доходящая до неистовства, порождает «социальную» усталость, упорство определяется не непосредственно. Мерой его становится усталость, присутствующая постоянно. Она утверждается и в то же время отрицается, становится интенсивнее и одновременно с этим забывается. Это видно по бальзаковским персонажам – по их скрытому внутреннему напряжению, глухому и в то же время определенному. Например, Бенасси, герой бальзаковского «Сельского врача», с головой занятый переустройством маленького городка, разворачивает непрерывную деятельность, создает новые предприятия, строит дороги, следит за всеми начинаниями, ни одно не оставляет без внимания. Результаты его рвения весьма впечатляющи: сельское пространство преображается, приводятся в порядок дороги, возникают связи, растет обмен товарами, город становится ближе, рынки диверсифицируются. Жизнь бурлит. Бенасси ничего не говорит ни о своей выносливости, ни о трудностях. Он признает лишь «непрекращающуюся» деятельность[875] и уверяет, что «загоняет двух лошадей в день»[876]. Или символ постоянного рвения Дерош из «Банкирского дома Нусингена», «усердно работавший с 1818 по 1822 год», который, добившись власти, стал «кошмаром клерков», без конца принуждая их «не терять времени»[877]. Или Альбер Саварюс, педантичный и неутомимый адвокат, после неудач, постигших его в Париже, бросившийся завоевывать провинцию, «встает ежедневно около двух часов ночи, работает до восьми, завтракает и опять садится за письменный стол»[878], [879]. Его усталость понятна из указания точного времени, отмеряемого ритма, интенсивности работы.

Она может также проявляться в ставших более субъективными и личными признаниях отдавшего слишком много сил Альбера Саварюса: «Вот уже скоро десять лет, как я борюсь. В этой борьбе и с людьми, и с обстоятельствами я беспрерывно тратил бодрость и энергию, истощил свои душевные силы; борьба эта совершенно изнурила меня внутренне, если можно так выразиться. Будучи на вид силен и крепок, я чувствую, что мое здоровье подорвано. Каждый новый день отрывает клочок от моей жизни. При каждом новом усилии я чувствую, что не в состоянии его возобновить»[880]. Усталость представляется смутной, сопровождаемой ощущением принуждения, испытываемым бессилием, а не следствием реализованных планов. Она становится глубоким глобальным чувством, не проявлявшимся прежде: «Непрерывный звон в ушах, нервная дрожь, лихорадочное возбуждение, какие я испытываю каждодневно, играя последнюю партию в игре с честолюбием!»[881] Это главный пример лихорадочного состояния, ощущаемого лишь самим актором; состояние это, без сомнения, связано с бóльшим вниманием к внутренним ощущениям, даже со ставшим более тонким осознанием себя; но оно соотносится также с социальной борьбой, совершенно новой, ставшей возможной благодаря демократическому сознанию. Лучше всего Саварюс говорит об этом в письме к любимой женщине, относя усталость на счет столкновения с конкурентами и завистниками: «Дорогой мой ангел, больше всего утомляют и старят муки обманутого тщеславия, вечное возбуждение парижской жизни, борьба соперничающих честолюбий»[882].

Здесь вырисовывается нечто совершенно новое, находящееся вне пределов физических тягот разных профессий[883]. Оно воплощается в желаниях и стремлениях. Оно завуалировано и проявляется в воле сильнее, нежели в действиях. Оно касается манеры страдать: это усталость, порожденная напряженным движением вверх, смутное желание прогресса. Это желание, согласно Бальзаку, касается всех, вплоть до рабочих, единственный ресурс которых – их собственное тело: «И тогда четверорукие бедняги начинают бодрствовать по ночам, страдать, надрываться в работе, проклинать жизнь, голодать, изнурять себя вечным движением; все они выбиваются из сил, чтобы заработать околдовавшее их золото»[884], [885]. Это излишество до сих пор не было известно, его распространенность и интенсивность не имели объяснения.

В начале XIX века статус домашней прислуги обособлен, опутан традициями, отождествляется с «долгом» и обязательствами: слуга или служанка неотделимы от хозяина, в их существовании еще нет даже намека на автономность. В интимном семейном пространстве иерархические традиции очень сильны[886], и хозяин подавляет амбиции «лакея». В договорах об «услужении» с умным видом повторяется одна и та же мысль: «Каждое мгновение вашей жизни должно быть посвящено пользе тех, кому вы служите»[887]. То же самое находим во многих свидетельствах: «Слуга должен быть предан хозяину и без колебаний и задних мыслей отдавать всего себя»[888].

Без сомнения, демократическое общество обращает больше внимания на усталость, тем не менее ее видов становится больше в связи с разнообразием профессий. В XIX веке все пронизано небывалым напряжением, смутным, скрытым, состоящим из переосмысленного времени, просчитанным и направленным.

Интенсификация распорядка дня

Произошли изменения в культуре обращения со временем, главной реперной точкой стал распорядок дня, внимание к протеканию времени, экономия каждого мгновения. В результате на этом позитивном фоне появляется усталость и возникает почти ритуальное изучение профессий. Например, «неровный» рабочий день врача, перемена мест – из кабинета в больницу, потом посещение частных клиентов[889]; или наполненный встречами день адвоката; или день журналиста, который начинает писать «в полдень» и продолжает до вечера, после чего комментирует вечерние спектакли, он работает даже тогда, когда «для всех наступает время отдыха»[890]. «Рваный» график становится обычным делом. Вот как строится день зеленщика: «Он встает в два часа ночи», идет на рынок, где превращается в торговца и остается там «до семи утра», возвращается домой, «падает на свое убогое ложе», вскоре встает, чтобы «сажать, собирать и в особенности поливать растения»[891]; хроникер к семи часам спешит в Тюильри, в течение двух часов поджидает там курьеров, а потом идет на Биржу, чтобы «справиться о котировках акций и ценных бумаг»[892]; служащий, как будто не угнетенный на работе: его день «начинается в десять часов и заканчивается в четыре пополудни», но брак и то, чего от него ждет семья, появление детей – все это вызывает сильнейшее напряжение, отсюда – поиск подработки, борьба с «нищетой», «постоянная работа по семнадцать часов в день»[893].

Картина безобидная и в то же время убедительная: деятельность подразделяется на этапы, работа выполняется постепенно. Нельзя сказать, чтобы ритмичность была чем-то новым. Уже давно колокольный звон отмеряет время. Так же давно звуковой сигнал регулирует дни и продолжительность деятельности. Первыми научились выделять каждое мгновение аббатства – чтобы лучше служить Богу. Новизна в другом – в направленности на возможное улучшение, неопределенную эффективность. Она обусловлена накопившимися идеями, особой тщательностью – ценно каждое мгновение, в каждый момент следует делать что-то полезное, суммировать эти мгновения, чтобы постоянно двигаться вперед. Все это подтверждает различия между Старым порядком, время в котором застыло и не менялось на протяжении столетий, и новым миром, мобильным, выходящим за собственные рамки, благоприятствующим любому движению вперед. Настоящее время, таким образом, интенсифицируется, меняется его содержание, становится частью общей динамики с понятной направленностью. В результате фабрикант, ремесленник, коммерсант тщательно планируют грядущий день: «Он все подсчитывает и никогда не ложится спать, не составив четкого плана на завтрашний день»[894]. В 1808 году модель этого приводит Марк-Антуан Жюльен в своем «Опыте о методике, призванной научить правильно планировать время, что является первейшим условием счастья» (Essai sur une méthode qui a pour objet de bien régler l’emploi du temps, premier moyen d’être heureux). Смысл его кратко можно сформулировать так: знать «цену времени и [уметь] использовать каждое мгновение для получения выгоды и совершенствования»[895]. В центре внимания – смутное желание использовать имеющиеся возможности, убежденность в незначительности всего временного, ожидание улучшений. Это еще один способ на самом деле изменить культуру: превратить прогресс в вызов сознанию. Книга Марка-Антуана Жюльена имела большой успех и в 1808–1830 годах переиздавалась много раз. Его требования находят отклик в повседневности: «Сколько дней потеряно в иллюзорных чувствах!»[896]– утверждает Жюльен-Жозеф Вире в 1823 году в сочинении под красноречивым названием «О жизненной силе» (De la puissance vitale). Более того, подобные требования имеют непосредственный педагогический аспект: «Будем скупы в отношениях со временем; не дадим ни одному из отпущенных нам мгновений пройти бесцельно; пусть все наше время используется бережно и плодотворно»[897], – утверждается в тексте, написанном в 1812 году и «адресованном молодежи». В этих с виду банальных суждениях сквозит новое знаковое напряжение: стремление к социальному росту, к переходу в сферы, доселе закрытые для данного индивида, проявление настойчивости и постоянства, осознанная готовность к усталости.

Дети века, уставшие от иллюзий

Мы видим обновление стремлений, метаморфозы в распорядке дня, движение в сторону желанного, но неопределенного прогресса, но также весьма вероятную двусмысленность несдержанных обещаний, нереализуемых или нереализованных мечтаний. Общество начала XIX века полно разочарований, несбывшихся ожиданий, рухнувших идеалов. Многие люди «утратили иллюзии»[898] и испытывают усталость, которую эти утраченные иллюзии могут вызвать. Коррупция, власть смогли извратить ожидания. Материализм, рассеяние, обнищание[899] смогли заморозить проекты. «Будущее, казалось, принадлежало людям», однако «новая власть»[900] проявила себя такой же бескомпромиссной, как и власть «старая». Мюссе воспринимал это как несчастье:

Как птица, молодость, бывало,

у самых губ моих витала,

запеть готова каждый миг.

Но столько выстрадал я в мире,

что если первые четыре

стиха сложил бы я на лире,

она б сломалась, как тростник[901][902].

На этой теме строятся многочисленные романы Бальзака. Утрата иллюзий носит в них почти физический характер, она болезненнее, чем вызванная ею усталость. Рафаэль, герой «Шагреневой кожи», постоянно пьет «напиток с небольшим количеством опия», поддерживая «состояние полусна»[903] после «дневной и ночной работы без передышки»[904], бессмысленной и неведомой. Люсьен из «Страданий изобретателя» испытывает сильнейший упадок сил, когда «катастрофа» лишает его всякой надежды, его тело и душа уже «разбиты» «долгой и мучительной борьбой». Единственный выход для него – попросить приютившего его крестьянина «помочь ему лечь на кровать, извиняясь за то, что своей смертью доставит ему хлопоты»[905]. Виньи с горечью замечает в этом все тот же принцип утраты и ослабления: «Пустые мечты ослабляют»[906]. Монументальный труд «Французы, нарисованные ими самими», изданный в 1840 году, парадоксально[907], но прямо и даже грубо обрисовывает их недостаток: «Многие говорят себе: „Если солдаты превращаются в королей, если лейтенант артиллерии смог стать хозяином Европы, почему бы мне не сделаться генералом, министром или консулом?“»[908]

Очень показательной оказывается здесь сатира. «Сто и одна» профессия, которыми занимался Робер Макер[909], герой карикатур Оноре Домье, представлены как «феноменальная одиссея» со своими драмами и неожиданностями и являются не чем иным, как «забавными» катастрофами и неисправимыми провалами, иллюзиями и неприятностями, похожими на те, с какими сталкивался Дон Кихот, на которого явно намекал карикатурист. Так высмеивались небывалые коллективные амбиции, упрямое желание подняться, изменить свое социальное положение, готовность идти на риск, стремление любой ценой «выделиться на фоне черни, толкающейся на пути к богатству»[910]. Те же тревожные искания, ту же цепь ошибок находим в сатирическом романе Луи Рейбо «Жером Патюро в поисках общественного положения» (Jérôme Paturot à la recherche d’une position sociale), вышедшем в свет в 1842 году[911]. Ирония заканчивается на ступенях лестницы, ведущей «вниз», а не «вверх», и на смирении героя, «потерявшего величие»[912]. В обоих случаях мы видим небывалое напряжение: мучительная лихорадочная деятельность, постоянные столкновения с препятствиями, вызывающие бесполезную, разочаровывающую усталость, пронизывают все слои общества. Все это лишь подтверждает как существование усталости, приносящей боль, так и ее новизну.

Элитарные круги начинают искать выход

В результате сказанного выше в элитарных кругах предпринимают осознанные попытки защиты: предлагается «остановиться», «сделать паузу», повернуть усталость вспять. К тому же политические потрясения рубежа веков и конфликты в обществе добавляют проблем и страстей; их последствия достаточно глубоки и сами по себе могут стать предметом медицинских диссертаций, исследующих «нервные заболевания»[913], вызванные каким-то неясным нарастанием беспокойства и напряжения.

Главным образом в городах изобретаются специфические места отдыха, пространства, где можно укрыться от проблем и забыть о них. Первый важнейший шаг в этом направлении – рекомендации спокойствия и расслабления; конечно, подобные начинания касались не всех. Визитной карточкой борьбы с усталостью стали купальни для представителей определенных социальных кругов: изящные тихие кабины, изолированные, оборудованные всем необходимым, находящиеся в увеселительных садах; ласковая вода обещает расслабление, а спокойное место – уединение. Подчеркнутое техническое совершенство насосов и разветвленных и спрятанных канализационных труб в начале XIX века позволяет оборудовать купальни по берегам реки. Конечно, их было не много, но они выполняли многие функции. В них теперь можно было не только укрыться от суеты и «круговерти», но и успокоить нервы после чрезмерной нагрузки, расслабиться после столкновения с разными досадными обстоятельствами, появление которых трудно контролировать. В купальнях мгновенно прекращалось «давление». Считалось, что парижские купальни Тиволи, находящиеся около Шоссе д’Антен, в двух кварталах от Сены, помогают справиться с «нервными болезнями, спазмами, звоном в ушах, помутнением мозга»[914]. Все здесь дышало деликатностью: «восхитительные прогулки по тенистым аллеям»[915], приятные запахи, ароматизированные жидкости, легкие закуски «укрепляющего свойства», с «вином, помогающим от кашля» и «сиропом из телячьего бульона»[916]. По соседству с мостом Руаяль находились купальни Вижье. Они были построены на высоком фрегате и изящно отделаны. Вокруг расходились посыпанные песком аллеи, вдоль которых росли апельсиновые деревья, розы, акации, плакучие ивы, жасмин и сирень[917], придававшие купальням законченный вид; их цель – прогнать всякую внутреннюю усталость, она уточняется и комментируется:

Когда вы входите в это прекрасное помещение, ваша душа наполняется умиротворением; вы улыбаетесь новому порядку вещей и забываете утомительный шум Парижа с его невыносимым гвалтом. Ваши ноги, уставшие от мостовых, с удовольствием предвкушают зеленый газон, ровный пол, который кажется вам землей, дающей отдых. Запах кустарников и цветов, журчание воды – все предвещает восхитительный отдых; жизнь в столице, от которой недавно вас мучил шум в ушах, здесь становится спокойной, мирной и прекрасной. <…> Люди и предметы, которые вас окружают, будут способствовать миру в вашей душе[918].

Водолечебницы, особенно расположенные вблизи городов, задуманы как «убежища»: например, в Ангене, где «нервы расслабляются, мозг проясняется, кровь освежается»[919], где исчезают «болезни, вызванные нервным напряжением»[920], или в Пасси, где забываются страдания, «вызванные жизнью в больших городах»[921], или в Мон-Доре, где попросту восстанавливаются «жизненные силы»[922].

Наконец, возможность встречи с чем-то необычным дают путешествия. Стендаль одним из первых увидел в них способ уйти от неприятностей[923]. Жюль Жанен советует нечто совершенно новое: не передвижение с его удовольствиями, возбуждением и вероятными неприятностями, но, наоборот, стремление к покою без принуждения, возможность принадлежать себе и не иметь никаких обязательств. Отсюда – чувство обновления, которое он называет осознанной, намеренной бессодержательностью: чувствуя, что у него «устала голова»[924], что он изнурен проблемами и однообразием службы, Жанен решает на время «уехать». При этом все может измениться: «Отдаться ленивому покачиванию почтовой кареты <…> А потом ничего не делать, ничего не слышать, ни о чем не судить»[925]. Новизна заключается в полнейшей смене ориентиров: появляется доселе непостижимое очарование полнейшего бездействия и отсутствие каких бы то ни было хлопот. Это совершенно особое явление: «Все должно быть только для себя – мечты, размышления, мысли»[926]; медленно складывается современное общество, и утверждается это самое «я», чтобы поддерживать внутреннюю пустоту, защищаться от мук, расцениваемых как небывалые, вызванных амбициями, конкуренцией и конфликтами между равными. Это не что иное, как весьма оригинальный взгляд на добровольные «каникулы» с акцентом на необходимости справиться с «раздражением».

ГЛАВА 20. ЗАКОДИРОВАННЫЙ МИР: ОТ МЕХАНИКИ К ЭНЕРГИИ

Рухнувшие надежды, социальные волнения и даже разочарования начала XIX века не смогли уничтожить экономических устремлений, доверия к технике, ожидания процветания. Уверенность во всем вышеперечисленном даже укрепилась, приветствовались «изобретательность» и «предприимчивость»: идея прогресса вышла на первый план, усилилось желание развивать «науки и искусства». Растет количество мастерских, машин, станков, взгляд фокусируется на материальных результатах, возможностях организма, адаптации движений ко всему новому и их эффективности. Неоспоримое обновление, произошедшее на основе науки и технических навыков, выявляет ощутимость и пределы достижений эпохи Просвещения[927], при этом выделяя инженеров и экономистов. Это подтверждают учреждения, рожденные Революцией. «Газета Политехнической школы» (Journal de l’École polytechnique) намеревается «распространять в высшей степени полезные знания» и помогать в их «успешном применении»[928]. Созданная в 1829 году Центральная школа искусств и мануфактур имеет целью развитие «эмпирических знаний»[929]. Намерения совпадают: «улучшить условия жизни Человечества»[930], способствовать сохранению сил, а также оптимально их использовать. Схожие представления об усталости и у технических обществ, а также у созданного в 1822 году в Берлине Общества немецких естествоиспытателей и врачей (Gesellschaft Deutscher Naturforsher und Ärzte) или у Британской научной ассоциации (British Association for the Advancement of Science), учрежденной в Лондоне в 1831 году: утомление возникает вследствие произведенной физической работы[931]. Обновился и взгляд на работу: обращается внимание на усилия, изменилась оценка результатов труда. Мастерские, стройки стали предметом заботы, возрос их престиж. Наука, как ожидается, должна им помогать. Отныне все внимание сконцентрировано на изучении усталости, вызываемой физической работой, трудом мускулатуры. Существование усталости проявляется в совершенном «усилии». Она органична.

В более общем плане акцент на механике, на экономической и производственной рациональности противопоставляет расчет динамике тела. Появляются все новые станки, движения тела к ним приспосабливаются, мускульные усилия начинают сочетаться с механическими. Ширится исследование рабочих поз, их эффективности и в конечном счете возможности облегчения движений, совершаемых работником. Это все, без сомнения, происходит пока в умах инженеров, теоретически эффект от их идей должен множиться, и управляемая усталость в конечном счете должна послужить на благо каждого. Движения и усилия вызывают небывалую озабоченность, силы и производимые операции подвергаются расчетам. В воображении индустриального общества появляется новая любопытная категория – усталость рабочих.

Расчет силы

Совершенно новаторский инструмент привел к революционным изменениям объектов расчета. Бюффон ждал появления этого инструмента начиная с 1760‐х годов, когда он заказал его Эдме Ренье, «мэтру слесарного дела» с прекрасной репутацией. План заключался в диверсификации типов рассматриваемых сил: теперь учитывались не только усилия, затрачиваемые для переноски груза с места на место (ранее кроме них никакие другие усилия не изучались), но также усилия, затрачиваемые на то, чтобы тащить, толкать груз, давить на него, на то, чтобы выпрямляться. Изучались усилия, совершаемые не только спиной, но и поясницей, руками, ногами. Другими словами, множились возможности для оценки задействованных ресурсов. Наконец, после долгих перипетий в самом конце XVIII века Ренье предлагает свой невероятный инструмент, состоящий из «эллиптической рессоры, не теряющей эластичности в процессе эксплуатации»[932] и специального бегунка, показывающего количество затраченной силы. Растяжение, давление, сопротивление подсчитываются и могут быть выражены в виде цифр. В 1798 году Ренье излагает свои наблюдения в статье, опубликованной в «Газете Политехнической школы»; приведенные им данные полезны для повседневной жизни: «правая и левая руки» обладают разной силой, руки «кузнеца» вдвое сильнее рук «парикмахера», а лошадь перетаскивает груз в семь раз эффективнее человека, мужчина в два-три раза «мощнее» женщины[933]. Здесь как будто нет прямых указаний на усталость, но существуют оценки, позволяющие ее предвидеть и даже предупредить, предвосхитить возможности, категоризировать эффективность. В начале XIX века использование динамометра получает широкое распространение. В большинстве случаев он служит для забавы и заключения пари, проникает на ярмарки, праздники, в балаганные представления, ярмарочные силачи бьют по его рессорам или деревянным истуканам и измеряют силу удара. Бедольер и Домье относятся к нему с иронией, на их насмешливых иллюстрациях присутствуют скромные «циферблаты», куда вписывается «сила кулаков»[934]. Однако при помощи этого инструмента можно проводить исследования, по-новому оценивать силу рук и ног, их особенности, классифицировать динамику, на которую раньше внимания не обращали.

Результаты этих наблюдений весьма скромны и осторожны, но благодаря им вскоре накопится информация и возникнет целый арсенал ориентиров. С начала 1820‐х годов этими вопросами начинает заниматься Адольф Кетле. Он уточняет характеристики «среднего человека», чьи «качества» должна выявить статистика, данные которой очень важны в обществе, называющем себя «демократическим». Его интересует сила, и он собирает цифры по ней, отмечает различия в зависимости от профессии, на что обращал внимание Ренье: самыми сильными руками обладают «каменщики и плотники»[935]; при помощи аппарата проверяются различия в зависимости от условий жизни: «продуктовое изобилие и умеренная нагрузка способствуют благоприятному развитию физических качеств, тогда как нищета и чрезмерная работа производят противоположный эффект»[936]; все это лишает ценности и даже отрицает критерии, на протяжении долгого времени считавшиеся определяющими, такие как вес и рост. Для того, кто хочет иметь представление о сопротивляемости организма, здесь много новой информации.

Надо признать, что данные об усталости в это время не то чтобы уточнялись, но зато навязывались культ цифры и принцип адаптации – можно сказать, экономии – затрачиваемых сил, а улучшения начали прогнозировать. На примере гимнастов, продолжая и внося разнообразие в первые педагогические подсчеты мадам де Жанлис, сделанные в предыдущем столетии, можно оценить выигрыш в силе, который дают выполняемые упражнения[937]. Это подтверждает Петер Клиас: в его учреждении в Берне использование динамометра «одобряется»; описывается произошедшее в 1815 году «возрождение» одного хрупкого семнадцатилетнего юноши, выполнявшего разнообразные упражнения на гимнастических снарядах: за несколько месяцев удвоилась сила его поясницы, рук и прочих мышц[938]. Такие же подтверждения находим в парижском учреждении Франсиско Амороса (1820), составившего на своих учеников «физиологическую картотеку»: благодаря динамометру на карточки были аккуратно занесены показатели «давления кистей рук», «силы поясницы», «подтягивания», «вертикального удара правого кулака», «вертикального удара левого кулака», «давления на грудь», «выносливости»[939]… Прежние оценки, делавшиеся лишь по телосложению, которые с успехом применялись для распределения солдат или каторжников, гребущих на галерах, больше не работают, так как не дают точных цифр.

Изобретение «промышленной механики»

В начале XIX века появилась новая отрасль науки – «промышленная механика», которую вызвало к жизни триумфальное наступление станков. Будучи совершенно новым знанием, она сменила вектор наблюдения за профессиями – нацелила его на повседневную жизнь мастерских. Она противопоставляется телам, моторам, конвейерам, стальной арматуре. Предполагается, что благодаря ей возможна экономия, что она эффективна. Вот как в 1822 году ее описывал директор Королевской консерватории искусств и ремесел Жерар-Жозеф Кристиан:

Предмет науки механики – изучение и поиск средств дополнения физической силы и ловкости человека и экономии времени при выполнении работ, соответствующих его нуждам и вкусам. Мы называем эту науку промышленной механикой – в отличие от рациональной механики, предмет которой представляется нам совершенно иным[940].

Дело не ограничивается эксплуатацией механизмов: с инструментами сопоставляются движения человеческого тела. Для изменения приемов работы была разработана специальная образовательная программа. Шарль Дюпен изучает подобный опыт в Англии[941], прежде чем в 1819 году начать использовать его в Консерватории. В поддержку этого Людовик XVIII издал указ, согласно которому «для применения научных методов в промышленности»[942] учреждалось бесплатное обучение. По инициативе «щедрых граждан»[943] подобные начинания появляются в Лилле, Версале, Страсбурге. В 1829 году Клод-Люсьен Бержери издает свой «Промышленный курс»[944], предназначенный для рабочих Меца. Перспективы весьма решительные: «покончить с рутиной», «рационализировать весь трудовой процесс»[945]. Цели определены: «Вы будете гораздо меньше уставать и при этом больше зарабатывать»[946]. Итак, усталость ограничивается, эффективность растет. Пересматривается огромное количество ситуаций, в особенности спектр движений и жестов: работа «руками в положении стоя», работа «ногами в положении стоя», работа «руками в положении сидя», работа «ногами в положении сидя», работа «руками и ногами в положении сидя»[947]. Стоячее положение предполагает движения в определенном направлении, сидячее положение, более сложное, предполагает наличие «фиксированных точек» для поддержки рук и ног[948]. Некоторые «безумные сочинители»[949] рекомендуют множить средства, позволяющие рабочему «не уставать, когда он пилит, забивает гвозди, переносит и перетаскивает тяжести…»[950]; эти предложения нередко смехотворны, но они подтверждают нарастающее стремление создать теорию движений и, более того, не делать лишних.

Появились гравюры, изображающие людей, стоящих в удобных позах и нажимающих на рычаги станков; на других гравюрах мы видим рабочих, удерживающих связанные между собой бочки на наклонной поверхности; третьи работают с домкратами или транспортируют грузы «скольжением», «перекатыванием», «перетягиванием» или «при помощи колеса»[951]. Некоторые граверы специализируются на изображении представителей каких-то определенных профессий, как, например, Жан Дюплесси-Берто, альбом которого, выпущенный в свет в 1822 году, содержит тысячи изображений движений кузнецов и бондарей, точильщиков и плотников[952]. В зависимости от конкретных примеров длительность работы и применяемая сила увеличиваются, расчеты и оборудование диверсифицируются:

В целом для непрерывной работы в течение восьми-девяти часов, требующей усилий от восьми до десяти килограммов, необходимы действия человека, работающего только руками в положении стоя; случаи, когда оказывается выгодно выбрать другое положение тела, встречаются редко[953].

Действия, описанные Кулоном[954], рассматриваются теперь не изолированно, а в системе. Многообразие цифр, многообразие предметов. Сферы деятельности расширяются, ситуации кодифицируются. За эталон принимаются действия английских заключенных, крутящих мельничное колесо или приводящих в действие машины: «Дневная задача узника в среднем такова: каждый из них за минуту должен подняться на 50 ступеней высотой 20 сантиметров, что в час составляет 3000, и повторять эту работу в течение семи часов»[955]. Движения лопатой или заступом, производимые солдатами французской инженерной службы, измерялись по таким показателям, как широта, угол, повторяемость: «один человек за день может поднять на лопате и загрузить в тачку примерно 12–15 кубометров земли. Если же эта земля отбрасывается на 2–4 метра или если ее приходится поднимать на высоту 1,6 метра либо грузить на тележку, количество кубометров надо сократить до 10»[956]. Установлены расстояние и время для перевозки земли на тачке: 30 метров, 72 секунды на рейс туда и обратно[957]. Для ходьбы, постоянного объекта экспериментов, также появляются нормы и пороговые величины:

Пешеход может пройти 6 километров в час, или 100 метров в минуту. За ширину шага принимается 80 сантиметров; таким образом, пешеход делает 125 шагов в минуту и 7500 шагов в час. Он может ходить так в течение восьми с половиной часов каждый день и продолжать как угодно долго без вреда для здоровья и не выбиваясь из сил. Следовательно, в среднем пешеход может пройти 51 километр в день без потери сил[958].

Рекомендаций по поводу того, как вывести средние значения, сгладить различия и облегчить сравнения, сразу становится больше. Это важнейшее рационализаторское предприятие, касающееся всех сельских жителей, уточняющее, «сколько навоза может разгрузить один человек за десять часов работы», сколько «посеять пшеницы», какую часть луга «скосить», сколько «пересадить» репы, сколько «снопов погрузить на телегу», «уложить в амбаре»; когда «луга находятся далеко», время следует пересматривать[959]. Зато при определении границ возможного всегда побеждает эмпирический подход, «чувство» или «суждение»; в данном случае все приблизительно, а не рассчитано точно:

Только опытным путем можно определить объем работы, которую можно совершать ежедневно, а также время, за которое наступает усталость, в зависимости от вида работы[960].

Разумеется, невозможно игнорировать выгоду, приносимую «промышленной механикой» 1820–1830‐х годов. Она заставляет забыть рассуждения Кулона об индивидуальных действиях или предложения энциклопедистов о внимательном и кропотливом описании искусств[961]. Каждая сила имеет целью экономию, каждый совет – эффективность. Очередной пример этого можно найти в написанном в 1822 году трактате Жерара-Жозефа Кристиана: «При прочих равных человек может дольше выполнять работу и меньше уставать, если будет работать регулярно, с одинаковыми усилиями и скоростью»[962]. Появляются указания не использовать одновременно «всю телесную мускулатуру», «постепенно» наращивать мощь и ловкость, «почаще устраивать в работе перерывы, чтобы восстановить силы»[963]. Главная идея автора – не следует совершать лишних движений, это способствует выносливости. Усталость тем временем никуда не исчезла, она скорее субъективна, нежели объективна. Существует устоявшееся мнение, основанное на практике и обычаях: «Работа, выполнения которой можно требовать от каждого живого существа, количество пауз и продолжительность отдыха и так далее – все это может быть определено лишь на основе длительного опыта»[964].

Иными словами, механика заняла более прочные позиции, тогда как физиология остается приблизительной, а не точной.

Изобретение энергии

Во второй трети XIX века механики мало-помалу стали обращать внимание на физиологию: возник интерес к «мотору», к источнику сил, а не только к движениям и жестам. Исследования направляются на малоизученные области, которыми не занимался Кулон, интересовавшийся только наблюдаемыми результатами[965]. Снова вернулись к исследованиям Лавуазье, в течение долгого времени остававшимся в тени из‐за того, что требовали сложных измерений и аппаратуры, продолжили и углубили их. Все соглашались с тем, что «дыхание – это важнейшая функция животного организма»[966]. Оно производит тепло, обеспечивает возможность работать, снабжает мускулатуру «огнем», позволяет совершать усилия. В 1843 году Габриель Андраль и Жюль Гаварре, измерявшие вдох и выдох при помощи приборов с трубками и клапанами, сравнили количество потребляемого кислорода и выдыхаемого углекислого газа разными людьми, отметили ритм дыхания, состав, скорость и сделали вывод: «Количество углекислого газа, выходящего из легких, тем больше, чем крепче конституция человека и чем более развита его мускулатура»[967]. Также они констатировали его сокращение у людей в возрасте «начиная от пятидесяти лет» и «по мере старения человека»[968], тогда как «лучшие» умеют эффективнее сжигать абсорбированный кислород и, следовательно, полнее его использовать. В 1849 году Виктор Реньо и Жюль де Резе установили, что животные по-разному потребляют кислород – в зависимости от вида, массы тела, возраста и активности, – и пришли к тем же заключениям[969]. В 1850‐х годах исследования продолжил Гюстав Гирн – он проводил эксперименты непосредственно в процессе работы испытуемого: вдыхаемый и выдыхаемый воздух соотносился с механическим результатом конкретного «производителя». Подробнее он остановился на различиях, признанных многое объясняющими. Механик из Кольмара сравнивает собственное дыхание с дыханием закаленной трудом юной девицы. Так на первый план выходит образ «сжигателя кислорода», измеряются также малейшая усталость при одышке и газообмен:

В состоянии покоя я делаю примерно восемнадцать вдохов в минуту, а девушка – едва ли двенадцать; в моем случае при каждом вдохе в легкие входит около одного литра воздуха, в ее же легкие проникает лишь половина этого количества. Следовательно, поглощающая способность ее легких гораздо более мощная, чем у меня. Таким образом, 350 литров воздуха, проходившего через ее легкие за час, были больше насыщены углекислотой, чем 700 литров, проходившие через мои легкие[970].

Сравнение продолжает подъем на гору. Шагая, Гирн потребляет «кислорода в четыре раза больше», чем в состоянии покоя, и «значительная его часть» связана не с работой, а с пустой тратой калорий, с бесполезными движениями, чрезмерными рефлексами и разнообразными жестами. В случае с девушкой картина обратная: тепла выделяется мало, работы производится много. Отсюда – доселе неслыханное вынужденное различие между кислородом «эффективным», сжигание которого порождает действие, и кислородом, расходующимся на пот или повышение температуры тела, – сжигание этого кислорода мешает действию. Первый, становясь «позитивным» износом, поглощается легкими, второй изливается вовне, становясь бесполезным «кипением». В этом различие между «исчезнувшим теплом и теплом произведенным»[971]. Одно превращается в «полезную» силу, активизирующую мотор, второе – в «бесполезное» нагревание, замедляющее действие мотора. Мы видим здесь также отличия от наблюдений Лавуазье, касающихся увеличения потребления кислорода при совершении работы. Различия между двумя типами расходования кислорода связаны с их ролью и действиями: «Разные индивиды больше всего отличаются друг от друга именно чрезмерным объемом бесполезного тепла»[972]. В 1820–1840‐х годах это различие было подтверждено новыми теориями Сади Карно и Джеймса Джоуля о механическом эквиваленте теплоты, которые применялись в паровых машинах – механизмах, «которые постоянно у нас перед глазами и которые ввели в нашу повседневную жизнь работу, совершаемую теплом»[973]. Наиболее эффективные из них уменьшают потери и тепловое излучение из труб, из поврежденных мест, из плохо контролируемых стыков и способствуют превращению в работу наибольшего количества теплоты. Одновременно с экспериментами с «человеческим мотором» в 1858 году Гюстав Гирн начинает опыты с тяжелой аппаратурой: человека помещают в «герметично закрытую комнатку», стены которой обиты «сосновыми досками и законопачены»; измеряется температура, дыхание, обмен веществ; человек крутит «лопастное колесо» и «эскалатор», и его работа измеряется[974]. Делаются более глубокие выводы: при затрудненном дыхании, беспорядочных движениях и повышающемся потоотделении возрастающее потребление кислорода может быть кажущимся, а «работа» может сокращаться. При нехватке кислорода появляется усталость: человеку становится жарко, у него появляется одышка, чувство потери и того, что им злоупотребляют; это волнение могут вызывать и машины:

Индивид, который задыхается и обливается потом, поднимаясь на гору, действует в точности как неумелые кочегары, которые кладут в топку слишком много горючего и в результате вынуждены выпускать пар и терять тепло, тогда как кочегар опытный кладет ровно столько топлива, сколько требуется в каждый момент для поддержания температуры, необходимой для динамического эффекта, который тепло должно производить[975].

Таким образом, налицо тотальные изменения. Усталость, изнуренное состояние не зависит больше от какой-то слабости волокон, как считалось в XVIII веке[976], «расслабления» частей тела, изнеженности нервов, но связано с неким отсутствием баланса в самом газообмене: с одной стороны, это избыток тепла, с другой – недостаток сжигания, вследствие чего совершаются тщетные усилия для преодоления немощи. Меняется предмет изучения. Потери меняют форму и место. Усталость вызывается нехваткой конкретной вещи – огня, и бесполезными судорожными движениями, даже болью, которая их сопровождает. Объяснение поменяло вектор. Взгляд переместился. В основе процесса – общая и совершенно материальная сила:

XIX век был одержим проблемой усталости, но не только «истинной» усталости индивидов в индустриальном обществе. Это был также как бы негативный отпечаток тела, воспринимаемого как термодинамическая машина, способная сохранить и развить энергию[977].

Нельзя сказать, чтобы средние показатели достигались с легкостью или чтобы любая работа соответствовала предусмотренному уровню газообмена. Выводы с неизбежностью подчеркивают «различия между индивидами в плане поглощающей способности легких»[978].

Важность заключается в другом: необходимо избегать любой бесполезной траты сил, не совершать ненужных движений, не напрягать лишний раз мускулатуру; в результате этого процесс «сжигания» окажется под контролем, а усталость, вызываемую работой, можно будет объяснить и предотвратить. Это заведомо упрощенный вывод, очевидно близкий к тому, что демонстрировала промышленная механика, экономя, адаптируя движения и делая их более точными; в то же время здесь существуют большие различия: расчет теперь направлен не только на плавность или координацию движений, но и на потребление и его свойства, на более эффективное использование энергии.

Взгляд на проблему решительно изменился. Появился новый объект изучения, пришедший на смену расчету и измерениям, – грудь, ставшая «топкой», главным элементом «мотора». Ее формы оцениваются, ресурсы прогнозируются. Такие науки, как гигиена и физиология, относят ее к «капиталу» организма. В 1823 году Габриель Андраль начинает курс клинической медицины с составления списка «болезней груди»[979], а в 1828 году – курс гигиены с исследования «атмосферного воздуха и дыхания»[980]. Цели доселе небывалые. Строение грудной клетки становится залогом крепости организма, в особенности ее объем, вплоть до того, что Маршалл, английский врач, в 1840 году занимавшийся осмотром новобранцев, заявил о невозможности брать в британскую армию «лиц, окружность груди которых менее 31 дюйма [приблизительно 75 сантиметров]»[981], Вуаллез начал искать признаки туберкулеза[982], а Луи Лаверан пытался установить цифровую «вилку» между сильными и слабыми: у первых окружность груди 83 сантиметра, у вторых – 77 сантиметров[983]. Средние значения необходимы также для выправки и общего облика.

Остается дыхание, интерес к которому возрос больше чем когда-либо. Некоторые в его изучении доходят до исступления, как, например, Люттербах, «профессор натуральной медицины», который в эссе, написанном в 1852 году, c энтузиазмом «литературных безумцев» пытается выделить более тридцати различных способов дыхания[984]: «волнообразное» – облегчающее «умственную усталость», «ритмичное» – облегчающее усталость, вызванную ходьбой, «прогрессивное» – для облегчения усталости, вызванной бегом, и множество других, имеющих какие-то невероятные цели: «прерывистое» и «округлое», «дрожащее» и «поверхностное», «очистительное» и «слюнное», «питающее» и «изохромное». Эти пустые, псевдонаучные, во многом иллюзорные изыскания тем не менее свидетельствуют о значении, которое в начале XIX века придается дыханию.

Наконец, самым оригинальным и эффективным оказался «спирометр», изобретенный в 1845 году Джоном Хатчинсоном. Это аппарат, в цифровом виде выражающий объем дыхания при форсированном выдохе, количество воздуха, используемого легкими[985]. Градуированный колокол, плавающий на поверхности жидкости в сосуде, определяет количество выдыхаемого воздуха. К ранее существовавшим добавляется еще один эталон выносливости. То, что было «внутри», выходит наружу. Самые выносливые – те, у кого объем выдыхаемого воздуха наибольший, те, у кого каждый вдох обеспечивает наибольшее сгорание. Отсюда – небывалая убежденность в получении таким образом «ценных указаний для измерения силы индивидов и своеобразная профилактика неминуемых болезней»[986].

Новый взгляд на питание

Исследования Гирна по-прежнему касаются дыхания, «сжигателя» и его роли, потребляемого кислорода. В то же время взгляд с точки зрения энергии с неизбежностью обновляет роль питания, потому что от качества «сжигаемого» материала зависит совершаемая работа. В 1830 году Альбрехт Тэер утверждал:

Сила, активность и ловкость человека бесконечно разнообразны и в большой мере зависят от его питания и благополучия условий, в которых он живет. Рабочий, которому я даю двенадцать условных единиц питания, может выполнять вдвое больше работы, чем рабочий, которому я даю шесть[987].

Это умозаключение кажется банальным – само собой разумеется, что дефицит питания влечет за собой усталость и изнуренность. Мишель Леви придерживается простейшей гигиенической теории, утверждая в 1844 году, что «пределы возможностей определяются чувством усталости, наступающим скорее у людей слабых и плохо питающихся, чем у тех, кто живет в других условиях»[988]; при всей своей очевидности это утверждение весьма оригинально, так как напрямую соотносится с кислородом и процессом горения; двоякие свойства органического горения подтверждали химики во второй половине XIX века: в процессе горения участвуют поддерживающий его газ и горючий материал, пламя и горящая субстанция. Вероятно, это победа образа, но абсолютно конкретного: «Еда для животного организма есть то же самое, что топливо для печи»[989]. Юстус фон Либих в 1830‐х годах[990] относит продукты питания к двум категориям: те, которые способствуют обновлению органов и тканей, и «пластичные продукты», способствующие поддержанию в организме телесной искры, «продукты для дыхания», которые выводят углекислоту и дают калории, – «жир, крахмал, камедь, сахар, пектин, бассорин, вино, крепкий алкоголь…»[991]. Это тем более смелый и даже новаторский анализ, потому что он обнажает деградацию организма, вызванную процессом горения: присутствие в крови молочной кислоты, усиливающееся при физической нагрузке. Это совершенно новое объяснение боли от усталости, данное с точки зрения химии.

Таким образом, важнейшей частью процесса оказывается «энергия»: для запуска «машины» и повышения ее эффективности необходимо питание. Географы и статистики в начале XIX века вновь противопоставили бедные регионы богатым, слабое население сильному и стигматизировали департаменты Центра, «ту часть Франции, где едят больше всего каштанов: из 2 700 000 гектолитров каштанов, потребляемых во Франции, на эти пять департаментов приходится 1 436 000 гектолитров»[992]. Этот же показатель упоминает и Бальзак, квалифицируя действия Бенасси, своего «сельского врача», который предпринимает попытку с помощью полного пересмотра рациона питания изменить жизнь в своей деревушке, месте диком и изолированном: вместо «картофеля и молочных продуктов»[993] чаще есть белое и красное мясо, что гарантирует поступление белка и вернет организму выносливость: «Я исцелял крестьян от болезней, которые так легко поддаются исцелению; в самом деле, все сводилось к тому, чтобы вернуть им силы, дав питательную пищу»[994], [995]. Наконец, о том же самом говорит Джон Синклер, давая советы английским аграриям: считается, что энергетическая ценность овса выше, чем у соломы, поэтому именно им предпочтительнее кормить рабочих лошадей; «если лошадей дважды в день так кормить, они не только будут в состоянии вспахать три четверти акра [30 соток] в день, но, как правило, остаются здоровыми и полными сил к началу посевных работ»[996].

В 1850‐х субъективность и недоверие пока берут верх над ученым взглядом на проблему. Упертость побеждает верификацию, уверенность – эксперименты. В частности, мясо, «пластичный продукт», а не «горючий», по терминологии Либиха, безраздельно присутствует во всех предлагаемых диетах. Оно привлекает внимание, оно близко человеческой плоти, благотворно действует на мускулатуру, участвует в кроветворении, при этом его конкретная роль не доказана. Именно его упоминает Пьер-Оноре Берар в своем «Докладе о режиме питания в лицеях Парижа» (Rapport sur le régime alimentaire des lycées de Paris) в 1852 году и даже приводит точные цифры:

Для старших классов – 65 граммов на человека в каждом приеме пищи;

для средних классов – 55 граммов;

для младших классов – 45 граммов[997].

Мясо фигурирует и в «Инструкции совета по здоровью в армии» (Instruction du conseil de santé des armées) от 5 марта 1850 года – оно должно «занять главное место в питании солдата»[998]. Мясу в середине века посвящаются хвалебные тексты о «пищевой гигиене»: «Оно интенсивно восстанавливает силы и при этом довольно легко переваривается организмом»[999].

Вопрос, впрочем, в XIX веке был изучен недостаточно, что мешало улучшению ситуации, однако не умаляло значения возникшей в то время обеспокоенности: внимание обращалось на дыхание и питание, на развитие мускулатуры и движения; таким образом, сопротивление усталости изменилось, стало предметом изучения и прогнозов.

Определение «конституции»

Возникает проблема определения критериев неутомимости, возможной стойкости – проблема разделения на сильных и слабых, устойчивых к усталости и не выдерживающих ее. Классические способы в данном случае не помогают. Такие методы, как придирчивый осмотр телосложения в целом, внимание к «цвету лица», к «живости взгляда и блеску глаз»[1000] и даже ощупывание, как ощупывали каторжников во времена Франциска I, потеряли актуальность. Физиология и энергетика усложнили измерения. Функции организма стали глубже. Видение проблемы изменилось благодаря изучению дыхания, питания и работы мышц с точки зрения химии. В XIX веке появилось и закрепилось понятие «конституция», вбиравшее в себя разнообразные скрытые качества, мобилизующее более личные и запутанные данные. Медицинские словари 1820–1830‐х годов настаивали на этом термине, обозначая им «организацию каждого отдельно взятого индивида»[1001]. Примерно в 1840 году гигиенисты дают конституции наиболее проработанное определение, ссылаясь «на уровень физической силы, на большее или меньшее совершенство, с которым выполняются различные действия, на степень сопротивляемости болезням, на уровень витальности и, следовательно, на продолжительность жизни»[1002]. Потенциал каждого обретает системность и в то же время своеобразие. Определение отныне становится комплексным, внешние проявления теперь не так очевидны: «Здоровье атлетически сложенных людей совсем не обязательно оказывается стабильно крепким»[1003]. Мускулистый вид может вводить в заблуждение. «Уровень витальности»[1004] нельзя определить сразу.

Остаются приборы, изобретенные в начале века: динамометр, спирометр, а также химия дыхания и химия крови; появилась новая наука – гематология, предлагающая индикаторы сопротивляемости организма или его слабости: «Известно, что силу или слабость конституции (телосложения) показывает повышение или понижение количества кровяных телец»[1005]. Эти приборы используются в научных лабораториях, применение их в повседневной жизни ограничено. Отсюда – поиск критериев, которые можно использовать в условиях реальной жизни, но которые в то же время отвечают новым представлениям о теле, основанным на его продуктивности, энергии и мощности обмена веществ.

Это показывает оценка здоровья военных, ставшая более систематической благодаря регулярным проверкам и продлению срока призыва в первые десятилетия XIX века. Здесь также используется слово «конституция» с эпитетами «плохая», «хилая», «слабая», «сильная», при этом обращается внимание «на отсутствие пороков развития конечностей, на плотные и хорошо прорисованные мускулы умеренного объема без излишней выпуклости»[1006]. Как бы там ни было, это взгляд, имеющий строго определенную направленность, выхватывающий в первую очередь то, что гарантировало бы «гармоничность» функций, в частности грудь колесом, которая должна быть «квадратной, широкой и расширяющейся с легкостью»[1007]. Царит убежденность в том, что главное – это дыхание, его темп, движения, свобода становятся первейшим критерием при оценивании конституции. Об этом говорится в докладе о «призывном контингенте 1840 года», адресованном префекту департамента Нор: «Будучи убежденным в том, что общая конституция должна быть тщательно изучена, я счел, что при приеме решений объем грудной клетки и качество питания важнее, нежели незначительные искривления»[1008]. В рекомендациях по осмотру призывников то и дело встречаются выражения «плохая конституция», «слабая комплекция», «плохая грудь», «искривление позвоночника», «сутулость», «крайняя худоба», «крайне слабый торс» со всеми предполагаемыми энергетическими последствиями; это составляет около трети причин освобождения от воинской повинности (1188 из 3851 в департаменте Нор в 1841 году[1009]), и все эти причины не дают возможности противостоять «тяготам войны»[1010]. Значение внешности при приеме решения снова возрастает, но полностью переосмысляется.

Это проникает в повседневную жизнь. Силуэты оцениваются по-новому. Линии, осанка меняются. Главная роль здесь принадлежит легким. Это можно видеть на примере тяжелой работы мусорщиков, связанной с плохими запахами; мусорщикам помогает «широкая грудь» – признак «силача»[1011], или жителей гор, которые ходят вверх и вниз по склонам в условиях разреженного воздуха с малым количеством кислорода; их спасает чрезвычайно объемная, выгнутая грудь, размеры которой больше обыкновенного[1012].

В романтическую эпоху такие формы в моде. Яркий жилет, выставляемый напоказ, ставший «главной деталью»[1013] мужского костюма, подчеркивает грудь и ее «усиленный» профиль и даже «удостоверяет личность» хозяина: «Покажите мне жилет, и я скажу, кто его хозяин»[1014]. Лацканы также подчеркивают квадратную форму груди. Этим легким и в то же время «крепко сбитым» образам созвучно мнение закройщика: «Костюм, сшитый по моде 1828 года, должен расширять грудь и плечи, придавать фигуре коническую форму; такой же формы должны быть и бедра»[1015]. «Практическое руководство закройщика» (Guide pratique du tailleur) 1848 года рекомендует придавать верхней части одежды форму сильно расширяющейся и изогнутой трапеции[1016]. Отныне постоянно противопоставляются друг другу два профиля: буржуа с распущенным поясом и тяжелым животом и денди с затянутым поясом и широкой грудью. Канонический образ этого мы видим на иллюстрации Жан-Жака Гранвиля к пословице «Не все то золото, что блестит»[1017] в книге «Сто пословиц», вышедшей в свет в 1845 году: одетый по моде молодой человек с видом победителя высмеивает пожилого пузатого претендента на руку красотки.

ГЛАВА 21. МИР ПОД УГРОЗОЙ: НИЩЕТА РАБОЧИХ

Без сомнения, наблюдение за телами изменилось: пришло понимание, что дыхание, как и рацион питания, важно для телесной энергетики, и в зависимости от этих факторов люди бывают либо слабыми, либо выносливыми. Это привлекает внимание специалистов, но такие важные вещи, как теснота и духота жилищ, сырость, холод, нехватка питания и денег, остаются в тени.

Также необходимо отметить, насколько подобный взгляд соотносим в начале XIX века с совершенно новым, если не сказать вставшим с ног на голову миром, сложившимся в Англии в конце XVIII века[1018]; черты этого нового мира быстро распространились повсюду. Это был мир заводов со множеством станков, работа на которых выматывала рабочих, заставляла их делать вынужденные движения, продолжительность рабочего времени возрастала; мелкие мастерские разорялись. Новшества были радикальными, сметавшими привычный жизненный уклад. Появилась беспредельная «злосчастная усталость», создававшая препятствия, куда сложнее преодолимые, нежели те безмятежные картинки, которые рисовала в воображении промышленная механика. Все это создавало «избыток рабочей силы, недоиспользованной и незащищенной»[1019], которую преобразила механизация. Отсюда – любопытные моменты, хорошо известные и многократно пересмотренные: «Из всех сегодняшних проблем нет ничего важнее того, что касается организации труда и судьбы рабочих»[1020]. Отсюда же – небывалая усталость, вызванная не только тяжелым трудом, но и нищетой рабочих, способствовавшей еще большему их изнурению. Эти факторы породили новую социальную тревогу, мобилизовавшую прессу, заставившую вести расследования, создавшую новые опасности[1021], тревожившую господствующие классы и вынуждавшую их «быть бдительными в отношении вызванной ими к жизни социальной реальности, которая им же и угрожает»[1022].

Еще одно новшество связано с ранее неизвестным явлением: зачатки образования, полученного некоторыми рабочими, просыпающееся политическое сознание и новая культура помогли им взглянуть на свое положение другими глазами, и их телесная усталость, традиционно замалчиваемая, зазвучала по-иному.

Появление жизненного опыта рабочих

В начале XIX века складывается тенденция к большему слиянию, объединению различных слоев общества, к осознанию «обездоленными» собственной идентичности; Революция уничтожила прежние сословные границы, разделявшие различные профессии. Чернорабочие, строители, трудящиеся заводов и фабрик – те, у кого для того, чтобы зарабатывать себе на жизнь, есть только пара собственных рук, – становятся безвестной смутной однородной массой с ограниченными ресурсами и всевозможными рисками. Бальзак выделяет среди них человека, «добывающего хлеб свой с помощью рук, ног, спины, языка, работающего только рукой, пятью пальцами, чтобы жить»[1023], человека, который «выбивается из сил, чтобы заработать околдовавшее его золото»[1024], [1025]. Буржуазия, дистанцируясь и тревожась, отрицает какую бы то ни было разницу между «рабочим и бедняком, нищим и преступником»[1026], в первую очередь видит в них «опасность»[1027]. Вероятно, промышленность способствовала этому смутному, но стойкому страху. Масштабное развитие фабрик и заводов, использующих паровые машины, наращивание производства товаров с низкой себестоимостью обвалило цены, разорило ремесленников, парадоксальным образом усугубило изнуренность и неравенство, поставив «проигравших» на грань выживания. Нехватка средств была повсеместной. Это видно на примере ткачей, работавших традиционным способом: они трудились на износ, но не выдерживали конкуренции с промышленным производством, создававшим более дешевую продукцию, и не могли сдержать обнищания, непоправимого снижения доходов:

Это, конечно, самые несчастные представители рабочего класса, потому что, работая по пятнадцать-шестнадцать часов в день, а зачастую и больше, они с трудом выживают, потому что вследствие конкуренции, существующей между фабрикантами, эти ткачи видят, что их заработок с каждым днем сокращается[1028].

То же самое происходит с лионскими ткачами, производящими шелк. Их семейные предприятия не могут противостоять паровым текстильным машинам, работающим в некоторых французских городах, а также «в Цюрихе, Берне, Кельне или в Англии»[1029]. Подтверждение этому мы находим у руководителей мастерских в Круа-Русс, в Лионе, отмечающих усталость, вызванную переработкой, «навязанной», чтобы хоть в какой-то мере повысить рентабельность производства: «Отныне нищета становится общей, и заработка рабочего, старательно трудящегося по восемнадцать часов в день, больше не хватает на жизнь»[1030]. Для этих изменений появляются новые слова: сначала «пролетариат», «возникновение которого напрямую связано с промышленной революцией»[1031], к которому относятся мужчины и женщины, идентифицированные фабрикой как «значительная масса людей низкой квалификации»[1032], представляющих собой просто рабочую силу. Затем в 1820‐х годах появилось английское заимствование «пауперизм»[1033], значение которого отличается от «нищеты» или «бедности»; этим словом называют «состояние непрерывной нищеты»[1034], нужду, «перешедшую в хроническое состояние»[1035], усиливающую образ старорежимной «бедности». Эта терминология подтверждается разыгрывающимися трагедиями. Начинаются протесты против машин, задуманных для облегчения работы, но «обвиненных в том, что из‐за них народ голодает»[1036]. В начале 1820‐х годов в Лодеве, Сен-Понсе и Каркассоне сотни рабочих «встречали прибывавшие станки, чтобы не дать их использовать»[1037]. В обстановке, близкой к революционной, разбивались и ломались моторы и зубчатые колеса; печатники, ткачи и даже крестьяне воспринимали паровую технику как прямую угрозу. Один из самых драматических эпизодов – восстание лионских ткачей в ноябре 1831 года под лозунгом «Жить, работая, или умереть, сражаясь»[1038]; восстание было потоплено в крови присланными из Парижа войсками. Это событие произвело огромный эффект, усилилось ощущение противостояния между «имущими и неимущими»[1039], самые бедные ощутили себя таковыми: «В умах представителей рабочего класса начались брожения»[1040].

Зазвучали новые голоса – голоса тех, кто считал себя «ничего не имеющим»[1041], «зрелых» рабочих, грамотных, способных выдвигать требования и чувствующих революционный дух 1830 года во Франции; рабочая элита впервые высказывалась в таком ключе о своей работе и условиях жизни. Главным требованием и ожиданием было повышение заработков, а также сокращение рабочего времени и снижение производственной нагрузки, считавшейся чрезмерной. В 1833 году рабочий Гриньон, выступавший от лица своих товарищей-ткачей, сформулировал их требования:

Мы ежедневно работаем по четырнадцать-восемнадцать часов в мучительной позе; наши тела деформируются, ломаются; наши руки и ноги затекают и теряют ловкость и силу; наше здоровье разрушается, мы покидаем мастерскую лишь для того, чтобы попасть в больницу. Где нам найти хоть пару часов для образования? Как нам развивать собственный ум, смягчать нравы? Хозяева убеждены в необходимости образования, но отупляют нас работой, поглощающей наше время, силы и способности; в то же время они убеждены в необходимости работы, но сами живут в праздности и излишествах[1042].

Продолжительность рабочего времени отныне не просто вызывает страдания. Теперь рабочие часы представляют собой препятствия на пути к автономии и независимости. Сокращение рабочего времени ассоциируется со «свободой», «ослабление» усталости – с возможной образованностью, и даже допускается, что некоторый контроль изнурения трудящихся улучшает условия жизни. Ничего подобного ранее не было: стремление к освобождению проявляется в озабоченности равенством положения: «Почему равенство касается только вас?»[1043] – вопрошает ткач-подмастерье Жан-Луи Феррьен, разоблачая «богачей» в «Послании к парижанам» (Épître aux Parisiens) в 1831 году.

Наверное, это ограниченные требования, что связано с небольшим количеством сознательных рабочих, – и тем не менее они демонстрируют усиление чувствительности. Листовки, письма в парламент, декларации, подготовка которых стоит недорого, петиции, публикуемые в ежедневных газетах, даже если их немного, выражают ту же цель: «улучшение нашей несчастной жизни»[1044]. В центре внимания также оказывается надежда на получение образования, чего раньше не было:

Если бы только бедняки, ремесленники, земледельцы, вместо того чтобы мучиться под гнетом пятнадцатичасового рабочего дня, имели возможность ежедневно посвящать некоторое время получению образования, интеллектуальному развитию… <…> Сами посудите, что в этом плохого?[1045]

О рабочем времени прежде не говорилось, упоминания о нем исходят из самой работы, мечты и сны смешиваются с испытанными страданиями. Габриель Гони, столяр-«философ», – из тех людей, кто описывает рабочий день во всех деталях: все его этапы, длительность. Он обдумывает работу по дороге в мастерскую, включаются его «навыки ремесленника»[1046]; затем выполняет стоящие перед ним задачи, «утомляющие его тело и беспрестанно тревожащие голову»[1047]; время, обратный отсчет которого он внимательно ведет, как будто не двигается и «пожирает его душу»[1048]. Гони превращает этот процесс в наваждение: его «несчастная мускулатура, едва успевающая отдохнуть во сне, с упорством работает»[1049], его удручают «предстоящие десять часов работы»[1050], он теряет силы к моменту первого приема пищи – «желудок рабочего остро чувствует голод, вызываемый тяжелой работой, не получает питания, рекомендуемого правилами гигиены, и наполняется бурдой, приготовленной нерадивым трактирщиком»[1051], а «ненавистный колокол, возвещающий начало работы, вызывает омерзение»[1052]. Перед нами человек усталый и раздраженный, отдающий все силы работе и вынужденный подавлять собственные желания. Как бы там ни было, свидетельства Гони демонстрируют культурные изменения, произошедшие с наиболее «образованными» рабочими в начале XIX века. Мы видим здесь также сочетание мускульной и ментальной усталости, затрата физических сил отныне сопровождается труднее переносимыми тяготами[1053]. Без сомнения, делается акцент на собственных ощущениях, внимание к себе формируется в действии – совершенном или в том, что предстоит сделать. Отсюда эта внутренняя, чрезвычайно личная боль; физические страдания встречаются со смятением чувств, и со временем на фоне роста самоутверждения человека сочетание этих факторов будет только углубляться.

Физическое состояние «бедняка»

Если отвлечься от этих свидетельств, сделанных на основе собственного «опыта», можно заметить, что взгляд наблюдателей обострился. На внутреннее состояние работника стали обращать внимание. Пауперизм проник в сознание, обнищание стало занимать общественное мнение. Сложился образ, который можно было распознать. Признаки работающего человека стали узнаваемыми, чрезмерную работу можно было распознать по асимметричному телу, худым рукам и ногам, впалой груди; все это – признаки чрезвычайной усталости и непреодолимой нехватки энергии. В результате новых тенденций в физиологии появились и новые описания. Самый банальный пример подобного описания – «уродливо сложенная» Горбунья, шившая рубашки в романе Эжена Сю «Вечный Жид» (1844): «она была страшно кривобока, со впалой грудью, сутуловатой спиной и сильно приподнятыми плечами, так что голова как бы тонула в них»[1054], [1055], она не могла дышать полной грудью, движения ее были скованны. А вот описание рабочих Глазго, сделанное в 1845 году Фридрихом Энгельсом: «Легкие городских жителей не получают достаточного количества кислорода, следствием чего является физическая и духовная дряблость и вообще пониженная жизнедеятельность»[1056], [1057]. New Monthly Magazine описывает ткачей из лондонского Спитафилдса как неисправимо изуродованных представителей каких-то странных этносов:

Меня охватило желание поехать в эти неведомые южные земли. Это был праздничный день. Надо сказать, что, даже если бы я упал с неба, я бы не был так удивлен. <…> Прежде всего, меня поразила низкорослость тех, кто меня окружал. Я видел лишь ничтожных, хилых, больных, безобразных людей, так же отличающихся от лондонцев из других районов города, как лапландец ростом четыре фута отличается от рослого американца. Двадцатилетний юноша под гнетом непосильного труда стареет преждевременно и выглядит как сорокалетний[1058].

Искривленные узкогрудые фигуры, плохая сопротивляемость организма – вот основные критерии оценки. Государство, более ответственно относящееся к здоровью населения, начинает проводить новаторские опросы. В 1835 году Французская академия моральных и политических наук, следуя английским инициативам, заказывает Бенуатону де Шатонефу и Луи-Рене Виллерме, основателям журнала «Анналы общественной гигиены», всесторонне исследовать все регионы Франции «с целью создать как можно более точное представление о физическом и моральном состоянии рабочего класса»[1059]. Виллерме объехал целый ряд регионов и обрисовал жизнь в городах и деревнях, ситуацию на фабриках и в мастерских и многократно констатировал: «блеклый цвет лица», «худоба», «потеря сил»[1060] у рабочих на мануфактурах Мюлуза, «искривление позвоночника»[1061] у детей рабочих в Лилле, «деформированные фигуры» и слабая конституция»[1062] у рабочих заводов Амьена. Нельзя сказать, что некая слабость наблюдается повсюду, вероятно, в некоторых регионах дела обстоят иначе, но общий вывод таков: фактически стала необходимой беспрецедентная оценка сил и строения человеческих тел, а также возникло небывалое стремление к описанию и даже объяснению полученных результатов исследования. Разумеется, подобная слабость существовала и прежде, физическое и органическое состояние многих людей при Старом порядке наверняка было в плачевном состоянии. Невозможно ничего не знать об «условиях питания человечества до 1730 года»[1063], о голоде, плохом жилье, уязвимости. Многое кажется банальностью и тем не менее существует. При «интерпретации реальности» следует избегать какого бы то ни было «неверного толкования»[1064]. Зато совершенно оригинальным кажется возникшее в 1830–1840‐х годах представление о локализации слабости вокруг заводов, а также стремление превратить эту слабость в «нехватку», «недостаточность», проверять ее, давать ей определение, а также комментировать ее. Дело даже доходит до того, что некоторые, не подозревая о роли холерного вибриона и проявляя озабоченность «нагрузками, превышающими человеческие силы» и «слишком продолжительным бодрствованием», рассматривают усталость как возможную причину холеры, охватившей Париж в 1832 году[1065].

Многоликая усталость промышленных рабочих

Для начала ведутся наблюдения за усталостью, вызванной разными, впервые конкретно обозначенными причинами. По-новому рассматриваются прежние причины слабости, в особенности жестикуляция. Новый подход к изучению физиологии, концентрирующий внимание на важнейших функциях организма, требует переосмысления, отстранения от классического взгляда, когда при оценке биологических механизмов – от дыхания до пищеварения, от мышечной системы до нервной – организм рассматривается по частям, сверху вниз[1066].

Первоначально ученые дистанцировались от изучения только профессиональных заболеваний (в отличие от Бернардино Рамаццини, который в 1700 году с органической точки зрения описал болезни, свойственные каждой профессии в отдельности[1067]), но пытались сделать общие выводы. Булочникам, по мнению старого врача из Модены, угрожала «мука, в виде пыли попадавшая в организм через рот»[1068], в результате чего у них развивалась астма и прочие проблемы с дыханием, а сто лет спустя, в 1835 году, Эмиль-Огюст Беген видел угрозу для них в том, что они «работали руками, находясь в стоячем положении» и «сильно потели»; все это снижало их сопротивляемость, и «они умирали в полном изнеможении в сорок-пятьдесят лет»[1069]. Профессия кузнеца и прочие, связанные с обработкой металла, которые, согласно Рамаццини, вредят «мембране глаз» «парами серы, исходящими от раскаленного железа»[1070], по мнению Бегена, оказываются еще более опасными вследствие «сокращения мускулатуры верхних конечностей» при нанесении ударов по наковальне; поддержание огня и захват предметов также вызывают страдания[1071]. Каменщикам, по мнению Рамаццини, наносит вред вдыхание минеральных частичек, а Беген полагает, что им угрожают постоянные удары и вынужденные позы, в результате чего рабочие «к концу жизни становятся горбатыми»[1072]. Усталость больше не беспросветна, как было раньше. На нее обратили внимание и больше, чем когда-либо прежде, стали изучать ее «глобальные» последствия для организма. Здесь можно упомянуть деформирующее действие постоянного «изгиба спины виноградаря»[1073] и бесконечных «нажимов правой ноги садовника на лопату»[1074], длительное, вызывающее болезненные ощущения напряжение «верхних конечностей» дровосека. Наконец, работа шахтера, о которой писал Эдуар Дюкпетьо в 1843 году, – «мучительная, утомительная, отвратительная». Шахтер, которому «не хватает пространства», для извлечения угля вынужден ложиться на неровный пол шахты и подкладывать под голову дощечку[1075]. Сила, которую он прикладывает, зависит от его возможности двигаться. Усталость рабочего зависит от его продвижения в глубь породы. Еще одно неизбежное изменение: на смену общественному энтузиазму, надежде на солидарность, которые появились в начале XIX века, согласию на «счастливую усталость» приходит реальный взгляд на происходящее, и усталость воспринимается не иначе как деградация и даже как лишение. Наконец, еще одно последствие, более детально изученное, – влияние «физических злоупотреблений» на сердце, легкие и их физиологию: «патологическое раздражение, связанное с тяжелыми нагрузками, с профессиями, требующими больших усилий, с моральными страданиями, вызывающими повышенное сердцебиение»[1076].

Подобные различия благоприятствовали порядкам в отношении осужденных, введенным в 1830‐х годах. Согласно регламенту, «все осужденные, какое бы положение в обществе они ни занимали, должны выполнять самые тяжелые работы, вызывающие наибольшую усталость»[1077]. Тюремный врач Юбер Ловернь в 1841 году подробно их описывает: каторжники крутят колеса, впрягаются в повозки, переносят тяжести на плече…[1078] Во главу угла ставятся прилагаемые усилия и изнеможение, каких заключенный «не мог и вообразить»[1079]; по описаниям, каторжный труд должен был «вызывать ужас»[1080]. Тем же, кто «хорошо себя ведет», обещана «небольшая усталость». Для них ситуация меняется: они работают в мастерских или заняты промышленными работами в помещениях, им требуется не столько сила, сколько ловкость и умение.

Вернемся к заводам, где применение силы также меняется: существуют подробные описания совершенно новых, неожиданных и скрытых аспектов. На смену людям приходят многочисленные машины. Больше не требуется слишком много двигаться или расходовать физические силы, но приходится подолгу находиться в вынужденной позе, стоять на одном месте, продолжительное время концентрировать внимание. Рабочие больше не задыхаются от усталости, но их настигают проблемы с суставами, потеря чувствительности, непонятная разбитость. «Неподвижность», «продолжительное стояние в одном положении»[1081], жара, из‐за которой «не хватает сил, чтобы утереть струящийся по всему телу пот»[1082], – все это вызывает слабость:

С тех пор как появились и широко распространились паровые машины, очень тяжелые физические работы на фабриках почти полностью исчезли. <…> Ослабление мускулатуры рабочих и всей их конституции можно объяснить неподвижностью, пребыванием в стоячем или сидячем положении в течение двенадцати часов[1083].

«Чисто механические, утомительные и отупляющие операции»[1084], одни и те же ограниченные, скованные телодвижения могут быть мучительными. Виллерме впервые отмечает не только физические последствия этой монотонности, но и психологические: «Мне показали этих несчастных, запертых в тесном закутке большого зала, работа которых сводится к нескольким движениям, повторяющимся с удручающим однообразием. Нет никакой другой причины их утомленного состояния»[1085]. Делается беспрецедентный вывод: «Единственная болезнь, которую вызывают мануфактуры, – это ипохондрия»[1086], – а не физическое переутомление, как предполагалось ранее. Именно тогда появляется прозрачный намек на то, что в мире тяжелого труда возможно существование и какой-то мыслительной деятельности. Движения, жесты – это не только «физика», но и «мораль».

Впервые рассматривается и другая усталость – та, что обусловлена средой обитания: теснота, духота, замкнутость исследуемого пространства вызывают у посетителя-исследователя дурноту и удушье:

Нужно пройти вниз по коридору, воздух в котором сырой и холодный, как в подземелье. Нужно ощутить, как нога скользит по грязному полу, и испытать страх падения в эту грязь, чтобы представить себе то мучительное чувство, которое испытываешь, заходя к этим несчастным рабочим[1087].

Эжен Бюре, изучая Англию 1830‐х годов, описывает размеры комнат, состояние пола, указывает на наличие или отсутствие шкафа, стола и кровати; сообщает, что в лондонском районе Бетнал Грин в одной конуре, «не достигающей десяти футов в длину и семи футов в высоту, проживают десять человек»[1088]; в Манчестере, пишет Бюре, в одной комнате живет супружеская пара с тремя детьми, и комната «такая же голая, как ее обитатели»[1089]; в Шотландии «в одной комнате живут две супружеские пары, и ни у одной из этих пар нет кровати»[1090]. То же самое констатирует Виллерме, посетивший восток и север Франции, где видел «нищие дома, где две семьи спали каждая в своем углу на охапке соломы, брошенной на пол и прижатой двумя досками»[1091]. Прежде таких оценок не делалось. То же самое находим в прямых свидетельствах, подчас еще более ужасных, – например, в рассказах рабочих о своей жизни в годы Июльской монархии:

Я устроился на работу на строительство железнодорожного туннеля в Луаясе с заработком три франка в день. Работали в две смены – с шести часов вечера до полуночи и с шести утра до одиннадцати. В этом подземелье вода стекала по камням и пробирала нас до костей. Я имел неосторожность купить себе тяжелые закрытые сабо, в которые вставлялись меховые стельки. По вечерам я возвращался насквозь промокший в барак для рабочих, находящийся в двух километрах от туннеля, на плато Сен-Жюст. И что это было за жилье! Ледяная комната, в которой никогда не разводили огня; в ней стояли двенадцать кроватей с соломенными матрасами и простынями из грубой ткани, которые стирали всего лишь дважды в год. Надо было ложиться спать на эту вонючую койку совершенно мокрым, рядом с другим таким же несчастным[1092].

Помимо тяжелого труда у рабочих были и другие причины усталости: недостаток сна, холод, отсутствие подходящей одежды, пешие переходы, нехватка денег, в 1830–1840‐х годах упоминаемая все чаще. Указаний на признаки больше, чем раньше. Таков бюджет ранее упомянутой нами Горбуньи, у которой были обязательные траты – «на хлеб, свечи, картошку и сушеные овощи», в результате чего «на квартиру и платье у нее оставался только 91 сантим в неделю»[1093]. В обследовании положения рабочих из Нанта, проведенном в 1835 году, говорится, что годовые расходы на хлеб, освещение, топливо, оплату жилья позволяют им вести «ужасное существование… на 46 франков, остающихся на покупку соли, сливочного масла, капусты и картошки»[1094].

Разнообразные причины усталости дополняют одна другую, и в результате исследователи говорят о «физическом износе» рабочих, который невозможно компенсировать отдыхом и поддержанием сил. Все это сказывается на сопротивляемости организма и здоровье. Наступает «угасание»[1095], угрожающее коллективным физическим ресурсам, «вредящее» потомству, последующим поколениям. В Англии уже в конце XVIII века Мортон Иден констатировал следующее: «Я связываю появление нового класса людей, называемых в законодательных документах бедняками, с вводом в действие мануфактур и, как следствие, исчезновением каких-либо моральных ограничений»[1096]. Наступает предел существования: отсутствие возможности поддерживать свой физический потенциал с неизбежностью ведет к его утрате. Тело находится в состоянии энергетического дисбаланса, оно не способно поддерживать свой «мотор» и обречено на деградацию.

Прибавочная стоимость и ее логика

Этот ранее неизвестный тип лишений с неизбежностью порождал новую оппозицию, новую критику. Обнищание создает благоприятные условия для обобщений, раздражений, конфронтации. Унификация статуса наиболее обездоленных подталкивает их к борьбе и вызывает противостояние со стороны богатых. Это демонстрирует невозмутимость Мимереля, французского промышленника и политика середины XIX века: «Судьба рабочих не так плоха: они работают по тринадцать часов в день, следовательно, не перерабатывают. <…> Если кому и надо жаловаться, так это хозяину мануфактуры, имеющему низкие доходы»[1097]. Это же видим в темпераментном письме маршала Бюжо Тьеру, написанном 7 апреля 1849 года, после жестоких событий 1848 года: «Какие грубые и свирепые животные! Как Бог позволяет женщинам производить таких на свет! Вот наши настоящие враги, а не русские или австрийцы»[1098].

Противостояние нарастает и становится оппозицией «классов»; множатся разные теории и интерпретации, борьба чередуется с расправами. От Бакунина к Энгельсу, от Прудона к Бланки формируется социалистическая мысль, выявляющая крайнюю нищету пролетариата. В этом плане наиболее показательны, исчерпывающи и иногда даже карикатурны труды Карла Маркса, появившиеся в середине XIX века. Усталость в них присутствует в большей мере, чем это может показаться. В центре процесса, по мнению Маркса, находятся взаимоотношения предпринимателя и наемного рабочего. «Подчиненное» действующее лицо, рабочий, продает не только свой «труд», но и свою «рабочую силу»[1099] с ожидаемой выгодой для «приобретателя». Если стоимость этой рабочей силы соответствует только «расходам на содержание рабочего и его семьи», не будет никакой прибыли и никакого реально произведенного продукта[1100]. «Капиталист» окажется чуть ли не в проигрыше, если будет лишь «поддерживать» своего «должника». Ему нужно получать больше, вытрясать из этой «рабочей силы» все возможное, извлекать выгоду из отношений, в которых он играет доминирующую роль. Необходимое условие рынка – принудить работника «производить больше, чем стоит его рабочая сила»[1101]; выйти за пределы обеспечения потребностей; иными словами, продолжить рабочее время или интенсивность труда, чтобы получить «прибавочную стоимость»[1102]. «Единственное стремление капитала, единственная движущая сила – поглощение как можно большего количества прибавочного труда»[1103]. Усиление усталости становится принципом, идет лавирование между выполнимым и невыполнимым, создается неумолимая логика увеличения продолжительности рабочего дня:

В своей слепой, неуемной, прожорливой страсти к прибавочному труду капитал переходит не только моральные, но и психологические границы рабочего дня. Он отбирает у рабочего время, необходимое на развитие и поддержание тела в добром здравии. Он крадет время, которое могло быть использовано на то, чтобы подышать свежим воздухом и насладиться солнечным светом. Он скупится предоставить рабочему время на то, чтобы поесть. <…> Время сна, предназначенное для обновления и освежения жизненных сил, сводится к нескольким часам тяжелого забытья, без которого истощенный работой организм не смог бы больше функционировать[1104].

Таким образом, усталость становится частью трудового соглашения, «дополнительным» использованием тела.

Ко всему этому добавляется еще одно требование, дополнительное «нарушение», ведущее к специфическому анализу усталости, вызываемой работой на фабрике с ее машинами. Складывается все более определенный образ: механизмы должны прийти на смену людям, их движения преобразят работу в мастерских, механические устройства будут копировать жесты рабочих, сталь станков заменит человеческую плоть. Движения перестают быть естественными, «самая суть жизни человека»[1105] оказывается под ударом. Это совершенно радикальный взгляд, в котором усталость сразу вплетается в технический контекст; принуждение, не свойственное логике организма, динамика, «калечащая рабочего, делающая его чудовищем, развивая неестественную сноровку в мелочах и принося в жертву его склонности и инстинкты производителя»[1106]. Теперь усталость – результат не только физических затрат, но и способа существования, в котором рабочие не принадлежат себе, не в состоянии работать с требуемой тщательностью, «становятся частью мертвого механизма, существующего независимо от них»[1107]. Эта «демоническая сила» ведет к каким-то «лихорадочным головокружительным танцам ее бесчисленных органов»[1108].

Наконец, еще одно основание для продления рабочего дня – необходимость интенсифицировать эксплуатацию оборудования, пока оно новое, чтобы извлечь из него как можно больше выгоды, потому что физический износ станка снижает его стоимость. «В начальный период жизни машины очень остро встает вопрос продления рабочего дня»[1109].

Маркс приводит последние примеры, говорит о «смертях, вызванных чрезмерной переработкой»: Мэри Энн Уокли умерла в возрасте двадцати одного года, проработав двадцать шесть с половиной часов без перерыва, с шестьюдесятью другими девушками[1110], а кузнецы Мэрилебона «умирают в тридцать семь лет, а не в пятьдесят»[1111]. «Ужасающие бесчинства, почти такие же страшные, как репрессии, проводимые испанцами по отношению к краснокожим в Америке»[1112].

Тяжелый детский труд

Существуют явления, вокруг которых ведутся переговоры и ожесточенные споры и которые требуют пересмотра. В качестве главного примера упомянем имевший место в первой половине XIX века детский труд, специфическим образом сказывавшийся на появлении «преждевременной» усталости.

В первую очередь надо сказать, что с появлением фабрик изменилась производственная система, работать стало легче; это привело к тому, что на работу стали набирать совсем маленьких мальчиков и девочек, которым еще не исполнилось и пяти лет. Объяснения этому априори банальны: конкуренция, особые «качества» детских тел, ожидаемая финансовая отдача:

Детский труд на мануфактурах необходим: у них гибкие тела, они проворны и малы ростом – заменить их на производстве взрослыми невозможно без значительных финансовых потерь. Их работа дает хлеб семьям, защищает детей от праздности и бродяжничества, вырабатывает у них привычку к порядку, с раннего возраста приучает к мысли, что каждый может жить на то, что он зарабатывает[1113].

Нельзя сказать, что ранее не был распространен детский труд. Новизна ситуации прежде всего в том, что он выходит за пределы семьи, интимного домашнего пространства, в том, что создается рабочее место и устанавливается расписание. Причины этого – «исчезновение домашнего ткачества»[1114], вызванное распространением фабрик, изготавливающих льняные, шерстяные, хлопчатобумажные ткани, а также интересы предпринимателей, стремящихся к снижению себестоимости продукции, и желание родителей повысить доходы семьи. Несколько десятилетий спустя об этом бесстрастно пишет Мишле:

Во времена жестокой дуэли между Англией и Францией, когда владельцы английских мануфактур сказали Питту[1115], что из‐за высоких заработков рабочих они не могут платить налоги, он произнес эти страшные слова: «Нанимайте детей»[1116].

Жан де Сисмонди одним из первых увидел в этом возможное извращение экономики: общий объем работы возрастает, и необходимость платить зарплату детям влечет за собой сокращение зарплаты отцов[1117]. Маркс сделает на этом акцент в короткой фразе: «Техника, увеличивая количество эксплуатируемой рабочей силы, в то же время повышает степень эксплуатации»[1118].

Новизна также в том, что это изменение рассматривается как угроза будущим поколениям: постепенные «упадок» и иссякание энергии. Признаки этого становятся все очевиднее: «худоба, мертвенная бледность, симптомы преждевременной смерти»[1119]. На примере «девушки с фабрики», описанной Бальзаком, мы видим деградацию морали: она «была послана семи лет на прядильную фабрику… Обольщенная в двенадцать лет, ставшая матерью в тринадцать, она попала в среду людей глубоко испорченных»[1120], [1121].

Интенсивный труд маленьких детей вызвал сопротивление, и во взгляде на усталость обозначился порог. Начиная с 1802 года в Англии зреет «общественное возмущение»[1122], с этого момента и до 1833 года были приняты девять законов (биллей) в пользу «защиты детей». Критика обрушивалась как на культуру, так и на здоровье общества. Это демонстрирует появившаяся в XIX веке литература с социальным уклоном, отсылки к семейным ценностям, вызывающие сочувствие к детским «несчастьям»[1123], – например, история «Маленькой Фадетты»[1124], Дэвида Копперфильда[1125] или юных рабочих, вынужденных надевать «большие металлические сапоги»[1126], чтобы от усталости у них не подгибались колени. В большой книге «Французы, нарисованные ими самими», вышедшей в свет в 1840 году и называющей себя, как мы видели, «моральной энциклопедией XIX века», чувствуется надежда на защиту со стороны законодательных органов и исчезновение «варварства»: «Известно, что на последней сессии парламента депутатам представлен закон, призванный прекратить ужасное обращение с детьми на мануфактурах»[1127].

Нельзя сказать, что оппозиция любым законопроектам отошла на второй план. Теодор Барруа в «Докладе о физическом и моральном состоянии рабочих, занятых на прядильных фабриках, и, в частности, о состоянии детей» отождествляет малейшее сомнение в подобных фактах с «мелкой тиранией»[1128]. Министр торговли Пьер Лоран Бартелеми де Сен-Крик в 1828 году приравнивает любое предложение с намеком на защиту к недопониманию нужд общества – забвению «производственной» необходимости[1129].

С точки зрения сторонников закона, его смысл состоит в четком определении усталости с целью ее лучшего выявления в дальнейшем. Впервые этот план реализуется в английских исследованиях, в опросах предпринимателей и мастеров, а также детей. В вопросах и ответах на них появляется некоторая новизна:

– Испытываете ли вы усталость после работы?

– Смертельную усталость, особенно в зимние месяцы. <…> Не помня себя, я возвращаюсь домой и падаю, сраженный усталостью. <…> Я чувствую себя измученным и очень страдаю от того, что так много времени должен проводить стоя. <…> Иногда я даже не могу держаться на ногах; по утрам усталость так же сильна, как если бы я не ложился спать[1130].

Об этом свидетельствует и состояние тел рабочих: опухание ног «доводит до слез», «непроходящая» боль в боку, головная боль, «не дающая сомкнуть глаз по ночам»[1131], сковывающие движения «боли в суставах, в спине, в пояснице»[1132] – внимание сосредоточено на телесных страданиях. Также вызывала вопросы у самих исследователей и продолжительность рабочего дня: «Мне никогда не приходилось встречать ребенка, работающего на фабрике, который бы не жаловался на слишком длинный рабочий день»[1133]. Отсюда – одни и те же сетования: «Мы слишком подолгу работаем, это невыносимо»[1134]. Именно об этом говорил Виллерме на совместном заседании пяти академий[1135] 2 мая 1837 года:

Чтобы яснее представить себе, насколько долог рабочий день детей, занятых в мастерских, вспомним, что, согласно регламенту, продолжительность рабочего дня для всех, в том числе для каторжников, составляет двенадцать часов, из них два часа уходят на еду, тогда как рабочие, о которых идет речь, трудятся от пятнадцати до пятнадцати с половиной часов, из которых собственно работа занимает тринадцать[1136].

Сами же рабочие в 1830‐х годах жаловались на «разлуку с детьми, на разрушение семей, на разрыв всех связей, объединяющих человеческие сердца»[1137].

И вот в начале второй трети XIX века появляются важнейшие решения, касающиеся возраста работников, продолжительности рабочего дня. У этих решений беспрецедентное содержание, и в то же время отличия от того, что кажется нам нормальным сегодня, огромны. 29 августа 1833 года английский закон устанавливает минимальный возраст (9 лет) для поступающих на работу «на мануфактуры, изготавливающие хлопчатобумажные, шерстяные, льняные, шелковые ткани, льняную паклю, пеньку, с использованием паровых машин или гидравлических колес», а также восьми-, максимум девятичасовой рабочий день для детей моложе 11 лет[1138]. 22 марта 1841 года французский закон устанавливает минимальный возраст 8 лет для поступающих на работу «на мануфактуры, заводы и в мастерские» и максимально восьмичасовой рабочий день для детей моложе 12 лет[1139]. В обоих случаях обязательны обучение и осмотр врача.

Как бы то ни было, это новаторские законы: «первый пример вмешательства государства в социальную сферу»[1140] или даже «рождение трудового права»[1141]. Закон впервые противостоит родителям, желающим получать дополнительный доход для семьи, и предпринимателям, стремящимся к экономии средств. Он проникает в семейное пространство, в частную жизнь. По-прежнему оставаясь «переходным» и даже «ограниченным», согласно вскоре появившимся мнениям о мануфактурах, по-прежнему не замечая прочих источников усталости, он нацелен против нее, он ограничивает продолжительность рабочего дня и устанавливает минимальный возраст рабочих. Ничего не говорится о шахтах, которые упоминаются в английском докладе 1840 года и в сообщении Виллерме 1843 года. На многие позиции нанимают четырехлетних детей – в число их задач входит открывать и закрывать вентиляционные дверцы во время движения тележки по галерее шахты. Эти дверцы сделаны для предупреждения «опасных сквозняков» и возникающих вследствие этого «ужасных несчастных случаев»[1142]. Эти работники называются английским словом «трапперы» и находятся «в своеобразных нишах, в одиночестве и часто в темноте»[1143]. Дети постарше выполняют более тяжелую работу, в деталях описанную в докладах:

Одни сгибаются под огромной тяжестью груза на их спинах… Другие, частично или полностью раздетые, впрягаются, как тягловые животные, в тележки на маленьких колесах, полные угля. Дети катят эти тележки по галереям, подчас таким низким, что в них невозможно выпрямиться; чтобы перемещать эти тележки, приходится тащить их одновременно руками и ногами, или, выражаясь грубо, передвигаться на четвереньках[1144].

Повторим: переходные, «сиюминутные» законы, принятые в 1830–1840‐х годах в Англии и Франции, будут пересматриваться, поскольку очень скоро обнаружится их несовершенство.

Длительная «обструкция»

В более широком смысле с утверждением индустриального общества рабочее время становится символическим полем битвы, появляется надежда на то, что работа перестанет быть такой тяжелой и что даже можно будет не выполнять требования хозяина предприятия. В этом всеобъемлющем процессе заметно существенное смещение чувствительности, хотя существующая традиция долгое время остается неизменной.

Английский закон от 1847 года «после трех десятилетий сильных волнений и несмотря на большое количество противников»[1145] утвердил десятичасовой рабочий день. Продолжительность «компактная», единство «полное»; Маркс видит в этом подтверждение того, что «впервые… средь бела дня политическая экономия буржуазии отступала перед политической экономией рабочего класса»[1146]. Еще один важный знак: отныне продолжительность рабочего дня определяется не предпринимателями, а государством, и ответственность за здоровье граждан ложится на «современные» общества.

Во Франции этот процесс шел медленнее, но служил прекрасной иллюстрацией постепенного изменения сознания. Впервые во Франции десятичасовой рабочий день упоминался в «Памятке для офицеров инженерных войск» в 1837 году: «Опытным путем был установлен десятичасовой рабочий день, в том числе для лошадей»[1147]. 6 апреля 1848 года Эмиль Оливье, молодой комиссар временного правительства департамента Буш-дю-Рон, своим декретом устанавливает десятичасовой рабочий день[1148]. В марте того года этому решению предшествовали кровавые события в Руане, пока комиссар временного правительства Фредерик Дешам не сократил рабочее время до десяти часов в день[1149]. В мае и июне, когда декрет Эмиля Оливье оказался под угрозой отмены, последовали и другие инциденты в Марселе. Возводятся баррикады, сто пятьдесят рабочих предстают перед судом, зачинщики осуждены[1150]. Как в Марселе, так и в Париже возникает «ощущение большой тревоги»[1151]. Тем не менее первые решения по итогам революции 1848 года не «установили» десятичасовой рабочий день, как того требовали две сотни «делегатов-рабочих» и подтверждала декларация Луи Блана, члена временного правительства: «Слишком продолжительный физический труд не только разрушает здоровье рабочего, но и, мешая ему развивать ум, наносит ущерб человеческому достоинству»[1152].

В атмосфере вечного противостояния между думающими лишь о своей прибыли и не обращающими внимания на тяжесть труда хозяевами предприятий и рабочими невозможно добиться согласия. Единственный вывод: «Рабочий вопрос очень остро стоит сегодня во всем мире»[1153], и без его решения консенсуса не добиться. Единственная очевидность – бесконечные споры: они длятся десятилетиями. 9 сентября 1848 года парламент (Asemblée constituante) отменил действие предыдущих законов (617 голосов против 57), установив максимальную продолжительность рабочего дня 12 часов на фабриках, в мастерских же по-прежнему работали более 12 часов в день. Важно отметить вот что: закон от 17 мая 1851 года отменил все гарантии ограничения продолжительности рабочего дня, и в результате рабочие, «изнуренные непосильным трудом, подавая в суд на хозяев, с удивлением узнавали, что закон их совершенно не защищает»[1154].

«Послабления» наступят лишь в конце века: в зависимости от регионов длительность рабочего дня будет варьироваться от восьми до десяти часов, при этом соответствующий закон еще не будет принят.

ГЛАВА 22. В ПОГОНЕ ЗА ЭФФЕКТИВНОСТЬЮ

Бурное развитие промышленности, лихорадочное внедрение техники и стремление к повышению производительности труда – факторы, объясняющие напряженное отношение к рабочему времени. Нарастает стремление хозяев предприятий к повышению эффективности производства, рабочие остро реагируют на это, и противостояние между теми и другими неизбежно.

«Энциклопедический словарь промышленности» (Dictionnaire encyclopédique de l’industrie) в 1887 году вводит в употребление (и старается дать ему точное определение) слово «эффективность» (rendement), во второй половине XIX века вобравшее в себя весь смысл промышленного производства: «Соотношение количества полезной работы, произведенной машиной или каким-то оборудованием, и количества потребленной им энергии для производства этой работы»[1155]. Результаты обеспечиваются расчетами. Понятие эффективности лежит в основе энциклопедического проекта Жюльена Тюргана, который в 1863–1884 годах изучал «большие заводы», подчеркивая коэффициент полезного действия, «снижение себестоимости», прогресс, а также модернизацию предприятий компании Дольфюс – Мьег[1156],

которым удалось ограничить потребление пара[1157] и тем самым повысить производительность труда; или продвижение Парижской омнибусной компании, которой удалось снизить капиталовложения в транспортные средства и повысить их эффективность: «Вагоны стали легче, и при этом в них стало больше мест для пассажиров. Их могли тянуть за собой всего две лошади. Маршруты удлинились»[1158].

Помимо стремления к равновесию между тем, что на входе, и тем, что на выходе, как правило, появляется стремление получать больше, нескончаемая погоня за улучшением, доходчиво описанная Леоном Пуанкаре в одной из первых работ, посвященных «промышленной гигиене»: «Для того чтобы индустриальное общество прогрессировало, необходимо производить товар быстро, много и дешево»[1159], а это, помимо сопротивления рабочих, вызывает к жизни многочисленные исследования усталости и управления производством, парадоксальным образом становящиеся важнейшими темами изучения.

Надо сказать, что мускулатура по-прежнему играет важную роль. В конце XIX века огромное количество тачек перевозится при помощи силы рук, «крепкие мужчины» должны за раз перетаскивать 40 кг кирпичей, идущих на строительство парижских домов, норма для «мужчин второй категории» снижена до 27 кг[1160]. Физические навыки предполагают наличие силы. Результаты достигаются посредством усилий. Человеческое тело в промышленности по-прежнему остается главным орудием.

Промышленная логика

Неизбежные «переработки» можно рассмотреть на примере шахтеров из романа Эмиля Золя «Жерминаль»: в забое на шахте Жан-Бар за минимальное время надо добыть как можно больше угля, потому что от его количества зависит заработок:

Вытянувшись на боку, рабочие все сильнее рубили уголь, охваченные одним желанием – наполнить возможно большее число вагонеток. Все меркло перед бешеной жаждой заработка, добываемого таким тяжелым трудом. Углекопы уже не замечали стекавшей воды, от которой распухали руки и ноги, не чувствовали судорог от неудобного положения, душного мрака, где они чахли, подобно растениям в подземелье[1161], [1162].

Эмиль Золя обозначает приоритет: выдавать на-гора все больше и больше угля, презрев боль и страдания, чтобы вырвать у скупого хозяина хоть какие-то деньги. В галереях шахты Жан-Бар не было поддерживающих стоек – конечно, из стремления добыть еще больше угля, что порождало трагедии: по новым правилам, работы по возведению укреплений практически не оплачивались, это вызвало конфликт с руководством, не желавшим упускать выгоду; начались забастовки, для подавления которых привлекались войска; изнурительные, мучительные работы в шахте возобновились.

Производственный «раж» приводит к трагедиям, изнеможение рабочих в расчет не принимается. Надо признать, что и сами промышленники мучаются: Энбо, администратор шахты Жан-Бар, «впадает в отчаяние», столкнувшись с трудностями, чувствуя, что «с каждым днем влияние его падает, что он опозорен и должен придумать что-нибудь чрезвычайное, дабы опять снискать милость акционеров»[1163]. Денелен, владелец конкурирующей шахты, оказался в более уязвимом положении из‐за забастовки: «он надеялся, что умрет раньше от апоплексического удара»[1164]. Хозяева предприятий настаивают, что их усталость, их нескончаемая «борьба» отличается от изнуренности рабочих – что она еще более мучительна: «Быть хозяином маленького или большого предприятия означает посвятить себя бесконечной работе, во многом гораздо более тяжелой, чем труд рабочих, которому в настоящее время уделяется так много внимания»[1165]. Трудности встречались на любом крупном предприятии, в том числе на строительстве Суэцкого канала, законченного в 1869 году; при его прокладке потребовалось поднять неслыханное количество донных отложений, а разработчикам – приложить огромные дипломатические усилия. Усталость «бизнесменов» пока не имеет такого же социального или личного смысла, как усталость рабочих, даже если и те и другие «перерабатывают»:

Всем известно и памятно, какие битвы должен был выдержать господин Фердинанд де Лессепс, когда задумал проложить Суэцкий канал. Также хорошо известно, как ему удалось, после всех нечеловеческих усилий, довести до конца эту гигантскую работу[1166].

Золя вдохновили конфликты времени: хроника насилия в связи с длительностью рабочего дня и уровнем заработной платы[1167]. Среди прочих можно привести пример Мюлуза, где за несколько дней до начала войны 1870 года толпа из двухсот или трехсот забастовщиков заполонила долину Мазво и требовала повышения заработной платы и сокращения продолжительности рабочего дня, полностью заблокировав какую-либо деятельность. Для восстановления порядка были присланы две роты солдат, и вечером того же дня была объявлена война. Это «было для забастовщиков как холодный душ. Они моментально разошлись, а солдаты надели ранцы и отправились на смерть в Сульц-су-Форе»[1168]. Еще примеры – события в Анзене и особенно в Деказвиле, где в январе 1886 года «низы» потребовали установить фиксированное жалованье 5 франков в день для шахтеров, крепильщиков и забойщиков и 3,75 франка в день для подсобных рабочих, а также сократить до восьми часов продолжительность рабочего дня «из‐за плохого воздуха и пожаров в шахтах». Это вызвало агрессивную забастовку: в ответ на повторный отказ руководства выполнить требования бастующих две тысячи человек захватили контору, выбросили в окно заместителя директора Жюля Ватрена, которого прикончила толпа, как только он упал на землю[1169]. Иллюстрацией к холодному возбуждению мятежников служит комментарий журнала «Социалист» (Le Socialiste): «Победа – кровь пролилась, и в отличие от всех предыдущих забастовок на шахтах, пролилась кровь хозяев, капиталистов»[1170]. Такова неумолимая логика эффективности, сила которой во второй половине XIX века становится обыденностью и в которой мешаются лихорадочное желание производить больше, протесты, изнурение.

Физиологическая логика

Как бы там ни было, нельзя игнорировать получающие все большее распространение исследования и оценки. Помимо реакции рабочих, холодному стремлению к получению «прибавочной стоимости» противостоит нарастающий контроль и объективация.

Изобретаются инструменты для расчетов, проводятся эксперименты, появляются все новые численные результаты, и усталость тем самым превращается в новое пространство для прикладной науки, становится огромным полем для исследований, в данном случае исключительно органических, способствуя контролю и точности, включая в работу механиков и врачей. Усталость становится вещью в себе, сферой экспериментов и выводов. В конце XIX века существование и проявления усталости изучаются средствами науки, что подтверждает растущее внимание к ней, ее значение для культуры и общественной жизни. Это уже не единственное исследование рационального использования жестов, возможно изобретенного промышленной механикой[1171], или экономии топлива, поскольку энергетика смогла ее количественно оценить[1172], но изучение признаков усталости как таковой и способа их объективации; иначе говоря, создание того, что Энсон Рабинбах может назвать «наукой об утомлении»[1173].

В качестве примера можно привести «эргограф» Анджело Моссо, появившийся в 1890‐х годах. Это совершенно новый прибор, хотя он и продолжает проводившиеся в предыдущем веке исследования предварительно отделенной и возбужденной мышцы лягушки, для того чтобы оценить сопротивляемость и реакции[1174]. Он более сложен, он ближе к жизни, теснее связан с человеческим поведением и при этом касается всего одной мышцы – сгибателя среднего пальца. Задача прибора состоит в том, чтобы записать на угольном барабане, согласно хорошо изученной методике, как ведет себя эта мышца при регулярном подъеме веса. Полученные кривые сообщают данные о силах и о происходящих изменениях, об этапах выполнения задачи и о последствиях: «постепенно наступающая усталость» влечет за собой ослабление кривой, «окончательная усталость» приводит к полному исчезновению этой кривой: «когда испытуемый устал, он больше не может поднимать груз, несмотря на все усилия»[1175]. Этот опыт стал каноническим, впервые позволившим количественно оценить усталость в соответствии с колебаниями графика.

Утверждая, что его изобретение представляет собой абсолютное новшество, Моссо продолжает наблюдения и утверждает даже, что разработал «законы изнурения»[1176]. Это новый и важнейший термин. Для начала – индивидуальный профиль графика упадка сил:

Одни люди падают внезапно, другие постепенно, третьи сопротивляются, после того как быстро согнутся. <…> Таким образом, эргограф дает нам описание одного из самых интимных, скрытых и в то же время характерных фактов нашей индивидуальности: то, как мы устаем, является нашей постоянной и особой чертой[1177].

Отныне наступающая усталость и то, как она захватывает организм и проникает в мышцы и плоть, становятся индивидуальной чертой.

Как только эти различия были обнаружены, осталось подвести общие итоги. Во-первых, эффект повторения. Регулярное использование эргографа явно повышает выносливость мышцы, что подтверждается вертикальной линией графика: «месяц спустя профессор Адукко [коллега Моссо] удваивает работу, которую Моссо провел вначале»[1178]. Он обнаруживает, что вес груза всегда пропорционален частоте импульсов: «совершая одинаковые усилия, организм лучше застрахован от переутомления, потому что он работает с меньшей нагрузкой при большей скорости»[1179]. У скорости, как и у порога усталости, существуют свои условия. Нельзя не учитывать и случайных отклонений: кривые графиков меняются в зависимости от времени года, времени дня, питания, эмоций, болезней, от того, совершались движения левой рукой или правой, от общего состояния здоровья[1180]. Это оставляет широкое поле для отклонений, не столько изученных, сколько предполагаемых. Наконец, надо сказать и об отдыхе, в особенности о выборе моментов для него. Первая оценка показывает необходимость двухчасового перерыва после «изнурительной» работы, и тогда кривые графиков возвращаются к первоначальному виду[1181]. Вторая оценка говорит о требовании кратковременной остановки перед любым слишком резким усилием, чтобы не пропал его полезный эффект. Иными словами, для того чтобы избежать изнурения, нужны перерывы в работе:

Предположим, что для утомления мышцы достаточно тридцати сокращений; при пятнадцати сокращениях на то, чтобы мышца отдохнула, может потребоваться меньше времени. При повторении экспериментов в течение всего дня – пятнадцать сокращений с последующим получасовым отдыхом – кривые графиков совпадают, а высота поднятого веса при этом остается постоянной. Таким образом, если не допускать полного изнурения мышцы, можно совершить гораздо большую работу[1182].

Так у Моссо, на этот раз «просчитанно», появляется классическое стремление к идеальной формулировке наибольшей эффективности работы, выполняемой регулярно и постоянно, при которой возникающая усталость не вызывает беспокойства. Таким образом будут «продемонстрированы» способы достижения равновесия.

Последнее указание, отступление от жесткой аналогии человеческого организма и паровой машины: «Паровоз сжигает определенное количество топлива для каждого килограмм-метра работы. Когда человек устал, даже совершение небольшого количества работы производит разрушительный эффект»[1183]. Необходимая человеку «перезагрузка» предполагается совершенно иная. Отсюда – повышенное внимание к усталости, ее предвидению и предотвращению.

Более того, лабораторные условия позволяют экспериментировать с «влияниями», которые ранее лишь предчувствовались, а не анализировались. Уставший человек становится «подопытным кроликом». Шарль Фере усиливает воздействие внешних раздражителей, чтобы количественно оценить их возможное влияние на кривые графика. Для оптимальной оценки возможного «возобновления активности» в ходе эксперимента испытуемого атакуют цвета, звуки, запахи на стадии ослабевания сокращения его мускулатуры. Раздражители самые разнообразные, но скорее материальные, нежели психологические или моральные: «эссенция цейлонской корицы», «валерианат аммония», «красное стекло», «асафетида», «внезапное окончание воздействия». Результаты многочисленных наблюдений тщательно измеряются, и делается вывод, что возбуждающее вещество частично восстанавливает ритмы и интенсивность, а слишком частое обращение к нему приводит к неспособности «работать без стимуляторов»[1184]. Появляются оттенки, нюансы, различающие восприятие того или иного во времени: «запах сначала воспринимается как стимулятор и лишь потом – как [простое] ощущение»[1185], а также различаются и сами стимуляции: «Болезненное ощущение сопровождается сильной депрессией, вызываемой работой»[1186]. «Среда», таким образом, впервые оценивается в непосредственной связи с усталостью и ее возможными последствиями. И незаметно появляются вопросы об «обстановке на работе», возможном влиянии света, цвета, звуков, запахов, всего окружающего на повышение или понижение эффективности труда.

Несомненно, подобный подход может показаться абстрактным, использование лаборатории, вероятно, выглядит уловкой, изучение всего лишь одного движения может вызвать возражения. Несомненно также, что в рабочей повседневности используется гораздо больше мышц, чем изучается; пороги усталости невозможно определить через утомление, вызванное сокращением мышцы. Но в то же время этот подход настолько позитивистский, что Моссо, как продемонстрировал Марко Сарачено, «предложил физиологию в качестве основы социальной реформы»[1187]. Итальянский ученый высказывает почти политическую уверенность:

К изучению способов справедливого распределения собственности, без насилия и кровопролития, подталкивает не мнение какой-то группы людей и не агитация, а священное высокоморальное чувство и глубокая убежденость в том, что труд должен быть связан с законами, по которым живет человечество, что рабочий не должен превращаться в раба и что человечество, измученное усталостью, не должно выродиться[1188].

Несмотря на ограниченность метода, амбиции Моссо пошли дальше: помимо веры в социальное значение лаборатории, обновившихся расчетов и переосмысленных критериев оценки наметился индивидуальный подход к испытуемым, появились просчитанные результаты регулярной и повторяющейся деятельности и отдыха, был оценен эффект от нежелательного возбуждения[1189], обнаружена взаимосвязь между принятой скоростью и нагрузкой. Сделав усталость особым объектом оценки, ученый показал, как она важна в культурном и социальном отношении. Отметим, что показатели здесь несколько подогнаны к результатам опыта ученого. По его мнению, лаборатория и аппаратура могут служить учебным целям, направлять работу мастерских. Впрочем, о некоторых сложных и требующих углубленного анализа моментах речь не идет, например о всевозможных повседневных рабочих ситуациях, о том, откуда берутся силы и как их поддерживать, а также о психологических проблемах, уже выявленных в ходе предыдущих наблюдений[1190].

Логика движений

Появляется и другой способ объективации, можно сказать, «одержимость» цифрами: изучение многочисленных повседневных ситуаций вне лаборатории, фиксация на сложных жестах, наблюдение на строительных площадках и в мастерских, убежденность в том, что можно создать стандарт эффективности с учетом времени, расстояния, веса. В самом начале XX века Фредерик Уинслоу Тейлор также фокусировал внимание на конкретной, можно сказать, органической «материальности» труда. Филадельфийский инженер из самого сердца американского промышленного мира предлагает «принципы научной организации» труда – именно так он озаглавил свою книгу: во-первых, внимание к рабочим, к их движениям – для «повышения эффективности» без увеличения «усталости рабочих»[1191]; во-вторых, внимание к хозяевам предприятий и к тому, как они руководят, – для создания методически правильного видения, исключающего излишнее напряжение. В более широком плане – обеспечение «предпринимателю и наемному работнику максимального процветания»[1192] без какого бы то ни было переутомления.

Тейлор, в прошлом рабочий, ставший инженером, стремится стандартизировать любую ситуацию, даже самую незначительную, и любое перемещение. Следует, с одной стороны, тщательно исследовать движения и их длительность, чтобы свести их к минимуму, с другой – выявить наилучшие показатели «без утомления» и подкрепить их примерами. Его исследования расширяются: он изучает транспортировку болванок в плавильном цеху, работу каменщиков и землекопов, калибровку стальных шаров. В каждом случае время определялось с точностью до десятых долей секунды, измерялось минимальное количество движений и изучалась возможность их экономии; в методике Тейлора использовались различные инструменты, и его подход был более тщательным, нежели «промышленная механика» с ее «применением науки в ремесле»[1193], не выходящая за границы каждого действия и не учитывающая «килограмм-метры» Кулона[1194]. Эффективность изучается бесконечно, результаты исследуются с точки зрения количества произведенной продукции и возросшей скорости. Значение имеет лишь практический результат и достигнутый прогресс. Отсюда – повышенное внимание к ним в конце эксперимента: теперь человек за один рабочий день может перенести 47 тонн болванок на расстояние двадцати метров, а в начале эксперимента переносил только 12 тонн; количество движений каменщика при том же уровне усталости сокращается с восемнадцати до пяти; количество содержимого в лопатах землекопов пересмотрено и стандартизировано, чего раньше не было:

Опытные экспериментаторы выбрали нескольких землекопов и заплатили им премию за честную работу. Постепенно стали изменять массу содержимого лопаты и в течение нескольких недель следили за соблюдением всех сопутствующих условий труда. В ходе эксперимента было обнаружено, что максимальная эффективность работы хорошего землекопа достигается при массе лопаты около 10,25 кг. Конечно, не для всех цифра одна и та же, но она варьируется в пределах 1–2 кг[1195].

В дополнение к этому был создан общественный орган, состоящий из сформировавшихся в новых условиях «специальных людей»[1196], которые должны были предварительно пройти обучение и выступить в качестве необходимой модели. Тейлор настаивает на существовании этого «концептуально» нового слоя, представители которого могут терпеливо вести кропотливые исследования, продолжающиеся порой не один год: «необходимо, чтобы один человек готовил работу, а другой выполнял ее»[1197]. Главная новация, обращенная в будущее, – появление «кадров», администраторов и «нормировщиков», которым вменяется в обязанность изучение оптимальной формулы движений, обращения с оборудованием, поведения, – все это для того, чтобы улучшить результаты труда с наименьшими затратами. Создается новая «наука»: «научная организация»[1198], причем акцент делается на слове «организация», скоординированных действиях людей и среды, чего не было в старинной «промышленной механике»[1199], принимавшей в расчет лишь силу и рычаги.

Конечно, и здесь наблюдалась ограниченность, что лишь подтверждает сложность изучения труда и попыток обобщения. Тейлор оставляет в тени порог усталости, базируясь лишь на том, что говорят сами работники, а также затраты энергии или психологические реакции каждого человека, даже те, которые уже были описаны в литературе. Также он игнорирует «расслабляющую функцию бесполезного движения»[1200]. Несмотря на очевидный вклад в науку, в теории Тейлора содержится множество прежних лакун и недостатков, которые замечали еще его современники:

Тейлор опирается на мнение работника. Это мнение не имеет научной ценности. Не только рабочий может вводить в заблуждения исследователя, но, что гораздо важнее, из‐за потенциальных отдаленных последствий усталости он может заблуждаться сам[1201].

Эти недостатки тем более «досадны» в связи с тем, что Тейлор неосторожно «увольняет или понижает в должности самых упрямых [рабочих], не желавших делать никаких усилий»[1202], не обращая внимания на эмоциональную сторону ситуации. Он игнорировал личность рабочего, хотя уже было признано, что подобное игнорирование вызывает вопросы[1203]. Выдерживали лишь самые крепкие и решительные. Только они могли считаться наиболее «подходящими». Самые безжалостные критики Тейлора особенно отмечали это его упущение: они все больше фиксировались на психологических проблемах и указывали, что рабочие превращаются в «тупые автоматы», становятся «бессмысленным продолжением станков»[1204], о чем еще в 1913 году писала «Рабочая жизнь» (La Vie ouvrière).

Начиная с 1910‐х Генри Форд продвигает подобный тип механизации на своих заводах в Детройте. Все движения предельно обезличены, любое перемещение сведено к минимуму. «Никто не должен делать больше одного шага… тот, кто вставляет болт, не трогает гайку. Тот, кто накладывает на болт гайку, не закручивает ее»[1205]. Конвейер представляет собой устройство, «упрощающее» работу, «механические транспортеры»[1206] подвозят детали «прямо к исполнителю»[1207], в результате чего работающие рядом люди совершают одни и те же последовательные движения, что повышает эффективность. Изобретатель из Детройта не обращает внимания на усталость рабочих, его интересует лишь рост производства, сокращение времени, переход от «9 часов 54 минут, требовавшихся для сборки мотора» в октябре 1913 года, к «5 часам 56 минутам полгода спустя»[1208]. Все это вело к постоянному «успеху», замешенному на глухом сопротивлении рабочих, которым казалось, что им отказано в «праве думать»[1209], на игнорировании личности, на отказе от задачи, на постоянной текучести рабочей силы, в результате которой отдельные подразделения завода должны были ежегодно нанимать до трех сотен новых рабочих, чтобы заполнить пустующие рабочие места[1210]. Наконец, никаких гарантий того, что не последует увольнение с работы: «Не стоит выступать, потому что в противном случае тебя в два счета вышвырнут за дверь и в два счета найдут тебе замену»[1211]. В 1914 году Форд отреагировал повышением заработной платы и сокращением рабочего дня с девяти часов до восьми – желая привлечь больше рабочих, он «играл» с цифрами заработков и продолжительности рабочего дня.

Исследования усталости на работе в начале XX века, таким образом, были неполными, если не сказать «расчлененными», каждое содержит что-то, чего не было в предыдущем, в каждом о чем-то умалчивается: либо о сложности движений, либо о физических затратах организма, либо об усталости и ее пороге, и все они – о частной жизни, ее проблемах и рисках, о чем некоторые критики все же начали упоминать[1212].

Логика энергии

В конце XIX века произошло еще одно изменение, радикальным образом обогатившее исследования как Гирна, так и Тейлора, Форда и Моссо, оставаясь в то же время в жестких рамках физиологии.

В его основе – значительно переосмысленный взгляд на энергию. Ученые и инженеры пытаются понять, как оптимальнее возместить энергетические затраты; более тщательно, чем прежде, изучают опасности, возникающие для живого мотора, исследуют его питание и существенную роль в его функционировании отводят потребляемой человеком пище. Очевидно, что это делается для более тщательного исследования работы «телесной машины». По-новому освещаются вопросы питания и тепла. В мельчайших подробностях пересчитываются поступление энергии, в особенности из пищи, и ее расходование. В 1890‐х годах лаборатории ученых преобразились, исследования решительным образом сосредоточились на органических потерях и их причинах, на ресурсах и их кондиции. На первый взгляд, продолжают рассматриваться «закрытые» комнаты конца XIX века, но, помимо дыхательного обмена, изучавшегося Лавуазье[1213], и потерь тепла, исследованных Гирном[1214], анализируется весь комплекс того, что входит в тело и выходит из него (ingesta et excreta), весь комплекс выделения тепла, весь комплекс задействованных сил. Внимание сосредоточено лишь на субстанциях, служащих машине. Инструменты меняются, предметы и запросы диверсифицируются, смешиваются физика и химия, анализ механики и анализ выделений. Самый символичный пример этого – «калориметр Этуотера – Розы»[1215], установленный в 1898 году в Мидлтауне, штат Коннектикут. Это сложное оборудование, включающее в себя фильтры и датчики, водонепроницаемые панели и мельчайшие отверстия для регистрации «механической работы, излучаемого тепла, скрытой теплоты испарения кожей и легкими»[1216], газообмена, а также поглощаемых и выделяемых веществ. Работа длится в течение нескольких дней, участники эксперимента, как следует «изолированные» и находящиеся под постоянным наблюдением, чередуют занятия – пишут, читают, крутят педали на эргономическом велосипеде, занимаются обычными делами, отдыхают. Решающий принцип – определение отсутствия усталости в долгосрочной перспективе по беспрецедентному показателю, исходя из того, что «в ходе эксперимента не меняется ни вес, ни характер испытуемого»[1217]. Подобному методу оценки способствовала совершенно новая практика взвешивания, его функциональное использование, его упрощенные формы и повторяющиеся санкции[1218]. Прежнее стремление к «отсутствию усталости» впервые получает ответ, выраженный в цифрах: поддержание уровня массы тела – показатель, важность которого больше, чем можно подумать.

Аппарат воссоздает таблицы Гюстава Гирна, добавляя к ним питание и сопоставляя энергию, затраченную во время отдыха, с затраченной во время работы. К тому же теперь, после расчетов Константина Микулеску, сделанных в 1892 году[1219], эта последняя может быть «выражена» в калориях: механический эквивалент калории – сила, равная 435 килограмм-метрам; энергия, затраченная на совершение определенной работы, теперь подсчитывается в калориях.

Оригинальна оценка пищевой ценности потребленных продуктов и их распределения: 107 граммов белков, 64,5 грамма жиров и 407,5 грамма углеводов соответствуют 2602 калориям рациона покоя. Альбумин представляет «пластические продукты питания» Либиха[1220], которые, очевидно, должны заменить собой «части», разрушенные функционированием организма, тогда как жиры и углеводы представляют собой «дыхательные продукты», воплощающие топливо. Надо упомянуть еще более оригинальную вещь, касающуюся ситуации работы: при совершении работы в 192 000 килограмм-метров на велосипеде при значительном росте прочих расходов потребление белка увеличивается на 1 грамм, со 107 до 108 граммов; это «основополагающий факт, показывающий, что мышечная работа не увеличивает расходование азота»[1221]. Этот факт тем важнее, что слабый клеточный распад при совершении работы ограничивает роль, традиционно отводимую белкам[1222], и в то же время повышает значение углеводов и их окисляющей способности. Рационы рабочих пересматриваются, уделяется небывалое внимание веществам, которые, как предполагается, способствуют сопротивлению усталости; наблюдается отход от превозносимых в 1833 году принципов бальзаковского сельского врача с их зацикленностью на защитной роли «белого и красного мяса»[1223] в пользу других веществ, в первую очередь сахара и крахмала.

В начале XX века продолжает подтверждаться необходимость восстановления равновесия продуктов питания. Пьер Фовель делает следующее наблюдение: в течение пяти лет масса тела человека (67,5 килограмма) остается неизменной, притом что он «ежедневно проезжает на велосипеде по сто – сто пятьдесят километров, не испытывая при этом усталости», а количество потребленного им белка ограничивается шестьюдесятью-семьюдесятью граммами в день[1224]. Аналогичный вывод делает Рассел Читтенден, за несколько месяцев изучивший множество кейсов:

Испытуемые постепенно сократили свой пищевой режим, в особенности потребление белков, перестали быть мясоедами и сделались вегетарианцами. Они не только не испытывали страданий, но у них прибавилось сил; многие стали весить больше, у них увеличилась мышечная масса[1225].

Все это побудило Жозефину Йотейко и Варю Кипиани провести в 1907 году исследование физической выносливости в зависимости от диеты: измерение силы на динамометре, измерение усталости на эргографе, дыхания – на спирометре; выводы говорили в пользу вегетарианской диеты: «Количество выполненной механической работы [при этой диете] возрастает на 50%»[1226]. Конечно, это приблизительный результат, потому что исследование не было крупномасштабным, но он все же обнаруживает возросшее внимание к диете, мясу, энергетической ценности потребленной пищи. Сообщение Жюля Лефевра, сделанное в 1904 году, более обстоятельно. Член Академии подробно описывает свой собственный опыт:

В конце длительной прогулки в горы между 16:30 и 18:30 я спустился с пика Бигорр[1227] в город Люз. Я шел 20 километров и спустился на 2200 метров, что соответствует работе в 250 000 килограмм-метров за два часа, то есть 125 000 килограмм-метров в час[1228].

Он утверждает, что «не испытывал усталости» и сохранял «физиологический порядок», тогда как его спутники, несмотря на «крепкое телосложение», были совершенно вымотаны, а некоторые даже не могли за ним следовать. Со свидетельством участников не поспоришь. Однако Жюль Лефевр упоминает собственный вес, стабильный на протяжении долгого времени, – важнейший недавно обнаруженный, как мы видели, признак «неутомимости»; он на протяжении «тринадцати лет» соблюдал строгую диету: «количество белка в состоянии работы и покоя в сутки не превышало 60 граммов», зато он употреблял «много углеводов, особенно сахара»[1229]. Качественные различия в диете сказываются на уровне выносливости организма, и ими же объясняется разница между выводами Гюстава Гирна середины XIX века[1230] и Жюля Лефевра, сделанными несколько десятилетий спустя. Гирн ограничился лишь исследованием «дыхательной мощи»[1231], тогда как Лефевр изучал энергетическую ценность продуктов питания. Произошло заметное смещение наблюдений в сторону количественного определения «вещества», на котором работает «мотор».

Между движением и энергией

Мелкие движения, изученные Фредериком Тейлором, эргографические измерения, сделанные Анджело Моссо, могут быть пересмотрены с учетом замеров энергии. Объединить все это впервые задумал Жюль Амар, в 1912 году организовавший кафедру «профессионального труда» в Национальной консерватории искусств и ремесел. Он тоже считает нестабильными критерии и измерения в зависимости от вида деятельности, находит необходимым создание эталона движений и времени, а также рассчитывает на обязательное их улучшение. С другой стороны, Амар добавляет оценку расхода калорий для оптимальной их экономии и оценку рационов питания для повышения эффективности работы. Его эксперименты намеренно разнообразны, можно сказать – несопоставимы, учитываются особенности каждого вида деятельности: «ходьба с грузом, манипуляции с напильником, с молотком, с пилой, работа с секатором, с деревом, полировка стекол, работа землекопа, машинопись, произнесение речей…»[1232]. Эти наводящие на размышления цифры, как предполагает Амар, будут широко использоваться.

«Манипуляции с пилой» – один из самых глубоко изученных примеров, а цель исследований остается прежней: «добиться максимальной производительности в день… при неизменном уровне усталости»[1233]. Иными словами, промышленность выдвигает два требования: стабильность расходов и повышение производительности. Продолжаются всевозможные измерения. Никогда еще физические данные так не уточнялись: выверялись масса и длина инструмента; оговаривалась его «режущая способность»; взвешивались металлические опилки; каждое движение и его результат фиксировались пишущим устройством, похожим на эргограф Моссо; барабанчики с градуированной шкалой, похожие на аппараты Маре, регистрировали ритм дыхания и пульс[1234]; кислород и углекислый газ проходили «через двойной клапан»[1235], прикрепленный к маске. Таким образом, множество показателей сообщало о наступлении усталости: эргограф фиксировал снижение частоты движений и исчезновение их легкости, барабанчики с градуированным шкалами – учащение дыхания и усиление кровообращения, усиливавшееся потоотделение говорило о значительных затратах энергии, поза рабочего была показателем общей потери сил, наконец, сам он сообщал о возможных болях, их интенсивности, локализации, и объективные данные дополнялись субъективными.

Эксперименты продолжались, выводились средние показатели, и в итоге был сделан главный вывод: 70 движений в минуту, совершаемые пильщиком, гарантируют наивысшие результаты – притом что рабочий не устает:

Оптимальный ход работы таков: работа длится пять минут, человек совершает 70 движений в минуту, после чего ему необходима минутная передышка. В целом соотношение продолжительности отдыха и работы составляет один к пяти. Можно с уверенностью сказать, что через час работы в таком ритме рабочий пребывает в нормальном состоянии, близком к состоянию покоя: его дыхание учащается лишь на 20–25%, пульс в среднем возрастает на 20%. В функционировании организма не наблюдается никаких нарушений[1236].

Работа может продолжаться без заметных изменений, и масса тела при этом в течение многих дней также остается неизменной. В то же время результаты работы могут меняться в зависимости от инструментов, их формы, конструкции и веса. Например, работа с короткими пилами требует в среднем 150 движений в минуту[1237], что моментально меняет все имеющиеся данные и подтверждает тезис о том, что у каждой рабочей ситуации есть своя собственная специфика[1238].

Жюль Амар, изучавший «манипуляции» с первым напильником, по-прежнему настаивает на энергии: за один час отдыха затрачивается 85,911 калорий; за один час работы затрачивается 218,621 калория, следовательно, на совершение усилий затрачивается

218,621 – 85,911 = 132,71[1239].

Количество калорий, затрачиваемых в сутки в состоянии покоя, отныне следующее:

85,911 × 24 = 2061,864.

Таким образом, на работу в течение 8 часов 30 минут (полтора часа при этом уходят на отдых) затрачивается

2061,864 + (132,71 × 7) = 2061,864 + 928,97 = 2990,834 калории.

Также надо сказать об очень показательных экспериментах, проводившихся с учеником на производстве. Это был еще неловкий человек, движения которого «быстры и порывисты», который «быстро устает» и который совершает «большую работу»[1240], а результат этой работы очень мал. Его энергозатраты могут вдвое превышать энергозатраты опытного рабочего (около 2000 калорий против менее чем 1000 калорий, которые тратит более опытный рабочий), при этом обнаруживается множество помех. Отныне это считается «вредящим как здоровью рабочих, так и прогрессу промышленности, в которой они заняты»[1241].

Ученик, у которого пока не выработалась сноровка, и опытный рабочий на выполнение одних и тех же действий затрачивают разное количество энергии – в этом состоит различие между ними. Доказано, что на восполнение энергозатрат им требуется разное количество пищи, и в этом заключается новизна исследований Жюля Амара. Он использует недавние работы, посвященные «горючему», в которых речь вновь идет о «семи классах диет для рабочих с точки зрения их энергетической ценности»[1242], предложенных Тигерстедтом в начале века:

1. От 2000 до 2500 калорий

2. От 2500 до 3000 калорий

3. От 3000 до 3500 калорий

4. От 3500 до 4000 калорий

5. От 4000 до 4500 калорий

6. От 4500 до 5000 калорий

7. От 5000 калорий и выше

Таким образом, опытному рабочему подходит рацион второго класса, а ученику – рацион четвертого класса. Согласно данным Этуотера, первому следует потреблять 464 грамма углеводов и 104 грамма белка, второму – 556 граммов углеводов и 136 граммов белка[1243]. Получается, что первый затрачивает меньше энергии для достижения лучшего результата, а второй тратит больше, и результат его труда при этом ниже. Жюль Амар был первым, кто установил причинно-следственную связь между выполняемой работой и вызываемой ею усталостью, а также рационом питания, необходимым для восполнения энергозатрат, описал различия между «учеником» и «опытным рабочим», проанализировал способы улучшения ситуации и связанные с этим издержки.

Без сомнения, помимо неизбежных различий в зависимости от «задачи» по-прежнему существует разного рода «нехватка», упоминавшаяся Амаром в связи с «нервным истощением» и его по-прежнему недостаточно объективированной оценкой: «не устранена возможность»[1244] индивидуального отношения к разнообразным нарушениям. Арман Эмбер, член Академии наук и один из основателей «физиологии труда», в самом начале XX века продемонстрировал, что рабочие движения субъективны, не всегда механистичны, меняются в зависимости от «ощущения» легкости и зависят от индивидуальной манеры расходования сил. Это видно из выбора маршрута при походе в горы: испытуемые интуитивно предпочитали «прямой дороге, но с крутым подъемом, более длинный и пологий обходной путь»[1245]. Решение приходит из ощущений, неясных оценок, из «прочувствованных» трудностей. В более общем плане в конце XIX века расширилась психологическая «территория», при этом возможный дискомфорт, интимные симптомы, неподходящее поведение долгое время в расчет не принимались[1246]. Именно тогда Жан-Морис Лаи указал на эту проблему, рассматривая ее как программу действий, пока расплывчатую, но призывающую к глубоким и долгим исследованиям:

Мы убеждены, что условия, в которых протекает работа, сопровождающие ее спешка и волнения, однообразие, навязанный ритм и моральное принуждение суть ускользающие от лабораторных исследований причины самых тяжелых несчастных случаев. На мой взгляд, важное место среди возможных последствий такой работы занимают психические заболевания[1247].

На рубеже веков обостряется внимание к «психическому», к нервной слабости и неврастении, но пока это внимание не обращено на сферу труда. Как бы то ни было, «психологизация» наступает, и все говорит о том, что она требует уточнений. К тому же появляется уверенность в ее специфичности: Альфред Бине доказал «невозможность установить связь между ростом усталости школьников и потреблением ими хлеба в экзаменационный период»[1248], так как это зависит от психического истощения.

ГЛАВА 23. МИР «ПСИХИЧЕСКОЙ» УСТАЛОСТИ

Постоянное стремление выразить все с помощью цифр не остается без последствий. Взгляд фокусируется на механике и физиологии, а тело при этом уподобляется машине. В конце XIX века становятся очевидными ранее неизвестные объективно существующие феномены, касающиеся движений на работе и питания, силы и энергии, ритмов и длительности работы, наконец, поддержания массы тела. Появился метод оценки.

С другой стороны, мало внимания уделялось психологии и чувствам. Однако в Новое время интимный, частный аспект – огромный мир психики, о существовании которого заявил XIX век, – неизбежно стал выходить наружу и комментироваться. Об этой стороне жизни упоминает Анджело Моссо, подчеркивая, что такая «территория», существуя, осталась неизмеренной, ускользнула от расчетов механиков и энергетиков:

При изучении различных проявлений усталости в первую очередь в глаза бросаются два феномена: уменьшение мышечной силы и внутреннее ощущение усталости <…> Таким образом, перед нами физическое явление, которое мы можем измерить и сравнить, и физическое явление, которое измерениям не поддается[1249].

В конце XIX века именно это второе явление оказывается в центре внимания. Оно становится глубже, некоторые ученые, давая ему определение и стремясь быть в рамках повседневных опытов, считают, что оно выходит за пределы сферы труда: «Усталость, на первый взгляд, – это особое ощущение, это проявление нашей способности чувствовать»[1250]. Она может стать «сигналом тревоги», защищать организм, когда ситуация становится угрожающей, ее может выявить новый интерес к механизмам осознания наряду с совершенно новой ролью утомления и вызываемых им проблем.

Необходимость не забывать об этом связана с определенными условиями, произведшими настоящую революцию в сознании. Речь идет о ситуации 1870–1880‐х годов: мир стал более «изнуряющим», «утомительным». Появились новые средства передвижения, паровые машины, электричество, телеграф, средства массовой информации, реклама; чувства людей подвергались испытанию и иногда подавлялись. «Волнения» классического мира[1251], нагромождение дел и забот принимают здесь новый оборот, охватывают более широкую публику; неожиданно нарастает и распространяется напряжение – совершенно особое, идущее от периферии к центру и наоборот.

Устанавливаются и комментируются два возможных источника усталости, мышечной и психической. Скорее речь идет о двух системах описания, использовавшихся и ранее, но теперь им уделяется больше внимания: усталость, увиденная «извне», и усталость, увиденная «изнутри». Последняя оказывается важнее, чем представлялось раньше: она подтверждает нарастающее чувство обособленности индивида, который теперь все больше тревожится о себе самом, исследует свои неудачи, дискомфорт, свою «несостоятельность». При этом физические и психологические усилия могут совершаться одновременно, продолжая друг друга в бесконечных внутренних вариациях. Это ведет к появлению глобального взгляда на усталость, вниманию к частной жизни каждого.

Для описания психологической усталости требуется меньше телесных метафор, чем для описания усталости мышечной, – всех этих гуморов, нервных токов, сжигания энергии, и в этом ее альтернативность. Создается поле, мобилизующее в значительной степени скрытые внутренние механизмы.

Революция в литературе

Литература находит здесь новое пространство для исследований и начинает его решительным образом осваивать. Старому усталостному «нарративу»[1252], изобретенному в XVIII веке и унифицирующему эпизоды изнеможения, возникшего вследствие каких-то действий и ситуаций, приходит на смену нечто другое – более индивидуальное и личное. Здесь в расчет берутся не столько обстоятельства и ощущения, сколько впечатления, воображение, эмоции, верования, иллюзии «живых» свидетелей, голос которых может передать литература; подобные свидетельства уже высказывались некоторыми рабочими в 1830‐х годах[1253].

Речь идет о чем-то совершенно новом и в то же время современном тому, о чем говорят механик или специалист по энергетике. Подтверждается невозможность ограничиваться одной лишь физиологией. Такова усталость Рамунчо, героя одноименного романа Пьера Лоти, «ощущение» контрабандиста, у которого после всех его афер и столкновений с испанскими карабинерами сны путаются с явью, «всеобъемлющее» состояние, при котором кинестетика смещается в область воображения, а мышечное перенапряжение сменяется ментальным:

Блаженство всех чувств… <…> В свежем дуновении девственно прекрасного утра его молодое тело наполнилось каким-то благотворным оцепенением, ум оставался в полусне. Впрочем, ему хорошо были знакомы подобные впечатления и ощущения… возникавшие после удачно провернутой контрабандной сделки[1254].

Так же изнурена была Катрин, героиня романа Золя «Жерминаль» (1884), откатчица, возившая вагонетки на шахте Жан-Бар. После аварии на шахте, когда лопнули канаты подъемника, она в полузабытьи бежала вверх по лестницам:

…стало сводить судорогой руки и ноги. Сначала она почувствовала только легкое покалывание. Потом ступни и ладони онемели, не ощущали ни железа, ни дерева. Боль сначала тупая, потом острая, жгучая, скручивала мышцы. Вся замирая от ужаса, Катрин вспомнила рассказы старика деда о тех временах, когда не было подъемной машины и клетей и когда десятилетние девчонки выносили в корзинах уголь из шахты на своих плечах, карабкаясь по лестницам без перил; стоило одной из носильщиц поскользнуться или просто куску угля выпасть из корзины, и три-четыре девочки падали головой вниз[1255], [1256].

Наконец, наступило изнеможение, которому нельзя было сопротивляться:

Она не сознавала, что делает. Когда она вскидывала глаза, огни лампочек кружились перед ней, извивались спиралью. Кровь застывала у нее в жилах; она чувствовала близость смерти, малейший ветерок мог бы сбросить ее в пропасть. <…> Катрин так никогда и не узнала, как она выбралась, как ее вынесли на плечах, как ей не дала упасть сама теснота хода. И вдруг в глаза ей ударило солнце, а вокруг заревела, заулюлюкала толпа разгневанных людей[1257].

На первый взгляд здесь нет никакой связи с высказываниями механиков, однако это очень обогащает картину совершаемых усилий.

В тексте Золя мы впервые видим проникновение в субъективные, сугубо личные глубины усталости – панику, страх, блуждания мысли, крах надежд, их небывалое противостояние холодному расчету.

Те же глубины усталости мы видим несколько с другой стороны в романе Виктора Гюго «Труженики моря», написанном в 1866 году: здесь нарастает значение психологической сферы, эмоций, удивления перед лицом добровольного сопротивления. Рыбак Жильят упорно чинит разбитый корабль, и эта работа, можно сказать, против его воли становится частью ментального мира, который оказывается сильнее его. Решимость Жильята подпитывается желанием отомстить тому, кто сломал корпус, сходни, мачту. Его ярость, движения, усилия приобретают космический масштаб. Отсюда – стремление игнорировать изнурение, отодвинуть горизонт: «Мышечная усталость всегда является той нитью, которая тянет к земле, но необычность предприятия увлекала Жильята в мир каких-то возвышенных и туманных фантазий. Порою ему мерещилось, что он ударяет молотом по туче»[1258], [1259]. Его жесты уходят в бесконечность. Его усталость «грандиозна», силы неожиданно приходят как будто из-под земли, неумолимая воля рабочего человека смешивается с неумолимой яростью моря, которую он хочет впитать в себя и которой хочет подражать. Жильят растрачивает себя в этом неслыханном испытании, желая понять, чтó в изнеможении сугубо индивидуального, а чтó можно разделить с кем-то.

Широко используются и другие субъективные воспоминания. Например, в тексте физиологической направленности поэтапно, шаг за шагом рассматривается усталость велосипедистов – участников двенадцатичасовой гонки, состоявшейся в 1897 году. Исследуются «впечатления», их изменения и отклонения: на седьмом часу гонки «он не видит никого, но слышит зовущий его детский голос», на восьмом часу «начинается бред. Ему кажется, что он на другой планете, а велотрек – это орбита, тренер – солнце, а газон – это плоскость эклиптики…». Позже возникает ощущение, что «в спине установлен аэрометр»[1260]. Взгляд изнутри, таким образом, противопоставляет иллюзии и усилия, спутанность сознания и изнеможение; появилась новая сфера, где преобладают внутренние факторы – как точные, так и приблизительные.

Изобретение переутомления

В конце XIX века появляется еще одно «ментальное» новшество, тоже очень глубокое. Оно заключается в ощущении небывалой «спешки», эквивалентом которой в физическом плане можно считать эффективность, рентабельность: в конце века в городах промышленный рост и экономический подъем вызывают особое возбуждение; во внезапно возникших новых условиях возникает новая усталость. Это небывалый источник «боли», связанной со способом существования в пространстве и во времени.

То же доказывают свидетельства очевидцев, например дневник Батиста Сандра 1880‐х годов, обнаруженный Моной Озуф в 1979-м. Это был учитель нового типа; в дневнике он не только описывал заметное место, которое занимал преподаватель в деревенском или городском сообществе времен Третьей республики, его «авторитет», его «многочисленные обязанности», роль секретаря мэрии, проведение «народных лекций», его вклад в «землеустройство», в «спрямление дорог», в работу «местной академии», в «частную переписку» и так далее, но и впервые употреблял выражение, до тех пор неизвестное, – «переутомление»[1261], чувство нарастающей перегрузки, нагромождение задач, которые необходимо выполнить в ограниченный срок, иными словами, «перегрев» от ожидания, от действий, от поведения окружающих. На первый взгляд в этой констатации «перебора» нет ничего удивительного, связанного с новым статусом учителя в обязательной публичной школе. Тем не менее существуют нюансы и новшества, которыми не стоит пренебрегать. Учитель настаивает на том, что ко времени нужно относиться по-новому, на необходимости действовать быстро, быть выше проблем и принуждений, уметь противостоять мелочам. Это безусловно оригинальный подход, передающий связь между совмещением различных обязанностей, отсутствием пауз в работе, скоростью ее выполнения. Таким образом, Сандр оказывается главным свидетелем глубоких культурных сдвигов во второй половине XIX века.

Термин «переутомление» в 1860–1870‐х годах используется при описании скачек и применяется «к жокею, который в первой половине гонки выбирает слишком быстрый аллюр лошади по сравнению с расстоянием, которое ему надлежит преодолеть»[1262]. Эмиль Литтре в 1870 году отзывается об этом проще: «Переутомлять вьючное или другое животное означает заставлять его двигаться слишком быстро или слишком долго»[1263], а это отрицательно сказывается на животном, потому что в его мышцах создается избыток неразлагаемых вредных веществ. «Слишком быстрое» движение – вот что здесь главное, напрямую связанное с распространением практики зрелищных выступлений и рекордов, это требование, в какой-то момент ставшее символом мира. В качестве главного примера можно привести ипподромы, предмет «неустанной заботы»[1264]: в частности, парижский Лоншан, построенный в 1854 году и привлекающий как любителей делать ставки, так и любителей подвигов. Во второй половине XIX века скорость всех завораживала. Цифры сравнивались и комментировались. «Универсальный словарь естественной истории» (Le Dictionnaire universel d’histoire naturelle) Шарля д’Орбиньи превозносит «удивительных» «чистокровных» лошадей, способных преодолеть 80 футов в секунду, «что предполагает скорость около 9 мириаметров, или 23 лье в час»[1265]. Можно сказать с уверенностью, что это «идеализированная» констатация, потому что 9 мириаметров – это 90 километров в час[1266]. Иллюстрированный журнал Almanach du magadin pittoresque считает скачки в Эпсоме «национальным праздником», а галоп всадников приравнивает к «буре»[1267]. Настоящий наездник должен «летать»[1268], быть стремительным и легким.

Можно привести еще много примеров, отвечающих неожиданно возникшему чувству части общества. «Спешка» становится «всеобщей»[1269]: быстро преодолеваются расстояния, совершенствуется техника, все сферы жизни механизируются, развивается телеграфная и телефонная связь. В результате появляется «новое материальное общество»[1270], изменяются пространство и время, жизнь «становится стремительной»[1271], люди окончательно и бесповоротно начинают «спешить»[1272]. В обновленном в 1888 году «Энциклопедическом словаре промышленности» (Le Dictionnaire encyclopédique de l’industrie) сравниваются 72 разные скорости – чтобы была возможность лучше оценить важность и особенности этого явления: скорости ходьбы и бега, рыси и галопа, поезда и трамвая, ветра и урагана, пули и ядра, парусного судна и миноносца, света и звука, механики и электричества[1273]. Эти бесконечные цифры подтверждают суть озабоченности неудержимым ускорением повседневной жизни.

В результате появляется «переутомление», которое вызывает также озабоченность более мрачными вещами: извращением преимуществ быстроты, ее смутным, неясным, навязчивым «избытком». Альбер Матье – гигиенист, специалист по болезням желудка, а также преподаватель – полагает, что существует новая усталость, вызванная урбанизацией, в результате которой в XIX веке множатся источники раздражения и возбуждения: «Созданная цивилизацией общественная жизнь в больших городах аккумулирует причины нервного переутомления»[1274]. Это больше не ажитация эпохи Просвещения[1275], не теснота, не «круговерть» и не «головокружение», вызванные слишком большим количеством общения, не просто «стимуляция» к действию, не шум от преодоления препятствий[1276], но беспрецедентное увеличение количества сообщений, иллюминации, движений, сигналов, избыток информации и поток разного рода просьб и обращений, в котором люди чувствуют себя тонущими, и возникающий в связи со всем этим ментальный дискомфорт: «Любое продолжительное или чересчур сильное сенсорное возбуждение может вызвать усталость»[1277]. Это ощущение усталости создает вставший с ног на голову мир, и особенностью этого ощущения становится его внутреннее проявление. Таким образом, переутомление может быть следствием переполнения, упадка сил, вызванного избытком рекламы, разного рода коммуникаций, призывов. Именно на этом настаивает Морис де Сеньор, описывая обстановку на Всемирной выставке 1889 года:

Выставленные напоказ товары, хвастовство, афиши, буклеты, реклама всех видов на спинах людей и на автомобилях, она звучит со всех сторон, сверкает на барных стойках, при помощи электричества превращает киоски в светящихся арлекинов – вот великая современная энергия, запускающая движение человеческого муравейника, люди встречаются, налетают друг на друга, толкаются локтями, приветствуют друг друга, оскорбляют, торгуют, покупают, платят и, главное, постоянно кому-то что-то должны[1278].

Среди прочего электричество, эта «фея и служанка»[1279], становится главным примером назойливого вторжения, создающего каскады ослепительных сигналов, объявлений, приглашений: вспомним универсальный магазин «Дамское счастье», описанный в 1883 году Эмилем Золя и увиденный глазами Денизы, героини одноименного романа: «[„Дамское счастье“], сверкавшее, как раскаленный горн… горело, как маяк, оно казалось ей единственным светочем и средоточием жизни»[1280], [1281]. А Эмиль Верхарн в 1895 году в стихотворении «Базар» (сборник «Города-спруты», Les Villes tentaculaires) называет универсальный магазин c его «башнями, сияющими огнями» «ревущим животным»[1282]. Сюда следует добавить и другие обстоятельства и практики, и прежде всего прессу, которой полагалось перевернуть мир частной жизни, ежедневно сообщая срочные новости, удивляя и волнуя, и все это – за очень короткие промежутки времени. Спешит писатель – «общество требует от него выполнения работы в сжатые сроки»[1283]. Спешит и читатель – тексты читаются быстро, без тщательного усвоения: «Те, кто много читает, привыкают к быстрой смене совершенно разных чувств, эмоций и мыслей и ждут, что в реальной жизни ситуация будет схожей»[1284]. Несколько десятилетий спустя все это станет самым банальным явлением – но поначалу воспринималось как невыносимая торопливость, напасть, лишавшая надежды на какую-либо безмятежность. В 1890 году, занявшись изучением «современной цивилизации», русская исследовательница Мария Манасеина обратила внимание на постоянный рост количества газет: в Германии в 1833 году их было 780, а в 1855‐м стало 2500, во Франции в 1827 году – 132, в 1866-м – 1637[1285]. Неизбежные последствия такого чтения – «проблемы со зрением, головокружения, „скачущие“ мысли»[1286]. Отсюда – «умственное переутомление», связанное с постоянным присутствием в мыслях «огромного количества разнообразных проблем»[1287], потока разрозненной информации, против которого выступал также Эмиль Золя: «Было бы очень хорошо не таскать весь шум века у себя в черепе, сегодня голова человека очень тяжела от ужасающего нагромождения всякой всячины, которой ее ежедневно наполняют журналисты»[1288].

Под ударом оказывается множество жестов и родов занятий, свободные профессии и интеллектуальная деятельность, торговля и управление: «Отдых стал невозможен; в любой час приходится браться за перо и отвечать на письмо. В этой беспрерывной гонке нет больше ни минуты, чтобы отдохнуть, ни часа, чтобы снять напряжение…>»[1289] Побеждает пример Америки, подтверждая превосходство Нового Света. Вот «модель современной жизни», настойчиво описываемая в 1890‐х годах: «пятнадцать человек ведут переговоры о пятнадцати разных делах»[1290] в одно и то же время и в одном и том же месте; каждую минуту по одному и тому же месту «проходят три или четыре омнибуса»[1291]. Теодор Рузвельт назвал свою книгу «The Strenuous Life» – «Напряженная жизнь»[1292]. Создается образ промышленника, у которого нет ни минуты времени для себя, который без передышки должен заниматься делами. Чаще, чем в прежние времена, возникают психологические проблемы, навязчивые состояния и идеи:

Я старательно тружусь с восьми утра до десяти вечера. Мне практически некогда поесть. Как правило, я ем стоя остывшую и безвкусную еду. К десяти часам вечера я так устаю, что лишь с большим трудом могу вести записи. Ночью дневные дела продолжают крутиться у меня в голове, и лишь под утро мне удается забыться сном. Я встаю совершенно разбитым, и чтобы иметь возможность приняться за дела, мне необходимо выпить несколько рюмок коньяка[1293].

Переутомление теперь – это не только удар по чувствам и нервам. Это вторжение в психологическую сферу, навязчивые, постоянно повторяющиеся тревожные мысли. Возможные последствия как физической усталости, так и психической, – дискомфорт, смятение чувств, интимные проблемы; загоняемые вглубь, эти неприятности нередко сопровождают друг друга. Даже клиентки «Дамского счастья», этой новой торговой Мекки, описанной Эмилем Золя, оказываются перед лицом «изматывающего» возбуждения: выбор слишком велик, а необходимость считать деньги раздражает. Посетительницы универсальных магазинов мучаются, с одной стороны, растущим пристрастием к покупкам, а с другой – ограниченностью в средствах: «Они наслаждались этим трудным и медленным продвижением, еще более подстрекавшим их любопытство»[1294]. В конце дня они «молчаливо сидели»[1295], удрученные, не в состоянии двинуться с места.

«Борьба за существование»

Надо сказать и о новой роли, отводимой «борьбе за существование» – идее, ставшей расхожей в конце XIX века благодаря поверхностному чтению трудов Чарльза Дарвина, а также укрепившейся благодаря демократическим изменениям и даваемой ими надежде на равенство: «Конкуренция во всех сферах – в свободных профессиях, в торговле и промышленности – очень живая и острая. Все стремятся подниматься все выше и выше»[1296]. Конечно, это спорная мысль, Дарвин никогда не утверждал, что «эволюция, идущая через экологическую адаптацию», ведет к «совершенствованию»[1297], но такую трактовку разделяло достаточное количество людей, чтобы она надолго стала частью общественного сознания. Эта мысль фокусирует напряженность в социальных сферах, ожиданиях, поведении. Она также оправдывает чувство срочности, желание скорее что-то сделать, неизвестную прежде живость, усиленную распространением рыночного капитализма: «Любое опоздание, любая отсрочка могут привести к тому, что он потерпит поражение в борьбе, которую постоянно ведут все живые существа»[1298].

«Struggle for life»[1299], [1300], таким образом, оправдывает существование слова «переутомление», в чем были уверены психиатры конца XIX века, видевшие в нервном истощении угрозу:

К несчастью, современная организация общества, в основе которой лежит оголтелая экономическая конкуренция, весьма способствует тому, что индивид постоянно находится в состоянии нервного возбуждения, являющегося неиссякаемым источником неврозов и вырождения[1301].

Во второй половине века появление социальной лестницы, иерархизация технических навыков, компетенций и зоны ответственности создали новую сферу для соперничества. В качестве примера рассмотрим Северную железнодорожную компанию (La Compagnie des chemins de fer du Nord), где сотрудники делились на категории в зависимости от профессиональной квалификации: 14 – для администрации, 28 – для путевых работ, 43 – для «подвижного состава», 64 – для службы эксплуатации[1302]. Профессия делилась на трудоемкие этапы, медленные и обязательные к исполнению. Это видно из описания «категорий» продавцов в «Дамском счастье» Золя:

Впрочем, у каждого служащего отдела, начиная с новичка, мечтавшего стать продавцом, и кончая старшим, стремившимся к положению пайщика, было лишь одно настойчивое желание: подняться на ступеньку выше, свалив товарища, который стоит на этой ступеньке, а если он окажет сопротивление – проглотить его; эта борьба аппетитов, это уничтожение одних другими было условием хорошей работы машины, оно подстегивало торговлю и создавало тот успех, которому дивился весь Париж[1303].

Мы опять видим иерархическую лестницу, подобную той, что возникла при первой демократизации XIX века[1304], но отличную от нее, более сложную, менее «единую». Представляется, что каждый обходится без «общего блага» и намечает себе собственный путь, планирует собственные выгоды. Иными словами, возникает новая конкуренция, более персонализированная, если не сказать «эгоистичная», укрепляющаяся с развитием демократического общества, более рискованная. Заинтересовавшись вопросом о неврастении, в конце XIX века ее тщательно изучали Адриен Пруст и Жильбер Балле:

В прежние времена сословия были разделены непреодолимыми барьерами, и мало кто из смельчаков хотел выбраться из среды, в которую его поместила судьба. Сегодня же каждый силится занять место выше того, что занимали его предки; конкуренция возросла, во всех слоях общества множатся конфликты интересов и людей. <…> Толпы индивидов пытаются выполнять работу, которая не по силам их мозгу. <…> В конце концов непрерывное возбуждение приводит к истощению нервной системы[1305].

Это ведет к дальнейшему расслоению общества, самые «слабые» стигматизируются, а образу силы и крепости, мужским чертам отдается предпочтение. Отсюда – попытки преуменьшить выносливость женщин, рассматриваемых как «более подверженных нервному истощению»[1306], описываемых как «создания со слабой и нестабильной нервной системой», что благоприятствует изнурению «в борьбе с бесчисленными конкурентами»[1307]. Считается, что положение некоторых «жертв» хуже, чем остальных. Иными словами, переутомление, вызывающее огромную тревогу в стремительно ускоряющемся обществе, затрагивает хилых и «беззаботных», хрупких и неосторожных.

По-прежнему сохраняются и более традиционные противопоставления, неявным образом критикуются те, кто хочет «подняться», выделиться, самоутвердиться за счет учения. Таковы, например, солдаты, выходцы из народа, которых изучал Анджело Моссо в 1890‐х годах, – ребята «крепкие», но проваливающиеся на экзаменах, «заливающие потом листы бумаги»[1308]; или «малограмотный» моряк, которого знал Филипп Тисье, дюжий бретонец, который решил сдать «экзамен на капитана дальнего плаванья», но «переутомился», столкнувшись с трудностями учебы; он изнемог, «похудел, побледнел, захирел», начал кашлять, разболелся и «умер на больничной койке от чахотки»[1309]; или «сорокалетний лакей», описанный Франциском Сарсе в 1895 году. Этот темный человек захотел научиться читать, но вскоре пал жертвой собственных усилий, оказавшись не в состоянии одолеть эту премудрость, несмотря на всю свою «силу воли»:

Он слушал меня с необыкновенным вниманием; я видел, как от усилий надуваются вены у него на висках и на лбу выступает пот. Ежедневный урок длился один час, после чего он, обескураженный, впадал в ступор. Он больше не понимал, что делает. Через неделю у него началось воспаление мозга[1310].

Можно сказать, что переутомление представляло собой угрозу для общества, где царил дух конкуренции и стремления к совершенствованию. Эмиль Золя утверждал: «Мы больны, больны прогрессом, в этом нет сомнения. У нас гипертрофия мозга, наши нервы развиваются в ущерб мускулатуре»[1311]. И все же усталость физическая и усталость ментальная сближаются, вызывая обеспокоенность и муки. В конце XIX века многие пришли к выводу, что появилось «усталое поколение»[1312].

Переутомление школьников

Школа неизбежно должна была столкнуться с такой опасностью. В XIX веке началось ее триумфальное шествие, росло количество даваемых знаний, создавались программы, проводились экзамены, наказания становились жестче – все это складывалось в картину «перегрузки». Школьные амбиции настораживают, экспансия преподавания вызывает беспокойство.

Во-первых, знания: быстрое увеличение их объема поражает свидетелей. Появляются книги «всеобъемлющего» содержания: только в 1820–1830‐х годах в свет вышли «Кто есть кто» (Encyclopédie des gens du monde)[1313], «Современная энциклопедия»[1314], «Энциклопедия полезных знаний»[1315], «Домашняя энциклопедия»[1316], «Католическая энциклопедия»[1317], «Малая энциклопедия для детей»[1318], «Новая энциклопедия для юношества»[1319]. Объем представленной в них информации увеличивается, она постоянно обновляется. «Современная энциклопедия» в 1846 году с воодушевлением сообщает, что «почти вдвое увеличила объем»[1320] по сравнению с изданием 1823 года. Пьер Ларусс в 1866 году уверял, что «никогда еще мысль, постоянно возбуждаемая новыми открытиями, не занималась более разнообразным набором дерзких вопросов и проблем»[1321]. Отсюда – мобилизация воображения, боязнь слишком оригинальных научных достижений, уверенность в том, что учеба – это нечто угрожающее, а обучение проводится форсированно: «В головы наших детей хотят запихнуть слишком много знаний», – сетовал Адольф Тьер в парламенте 13 июля 1844 года, а Виктор Дюрюи несколькими годами позже добавил, впрочем без тщательной проверки информации: «Рабочий день наших детей дольше, чем у взрослых»[1322].

Во-вторых, спешность: многочисленные уроки носят поверхностный характер, материал дается слишком быстро или преждевременно. В 1868 году, жестко критикуя подобные «педагогические приемы», Виктор де Лапрад впервые применил слово, обычно употребляемое по отношению к лошадям: учеба в школе может привести к «переутомлению детского ума и ослабить их тела»[1323]. Несколько лет спустя Жан-Мари Гюйо дает этому объяснение с точки зрения физиологии и призывает отказаться от слишком интенсивной учебы:

Мозг, который у детей достаточно объемен, но неупорядочен, организуется, если заставить его работать слишком активно и быстрее, чем положено в их возрасте; но в результате он не достигнет ни размера, ни силы, которых мог бы достичь без интенсификации учебы[1324].

Подобное беспокойство, символом которого стало английское выражение overpressure in schools[1325], что можно перевести как «перегрузки в школах», в конце XIX века мобилизовало западные общества и 23 июля 1883 года вызвало дебаты в палате лордов. Далее последовали опросы и изучение ситуации. Например, Гертель обследовал в Дании 28 114 школьников и обнаружил, что «29% мальчиков и 41% девочек страдают анемией, диатезом и нервными болезнями»[1326]; немец Рудольф Финкельнбург утверждал, что «80% молодых людей с высшим образованием неспособны к военной службе»[1327]; француз Жан-Батист Фонсагривс обещал неизбежный упадок разным «десятилетним Пико делла Мирандолам, которые поражают своими энциклопедическими знаниями»[1328], а Академия медицины два года – 1886‐й и 1887-й – дебатировала этот вопрос.

Также под прицелом оказались академические и университетские конкурсы. Выдвигаемые ими требования впечатляют. Жесткость отбора настораживает и разочаровывает, а «демократическая, эгалитарная нация»[1329] их навязывает. В 1881 году газета «Ле Паризьен» упрекает их в создании «хилых умников, которые держатся на ногах только благодаря молодости»[1330]. Эжен Далли критикует конкурс в школе Сен-Сир, который предположительно «вызывает сокращение объема грудной клетки»[1331] из‐за недостатка сна и прочих лишений. Жорж Дюжарден-Бомец плохо отзывается о конкурсе в педагогическом учебном заведении для девушек, где на двадцать пять мест претендуют пятьсот кандидаток, что, по его мнению, оказывает «пагубное влияние»: «Печальные последствия умственного переутомления можно наблюдать в особенности в момент поступления, после пережитого волнения и усталости, вызванных конкурсом»[1332].

С распространенной в XIX веке точки зрения опасности для девушек возрастали. Робертсон де Манчестер видит в этом причину «смерти во время родов»[1333], а Альфонс де Кандоль – причину психических заболеваний, удивляясь «количеству девушек, выбравших профессию учительниц и попавших в психиатрические лечебницы»[1334]. Граф Шефтсбери даже приводит цифры: в 1882 году в Уэльсе из общего числа школьных учителей, попавших в психиатрические лечебницы, женщин было 145, а мужчин – 38[1335]. Корреспондент Medical Times говорит о том, что «многие из девушек были сражены болезнью на втором или третьем году специального обучения»[1336]. Объяснение все то же: женская «нервная система» считается «гораздо более уязвимой»[1337].

Если смотреть шире, речь идет о неясной патологии, созвучной тогдашним взглядам на физиологию. Прежде всего, это приток крови к мозгу, вызванный умственными усилиями, как следствие – головные боли, зубная боль от «гиперемии», носовые кровотечения, зоб, менингит, кровоизлияния, воспаления глаз. Морис де Флери, парижский врач, специализирующийся на «психических заболеваниях», констатировал тревожный факт: «Восьмилетний мальчик, к которому меня вызвали, сам догадался вытянуться на ковре, чтобы улучшить кровообращение в голове»[1338].

Далее следует ослабление организма, что благоприятствует действию микробов, открытых в конце XIX века, – тифозной лихорадки, туберкулеза, многочисленных хронических инфекций и разнообразных заражений. Наконец, нервное истощение, вызванное беспомощностью и одиночеством, описанное психиатрами конца века:

Кабинетный ученый продолжает работать и ночью. На протяжении долгих часов он фиксирует внимание на изучаемом предмете. В кровать он ложится в 3 или 4 часа утра, но спать не может. Его воля не в состоянии умерить беспорядочную мозговую деятельность. Он не только не спит, но и испытывает мучительный холод в руках и ногах, спазмы в голове, ломоту во всем теле, боли в животе. Как правило, нормальный ночной сон восстанавливает истощившиеся силы, но если приступы мозговой усталости повторяются, эти симптомы могут нарастать и пациента может настичь церебрастения, церебральная форма нервного истощения. <…> Пример показывает, как под влиянием только лишь переутомления мозга могут развиться нарушения всех функций организма, в особенности пищеварения и кровообращения…[1339]

Картина пессимистичная, даже тревожная, показывающая обострение физических симптомов, их внезапность, их разнообразие, «потребность в отдыхе», разного рода слабости, усиление дискомфорта, «парестезии, ощущение мурашек по коже, онемение»[1340]: появляется современный индивид, далекий от совершенства, «зацикленный» на себе, находящий в собственном теле и поступающих от него сигналах свидетельство своей целостности. Отсюда – все более систематическое стремление определить, что тревожит, обуревает, мучает, мешает, желание увидеть незаметные и разнообразные признаки усталости. Эта пессимистичная картина также демонстрирует ставшую очевидной в конце XIX века оборотную сторону господства технического прогресса со всеми его станками и ритмами: внезапную уязвимость, неудовлетворенность, неприспособленность, вызывающую досаду и не поддающуюся контролю. Переутомление и его специфические последствия в этом случае обнаруживают трудности принятия изменений мира, в котором «экстремальная» скорость может оказаться навязанной. Впервые усталость становится образом жизни, неизбежным условием существования и судьбой.

Неврастения

Появилось новое название для этой проблемы, для этого общего зла – «неврастения», высшая степень переутомления, нервная слабость, удар по любой инициативе, по любой реакции. Ее описания появляются в основном в 1880‐х годах[1341]. Таков, например, описанный Вёрджилом Борелом в 1898 году полковник английской армии, жертва «большого физического утомления», неспособный «сконцентрировать внимание», такой изможденный, что «подвергает сомнению собственное существование»; все это началось «после усиленной и длительной умственной работы», «значительной физической усталости» на фоне «больших неприятностей»[1342]. Мнения специалистов совпадают[1343], подобная картина распространяется, беспокоит, пугает, разоблачается, вызывает ненависть, страх вырождения из‐за «упадка нервной системы». Картина эта, как правило, весьма приблизительна, можно сказать, груба. Шарль Фере прибегает к этому образу в 1894 году, чтобы в весьма ядовитой и сардонической манере описать своих «невропатических родственников»: «История болезни еврейского народа в высшей степени благоприятна для наблюдения подобных фактов. <…> Согласно Анри Межу, легенда о Вечном Жиде, возможно, всего лишь ее популярное изложение»[1344]. Здесь мы видим стремление выразить через образ слабости самые черные и опасные мысли.

В конце века этот образ появляется и в литературе, подтверждая важнейшую роль такого явления, как неврастения, в культуре того времени. Символом эпохи становится тщательно выписанный Жорисом-Карлом Гюисмансом в романе «Наоборот» образ дез Эссента, возрастающая слабость которого становится угрожающей и заставляет его «оставаться в постели»:

Невоздержанность в холостяцких привычках, утомительная работа ума усилили врожденный невроз, истощили кровь, и без того в их роду истощенную. В Париже дез Эссенту пришлось пройти курс гидротерапии, так как у него дрожали руки и были сильнейшие невралгические боли. От них перекашивалось лицо, стучало в висках, кололо в венах, тошнило, причем тошноту можно было перебороть, только если лечь на спину и погасить свет[1345], [1346].

Воспоминание становится тоньше, углубляется, память играет со слабостью и немощностью, вызывает страдания, парадоксальным образом смешанные с отсутствием сил и с усилием, с ущербностью и с болью; это своеобразный способ «больше не существовать», чувствуя себя «более живым в ускользающей жизни»[1347]. Ги де Мопассан весьма реалистично вызывает в памяти пустоту, состоящую из беспомощности и истощения, исчезновения и в то же время боли:

День утомляет меня, надоедает мне. Он груб и шумен. Я с трудом встаю, нехотя одеваюсь и выхожу из дому с сожалением. Каждый шаг, каждое движение, жест, каждое слово, каждая мысль тяготит меня, точно я подымаю непосильное бремя[1348], [1349].

Неврастения – это болезнь мира, болезнь «современной суеты»[1350]. При ней все встает с ног на голову, человек возбужден, ему трудно сосредоточиться, он испытывает беспокойство. Возможно, неврастения стала главным симптомом эпохи, обобщающим образы бытия: «анемия и слабость нервной системы, визитная карточка нашего времени»[1351]. Это еще один признак беспрецедентной тревоги, связанной со всякого рода удовольствиями, все более свободным принятием наслаждения и его невозможностью. Октав Мирбо рассматривал в 1894 году подобный интенсивный и личный «подход» «как одно из главнейших прав человека, но также как одну из самых высоких и наиболее священных его обязанностей»[1352]. Последствиями этого могут быть неврастения и импотенция, которые вызывают страх, новую фрустрацию, интимное болезненное страдание: импотенция накладывается на упадок сил. Начиная с середины века на фоне медленной либерализации и отказа от прежних запретов врачи «не перестают повторять» с убежденностью: «игнорирование половой функции – это насилие над природой»[1353].

Как бы то ни было, неврастения оказывается главной проблемой конца века, и Джордж Бирд одним из первых в 1869 году дал ее описание[1354]. Прежде всего он предложил оригинальный механизм, в значительной степени навеянный современной ему техникой: организм сравнивается с электрическим конденсатором, работоспособность которого неизбежным образом оказывается ограниченной, или с паровым котлом, также с ограниченным объемом[1355]. Неврастения возникает, когда «избыток» давления вызывает разрыв, уничтожая всякую энергию и блокируя любую реакцию. Коротко это можно назвать «нервным истощением»[1356]. Это образ переутомления, когда мобилизуются все силы и переходятся все пороги, а также всякие его индивидуальные вариации, связанные с выносливостью и уязвимостью каждого отдельного человека; трудности «современной жизни», надо это повторить, которые Джордж Бирд выделяет, в частности, в американской жизни и называет American nervousness[1357]. С ним соглашаются и европейские авторы, расширяя контекст, как это делает Людвиг Хирт, профессор из Вроцлавского университета, уподобляя неврастению и ее американский «источник» «сотворению» современности:

Действительно, неврастения была изобретена современной жизнью, желанием как можно скорее стать богатым; она обнаружилась в той части света, где работают, живут и стареют очень быстро, где нервозность достигает наивысшей степени: мы имеем в виду Америку[1358].

Остается более широкий психологический контекст, состоящий из «раздражительности», «нарушений сна», «физической слабости», «нерешительности», «навязчивых состояний», «сильных страхов», «постоянной тревоги», «беспочвенных дурных предчувствий и страха»[1359]; внутренний мир постепенно детализируется, дифференцируется, углубляется, оказывается в самом центре изнурения и всего, что его сопровождает. Исследование множит образы, акцентирует внимание на эмоциях, чувствительности, личных потрясениях, в результате чего сфера внутренней жизни становится всеохватывающей.

Появляется новый образ усталости – более социальный и в то же время более личный: «все начинается с телесных ощущений»[1360], все обретает смысл благодаря личной и даже «моральной» тональности. Усталость начинает восприниматься по-новому – как аспект внутренней жизни, в которой неспособность что-то сделать вызывает нерешительность и недоверие, навязчивые состояния, тревогу, доходящую до смятения. Прежняя «усталость ума»[1361], свойственная «мыслителям» и «крючкотворам» Великого века, переосмыслена, затронутый ею круг людей широк как никогда; чувствительность уступает место страхам и тревоге. Увидеть это можно на примере персонажа, которого в 1911 году описывают Жюль Дежерин[1362] и Эмманюэль Гоклер. Это бухгалтер, который внезапно потерял способность «действовать как нужно», от которого все время чего-то ждали, который был удручен своими «неудачами», жертва чувства бессилия или бесполезности, к тому же эта его работа явно находилась под угрозой: «он стал хуже спать, сон стал беспокойным, ему снились кошмары, в которые ночью превращались дневные заботы»; далее – непреодолимое отклонение: «любая умственная работа тут же вызывает усталость, любая работа становится невозможной»[1363]. Если отвлечься от индивидуального свидетельства, мы видим, что здесь имеет место специфическое изнурение, непонятный, скрытый «трепет»[1364], впервые описывающий современное состояние дел: «новая болезнь, возникшая из новых обстоятельств»[1365]. Также нет никаких сомнений в том, что она проявляется в виде неспособности что-то делать, общей слабости, к которым добавляются беспокойство и растерянность. Порочный круг замыкается: «Усталость порождает тревогу, тревога усиливает усталость»[1366]; сам прогресс и скорость, с которой он наступает, подпитывают беспокойство как своими издержками, так и хрупкостью. Ницше говорил: «Эта эпоха характеризуется распадом и, следовательно, неуверенностью»[1367].

Наконец, нарастает внимание к некоторым психологическим симптомам изнуренности, тяжесть которой никогда прежде не была описана, – тому, что Пьер Жане в начале XX века назвал «психастенией», патологией, вытекающей исключительно из проблем в личной жизни. Проводятся совершенно новые наблюдения, на основании которых описываются «очень любопытные и малоизученные явления», «настоящие кризисы изнурения»[1368]. Например, одна сорокашестилетняя женщина сообщала, что «ей на плечи ложится усталость, подобно плащу», а один мужчина говорил о «сильнейшей ломоте»[1369] после простых вычислений в уме. Все это – не что иное, как новая специфическая патология, дополняющая картину блужданий и душевных смятений, изучение которой впервые упорядочивает усталость с точки зрения культуры.

Создание «теории» психической усталости

Главной заботой и основой поведения оказалась психическая усталость: она стала новым объектом изучения, появились возможности для экспериментов, размышлений, различных интерпретаций, а также приборы и инструменты для этих экспериментов. Все это превратило смутное чувство внутренней усталости в вызов познанию, соизмеримый с ее растущей значимостью в общей культуре, а также с новыми вопросами о том, как устроено сознание. Речь уже идет не только о несколько надуманном погружении в сферу ощущений, не только об исследовании психических «переживаний», вторжении в сознание и связанном с этим раздражении[1370], но и о совершенно особом анализе его возможной роли, содержания, воздействия, твердого желания понять его и составить о нем мнение.

Одно из первых последствий – растущее внимание к чувствованию и уточнение его влияния на поведение: «Чувство усталости предупреждает нас об опасности»[1371], – утверждает в 1888 году физиолог Фернан Лагранж, один из первых ученых, системно изучавших эти проблемы. Не просто внутреннее осознание, не просто глубоко личный отклик, пусть даже тонкий или нюансированный, но феномен защиты, защита живостью восприятия. В результате появляется новый смысл: отказ от одних лишь «отрицательных» моментов – препятствий или ослабления – в пользу скорее положительных – предупреждения или поддержки. Это объясняет существование усталости «не только мышечной, но и нервной»[1372], а также (и это важно) показывает, насколько углубление исследований ощущений обогащает взгляд на усталость, ее появление и развитие.

Еще одно последствие – более специализированное понимание «умственной усталости», воспринимаемой «изнутри» как способной влиять на системы и функции организма. Начиная с 1880‐х годов появляется множество работ по «психологии внимания»[1373], «умственной усталости»[1374], «гигиене мозга и интеллектуальных функций»[1375]. Анджело Моссо, изобретатель эргографа, знает, как можно использовать прибор так, чтобы избежать отклонений и нервного истощения: «Насколько мне известно, никто еще не провел исчерпывающего исследования мозговой усталости, и мне кажется, что было бы полезно собрать и классифицировать наблюдения»[1376]. Иными словами, изучение тщательное, требующее обдумывания.

Начинают появляться теории вокруг «утомления» от чтения, счета, напряжения внимания или размышлений. Восприятие анализируется. Результаты просчитываются, показатели становятся разнообразнее. Сначала идут наиболее «материальные»: температура тела, сердечный ритм, артериальное давление, частота дыхания, количество выдыхаемого воздуха; тело обследуется в первую очередь, вероятно, еще и потому, что с ним это сделать проще. Динамометры, записывающие барабаны и прочие приборы выдают показания, как будто физическая сторона по-прежнему остается главной: при усложнении упражнений сердце начинает сокращаться интенсивнее, температура повышается, дыхание становится глубже. «Усиленная работа может даже привести к нарушению сердечного ритма, к тахикардии», даже к «спазму грудной клетки с тенденцией к потере сознания»[1377]. Физическое «усилие» мобилизует физическую экономию, Теодюль Рибо считает внимание «двигательной силой»[1378], приводя в качестве примера фрески Содомы в капелле Святой Екатерины Сиенской, написанные в XVI веке, где герои в своей неподвижности почти окаменели. Наблюдения и цифры, несомненно, не очень пригодны для использования и не позволяют делать обобщения, потому что у разных людей они различны; тем не менее они подтверждают, что «умственная работа не может быть выполнена без участия организма»[1379], и в особенности демонстрируют, как «расширяется концепция усталости… По мере того как мы рассматриваем этот процесс, он становится все сложнее»[1380].

Также важны отзывы и свидетельства с комментариями. Моссо опрашивает коллег, собирает их впечатления, личный опыт. Он «регистрирует» их реакции перед профессорским уроком, перед сдачей экзамена, перед письменной работой. Традиционная идея о приливе крови к мозгу при умственных усилиях наводит на мысли о головной боли и головокружении, потере равновесия, «налитых кровью глазах»[1381], «неуверенных движениях»[1382]; впрочем, объективность этих мыслей не гарантирована. В любом случае напряжение растет, результаты становятся разнообразнее.

Таким образом, озабоченность и эмоции делают неясным само понятие усилия; их беспорядочность придает усталости субъективный оттенок, личный акцент:

Я помню бессонные ночи, отмеченные страхом перед необходимостью готовиться к выступлению, к лекции. Я знаю, сколько мук приносит это волнение. И на первом, и на последнем уроке в моем курсе я испытываю возбуждение, чувствую, как жар охватывает лицо, голос дрожит и болит голова[1383].

Итак, понятие умственного утомления стало более определенным, хотя и усложнилось; неожиданно возросла роль эмоций; последовал ряд наблюдений, которые, как предполагается, подчеркивают важность психической усталости. Жан-Мартен Шарко одним из первых заинтересовался вопросом «психической травмы», ее возможных последствий в виде длительных потрясений. Он даже создал оригинальную и новаторскую «систему объяснений». В курсе лекций «Болезни нервной системы», который он читал в больнице Сальпетриер в 1860–1880‐х годах, приводится множество примеров подобных эмоций и их результатов. Сильный испуг, внезапное потрясение «не дают жертвам заняться работой или какими-то делами на протяжении многих месяцев или даже лет»[1384]. Они не оставляют никаких видимых следов, но вызывают непонятную и очень продолжительную слабость, мучительную общую усталость.

Анри Гюшар, специалист по болезням сердца, работавший в больнице Биша, в 1899 году описал глубоко личные «депрессивные» причины при «серьезных нарушениях кровообращения», когда сердце ощущает «встречный удар усталости – как мышечной, так и психической»[1385]. Такова история богатого банкира пятидесяти девяти лет, «мэра важного города», вступившего в беспощадную политическую битву, потерпевшего сначала «поражение и разочарование», а потом «разорение и крах амбиций». В результате у него появились симптомы «асистолии», отягощенные «двойным поражением устья аорты»[1386].

Филипп Тисье в 1897 году склонился к мысли, что усталость могут вызывать сны: таков случай молодого человека, которому приснилось, что он принимает участие в забеге на шестьдесят километров; по пути ему встречались западни, он не раз падал, сталкивался со своими соперниками и испытывал полнейшее изнеможение. Наутро он проснулся с «жесточайшей мигренью» и «сильной усталостью в нижней части тела»[1387]. С точки зрения Тисье, это еще один признак «влияния мысли» на испытываемую усталость.

Фрейд в 1895 году подробно рассказывает о более «глубоких» причинах психической усталости, среди прочего описывает случай Элизабет фон Р. и шаг за шагом прослеживает ее мучения. Сначала она испытала «усталость и боль в ногах» и быстрое утомление, что связала с «долгой прогулкой, ходьбой в течение получаса за несколько дней до описываемых событий»[1388]. На первый взгляд это прозвучало банально, но в дальнейшем она вспомнила о болезни отца, о том, как ухаживала за ним, и эти воспоминания были болезненны: «распухшая нога отца, лежавшая на ее ноге, когда она меняла повязки», сожаления, двусмысленность положения, ощущение бесполезности этих действий, которые, кажется, «локализуют» страдание. Новое погружение вглубь – когда на нее нахлынуло «психическое» страдание, что связало боль и более общую «обескураженность» молодой женщины, страх остаться «одинокой старой девой», психологическое и физическое ощущение своего «бессилия», влияние этого на ее ходьбу, ощущение, что она «не может двигаться вперед»[1389]. Еще одно погружение – болезненные воспоминания о прогулках с зятем, в которого, как ей казалось, она была влюблена, о запретной любви, вызвавшей длительное напряжение.

Это был способ соединить физическую усталость с ментальной и подчеркнуть их возможное совпадение. В конце века количество психологических источников выросло и они стали разнообразнее.

ГЛАВА 24. ВЫНОСЛИВОСТЬ И «РОСТ»

Мир усталости «глобализируется», и в ответ на это формы сопротивления ей расширяются, становятся разнообразнее и, как показывают многочисленные свидетельства, делаются обычным явлением. Реакции множатся и сталкиваются: под давлением рабочих на рубеже веков несколько сокращается продолжительность рабочего дня, воскресенье становится выходным; для оптимизации тренировок и организации работ ученые исследуют выносливость; также ведутся исследования в области восстановительных химических препаратов и появляется их реклама; наконец, для проработки образа выносливости и крепости используются психологические методы.

Организуется целый рынок, который заполняет журналы и газеты, рекламируя тысячи продуктов, обещающих успех в деле борьбы с усталостью и изнеможением, что отражает ситуацию, сложившуюся в новом обществе.

Пересмотр длительности рабочего дня

Прежде всего, в конце XIX века возросла уверенность в том, что умственная и физическая усталость сопровождают одна другую, и оказалось, что требование сокращения длительности рабочего дня вызвано не только физической потребностью, но и психологической. Ожидания обострились, стали затрагивать как физическую сторону, так и чувства; проблема длительности рабочего времени стала делом каждого.

Главный парадокс: администрация предприятий и инженеры утверждали, что усталость уменьшается с течением века, а рабочие, наоборот, были уверены в том, что продолжительность рабочего дня должна сократиться. Уверенность первых подтверждает Альфред Пикар, организатор Всемирной выставки 1900 года: он утверждал, что изучил время, прошедшее со времен Первой империи, и оценил «прогресс». С его точки зрения, самым убедительным, «заметным» и решительным в плане прогресса будет пример шахт: «спуск и подъем на подъемниках», «совершенствование отбойных молотков», «механическая проходка шахт», «транспортировка угля по рельсам», заменившая «перетаскивание на спине», тенденция «замены ручного труда механическим» и прочие нововведения, которые должны были планомерно сокращать усталость рабочих[1390]. Однако рабочие по-прежнему испытывают ощущение примитивного, полнейшего принуждения, работа не приносит им удовлетворения, потому что это принуждение настолько всеобъемлюще, что никакой технический прогресс не может его уничтожить. Вероятно, это пример исключительный, но в конечном счете он символичен для любой работы. В неумолимой логике этого процесса обострение сознания рабочих одновременно с экономическим прогрессом неизбежно вызывает требование снижения нагрузки.

Таким образом, прогресс прогрессом, а бдительное отношение к продолжительности рабочего дня, настойчивое стремление сделать его короче, даже если закон еще долгое время остается прежним, становятся обычным делом. В Англии, например, Роберт Оуэн одним из первых «в 1833 году потребовал установить восьмичасовой рабочий день»[1391]. В Европе и, в частности, во Франции дело продвигалось медленно. Мартен Надо, например, 26 мая 1879 года выступил с законодательной инициативой установить десятичасовой рабочий день и шестидневную рабочую неделю с обязательным соблюдением выходного дня в воскресенье, но парламент отвергал его предложение в 1881, 1886 и 1896 годах и принял 30 марта 1900 года, «Мильеран предлагал одиннадцатичасовой рабочий день с сокращением его за шесть лет до десятичасового»[1392]. В ответ на эти предложения законодателей начинается общественное движение, весьма ощутимое для становления сознания: в 1867 году были учреждены рабочие профсоюзы, их количество «к 1884 году достигло пятисот»[1393], проводятся международные съезды, систематизируются требования. Национальный конгресс французской Рабочей партии, основанный в 1880 году Жюлем Гедом, в том же году вписал в свою предвыборную программу требование восьмичасового рабочего дня для взрослых[1394]. Международная конференция, состоявшаяся в Гааге 28 февраля 1889 года, диверсифицирует предложения. Жюль Гед, выступавший от имени 138 профсоюзов, помимо восьмичасового рабочего дня выдвинул следующие требования:

Запрет работы для детей до четырнадцати лет, сокращение продолжительности рабочего дня до шести часов для не достигших восемнадцатилетнего возраста, обязательный один выходной день в неделю, запрет работы по ночам, за исключением некоторых случаев, обусловленных особенностями современного механического производства[1395].

Берлинская конференция, 4 февраля 1890 года собравшая представителей пятнадцати государств, также выступила с этими предложениями, не добившись присоединения Франции и Англии, требовавших автономии для работников: «Взрослый человек должен сохранять свободу действий и оговаривать в договоре подходящую ему продолжительность рабочего времени»[1396]. К этому добавляется двусмысленность научного определения, признанного гигиенистами и поднятого на щит как залог «свободы»: «До сих пор у нас не было научных данных, которые могли бы обосновать предельную продолжительность рабочего дня»[1397]. Неоспоримы законодательные вехи, подтверждающие изменение отношения к проблеме: закон 1874 года, запрещающий прием на работу детей, не достигших двенадцати лет, закон 1892 года, устанавливающий минимальный возраст для приема на работу: тринадцать лет для мальчиков и восемнадцать лет для девочек, рабочий день для женщин сокращен до одиннадцати часов[1398]. Самое главное – на основе постоянных обсуждений появилась убежденность в том, что сокращение рабочего дня – дело обязательное. В журнале «Социальная реформа» (La Reforme sociale) речь заходит даже о сохранении вида в соответствии с биологическими критериями XIX века: «Почти во всех странах принимаются законы, ограничивающие продолжительность рабочего дня. В самом деле, в интересах выживания биологического вида рабочих следует защищать и от них самих, и от работодателей»[1399].

Оцениваются также другие временные периоды – скажем, пусть еще редкие, но все-таки уже появляющиеся перерывы в работе. Это, например, пауза в работе между июнем и сентябрем для дорожных рабочих в департаменте Сена-и-Уаза, введенная в 1853 году согласно постановлению, должным образом подписанному префектом[1400]. По всей видимости, это исключительная мера, но сама по себе значимая. Более примечательно внимание ко всему сроку «активной жизни», учету проработанных лет, незаметному износу из‐за «долгой» работы, который признается «заслуживающим» защиты. Для «госслужащих»[1401] традиционно, но не без риска устанавливается пенсия – это касается всех гражданских служащих, несмотря на то что кого-то из поборников традиции может испугать непомерное бремя этой меры[1402]. Все определяется количественно, схема распределения такова: 30 лет уплаты пенсионных взносов (из расчета 5% от заработной платы), возраст выхода на пенсию – 60 лет; 25 лет уплаты взносов и выход на пенсию в 55 лет в случае «тяжелых работ». Эта последняя формулировка примечательна тем, что устанавливает разницу между работниками, занятыми «сидячей» работой, и теми, кто «двигается», выделяя вторых сразу по представлении закона: это «почтальоны, грузчики, лесники, таможенники, руководители акцизных служб»[1403], к которым в 1876 году присоединились учителя начальных классов, а в 1898-м – «тюремные надзиратели». Как видим, список профессий разношерстный, можно сказать, пестрый, по нему видно, насколько сложно достичь объективности в этом вопросе в долгосрочной перспективе. Таким образом, усталость, согласно «удобному» обозначению, предполагается профессией, а не движениями, их непрерывностью и количеством. В любом случае пенсия в последние десятилетия XIX века остается редким явлением, ее получает лишь 4,35% пожилых рабочих, за исключением шахт, где начиная с 29 июня 1894 года вводятся обязательные отчисления в пенсионный фонд[1404]. Зато некоторые моменты представляются важными: работники компании Saint-Gobain[1405], достигшие 55 лет и проработавшие 25 лет[1406], получают четверть своей последней заработной платы, другие предприятия тоже стараются удержать квалифицированных работников (обслуживающих доменные печи, например, и др.). Получение пенсии – явление тем более редкое, что на рубеже веков средняя продолжительность жизни для мужчин составляла 48,5 года, для женщин – 52,4 года.

Ситуация с железнодорожниками, регламентированная 21 июля 1909 года, ясно показывает попытку по-разному оценивать «износ» сотрудников: право выйти на пенсию в возрасте 50 лет после 25 лет работы (из расчета 5% от заработной платы) имеют механики, в 55 лет – действующие офицеры, в 60 лет – конторские служащие[1407]. Таким образом, мы видим, что еще в XIX веке[1408] отдельные компании установили иерархию между физическим трудом и бумажной работой.

Еще одна веха – изменение в самой рабочей культуре: порой выдвигаются почти утопические требования, в воображении некоторых возникает грядущий совершенно изменившийся мир. Среди прочих Поль Лафарг в 1883 году настаивал на том, что, как только пролетарии смогут распоряжаться «избытком товаров»[1409], как только начнут работать на себя, как только смогут пользоваться «современными средствами производства и их неограниченными возможностями»[1410], у них будет «право на лень». Длительность рабочего дня тогда можно будет менять: работа «будет разумно регламентирована, и продолжительность рабочего дня ограничится тремя часами»[1411]. Журнал Père Peinard в 1890‐х годах метал громы и молнии, изобличая «убийственные и тошнотворные задачи» и мечтая о других временах:

Если бы общество, вместо того чтобы быть полем битвы, было настоящим социальным институтом, хорошие парни без всяких хозяев жили бы самой безмятежной и приятной жизнью[1412].

Наконец, еще одна веха, анекдотичная, но показательная: закон от 29 декабря 1900 года, навеянный английским текстом и претендующий на то, чтобы урегулировать некоторые женские работы:

В каждом зале магазинов, лавок и других торговых точек, где товары и прочие предметы расставляются вручную или предлагаются публике женским персоналом, должно быть столько скамеек, стульев и прочих сидений, сколько женщин там работает[1413].

Так же обстояли дела с требованиями прислуги – слугам труднее всего было переносить свое зависимое положение. Пример таких требований можно найти в еженедельном журнале L’ Illustré national от 23 ноября 1902 года на гравюре Поля Гийома, иллюстрирующей отношения между «служанкой» и «госпожой»:

– Жюстина, если вас устраивает жалованье, почему вы хотите от нас уйти?

– Мадам никогда не отпускает меня по вечерам. Если я останусь, я в конце концов растеряю всех своих знакомых[1414].

Однако официальные изменения совершались с большими проволочками: восьмичасовой рабочий день для всех был установлен лишь законом от 23 апреля 1919 года, и депутаты, голосовавшие за, победили не сразу, а постепенно, шаг за шагом: 90 голосов было отдано за этот закон в 1896 году, 115 – в 1900-м[1415]. Возник конфликт интересов. Критерии усталости для тех, кто ее испытывает, и для тех, кто пытается разрешить ситуацию, не одни и те же.

Решительное подтверждение этому – победа в борьбе за еженедельный выходной в воскресенье. «Английская неделя – нерабочая вторая половина дня в субботу и воскресенье – была в ходу в Великобритании с середины XIX века»[1416]. Состоявшийся в Реймсе съезд христианских демократов вписывает в 1896 году эту идею в свою программу[1417]. Альбер де Мен включает ее в проект закона в самом конце века[1418]. Выдвигается специфический аргумент: стремление избежать «Святого понедельника»[1419] и «излишков выпитого, что случается, если не работать во второй половине дня в воскресенье»[1420]. Тем не менее постепенно приходили к согласию, несмотря на остававшееся сопротивление во имя парадоксальной свободы: «Если заставить его в этот день воздержаться от какой бы то ни было работы, разве это не означает снять с него всякую ответственность?»[1421] В 1902 году появился новый проект закона, подготовленный независимым депутатом-социалистом Александром Зеваэсом. В нем содержались предложения ввести обязательный еженедельный выходной для наемных работников в публичном и в частном секторе, избегая при этом «фиксированного дня»[1422] из опасений связи отдыха с религией; это опасение было тем более заметным, что «воскресный отдых» становится «отражением десакрализации времени»[1423]. В первые годы XX века синдикализм и социализм высказывают решительное согласие в вопросе об английской неделе. Аргументация становится более общей и касается «физического отдыха и интересов семьи»[1424]. Наконец, в 1912 году появляется закон, вводивший английскую неделю на «государственных промышленных предприятиях»[1425], а потом воскресенье незаметно стало прежде всего днем для отдыха, а не для религии. Стихи из «Марша трудящихся-христиан» вскоре получили широкое распространение и воспринимались как светские: «Через истинный профсоюз / Мы бесстрашно заявляем о своих правах. / Мы требуем свободного договора, / Твердой зарплаты, чтобы можно было жить. / Восьмичасовой день – всем! / Английскую неделю – в торговлю, в промышленность! / И за воскресный отдых, / Друзья, будем бороться до конца!»[1426]

Это невозможно представить себе без нового государственного подхода, без пересмотра точки зрения на общее регулирование, без совершенно нового видения, согласно которому «сокращение общих энергетических затрат» может способствовать «лучшему сохранению национального энергетического запаса»[1427], ориентируясь, таким образом, на меньшее количество потерь и большую эффективность.

Появление спорта

В конце XIX века возник новый вид деятельности – спорт, «затрата» физических сил для удовольствия и разрядки, и благодаря ему парадоксальным образом были изобретены самые изощренные приемы противостояния усталости и усилиям. Появлению и развитию спорта способствовали тысячи обстоятельств, тысячи экономических и социальных перемен: от робкого доступа к свободному времени до «революции» в сфере транспорта, позволившей проводить встречи «на удалении» и способствовавшей стиранию границ внутри страны[1428]; от появления возможности «первому встречному» принять участие в соревнованиях, что является признаком демократического общества, где нет дискриминации по социальному или статусному принципу, до крупномасштабных чемпионатов, имеющих мало общего с прежними деревенскими состязаниями. Спорт приобретает социальную значимость, становится заметным явлением, чего никогда не было у традиционных игр[1429].

Надо также сказать о глубоких изменениях в цели этих занятий, об их тесной связи с культурой индустриального общества, об описании спортивных подвигов при помощи цифр, сравнений и таблиц, о создании зрелищ, о рекордах просчитанных, высоко оцененных, запечатленных. Главное последствие этого – «экстремальное» становится правилом и неоспоримым оправданием. Отсюда появление этого нового слова – «эксцесс», «узаконенное» Пьером де Кубертеном, тогда как традиция выступала за чувство меры и «золотую середину»: «Спорт – это механизм силы, в котором усилие является главным рычагом, а тенденция к эксцессу – основным мотивом для существования»[1430]. И отсюда же – представление об усталости как о неизбежном спутнике достижения пределов возможностей или попросту как о чем-то приятном, потому что она связана с достижением успеха:

Вас когда-нибудь приводило в восхищение упорство, с которым они встречают усталость, и дерзость, мелькающая на их искаженных усилием лицах? Тогда вам понятно, что есть во всем этом наслаждение, недостижимое с первого раза, но намного превосходящее все те радости, что доставляют томные удовольствия, безобидные развлечения, упражнения для отдыха[1431].

Появились первые туристы, которым доставляла удовольствие собственная усталость, испытываемая при покорении вершин[1432]. Это был вызов, бросаемый самому себе, оправдываемый все более изысканным «выходом за пределы собственных возможностей»[1433]. Пьер де Кубертен был уверен: «Эти игры вырабатывают не просто привычку к усталости, но любовь к ней»[1434]. Для кого-то эта мысль трансформируется в очевидность: «Это был тяжкий труд, которому я с жаром отдавался. И как же я ликовал, достигнув цели!»[1435], для кого-то имеет значение зрелищная сторона. Вот что писала в 1913 году Колетт, мимо которой проехали участники велогонки «Тур де Франс»: «Желтые и черные спины с красными цифрами, три существа – можно подумать, что у них нет лиц, – согнутые дугой спины, головы между колен, на головах белые шлемы. <…> Они промелькнули очень быстро, и только они были немы в царившем вокруг шуме»[1436].

Между спортом и утомлением началось противостояние, игравшее решающую роль: отныне все делается ради «результата», цель прогнозируется заранее и никакие другие соображения в расчет не принимаются; делаются упреждающие шаги, устанавливаются градации. Не то чтобы какая-либо цель «прогрессирования» до этого момента игнорировалась. Английские наездники издавна умели повышать скорость и выносливость лошадей[1437]. Графиня де Жанлис составила для своих воспитанников комплексы упражнений[1438]. Веком позже Анджело Моссо с большей точностью показал, как использование эргографа при регулярных занятиях укрепляет мускулатуру[1439]. Однако ситуация со спортом совсем иная. Тренировки должны быть настолько постепенными, чтобы прогресс шел незаметно. Причина этого – новая организация игр: последовательные, институционализированные, запрограммированные тесты проводятся систематически, от соревнования к соревнованию, в пространстве и времени. Таким образом может быть изобретен какой-то метод, совершенно оригинальная «тренировка»: «упражнения следует делать ежедневно, не сильно уставая при этом, причем каждый день усилие должно быть немного больше, чем накануне»[1440]. Регулярное, ежедневное выполнение упражнений, которые с каждым днем становятся чуть тяжелее, в конечном счете приводит к ожидаемым результатам: так можно «увеличить до последних возможных пределов сопротивление усталости»[1441], тем более что постепенное увеличение нагрузки позволяет лучше справляться с болью, вызываемой кислотами, которые выделяются в мышцах после совершения усилия. При медленных движениях и медленном привыкании кислот выделяется меньше и боль не так сильно чувствуется. Это совершенно новая практика, ее перспективы неясны. Она ориентируется на результаты, сосредоточена на выполнении невыполнимого: «позволить телу совершить усилия, невозможные в обычных обстоятельствах [sic]»[1442]. В 1897 году в одной из первых работ по «физиологии усталости» Филипп Тисье для лучшего объяснения такого подхода недвусмысленно ссылается на соревнования: «Восемь лет назад во Франции не было никаких тренировок. Их появление вызвано велосипедными гонками»[1443].

С тех пор множатся варианты программ, добавляются уточнения: «типовой тренировочный урок»[1444], «дневник» прогресса[1445], «последовательная методика» наращивания силы[1446]. После успешных выступлений некоторых чемпионов в печати публикуются данные с цифрами об их тренировках, как, например, было в случае с Жаном Буэном[1447], рекордсменом в беге, тренировки которого были полностью просчитаны. Фернан Лагранж в 1888 году изо дня в день с утра до вечера изучает последовательность упражнений, которые делает мальчик из мясной лавки, занявшийся греблей[1448]; Рауль Фабенс в 1905 году в подробностях описывает «научно обоснованные дозы»[1449] регулярных тренировок бегуна, готовящегося к соревнованиям в беге на шестнадцать километров. La Vie au grand air (Жизнь на открытом воздухе), первый спортивный еженедельник, появившийся на рубеже веков, шаг за шагом разбирает рабочую неделю футболистов-профессионалов[1450].

Все эти новые данные, принципы и цифры в 1897 году позволили Филиппу Тисье увидеть «целый комплекс методов, представляющий собой настоящую науку»[1451], способ создать совершенно новое учение об усталости и контроле над ней. Вдохновившись биологическими исследованиями конца XIX века, он включает сюда диету, что «очень важно при тренировках»[1452], поддерживает «влечение» к мясу и белковой пище: «130 граммов белков, 404 грамма углеводов, 84 грамма жиров»[1453]. В начале XX века, когда наблюдается небывалое потребление белковой пищи, начинается извечный спор между «спортсменами» и врачами по поводу сокращения ее количества: «120 граммов, потом, на протяжении двадцати лет, 110, 100, 80, 60 граммов в день и даже еще меньше»[1454]. Таким образом, возникло новое видение, основанное на тренировках и «планировании», на расчетах и прогнозах, в котором спортивные достижения представлялись «неограниченными», а утомление – лучше «контролируемым».

Повторим, это был новый подход, свидетельствующий о поощрении индивидуальных достижений, но устанавливающий различия как в их достижениях, так и в этапах на пути к ним: невозможность унифицировать ритмы каждого, невозможность найти что-то одно для всех. Достижение результатов влечет за собой сравнения, поиск особых качеств, исключительности. Авторы идеи тренировок неизменно признавали: «Следует дозировать усилие в зависимости от выносливости субъекта; она у всех различна»[1455]. Отсюда – неизбежный эмпирический подход, использование метода проб и ошибок при расчетах.

Создание типологии

Таким образом, неизбежным оказался поиск индивидуального подхода. Организаторы Олимпийских игр 1900 года утверждают, что в его основе – тщательное наблюдение за морфологией тела всех участников[1456], огромное количество измерений: измеряются ширина шага, рост, окружность груди, вес, дыхание и так далее. Впрочем, многочисленные результаты так разнообразны, что систематизировать их и пользоваться ими трудно. Но стремление распределить эти данные на категории остается. В 1910 году Феликс Реньо создал классификацию на основе трех пространственных измерений – длины, ширины и объема в зависимости от преобладания одного из них: длины, ширины, толщины, ширины плеч, в самом элементарном смысле[1457]. Клод Сиго предлагает более исчерпывающую классификацию, основанную на внешних формах и физиологических функциях: «дыхательный» тип, «мускульный», «пищеварительный», «церебральный»[1458]. В такой классификации особенности и выносливость определяются лучше. Живот «пищеварительного» типа противопоставляется развитой груди представителя «дыхательного» типа, а рельеф мышц «мускульного» типа – сухости «церебрального». «Видимая» нормальность, таким образом, может иметь несколько вариантов, что подтверждается цифрами, рисунками и фотографиями. Преимущества и возможности того или иного телосложения группируются. Предлагаются различные специализации, даются рекомендации: кому-то советуют заняться не бегом, а силовыми упражнениями, кому-то, наоборот, рекомендуют отказаться от подъема тяжестей и заняться чем-то полегче и развить свои способности; задача состоит в том, чтобы благоприятствовать «научному анализу индивидуальности»[1459]. Иллюстрации этого впервые приводятся в 1912 году в «Медицинской морфологии» (Morphologie médicale) Леона Мак-Олиффа и Огюста Шайу: фотографии множества людей на миллиметровой бумаге для лучшей конкретизации их типов и разновидностей[1460].

Дифференцированный подход к тренировкам популярен и в армии:

Не следует давать всем новобранцам, прибывающим на военную службу, одну и ту же нагрузку, потому что выносливость у всех разная и не все могут совершать без вреда для себя одни и те же усилия. <…> Секрет в том, чтобы тренировка шла постепенно, была разумно выстроена и дозирована[1461].

Знать подобный «секрет» и обладать «чувством меры» должны офицеры-инструкторы, которые, как считается, способны оценивать, кому какие требования можно предъявлять. В то же время разделение на категории становится более точным, возможности каждого оцениваются индивидуально, как в спорте. Это тем более важно, что начиная с 1889 года «военная служба становится действительно всеобщей, призыву подлежат в том числе семинаристы»[1462]. Это вызывает бесконечные дискуссии о возможных вариантах военной службы, проводятся сравнения с тем, что происходит за границей. Возраст, рост, вес, объем груди внимательно изучаются, чтобы более тщательно выявлять тех, кто не годен к военной службе[1463]. Сила измеряется при помощи динамометра[1464]. Важно отметить, что данные проверяются перекрестно, что подкрепляет расчеты и наблюдения. В начале XX века Морис-Шарль-Жозеф Пинье, врач 35‐го кавалерийского полка, стал оценивать призывников по трем главным показателям: рост, вес и окружность грудной клетки. Это была статистика. Показатели физической плотности и амплитуды дыхания комбинировались. Ресурсы собирались. Оценка велась в два этапа. Первый момент: предположим, что окружность грудной клетки испытуемого составляет 78 сантиметров, а вес – 54 килограмма. Складываем эти числа и получаем 132. Второй момент: допустим, что рост испытуемого 154 сантиметра. Вычитаем из этого числа 132 и получаем 22[1465]. Без сомнения, это абсолютно формальный подход, но реалистичный в плане использования, его «оправдывает» множество исследованных кейсов, и наблюдения оказываются достаточно убедительными, чтобы быть принятыми в армии. В итоге появляется классификация на основе измерений: «Чем больше цифра, полученная в результате вычислений, тем хуже конституция обследуемого»[1466]. Отсюда же – упорядочивание «шкалы крепости»:

Ниже 10 – конституция очень крепкая.

От 11 до 15 включительно – конституция крепкая.

От 16 до 20 включительно – конституция хорошая.

От 21 до 30 включительно – конституция хорошая (средняя).

Ниже 35 – конституция очень слабая[1467].

Так солдат разделяли на категории по статистическому принципу выносливости. Описывалась тяжесть и направленность назначаемых им работ. Этот показатель был создан впервые и основывался на простоте вычислений. По крайней мере, это была попытка в национальном масштабе «в количественном отношении» предусмотреть возможную реакцию каждого призывника на тяготы армейской службы.

«Защитная» химия

Столь же оригинальны способы вселения надежды: «восполнение» утраченных стремлений, ответ на все более четко формулируемые жалобы «усталых»: «Доктор, я устал. Я c трудом передвигаю ноги. Мне надо отдохнуть, чтобы привести себя в норму»[1468]. Можно считать это доказательством тревоги, возникающей с ходом века, усиливающей чувство собственной хрупкости. Для начала в качестве возбуждающих и стимулирующих средств предлагаются «классические» вещества: розмарин якобы «пробуждает и усиливает мыслительную деятельность»[1469], вербена «чрезвычайно освежает»[1470], ваниль «возбуждает интеллектуальные функции и повышает энергию»[1471].

Во второй половине XIX века все чаще прибегают к синтетическим химическим веществам, в которых пока не видят ничего опасного, в частности к кокаину, открытому в 1855 году и нашедшему распространение в медицинской среде в 1880‐х годах[1472]. Гюстав Желе рекомендует принимать его, смешав с вином «в ликерной рюмке» «во время еды», в результате чего, по его мнению,

быстро нормализуется сон, возрастет работоспособность, а главное – практически полностью исчезнет мучительное чувство подавленности и угнетенности, свойственное неврастеникам[1473].

Вскоре начинают синтезироваться новые вещества, в дальнейшем также признанные опасными: «арсенат стрихнина», «экстракт белладонны», «рвотный орех» в виде пилюль или капсул[1474]. К этому надо добавить пестрый арсенал препаратов, в конце XIX века считавшихся восстанавливающими силы, «разгоняющими» кровь и дающими энергию огня: это всевозможные вина в смеси с экстрактами мяса, железа или хины, даже коки, как, например, вино Мариани, широко рекламируемое производителем; драже или гранулы, экзотические названия которых, как и упоминание крови, делают их весьма популярными: «Гельземий вечнозеленый (Gelsemium sempervirens)», «коломбо», «капсулы Брюля», помогающими в лечении «разнообразных нервных болезней»: «чистое железо Кевенна», «квассин Адриана», «чистейший порошок из бычьей крови»[1475]. Или же продукты, которые, как предполагалось, должны помогать при столь же неясных, сколь и разнообразных недомоганиях: пилюли Бланкара, «одобренные Медицинской академией», для борьбы с критическими периодами, переутомлением, анемией[1476]. Задача была одна и та же: найти какое-нибудь «мощное восстанавливающее силы средство», повернуть вспять «упадок жизненных сил»[1477], лучше, чем предлагаемые средства, характеризующее культуру и эпоху. В медицине конца XIX века практиковались ложные обещания, компетентность многих медиков была сомнительной. Проводилось множество рискованных опытов, связанных с идеей мощи и мужественности, с нервами, с небывалым престижем разных впрыскиваний тонкими стальными иглами. В 1892 году Константен Поль предлагает «трансфузию нервов» для «победы над неврастенией»: каждые четыре дня вводить под кожу четыре кубика «мозгового вещества барана», предварительно растворенного «в глицерине и фильтрованного затем в аппарате Дарсонваля». Придавалось огромное значение подмешиванию нервного вещества, от чего ждали «значительного улучшения состояния»[1478]. Другая практика, другой аспект дела: в начале XX века в Виши доктор Коллонг предлагает «динамоскоп», создающий вибрацию для укрепления «нервов головного и спинного мозга»[1479]. Делалось огромное количество наукообразных химических или физических указаний, рискованных приемов; столько сомнительных обещаний давалось на рубеже веков – даже предлагалась иерархия термальных вод в зависимости от содержания в них «электрического напряжения» или недавно открытой радиоактивности[1480]. В ответ на беспокойство, вызванное неким «нервным истощением» (nervous exhaustion[1481]), связанным с внезапным бурным развитием техники и прогрессом, возник интерес к защите от него.

Новое отношение к окружающей среде

Банальна и весьма распространена мысль о том, что движение и выполнение упражнений могут гарантировать обновление. Journal of Nervous and Mental Disease в 1890‐х годах рекомендует кататься на велосипеде, недавнем изобретении, что дает поддающуюся измерению нагрузку, возможность перемещаться в пространстве, любоваться «постоянно изменяющимися пейзажами»[1482] и «счастливо» воздействует на чувствительность. Результат неоспорим: «Неврастеники, катавшиеся на велосипеде, выздоравливали намного быстрее тех, кто не прибегал к помощи этого инструмента»[1483]. Также ходьба, медленная, продолжительная, размеренная, способна минимальным образом задействовать мускулатуру. О ходьбе упоминает Октав Мирбо, описывая свое «лечение», – с ее помощью неврастеникам рекомендовалось «обманывать свое уныние»[1484], а Марсель Крапонн говорит о ходьбе как о средстве «медленно вернуть неврастеникам веру в собственные силы и энергию»[1485]. Ходьба в лечебных целях организовывается на термальных курортах, где «лечит местная природа»[1486] и где в зависимости от состояния пациентов каждому назначается ходьба либо по «плоской дороге», либо по «дороге с небольшим уклоном», по «дороге с более выраженным уклоном», наконец, «подъем на гору»[1487].

Терапия в водолечебницах пересмотрена, и отныне неврастеникам предлагают среду и окружение, предназначенные специально для них: умиротворение противопоставляется возбуждению, активность – неподвижности, порядок – хаосу, широкие горизонты – ограниченному пространству. Не просто физическое «удаление» и разрыв с привычным окружением, что делалось для «нервных» больных с начала XIX века[1488], но тщательная реорганизация пространства и времени: следовало «занимать [пациента] с утра до вечера, из часа в час… не оставлять его один на один с болезнью»[1489]. Таков был иронический план лечения, который представлял курортный врач, персонаж Альфреда Гийона в бульварной пьесе 1896 года:

Каждое утро подъем в 6 часов, ледяной душ… настолько ледяной, насколько возможно. Пробежка в Ла-Райер, полоскание горла… затем прогулка до источника Маура… Возвращение в отель, завтрак: яйцо всмятку, кресс-салат, никакого вина или специй. <…> После завтрака возвращение пешком в Ла-Райер… Животное должно быть утомлено…[1490]

В более широком смысле тело представляет собой объект специфической заботы: массажи, купания, компрессы, клизмы, напитки, ингаляции, сжатия, расслабления, разнообразные упражнения[1491]… Главное в методике – культивировать телесные «ощущения». Главное, что ожидалось от подобного лечения, – превращение этих «ощущений» в восстановление. В конце XIX века появляется новая наука – психология, основополагающим принципом которой становятся человеческое тело и сознание, а Теодюль Рибо в работе «Болезни личности» (Les Maladies de la personnalité), написанной в 1885 году, назвал психологию «физической основой единства „Я“»[1492]. Более ясно выразился Генри Модсли, профессор Университетского колледжа в Лондоне: «„Я“ есть не что иное, как единство организма, проявляющего себя в личности»[1493]. На основе физического восприятия происходит восстановление уверенности в своих силах.

Отсюда – боязнь отклонений, вызванных почти органической слабостью, отсюда же – уверенность в том, что живительные материи способны восстановить силы. В конце XIX века очень показательна методика лечения Себастиана Кнайпа: холод, вода, в деталях изученные ощущения, даваемые купаниями, обливаниями, влажным паром, «прогулками босиком», «хождениями по мокрой траве», «по свежевыпавшему снегу». Существует множество методов лечения для людей, «разрушивших здоровье чрезмерной работой и усталостью», ставших жертвами «полнейшего упадка сил», чьи «тело и дух [находятся] в плачевном состоянии»[1494]. Неврастения возникла в определенных условиях. Другие условия должны ее прогнать.

Наконец, среда – это также и личное пространство, свой «скрытый от глаз посторонних» кружок, стены семейного дома как залог восстановления сил и отдыха. Это доказательство существования совершенно нового выражения «блаженство», нарастающего противостояния между публичным и частным. В конце XIX века появляются с виду банальные, но очень показательные описания, в которых предпочтение отдается «внутренней» жизни, а не «внешней», превозносится «частное», спрятанное, оставленное «для себя»:

После тяжелого трудового дня так хорошо и естественно отдохнуть, переодевшись в домашнюю одежду и теплые комнатные туфли. К черту дела и незваных гостей! Человек принадлежит себе и тем, кого он любит[1495].

Появляется новая мебель – объемная, из мягких материалов, повторяющая контуры человеческого тела: кресло, дарящее комфорт, шезлонг, обещающий непринужденность; мебель теперь не только поддерживает тело, но и отвечает его требованиям: каркас сиденья специально адаптируется, углы сглаживаются, все материалы моделируются – создается новый уровень отдыха[1496]. Раздаются призывы к физической и психологической разрядке, в последние десятилетия XIX века появляется слово détendu (расслабленный, ненапряженный)[1497]. Это проникает в литературу; таковы герои Жориса-Карла Гюисманса в произведениях 1880–1890‐х годов: «Дюрталя охватила усталая истома, и он застыл, как бы погруженный в теплую ванну после ночи, проведенной в пути»[1498], [1499]. Появляются и физические практики. В конце века в США завоевал популярность и получил широкое распространение «relaxing» – метод «расслабления», разработанный Стилом Маккеем[1500]. Вероятно, это был ответ на «American nervousness»[1501], неясное напряжение, тысячу ситуаций, когда каждый может почувствовать себя «probably cramped»[1502] («вероятно, зажатым»), «anxious-minded and strained»[1503] («беспокойным и напряженным»). Около 1900 года упражнения еще больше систематизируются. Юстас Майлс в 1904‐м приводит множество примеров «релаксации», которые следует применять в повседневной жизни: не хмурить брови, расслаблять губы, глаза, пальцы, ступни, ходить, говорить, писать, есть «спокойно» (leisurely), «не напрягать все тело»[1504]. В ответ на проникающие всюду чувствительность и возбуждение вырабатывается реакция, ослабляющая или даже стирающая их.

Расти

Другой важнейший аспект – триумф воли. Упорство не противоречит расслаблению, поскольку и то и другое являются признаками владения собой. Так, например, важна роль «психики», настойчивости в достижении цели, обобщенных принципов, выявляющих зачатки психологии, удобной интерпретации какого-то возможного внутреннего утверждения: волевым усилием обратить усталость вспять, отказаться от слабости. Совершенно «волюнтаристская» работа Виллибальда Гебхардта «Как стать энергичным и волевым»[1505] начиная с 1890 года открывает целую серию текстов, подчас тривиальных, в которых говорится о законах достижения успеха, приводятся элементарные гимнастические комплексы или же попросту пропагандируется самовнушение и рассказывается о волевых техниках[1506]. Немецкий пропагандист описывает уже известные дыхательные упражнения и гимнастику, придавая всему этому новый смысл, сочетая веру в себя и уверенность во внутренней силе:

Очень скоро дыхательные упражнения приводят к невиданной регенерации [sic] ощущений и сил [sic] и состоянию общего благополучия, состоянию активной силы, о чем не подозревают домоседы и те, кто занят исключительно умственным трудом. Чувство превосходства, сопровождающее ловкость и проворство, растет, уверенность увеличивается[1507].

Упражнения на развитие силы воли получили большое распространение, надежда на успех связывалась с законами тренировки: «Человек может победить усилием воли, каждый день тренируясь чуть больше, чем накануне, и день ото дня владея собой чуть больше»[1508]. Поль-Эмиль Леви говорит даже о «психической гимнастике»[1509]. В основе предприятия – превращения «воли» в работу – лежат методичность и решительность, упорство и упрямство[1510]. Общества, где царит дух конкуренции и соперничества, культивируют идею личного самоутверждения и превосходства, а также убежденность в том, что слабая воля может оказаться «тяжелой болезнью нашего времени»[1511]. В начале XX века возникает совершенно новая литература, обещающая появление «уверенности в себе»[1512], подробно рассказывающая о том, как «стать сильнее»[1513], как «пробиться в жизни»[1514]. В некоторых американских текстах пойдет даже речь о «высшей жизненной энергии», способной превратить «слабость в силу»[1515]: лучше противостоять трудностям, враждебности, непредвиденным обстоятельствам. Усталость, царящая в современном мире, таким образом, будет побеждена силой воли.

Часть пятая. XX–XXI века и психологический вызов

Если в XIX веке проводились беспрецедентные исследования усталости в ее органических проявлениях, от механики к энергии, от кислорода к питанию, от боли в мышцах до страданий на нервной почве, наметились контуры психических проблем, были открыты такие явления, как переутомление и неврастения, то XX век, век «исследования себя»[1516], сделал усталость глобальным фактом: наряду с физической и даже нервной слабостью она охватывает все человеческое существо, вызывая тревогу и беспокойство, делая невозможной самореализацию, нарушая существование каждого. Уделяется внимание самым разнообразным результатам, тщательно исследуются вопросы внутреннего контроля, уверенности в себе, психологического профиля. Развитие науки и диверсификация научных исследований имели свои последствия: важную роль стали играть обновленная биохимия, гормоны, «чудодейственные» молекулы, обращение к совершенно новым практикам, вплоть до хрупкой веры в возможность «забыть» о помехах и ограниченности человеческих сил.

Надо сказать здесь и о том, что со сменой веков изменились и материальные условия жизни: физические нагрузки стали относительно ниже, возросло значение отношений между людьми, информационный поток стал преобладать над энергетическим потоком, а профессии, связанные с «коммуникацией», – над связанными с «превращением». Отсюда – возможный слом в проявлениях усталости как таковой: в ее фокус попадают теперь раздражение, доходящее до ожесточения, нетерпение, конфликты, «современная тревожность»[1517], изнеможение появляется как вследствие опустошенности, так и от бессилия и возбудимости.

Невозможно, наконец, игнорировать эффекты, производимые увеличением психического пространства как такового в современных западных обществах, воздействие более индивидуализированной экономики и более развитой демократии и, как следствие, вероятную уязвимость. С ростом потребления и постулированием благополучия, с расширением рынка услуг, с укреплением уверенности в своей частной жизни, с распространением этой уверенности в западных обществах, с легитимацией для каждого человека возможности выбирать и даже чего-то желать все меняется. Взять хотя бы «мир интернета»: он благоприятствует установлению горизонтальных связей, что позволяет «потребителю точнее определять стандарты своих предпочтений»[1518]. Сюда же следует отнести постоянно укрепляющуюся демократию, на основе которой создается равенство «без ограничений и без разрывов социальной ткани»[1519]. Наконец, появляется новая социальная и профессиональная логика: сфера услуг, цифровые технологии, способы производства изменили производственные единицы. В последние десятилетия XX века на смену крупным промышленным комплексам, где трудятся большие группы рабочих, пришло множество небольших рабочих ячеек, способствующих как дистанцированию работников друг от друга, так и появлению чувства независимости и автономии:

Каждый чувствует себя более изолированным или замкнутым в узких группах и в то же время, подвергаясь беспрецедентному давлению, ощущает большую ответственность за себя, к тому же формы управления трудовым договором со своей стороны подчеркивают обособленность связи между каждым наемным работником и предприятием[1520].

Последствия этого глубже, чем может показаться: непризнание какого бы то ни было главенства, отказ от посягательств на личность, постоянная тревога по поводу «травли» (harcèlement) – это слово появилось в 1980‐х годах и само по себе показательно. Демократические общества более устойчивы к влиянию и авторитету, они не принимают зависимость и подчинение. Усталость в них возникает из‐за новых угроз: ощущения потери личной целостности, принадлежности себе, невозможности самореализации; раздражение нарастает и превращается в банальную усталость. То, что выходит за рамки привычной деятельности, вторгается в повседневную жизнь, непременно сталкивается с нашими меняющимися требованиями, и так происходит постоянно. Это может вызвать появление небывалой динамики: не психическая сторона жизни будет нарушаться под влиянием физической, но физическая сторона будет нарушена и истощена под влиянием психологии.

Никогда еще усталость не проникала так глубоко в повседневную жизнь, которую без нее теперь нельзя даже вообразить.

ГЛАВА 25. ОТКРЫТИЕ ПСИХИКИ

Первая мировая война, ее крупномасштабные разрушения, принесенные ею тяжелые и впервые оцененные количественно травмы привели к появлению чрезвычайной усталости, незнакомых прежде ее форм. Это произвело революцию в исследованиях усталости: ее причины стали разнообразнее, следствия – глубже. Появилось небывалое поле для экспериментов: стали по-другому исследоваться даже ситуации на работе. Возникли новые виды усталости, взгляд на нее изменился: как никогда прежде стало учитываться влияние войны на личность в комплексе, целиком.

Начиная с 1930‐х ситуация полностью изменилась в связи с революцией в технике, преобразившей пространство и время: появились автомобили, самолеты, фрахт. Множились исследования поведения, проводились опросы о бессоннице и отклонениях, вызванных слишком долго поддерживаемым вниманием. Физическая усталость уступает место психической, которая приобретает небывалое значение, переход от органики к психике ускоряется и усложняется, и иногда наблюдается движение в обратную сторону.

Окопы, «пересечение порога»

Солдаты Первой мировой войны пережили такой опыт усталости, который ни с чем нельзя сравнить. Во всех воспоминаниях и оценках звучит мысль о чем-то запредельном и его преодолении: «пересечение порога»[1521]; «беспрецедентный для западной военной деятельности телесный и душевный опыт»[1522]; «потрясающий сознание кошмар»[1523]. В контекст эпохи вписывается неслыханная «крайность»: она встречается во множестве свидетельств, в которых обстоятельства описываются все более подробно, встречаются и отсылки к внутренним переживаниям; усталость больше чем когда-либо оказывается не только «наблюдаемой», но и «ощущаемой».

Прежде всего надо сказать о преобладании некоторых особенностей: вокруг бойца все разворочено, он постоянно совершает переходы по пересеченной местности, порой теряет ориентиры во время движения и «целыми часами в лабиринте окопов»[1524] ищет их; далее – страх до изнеможения; необходимость ползти, «казаться невидимым», новая тактика ведения боя, не похожая на традиционную атаку «плечом к плечу»[1525], и новые, ранее не известные ранения – «руки расцарапаны, коленки стерты в кровь, локти разбиты»[1526]. Бесконечно разнообразные испытания, прежде всего для тела, длительные интенсивные усилия или длительная неподвижность, невозможность сменить одежду, еда всухомятку, сырость, «„траншейная стопа“… – следствие ужасных условий, в которых вынуждены были жить солдаты; „траншейная стопа“ может привести к гангрене»[1527]; отсутствие отдыха, постоянные сигналы тревоги:

Хроническое недосыпание изнуряет солдат. Сбой биологических ритмов – в окопах по ночам идет напряженная жизнь – и невозможность чередования фаз сна и бодрствования усиливают усталость[1528].

Наконец, нельзя не сказать о продолжительных обстрелах и их «изматывающем» действии, о котором постоянно говорили солдаты: «Это смертельное напряжение. <…> Ноги подкашиваются, руки трясутся. <…> У нас больше нет мышц»[1529]. Следствие обстрелов также – «нервные» явления, пока недооцененные, но благоразумно включенные в 1916 году в «Иллюстрированный медицинский словарь войны Larousse» (Larousse médical illustré de guerre): «шоковые эмоции» от «взрывов», способные вызвать не только «ступор», но и «ажитацию, сопровождаемую галлюцинаторным бредом»[1530]. Упоминания об этом можно найти в отчетах врачей или офицеров, часто с недоверием относившихся к подобному:

За несколько мгновений свидетель принимает вид крайне усталого человека; он бледнеет, впадает в сонливость и теряет силы. У него болит голова, он характерным образом теряет дар речи и выглядит идиотом[1531].

Новизна здесь обусловлена не только фактами, но и их анализом и последствиями, а также в высшей степени точным резонансом: буквально все вспоминали о соединении физических страданий с психологическими, и их общую интенсивность нельзя было ни с чем сравнить. Примеров усталости много, она становится главным явлением, обновляя сферы интересов: «Нужна была война, тяжкий ратный труд, чтобы проблема [усталости] была поставлена остро и решительно и чтобы была осознана необходимость ее немедленного решения»[1532]. Сказывается влияние сражений и их крайняя затратность, влияние военных заводов и стоящих перед ними трудных и неотложных задач. Больше невозможно не замечать такие прежде игнорируемые моменты, как обострение психологического взгляда, признание наличия «поврежденных нервных центров»[1533], обретение нового смысла выражениями «тоска», «бездна», «депрессия» – эти новые слова более четко обозначают частную, интимную сферу, непреодолимую апатию, слабость. Часто вспоминаются также связанные с усталостью смутные страхи, еще больше соединяющие физическую и «ментальную» стороны, вырывание из частной сферы, квазиампутация себя: «Наше сознание было настолько спутано, что нам отказывало воображение, ничто не могло нас испугать»[1534]. Вот слова Андре Пезара о Мёз-Аргонском наступлении: «Те, кто размышляет… будут уничтожены»[1535]. А вот слова Габриеля Шевалье, сосредоточившегося на особом упадке сил, при котором думать было невозможно:

Я живу как животное, голодное и изнуренное. Никогда я не чувствовал себя настолько отупевшим, неспособным мыслить, и я понимаю, что физическое изнеможение, не оставляющее живым существам времени на размышления, позволяющее им испытывать лишь элементарные нужды, – это надежное средство подавления. Я понимаю рабов, подчиняющихся так легко: у них нет сил для протеста, у них не осталось ни воображения, при помощи которого можно было бы его замыслить, ни энергии, чтобы его реализовать. Я понимаю мудрость угнетателей, которые, заставляя тех, кого они эксплуатируют, выполнять непосильные задачи, лишают их способности использовать мозг. Иногда я чувствую себя на грани наваждения, которое создают усталость и монотонность, на грани этой животной пассивности, когда ты согласен на все, на грани разрушающей человека покорности[1536].

Это свидетельство здесь тем более важно, что оно обнаруживает смещение крупного культурного пласта, неуловимо нарастающую психологическую динамику, начатую в эпоху Просвещения: появляется стремление принадлежать самому себе, воля к самоутверждению. Это неизбежно смещает и значение самой усталости, особенно самой сильной, самой тяжелой, той, которая захватывает человека, обесценивая его: усталость теперь представляет собой не только боль, вызванную утомлением, которая мешает двигаться и действовать, но и боль, которая не дает возможности оценивать расстояния, лишает свободы чувствовать и думать, возможности располагать собой, то есть является препятствием, которое впервые распознается и идентифицируется. Этот психологический момент сложнее, чем прежняя умственная усталость. Внутренняя сторона, оставаясь недоступной, начинает доминировать: приходится констатировать сильнейшее и ни с чем не сравнимое «лишение», имеющее мало общего с неврастенией, с тягостной саморефлексией, с тревогой, с постоянным чувством голода. В противоположность этому неописуемое давление окопов вызывает смутное, тщательно скрываемое ощущение невозможности какого бы то ни было анализа, рефлексии или отклонения от заданного курса. С этого момента психология более или менее постоянно будет анализировать различные аспекты утомления.

«Усталость, вызванная войной» как пример экстремальной усталости стала предметом изучения и нового знания, помогающего сделать обобщения, создать видение усталости и ее последствий с точки зрения антропологии. Это важнейшее изменение нельзя упускать из виду.

Пути «обобщения»

Во многих исследованиях межвоенного периода заметна тенденция к глубокому переосмыслению изучаемых вопросов: делаются попытки осознания причин усталости и все более специфических психологических эффектов, вызываемых ею.

Отдельные факты приобретают всеобъемлющий характер, достигая самых скрытых областей личности. Появляется новая фундаментальная идея, согласно которой усталость мобилизует всю личность человека сразу. Усилия проникают во все сферы, достигают беспрецедентного уровня, приобретают «ползучий» характер. Все более пристальным становится внимание к индивиду в целом. На это настойчиво, но не всегда ясно указывает Чарльз Майерс в работах для Совета по исследованиям промышленной усталости (Industrial Fatigue Research Board), организации с говорящим названием, созданной английскими властями после войны, в 1920 году:

Мышечная усталость в мастерских не может рассматриваться отдельно, как в лабораториях, от активного влияния таких вещей, как мастерство, интеллект, которые сами по себе зависят от нормального функционирования высших нервных центров. <…> Общепризнано, что существующий интерес к работе, вызываемое им возбуждение, эмоции или внушение могут либо предотвращать проявления утомления, либо вызывать оживление психической и мышечной деятельности[1537].

Подобная уверенность оправдывает дальнейшее изучение вопроса. Гигиенисты продолжают выдвигать, как они это называют, «причины, способствующие появлению усталости», внимательно изучая каждый конкретный случай, его историю и особенности: «предыдущее состояние субъекта», «состояние нервной системы до или во время усилия», «условия, при которых оно осуществляется», «интенсивность, скорость, продолжительность», «доминанту нервной системы»[1538], а также всевозможные травмы, которые, как предполагается, вызывают «мышечную слабость и астению»[1539]. Все эти признаки затрудняют создание более четкого определения утомления, поскольку «явление становится многогранным, различные его формы трудно сопоставить друг с другом, к тому же они в значительной степени зависят от многочисленных условий, в которых осуществляется деятельность»[1540]. В результате появляются исследования, предметом которых становятся различные ситуации, сопутствующие обстоятельства и среда, в которой совершаются действия, приводящие к усталости.

Пересмотру причин сопутствует пересмотр следствий. В 1930‐х годах Курт Гольдштейн изучает «глобальные» реакции: «Удалось даже установить, что организм по-разному реагирует на воздействие того или иного цвета, вплоть до морфологических изменений[1541]. Это подтверждается исследованием спортсменов, проведенным Морисом Буаже: у спортсменов, подвергающихся «последовательным физическим испытаниям», поражается весь организм, речь не идет лишь о мышечных болях; воздействие «генерализовано»: боль в конечностях не очень четко локализована, поза и осанка менее уверенные, сознание затемнено[1542]; иначе говоря, в середине века становится лейтмотивом комплексная потеря для организма: «Таким образом, усталость проникает в самые глубины физических характеристик»[1543]. Она пронизывает всю личность, выходит за пределы ранее признанного влияния.

Наконец, то же самое упоминает Эллиот Смит в проведенном в 1928 году исследовании поведения «усталых» рабочих, каждый из которых говорит, что «больше не думает ясно», тут же воображая «несправедливость… враждебные отношения», впадая в извращенный аффектированный «гнев» или в «депрессию»[1544]. Об этом же пишет Моррис Вайтельс в 1932 году в работе об «усталых» бизнесменах, становящихся «семейными тиранами», мучающих окружающих, нарушающих «социальное благополучие»[1545]. Различия между господином и подчиненным, наверное, достаточно тонки, некоторые из них представляют собой патологию превосходства, другие – патологию подчинения; тем не менее атака всегда более «синтетична» в обоих случаях, когда меняются местами способы понимания и необходимость исследовать. Образ «усталого» человека стал глобальным. Крепнет уверенность в том, что чем разнообразнее физическое воздействие, тем глубже его влияние. Будучи «интегральным» явлением, утомление рассматривается как «проникающее» все глубже в человека. Путь от органического к ментальному становится все более разнообразным. Чрезмерные усилия оказывают огромное влияние на сознание и разрушают его.

«Промышленная усталость»

В 1920‐х и 1930‐х годах, пока в Гарвардской медицинской школе не начали готовить специалистов, получавших «диплом по промышленной медицине»[1546], а во Франции – «диплом по промышленной гигиене и медицине труда»[1547] – это произошло соответственно в 1918‐м и в 1933 году, – углубленно изучался сам труд. Обновилась теория; Чарльз Майерс, например, выдвигает в высшей степени замечательную версию, различая два типа утомляющих тело ситуаций: когда сводит судорогой мышцы и когда человеку приходится находиться в неудобной позе. Первый тип – «клонический», судорожный, второй – «тонический», связанный с тонусом мышц. Первый дает о себе знать с самого начала, он связан с любым усилием, второй же проявляется не сразу, он приглушен, неявен и глубок. Этот тип усталости связан с ситуациями контроля, с долгим пребыванием в одной и той же позе, что вызывает судороги, заставляет делать одни и те же жесты, с «торможением»[1548] – для лучшей блокировки бесполезных движений или «нежелательных импульсов»[1549]; этот тип усталости напрягает и раздражает. Продолжительные помехи, нарушение тонуса, который сам представляет собой «фактор порядка и равновесия»[1550], приводят к тому, что этот тип сближается с психологическим. Этот тип усталости присутствует в том числе на заводах, где физическая сила человека дополняется машиной и где постепенно исчезает ручной труд. Отсюда такой акцент на «глобальном» и его последствиях.

Без сомнения, этот факт не нов. Пример тому – детский труд, имевший место веком ранее: долгие паузы, одни и те же скованные движения, наблюдение за механизмами, исключающее какое-либо конкретное усилие. Новизна здесь в определении симптомов, в уделении внимания психологии, в обнаружении нарушения в поведении, а также в интересе к новым причинно-следственным связям: если будет затронут тонус, возникнут проблемы с контролем, снизится интенсивность труда, появятся мышечные «трещины» и сопровождающие их беспокойство и страх. Повторим: движение идет от физического к ментальному. За этим следуют «навязчивые идеи и в конце концов тревожные и невротические состояния»[1551], что само по себе усиливает утомление; между «усталостью и психоневрозом» возникает явная и прочная связь[1552]. Таким образом, определяется беспрецедентное понятие «производственной усталости»[1553], предложенное Чарльзом Майерсом и исследователями из Industrial Fatigue Researh Board: уныние вследствие физических и психологических проблем, вызывающее слабость и тревогу, дискомфорт и вялость, при этом никакие мышечные усилия в расчет не принимаются априори. Эта логика основана на навязчивых, бесконечных повторах: незаметно начинается труднопреодолимая деградация личности. Как следствие – столь же новое понятие неустранимой «остаточной усталости»:

Восстановления, которое дает дневной или ночной отдых, не хватает. <…> Поскольку энергетические резервы не восполняются, накапливается остаток общих вредных влияний работы как для организма, так и для психики; понятие остаточной усталости в настоящее время представляется наиболее важным для изучения механизации[1554].

В иной форме, более острой и глубокой, совершенно переосмысленной, встречается здесь «угасание», уже упоминавшееся при рассмотрении вопросов, связанных с детским трудом в середине XIX века[1555]. Нельзя забывать также о психологической стороне внутренних расстройств, опасений, страха[1556], «долгосрочной»[1557] усталости, придающей новое звучание исследованиям.

Пересмотр условий труда

Обостряется внимание к изнурению, дискомфорту, судорогам, даже к боли, к тому, как они возникли; поле исследований расширяется. Интерес растет, фокусируется на условиях, пространстве, времени, местах работы. Нельзя сказать, что окружающая среда была забыта. При анализе различных профессий на ее несовершенства давно обращалось внимание: опасные почвы, вредные проникающие частицы, сырые помещения, непригодный для дыхания воздух. Самый большой риск представляли галереи шахт, работа в них вызывала профессиональные заболевания: от пневмонии до чахотки, от кровохарканья до грыжи, от варикозного расширения вен до проблем с кровяной «вязкостью»[1558].

Теперь, в межвоенный период, именно окружающая среда считается возможным источником не только конкретных болезней, вызываемых миазмами, вредными частицами, сухостью или влажностью рабочих помещений, но и глобальной усталости. Это важнейшее изменение подчеркивает растущее значение самой усталости, условия, происхождение и особенности которой становятся все более дифференцированными. Растет и значение условий труда: «Отопление, освещение, вентиляция влияют на ощущения физического комфорта, на душевное состояние рабочего и на процесс его утомления»[1559]. Исследования ширятся, констатируемые факты становятся все разнообразнее, и речь не только о «конвейере» Генри Форда, который в 1910‐х годах пришел «к рабочему»[1560], чтобы облегчить ему выполнение задач, к тому же Форд был заинтересован не столько в том, чтобы его рабочие меньше уставали, сколько в скорости производства. Жан-Морис Лаи в 1927 году подробно описал «влияние освещения на производительность труда»[1561], эффективность освещения производственных помещений не вызывает сомнений, но слишком яркий свет утомляет, и тут появляются диффузоры «Ильрин», призванные давать «мягкий свет, не утомляющий зрение»[1562]. В 1934 году Дональд Лэрд измерил влияние шума «на артериальное давление и утомляемость»[1563], и в результате началась успешная звукоизоляция цехов, стали использоваться прорезиненные опоры и мягкие звукопоглощающие покрытия стен. Наконец, надо сказать о воздухе. Не только содержащиеся в нем вредные вещества и примеси вызывают заболевания, но также имеет значение его температура и влажность: «Основной причиной усталости, по-видимому, является застой воздуха, что препятствует нормальному теплообмену между телом рабочего и окружающей средой»[1564].

Обнаружение психической стороны

Еще более яркий пример новизны в 1920–1930‐х годах – офисы, «рабочая среда» в «непроизводственной» сфере, где усталость возникает от неподходящих инструментов и мебели. Реклама и торговля преследуют одну и ту же цель: сделать так, чтобы конторским служащим было удобно, чтобы перемещения по офису были сведены к минимуму и чтобы работники не испытывали боли или напряжения. Раскладные столы можно сделать многоуровневыми, высота стульев регулируется, разные канцелярские принадлежности можно разложить в удобном для себя порядке. Офисное оборудование переосмысливается: стол Moderny призван «экономить жесты и беречь нервы»[1565], стеллажи Chauvin – «экономить пространство и время»[1566], выдвижные ящики Strafor подчиняются «самому слабому подталкиванию»[1567], а электрическая каретка Le Porin устраняет «основную причину усталости машинистки»[1568]. Журнал Mon bureau с середины 1920‐х годов позиционирует себя как привилегированное издание для нового офисного мира, рекламирует «оборудование, работа с которым практически не утомляет оператора»[1569].

Еще одно важнейшее новшество связано с тем, что появляются новые профессии, а это влечет за собой и возникновение новых жестов для выполнения более тонких или более легких операций в обрабатывающей промышленности, где широко используются различные повседневные инструменты. Это меняет понятие «рабочего места», требуя специфического внимания и бдительности для выполнения «микродвижений»[1570]: координации движений рук и пальцев, работы в «ограниченном» пространстве. После изучения управления тяжелыми нагрузками исследуется управление координацией движений. За изучением «количества» энергии следует изучение «количества» внимания. Это подтверждается ситуациями, в 1937 году рассмотренными с «научной точки зрения» Ральфом Моссером Барнсом[1571]: «проверка прозрачности бутылок», «упаковка коробок», «складывание конвертов», «сборка деталей дверных ручек», «сборка радиодеталей», «сборка деталей резиновых спринцовок».

Меняются и методы оценки, на помощь приходят киносъемка, подсветка рук и ног, измерение времени реакции: камера, расположенная на предплечьях, фиксирует одно за другим все малейшие перемещения. Безусловно, это решительное новшество: ловкость и прежние рабочие приемы уходят в прошлое, невидимое превращается в видимое, интуитивное движение – в «отмеренное», то, что прежде едва угадывалось, становится «объектом» наблюдения. Отсюда и новые исследования, интерес которых направлен к динамике взгляда, согласованию между жестами и взглядом. Делаются выводы, превращающие образ тела в «нервную машину»: «Движения глаз и точки фиксации взгляда должны быть сведены к минимуму»[1572]; или: «Для автоматического и „плавного“ выполнения операции необходим ритм»[1573].

Остается, конечно, само понятие утомления. Как только исчезают мышечное утомление или тоническое напряжение и связанные с ними рассчитанные химические процессы, критерий утомления может быть нарушен. Вот какой вывод сделал Барнс в большой работе о «движениях и времени»: «Ощущение утомления обычно возникает при длительной работе. По существу оно субъективно, и поэтому наблюдатель не может его измерить»[1574]. Сосредоточение внимания на теле, которое является «нервной машиной», а не «силовой машиной», способствовало реорганизации его окружения[1575], а также благоприятствовало возникновению психологии. А вот вывод, сделанный в 1950 году в монументальном труде по медицине Камиля Симонена: «Необходимо учитывать крайнюю чувствительность явлений утомления к изменениям психосенсорной ситуации»[1576].

Наконец, к сосредоточению внимания исследователей в период между мировыми войнами на пространстве и изучении окружающей среды добавился новый взгляд на время. Проводились более точные экспериментальные исследования, устанавливалась зависимость производительности труда от длительности рабочего времени. На первый взгляд кажется банальностью вывод, сделанный Чарльзом Майерсом: «Чем короче рабочий день, тем выше производительность труда»[1577]. Восьмичасовой рабочий день по-прежнему считается оптимальным и получает дальнейшее признание, несмотря на то что директор Industrial Fatigue Research Board доказывает, что рабочий умеет адаптировать свой собственный ритм к различной продолжительности рабочего дня («adapts himself to the length»[1578]).

Оригинальным представляется изучение пауз в работе, которое ведется в Европе и Соединенных Штатах. Исследования множатся, торжествуют методы экспериментов и расчетов. Эдвард Дэвид Джонс среди прочих уже в 1919 году подчеркивал рост «производственных результатов» рабочих во время постепенной корректировки пауз в их работе. Приведенные здесь цифры демонстрируют непревзойденную точность: если на металлургическом заводе один человек, работая без перерывов, производит 16 деталей в час, то работая с пятиминутным отдыхом через каждые 25 минут, он производит 18 деталей, с трехминутным отдыхом каждые 17 минут – 22 детали, с двухминутным отдыхом каждые 10 минут – 25 деталей[1579]. Аналогичную ситуацию можно наблюдать, анализируя производство заклепок на сталелитейном заводе: за один рабочий день производится 600 заклепок; если после изготовления партии из 10 заклепок делается двухминутный перерыв, то общее количество произведенных заклепок возрастает до 1600 штук[1580]. Приводятся точные цифры, характеризующие эффективность производства, а также рассчитывается время, выбранное для таких перерывов. Специалисты лондонского Национального института промышленной психологии (National Institute of Industrial Psychology) после проведенного в 1939 году обследования 1050 фабрик настаивали на необходимости делать паузы в работе, когда «эффективность достигает своего максимума»[1581], другие – когда эффективность начинает снижаться («кривая идет вниз»[1582], curve begins to drop), третьи предоставляют возможность выбирать время перерывов самому работнику, не выходя за рамки их установленного количества[1583]. Делается множество утверждений, способствующих консенсусу, в которых приводятся небывалые статистические данные, но цель у всех этих утверждений одна: в первую очередь добиться повышения производительности труда, а не сохранить физическое и психическое здоровье рабочего, что, без сомнения, сделать гораздо труднее.

Наконец, исследуются и другие скорости – и это наиболее показательно. Во второй трети XX века, в межвоенный период, изменилась техника, получили широкое распространение автомобили, стали совершаться перевозки на большие расстояния без остановок. Началась борьба с минутами, часами, днями:

Мы видим, насколько вождение современного автобуса или трамвая, становясь менее утомительным, требует от водителя, если можно так сказать, навыков акробата и может быть доверено только людям, общая психомоторная и умственная деятельность которых остается постоянно наготове[1584].

Жан-Морис Лаи в 1937 году описывает не известную прежде ситуацию – рабочий день, длящийся гораздо больше восьми часов, принятых в 1919 году: рейс туда и обратно на расстояние более пятисот километров на тягаче с прицепом грузоподъемностью четырнадцать тонн между тремя французскими городами. Вид транспорта был новый, рейсы осуществлялись на регулярной основе[1585]. Такой метод перевозки грузов приобретает массовый характер, но при этом уделяется внимание проблемам и опасностям. Переезд длится тридцать пять часов, в рейсе участвуют два водителя, которые периодически сменяют друг друга, при этом участвуя в погрузочно-разгрузочных работах. Едут ночью, едят в дороге, спят в машине. Исследование Жана-Мориса Лаи принципиально ново: за грузовиком ведется наблюдение из следующего за ним автомобиля, каждые три часа водители сдают тесты, рассказывают о своем состоянии и ощущениях. Таким образом отслеживается усталость, особенно возникающая между «полуночью и пятью часами утра», регистрируются «гипнагогические галлюцинации» – такие, когда водителю кажется, что «глаза открыты и видишь дорогу», но руки «уже не чувствуют руля» и не слышен «рев мотора»[1586]. Приводятся и свидетельства аварий: езда «зигзагами», прицепы, «перекатывающиеся с одной стороны дороги на другую», вплоть до более трагических столкновений.

Американские исследования в свою очередь также сосредоточены на сенсорном голоде дальнобойщиков: увеличение времени реакции, снижение точности координации между глазом и рукой, снижение скорости решения арифметических задач, трудности при сохранении вертикального положения[1587]. Это влечет за собой появление новых исследований, нацеленных на определение профессиональных качеств, которые до сих пор были мало изучены, а именно: чувствительность к командам, контроль кратких жестов, выносливость нервной системы, способность замечать предупреждения и сигналы тревоги. Появился также новый метод выбора водителей под названием «психотехника»[1588]. Он позволяет, используя специально разработанные тесты, проверять тех, кто сталкивается с продолжительной работой, для которой концентрация внимания и ее поддержание значат больше, чем другие качества[1589].

В то же время речь идет о том, чтобы дать оценку утомлению – всем этим несчастным случаям со смертельным исходом, всей этой психологии, взволнованным речам водителей; о том, чтобы выразить словами то, что, вероятно, было вызвано прежними явлениями – ночными «галлюцинациями», бесконечными переездами, происшествиями в пути. Без сомнения, все это ново, все имеет специфическое обозначение и вызывает специфические опасения. Жан-Морис Лаи настоятельно рекомендует отдыхать один-два дня между такими поездками. Таким образом, решающее значение имеет осознание, идущее от развития как чувствительности, так и профессионализма.

То же самое можно сказать о повсеместном сегодня использовании самолета, об опасных одиночных путешествиях, о готовности к риску. Анри Минье, сконструировавший в 1932 году самолет «Небесная блоха» (Pou-du-ciel), вспоминает освоение длительных перелетов, «галлюцинации», разные неожиданности, помехи, возникающие в неограниченном пространстве, где нет никаких ориентиров: «Вы должны держать себя в руках. От вашего внимания зависит жизнь. <…> Не давать себе передышки, не позволять слабости»; в результате пилот «устает, леденеет, становится практически безучастным ко всему»[1590]. Это чувство тотальной новизны символизирует свидетельство Чарльза Линдберга, в 1927 году совершившего первый перелет через Атлантику. Этой новизной проникнуты все тридцать три часа, которые он провел в полете. Линдберг приводит множество подробностей: подавленное сопротивление усталости, тревожные, невыносимые сны, угрожающее «оцепенение», подобное «зараженной ране»[1591]. Лейтмотив его рассказа – недостаток сна и последствия этого: «Мои глаза тяжелы, как камни, и веки опускаются с почти непреодолимой силой»[1592]. О таком никогда ранее не говорилось: «Усилия, прилагаемые, чтобы не заснуть, вызывают еще большую сонливость»[1593]; или нарастающее притупление чувствительности: жадно вдыхаемые «соли» уже почти не воспринимаются[1594]; или чувство всепоглощающей «тупой боли»[1595] и ощущение обрушения физического каркаса по прибытии.

Существует еще множество важных свидетельств, связывающих «беспрецедентную» усталость с появлением новой техники, с революционными изменениями в повседневной жизни, с усилением чувствительности. В то же время углубленный анализ, его растущие требования, его оттачивание с течением времени могут придать оттенок новизны тому, что, по всей вероятности, уже существовало, – среди прочего, например, выносливости ночных курьеров, на что до сих пор обращалось мало внимания.

Новый взгляд на межличностные отношения

Повышенное внимание к пространству и времени в межвоенный период, новые причины утомления направили исследования в сторону дальнейшего углубления психологии, причем здесь речь идет о сети отношений, о формах этих отношений, о том, что им мешает и на чем они держатся. Элтон Мэйо провел самое известное из этих обследований в 1927–1932 годах в пригороде Чикаго, в мастерских Готорна, занимавшихся поставкой телефонного оборудования для компании Белла[1596].

Были выбраны пять сотрудниц, работающих на сборке телефонных реле, за ними велось тщательное и долгое наблюдение. Девушек разместили в одной комнате – Test Room, они могли общаться друг с другом; им рекомендовали не конкурировать друг с другом, они могли делать перерывы в работе, устраивать перекусы, работать меньше положенного. Играло роль чувство довольства и расслабления, которое они испытывали. В течение нескольких лет производительность их труда пусть медленно, но росла. При этом важно отметить, что, когда в отношениях между этими девушками, или между ними и той, что за ними следила, или между ними и всей командой возникало напряжение, производительность труда падала; Мэйо видел в этом «отрицательные корреляции»[1597]. Еще более важно, что производительность труда падала, когда возникали семейные проблемы, и повышалась, когда они исчезали; среди прочих в мастерскую проникали матримониальные проблемы и вносили переполох[1598]. Таким образом, причиной усталости «объективно» оказывается личная сторона: «межличностные отношения на работе и личные ситуации вне ее»[1599]. Впервые мы видим здесь ярко выраженную динамику от психической стороны к физической.

Анкетеры расширяют и разнообразят опросы, фиксируют «проблемы», упомянутые обследуемым персоналом: зарплата, грязь, усталость, восстановление сил, мебель, инструменты, руководство… Работники высказываются. Их неудовлетворенность выходит на поверхность. Слова производят эффект: ощущение, что тебя признают, создает легкость в общении и повышает производительность; более свободное самовыражение также способствует росту производительности труда. Еще одно наблюдение: «Отношения между руководством и персоналом в большей степени определяют отношения сотрудников, моральный дух, удовлетворенность и эффективность, чем любой другой фактор»[1600]. Отсюда – настоятельная необходимость «гибкого и всестороннего контроля», учета «моральной и социальной установки рабочего», то есть, другими словами, создания «более приятной» среды[1601]. Наконец, общий вывод таков: порог утомления под влиянием психологических и личных отношений отступает. Это наблюдение будет подтверждено другими экспериментами, проведенными в то же время в Европе[1602].

Таким образом, к критериям утомления, выявляемым физиологией, следует относить также те, что обнаруживаются вследствие недомогания или психологического дискомфорта: вероятно, это психическое явление, но воспринято оно здесь в «клиническом» и индивидуальном плане, зафиксировано конкретным, точным, подробно описанным наблюдением, с исследованием и интервью, а не лишь единожды упоминается в литературе[1603]. На это указывают перечисляемые в процессе объяснения симптомы: неудовлетворенность, «пессимистические мечтания», «несотруднические» установки, чувство неузнавания, запреты, скука, однообразие, депрессия – в общем, малопонятная и «негативная» сторона «психологического климата»[1604].

И все же нельзя игнорировать пределы такого внимания к «чувствам» и их влиянию на межличностные отношения на работе; более того, ими можно намеренно пренебречь во имя эффективности. Несмотря на предложение Элтона Мэйо учитывать межличностные отношения коллег, некоторые проблемы и трудности, сами по себе являющиеся свидетельствами времени, могут сохраниться[1605]: «Как бы ни были умны опыты, проводимые молодыми патронами, в них чего-то не хватает, а именно – полной поддержки со стороны рабочих, которых они хотят приобщить к своим усилиям»[1606]. Также, согласно весьма обоснованному суждению Жоржа Фридманна, высказанному в 1960‐х годах[1607], следует принимать во внимание то, что находится «вне» предприятия, что относится к миру и среде: экономику вообще, социальные условия, чувство неполноценности и вытекающую из него неудовлетворенность. В XX веке росло, распространялось и делалось все более отчетливым осознание множества препятствий, связанных с неизбежно зависимым положением рабочего класса. Априори невозможно поменять местами в компании «тех, кто принимает решения» и «работников», нельзя сделать незаметной асимметрию в их положении. Не может внезапно исчезнуть и «насилие» подобной среды, несмотря на всю заметность и яркость первого упоминания о психической стороне вопроса.

Рабочая депрессия?

Таким образом, в межвоенный период мир труда изучался больше чем когда-либо, изучался в своей непосредственной, материальной, даже тривиальной реальности. Тому есть множество свидетельств и наблюдений. Бросается в глаза неумолимое изменение чувствительности: протест уступает место унынию, физические страдания – моральным.

Начнем с систематического итога: «Душа нашего времени измеряется механической силой»[1608], что подтверждается как описательно, так и наглядно. Лучшей иллюстрацией могут послужить бесчисленные фотографии с комментариями современников, привезенные Франсуа Колларом из поездки по всей Франции, совершенной им в 1931–1934 годах[1609]. Масштабное исследование Коллара похоже на то, что провел Виллерме столетием ранее[1610], но Коллар прежде всего настойчиво стремился отследить новые веяния. Можно сказать, что тяжелый труд изменился, мускульная сила отступила на второй план: вагонетки в шахтах теперь перемещаются при помощи электрических лебедок, гидравлические прессы весом в несколько тонн гнут металл, отбойные молотки на сжатом воздухе пришли на смену кирке, паровой копер, забивающий сваи, исключает вмешательство рук… Прямые затраты физических сил скоро исчезнут: «механизация устраняет движения человеческого тела и снижает физическую усталость»[1611]. В книге Коллара «Франция работает» (La France travaille) мы видим сплошные противопоставления: «Раньше… и Теперь», «В прежние времена… и В наши дни», и лейтмотив такой: «Они выпускают из рук инструменты»[1612].

И тем не менее остаются ситуации, в которых по-прежнему отмечается физическая усталость; эти ситуации запечатлены на фотографиях Франсуа Коллара: порты, где «докеры в капюшонах тащат мешки с сахаром»[1613]; трансатлантические лайнеры, где «человеческие печали спускаются с рей на дно», заставляя «кочегаров» закидывать уголь в «мир блестящих рычагов»[1614]; шахты, где в каждом шурфе «работа идет интенсивнее», конкурируя с «себестоимостью других бассейнов»[1615]; траулеры, бесконечные маневры делают профессию рыбака «эпической»[1616]. Это подтверждается иллюстрациями, опубликованными в 1920–1923 годах в журнале Floréal, «еженедельнике о мире труда»[1617]: с вклеек на нас смотрят «землекопы», «каменотесы», «кровельщики», «дровосеки» или «плотники», демонстративно отирающие пот со лба[1618]; все они работают киркой, лопатой или пилой, несмотря на широкое распространение моторов и электричества.

Другие примеры показывают, что технический прогресс порождает новые виды усталости, о которых в момент их появления упоминали редко: работа отбойным молотком, пришедшим на смену кирке, сопровождается вибрациями, о которых почти ничего не говорили; маска художника, защищающая от исходящих от красок вредных испарений, препятствует нормальному дыханию – об этом также умалчивали; страховочный пояс строителей, висение на котором вызывает дискомфорт, почти не упоминался; наконец, «ручной молот» кузнеца, требуемый для обработки определенных деталей, несмотря на существование механического молота, и прочие способы наблюдения и механического ускорения, которые начинает выявлять быстроразвивающаяся психология:

Использование полуавтоматических или автоматических станков облегчает задачу крупных мышц. Но скорость этих станков так высока, они требуют столько внимания, что часто вызывают значительное нервное утомление[1619].

Еще важнее и показательнее то, что сами участники процесса отводят все большее место «работе» над поведением, обретению внутренней беспристрастности. Углубление психической потребности, по-видимому, усиливает чувство неудовлетворенности, отсутствия перспективы, утраты себя. Беспрецедентный пласт страданий, связанных с работой, вероятно, более специфичен, чем неврастения, и более глубок, чем только лишь влияние межличностных отношений и эмоционального климата. В этом, пожалуй, важнейшее изменение, произошедшее за межвоенный период: пробуждение самосознания и его влияние на прочувствование утраты. Вот что говорил «подавленный, усталый физически и морально» Констан Мальва, в 1930‐х годах работавший шахтером в бельгийском Боринаже: «Я оцепенел от сна, рот как будто набит тестом, я ничего не чувствую»[1620]; а вот слова Мориса Аллина, работавшего на заводе Renault: «Перспектива заниматься этим всю жизнь угнетала»[1621]; Альберт Сулиллу в 1933 году передает слова одного рабочего с завода Форда: «Такое ощущение, что его мозговое вещество также пострадало от последствий этого истощения»[1622]. Сам рабочий не различал мышцы и эмоции, мобилизацию физических сил и моральное уныние. Симона Вейль наиболее точно связывает это постоянство «движений, которые причиняют боль» и «глубокое чувство уныния»[1623]. Жорж Навель намекает на высшую степень отчаяния: «Я долго тащил свою [хандру]. Я дошел до крайности и сдался. Мне хотелось умереть»[1624].

Это позволяет лучше измерить путь, пройденный психологией за несколько десятков лет. В XIX веке полагали, что усталость оказывает пагубное влияние на протяжении длительного времени, после чего наступает фаза краха или бедствия: нечеловеческие усилия горняков, упомянутые Золя при описании «откатки»[1625], избыточные нервные затраты у неврастеников, о которых упоминал Джордж Бирд, описывая «американскую нервозность»[1626]. Органическое нарушение проникает в сознание, вызывая общее утомление.

Упоминавшиеся в 1930‐х годах крах или несчастье совсем другие: они связаны со смыслом, фокусируются на ценности, подпитываются ощущением деградации или исключенности, которое могут вызвать определенные виды работ. Они проникают в сознание, принося общую усталость, но не противостоя усилию. Они вызывают боль раньше, чем любое физическое воздействие. Здесь, в долгой работе по персонализации, корни огромного значения, придаваемого психологии в западном обществе.

Слова «депрессия» или «тоска» звучат в высказываниях некоторых солдат Первой мировой войны[1627], зацикленных на чувстве утраты. Никакого научного смысла в этом нет, есть скорее намерение вспомнить особое изнурение: состояние, при котором усталость больше не связана с отсутствием какой-либо стимуляции, оживления или возбуждения, как предполагалось ранее[1628], а, напротив, преобладает чувство бесцельности, отсутствие перспективы. Психический горизонт расширился. Это вызвало определенные энергетические затраты, что переживалось как неприемлемое, казалось унизительным: «Чем я не угодил Богу, чтобы заслужить такое наказание?»[1629] Усталость работающего человека становилась все более острой, связывалась с каким-то настойчивым, трудноуловимым, несбыточным внутренним ожиданием: ощущением отсутствия будущего, бесконечных повторений одного и того же, отсутствия перемен. Пожалуй, впервые рабочее сознание с такой силой подчеркивает отсутствие воплощения и цели. Кроме того, здесь мы впервые видим, что психологическая сторона проблемы берет верх над физической.

Наконец, еще одной новой чертой 1930‐х годов было внимание к особенностям женского труда. В увидевшем свет в 1938 году романе «Усталость Мари Тавернье» Клод Пижи[1630] рассматривает нервозную обстановку «конторы», ответы на «телефонные звонки», равнодушие коллег, накапливающиеся домашние дела, куцые «воскресенья домохозяйки», когда надо рано вставать и совершать «семейные прогулки» при нарастающей «тяжести в ногах» и «падении интереса» Мари к себе[1631]. Отмечены все «бесчисленные» задачи, которые должна выполнять героиня. У Мари, «усталой жены» и «измученной матери», есть только одно желание: «уехать куда-нибудь отдохнуть вдали от всех»[1632]. Все меняется, однако, когда начинаются отношения с молодым коллегой, вскоре ставшие близкими: это признак незаметно наступающей свободы нравов, а также растущей роли психологии: «Чтобы забыть большую усталость, нужна большая радость»[1633].

У этой новизны есть еще один нюанс: Клод Пижи в своем романе пишет, что к скандалам на эротической почве стали относиться терпимее; что уже не так стремятся изменить положение женщины через реформирование или облегчение работы, зато чувственная сторона жизни признается все активнее и появляется больше возможностей любить. Традиция меняется, но глобальных потрясений не происходит, женщина по-прежнему остается существом чувствующим, а не действующим. Именно об этом пишет в 1937 году журнал Marie Claire, рассказывая о том, как чудесным образом окончилась мучительная усталость одинокой работающей женщины, когда она вновь встретила свою первую любовь:

И вот однажды в доме, где она служила, появился новый работник; несмотря на носимую им печать прожитых лет, усталости и неудач, она узнала его. Это был старый сосед, милый незнакомец, которого она оплакивала[1634].

Безусловно, мы видим здесь влияние психологии, но в отношении женщины по-прежнему большее значение имеет эмоциональная сторона, а не действенная.

ГЛАВА 26. ОТ ГОРМОНОВ К СТРЕССУ

Более специфичный анализ травм, нанесенных Первой мировой войной, а также дальнейшее развитие психологической науки – все это привлекает внимание к новым персонализированным проблемам, которые вызывают дискомфорт и осложняют механизмы частной жизни. Разобраться в возникающей усталости также становится сложнее. В 1920‐х годах в биохимии произошла революция, благодаря чему были выявлены новые патологии; как никогда прежде расширился и обогатился перечень поведенческих расстройств, спектр массовой усталости, в том числе скрытой, а также «органичности» физической или психической «медлительности»; многие из этих нарушений часто скрыты, близки к норме. Открытие эндокринных желез дает возможность по-новому интерпретировать ту или иную ситуацию: возникают ранее неизвестные способы регуляции, появляется единый взгляд на организм, обыгрываются «темперамент», персонифицированные реакции. В конечном счете благодаря этому появляется понятие «стресс»; присутствие стресса становится повсеместным, его последствия – глобальными. Затем формулируются свойства утомляемости, в основе которой лежат не только мышечные усилия, переутомление или умственная усталость; эти свойства предполагают определенный стиль жизни со всем ее напряжением, определенный способ проживания повседневности и преодоления всевозможных трений; также предполагаются и впервые «унифицированные» способы реагирования, в которых слово «организм» приобретает глобальное значение.

Благодаря беспрецедентному вниманию к гормонам, от которых, как представляется, зависит ведущая роль физиологии, становится очевидной важность разнообразных проявлений психики и их последствий. Испытывая «стресс», человек утверждает себя в психофизическом единстве, его эмоции трансформируются в телесные проявления, а те, в свою очередь, – в эмоциональные. Никогда еще изучение их взаимного влияния не шло столь активно.

Еще один важный факт: открытие гормонов породило надежду на частичное избавление от усталости. При этом триумф переплетался с трагедией – на что нельзя не обращать внимания.

Гормоны и темперамент

Когда в начале XX века хирурги-новаторы попытались удалить у человека зоб, они поневоле сделали возможной новую интерпретацию обыкновенной усталости. Для начала берутся тяжелые случаи: «мышечная слабость, парезы, угнетение всех нервно-психических функций»[1635]. Удаление щитовидной железы, гормоны которой оказывают влияние на обмен веществ и энергетический баланс, вызывало сильнейшую усталость, замедление двигательной и мыслительной деятельности. Здесь мы видим несомненное патологическое состояние, очень трудно поддающееся лечению. Речь идет о больных гипотиреозом – у них слабое тело, одутловатое лицо, «заторможенная» психика. Но в менее тяжелых случаях со слабыми симптомами подобная операция становится выходом. Нарушение выработки гормона может быть незначительным, но все же оказывать влияние на поведение: «Небольшая эндокринологическая патология может незаметно влиять на большинство классических темпераментов»[1636].

В 1920–1930‐х годах людей начинают классифицировать по их «железистому» профилю: выделяются «характеры» и «черты», те, в которых более или менее постоянно присутствует заметная усталость, и те, при которых «можно страдать, даже не будучи больным»[1637]. Это был способ описания типов утомления личности. Леопольд Леви, врач, называющий себя эндокринологом[1638], в 1929 году приводит множество примеров: «аморфный ребенок, которого ничто не интересует»… но который после пяти недель лечения надпочечников начинает испытывать «такую потребность в деятельности, что подбрасывает вилку во время еды»[1639]; лихорадочное кипение другого пациента обусловлено адреналиновой напряженностью, он полон неутомимого энтузиазма, «первым встает, последним ложится», изматывая «свое окружение, которое ничего не может с ним поделать»[1640]; еще один пациент – «решительный», живущий в «ускоренном», «деятельном, нетерпеливом»[1641] режиме, что обусловлено активностью щитовидной железы. В коллекцию типов входят также «подавляющие», «авторитарные», «полуночники», «сонные», «нерешительные», «страдающие от мигрени», «затворники», «тревожные», «страдающие от боли»[1642]; как видим, это все пестрые, несопоставимые характеры, подлинность которых скорее зависит от уверенности в существовании связи между эндокринными железами и сопротивлением усталости, а не установлена объективно. В конечном счете все это не что иное, как небольшие «отклонения от нормального темперамента, вызванные функционированием эндокринной системы»[1643]. Таким образом, отсылки к химии вновь вызывают к жизни дискурс об энергичном человеке как о человеке уставшем.

Гормоны и энергичность

Гормон тестостерон очень быстро позиционируется в качестве возможного источника происхождения «нашей жизненной энергии»[1644]. Так же быстро появляется соблазн «поднять» его уровень у ослабленных пациентов. Внезапно рождается совершенно особая история, лихорадочная, захватывающая, переворачивающая все представления о сопротивляемости организма, коренным образом меняющая взгляд на противостояние усталости; прежде чем оказаться обманчивой и неудачной, появляется огромная надежда на возможность «облегчения» жизни. Шарль Эдуар Броун-Секар, преемник Клода Бернара в Коллеж де Франс, в 1889 году, к удивлению своих коллег, делает себе подкожную инъекцию экстрактов текстикул собаки и морской свинки. Эффект, судя по его описаниям, поразительный: к нему, семидесятидвухлетнему, вернулись силы[1645], [1646]. Его убежденность в собственной правоте несомненна, но все же это была иллюзия: половой гормон не сохраняется в водных экстрактах.

Зато Серж Воронов[1647], во время Первой мировой войны занимавшийся пересадкой костей, заявил об успешной пересадке людям экстрактов тестикул животных. Первая операция была проведена 21 июня 1920 года при полном неведении относительно отторжения тканей, потому что понятия барьеров между видами тогда еще не существовало. Воронов скрупулезно объясняет свой метод: рассказывает о состоянии выбранных животных, о том, что отдает предпочтение обезьянам из‐за их генетической близости к людям, о здоровье пациентов, о том, как делает разрез органов, как идет восстановление организма и поведения. Тонкие срезы яичек шимпанзе или павиана имплантируются в мошонку реципиента. Ткани перемешиваются, запускается динамика омоложения. Эффект считается почти «чудесным»: «Трансплантат оказывает постоянное воздействие на мышечную силу и мозговую активность. <…> Увеличение физической силы идет параллельно с улучшением интеллектуальных способностей[1648]. Все случаи проанализированы, прокомментированы, проиллюстрированы рядом фотографий, сделанных до и после операции. Например, семидесятичетырехлетний М. Э. Л., «тучный, сгорбленный старик с обвисшим лицом и тусклыми глазами», вдруг преобразился, «потеряв половину массы тела» и вновь обретя представительную внешность и энергичность: «Я весь день без устали провожу на ногах… с легкостью поднимаюсь по лестнице»[1649]. Или шестидесятилетний архитектор с «тяжелой походкой» и «недостатком энергии», вновь обретающий пыл, «совершающий дальние прогулки», что ранее было невозможно[1650]; или «апатичный» чиновник, почувствовавший после операции «меньшую усталость» и повышенный «тонус»[1651]. В 1923–1924 годах также проводилась пересадка яичников «ослабленным» женщинам; согласно описаниям, к пациенткам вернулись «радость и жизненные силы», как, например, к мадам С. К., прооперированной в июне 1924 года[1652].

Очевидно, что этот метод не может быть действенным из‐за отторжения тканей, несмотря на все уверения врача. Отсюда и неизбежный элемент веры в свидетельствах «оперированных», и косвенное доказательство психологического воздействия на усталость, внимание к которому будет возрастать. Все это долгое время не мешало успеху хирурга, устроившему в солнечных горах под Ментоном «обезьянью ферму». Он награжден орденом Почетного легиона. Национальная пресса полна восторженных отзывов. Журнал L’ Illustration от 22 ноября 1924 года «подтверждает» постоянное «увеличение физической силы и параллельного улучшения умственных способностей после операции»[1653]. К нему обращаются престижные «клиенты»: Вилли (супруг писательницы Колетт), Марсель Ашар, Жан Ришпен, Уильям Батлер Йейтс[1654]. Его признали коллеги: семьсот хирургов аплодировали его выступлению на Международном хирургическом конгрессе в 1923 году[1655].

Однако перед лицом «химеры» омоложения вера устоять не может. Многие хирурги развенчивают этот метод, отмечают его бесполезность, сводят на нет возлагаемые на него надежды. Кеннет Уокер из Королевского северного госпиталя сравнивает французские операции с «колдовством»[1656]. Критика распространяется на широкие круги. Журнал Time высмеивает метод Воронова[1657]. Блез Сандрар в рассказе «Адмирал», написанном в 1935 году, выводит сатирический образ «пятидесятилетнего старика», «отважившегося на вороновскую операцию, чтобы иметь возможность хотя бы раз переспать с Фелицией», молодой женой, которая по-прежнему остается «неудовлетворенной»[1658]. Операции по пересадке тканей прекратились в 1930‐х годах. Резонансный проект был в большей мере направлен на омоложение, чем на сопротивление усталости. 3 сентября 1951 года Серж Воронов умер почти в полной безвестности.

Несомненно, открытие гормонов в 1920‐х годах могло способствовать различению темпераментов, выделению слабости и ее преодолению[1659], могло дать надежду на восстановление сил; с другой стороны, рискованное их использование могло убить эту надежду. При всем при том нельзя забывать об обращении к химическим принципам беспрецедентной силы и, более того, о появлении прежде неизвестной биопсихологии. В сухом остатке – новое представление о теле, максимально повышающее значение импульсов, исходящих из нервных центров; новое представление о выносливости и сопротивляемости организма. История продолжается с использованием других средств.

От гормонов к амфетаминам

В 1920‐х годах шел поиск особого эффекта от действия гормонов, и это привело к открытию других органических веществ, других молекул, другой химии, в результате чего другими стали мечты о неутомимости. Конечно, это было заблуждение, мираж, пробудивший надежды из далекого прошлого, но заблуждение тем более важное, что оно затронуло огромные массы людей и имело самые тревожные и самые конкретные последствия.

Все произошло из‐за невозможности перорального приема адреналина, гормона мозгового вещества надпочечников. Считается, что он помогает облегчить проблемы с дыханием. Последовало огромное количество исследований с использованием растений, синтезировались различные вещества, и наконец в 1927 году была открыта молекулярная структура, по своим эффектам эквивалентная адреналину и при этом не разрушаемая действием пищеварения. Вещество, открытое группой ученых из Лос-Анджелеса, получило название «амфетамин»[1660].

Нельзя не отметить, что молекула очень быстро оказалась «стимулирующей». Она действует не только на дыхание, но и на нервные центры, устраняет чувство усталости, прогоняет сонливость, подавляет тревогу. Тесты показывают, что в некоторых случаях даже существует возможность оставаться сорок восемь часов без сна, продлевать выполнение задач без потери внимания, сохранять уверенность, эйфорию. Интерес к веществу возрастает в десятки раз, соблазняя всех, на кого может повлиять усталость, внушая беспрецедентную надежду на изменение свойственной современному человеку сопротивляемости с помощью психотропных препаратов.

Американская фирма получает патент, коммерциализирует продукт и в 1930‐х годах выпускает его в свободную продажу под названием «бензедрин», положив тем самым начало новой эре. Использование препарата распространяется. Его применяют спортсмены. Военные его изучают. Интеллектуалы используют в повседневной жизни. Психиатры пробуют его действие на своих апатичных пациентах[1661]. Свидетельства множатся: поэт Уистен Хью Оден говорит, что уже давно начинает каждый свой день с приема такой таблетки[1662]. Норберт Винер, основатель кибернетики, также уверяет, что регулярно пользуется этим средством[1663]. Еще одно новшество: специалисты немецких заводов Теммлера утверждают, что улучшили первоначальное открытие, создав метамфетамин, называемый первитином, который должен «стимулировать психику и сердце»[1664]. Препарат распространяется в больших масштабах и широко рекламируется. Тонизирующие таблетки должны стать «универсальным средством»[1665], новыми энергетическими инструментами, доступными немецким семьям.

Однако от реальности никуда не деться – у амфетамина есть и темная сторона: он лишь маскирует усталость, а не прогоняет ее, «ни в коем случае не облегчает выполнение задачи, но меняет восприятие ее сложности»[1666]. Отмечаются несчастные случаи, в частности с теми, кто страдает сердечной недостаточностью. Такова, например, история альпиниста, который в 1939 году совершал восхождение «на первитине», а по прибытии умер[1667], или случай офицеров, переживших чрезвычайно серьезные обмороки[1668], или студентов из Мюнхенского университета, на которых тестировали передозировку и которые стали на какое-то время «первитиновыми трупами»[1669]. Кроме того, у пристрастившихся потребителей наблюдаются расстройства речи, пропадает концентрация внимания, их поражают различные недуги и, самое главное, появляется зависимость. Риски оценивал Леонардо Конти, руководитель здравоохранения Третьего рейха: он предупреждал об опасности «неминуемого упадка физических и душевных сил, вплоть до полного краха»[1670]. В 1941 году в Германии «народное лекарство» было «официально объявлено наркотиком»[1671]. Позже Норберт Винер также скажет, что «слишком пренебрегал воздействием наркотиков на [свой] организм»[1672].

Однако кульминация успеха молекулы амфетамина приходится на время боевых действий 1940‐х годов: «Имя противника… усталость. Странный, неуловимый враг, который регулярно валит солдат с ног, принуждает к отдыху»[1673]. Первитин мог бы предохранять от этого. В первые недели конфликта препарат внушал уверенность Генриху Бёллю, будущему лауреату Нобелевской премии: «Конечно, я очень устал. <…> Но я должен суметь не заснуть. Первитин скоро подействует и поможет мне справиться с усталостью»[1674]. Именно это обещают заводы Теммлера, производящие в день почти миллион таблеток, «наводняющих» вермахт и люфтваффе после выполнения «гигантских заказов»[1675]. Это подтверждает и Хайнц Гудериан, бранящий своих солдат во время форсирования Арденн: «Я требую, чтобы вы при необходимости не спали три дня и три ночи»[1676]. Таким образом, «молниеносная война» впервые поддерживается универсальным наркотиком: «Блицкриг был проведен благодаря метамфетамину, не говоря уже о том, что он был основан на употреблении метамфетамина»[1677].

Другие бои показывают также массовое потребление наркотика в войсках союзников: в ходе наступления на Эль-Аламейн в 1942 году танкисты 24‐й бригады, воспользовавшись «огромными дозами бензедрина, розданными накануне атаки», совершили прорыв, но потеряли 80% личного состава[1678]; во время битвы за Британию в 1940–1941 годах британское Министерство снабжения раздало 72 миллиона таблеток бензедрина пилотам союзников для большей концентрации внимания, лучшего прицеливания в ночное время, превосходства над более тяжелыми бомбардировщиками люфтваффе; после этого таблетки получили новые названия: «co-pilot», «wake-up», «eyes-openers»[1679]. Образ химического потенциала здесь в значительной степени превосходит старый образ потенциала энергетического. Появилась целая вселенная стимуляторов, которые поначалу были чем-то вроде тяжелой артиллерии, а затем, в результате совершенствования биологической науки, стали тонкой материей, которая должна была произвести революцию в нервных центрах, прежде чем потерпеть неудачу.

От гормонов к «стрессу»

Открытие гормонов в межвоенный период обогащает видение усталости и в другом аспекте биохимии. Оно приводит к революции в мысли, смещению взгляда в сторону новых ожиданий, источников, объектов, улавливанию того, что уже открыто в области психологии, чтобы расширить видение, если не сказать обновить его.

Ганс Селье, биолог из Монреальского университета, в 1920‐х годах занимавшийся вопросами функционирования эндокринных желез, отмечал внезапное усиление гормональной секреции и внутренние расстройства в случае шока, агрессии или «напряженной» ситуации. Для начала надо оценить разнообразие событий: телесные повреждения, несчастья, интимные переживания, всякого рода расстройства, различные приступы. Наступает хаос, буйная и беспорядочная лихорадка, возможно даже «заражение» избытком реактивных и гормональных смесей. В основополагающей статье, опубликованной в журнале Nature в 1936 году, такие источники дискомфорта описываются как «вредные агенты» (nocuous agents)[1680]. Исследование проводилось на крысах. Ситуации, вызываемые в данном конкретном случае, многочисленны: «воздействие холода, чрезмерные физические нагрузки, интоксикация, травма, хирургическое вмешательство…»[1681]. Получаемые реакции всегда идентичны: «увеличение тимуса, изменение надпочечников, потеря мышечного тонуса, снижение температуры…». Шок создает разрыв и отклонение, потерю адаптации; однако вскоре рождается спасительная реакция, которая во второй раз способствует выносливости, возвращает равновесие: порядок вернулся, нормальность восстановлена. Организм защищает себя. Если же агрессия систематически повторяется, проблемы становятся непреодолимыми. Защитная реакция слабеет. «Сопротивление уступает», наступает «истощение», под действием непреодолимо усиливающихся симптомов животное гибнет. Все кончается фатальной депрессией, символизирующей окончательно установившуюся «усталость».

Впервые появившееся здесь слово «стресс» обозначает нарушения всех видов, вызванные «агрессией» или слишком затянувшимся «шоком». Изобретению термина благоприятствовал контекст: в начале XX века изучалось сопротивление материалов – бетонов, волокон, металлических сплавов, калиброванных сталей – и использовались такие методы воздействия, как сжатие, скручивание, растяжение; все эти материалы поддаются очень незначительным воздействиям, после чего либо восстанавливают свою первоначальную форму, либо уступают натиску[1682]. Слово создает образ, обретает специфику, становится интернациональным и обозначает вредное влияние веществ и напряжений на «организм», всякого рода атаки и давление на индивида, приводящие к истощению.

Проведение параллелей с тем, что происходит с людьми, может стать обычным явлением. Оригинальность метода заключается во взгляде на «пострадавшее» существо как на «целое» и с точки зрения перенесения агрессии, и с точки зрения реакции на нее. Источников усталости становится больше, углубляется «глобальное» видение, которое уже появилось в некоторых исследованиях[1683]. Это центральный образ, сочетающий в себе органическое и ментальное; при описании этого образа Уолтер Кэннон использует выражение «мудрость тела», говоря о поведенческой целостности[1684]. Возможных «стресс-факторов», воспринимаемых в категориях «шоков», становится все больше, смешиваются физические и психологические повреждения, телесные раны и интимные переживания, мышечное утомление и моральная усталость – поле травм становится все шире… Истощение проникает все дальше, сопротивление сломлено и не восстановлено. Регистры рассматриваемого поведения множатся как никогда прежде: профессиональные требования становятся все жестче, и это «сводит с ума»[1685], «постоянный и в конечном счете изматывающий жизненный стресс» вызывает «преждевременное старение»[1686], в результате повторяющихся эмоций возникает аменорея[1687], отсутствие адаптации к новым или неожиданным ситуациям влечет за собой каскадные «нервные расстройства» – в конечном счете любое нарушение порождает сбой в поведении и сбивает существующий баланс.

Во второй трети XX века термин «стресс» становится всеобъемлющим, более глобальным, чем все предшествующие ему выражения. Возможных источников усталости и изнеможения становится все больше, индивид помещается в центр процесса, вокруг него собирается все, что влияет на его целостность, все, что его тревожит или разрушает.

ГЛАВА 27. ОТ «НОВОГО ЧЕЛОВЕКА» К ТРАГЕДИИ

С одной стороны, в понятие стресса входят почти современные расстройства; понятия травмы или нехватки чего-либо в организме уточняются и диверсифицируются, предпочтение же отдается индивидуальной целостности – при этом выявляются ее слабые места, вплоть до распространенных сегодня эмоциональных расстройств. С другой стороны, в 1920–1930‐х годах ужесточилось сопротивление стрессу – это было вызвано опасением, что индивидуальность может оказаться уязвимой. Вследствие этих опасений мобилизуется мощь коллектива, изменяется отношение к понятию «мужественности». Об этом свидетельствуют тоталитарные государства, в которых убежденность в правоте системы доходит до фанатизма, любые недостатки отрицаются, создается все более закаленный «новый человек»; все это в конечном счете открывает неизведанные горизонты усталости.

Несомненно, появление такой «глобальной» политики объясняется контекстом: прогресс человека и страхи, которые он может спровоцировать, страх нового расслоения или страх демократических конфликтов, угрожающий утопическому видению предстающей в мечтах единой «нации», ее квазирелигиозной защите; беспрецедентная терпимость к возможной жестокости по отношению к «неугодным», вызванная началом Первой мировой войны; наличие в распоряжении властей «колоссальных средств коллективной мобилизации»[1688] и организации – «детищ» технических революций; крупномасштабное планирование, проявившееся в ходе Первой мировой войны, его небывалое совершенство; лучше всего об этом говорил Марсель Гоше: «новый инструмент: „тотальное государство“»; этот «новый инструмент» поддерживает «тотальную войну» и делает возможным «тоталитарное государство»[1689].

Таким образом, отсылка, менее маргинальная, чем кажется, остается постоянной: усталость, необходимость ее преодоления или эксплуатации, презрение к «неполноценному», повторяющееся противопоставление «величия» и «ничтожества». Сила и слабость меняют регистр, теперь это уже не предмет исследования, которым занимаются ученые и их ассистенты, а широкомасштабное дело политиков и их клевретов: уверенность в величии проистекает из безнаказанности, доминирование – из жестокости. Отсюда двойная полярность, неизбежная и смертоносная: исключительная выносливость – стезя сильных, исключительная деградация – удел слабых. Насилие во втором случае настолько экстремально, что появляется новый мартиролог усталости: ужасная жестокость, память о которой невозможно стереть.

«Новый человек» – кто он?

В 1930‐х годах общество испытывало ресентимент, подогреваемый рядом различных обстоятельств:

В послевоенных Германии и Австрии, в условиях инфляции и безработицы, усугубивших распад общества, вызванный поражением в войне, быстро росло количество разочарованных и впавших в отчаяние людей; их было очень много во всех государствах-правопреемниках [проигравших войну], и они поддерживали экстремистские движения во Франции и Италии после Второй мировой войны[1690].

Реваншистские настроения, насилие, воля к власти преследуют воображение в этих сбившихся с пути обществах. Люди убеждены в необходимости подняться, их стремление подпитывают сила и исключительность. В мечтах появляется образ «нового человека», преображенного существа, «динамичного, мужественного, решительного, действенного, закаленного спартанским воспитанием и самодостаточного»[1691]; посмотрим, например, на обложку первого номера большевистского журнала «Коммунистический интернационал»[1692] от 1 мая 1919 года: на ней изображен «человек с мощной мускулатурой, ударами молота разбивающий цепи, которые сковывали земной шар»[1693]; или на постановки Муссолини, демонстрирующие «полуобнаженное мощное тело, способное выполнить любую задачу»[1694]. Еще более «стойкой» оказалась немецкая модель, в центре которой несгибаемая молодежь, прославляемая нацистской пропагандой, метафорически использующей образы железа:

В нашем представлении немецкий мальчик грядущего должен быть живым и ловким, быстрым, как борзая, выносливым, как выделанная кожа, и крепким, как крупповская броня. Чтобы наш народ не исчез под влиянием вырождения нашего времени, мы должны воспитать нового человека[1695].

В более широком смысле именно слабость оказывается заклейменной теми, кто фанатично противопоставляет «сильных» существ существам «хрупким» – терминология пришла из немецкого языка (нем. das Schwache – слабость, бессилие)[1696]. Лучше всего формулирует требование, предъявляемое «неутомимым» и «усталым», коллаборационист Жак Дорио:

Человек движения должен обладать исключительными качествами интеллектуального понимания, моральной устойчивости, упорства и даже физического сопротивления. Правда в том, что малейший интеллектуальный сбой, малейшая усталость, малейшее непонимание глубокого и истинного смысла движения ослабляют уважение к дисциплине и свойственным ей ритуалам. Если непонимание движения становится глубже, то дисциплина и уважение к движению для уставших людей оказываются невыносимы[1697].

Термины могут показаться несколько смутными и условными, но это лишь тактическое господство, ничего не меняющее в использовании усталости в конкретной программе. В качестве примера можно привести устанавливаемые советской властью нормы производства, которые в зависимости от ситуации могут быть невыполнимыми или изматывающими. Единственная цель – возможность при случае примерно осудить начальство или рабочих, «чтобы начать новую чистку»[1698]. Усталость становится не только идеологическим оружием, но и политическим.

«Тоталитарная» пропаганда и неутомимость

Всю свою мощь подобное оружие обретает в 1930‐х годах в Советском Союзе: бьются рекорды, устанавливается связь между производительностью труда и заработком, создается миф о возможности сопротивления усталости. В 1935 году становится известно о подвиге Стаханова, что само по себе меняет стандарты производства и ожидаемые физические затраты. Пресса сообщает, что в ночь с 30 на 31 августа «шахтер-ударник» Алексей Стаханов якобы добыл 102 тонны угля за 5 часов 45 минут, что примерно в 14 раз превышало обычную дневную норму. Шахтер «с отбойным молотком атаковал 85-метровый пласт»[1699], тщательно соблюдая технические рекомендации и руша все установленные пределы возможного, принятые до той поры, что подтверждало появление «нового человека», взращенного советской властью. Без сомнения, замалчивались реальные условия рекорда: вместе со Стахановым работала целая бригада крепильщиков и помощников, вывозящих уголь. Результат тем не менее немедленно спровоцировал пропагандистскую кампанию: превозносился образ советского рабочего, опыт ударника стал распространяться, началось соревнование в масштабах всей страны. Должным образом учитывались замечания Стаханова: рабочий инструмент должен соответствовать поставленной цели; «работа должна быть напряженной, но приносить бодрость и радость»[1700] и не должна вызывать изнеможения: Стаханов говорил, что не чувствовал усталости и продолжал бы работу, если бы не закончился крепеж[1701]. Это было совершенно политическое, тоталитарное явление.

Поступок неутомимого Стаханова создал «культ личности в миниатюре»[1702], «культ нового человека»: его лицо смотрело с плакатов и фотографий, его именем назывались площади и улицы, город на Украине. Кампания завоевала международное общественное мнение, позиции СССР в состязании между Востоком и Западом укрепились, советские методы производства были оценены; поддержка рабочими сталинского режима даже убедила журнал Time поместить на обложку выпуска от 16 декабря 1935 года портрет шахтера из Донбасса. «Стахановское движение» предстает как образ жизни, культивирующий идею «увеличения» в России 1930‐х годов, вплоть до бесконечного превосходства: появились двухсотники (производящие 200% дневной нормы) и тысячники (1000% дневной нормы)[1703]. Повторим, это была чистая идеология, отрицающая какой-либо точный анализ или инструментальную проверку:

Не допуская научной постановки вопроса об усталости в промышленности, теоретики-марксисты сталинской эпохи заявляли о победе над усталостью (а может быть, они в это верили?)[1704].

В реальности тем временем дело обстоит иначе: положение рабочих ухудшается, снижается их жизненный уровень, в обществе наблюдается расслоение и неравенство[1705]. Также «форсированные темпы производства могут вызвать быстрый износ оборудования»[1706]. В более широком смысле повышение интенсивности труда, пренебрежение работой в команде, появление недостижимых цифр выработки «привели к катастрофическому дисбалансу в молодой промышленности»[1707].

Наконец (и, возможно, прежде всего), такой порядок позволяет применять мрачные санкции против тех, чьей поддержкой, по-видимому, не удалось заручиться, что угрожает декларируемой солидарности. Об этом говорит, например, исследование строительной отрасли в Венгрии в 1950 году: после «прорыва плотины» целый сектор, состоящий из нескольких сотен рабочих, «был очищен от „вражеских элементов“»[1708]. «Стахановщина» вводит в заблуждение, создает нарочитый образ, возвеличивающий «нового человека» – креатуру партии, что позволяет отодвинуть в сторону, сделать невидимым человека «выродившегося, раздавленного».

Наконец, здесь мы видим разницу в социалистическом и нацистском подходах: первый постулирует свой подъем и легитимность на неутомимости, приписываемой труду, второй – на неутомимости, приписываемой расе и крови.

Изнеможение и уничтожение

Однако в обоих случаях логика «тоталитарного» режима заключается в удалении любого индивида, который якобы угрожает «сплоченному единству», – таковы фантазмы власти, наделенной всеми правами. Смысл состоял даже в «устранении, медленном или быстром, элементов, которые считаются вредными в расовом или социальном плане»[1709]. Мы видим здесь «антипода» нового человека: это непокорный человек, выродившееся или «опасное» существо, которому уготованы страдания слабых. Два непримиримых мира. Это узаконивает возможное истощение как политическое оружие. Отсюда создание лагерей, отстранение, помещение за решетку и даже уничтожение тех, кого такой режим считает «чужим» для себя.

Впрочем, слово «лагерь» не всегда подходит: уничтожение евреев газом сразу по прибытии не означает их концентрации в определенном месте. В Белжеце, Хелмно, Собиборе и Треблинке[1710] ничто не предусмотрено для их приема, содержания или пребывания. Единственная функция: быстрое уничтожение человеческих существ, считающихся неассимилируемыми и принадлежащими к низшей расе.

С другой стороны, у «концентрационных лагерей» есть первоочередная функция: «изоляция в качестве превентивной меры части общества, то есть отдельных лиц или группы лиц, считающихся подозрительными, если не вредными»[1711]. Никакая экономическая цель в данном случае не преследуется, от «этих отщепенцев» не ожидается никакой полезной деятельности. Цель заключается в другом: в их унижении, ослаблении, страданиях, медленном исчезновении, хотя – в особенности это касается советского варианта – остается неясная надежда на исправление «виновного», его перерождение. Суть системы состоит в том, чтобы и клеймить, и очищать. Отсюда спрос на возможный, но бесполезный и карательный труд. Воспоминание Германа Лангбайна: «Камни переносят бегом с одного места на другое, тщательно складывают в кучу, а затем возвращают, всегда бегом, на то место, где они находились изначально»[1712]. Постоянно «доступное» изнурение – интуитивное, слепое, массовое.

Однако в конце 1930‐х годов, когда возросли сроки заключения, началась война и стала ощущаться нехватка рабочей силы, точка зрения изменилась. В такой ситуации у работы и усталости может измениться цель. Гиммлер и рейхсминистр юстиции решили передать в лагеря «с целью истребления [Vernichtung] трудом» «содержащихся под стражей» евреев, цыган, русских, украинцев, поляков[1713]. Они были «интернированы» и предназначены для уничтожения. Здесь необходим комплексный взгляд на понятие изнурения. Затраты физических сил «зависят» от целого ряда других проблем, десятикратно увеличивающих утомляемость: несоблюдение гигиены, насилие, голод, холод, болезни[1714]. Советская власть даже изобрела способ для ускорения деградации: «кто не работает, тот не ест». Этот метод обрек сотни тысяч людей на смерть и инвалидность, что побудило ГУЛАГ экспериментировать с новыми способами «мотивации» рабочей силы[1715]. Из практики эсэсовцев: ускорение темпа работы с целью повышения производительности, контроля и укрепления своего господства. Разгрузочные работы производятся бегом, взбираться по склонам с тачкой надо рысью, вскоре голод делает задачу невыполнимой[1716]. Продолжительность жизни на фабриках Освенцима тогда исчислялась несколькими месяцами[1717]. Таким образом, «временная» рабочая сила – «евреи-вредители» – сразу приговаривалась к смерти[1718].

Наконец, над способностью переносить усталость иногда ставились эксперименты: «интернированные» становились подопытными кроликами и по ним определяли, что терпимо, а что невыносимо. В 1936 году в лагере Заксенхаузен, находящемся к северу от Берлина, была создана «пешеходная команда», где заключенные должны были «ходить часами без остановки и проверять стойкость подошв немецкой обуви промышленного производства»[1719]. Результаты дифференцировались даже в зависимости от типа почвы (песок, глина, гравий или камни), размера испытываемой обуви или тяжести переносимого груза. Еще более безжалостный эксперимент получил название «таблеточный патруль»: он проводился в 1944 году по требованию ВМС Германии для оценки действия недавно изобретенного «энергетического» соединения. Окончательный отчет безапелляционен:

Поддержание бодрствования и пригодности людей к работе с небольшим перерывом на сон или вообще без сна в течение четырех дней и четырех ночей вполне возможно с помощью веществ A и D. Предпочтение следует отдавать веществам B и C[1720].

В тоталитарном обществе усталость окончательно стала политическим оружием, с ее помощью проводились трагические расчеты и жесточайшие исследования и эксперименты на тех, чье тело оставалось последним, что можно было эксплуатировать.

«Досуг» между тоталитаризмом и демократией

Если же речь идет о рабочих-немцах, то к угрозе усталости относятся самым серьезным образом – их поддерживают и «почитают». В 1930‐х годах в нацистской Германии для рабочих организовывался «досуг» – считалось, что он смягчает последствия длительных усилий и повышает эффективность труда: «Свободное время и выходные дни должны полностью устранять естественную, неизбежную усталость. От тщательного выполнения этой задачи зависит стабильность производства»[1721]. Эти сентенции относятся к «новому человеку» и, как мы видели, воспринимаются совершенно в противоположном смысле, если речь идет об осужденных; считается, что краткий ежегодный «перерыв» в работе был бы очень полезен для немецких рабочих, «укреплял бы их нервы»[1722]. Это оказалось созвучно более общему европейскому контексту: после Первой мировой войны возникло понятие «отпуск», беспрецедентное ожидание свободного времени, – требование, появившееся в самом сердце индустриальных обществ. Шведская делегация призвала включить вопрос об отпусках в повестку дня первой Международной конференции труда в 1919 году: «Ежегодный период полного отдыха необходим для поддержания физического и морального здоровья трудящихся»[1723]. 11 июля 1925 года в парламент Франции был внесен законопроект: «Распространение понятия „отпуск“ на всех становится необходимым для сохранения трудоспособности и здоровья рабочих… для повышения их производительности труда»[1724]. Это был амбициозный проект, на тот момент не завершенный, но вскоре ставший более масштабным, более сложным, вышедшим за рамки только лишь понятия «перерыв в работе», изученного до сих пор.

Идея проскальзывает в тоталитарное общество, всегда быстро ориентирующееся в обстановке и готовое направлять любую деятельность, – так было в фашистской Италии или в нацистской Германии. Карикатурным примером этого являются ежегодные круизы, зарезервированные для немецких рабочих движением Kraft durch Freude (Сила через радость) – институтом, пришедшим на смену профсоюзам в 1933 году: маршрут выбирать нельзя, «все расписано по минутам»[1725], давались рекомендации по поводу того, как одеваться, как себя вести, какие цветы собирать, в котором часу ложиться спать[1726]; наконец, зрелищные мероприятия были насквозь пронизаны идеологией: следовало смотреть «фольклор, а не „дегенеративное искусство“»[1727]. Отсюда – неприятие многими такого «отдыха» с обязательной идеологической обработкой, почти полное отсутствие возможности расслабиться.

В демократических обществах дело обстояло иначе. Понятие индивидуальности имело здесь другой смысл, как и слово «досуг». Новым стало время «для себя»: люди чувствовали небывалую, особенную пустоту, которую не все могли постичь. Например, один рабочий-металлист из Тулузы, отвечая на ретроспективный опрос, проводившийся Жанин Ларрю в 1950‐х годах, сказал: «Досуг? Я никогда не думал ни о чем таком»[1728]. Однако во Франции все изменилось 12 июня 1936 года, когда Народный фронт впервые проголосовал за сорокачасовую рабочую неделю и две недели оплачиваемого отпуска. Проблема становится «символом»[1729]. Одни видят в нем «Первый год счастья»[1730], другие – «поворот к более высокой, более человеческой жизни», выход за рамки одних только «компенсаций за усталость»[1731], третьи – небывалую форму свободы:

Иметь возможность не ходить на завод, оставаться дома, не вставать на рассвете, не бежать, чтобы прибыть вовремя, не выполнять требования мастера и производства, не бояться угрозы наказания при малейшем нарушении принятых цеховых правил или в случае снижения производительности. <…> Такая свобода, юридически признанная свобода (потому что в случае забастовки ты тоже свободен) была впервые. Беспрецедентная свобода, не ведущая к снижению заработной платы, казалась необычной. Это остро чувствовали все, независимо от того, чем они заполняли свободное время[1732].

Снова вспомним слова философа Симоны Вейль по поводу «длинных караванов рабочих», идущих к Лионскому вокзалу: «Они плакали от радости, пели и произносили такие наивные лозунги, как „Да здравствует жизнь!“»[1733]. Об этом также свидетельствует живопись – например, картина Крсто Хегедушича «Заря», написанная в 1936 году, на которой велосипедисты устремляются навстречу горизонту, или «Досуг» Фернана Леже, где смешались пляж и купальники, велосипеды и бегуны, голуби и цветы, подтверждают проникновение таких социальных явлений в культуру. Можно привести еще много примеров, иллюстрирующих этот длительный процесс.

ГЛАВА 28. НАДЕЖДЫ НА БЛАГОПОЛУЧИЕ?

Тоталитаризм и демократия совершенно по-разному с точки зрения политики эксплуатировали понятие «усталость». Тем не менее «счастливое» признание досуга, «свободного времени», рост индивидуализации, появление общества потребления в демократических странах благоприятствовали повышению важности вопроса об усталости. Появилась надежда на облегчение усталости и на защиту от нее. Социально ориентированные государства как будто движутся в этом направлении. Считается, что этому способствовали отпуска, социальное обеспечение, пенсии, рабочее время. В этих странах в конце 1950‐х годов даже возникло понятие «благополучие»; подобная формулировка должна произвести революцию в повседневной жизни, ослабить ограничения, упростить образ жизни. Это было первое коллективное признание того, что на психическую сторону жизни стало обращаться внимание, или, иными словами, возникла бесспорная «современная идеология»[1734], историческое значение и последствия которой должны быть тщательно оценены.

Конкретизация понятия «износ»

Начнем с того, что после Второй мировой войны нельзя было игнорировать новые административные и социальные, даже политические реакции на испытания изнурительным трудом. В связи с этим в 1945 году социальное обеспечение создало систему помощи, которая должна была стать «универсальной». Главное изменение – в учредительных документах гарантируется распространение страховой системы на всех, в зависимости от вклада каждого:

Социальное обеспечение, рассматриваемое под таким углом, требует развития обширной национальной организации обязательной взаимопомощи, которая может достичь полной эффективности только в том случае, если будет носить самый общий характер как с точки зрения охватываемых людей, так и с точки зрения рисков, которые она покрывает. Конечная цель, которую необходимо достичь, – это защита всего населения страны от всех факторов риска; такой результат будет достигнут только годами настойчивых усилий, но сегодня возможно наметить рамки, в которых этот план будет постепенно осуществляться[1735].

«Пострабочая эра» для каждого является предметом тщательного анализа. «Пенсионным» возрастом остается 60 лет «из расчета 20% годового базового оклада», к чему добавляются определенные суммы в случае, если человек отложит выход на пенсию на пять лет с целью «сохранения максимального числа работающих, чтобы выиграть битвы за производство»[1736]. Это, конечно, «крайняя» мера, потому что ожидаемая продолжительность жизни при этом составляет 69,2 года для женщин и 63,4 года для мужчин[1737].

С другой стороны, оригинальность связана с тем, что принимается в расчет особенно тяжелая работа, которая может вызвать преждевременное изнашивание организма»[1738], и те, кто занимался ею, получают определенные финансовые выгоды. При этом преследуется двойная цель: признание существования длительной усталости и указание на нее в соответствии со списком, составленным после консультации с Высшим советом социальной защиты[1739]. Правда, выигрыш касается здесь исключительно пенсионной ставки, а не смягчения ущерба более ранним выходом на пенсию. Это возможное доказательство того, что найти оптимальное соотношение возраста и пороговых величин сложно.

Еще один важный нюанс: «преждевременный износ» может быть связан как с усталостью, так и со многими другими факторами, например вредностью обрабатываемых продуктов или экологическими рисками. Это не что иное, как способ сгруппировать то, что в работе может сократить или поставить под угрозу жизнь; выйти за рамки старого видения Рамаццини, которое ограничивалось патологиями; соединить усталость с другими факторами, вызывающими слабость; унифицировать то, что ставит под угрозу «жизнеспособность».

Еще один знаковый момент в этом тексте 1945 года – «наличие определенного количества особых режимов по сравнению с общими нормами права»[1740]; иными словами, досрочный выход на пенсию для представителей определенных профессий и предприятий, работа на которых вызывает сильную «усталость» или «хронические заболевания»; на протяжении длительного времени к ним относились «государственные промышленные предприятия», «горнодобывающие компании», Национальное общество железных дорог (SNCF), «действительная военная служба», «предприятия по эксплуатации электрических и газовых сетей» и другие[1741]. Усиливается принцип «справедливости» по отношению к принципу «равенства»: резервируются права за теми, кто, как предполагается, «заслуживает» этого, вместе с тем «усложняется ситуация»[1742] в связи с бесконечными обсуждениями критериев оценки и финансирования. Тем не менее «износ» здесь определяется в первую очередь профессией, а не деятельностью как таковой, при этом становится ясно, насколько трудна для понимания специфика «ущерба» и его последствий в долгосрочной перспективе.

Растущее неравенство между вкладчиками и пенсионерами также привело к принятию правительством в 1953 году мер ограничительного характера. Изнашивание организма при этом если не переоценивается, то упоминается и обсуждается неоднократно:

По состоянию на 1 сентября 1953 года персонал… зависящий от особых или специальных схем, выполняющий работы, характер которых не может привести к преждевременному изнашиванию организма или не имеет определенных физических качеств… не сможет потребовать выхода на пенсию до достижения возраста, в котором государственные служащие могут претендовать на получение пенсии по старости, и не может быть автоматически отправлен на пенсию до достижения предельного возраста, применимого к гражданским государственным служащим[1743].

Отсюда – уход на пенсию в возрасте пятидесяти пяти лет вместо шестидесяти большинства представителей так называемых «активных» служб[1744]. Отсюда же и сильное сопротивление тех, кого это касается: в обществе начались волнения, состоялась забастовка государственных служащих, трехнедельная забастовка в SNCF, различные протесты. Отсюда, наконец, отставка правительства через несколько недель[1745]. Это был очень чувствительный и симптоматичный эпизод, показавший, насколько «в этом вопросе важно душевное состояние»[1746]; это был бунт против возможных наблюдений или демонстраций усталости в цифрах; все это в первую очередь демонстрировало, что «особые режимы неразрывно связаны с социальным статусом»[1747], лучше сказать – главным фактором идентичности.

С этого момента начинаются корректировки. Об этом свидетельствует учреждение 27 июня 1956 года автомобильного налога для пополнения фонда национальной солидарности, компенсирующего возможный дефицит[1748]. Напомним, что благодаря постановлениям 1945 года во Франции была создана крупномасштабная система социальной «защиты»: выход на пенсию должен быть ответом на совершенно определенный, а иногда и выраженный в цифрах износ организма, даже если он неизбежно пересматривается и вызывает конфликты, а вопрос о нем постоянно регулируется.

Появление эргономики

Такие установления влекут за собой другие, призванные увеличить предоставляемые гарантии. Растет потребность в экспертизе, растет и необходимость давать определение приступам, истощению, оценивать их, даже легализовать. Медицина труда, долгое время бессистемная, нерегулярная, как бы пунктирная, после Второй мировой войны кардинальным образом изменилась. Утвердившаяся в медицине специализация в рамках «изнашивания организма» устанавливает две главные оси исследования: переутомление и профессиональные заболевания, что вызывает более пристальное внимание ученых к «поражениям», возникающим в результате «профессиональных поз и движений, судорог, деформаций скелета, синовита сухожилий, экзостозов…»[1749]; помимо несчастных случаев, отравлений или болезней стали лучше выявляться патологические расстройства, связанные с утомлением.

Закон от 28 июля 1942 года в обязательном порядке вводил на предприятиях оказание медицинских и социальных услуг[1750]. Существовали, однако, значительные оговорки; признание того факта, что медики помогают лучше оценивать риски заболеваний, шло не без оттенка дискриминации: прежде всего оценивались работоспособность и пригодность к труду безработных, чтобы иметь возможность принуждения и использования трудовых резервов[1751]. Совершенно иным является закон от 11 октября 1946 года, за которым последовал декрет от 26 ноября 1946 года, распространяющий медицинские услуги и обеспечивающий «независимость врачей, оказывающих эти услуги, а также предоставляющий им полномочия»[1752]. Формы медицинского присутствия варьируются, конечно, в зависимости от размера предприятия или от опасности производимых на нем работ (канализация, бойни, разделка туш животных, холодильные камеры, различные испарения и прочее). С другой стороны, роль медицинских служб на производстве носит явно профилактический характер:

– Улучшать санитарно-гигиенические условия труда.

– Не допускать переутомления и преждевременной потери трудоспособности, сопоставлять требования производства с психосенсорными способностями работы (биологическая ориентация рабочей силы).

– Проводить на производстве мероприятия по охране психического здоровья[1753].

Мы видим, что подход становился все более научным и что медицинской службе на предприятиях отводилась заметная роль: обращалось внимание на следующие аспекты – «медицинский, психоэмоциональный, физиологический, санитарный, технический, социальный»[1754].

Первый аспект относится к новой проблеме, после Второй мировой войны получившей название «эргономика»[1755]. В Лондоне в 1949 году было создано Эргономическое исследовательское общество[1756] (Ergonomic Research Society); термин «эргономика» происходит от греческого ergon nomos – «закон силы». Нельзя сказать, что об этом «законе» ничего не знали: напротив, его изобрели механики XVII века[1757], «промышленная механика» XIX века углубила его[1758], а инженеры 1920‐х годов систематизировали[1759]. Оригинальность заключается в том, что предпочтение отдается не столько практическому результату труда, сколько удобству и благополучию «работника», безопасному способу работы, предупреждению возможных проблем перед началом действия. Из проекта явствует:

[Эргономика включает в себя] все научные знания, касающиеся человека и необходимые для создания инструментов, машин, устройств, которые можно использовать с максимальным комфортом, безопасностью и эффективностью[1760].

Старая динамика, призванная щадить движение, рассматривается под новым углом. Задача состоит в том, чтобы придумать «удобную» полезность, «преимущество», сосредоточенное на самом работнике, привлекательное для него, благоприятствующее его чувствам, вплоть до самых банальных приемов. Основными целями являются жесты и позы, «защита себя» имеет приоритет над «эффективностью собственного труда»: например, если подъем тяжестей выполняется с «круглой спиной», то это раздавливает «межпозвонковые диски»[1761], поэтому правильный подъем требует «прямой спины»; следует избегать «сильно изогнутых»[1762] поз, для поддержания которых требуются часто бесполезные усилия, и держаться прямо; «вытягивание рук вперед или вбок»[1763] вызывает чрезмерное напряжение, поэтому предметы следует размещать ближе. Рычаги «при работе стоя должны быть на уровне плеч… и на уровне локтей при работе сидя»[1764]. Выполнение работы должно быть если уж не приятным, то хотя бы «легким». Отсюда – исследование боли, о которой прежде почти не упоминалось, призыв к соблюдению правильной позы, что раньше мало кого интересовало; требование пересмотреть положение тела в пространстве, как и само пространство, окружающее тело; исследование шума и влажности, света и тепла, вибраций и почвы с новой точки зрения; осознание необходимости «учитывать многочисленные характеристики человека – сенсорные, интеллектуальные, двигательные, адаптивные, размерные, а также влияние рабочей среды на производительность»[1765]. Подобное разнообразие уже встречалось, но теперь оно стало более систематическим и решительно ориентированным на профилактику.

Гораздо больше, чем раньше, изучалась сидячая работа. Это свидетельствует о том, что в 1950‐х годах росло количество профессий, где не нужна была физическая сила. Отсюда – бесконечно изобретаемые предметы мебели, предназначенной для того, чтобы сделать рабочую поверхность более динамичной, а предметы, расположенные на ней, досягаемыми: «вращающееся сиденье», «подвесное сиденье», «сиденье с регулируемой высотой», «сиденье со скользящим положением», «откидное сиденье»[1766]. Или тщательно изученные панели управления – для упрощения и уточнения команд и сигналов[1767].

Навстречу физическим моделям

Помимо эргономики, существуют и другие научные достижения, которые нельзя игнорировать: после Второй мировой войны обновляются все органические ориентиры и физические модели. Эти модели становятся глубже, они во многом совпадают, иерархия в них усложняется, при этом как никогда раньше меняется образ биологической «единицы», что оказывает непосредственное влияние на представления о защите тела. Возникает множество реперных точек, придающих смысл функционированию тела.

Сначала сжигается энергия – процесс, основанный на «реакции окисления и снижения содержания водорода»[1768]. Новое же здесь – повышенная точность цифр, которые обусловливают эту энергию, их все большая категоризация – вплоть до установления квазимеждународных стандартов. Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН[1769] в 1945 году статистическими методами установила рацион «среднестатистического работника» в 3200 калорий, что почти соответствует оценкам начала XX века[1770], однако с акцентом на деталях: эта цифра основана на поддержании веса как критерия здоровья. За эталон берется 25-летний мужчина, весящий 65 кг; если речь идет о женщине, то количество калорий уменьшается на 500, если масса тела испытуемого больше, на каждые дополнительные 10 кг добавляется 350 калорий, если субъект занимается спортом, добавляется от 500 до 1000 калорий. Попутно возникает дискриминация между мужчинами и женщинами, но учитывается наличие новых видов досуга. Необходимое дополнительное уточнение: подсчитывается частота пульса и дыхания у людей, которые голодали в течение двадцати четырех часов. Другими словами, пища обеспечивает и стабилизирует «отдачу». Не удивительно: мышца не может функционировать, не получая «в единицу времени определенное количество энергии»[1771].

Такая модель, сосредоточенная на отношениях между тем, что входит в организм, и его «отдачей», связана еще с одной моделью химической сети – фигурой принцепса, популярность которой в XX веке возросла: телесная регуляция и ее постоянная корректировка, внутренние сигналы и их посредническая сила – все они участвуют в «энергизации» всего в комплексе. Таковы все более дифференцированные гормоны, координация «органических функций»[1772] которых, «баланс» или «дисбаланс» неизбежно влияют на усталость. Из примеров можно создать систему: инсулин способствует поступлению сахара в клетки, тироксин «усиливает дыхательную функцию и функцию кровообращения»[1773], питуитрин способствует «сокращению гладкой мускулатуры»[1774] – секреция гормонов бесконечно исследуется физиологией. Затем идут минералы: железо, способствующее окислению, кальций, способствующий построению скелета и свертыванию крови[1775]. Наконец, витамины, недавно открытые вещества, усиливающие регуляцию своими крошечными, но жизненно важными дозами: витамин С, важный для процессов окисления[1776], витамины группы В, играющие большую роль в клеточном метаболизме[1777], витамин Е, укрепляющий нервы, причем в данном случае «едва ли мы знаем, к чему его отнести»[1778]. Диеты меняются.

Никогда еще таблица рационов не была разбита на столько клеток, в которых множились записи, а отметки о количестве продуктов сопровождались комментариями о качестве. В таком виде Национальный исследовательский совет (National Research Council) по окончании Второй мировой войны формулирует рекомендации по дозам витаминов и минералов, дополняя неизменные цифры калорий: 3000 для «нормальной активности», 4500 для «усиленной активности». Источники усталости кроются в составе диеты и недостатке питания. Оценки усложняются, наблюдение расширяется. Однако невозможно придерживаться показаний, которые были точными в течение долгого времени, по углеводам, белкам и жирам, как это предлагается предприятиями общественного питания[1779]. Следует добавлять витамины и минералы. Отсюда – новые критические замечания, клеймящие «некоторые заводские столовые», которые, как считается, пренебрегают «качественной» дозировкой, вызывая тем самым «невыявленные состояния усталости»[1780].

Наконец, нервная сеть, которая должна доминировать над остальными органами и функциями, отдавать команды и контролировать. Пьер Бюгар, изучая гребные гонки в начале 1960‐х годов, отметил увеличение «выделения с мочой 17-кетостероидов»[1781], гормона, распад которого способствует мышечной работе, однако у рулевого и у гребцов результат анализа был одинаковым, несмотря на то что они совершают разные усилия. Напрашивается вывод о «психологических факторах»[1782], о добровольной самоотдаче и решениях, мобилизующих ресурсы, «силы», возможно, даже бесполезные, о стойкой реакции на «стресс-факторы». Бернар Мец обследует спортсменов и рабочих, употребляющих «белки в количествах, во много раз превышающих обычное их использование»[1783], и тем не менее их работоспособность повышается; таким образом, проявляется «психофизиологический»[1784] эффект, а не физиологический. «Центральная нервная система» остается «главным органом»[1785], ее модель поглощает или контролирует энергетическую модель, как и химическую.

Подводя итог, скажем, что роль нервной системы оказывается главенствующей при многочисленных нервных срывах, расстройствах и отклонениях, когда напряжение зашкаливает, а реакции подавляются. В результате человек испытывает сильнейшую усталость.

В размышлениях о «тотальном» объекте

Такое одновременное существование различных физиологических моделей продолжается другим столкновением: многочисленные внешние характеристики, пересекаясь, предстают в виде системы. Чрезвычайное разнообразие самой органической реакции становится все более унифицированным. Идея «организма» уже выявила это в предыдущие десятилетия: речь идет о стремлении к глобальной перспективе, иллюстрируемом «стрессом» или принципом гомеостаза[1786]. Отсюда – растущее и вполне обдуманное использование самых разных подходов, стремление как никогда расширить программу.

Новизна же состоит в дальнейшем преумножении возможных «влияний», в регистрации разнообразнейших откликов – от самых глубоких и совпадающих к самым неясным, в обращении к гуманитарным наукам, к естественным наукам, в выявлении внедрения органического в социальное, в превращении усталости в «тотальный» объект:

Это исследование человеческого истощения в современном мире разработано в психосоматическом духе: оно направлено не столько на то, чтобы раскрыть физиологические, биологические или психологические механизмы по отдельности, сколько на то, чтобы показать, как они работают вместе через личность в целом[1787].

Сам термин «психосоматический» появился в 1950‐х годах и стал программным; на первое место ставилось «отраженное влияние психики и функционирования внутренних органов друг на друга»[1788], этиология расширялась и вместе с тем унифицировалась. Это с неизбежностью отсылает к более тщательному изучению истории каждого человека: первый опыт, неожиданная или повторяющаяся нехватка чего-то – в общем, весьма оригинальный способ почувствовать свою «неполноценность». Впервые появилась четко сформулированная мысль: «Усталость есть архаический процесс, ограничивающий власть человека над миром; в раннем детстве ребенок почувствовал, что усталость – это барьер, отделяющий его от того, до чего он не может дотянуться»[1789]. Это испытание, свойственное всему человечеству, знакомое каждому, но всегда глубоко личное и всегда связанное с прошлым. Это первое определение, почти антропологическое, согласно которому усталость сопровождает любую жизнь и любой опыт. Отсюда более явная отсылка к квази-«изначальному» чувству бессилия:

Начинать изучение усталости взрослого человека надо с его прошлого, с того времени, когда он был в зависимом положении, с воспоминаний о болезненных переживаниях детства[1790].

Появляется новая осторожность и возможное богатство толкования: «организм составляет единое целое, поэтому усталость одновременно и едина, и сложна»[1791]. Или более прямо: «Речь идет о глобальном понятии, затрагивающем индивида целиком в его экзистенциальной ситуации»[1792]. Таким образом, вопросы множатся, изучается то, что породил термин «стресс»[1793], понятия «нагрузка», «давление» сталкиваются, создаются постоянно пополняемые списки возможных характеристик: семейный анамнез, личный анамнез, психосоциальные условия, образ жизни, продолжительность утомления, условия появления усталости, ее интенсивность, прямые признаки, сопутствующие признаки и так далее[1794]. Такова усталость летчика, уже не связанная исключительно с гормональными изменениями или с пережитыми ощущениями, что следует из пространного свидетельства Линдберга[1795], но все еще связанная с «эмоциональными потрясениями» – возможно, с их неопределенным количеством, с «боязнью несчастного случая», со стремлением к престижу, с возникающими препятствиями или успехами, с «неблагоприятными социальными условиями», с «бытовыми трудностями»[1796]. И у водителя легкового автомобиля, и у дальнобойщика ситуация одна и та же. Например, авария, исследованная Жаком Фессаром и Кристианом Давидом: речь идет об автокатастрофе, в которой водитель получил очень серьезную травму, проехав шестьсот километров без остановки. Интерпретаторы колеблются в своих оценках: с чем это было связано? С продолжительностью усилий? С необходимостью прибыть на место в определенное время? С напряжением, вызванным предстоящими встречами с любовницей и супругой, назначенными почти на одно и то же время? Вариантов множество, а вывод никак не сделать: «Намерение попасть в несчастный случай с целью получения страховки, психосоматика, эргономика – возможно и то, и другое, и третье»[1797]. Или взять ту же «усталость лидера»: частные конфликты, отношение к собственному успеху, возможно, излишняя самоуверенность и «чувство вины» которого вдруг принимаются во внимание[1798]. Задача, уверяет Клод Вейль, исследуя «изнурение» в 1958 году, связана со «встречей индивида и ситуации»[1799], или, лучше сказать, как с пережитым испытанием, так и с личностью, о которой идет речь. Отсюда – обязательный анализ настоящего, соединенный с прошлым, соединения профиля должности с профилем работника.

Предметов изучения становится все больше, исследователи ищут личные акценты, что-то любопытное, неожиданное. Неоднократно возникает вопрос, почему рабочий, выполняя одну и ту же работу, в один день устает больше, в другой – меньше[1800]. Признаком этого могли бы быть ощущения – тяжесть в ногах, замедленные жесты, повышенная инерция («инерция в теле»[1801], inertia in the body), обнаруживающие растущий интерес к внутреннему миру. Причины бесконечно разнообразны: изменение общей обстановки, шум, жара, запах или влажность; изменение оценки работы – поощрения или неодобрение; нежелательные явления, необходимость отчитываться, взаимодействие с малоприятными людьми; изменение отношения к себе, «самострахование» (attempts of self-reassurance[1802]) по самым разным причинам. Анализ работы неизбежно усложняется, стремясь к «целостному»[1803] подходу: нельзя упускать из виду ни один аспект влияния чего бы то ни было.

Примером может служить беспрецедентно длительное исследование усталости, проведенное в необычных, но очень показательных условиях французских полярных экспедиций в конце 1950‐х годов[1804]. Изучалось влияние высоты и холода, создававших трудности в работе, воздействие психологических или эмоциональных условий, мотивация, прошлое или чувствительность каждого участника экспедиции. В первую очередь полугодовое пребывание оставляет физические следы: похудание, гормональный сбой, тахикардия, снижение возбудимости. Все симптомы усиливаются, когда к ощущению удаленности, изолированности добавляются тревожащие условия тесноты или когда к беспокойству и тревоге добавляется чувство дискомфорта или уныния. Таким образом, полярная экспедиция становится почти символической лабораторией с целым комплексом экстремальных причин, которые могут привести к изнурению.

Осуждение «расчлененного труда»

Итак, в середине ХX века подходы к проблеме становятся все более разнообразными. Это явствует из изучения труда как такового, из рассмотрения все более сложных эффектов.

Нельзя сказать, что традиционная тяжелая работа исчезла сразу. Переноска тяжестей и прочие физические нагрузки во многих сферах после Второй мировой войны не отступили на второй план. Очень актуальными остаются профессии, «в которых преобладает использование физической силы»[1805]. Первое изменение, однако, происходит в другом месте: смещается чувствительность, широко распространяется отвращение к определенным работам, считающимся слишком «тяжелыми», что влечет за собой, справедливо или ошибочно, дистанцирование от них. В европейские промышленно развитые страны в 1960‐х годах начинается иностранная иммиграция, в частности с Юга, что стимулировали вполне понятные потрясения. «Тяготы» становятся иными в культурном и социальном плане. Меняется состав акторов, меняется усталость. В качестве иллюстрации среди прочего можно упомянуть долгое путешествие Феликса Мора, который в те годы ездил по марокканскому Сусу, отбирая «с помощью местных политических властей молодых людей для работы в угольных шахтах»[1806]. Географическое происхождение прибывших иностранцев давно изучено и отражено в цифрах: испанцев на французской земле было 289 000 человек в 1954 году и 607 000 человек в 1968-м; португальцев – 20 000 в 1954 году и 759 000 в 1975-м. На тот момент последние составляли 22% иностранного населения во Франции, то есть были первым национальным меньшинством. Следом идут алжирцы, которых в 1975 году было 711 000[1807]. Эти рабочие переносили усталость молчаливо и незаметно, подобно крепостным. Подобное явление можно назвать «сомнительными трудовыми отношениями в самом сердце стабильного наемного труда»[1808]. Сюда следует добавить малоизученную «общую усталость», состоящую из «физического износа», «эмоциональной нестабильности» и «процесса аккультурации»[1809]. Такова «длительная астения» иностранных рабочих, выявленная еще в 1950‐х годах, связанная со «слабой динамикой интеграции их личности»[1810]. Иностранным рабочим не хватало очень многого, они болезненно «реагировали на происходящее с ними»[1811].

Не менее важное новшество, появившееся в те же годы, связано с бурным развитием конвейерного производства: «дробление заданий в самых разных сферах труда»[1812]. Давнее изобретение Генри Форда, отражающее стремление «свести мастерство и умения к минимуму»[1813], получает широкое распространение и в середине века становится приоритетным. Можно привести множество примеров подобной работы: на одном предприятии в Мидлендсе для изготовления одного жилета требуется шестьдесят пять работников; два разных человека делают очень простые движения, находясь у конвейера, по которому двигаются бутылки: один оператор кладет этикетку с указанием марки, следующий наклеивает ее; или вот «фантастическое» описание, сделанное человеком, в 1948 году посетившим мастерскую по производству консервных банок: «поток консервных банок непрерывно с шумом двигался по рельсам, образующим сложные переплетения, толкая нас или проплывая над нашими головами»[1814].

Критических замечаний также становится больше. Частичные жесты, ощущение их квазиуниверсализации неизбежно возобновляют анализ соответствующей усталости. Внимание уделяется не просто какой-то «тонической» усталости, о которой говорил Чарльз Майерс в 1930‐х годах[1815], не просто делаются утверждения о «скуке» и «монотонности»: теперь жесту придается большее значение и уделяется более глобальное внимание, повышается его значение в индивидуальном сознании, его влияние на образ самой работы. Отсюда – появление первых связей между «атомизацией движения» и пережитой усталостью: придается значение фрустрации, неудовлетворенности, нехватке чего-то. Пересматривается объяснение, больше чем раньше связывающее невозможность самореализации и ее целей и задач, углубляющее сам смысл деятельности: «расчлененный труд» «утомителен», потому что отодвигает на второй план все участие и все намерения работника. Помимо депрессии рабочих, появившейся несколькими десятилетиями ранее, расчлененный труд лишает жизненности[1816]. Он затрагивает индивида как такового, отрицая его. Истощает отсутствием инициативы, ломая даже понимание фактов. Жорж Фридманн в начале 1960‐х годов составил их длинный список, в значительной степени обновив изученные ранее эффекты: чувство обезличенности, ощущение взаимозаменяемости работников, ощущение незавершенности действия[1817]. Камиль Симонен, в 1950‐х годах бывший вице-президентом Высшего совета по медицине труда и трудовым ресурсам, даже усмотрел в этом возвращение «якобы отмененного рабства»[1818]. Отсюда вновь выявленная патология: «физиологический и нервный ущерб», подкрепленный невозможностью «работать в своем темпе», что вызывает «раздражительность, досадные инциденты, нервозность»[1819]. И беспрецедентные свидетельства, описывающие усталость с использованием терминов «раздражение», «кризис», даже «лихорадка», «аффект», «нервы», «раздражение», «напряжение». Царит обстановка резкости, внезапных, если не бурных реакций, что лишний раз подтверждает, насколько «нервное утомление должно противопоставляться физическому утомлению»[1820]. Такова «ярость», взрыв персонажа книги «Завод женщин» (Usine des femmes) Мари-Франс Бид-Шарретон: «Ее обуревает усталость, страх, что она не сможет выполнить норму, начальник ведет унизительные разговоры. <…> Доведенная до отчаяния, она кричит и яростно бросает железо, платину, другие компоненты»[1821]. Или волнение токаря, подавленного навязанным ритмом: «В течение нескольких дней у двух токарей случился нервный срыв. Они побледнели и почувствовали, что у них перехватывает дыхание»[1822]. Или, что гораздо более поразительно, обращение в психиатрическую больницу Бельвиля компаньона Никола Дюбо, работавшего во Флене в 1970‐х годах, и вывод, в котором звучит разочарованность: «Работа на конвейере часто больше влияет на нервы, чем на мышечную усталость»[1823]. Работая на нем, перестаешь принадлежать себе.

Утверждение «процветания»

И все же бесспорный парадокс: в то время, когда у многих складывается нестабильное положение на работе и она начинает терять смысл, западное общество заявляет о появлении нового «искусства жить», более счастливого, более «процветающего», того самого «благополучия»[1824]; это слово стало ключевым и после Второй мировой войны связывалось как с медленным ростом индивидуального спроса, так и с увеличением экономического предложения. По словам Бернара Казеса и Эдгара Морена, представлявших в марте 1961 года номер журнала Arguments, впервые посвященный такой теме, «благополучие» предстает «фундаментальной ценностью современности»[1825]. В быту происходит техническая революция, газ, вода, электричество теперь во всех домах, доступным становится использование кредита, снижаются цены; все это меняет мир жестов, близкого и отдаленного пространства: «Растет количество предметов, используемых в повседневной жизни, множатся потребности»[1826]. Американская реклама 1950‐х и 1960‐х годов, быстро вдохновившая Европу, внедряла «автоматизм» бытовых приборов, доселе неизвестных: духовки готовили пищу по заложенной в них программе, стиральные машины стирали белье, тостеры поджаривали хлеб, соковыжималки готовили фруктовые соки. «Современный дом» «чудесным образом»[1827] высвобождает время, в 1956 году утверждает бренд Reynolds Aluminium, создает «чарующе эффективный»[1828] мир, тогда же настаивает бренд Republic Steel Kitchens. «Домохозяйки» преображаются: они разговаривают друг с дружкой по телефону, читают, наряжаются, наблюдают за своими приборами, а все задачи при этом выполняются без их участия. Новая техника не упрощает работу человека, как это уже давно позволяли предыдущие изобретения[1829], но заменяет его, преображает домашний мир как никогда раньше. Пока представление о женщине остается неизменным – она по-прежнему лишь хранительница домашнего очага, что препятствует ее самореализации, несмотря на то что в середине века женский труд уже стал набирать обороты[1830].

«Благосостояние», усиленно продвигаемое в 1950–1960‐х годах, кроме того, выводит за пределы домашнего мирка, изменяет пространство, время, модифицирует ежедневно совершаемые усилия благодаря транспорту, а наличие свободного времени позволяет расслабиться. Это способ облегчить расползавшуюся, можно сказать, повседневную усталость через бесконечную механизацию окружения, снижение нагрузки, через эскапизм. В передовице журнала Paris Match от 13 января 1963 года речь идет о «новом процветании»: «Какое-то мягкое и глубокое благополучие постепенно овладевает страной и оттесняет на задний план – медленно, но неумолимо – несчастья и темные стороны жизни»[1831]. Сами формы предметов наводят на мысли о скором исчезновении усилий: аэродинамика машин и двигателей обещает чуть ли не полет, зажигалка становится «продолжением руки»[1832], толщина полов в помещениях смягчает шаги. Реклама и слоганы производят переворот в «вещах»: их гибкость сочетается с красотой, возможности – с управляемостью. В обществе складывается, распространяется и становится стандартным «стиль жизни», сохраняя при этом различия по социальным культурам, «уровням», средам: от марки автомобилей до размеров квартир, от выбора зрелищных мероприятий до видов отдыха. При этом наблюдается бережное отношение хотя бы к мнимому равенству. Вот как это выглядит в интерпретации Филиппа Перро:

Свидетельствуя о переходе от традиционного общества к современному, индивидуалистическому, требование равенства, сначала религиозного, а затем политического, сопровождалось, таким образом, абсолютно новыми по своей природе, интенсивности и размаху сравнительной одержимостью, миметическим принуждением, что порождало мечты, амбиции, фрустрации[1833].

Тем не менее наблюдения накапливаются: во многих завоеваниях – от холодильника до пылесоса, от проигрывателя до телевидения, от бытовых удобств до транспорта – можно обнаружить все признаки в значительной степени пересмотренной самоотдачи. Упоминается даже «новая свобода», хоть ее «нелегко переносить и человек с трудом к ней привыкает»[1834]. Вероятно, трудно принимать решения, выбирать, ориентироваться, реализовывать себя в новой «свободе», которой Ален Эренберг подобрал удачное название «усталость быть собой»[1835]. Жорж Перек описал это в романе «Вещи» (Les Choses), персонажей которого, ставших жертвами принципа «лучшее – враг хорошего», «истощило стремление жить лучше»[1836].

Здесь нельзя не учитывать, насколько «развитию техники и промышленности свойственно постоянно создавать новые потребности, то есть трансформировать и расширять понятие благополучия»[1837]; прежде всего, невозможно игнорировать, насколько сильно, в зависимости от уровня жизни, продолжает проявляться усталость; вероятно, она разная в зависимости от ситуации, но всегда заметная, проникающая в повседневную жизнь, пусть измененная, с нюансами и оттенками: для одних это чувство неумолимой нехватки чего-то, возникающее из‐за постоянного стремления к улучшению, для других – ощущение подавленности, вызванное невыполненными задачами. Объявленному «благосостоянию» не удалось, видимо, вдруг стать изобилием, и чувство незавершенности и, следовательно, усталости усилилось. В середине XX века все более твердая убежденность в прогрессе вызывает к жизни все новые проявления усталости.

Характерны ответы молодых женщин из буржуазной среды, приведенные в журнале Réalités в декабре 1961 года: «Их главная тема разговора – усталость, необходимость держать удар, здоровье мужей, домашние заботы»[1838]. Уже не прежнее бальзаковское соперничество[1839], не «борьба за жизнь» (struggle for life) последних десятилетий XIX века[1840], а беспрецедентный индивидуализм, поиск надежды, чего-то «неопределенного», потребление, переросшее в необходимость, стремление к большему и лучшему: «У нее нет ни минуты для себя», – заключает бабушка одной из опрошенных женщин.

Характерны также речи – на более скромном уровне – «продавца готового платья», героя документального фильма Криса Маркера «Прекрасный май», снятого в 1963 году. Он признавался, что всегда стремился продать больше, чтобы жить лучше; на каникулах он заявляет о своей чрезвычайной усталости: «Я постоянно вкалываю, вкалываю, вкалываю», признавая при этом, что его супруга чувствует то же самое: «Приходя вечером домой, она говорит: „Как я устала“. Я ей отвечаю: „Да, ты устала“»[1841].

Наконец, несколько в ином плане характерно высказывание Пьера Дубло, «слесаря-сборщика» на заводе Renault, сделанное в 1963 году. Еженедельник L’ Express помещает его в рубрике «процветающий рабочий»[1842]. У них с женой есть так называемые современные удобства: различная бытовая техника, автомобиль, гараж, телевизор. Им доступны некоторые виды отдыха: каждые два года они проводят отпуск на море, не влезая в долги; наличие машины позволяет совершать «вылазки на природу». Особых претензий по работе нет. Однако есть и недостатки: от дома в Бонди до фабрики в Булони слишком долго добираться: выезжать приходится в 5:30 утра, а вернуться домой удается лишь в 19:00; по воскресеньям слишком плотное движение, в связи со всем этим общая усталость: «К девяти часам вечера он уже так устает, что спешит лечь в постель», к чему добавлялось еще более горькое впечатление: «Из-за усталости Пьер Дубло проводит лежа в постели вторую половину дня по выходным»[1843].

Более показательно, без сомнения, исследование, проведенное в начале 1960‐х годов в рамках Третьего международного конгресса психосоматической медицины: поиск различия или сходства между усталостью студента, представителя руководства, рабочего. В одних случаях речь идет о большей физической нагрузке, в других – о преобладании нервной, в третьих – в большей степени о нагрузках, вызванных личными причинами, и в каждом случае усталость является продолжением деятельности. С другой стороны, впервые отмечено и подчеркнуто фундаментальное совпадение: усталость проявляется сильнее, когда «ситуация переживается как испытание»[1844]. Это касается всех трех случаев и при столкновении с тем, что переживается как «навязанное», «вынужденное», перекликается прежде всего с «глубокой атакой на Я с чувством уничтожения»[1845]. Это важнейшее замечание, потому что оно выделяет среди всех возможных причин усталости ту, которая производит впечатление доминирующей: растущее в XX веке внимание к утверждению личности, к ее стремлению к независимости, к обостряющейся чувствительности и к прямым последствиям этого, влияющим на способ «выживания» и существования. Несомненно, подобное восприятие постигается с течением времени: четкие фазы потребностей последовательно сменяют друг друга, внутренний мир человека страдает от всякого чужеродного вторжения, испытываемое давление и принуждения делают его несчастным. Усталость более чем когда-либо связана с мыслью о «скованности», подчеркивается разница между «принуждением» и тем, что им не является; особенно акцентируется то, что делается по «собственному выбору»: «Спортивное усилие, успешно сделанная работа по дому не столь утомительны, несмотря на усталость, потому что приносят удовлетворение»[1846].

В середине XX века, когда растет недоверие ко всему, что принуждает и сдерживает человека, он должен праздновать победу. Тот, кто чувствует себя несправедливо принужденным к чему-то, должен испытывать не бессилие неврастеника, а отчаяние. Отсюда – его сильная реакция и чувство правомерности. Это, бесспорно, начало того, чем в наше время можно гордиться.

ГЛАВА 29. ОТ ВЫГОРАНИЯ К ИДЕНТИЧНОСТИ

Дистанция между ожиданием автономии и ее эффектом все увеличивается. Во многих текстах о «современном состоянии изнуренности» задается один и тот же вопрос: «Почему столько наших блестящих и лучших сограждан чувствуют себя такими неудовлетворенными и опустошенными?»[1847] Ответ на него тоже будет повторяться: из‐за того, что они ставят «недостижимые цели»[1848], все сильнее стремясь к независимости. Сначала наступает психологическое истощение, затем состояние изнурения распространяется на весь организм.

Однако невозможно придерживаться только этих общих соображений. Нельзя игнорировать многие современные условия труда, которые беспрецедентным образом исключают личностный подход: аутсорсинг, выживание от контракта до контракта, цифровая слежка, работа «на удаленке». Таким образом, мы видим двойную конфронтацию: между растущим стремлением к идентичности и бурным развитием все более изощренных подходов, стремящихся ее отрицать. Все это приносит столько же страданий, сколько и противоречий. Таким образом, перед нами не что иное, как все более заметная «глобальная» усталость, которая стала одним из обязательных аспектов сегодняшнего существования. Это не физический показатель и не его метафора в виде машин и материальности[1849].

Наконец, можно сказать, что усталость «завоевывает» все сферы человеческой жизни: это слово употребляется повсеместно, что подтверждает более продолжительное, чем когда-либо, чувство утомления. Термин проникает во все области повседневности: мы видим «демократическую усталость»[1850], «политическую усталость»[1851], «парламентскую усталость»[1852], «административную усталость»[1853], «институциональную усталость»[1854]… Наши нынешние способы существования навязывают это ползучее явление как неизбежную «истину».

«Заболевания костно-мышечной системы»: что-то новое?

На фоне наблюдаемого сегодня роста третичного сектора экономики (в сфере услуг во Франции занято 79% работающих, в промышленно развитых странах – более 60%[1855], причем предпочтение отдается торговле, управлению, финансам, уходу, образованию) и на фоне того, что благодаря механизации и автоматизации остаются в прошлом «тяжелые задачи», появляются совершенно новые проблемы, признанные симптомами усталости или «чрезмерных» усилий.

Их признаки весьма характерны: боль, «блокировка каких-либо функций», воспаления, судороги, дискомфорт в мышцах, суставах конечностей. У всего этого в конце 1980‐х годов[1856] появилось новое название: «заболевания костно-мышечной системы» (troubles musculo-squelettiques, TMS), английский эквивалент – occupational overuse syndromes, OOS[1857]. У них появились и новые научные варианты: «люмбалгия (боль в пояснице), дорсалгия (боль в спине), цервикалгия (боль в шее), скапулалгия (боль в лопатке), тендинит (воспаление сухожилий), бурсит (воспаление суставной сумки)…»[1858]. Количество их растет: в 2000 году их было 15 000, в 2010-м – 39 000[1859], в результате чего эти TMS составляют сегодня более 70% профессиональных заболеваний, что «в настоящее время становится серьезной проблемой в сфере гигиены труда»[1860]. Они делятся на стадии, начиная от «болей и усталости», которые проходят к вечеру, до «болей и усталости», сохраняющихся в состоянии покоя или мешающих спать[1861]. Их причины весьма разнообразны:

Повторяющиеся движения, например работа на конвейере; интенсивные и непрерывные усилия, например подъем и перемещение слишком тяжелых предметов; работа, выполняемая в неблагоприятных условиях (например, задачи, подвергающие суставы чрезмерной нагрузке; длительная работа в статичном положении); очень сложная задача (например, использование отбойного молотка); стресс[1862].

Таким образом, нет ничего абсолютно нового: повторения или усилия при работе были известны издавна, вибрации или стрессы появились в последние десятилетия. «Костно-мышечные» расстройства, пусть обусловленные «стремлением повышать производительность»[1863], скорее были бы вызваны «непрерывностью работы», а восприятие переживаемых расстройств и определение местонахождения патологических изменений стали бы точнее. Таким образом, повторяющиеся приступы «костно-мышечных» расстройств, по всей видимости, отвечают возросшей потребности в личном самонаблюдении, а также в клинической объективации: неумолимой и прогрессирующей точности, неумолимом и прогрессирующем углублении восприятия тела, интенсивных и разнообразных.

Вероятно, все большее ограничение движений в рабочем пространстве, сидячие позы, вынужденные жесты, скованность, неудобный перенос грузов, напряженный ритм работы – все это повысило внимание к этим расстройствам. Психологические требования, целью которых более чем когда-либо становятся разрушительные социальные ситуации или личный дискомфорт, придали ему еще большее ускорение. Усилилась чувствительность, вплоть до появления раздражения. Это следует из результатов опросов: в период с 1984 по 2016 год количество положительных ответов на вопросы о физических трудностях, как то: «нахождение в течение длительного времени в болезненной или утомительной позе [кроме стоячей]», «перенос или перемещение тяжестей», «необходимость часто или подолгу ходить пешком», удвоилось. Средние показатели возрастают с 14 до 38%[1864], в то время как физические нагрузки, строго говоря, скорее сократились. В других исследованиях также отмечается значительная роль «отсутствия профессионального признания» и «плохих отношений в коллективе»[1865]. Наконец, в некоторых опросах говорится прежде всего о росте «слежки или компьютеризированных проверок» на рабочем месте, что усиливает психологическое давление: в период с 1984 по 2016 год количество положительных ответов на вопросы об этом практически удвоилось – с 17% до более чем 30%[1866]. Непонятных страдания и смутной «неудовлетворенности» становится больше.

Эти случаи медленно эволюционировали. Насера, 24-летняя кассирша в супермаркете, которую уже упомянула Мари Гренье-Пезе, говорила, что все начинается с «ужасной боли», возникающей при перемещении «шестилитровой канистры с водой». Это вызывало стойкие последствия, калечащие молодую женщину. Контекст таков: «Как только складываются приятельские отношения с кассиром из соседней кассы, вас пересаживают в другое место, чтобы вы не тратили время на болтовню»[1867]. Или вот такое свидетельство:

Когда вы разгружаете поддон, он там, с часами в руках: «Даю вам пять минут, чтобы закончить», при этом он знает, что за пять минут это невозможно. И поскольку вам нужна работа, вы в конечном счете на все соглашаетесь. Начальник всегда сидит у вас на спине[1868].

В данном случае это подтверждается возможным сокращением пауз в работе и соблюдением требуемого ритма. Или случаями невыносимой боли в запястье, возникающей при работе со сканером, предназначенным для записи объектов. Начальник, не дающий молодежи общаться, когда-то сам находился в атмосфере насилия на работе, и только этим объясняется напряженность создаваемого им психологического климата[1869].

Ив Кло идет в своем анализе дальше, перенаправляя взгляд на некоторые движения: внимание уже не только к их повторению, их «раздробленности», пороку воплощения, как предполагали анализы 1960‐х годов[1870], но и к их психической ограниченности, отсутствию раскрытия, недостаточной согласованности с намерением или волей; движения эти заблокированы, остановлены, ничтожны или рассеяны. Это не что иное, как очередной сдвиг в сторону принятия личных решений. Эксперт утверждает это своим специфическим языком: «По нашему мнению, костно-мышечные расстройства являются патологией движения или, точнее, недоразвитостью жеста. Слабой деятельностью по освоению рабочей среды субъектами»[1871]. Новая форма упорства в том, что ограничивает человека[1872], более специфическая, более целенаправленная. Взгляд обращен прямо на актора, на блокировку движений, на ощущение запрета, подчеркивающего невозможность обитать в пространстве и реализовать себя в нем, «помещение тела и времени в жесткие рамки»[1873]. Иными словами, «действие» и «идея» разнесены в пространстве, что вызывает страдание:

Анализ разрыва между биомеханической реальностью (движения) и психологической реальностью (осознание того, что некие действия могли бы быть совершены иначе, но выполнить их невозможно) представляет собой способ понять и описать процесс извращения жеста и влияние этого процесса на здоровье[1874].

Нельзя сказать, что этот факт сам по себе нов, скорее он обусловлен «внешним» наблюдением, а также «внутренним» чувством. Главное изменение: пассивные страдания из‐за принуждения становятся сильнее, потому что не признаются или отрицаются.

Определение тяжести труда

Есть еще одно понятие – «тяжесть труда». Принято считать, что начиная с 2000‐х годов во Франции стал шире взгляд на то, что в документах 1945 года называлось «преждевременным износом организма»[1875], на серьезные проблемы, которые может вызвать длительная работа. Новое слово обретает глубину, прямо указывая на страдание, закрепляется в поведении. Затрагивается сразу вся личность работника, указываются его «тяготы» и «боль», соотносимые как с физической стороной жизни, так и с психологической, усталость и патологии. Это слово также претендует на объединение разных видов боли и страданий с глобальной точки зрения: речь уже не просто о физическом износе, а об ослаблении всей личности, о снижении ее потенциала. Множество коннотаций раскрывает общую отсылку, горизонт усталости и напряжения, глухую аллюзию, столь же скрытую, сколь и распространенную; эту аллюзию подтверждают словари, сводящие «тяжелое» к «утомительному, мучительному, изнурительному, истощающему» или объясняющие его как «то, что приносит боль, усталость»[1876]. Вред, урон воспринимается как нечто личное, как то, что ослабляет в целом.

Слово в ходу с 2003 года, в связи с предварительной работой над пенсионной реформой, с деятельностью, проводимой по инициативе Совета по пенсионным делам[1877] (Conseil d’orientation des retraites) в дискурсе о том, что может дать право на досрочный выход на пенсию или на различные льготы. Его определение уточняется в проекте соглашения от 31 января 2006 года между исследователями, врачами, занимающимися вопросами профессиональных заболеваний, органами социальной поддержки и общественными деятелями; «тяжесть труда» впервые обсуждалась как результат «физического и психологического напряжения в определенных видах профессиональной деятельности, влекущего за собой стойкие, идентифицируемые и необратимые последствия для здоровья работников и способного сказаться на продолжительности их жизни»[1878]. Дальнейшие отчеты или дебаты приводят к выявлению «трех факторов тяжести труда»[1879]: 1) выраженные физические и/или психологические ограничения (усилия, позы, жесты и т. д.); 2) агрессивная среда (враждебная среда, вредное или рискованное производство); 3) определенные ритмы работы (ночные смены, скользящий график)[1880]. Нет никакого сомнения в неоспоримой новизне: в то время как Бернардино Рамаццини в своем первом трактате о профессиональных заболеваниях игнорировал усталость, считая ее болезнью[1881], взгляд современных исследователей на физическое неблагополучие изменился. Усталости и чувствительности к ней отводится важнейшее место: в конечном счете она лежит в основе всех болезней.

В 2005 году появился подробный отчет Жерара Лафарга, в котором он одним из первых разработал и прокомментировал факторы тяжести работы: 1) темп работы, тяжелый ручной труд, транспортировка тяжестей и возможные последствия этого для различных участков тела: шеи, плеч, локтей, запястий[1882]; 2) «контакты с токсичными продуктами», их потенциально вредное воздействие на дыхательную систему, на кожу, на пищеварение, на нервную систему, к тому же они могут быть канцерогенами[1883]; 3) ночные смены или скользящий график, их возможное влияние на «восстановление после физического утомления и поддержание психического благополучия»[1884]. Постановлением от 30 марта 2011 года вводится важное решение, объединяющее эти факторы в десять подгрупп, определяющих «профессиональные риски, принимаемые в расчет для предотвращения последствий тяжелой работы, и круг лиц, имеющих право на досрочный выход на пенсию». Эти десять факторов в свою очередь объединяются по трем направлениям:

1) Физические проблемы:

а) ручная обработка грузов (операции по транспортировке грузов, включая подъем, размещение, толкание и прочие перемещения тяжестей, требующие усилий одного или нескольких рабочих);

б) вынужденные положения тела, вызывающие боль в суставах;

в) механические вибрации.

2) Агрессивная среда:

а) опасные химические вещества, в том числе пыль и дым;

б) работа в условиях повышенного давления;

в) экстремальные температуры;

г) шум.

3) Ритм работы:

а) ночные смены;

б) скользящий график;

в) повторяющиеся действия в принудительном ритме, навязанном станком, автоматически перемещающим деталь, или сдельной оплатой труда[1885].

Разделы уточнены, их много, они разнесены по категориям. У них новая роль: они призваны обозначить «факторы риска», которые сами по себе определяются в других текстах порогами интенсивности, в результате чего каждому случаю присваиваются баллы. За этим следует возможное открытие «профессионального профилактического счета», на который сотрудник на протяжении всей своей карьеры откладывает «баллы для финансирования профессионального обучения, перехода на неполный рабочий день без снижения заработной платы или даже досрочного выхода на пенсию»[1886]. Таким образом, с момента оценки тяжести работы начинается процесс получения различных, пусть ограниченных, но все же преимуществ. Стало больше категорий и способов действия. Создалась классификация движений и возможных ситуаций, что подтверждает растущую потребность во внимании к этой проблеме и ее формулированию.

Эти разделы тем не менее оказались на удивление неполными, несмотря на добавленные разветвления. В тени остаются проблемы, значимые для современной культуры, уже упомянутые в текстах 2006 года: субъективные расстройства, «тяжелая работа» в прошлом[1887], возможные «заболевания внутренних органов, «общее неблагополучие»[1888], способное вызвать «инвалидность в течение активной жизни»[1889], а также долгосрочные нарушения; наконец, то, что выявил и более детальный анализ скелетно-мышечных расстройств[1890]. Неизбежен следующий вывод: «физическое и психологическое принуждение»[1891], упомянутое в ранних исследованиях тяжести труда, сводится к физическим ограничениям только после проведения институциональной оценки. Власти не желают принимать во внимание недостаточную объективность «количественного» подхода. Отсюда – тот же парадокс: выражение «тяжесть труда», утвердившись, перестает быть оригинальным; тем самым обнажается двусмысленность и неоднозначность самого явления утомления. Поэтому важнейшее требование, пусть и недавнее, таково: «необходима оценка как физического износа, так и психологического утомления»[1892].

Надо сказать, что во многих недавних анализах подчеркивается появление других тягот, скрытых, но многочисленных, связанных с социальными сетями. Эти тяготы приводятся в действие и поддерживаются одним кликом. Здесь одна психология, ничего больше. Антонио Казилли настаивает на их постепенном и усиливающемся вторжении, они не только отнимают время, но и вызывают выгорание, проблемы с идентичностью, беспокойство, внутренний дискомфорт: как только гаснет экран, возникает неудовлетворенность и беспокойство. В качестве примера можно назвать дистанционную работу и сетевое «волонтерство», которые в конечном счете создают новую «трудность»: «онлайновую „повинность“ (необходимость постоянно присутствовать в сети)»[1893]. Нет сомнения, что оценка сложна, по крайней мере, она ведет к усложнению самого понятия тяжести труда.

Это заставляет нас еще больше сожалеть еще об одном ограничении, к которому привела реформа трудового кодекса в 2018 году. Из оставшихся до сих пор десяти факторов исчезают четыре: «воздействие неестественного положения тела, механических вибраций, химических рисков, а также перенос тяжестей»[1894]. Организации работодателей, отвечающих за «предотвращение всех профессиональных рисков»[1895] и составление досье сотрудников для признания их занятыми на вредной работе, утверждают, что сохранять объективность трудно; Министерство труда также заявляет, что принять во внимание эти факторы «невозможно»[1896]: множество факторов – от положения тела до вибраций, от химических рисков до переноса грузов – считаются, во-первых, слишком распространенными в повседневной жизни и слишком разнообразными, чтобы их можно было измерить «достоверно», во-вторых, слишком обусловленными конкретными обстоятельствами. Все это поддается «специфическому лечению»[1897], но патология должна быть доказана. Это неизбежно становится предметом обсуждения – и с той же неизбежностью ведет к вечным и бесконечным переговорам об одном и том же.

Существуют многочисленные тревожные свидетельства небывалых ранее размышлений о тяжести труда. Можно привести множество сложных примеров. Вот что говорит сельскохозяйственный рабочий, подвергавшийся воздействию вибрации машины:

После дня работы на тракторе «болят шея, плечи». «После десяти-двенадцатичасового рабочего дня шея затекает, голову не повернуть». Не говоря уже о тяжести в ногах. «Если бы работа не была тяжелой, не было бы и боли», – комментирует его начальник[1898].

А вот жалоба Анаис Далье, «кровельного плотника» из кровельной мастерской Boisbluche Frères в Орне (Нормандия) – не так давно к этой профессии получили доступ женщины:

Молодой сотруднице всего тридцать, но она работает в строительной отрасли уже почти двенадцать лет. Ее затрагивает проблема тяжести труда, она испытывает постоянные боли, связанные с вынужденными позами, и не может представить себе, что проработает в этой сфере более двух лет[1899].

Медсестра, занимающаяся уходом за больными на дому, страдающая от травм суставов, заявляет, что в ее профессии занято больше женщин, но их работа ценится недостаточно высоко: «Я ухаживала за многими тяжелобольными и при этом повредила плечо»[1900].

Наконец, свидетельство машиниста метро, работа которого перестала цениться:

Мы по семь часов ездим в туннеле. Когда вы едете шесть часов по шоссе, в каком состоянии вы прибываете на место? Здесь нет дневного света, от шума глохнешь, и надо быть бдительным на каждой станции. Это что, не тяжелая работа?[1901]

Тяжелый труд разнообразен, неоднороден, без сомнения, сложен, его существование «признается», но все говорит о том, что этот труд надо лучше определять и конкретизировать, тем более что он поддерживается самой чувствительностью, углубленной, обострившейся как никогда раньше.

Наконец, невозможно игнорировать изменения, все сильнее затрагивающие формы самой работы. В частности, теперь регулируются не движения, а сигналы, уточняются не жесты, а информация. В самом конце XX века крупные изменения коснулись растущей доли промышленного труда: «В 1980‐х годах восторжествовала автоматизация, основанная на компьютерах и цифровом управлении»[1902]. Человеко-машинный интерфейс непоправимо разрушен: машина перестала играть лишь «классическую» вспомогательную роль, физическая динамика, мышечная точность в значительной степени уступили место «цифре»: работая с компьютерами, надо лишь легко нажимать на кнопки, только давать команды или контролировать. Иначе говоря, «промышленная работа» переориентировалась «в направлении отказа от ручного труда»[1903], умение извлекать информацию оказалось важнее физического труда и двигательных навыков. Если воспользоваться терминологией Тьерри Пийона и Франсуа Ватена из их недавнего «Трактата о социологии труда», то можно сказать, что произошло не что иное, как «абстрагирование»[1904]. Изменились и сами слова: термины «движение», «жест», «энергия», «координация движений» имеют тенденцию к исчезновению из лексикона эргономики[1905], а «познание», «хронобиология», «код», «сигнал», «коммуникация», «человеко-компьютерный интерфейс» активно в него входят[1906].

Нагрузка теперь не непосредственно физическая, а умственная. Сложность задачи выражается в количестве обрабатываемой информации: «Человеческий мозг может принимать только очень ограниченное количество осознанных решений в минуту – от 60 до 80»[1907]. Новые проблемы теперь связаны меньше с физиологией и больше – с психологией, тем более что автоматизированные системы могут включать в себя обширные области, где помимо рутины возможны неожиданности, связанные с рисками и опасностями (воздушный и наземный транспорт, компьютерные сети, химическая промышленность, энергетика и др.). Вопрос о почти личном «отклике» оператора вдруг оказывается главным. Его изучение, его прогноз, его помощь становятся необходимостью. Это показало уже довольно давнее исследование Йохана Вильгельма Хендрика Калсбека о пилотах самолетов с числовым программным управлением: «Необходимо оценить роль отвлечения внимания, соперничества, наркотиков, усталости, беспокойства пилота о занятости»[1908]. Препятствий, оказавшихся между информацией и реакцией, становится больше. Пороги усталости рушатся. Осознание опасности растет. Считавшийся прозрачным механизм «информационного тела» сегодня как никогда ушел вглубь, психологизировался, диверсифицировался. Переставая быть физической и становясь умственной, нагрузка сильнее, чем прежде, выявляет проблему, связанную с возможностями или самыми разнообразными ошибками каждого человека.

От стресса к выгоранию

Наконец, проблема осложняется тем, что на протяжении нескольких десятилетий значение психической стороны в повседневной культуре постепенно увеличивалось. В 1983 году появилась первая книга на эту тему под названием «Стресс на работе»[1909], следом за ней – около семидесяти других почти с таким же названием или подзаголовком; на английском языке книг под названием «Stress at Work»[1910] вышло вдвое больше. Большинство ранее существовавших научных работ, закладывавших «научные основы профессиональной деятельности»[1911], касались «человеческого мотора», в них было множество «объективных» показателей – от движений до питания, от обмена веществ до ощущения времени, от рабочих инструментов до организации труда. Эти труды отходят на второй план, на первый же план выступают те, в которых речь идет о «психопатологии труда»[1912], а в последнее время – работы, в которых, как предполагается, речь идет о «преодолении профессионального истощения»[1913], рассматривается скорее его «персональный», «психический» или «аффективный» аспект, а не органический, и в этом заключается самое очевидное изменение. То же самое подтверждается все более многочисленными и все более точными опросами: «Тяжелая работа – явление не новое, но в ее восприятии произошли изменения: психологическое напряжение теперь переносится тяжелее, нежели физическая усталость и ущерб»[1914].

Возникает необходимость в историях нового типа: о страданиях тех, кто боится не выполнить работу должным образом, и тех, кто испытывает боль от «постоянного цейтнота, ускоренного темпа работы, от потока информации, необходимости постоянного обучения, от недостаточно высокого уровня знаний и отсутствия диплома»[1915]. Все обречено на усталость, доходящую до изнеможения. Распространенным стало непринятие переживаемых ситуаций[1916], а также «психосоматический» взгляд на проблему, появившийся в 1960‐х годах; в связи с этим в большей степени стали приниматься во внимание нужда, фрустрации, риски, больше внимания стало уделяться проблемам отчаяния и их объяснению. Показательно само слово «страдание», оно наводит на мысли о «внутренних» эпизодах, о личной неприкосновенности, об идентичности, а также провоцирует институциональные инициативы: создание консультационных или лечебных отделений, специализирующихся исключительно на «страданиях, вызванных работой»[1917]. Начиная с 1980–1990‐х годов комментируются различные случаи: от рабочих до руководителей, от секретарей до «учеников», от менеджеров до исполнителей. Сами слова «служащий» или «наемный работник», которые к тому же стали в значительной степени доминирующими по сравнению со словами «трудящийся» или «рабочий», косвенным образом подчеркивают, в какой мере физическая составляющая уже не является первостепенной[1918]. Вот, например, господин Б., сидящий на собеседовании, «тяжелый, коренастый, разбитый», обладатель диплома токаря-наладчика, вынужденный после неудачных попыток трудоустройства стать «техническим работником в мэрии». Затем он работал на муниципальном кладбище, после этого его неоднократно не могли оценить по достоинству, потому что он «не подходил» для предлагаемых задач, подвергался критике за медлительность, обвинялся, по-видимому справедливо, в неудовлетворительной работе. Он никому не верит, испытывает постоянную слабость, у него «тяжелая запущенная гипертония»[1919]. А вот Моник, «менеджер в компании, производящей ингредиенты для приготовления лекарств». Компания, в которой она работает, была перекуплена другой фирмой; количество задач, которые должна решать Моник, возросло, начались инвентаризации без предупреждения, ввели информатизацию данных, ей вменили в обязанность посещение «токсичных» и удаленных объектов, ее задачи усложнились; ко всему этому надо добавить то, что начальство это «усложнение» игнорирует, и то, что Моник – мать-одиночка: «Моник стала просыпаться каждую ночь по выходным… и постоянно обдумывать, что ей предстоит сделать в понедельник в первую очередь»; мало-помалу наступила «такая усталость», что речь зашла о госпитализации[1920].

В каждом из этих случаев встречаются несколько психологических «механизмов», наводя на мысли о все новых ссылках; все говорит о том, что речь идет не только о перегрузках, эксцессах и даже возможных личных недостатках. К этому добавляется непризнание выполненной задачи и, самое главное, ожидание, даже требование этого признания со стороны «исполнителя», разочарование при его отсутствии, вызывающее еще большую усталость, делающее ее еще более ощущаемой. Все связано с отрицанием индивидуального вклада исполнителя и его возможной инициативы. Ситуация тем менее приемлема, что ей противостоит чувство очевидности, проявившееся в ходе XX века: самостоятельность, индивидуализация, возможность располагать собой благодаря даваемым им гарантиям обострялись. Любое отрицание такой свободы сегодня ранит, а сопротивление этому отрицанию, решительное непринятие его считаются важнейшим делом. Кристоф Дежур, автор книги «Страдания во Франции: обыденность социальной несправедливости», утверждал: «Моя книга – это бунт против каких бы то ни было форм снисходительности и презрения к субъективности»[1921].

Такова разница между этими формами «разрыва» и указанием на эксцесс или перегрузку, которые обсуждались с конца XIX века: это уже не просто внезапный шквал накопленных задач, вызывающий головокружение, а угроза их решению, препятствие, противостоящее действиям каждого, блокирование «делания», все ограничения, акцентирование которых усиливает возможность переутомления. Важнейшее изменение: «зависимости», ранее принятые или допускаемые, а также «тормоза» автономии, ранее предоставленные или согласованные, перестают быть таковыми. Первый аспект такой угрозы относится к взаимоотношениям на работе, на что долгое время не обращали внимания, если не сказать чем пренебрегали; это явление получило название в 1990‐х годах и стало объектом права только в 2000-х. Речь идет о «моральной травле»: «оскорбительное поведение, которое через лексику и повторяющееся или систематическое отношение направлено на ухудшение условий жизни и/или условий труда лица (объекта травли)»[1922] – традиционном доминировании, несомненно долго замалчиваемом, даже игнорируемом, недавно выявленном и стигматизированном. Надо признать, что это создает возможность для переосмысления самой психологии, представляет собой дополнительную фазу в утверждении идентичности, дополнительные страдания, связанные с ее отрицанием. В более глубоком плане это уже не простое указание на срежиссированное «желание», а предварительная и настойчивая констатация «желания» сорванного.

Обвинения в таком отношении, «тяжесть» этих обвинений резко возросли в последние годы, как и намеки на соответствующую усталость: «молодые продавщицы, борющиеся со своим положением» в июле 2019 года, утверждающие, что «пережили ад в магазинах одежды или обуви в департаменте Мен и Луара, терпели оскорбления, намеки сексуального характера, разнообразные унижения со стороны начальника, а также интенсивно работали в течение многих лет»[1923]; сотрудники небольшой компании, подвергающиеся «травле в индивидуальном порядке» с единственной целью – «усилить власть руководства»[1924]; преподаватели вузов, отправленные в «длительный отпуск», оспаривающие разные «плакаты» с оскорблениями в свой адрес[1925]. Понятие травли и его юридическое применение подтверждают то, до какой степени изменился «взгляд наемных работников на отдельные ситуации, возникающие на работе»[1926].

Ощущение травли многолико и может быть вызвано самыми разными факторами: невозможностью самореализации и препятствиями на пути к ней, отсутствием «ожидаемых наград»[1927], незначительностью целей и задач; иначе говоря, человек сталкивается с какой-то перестраховкой. Исследования диверсифицируются, в них выявляется множество различных ущербов, подтверждается их распространение. Это усиливает основной вектор XX века: отныне на первое место выходит не физическая усталость, разрушающая психику, а психологическая усталость, которая так сильна, что разрушает организм; без сомнения, это самый распространенный образ современной усталости.

Новизна по-прежнему обусловлена полностью пересмотренным определением квалификации, что обозначает конечную точку: физический и психологический коллапс, непреодолимую прострацию. В 1980 году Герберт Фрейденбергер первым обозначил это явление и предложил термин «профессиональное истощение» или «выгорание». И добавил образ: «выгоревший человек – как перегоревшая лампочка»[1928]. Во множестве приведенных им случаев усматривается противоречие: огромная дистанция между «бесконечными идеалами»[1929] и невозможностью их реализации, труднопреодолимое «препятствие» на пути выполнения жизненного плана, вплоть до полного краха. Таково, например, дело «Жоржа», «директора крупной международной компании», столкнувшегося со «сложными контрактами», посетившего почти двадцать стран; терзаемый «безграничной энергией» и ощущением несбыточного, он вдруг пропал в английском пабе, потерял все ориентиры: «Он подозревал, что с ним случилось что-то ужасное, и его мысли метались между коронарным расстройством и безумием»[1930]. Или случай добровольцев, работающих в службах по уходу, преданных «телом и душой», полных решимости и упорства, но захлебывающихся в невыполнимых задачах, сознающих свое бессилие, тонущих в эмоциях[1931]. Описание вскоре оказывается достаточно узнаваемым, поскольку «36% сотрудников в 2017 году заявили, что уже перенесли эмоциональное выгорание»[1932], и достаточно точным для появления специфического чувства личного «бессилия»:

Самооценка разрушена, человек не в состоянии концентрироваться, работать, мозг, а иногда и тело начинают буксовать, машина больше не реагирует. Симптомы могут быть эмоциональными, органическими, когнитивными, поведенческими и мотивационными[1933].

В 2016 году Медицинская академия возвращается к возможным причинам нарушений личной неприкосновенности: «рабочие требования, эмоциональные требования, недостаток автономии, отсутствие социальной поддержки и признания, конфликты ценностей, ненадежность работы»[1934]. Конечно, в этом «давлении» нет ничего нового по сути, это симптом, иначе анализируемый и иначе интерпретируемый[1935].

Количество подобных случаев увеличивается с течением времени, обнаруживая, без сомнения, растущую настороженность как врачей, так и наемных работников, «они будут говорить об этом больше»…[1936] Территория выгорания, таким образом, будет иметь тенденцию к расширению, может даже стать обычным делом, а слово «стресс» (который и приводит к выгоранию) для описания своей работы выберут 78% работающих[1937].

Проблема управления

Несомненно, однако, что помимо этой индивидуальной чувствительности и ее развития, помимо традиционного, хоть и переосмысленного доминирования, были и другие новшества: пересмотр самой организации труда, его условий, еще более усугубляющий дистанцию между ожиданиями и действительностью. Начать надо с цифровизации и ее последствий, если не сказать притеснений, с навязывания все труднее переносимого контроля. Водитель погрузчика, перевозящий грузы в ангарах компании Amazon, уверяет, что за его деятельностью постоянно «следят», что ему кажется, будто он в ловушке, а это вызывает усталость и тревогу:

Программа позволяет в любое время узнать, где кто находится, рассчитать время, затрачиваемое каждым сотрудником на выполнение любой задачи, и, таким образом, определить время простоя[1938].

Эффект этого касается начала действий, их источника, взаимодействия с другими. Он распространяется, проникает в сознание, устанавливает в уме каждого, так сказать, систему для скрытого наблюдения, способствует ощущению незримого контроля, постоянного сравнения себя с другими, с самим собой, вызывает у работника неопределенное стремление стать лучше, исходящее от него самого, а не навязываемое сверху: «Начальство может оценивать подчиненных, а платформа нацеливает работников на подражание друг другу и на то, чтобы они контролировали друг друга»[1939].

Машинист поезда признается, что находится под постоянным наблюдением, подвергается нападкам из‐за накопившихся сигналов о проступках, из‐за малейшего нарушения инструкции ему угрожают, его беспокоит скользящий график работы, и в конечном счете он испытывает усталость, как если бы нагрузка была удвоена или обновлена:

Ваша частная жизнь, жизнь всей вашей семьи привязана к этому графику и его сбоям. Так происходит в течение всей вашей карьеры, а наши так называемые льготы, включая досрочный выход на пенсию, – оборотная сторона такой зависимости[1940].

Повторим: цифровизация «часто приводит к увеличению интенсивности работы и делает ее более тяжелой»[1941]. Появляются даже «новые цифровые рабы»[1942] – самозанятые предприниматели, обслуживающие несколько «платформ» и не знающие ни как выглядят руководители, ни как звучит их голос. Они работают на себя, движимые стремлением к новой самостоятельности, но зависят при этом от условий труда и расценок, установленных без учета их мнения, а также от «лиц, принимающих решения», о которых они ничего не знают. В результате, например, курьеры Deliveroo, компании по доставке еды, работают более шестидесяти часов в неделю, чувствуя себя «узниками»[1943]. «Заправщики»[1944] недавно появившихся электросамокатов работают с семи часов вечера до восьми часов следующего утра[1945]. Переводчикам «по запросу» могут позвонить в самое неожиданное время, без гарантии восстановления сил[1946] и при полном отсутствии социальной защиты и страховки на будущее[1947]. Вероятно, пока таких ситуаций немного, но, скорее всего, именно так будет строиться работа в дальнейшем, а за кажущейся свободой, которую дают цифровые технологии и их гибкость, будет скрываться неумолимая зависимость работников.

Сама по себе реорганизация деятельности также может способствовать некоторому ухудшению ситуации. Приведем пример: руководство больницы, надеясь на повышение рентабельности, одержимо навязчивой идеей – снижением бремени государственного долга. Каждый второй врач[1948] в декабре 2019 года заявил об усталости, поставив под сомнение действия администрации, ее строгость, ее выбор, в том числе в отношении сокращения персонала и мелочного подсчета коек: «У меня в отделении шли сокращения, медсестры одна за другой доходили до нервного срыва»[1949]. Или такое свидетельство: «врач говорит о лечении и пациентах, администрация – о дефицитном бюджете»[1950]. Власть, долгое время остававшаяся в руках врачей, перешла к «менеджерам» в соответствии с «управленческим поворотом»[1951], на который ссылается сегодняшняя экономика. В результате для снижения фонда оплаты труда в больницах сократилось количество коек: «Высшее руководство рассуждает с точки зрения оборота средств», а врачи – с точки зрения потребностей, которые часто меняются, а иногда очень высоки. Практикующему врачу в больнице остается погоня за результатами, разочарование, проблемы с идентичностью.

Также нужно обратить внимание на руководство транснациональных компаний, единственная цель которого – рентабельность. Возможно слияние этих компаний, их ликвидация, их «перемещения», перепродажа, что, вероятно, может вызвать тревогу, депрессию, стать причиной безработицы или нестабильности[1952]. В качестве примера можно привести распространенный, недавний и четко обозначенный страх – как у электрика Летиции, столкнувшейся с предполагаемой покупкой компании Bombardier компанией Alstom. В обеих железнодорожных компаниях было решено «сократить» «двойные» должности. «У меня стресс, я временный работник с 2004 года, у меня семь контрактов в Bombardier и два в Alstom. Что будет с нами?» – задается вопросом Летиция[1953]. Еще больший страх вызывает «риск безработицы и нищеты для 40% французов»[1954]. Отсюда наблюдение Алена Сюпио: «Из-за всех этих новшеств компании оказались в жесточайшем цейтноте, а спад производства и постоянные подлоги и обманы вызывают у работников страдания»[1955].

Наконец, нельзя игнорировать ситуации, когда к реорганизациям добавляется притеснение. Яркой иллюстрацией этого является судебный процесс 2019 года, возбужденный против руководства компании France Télécom. Уголовное преследование было связано с неоднозначным подходом к социальной стороне вопроса при обеспечении выживания фирмы Next, после ребрендинга ставшей Orange; иными словами, предполагалось сократить «22 000 рабочих мест из 120 000, или примерно каждое шестое, а также внести изменения в работу или поменять место работы для 10 000 других сотрудников»[1956]. Этот подход тем более «спорен», потому что касается государственных служащих, статус которых является «защищенным», а с другой стороны, действия руководства столь решительны, потому что проект представляется «вынужденным»: «Руководители были одержимы достижением целей»[1957]. Отсюда – тактика психологической жестокости и травли. Отсюда и знаковая фраза генерального директора, произнесенная 20 октября 2006 года: «В 2007 году я их так или иначе выставлю. Не через дверь, так через окно»[1958]. Далее следуют необсуждаемые решения: новая расстановка кадров, различные упреки, понижения в должности; затем начались тяжело переживаемые работниками нападки, вызвавшие ощущение провала, беспомощности, попранного достоинства: «Хуже всего то, что я не завершила карьеру»[1959], – признается одна из пострадавших.

Врач компании Моник Фрайсс-Гильини констатирует следующие психологические травмы: рост количества «тревожно-депрессивных синдромов, нарушений сна или аппетита, вредных привычек»; увеличение на 45% числа посещений медпункта в период с 2008 по 2009 год[1960]. Опрос, проведенный в 2009 году, указывает на снижение самооценки: «Раньше чувство гордости от принадлежности к France Télécom испытывали 95% сотрудников, теперь – 39%»[1961]. «Они играли с нашими жизнями»[1962], – заявляют сотрудники, настаивая на том, что руководители фирмы покушались на их идентичность, личность: «В вас убивают уверенность в себе, и вы же чувствуете себя виноватыми»[1963]. Дело дошло даже до самоубийств: «По одному в неделю», – уверяют свидетели. Таким образом, суровый приговор в виде длительного тюремного заключения, вынесенный руководителям, подчеркивает наличие морального преследования[1964]. Признание ущерба, вызвавшего «стресс и давление»[1965], свидетельствует о решительном изменении: физическая боль отходит на второй план, на первый выходит боль душевная. Способы оценки «ущерба» сильно изменились, как и личные требования.

Ежедневная усталость – откуда она берется?

Настало время осознать неправильность таких методов руководства и отказаться от них. Появляется новый стиль «управления» компаниями: «поощрение известной свободы действий»[1966]; «учет индивидуальных склонностей»[1967]; «развитие самостоятельности сотрудников»[1968]; «доказательства признательности»[1969]. Многие «начальники» даже говорят о «раскаянии», признаваясь, что служили источником мучений для подчиненных: «Я был плохим начальником»; «Я был угнетателем»; «Я стала бесчеловечной»; «Я часто впадал в гнев»[1970]. Эти наводящие на размышления признания, полностью сосредоточенные на «преступном» доминировании, даже если от них мало толку, подтверждают растущий спрос на утверждение индивидуальности «подчиненных», страдания которых оказываются следствием помех, создаваемых руководством. Это доказательство важности отрицания независимости и его последствий.

Мы видим, что доминирование, усиливающее неприятие притеснений и при этом превозносящее уверенность в себе, действительно осуждается; лейтмотивами сегодняшних блогов стали следующие убеждения: «У вас нет никакого хозяина, это лишь нелепое детское заблуждение. Ценность имеют только ваши собственные рефлексии и ваш собственный опыт»[1971]. Таким образом, усталость возникает из‐за конкретной ситуации: когда не одобряется чей-то карьерный рост или имеет место злоупотребление идентичностью. В сегодняшних журнальных публикациях также выражается беспокойство:

Ваша натура щедра, и вы отдаете себя другим, но это может изнурить вас, если вы ничего не сохраните для того драгоценного человека, которым являетесь вы сами[1972].

Единственное, что способно пролить свет на изменения, – это контекст, и, по правде говоря, его невозможно игнорировать. Стремление к самоутверждению сегодня намного глубже, чем кажется; можно сказать, это триумф «мистики освобождения и самореализации»[1973], которому способствует потребительская экспансия. Это и триумф «гиперсовременного» индивида, описываемого рядом современных исследований. В центре внимания этих исследований – психическое утверждение, «гипертрофированный индивид»[1974], для которого «в целом преуспевание уже не имеет смысла»[1975], которого наше общество внезапно сделало новым центром «системы», подчеркивая его чувство превосходства над любой отсылкой к социуму. Постоянно рассматривается одна и та же озабоченность: «Давайте поговорим обо мне, нельзя сказать, что это уж очень интересно, но ведь это я»[1976]. Та же идея – в новом подходе к рекламе: например, напыщенный слоган фирмы L’ Oréal «Ведь я этого достойна!» призван придавать новый смысл предлагаемым продуктам, вызывая у потенциальной клиентки чувство собственной значимости: «Ведь ты этого достойна!»[1977] Такого еще в рекламе «вещей» не было: ценность предмета делается ценностью человека, качества продукта подчиняются качествам личности, главной становится уверенность, пусть даже скрытая, в том, что если приобретение какого-то продукта правомерно, то это потому, что хорош именно покупатель, именно его качества главенствуют над качествами товара.

Против этих набирающих силу утверждений выступают принудительные методы управления. В результате индивид восстает, травля со стороны руководства выводит его из себя, вызывая неудовлетворенность; несбывшиеся надежды и бессилие действуют изматывающе:

С одной стороны, потребитель возводится чуть ли не в ранг святого и поощряется его самовыражение, необычность и специфика его выбора. С другой стороны, служащий лишается отличительных признаков, от него требуется лишь подчинение, а не самовыражение. В результате происходит лобовое столкновение между новой культурой эго киберпотребителя и анонимной культурой человека-функции[1978].

Появляется, однако, и более обыденное выражение такого противопоставления, часто банального и привычного, иллюстрирующего идеал идентичности, на деле оказывающейся ограниченной, скованной обстоятельствами или придуманной. «Жертвы» множатся. Это явление касается кого угодно и каких угодно условий. К выгоранию «дискредитированного» работника теперь добавляются выгорания «ребенка», «подростка», «студента», «исследователя», «членов семьи», «предпринимателя», «влюбленного», а также «спортсмена» – это «молчаливое зло, которое грызет спортсменов»[1979]: многие из них жалуются на то, что «из них делают роботов»[1980]. Все они регулярно переживают неудачи, их мучает несоответствие между ожиданиями и реальностью, существующий разрыв между тем, кем они «являются», и тем, кем себя «считают». «Вы подпитываете фрустрацию: все не так, как вам хотелось бы»[1981], – говорят комментаторы «любовного выгорания». «Идеалистическому представлению родителей о семейной жизни противостоит реальность»[1982], – вторят им комментаторы «семейного выгорания».

Это также делает осмысленной решительную борьбу за эмансипацию: среди прочего осуждается «психическая нагрузка» как часть домашней работы, которую испытывают женщины. Посмотрим на цифры: в 2010 году женщины выполняли 71% работы по хозяйству и 65% родительских обязанностей[1983]. Осуждается утомление, душевная усталость, их пагубное влияние на все поведение: «Это вредное явление постоянно занимает ум, влияет на сон. На работе труднее сосредоточиться»[1984]. Эмма, дизайнер, разместила в своем блоге картинку, изображающую «психическую нагрузку», под ироничным заголовком «Fallait demander»[1985] («Надо было попросить»), получившую несколько сотен тысяч положительных откликов.

Есть нюансы по симптомам. Не всякий раз случается доказанное выгорание с его драмами, глобальным крахом, вызываемой им потерей себя, иногда это «тихая» назойливая усталость, вызывающая тревогу, замедляющая движения и приносящая разнообразные страдания. Таково это болезненное и новое восприятие, можно сказать, настойчивое, касающееся каждого способа бытия, каждого интимного состояния, как физических впечатлений, так и психических; постоянная тревога о том, что бесконечно может «сопротивляться» или, проще говоря, обнаруживать неизбежные пределы существования. Символом этого стали многие герои современной литературы. Например, персонаж Микаэля Делиля из «Дворца усталости», опыт которого, на первый взгляд безобидный, всегда оказывается неприятным и бесконечно повторяющимся, этот опыт сосредоточен на отсутствии чего-то важного, на отдалении, зависимости как от недоступного «учителя», так и от слишком решительных друзей. И вновь и вновь появляющееся утверждение: «Почему я не смог пойти своим путем?»[1986] Или герой Мишеля Уэльбека, неспособный восстановить силы, «раздавленный» непреодолимой пропастью между проектами и реальностью, приговоренный к «серотонину», который, в свою очередь, обречен лишь на слабое поддержание жизни:

Юношеская дружба, возникшая в студенческие годы – и, откровенно говоря, единственная настоящая дружба, – не выдерживает испытания взрослой жизнью, мы пытаемся избегать встреч с друзьями юности, не желая сталкиваться со свидетелями своих обманутых надежд и лишний раз убеждаться в собственном крахе[1987], [1988].

Свидетельство Жана Клера более прозаично, более буднично, оно напоминает о самых банальных вещах, с которыми люди сталкиваются ежедневно, и столь же банальна и обыденна следующая за этими столкновениями усталость:

Странная истома, появляющаяся по вечерам, валит нас с ног и оставляет повержеными на долгие часы. Какая изначальная ошибка обрекает нас каждый день на уход из жизни? Какой старый непогашенный долг время от времени лишает нас сознания, словно мы попали под чары злой колдуньи?[1989]

Бесконечно углубилось и усложнилось начатое в эпоху Просвещения открытие своего «я», а вслед за этим появилась озабоченность вопросом о том, где пределы этого «я»[1990]. Этот вопрос тем более значим сегодня, что существование укрепившегося «я» сопровождается все более ощутимой недостаточностью. Отсюда и злободневный вопрос журнала Philosophie Magazine, столь прямой и «насущный», что попал на обложку ноябрьского номера за 2019 год: «Почему мы так устали?»[1991] Ответов множество. Первым из них было бы возобновление внимания к переутомлению, вездесущности технических условий, чрезмерному ускорению, давлению постоянно появляющихся новых машин, информатизации мира, всеобщей моде на моментальность и «гиперподключенность»[1992]– на все то, что создает «лихорадку»[1993] в самом сердце современного общества. Но помимо того, что эти общества умеют приспосабливаться и плавно подстраиваться к требованиям своих машин, более важным представляется второй ответ: личное противостояние с гипертрофированным «я», с существом, чье новое значение обрекает его на нескончаемое испытание собственных возможностей, равно как и на столь же постоянное переосмысление самого себя[1994]. Усталость становится тогда столь же непрерывной, сколь и естественной, столь же актуальной, сколь банальной, столь же привычной, сколь и неудобной, скрытой, невразумительной и всегда вынужденной спутницей жизни; навязчивое и беспрецедентное присутствие усталости – «fatigo ergo sum»[1995] – выдвигает иные требования и поэтому переживается по-иному: любое доминирование и любые ограничения переносятся с трудом. Еще одно наблюдение, столь же осторожное, сколь и очевидное: «И не надо забывать об усталости. О ней так мало говорят, но ведь она господствует в жизни большинства из нас, заставляет нас принимать то или иное решение, отказываться от попытки что-то сделать, смотреть на те или иные события под определенным углом!»[1996] Таким образом, во многом переоцениваются отношения с личным, стойкое чувство сопротивления, внутреннего противостояния оказывается важнее чем когда-либо, на что уже указывал Эмманюэль Левинас: «лень, утомление, прежде чем войти в сознание, есть отступление перед существованием вообще… Усталость есть неприемлемый отказ от последней необходимости существования»[1997]. Это очень важное наблюдение: мы видим, что интенсивная современная психологизация сделала ощущение существования постоянным и всегда повторяющимся «испытанием».

Избежать ограничений или осознать их?

Растет количество противопоставлений, реакций; множатся попытки преодолеть недостаток, восстановить целостность. На уже упомянутый актуальный вопрос с обложки журнала Philosophie Magazine: «Почему мы так устали?»[1998] отвечает столь же актуальное требование с обложки декабрьского номера (2019) журнала Ça m’intéresse. Santé (Мне это интересно. Здоровье): «Покончить с усталостью»[1999]– непоколебимое решение освободиться от, казалось бы, нового «невыносимого» опыта. Можно с уверенностью утверждать, что вопросы и ответы обнаруживают следующее: напряжение становится сильнее, но при этом однозначно сильнее и облегчение. Во всяком случае, это единственное доказательство того, что и восприятие, и отрицание непрерывно обостряются.

Нельзя забывать и об одержимости лекарственными препаратами. Фармацевтический рынок во Франции в период с 1990 по 2017 год вырос втрое[2000]. Это касается как антибиотиков, так и антидепрессантов, как лечения, так и создания комфорта, как усталости, так и интимного неблагополучия. Притягательность стимулирующих препаратов не может быть задвинута на второй план, когда химия все сильнее «технизируется» и «коммерциализируется». Отсюда – до сих пор существующий успех формул, обещающих выносливость организма и «превосходство»:

Условия современной жизни, жестокая конкуренция претендентов на получение диплома, должности, успеха, профессионального признания или эмоционального удовлетворения часто влекут за собой необходимость прибегать к тонизирующим и стимулирующим средствам[2001].

Отсюда и бесконечная история допинга в спорте: ведется тайный поиск способов снизить утомляемость чемпионов с помощью химии, в ответ на это официальные организации принимают трудоемкие меры контроля, чтобы ограничить риски для здоровья, связанные с приемом таких препаратов[2002].

Тем не менее принимаемые меры против монотонности, вызывающей ежедневную усталость, в последние десятилетия незаметно изменились. Они проявляются иначе, нацелены на другое. Нельзя сказать, что трудоемкость отступила, дело скорее в том, что вновь возник и получил новую формулировку вопрос психологии. Именно психология больше чем когда-либо стала объектом бесчисленных приемов по «смягчению воздействия», в том числе по снижению трудоемкости. Появилось множество новых журналов, в которых даются обобщающие советы о психике и чувствительности, решениях и чувствах; начиная с 2010‐х годов все они направлены на «расслабление», «внутреннее равновесие», «заботу о себе». Заголовки и подзаголовки подтверждают это: «Дыши. Выделить время для себя»[2003] (Respire, Créer du temps pour soi), «В данный момент. Потому что тебе необходимо быть самим собой»[2004] (In the Moment. Parce qu’être soi n’attend pas), «ДНК. Самое необходимое: руководство по ежедневному благополучию»[2005] (AND. Les essentiels: le guide du bien-être au quotidien), «Чувство и здоровье. Тело, разум, мир»[2006] (Sens et santé. Le corps, l’esprit, le monde). Стресс является движущей силой ожидаемого сопротивления, в основе расчета – восстановление идентичности. В основе женского самоутверждения – отказ от любой «психической нагрузки»[2007], ставящей под угрозу равенство между мужчинами и женщинами.

В первую очередь необходимо отменить принуждение. Таковы «мантры» о «пустоте», предложенные Седриком Виллани, чтобы на время прервать мыслительную деятельность, которая кажется слишком утомительной: «Я освобождаю мозг. Например, делаю десятиминутные паузы в работе и расслабляюсь, забывая обо всем. Мое тело участвует в процессе, и это восстанавливает каждую его клетку»[2008]; или «бегство» Анаис Ванель, почти окончательно бросившей работу редактора в Париже, чтобы путешествовать по океанам, утверждая, что там она сможет «понять происхождение [своей] усталости»[2009]. Помимо «бегства» или «отключения», все будет зависеть от работы сознания: предпочтение следует отдавать внутреннему миру, обнаруживать признаки, находить «узкие места», определять боль.

Надо проводить регулярную оценку утомления, где «преодоление усталости – это прежде всего умение прислушиваться к сигналам тела»[2010]. Причем с новым видением, при котором компьютерная модель решительно проникает в органический мир: надо оценивать «связи», «кодировки», «взаимоотношения», создавать преемственность между сознанием и возможными подаваемыми сигналами, между чувствительностью и ее принудительным контролем; создавать бесконечную сеть, где «плоть» сама почти психологизирована системой координации, все сигналы должны быть согласованы и едины. Делаются совершенно тривиальные предложения: уточнить «восприятие стресса», ответив на «четырнадцать вопросов»[2011], «освободить разум», сделав «десять шагов»[2012], выбрать пять возможных вариантов, чтобы «услышать эмоции»[2013], вплоть до каких-нибудь колдовских обрядов, вроде того, что предлагает журнал Sens et santé («Чувства и здоровье»): «Подарите себе минуту спокойствия. Я вдыхаю спокойствие, я выдыхаю стресс. Я вдыхаю жизненную силу, я выдыхаю усталость»[2014]. Конечно, все это смехотворно, практически беспочвенно, поверхностно и не имеет никакого значения, но, по крайней мере, подтверждает нахлынувшую озабоченность. Можно даже сказать, что подтверждается желание найти свою личность, испытав ее сначала в оживлении чувств, в ее обретении, в ее необычности. Иначе говоря, речь идет о восстановлении внутреннего мира перед лицом усталости, обычно мыслимой вовне: «Когда мир вокруг нас становится гнетущим и неистовым, мы можем обрести спокойствие, уйдя в себя»[2015]. Это сильно отличается от предписаний XIX века, уже имевших целью восстановление сил, но через действия, упражнения, противостояние среде[2016]. Задача определенно сместилась и сделалась глубже, ее целью стало скорее противостояние самому себе, вплоть до способа изучения этой внешней сущности, где «я» определенно имеет приоритет над пространством, вплоть до использования его, для того чтобы лучше себя испытать:

Оказаться наедине с собой на лоне природы. Сидя со скрещенными ногами, я позволяю месту, удаленности от всего и тишине действовать во мне. Благодаря матери-природе начинаю действовать медленно – стрессы, пробки на дорогах и списки дел отступают. Я счастлива![2017]

Отличие также в том, что занятия, в значительной степени новые, противостоят отдыху, но изобретены они именно для того, чтобы лучше чувствовать внутренний мир, попытаться раздвинуть границы возможного, вести более интенсивную жизнь, восстанавливать свою идентичность, пусть даже через боль. В недавней книге «Антропология усилия» (Anthropologie de l’effort) настоятельно утверждается: «Любая попытка расширить пределы возможного меняет человека»[2018]. Это показано множеством сегодняшних опытов, кажущихся парадоксальными миру, считающемуся «уставшим», но сосредоточенных на утверждении личности, прислушивании, внимании к себе: «экстремальный спорт», «экстремальный спуск», «экстремальный рейд», «экстремальное путешествие», «неслыханные» попытки бросить вызов судьбе, превзойти всех, покорить горы и океаны, головокружительные пропасти и отвесные скалы, пройти по всем маршрутам – от самых предсказуемых до неизведанных… Социологи, говоря о столь волнующем досуге, обозначили его как «противостояние опасностям и смертельным рискам, которые требуют испытания самостоятельности, интеллекта, смелости и настойчивости…»[2019]. Множатся недавние примеры: «Диагональ безумцев» (Diagonale des fous) на острове Реюньон, «Песчаный марафон» (Marathon des sables) в Марокко, «Монблан Ультратрейл» (Ultra Trail du Mont Blanc), «Афины – Спарта за тридцать пять часов без остановок»[2020]. Майк Хорн написал книгу-бестселлер на основе «подвига»: «добиться успеха в том, на что еще никто не отваживался: совершить кругосветное путешествие по экватору»[2021]. Наконец, почти «галлюцинаторное» мероприятие – «Ультратриатлон» (Double Deca Iron Ultra-Triathlon), проведенный в Мексике в 1998 году: 76 километров плавания, 3600 километров езды на велосипеде, 844 километра бега[2022].

Повторим: это продолжение того, что было изобретено в эпоху Просвещения[2023], но пошло дальше, как никогда прежде утверждая безграничную власть над собой. Усталость здесь снова оборачивается удовольствием, чувствительность обуздывается. В конечном счете все идет по одному и тому же плану: от переживания пустоты к переживанию полноты, от расслабления к «неистовству», цель одна – добиться большей независимости или восстановить утраченную.

Вернемся к подавляющей усталости, утомительной повседневности, более тривиальной и переживаемой сегодня острее, к тому же более насущной, потому что больше чем прежде угрожает возникновением новой потребности в самоутверждении. Отсюда и эти новые требования, благоприятствующие появлению неожиданных форм принятия, даже соучастия; чем больше распространение усталости, тем она очевиднее: если сохраняется идентичность человека или, более того, эта идентичность укрепляется, то реакция на усталость становится мягче. Эрик Фиа предлагает в этом отношении совершенно особую защиту, состоящую из осознания и внимания, постоянной умиротворяющей и «расслабленной» бдительности:

Вообще, усталость настолько многообразна и изменчива, что у нас нет шансов победить этого врага, который приходит отовсюду. <…> Я предлагаю отказаться от метафор боя и стать тростником из басни Лафонтена. Некоторые мужчины хотят быть неутомимыми дубами. Когда же поднимается ветер, дуб сопротивляется, но затем все же ветер вырывает его с корнем. Быть тростником – значит принять усталость[2024].

Произошел крутой поворот: акцент делается на постоянно растущей в современных западных обществах роли интимного, глубоко личного, на его работе, его глубине и динамичности; давняя традиция, ограничивающая усталость лишь телесной, материальной стороной, ушла. Все изменилось, когда в самой глубине сознания усталость стала постоянным и обыденным способом бытия: возникла необходимость заключить с ней союз, чтобы больше соответствовать себе самим.

Усталость, разлитая слабость, скрытая неудовлетворенность, упорная нехватка чего-то важного стали в наше время одним из способов существования.

ПОСЛЕСЛОВИЕ. «ВИРУСНЫЕ» СЮРПРИЗЫ И УГРОЗЫ

COVID-19, внезапно появившийся в конце 2019 года и быстро превратившийся в пандемию, перевернул повседневную жизнь, полностью изменил привычки людей: наступила длительная самоизоляция, многие виды деятельности повисли в неопределенности, связи между людьми были резко ограничены, делались серьезные вложения в защиту каждого. Выход из кризиса сопровождается колебаниями и трудностями. Люди вернулись к работе, но ни сомнения, ни тревога никуда не делись. Последствия пандемии серьезнейшим образом сказываются на усталости: внезапно возникли новые виды изнуренности; утомление накладывается на опасения, даже страх; действия, прежде казавшиеся очевидными, исчезают, и появляются другие, более вынужденные, – в частности, жесткое требование соблюдать социальную дистанцию, получившее название «правила социальной дистанции и гигиены». «Вчерашняя», «доковидная» жизнь, такая близкая, кажется теперь далекой, потерянной, все привычные ориентиры сбились, пространство и время изменились, обстоятельства навязывают нам беспрецедентные вещи, в значительной мере невообразимые. Вернулось чувство физической уязвимости, о которой распространение техники заставило забыть.

Какие же изменения, касающиеся темы этой книги, принесла пандемия? Пошатнулось ли современное видение усталости? Обесценились ли мысли и представления о ней? Чтобы лучше понять необычность нашего времени, надо ответить на множество вопросов.

Несомненно, новым является количество действующих лиц, которых видят все; речь идет в том числе о людях, ухаживающих за больными. Они занимают привилегированное место в условиях сегодняшней пандемии, какое, вероятно, в Средние века занимали военные, оборонявшие города[2025]. Новы также средства коллективной защиты, вызывающие непредвиденную усталость, какую, возможно, вызывали гигиенические меры прошлого или защитные костюмы[2026]. Новыми оказались и внезапно появившиеся мудреные средства коммуникации, позволяющие преодолевать расстояния, использующие огромное количество сетей и экранов, делающие обмен информацией более трудоемким, в то время как наша современность в значительной мере облегчила его. Таким образом, мы видим бесконечное количество новых жестов, приборов, способов взаимодействия; возможностей столкнуться с препятствиями или трудностями также очень много.

Тем не менее преемственность очевидна. Ссылка на усталость стала «постоянной»; так же как «раньше», усталость связывается с культурой людей, которых все больше беспокоит то, что они испытывают, чем живут, что делают. Таким образом, признается диверсификация усталости, предполагающая, помимо непосредственно физических ощущений, более скрытые ощущения, умножение «внутренних» показателей, аффектов, вопросов о самом себе. Это связано с той же самой культурой, придающей психике все более важное значение, о котором ранее не подозревали. Наконец, мы видим решительную открытость неизвестным ситуациям, разрыв со слишком жесткими традициями, включение в понятие усталости того, что раньше ею не считалось, сознание ее глубины и разнообразия. Вероятно, пандемия лишь обострила восприятие и чувствительность, не изменив кардинально недавних критериев, приписываемых усталости или исчерпанию сил.

Таким образом, COVID-19 вносит революционные изменения во многие наши привычки, делает угрозы обыденностью, заставляет по-другому воспринимать пространство и время, создает трудности – хотя основы образа усталости, сопровождающей это зло, на самом деле оказались не так уж сильно потрясены.

Медицинский персонал и изнуренность

Медицинский персонал играет в сегодняшних заботах главную роль. Это тем более поразительно, что из‐за экономических проблем во Франции совсем недавно расходы на здравоохранение сократились. Последствия этих суровых решений были очевидны: «каждый второй врач»[2027], работающий в больнице, в декабре 2019 года, то есть еще до пандемии, утверждал, что он смертельно устал, обвинял слабость оборудования, недостаточность оказываемых услуг, сокращение численности персонала. В результате, столкнувшись с пандемией, медики гневно напоминают одно и то же: они «уже давно и совершенно впустую предупреждали о недостатке средств и о том, что их никогда не слышат. А эпидемия COVID-19 тем временем захватывает всю территорию страны»[2028]. Не хватает многого, вплоть до средств индивидуальной защиты, движения в защитных костюмах скованны, страшно совершать какие-то действия, присутствует ощущение ненадежности: «В целом персонал не жалуется, разве что на медицинскую технику. Недостаточное количество масок, одноразовых халатов вызывает у них страх. И злость… Едва у них появляется возможность как следует защитить себя, напряжение спадает»[2029]. По-прежнему нужна быстрая реорганизация служб в условиях чрезвычайных ситуаций, увеличение финансирования и штата медперсонала, транспортировка больных из слишком «насыщенных» регионов в менее «насыщенные»; персонал жалуется на «большое количество сверхурочных часов и недостаток сна»[2030]. Больницы предприняли попытку рационализации и «рефинансирования». Прежде всего, развилась «медицинская» солидарность, общество стало поддерживать медиков как никогда ранее, и даже возник совершенно новый ритуал: ежедневные аплодисменты у окон в 8 часов вечера в знак признательности позиции медицинского персонала перед лицом пандемии.

В понятии усталости, трудозатрат, физического износа опыт раскрывает себя как поучительный, подтверждающий недавние изменения: оценка и чувства сместились, способ переживания трансформировался. Оценка уже не та, регистры «страдания» умножились. Затраты физических сил всегда на слуху, со всеми своими разнообразными волнениями:

В 20:00 прибывают больные. Закончить раньше двух часов ночи невозможно. Автоматически переодеваем их, проводим опрос, физический осмотр, параклинические обследования. Мы бегаем туда-сюда, из бокса в бокс, их не менее пятнадцати в этом отделении. <…> На всех лицах написана усталость[2031].

По описаниям можно представить себе походку медиков, их движения: «Самые обычные жесты делаются на автомате, но в коридорах они, как будто оглушенные, потерянные, блуждают, словно в невесомости»[2032].

Однако ограничиться этими наблюдениями невозможно. Сюда нужно добавить сложности в личной сфере, где усталость рассматривается по-другому; «моральные» влияния, влияния отношений, которыми традиционно пренебрегали, но которые становились все более явными, более осознанными, вплоть до непосредственного влияния на трудоспособность: медицинский персонал оказался под прессом необходимости успешно лечить больных, накапливать быстрые решения; при этом врачи боялись этой напасти – боялись за других, за себя; из повседневной жизни постепенно вытесняется все, кроме профессиональной деятельности, от фактов не скрыться, все выводы делаются в открытую. «Недомогание» здесь является следствием переутомления. Беспрецедентность ситуации, возможная неудача определяют тяжесть положения. Наконец, новшество, раскрывающее, насколько важное место занимает индивидуализация: голос врачей звучит все громче. Благодаря этому восстанавливаются факты, воплощается «опыт». Врачи говорят о трудностях и проблемах. В газетах и журналах публикуются свидетельства каждого: «Кризисный журнал белых халатов» (Le Monde), «Бортовой журнал санитарного кризиса, который ведут медики» (Libération). Из-за пандемии на первый план выступает усталость – ее сложности, ее персональные проявления – то, о чем в предыдущие десятилетия лишь подозревали.

Чувство принуждения, связанное с работой, может только усиливаться, а усталость лишь множит его аспекты и причины. Все начинается с противостояния неведомому злу: «Сильнейший страх наполнял все мысли, и каждый должен был его обуздать самостоятельно»[2033]. К этому страху добавляется ощущение возможной «неудачи», удивление, вызванное непредвиденным осложнением, сострадание к больному. Поэтому постоянно повторяется слово «стресс»:

Нас поражает, с какой скоростью ухудшается самочувствие больных. Это вызывает сильнейший стресс, потому что мы действительно можем потерять пациентов. Когда-нибудь потом мы дорого за этот стресс заплатим. Существует реальный риск посттравматического синдрома у тех, кто ухаживает за больными, независимо от того, что конкретно они делают[2034].

Действия по уходу за больными символичны, они показывают значение психологической стороны ухода, его сложность и провоцируемые им интенсивные человеческие ожидания и становятся ценным примером уже в 1980‐х годах: модель самых первых обозначений выгорания, модель рисков личного «разрыва», которым могут быть явно подвержены определенные акторы. Конечно, изначально с такими симптомами ассоциировались лица, осуществляющие уход: «Изучение этих профессиональных категорий привело к рассмотрению повторяющихся столкновений с болью или неудачами как определяющих причин синдрома выгорания»[2035]. Слова медперсонала, ухаживающего за больными COVID-19, подтверждают это, раскрывая многоликую усталость, теперь лучше измеряемую и в данном случае связанную с ползучим страхом, неточной оценкой, беспомощностью, вторжением в ментальное пространство. Отсюда и эти описания времени, ставшего насыщенным, проникающим в повседневную жизнь, поглощающим моменты: «Косвенным образом эпидемия касается всего… Выходных дней больше нет»[2036], – отмечает парижский врач скорой помощи; «Нет времени на отдых, даже если я отдыхаю в безопасных условиях… настоящего отдыха нет»[2037], – добавляет врач-интерн из Безансона. Сон становится прерывистым, человек не может отключиться от проблем: «В ночь на среду, 18 марта, я не мог уснуть»[2038].

Это существование, полное принуждений, невероятное противостояние перед лицом действительности, брешь в идентичности и ее целостности, а не просто тяжесть от невзгод. Здесь принципиальны человеческая и социальная составляющие проблемы, поэтому, даже если кризис отступит и несмотря на обещания нового руководства больницы, врачи и медсестры не скрывают скепсиса: 18 июня 2020 года в газете Le Monde появляется статья под заголовком «„Усталый и отчаявшийся“ медицинский персонал»[2039].

Труды и дни

В условиях пандемии по-прежнему на передний план выдвигаются профессии, необходимые для функционирования общества: «несмотря на кризис, работают десять миллионов полицейских, кассиров, сборщиков мусора, работников предприятий общественного питания»[2040], а также тех, кто занят на транспорте, в энергетике, в сфере помощи на дому, в коммуникациях и так далее. Конечно, наш беглый обзор можно было бы ограничить простой зависимостью, связать увеличение утомления только с затратами физических сил: возрастают потребности, возникают неотложные ситуации, нагрузки становятся продолжительнее. Длительность рабочей смены увеличивается в официальном порядке. Постановление от марта 2020 года изменяет «максимальное рабочее время во время кризиса» в секторах, которые считаются «перегретыми»[2041] (телекоммуникации, агропродовольственный сектор, энергетика, транспорт): двенадцать часов в день, шестьдесят часов в неделю[2042]. Эти весьма значимые цифры раскрывают озабоченность властей – как политических, так и экономических, но со всей очевидностью вызывают протест со стороны профсоюзов. Противоречие между требованиями производства и требованиями социальной защиты непреодолимо: «Существует опасность того, что к риску заболеть добавляется риск усталости из‐за увеличения продолжительности рабочего дня и сокращения времени отдыха»[2043].

Однако помимо этих перегрузок усталость снова усложняется, встречается все чаще и испытывается по-разному. Во-первых, существуют последствия страха, его физическое проявление, вплоть до просьбы о сокращении рабочего времени, которое считается «чрезмерным»: «Все эти меры, объявленные или подтвержденные в понедельник, не защищают их от чувства, все чаще разделяемого теми, кто вынужден работать во время эпидемии, – чувства страха… У нас животы сводит от ужаса, а мы должны оказывать услуги»[2044]. Или вот признание «сотрудника клининговой компании»: «Когда я прихожу на работу, у меня болит живот от страха»[2045]. Затем наступают последствия межличностной напряженности, связанные с отношениями с обеспокоенной, если не измученной клиентурой: «Приходит усталость, физическая и прежде всего психологическая. Первые дни были очень трудными, доходило даже до грубости»[2046]. А вот как описывает приступы тревожности таксист: «Ночью мы устаем физически, а в дневную смену коллеги на взводе из‐за того, что клиенты сидят очень близко от них»[2047]. Наконец, статусные эффекты: многих работников переполняет чувство, что они очень устали, совершили множество усилий, подвергались рискам и опасностям, но никто не испытывает к ним никакой признательности, которая могла бы облегчить им ощущение крайней усталости. Это же подтверждают работники, оказывающие помощь на дому: «Мы низший класс, о нас не говорят»[2048]. По мнению одного свидетеля, «это рабский труд»[2049], отсутствие специальной подготовки увеличивает его тяжесть, отсутствие социальной защиты – тревогу; не получая за свой труд ни малейшей благодарности, человек может заболеть: «это очень тяжелая работа, требующая человечности, а со стороны представителей медицины никто не испытывает признательности»[2050]. Не стоит забывать, что это «женские» профессии, работа в которых не ценится: женщины «составляют в общей сложности 87% среднего медицинского персонала и 91% ухаживающих за больными во Франции»[2051]. Наконец, те же последствия для «сотрудников логистической отрасли» на сервисных платформах: «С нашей точки зрения, Amazon превышает свои полномочия. Какое-то избиение младенцев»[2052]; а генеральный прокурор штата Нью-Йорк Летиция Джеймс тем временем в письме от 22 апреля 2020 года высказывает мнение, что «на складах небезопасные условия»[2053]. В достаточно разных ситуациях звучат одни и те же слова: «Нам нужно действовать осмотрительно»[2054]. Мы видим лишь беспомощность и унижение, которые усиливают усталость и уныние.

С другой стороны, в тех сферах, где это возможно, целесообразно выглядит удаленная работа. Опросы показывают, что 58% респондентов выступают за нее: им нравится отсутствие необходимости тратить время на дорогу, определенная автономность, отсутствие жесткой границы «между личной и профессиональной жизнью», и, как следствие, отныне главное чувство – ощущение беспрецедентного «доверия» и возможного «делегирования» ответственности»[2055]. Устраняются многие причины усталости, сглаживаются межличностные отношения, открываются немыслимые доселе возможности: «изобретение новых способов сотрудничества с коллегами и совместного проживания с супругами и детьми»[2056]. Добавляется дополнительная защита от пандемии.

Однако остается столь же беспрецедентное сопротивление. Усталость не уходит по мере переосмысления окружающей среды. Об этом говорит неудовлетворенность, на это указывают появляющиеся препятствия. Удаленная работа, как и вообще все, что связано с COVID-19, переворачивает наше привычное представление о пространстве и времени. Опросы выявляют вызывающее множество проблем «взаимопроникновение» повседневной жизни и профессиональных задач, в результате чего приходится работать в часы, прежде отводившиеся для личной жизни: «Сотрудники, которые не успевают сделать работу в рабочее время, должны работать по вечерам и по выходным»[2057]. Меняется жилое пространство: «Я работаю за кухонным столом, поэтому мы едим за журнальным столиком в гостиной, и готовить еду стало неудобно»[2058]. Даниель Линар утверждает, что «тревожный климат»[2059] нарушает домашнюю обстановку, вторжение техники вызывает «цифровую слежку» со стороны руководства вплоть до того, что теряется цель работы, «ее смысл, ее польза»[2060]. Усталость закрадывается даже туда, где ее, казалось, игнорировали; там, где, казалось, забыли о болезнях, они возникают вновь: «40% опрошенных говорят, что чувствуют непривычную физическую боль», боли в спине, напряжение, скованность; «29% испытывают необычную тревожность» – в основном это женщины, у которых много работы по дому[2061].

Несмотря на изменения, произошедшие в работе, в ней переплетаются физические, социальные и психологические напряжения. Своеобразие этих переплетенных напряжений, а также повышение индивидуальной чувствительности, наблюдающееся в наше время, вызывают тревогу и озабоченность.

Ограниченное время и пространство

Помимо медицинского ответа на пандемию, помимо «рабочего» ответа в виде поддержания экономики на минимальном уровне, надо сказать о «защитном» ответе – о том, что должно защищать население. Преобладали две практики: бдительность при контактах и бдительность при перемещениях. Длительная изоляция в частных пространствах, широко распространенная во многих странах, возродила в значительной степени забытый порядок. Можно сказать, что решение об ограничении производства и обмена оказалось беспрецедентным, политически «смелым» – во времена пандемий XIX и XX веков такого не было. Как минимум отказ принять внезапный и сильный рост смертности от вируса демонстрирует возросшую коллективную чувствительность.

Остается показать, каковы последствия вышесказанного с точки зрения настоящей книги: «изнуренность» поведения, возникновение усталости в условиях домашнего пространства, притом что не было никаких новых затрат сил.

Глухое беспокойство, распространяемое вирусом, является первым проявлением этого: ощущение угнетения, его влияние на физическое благополучие, на спокойствие, готовность работать. Об этом свидетельствует большинство «психических» звонков в новые центры психологической поддержки: «В связи со сложившейся ситуацией много приступов тревоги, панических атак»[2062]. Вспомним эпизод, сам по себе вызывающий панику, который произошел на «Зандаме», круизном лайнере, курсирующем по Тихому и Атлантическому океанам: в конце марта 2020 года ему запретили швартовку из‐за того, что на борту были заболевшие ковидом. Это событие преобразило путешествие, превратило его «из сна в кошмар»[2063]. Вспомним одни и те же рассказы о тревоге и страхе, публикуемые многими журналами: «под ногами рушится привычный многогранный мир, рухнули вехи, казавшиеся нам вечными»[2064]. Наличествуют все симптомы, создающие впечатление препятствий, помех, незавершенности: препятствия на пути достижения целей становятся «непреодолимыми».

Повторим: потрясение основ таких антропологических категорий, как пространство и время, тоже вызывает неадекватную реакцию. Речь о нахождении в замкнутом пространстве, полной неопределенности, запретах, недоступности многих привычных вещей. Наблюдения таковы: «Обязанность оставаться дома воспринимается как посягательство на личную свободу. При этом „снаружи“ существует опасность для здоровья»[2065]. «Закрытое» пространство с одной стороны, «угрожающее» – с другой. Отсюда и результаты опросов, показывающие реакцию «новых» незанятых людей: 21% испытывают проблемы с самооценкой, 30% – с концентрацией внимания[2066]; постоянно повторяются мысли о неравенстве: «На первый план выступает противоречие между теми, кто живет в плохих условиях, и всеми остальными»[2067]. Об этом упоминает Давид Ле Бретон: «Тем, кто живет в тесноте, по пять-шесть человек в маленьких квартирах, сложно найти время для себя, у них нет „своей комнаты“, о которой писала Вирджиния Вулф»[2068].

Причина «скуки», особой «усталости», в которой затухает множество инициатив и возможностей, – тянущееся время; те, кто не может выносить этого, пытаются убежать, используя самые разнообразные лазейки, нарушая правила, неожиданно встречаясь с кем-то, страдая от «клаустрофобии при непрерывно сияющем небе… Некоторые выбирают нарушение закона»[2069]. Ажитация противопоставляется вялости, лихорадочное возбуждение – расслабленности. Другими это время также анализируется как препятствие для самого себя, оно символизирует как ограничения, так и неожиданную усталость. Писатель Кристоф Оноре даже считает это время «отравленным»:

Я взаперти, я в замешательстве. Я ничего не могу сделать с этим навязанным временем, с этим отравленным временем. Более того, я не хочу больше творить. Это просто плохое время, которое я не хочу ассоциировать с искусством[2070].

Неудивительно, что это время – время глобальной неуверенности; неизвестно, в какой момент угроза исчезнет: «Какие уроки мы должны извлечь? Мы должны понять, что на протяжении года-полутора, в отсутствие вакцины, вирус может гулять по нашей планете»[2071]. Специалисты тем временем делают нарочито неточные, очень осторожные прогнозы: «моделирование эпидемии – искусство трудное, потому что те, кто этим занимается, всегда немного надеются, что окажутся неправы»[2072]. Это лишь усиливает тревогу и уныние.

Наконец, надо сказать о том, как живется в условиях, навязанных «вирусом», вторжением, которое сказывается на психологической, социальной, физической, культурной сторонах жизни; ощущение перегрузки от постоянных столкновений с домочадцами на одном и том же месте до такой степени сильно, что некоторые назвали его «домашним адом»![2073] Эти бесконечные встречи приводят к стрессу – это слово здесь снова систематически повторяется:

В семейной жизни во время COVID-19 проявляются признаки усталости, о чем свидетельствует опрос, проведенный Французским институтом обществнного мнения (IFOP): каждый второй француз говорит, что в семье больше чем раньше идут споры о домашних делах, 34% опрошенных больше чем обычно спорят о времени, которое дети проводят за компьютером, 29% – об образовании и… о запасах еды. Все это приправлено хорошей порцией адреналина: 41% утверждают, что периодически – чаще, чем раньше, – переживают интенсивный стресс, не говоря уже о том, что работать в присутствии остальных членов семьи трудно. Ну как, круто?[2074]

Случалось и нежелательное совместное проживание – например, студенты вынуждены были оставаться в семье, из которой они, по собственному мнению, ушли: «Как вынести это сближение с людьми, от которых я пытался сбежать в течение трех последних лет?»[2075]

Наконец, нельзя не учитывать усиленного действия «психической перегрузки» женщин[2076]. Внутри пары существует неравенство ответственности, и несмотря на то, что оба супруга работали удаленно, эта асимметрия нередко усиливалась, задачи, которые приходилось выполнять, распределялись между супругами недостаточно хорошо, что вызывало сильнейшее раздражение. Виржини Балле, например, недвусмысленно свидетельствует об усталости:

Ни удаленная работа, ни государственное пособие, ни домашнее обучение детей, похоже, не нарушили застывшего порядка, как раз наоборот: именно женщины обычно ведут хозяйство, думают, что приготовить на обед, что купить, моют посуду, делают с детьми домашние задания и наслаждаются всеми прочими радостями повседневной жизни, иногда доходя до изнеможения[2077].

COVID-19 изменил картину усталости, но в то же время подтвердил создававшиеся в последние десятилетия представления о ней. Вспышка заболевания огромна, но когда-нибудь эпидемия закончится. Внезапное появление вируса в нашей повседневной жизни пробудило забытые страхи, привычным, стойким и постоянным спутником которых стала сегодня усталость, и каждый из нас ее испытывает.

БЛАГОДАРНОСТИ

Мне хотелось бы выразить особую благодарность тем, чьи мнения и помощь в вычитке книги были мне очень ценны:

Клодин Арош, Жосслин Вайс, Франсуа Ватену, Яну Декампу, Жану-Ноэлю Жаннене, Моник Кен, Жан-Жаку Куртину, Корин Метт, Северин Никель, Тьерри Пийону, Сесиль Рей, Сильви Рок, Андре Рошу, Марко Сарачено, Дидье Террье.

Примечания

1

См.: Cercle Sésame 2012–2017: ce que veulent les Français. Paris: Eyrolles d’Organisation, 2011. P. 209.

2

См.: «Syndrome de burn out: c’est quoi?». burnout-info.ch, http://www.burnout-info.ch/fr/burnout_c_est_quoi.htm (дата обращения: 15.07.2023).

3

Maupassant G. de. Un coq chanta, Contes de la bécasse // Contes et nouvelles. Paris: Robert Laffont, 1988. T. I. P. 499; или еще: «Я так утомлена, друг мой, что тотчас же лягу». Je suis si fatiguée que je vais me coucher, mon ami». Ibid. (Мопассан Ги де. Петух пропел. Перевод А. Чеботаревской).

4

См.: Sue R. La richesse des hommes: vers l’économie quaternaire. Paris: Odile Jacob, 1997.

5

См.: Cercle Sésame 2012–2017: ce que veulent les Français. P. 200.

6

Aldebrandin de Sienne. Le Régime du corps (XIIIe siècle). Paris: Honoré Champion, 1911. P. 68.

7

Tristan et Iseult. Paris: Livre de Poche, 1988. P. 88.

8

Commentaire en vers français sur l’école de Salerne (X–XIe siècles). Paris, 1671. P. 461.

9

Bernard de Gordon. Fleur de lys en médicine. Lyon, 1495. F c IV.

10

Ibid. F a IV.

11

См.: Commentaire de Pierre André Matthiol sur les six livres de Diocoride. Paris, 1579. P. 720.

12

Barthélémy l’Anglais. Le Grand propriétaire de toutes choses. Paris, 1556. P. 62.

13

Aldebrandin de Sienne. Op. cit. P. 23.

14

См.: Coyré A. Du monde à l’«à peu près» à l’univers de la précision. Critique. № 28. 1948. P. 806–823 // Études d’histoire de la pensée philosophique. Paris: Armand Colin, 1961.

15

См.: Nicolas de la Mare. Traité de la police où l’on trouvera l’histoire de son établissement, les fonctions et les prérogatives de ses magistrats, toutes les lois et tous les règlements qui la concernent (1705). Paris, 1719. T. III. P. 68.

16

Ibid. P. 71.

17

См. выше, с. 22.

18

La Quête de Graal / éd. par A. Béguin, Y. Bonnefoy. Paris: Seuil, 1982. P. 94.

19

Фьерабрас – персонаж французской средневековой литературы, сарацинский великан, перешедший в христианство (здесь и далее, если не указывается иное, примечания принадлежат переводчику).

20

Fierabras / trad. par M. Lafont. Paris, 1861.

21

Durmart le Gallois // Récits d’amour et de chevalerie, XII–XVe siècle / éd. par D. Régnier-Bohler. Paris: Robert Laffont, 2000. P. 620.

22

Aldebrandin de Sienne. Op. cit. P. 24.

23

Arnaud de Villeneuve. Regimen sanitatis en franςais. Paris, 1514. s. p.

24

Aldebrandin de Sienne. Op. cit. P. 31.

25

Barthélémy l’Anglais. Op. cit. P. 64.

26

La Quête de Graal. P. 94.

27

Perlesvaus, le haut livre du Graal // La Légende arthurienne. Le Graal et la Table ronde / éd. par D. Régnier-Bohler. Paris: Robert Laffont, 1989. P. 193.

28

Barthélémy l’Anglais. Op. cit. P. 62.

29

Commentaire en vers français sur l’école de Salerne. P. 461.

30

См.: Coyré A. Du monde à l’«à peu près» à l’univers de la précision // Études d’histoire de la pensée philosophique. P. 319.

31

Ibid.

32

Aldebrandin de Sienne. Op. cit. P. 24.

33

Ibid.

34

См.: König-Pralong C. Aspects de la fatigue dans l’anthropologie médiévale // Revue de synthèse. 2008. Vol. 129. № 4. P. 539.

35

Arnaud de Villeneuve. Regimen sanitatis en français.

36

Ibid.

37

Ibid.

38

Barthélémy l’Anglais. Op. cit. P. 64.

39

См.: Duby G. Guillaume le Maréchal ou le meilleur chevalier du monde. Paris: Fayard, 1984.

40

Fierabras. P. 48.

41

Richard le Pèlerin, Graindor de Douai. La Conquête de Jérusalem // Croisades et pèlerinages: récits, chroniques et voyages en Terre sainte, XIIe – XVIe siècle. Paris: Robert Laffont, 2009. P. 188.

42

См. выше, с. 22.

43

Richard le Pèlerin, Graindor de Douai. La Conquête de Jérusalem. P. 188: «Plusieurs ont deja de l’écume qui leur sort de la bouche» («У многих на губах уже выступила пена»).

44

Ibid. P. 261.

45

Ibid. P. 193.

46

Richard le Pèlerin, Graindor de Douai. La Chanson d’Antioche // Croisades et pèlerinages. P. 42–43.

47

L’ Âtre périlleux // La Légende arthurienne. P. 642.

48

Relation de Marchiennes. Цит. по: Duby G. Le Dimanche de Bouvines, 27 juillet 1214. Paris: Gallimard, 1985. P. 79.

49

Jéhan et Blonde. Paris: Union latine d’édition, 1971. P. 92.

50

Duby G. Réflexions sur la douleur physique au Moyen Age // Mâle Moyen Âge: de l’amour et autres essais. Paris: Flammarion, 1990. P. 205.

51

Le Livre des faits du bon chevalier, messire Jacques de Lalaing // Splendeurs de la cour de Bourgogne: récits et chroniques / éd. par D. Régnier-Bohler. Paris: Robert Laffont, 1995. P. 1311.

52

La Quête du Graal. P. 94.

53

Richard le Pèlerin, Graindor de Douai. La Conquête de Jérusalem. P. 251.

54

Ibid. P. 67.

55

Le Livre des faits du bon chevalier, messire Jacques de Lalaing. P. 1255.

56

Ibid. P. 1334.

57

Ibid. P. 1343.

58

Bueil J. de. Le Jouvencel. Paris, 1887. P. 21.

59

Le Livre des faits du bon messire Jean le Meingre, dit Boucicaut // Nouvelle Collection des mémoires pour servir à l’histoire de France / dir. par J.‐F. Michaud, J.‐J.‐F. Poujoulat. Paris, 1836. T. II. P. 219.

60

См.: Stein H. Archers d’autrefois, archers d’aujourd’hui. Paris: Longuet, 1925. P. 66.

61

См.: Ibid. P. 82.

62

Contamine P. La segmentation féodale, début Xe – milieu XIIe siècle // Histoire militaire de la France / éd. par Andre Corvisier. T. I. Des origines à 1715. Paris: PUF, 1992. P. 71.

63

Franco Cardini. Le guerrier et le chevalier // L’ Homme médiéval / dir. par J. Le Goff. Paris: Seuil, 1989. P. 122.

64

Certeau M. de. L’ Invention du quotidien. T. I. Arts de faire (1990). Paris: Gallimard, 2007. P. 177.

65

См.: Chevalier B. Espace vécu, mesuré, imaginé: Introduction. Textes réunis en l’honneur de Christiane Deluz // Cahiers de recherches médiévales et humanistes (XIIIe – XVe siècle). 1997. № 3. P. 8.

66

Roger A. Court Traité de paysage (1997). Paris: Gallimard, 2017. P. 68.

67

Plan de Carpin J. Voyage en Tartarie // Voyageurs anciens et modernes / dir. par É. Charton. Paris, 1861. T. II. P. 240.

68

Jacques de Verone. Liber peregrinationis, 1335, s. p.

69

См.: Le Roy Ladurie E. Montaillou, village occitan de 1294 à 1324. Paris: Gallimard, 1975. P. 176.

70

См.: Bouet P. Le Fantastique dans la littérature latine du Moyen Âge: la navigation de saint Brendan. Caen: Centre de publications de l’université de Caen, 1986.

71

Caumont de Castelnau N. de. Voyage d’outremer en Jérusalem (XVe siècle) // Croisades et pèlerinages. P. 1082.

72

См.: Combarieu M. de. Le nom du monde est forêt // Espace vécu, mesuré, imaginé. P. 79–90.

73

Bechmann R. Des arbres et des hommes: la forêt au Moyen Âge. Paris: Flammarion, 1984. P. 340.

74

Le Livre du Graal / éd. par Philippe Walter. Paris: Gallimard, 2001. T. I. P. 1386.

75

Ibid. P. 1411.

76

Один из персонажей легенд о рыцарях Круглого стола.

77

Ibid. P. 1140.

78

La Dame invisible. Paris: Union latine d’édition, 1971. P. 118.

79

Rôles d’Oléron. Coutumier maritime du Moyen Âge // pub. par A. Pawlowski de Lannoy. Niort: A. Chiron, 1900. Art. 7.

80

La Dame invisible. P. 106. См. также: Voyager au Moyen Âge: catalogue d’exposition. Musée de Cluny. Paris: Réunion des musées nationaux, 2014.

81

Ibid. P. 107.

82

Ibid.

83

Перевод А. Х. Горфункеля.

84

Li Muisis G. Poésies (XIIIe – XIVe siècles). Louvain: Kervyn de Lettenhove, 1882. T. I. P. 57.

85

Dubois H. Un voyage princier au XIVe siècle // Voyages et voyageurs au Moyen Âge. Actes des congrès de la SHMESP. Paris: Publications de la Sorbonne, 1996. P. 88.

86

«Guillaume de Naillac et Gaucher de Passac, chevaliers, chambellans du roi, s’engagent, moyennant une somme de cent mille francs, de mener deux mille hommes d’armes que le roi envoie au secours du roi de Castille, contre le duc de Lorraine». Paris, 5 fevrier 1387 // Choix de pièces inédites relatives au règne de Charles VI / pub. par L. Douet d’Arcq. Paris, 1863. T. 1. P. 77 («Гийом де Нейлак и Гоше де Пассак, рыцари, камергеры короля, обязуются за сто тысяч франков возглавить две тысячи латников, которых король посылает на помощь королю Кастилии, воюющему против герцога Лотарингии»).

87

См.: Une «invitation» au voyage en forme de balade par Eustache Deschamps. https://www.moyenagepassion.com/index.php/2017/08/08/une-invitation-au-voyage-en-forme-de-ballade-par-eustache-deschamps/ (дата обращения: 15.07.2023).

88

Mazel F. L’ Évêque et le territoire: l’invention médiévale de l’espace. Paris: Seuil, 2016. P. 113.

89

Ibid.

90

См.: Chevalier B. Op. cit. P. 15.

91

Kessler H. L. Marcher dans les pas du Christ // Voyager au Moyen Âge. P. 16.

92

Ibid.

93

Vogel C. Le pèlerinage pénitentiel // Revue des sciences religieuses. 1964. Vol. 38. № 2. P. 113.

94

Dupront A. Du sacré. Croisades et pèlerinages: images et langages. Paris: Gallimard, 1987. P. 374.

95

См.: Martoni N. de, Anglure O. d’. Vers Jérusalem: itinéraires croisés au XIVe siècle / préf. de J. Meyers. Paris: Les Belles Lettres, 2008. P. 104.

96

См.: Derode V. Histoire de Lille. Paris, 1848. T. I. P. 259.

97

Ibid. P. 277.

98

См.: Durand de Maillane P.‐T. Dictionnaire de droit canonique et de pratique bénéficiale. Paris, 1761. Art. «Indulgences».

99

См.: Voyager au Moyen Âge. P. 51.

100

См.: Ibid. См. также: Doucet J. Chaussures d’antan. Paris: Devambez, 1913. P. 12.

101

Girault M., Girault P.‐G. Visages de pèlerins au Moyen Âge. Paris: Zodiaque, 2001. P. 261.

102

Ibid. P. 24.

103

Ueltschi K. Le Pied qui cloche ou le lignage des boiteux. Paris: Honoré Champion, 2011. P. 71.

104

Les Grandes Chroniques de France, selon qu’elles sont conservées en l’église de Saint-Denis en France / pub. par M. Paulin Paris. Paris, 1836. T. IV. P. 311–312.

105

Ibid. P. 354.

106

Ibid. P. 247.

107

См.: Lambert B. Les pratiques de la pénitence dans l’Eglise d’Occident // Garrigues et sentiers. 11 octobre 2010.

108

См.: Verdon J. Voyager au Moyen Âge. Paris: Perrin, 2003. P. 260.

109

Ibid. P. 260–261.

110

Derode V. Op. cit.

111

Ibid.

112

Vogel C. Op. cit. P. 121.

113

Wenzel S. The Sin of Sloth: Acedia in Medieval Thought and Literature. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1967. P. 36.

114

См.: Rabinbach A. Le Moteur humain: l’énergie, la fatigue et les origines de la modernité (1992) / trad. par Michel Luxembourg. Paris: La Fabrique, 2004. P. 58. См. также: Loriol M. Le Temps de la fatigue: la gestion sociale du mal-être au travail. Paris: Anthropos, 2000; Les moines et l’acédie: naissance de l’individu. P. 22.

115

Henry J. Livre de vie active de l’Hôtel-Dieu de Paris / éd. par M. Candille // Archives de France. 1964. P. 29.

116

Vie de sainte Douceline // Voix de femmes au Moyen Âge: savoir, mystique, poésie, amour, sorcellerie. XIIe – XVe siècle / éd. par D. Régnier-Bohler. Paris: Robert Laffont, 2006. P. 301, 315, 317.

117

См.: Voragine J. de. Saint Julien // La Légende dorée / éd. par A. Boureau. Paris: Gallimard, 2004. P. 174.

118

Henry J. Op. cit. P. 34.

119

Ibid.

120

Vie de sainte Douceline. P. 302.

121

См.: Le Goff J. La Civilisation de l’Occident médiéval. Paris: Arthaud, 1964. P. 118. Ces ermites «mal connus, foisonnant par toute la chrétienté, défricheurs, tapis dans les forêts où ils sont assaillis de visiteurs, placés aux bons endroits pour aider les voyageurs à trouver leur chemin, à franchir un gué ou un pont, modèles non corrompus par la politique du clergé organisé». Жак Ле Гофф об отшельниках, «мало кому известных, но которых много во всем христианском мире, живущих в неосвоенных местах, прячущихся к лесах, где их обуревают посетители, помогающих путешественникам найти дорогу, мост или брод, не испорченных политикой официального духовенства».

122

Voragine J. de. Saint Jérôme // La Légende dorée. P. 813.

123

Vie de sainte Douceline. P. 319.

124

Ibid. P. 322–323.

125

Putallaz F.‐X. Thomas d’Aquin, Pierre Olivi, figures enseignantes de la vie contemplative // Vie active et vie contemplative au Moyen Âge et au seuil de la Renaissance / dir. par C. Trottmann. Rome: École française de Rome, 2009. P. 372.

126

Le Goff J. La Civilisation de l’Occident médiéval. P. 118.

127

См.: Vie active et vie contemplative au Moyen Âge.

128

Vial M. La vie mixte, selon Jean Gerson // Op. cit. P. 392.

129

Putallaz F.‐X. Op. cit. P. 372.

130

Vie de sainte Douceline. P. 324.

131

Guillaume de Tyr. Chronique // Croisades et pèlerinages. P. 556.

132

Fourquin G. Le temps de la croissance // Histoire de la France rurale / dir. par G. Duby, A. Wallon. Paris: Seuil, 1975. T. I. P. 545.

133

Duby G. Guerriers et paysans // Féodalités. Paris: Gallimard, 1996. P. 31, 34.

134

Mayaud S. P. Le Servage dans la Marche. Paris, 1878. P. 6.

135

См.: Bessmertny Y. Le paysan vu par le seigneur. La France des XIe et XIIe siècles // Campagnes médiévales: l’homme et son espace. Mélanges offerts à Robert Fossier / dir. par É. Mornet. Paris: Publications de la Sorbonne, 1995. P. 609.

136

Анонимный автор XIII века. См.: Dimier A. Les Moines bâtisseurs. Paris: Fayard, 1964. P. 177.

137

Роман о Роллоне, 3-я часть. Цит. по: Verin H. La Gloire des ingénieurs: l’intelligence technique du XVIe au XVIIIe siècle. Paris: Albin Michel, 1993. P. 25.

138

Moscovici S. Essai sur l’histoire humaine de la nature. Paris: Flammarion, 1968. P. 212.

139

Fossier R. Le temps de la faim // Les Malheurs du temps: histoire des fléaux et des calamités en France / dir. par J. Delumeau, Y. Lequin. Paris: Larousse, 1987. P. 143.

140

Fossier R., Neveux H. La fin d’une embellie // Les Malheurs du temps. P. 167.

141

Pietro de’ Crescenzi. Trattato della agricoltura. Milan, 1805. P. 50.

142

Ibid. P. 53.

143

Traité inédit d’économie rurale composé en Angleterre au XIIIe siècle, publié avec un glossaire par Louis Lacour. Paris, 1856. P. 16.

144

Ibid. P. 11.

145

Ibid.

146

Ibid. Цит. по: Duby G. L’ Économie rurale et la vie des campagnes dans l’Occident médiéval. Paris: Aubier; Flammarion, 1977. T. I. P. 312.

147

Ibid.

148

Ibid.

149

См.: Delisle L. Études sur la condition de la classe agricole et l’état de l’agriculture en Normandie. Paris: Honoré Champion, 1903. P. 623.

150

См.: Lorcin M.‐T., Alexandre-Bidon D. Le Quotidien du temps des fabliaux. Paris: Picard, 2003. P. 173.

151

См.: Mane P. Travail à la campagne au Moyen Âge. Paris: Picard, 2006.

152

Vieil Rentier d’Audenarde. Bruxelles: Bibliothèque royale, ms. 1175, f°156 v.

153

Псалтырь Людовика Святого – иллюстрированный псалтырь, хранящийся в часовне Сент-Шапель в Париже. Согласно преданию, книга принадлежала Людовику IX Святому.

154

Psautier de Saint Louis. Paris: Bibliothèque nationale de France, ms. latin 10525, f°23 v.

155

Арпан – старинная французская мера площади, около 3500 квадратных метров.

156

Delisle L. Op. cit. P. 454.

157

Ibid.

158

Sivery G. Structures agraires et vie rurale dans le Hainaut à la fin du Moyen Âge. Lille: Presses universitaires de Lille, 1977. T. I. P. 397.

159

Fossier R. Paysans d’Occident, XIe–XIVe siècle. Paris: PUF, 1984. P. 115.

160

Landes D. S. L’ Heure qu’il est: les horloges, la mesure du temps et la formation du monde moderne (1983) / trad. par Pierre-Emmanuel Dauzat, Louis Evrard. Paris: Gallimard, 1987. P. 114.

161

Boileau É. Règlements sur les arts et métiers de Paris // Depping G.‐B. Le Livre des métiers d’Étienne Boileau. Paris, 1837. P. 399.

162

Ibid. P. 63.

163

Baudraiers, faiseurs de courroies // Boileau É. Le Livre des métiers / éd par. R. de Lespinasse, F. Bonnardot. Paris: Jean-Cyrille Godefroy, 2005. P. 181.

164

Depping G.‐B. Op. cit. P. 112.

165

Ibid. P. 130.

166

Roch J.‐L. Les Métiers au Moyen Âge. Paris: Jean-Paul Gisserot, 2014. P. 113.

167

Roch J.‐L. Un autre monde du travail: la draperie en Normandie au Moyen Âge. Rouen: Presses universitaires de Rouen et du Havre, 2013. P. 154.

168

Ibid.

169

Бальи (фр. bailli) – королевский чиновник, выполнявший административные и судебные функции.

170

Ibid. P. 156.

171

См.: Hauser H. Ouvriers du temps passé, XVe–XVIe siècle. Paris, 1927. P. 78.

172

Dohrn-van Rossum G. L’ Histoire de l’heure: l’horlogerie et l’organisation moderne du temps / trad. par Olivier Mannoni. Paris: Éditions de la Maison des sciences de l’homme, 1997. P. 315.

173

См.: Ibid. P. 310–311.

174

Ibid. P. 310.

175

Landes D. S. Op. cit. P. 117.

176

См.: Maitte C., Terrier D. Conflits et resistances autour du temps de travail avant l’industrialisation // Temporalités. Revue de sciences sociales et humaines. 2012. № 16. http://temporalites.revues.org/2203, в особенности Conflits autour des pauses (дата обращения: 15.07.2023).

177

Leroux L. Cloches et société médiévale: les sonneries de Tournai au Moyen Âge. Tournai: Art et Histoire, 2011. P. 82.

178

Dohrn-van Rossum G. Op. cit. P. 332.

179

Pinto G. La rémunération des salariés du bâtiment (XIIIe–XVe siècle): les critères d’évaluation // Rémunérer le travail au Moyen Âge / dir. par P. Beck, P. Bernardi, L. Feller. Paris: Picard, 2014. P. 320.

180

См.: Arnoux M. Relation salariale et temps de travail // Le Moyen Âge, revue d’histoire et de philologie. 2009. Vol. 115. № 3–4. P. 574.

181

Ibid. P. 576.

182

См. выше, с. 49–50.

183

Pinto G. Op. cit. P. 316.

184

Ibid. P. 317.

185

Турнуа, или турский ливр, – одна из основных валют Франции в период с 1230 по 1795 год. Составлял двадцать су. Таким образом, сбор сена в стога оценивался в два су в день.

186

См.: Mantellier P. Mémoire sur la valeur des principales denrées et marchandises qui se vendaient et se consommaient en la ville d’Orléans // Mémoires de la société archéologique de l’Orléanais. T. V. 1862. P. 440.

187

Pinto G. Op. cit. P. 316.

188

Braunstein P. Travail et entreprise au Moyen Âge. Bruxelles: de Boeck, 2003. P. 412.

189

Aldebrandin de Sienne. Comment on se doit garder qui cheminer veut / Le Régime du corps. P. 68–70.

190

Richard le Pélerin, Graindor de Douai. La Chanson d’Antioche. P. 48.

191

Durmart le Gallois. Op. cit. P. 589.

192

Richard le Pélerin, Graindor de Douai. La Conquête de Jérusalem. P. 97.

193

Clari R. de. La Conquête de Constantinople // Historiens et chroniqueurs du Moyen Âge / éd. par A. Pauphilet. Paris: Gallimard, 1952. P. 15.

194

Froissart J. Chroniques // Historiens et chroniqueurs du Moyen Âge. P. 511.

195

Ibid. P. 708.

196

Richard le Pélerin, Graindor de Douai. La Conquête de Jérusalem. P. 263.

197

Le Chevalier nu: contes de l’Allemagne médiévale / éd. par D. Buschinger, J.‐M. Pastre, W. Spiewok. Paris: Stock, 1988. P. 103.

198

Ibid.

199

L’ Âtre périlleux. P. 628–630.

200

Ibid. P. 633.

201

Ссылки на эту тему присутствуют во многих средневековых текстах, в том числе см.: Vairo L. Trois Livres de charmes, sorcelages ou enchantements. P. 55–57.

202

Hildegarde de Bingen. Le Livre des subtilités des créatures divines: les plantes, les éléments, les pierres, les métaux. Grenoble: Jerome Millon, 1988. T. I. P. 268.

203

Ibid. P. 241.

204

Ibid. P. 257.

205

Цит. по: Husson C.‐L. Histoire des pharmaciens de Lorraine. Nancy, 1882. P. 5.

206

Gautier L. La Chevalerie. Paris, 1884. P. 634.

207

Journal de la dépense du roi Jean le Bon en Angleterre (1 févr. 1359 – 8 févr. 1360) // Louis Douët d’Arcq. Comptes de l’argenterie des rois de France au XIVe siècle. Paris, 1851. P. 195sqq.

208

La Chesnaye N. de. La Nef de santé, avec gouvernail du corps humain et la condamnation des banquets. Paris, 1507, s. p.

209

Platine B. De l’honnête volupté. Le Platine en français. Paris, 1871. P. 176.

210

Цит. по: Barbazan É. Fabliaux et contes des poètes français des XIIe, XIIIe, XIVe et XVe siècles. Paris, 1808. T. IV. P. 182.

211

Цит. по: Montaiglon A. de. Recueil général et complet des fabliaux des XIIIe et XIVe siècles. Paris, 1872–1890. T. V. P. 222.

212

Avenel G. d’. Histoire économique de la propriété, des salaires, des denrées et de tous les prix en général, depuis l’an 1200 jusqu’en l’an 1800. Paris, 1898. T. IV. P. 500.

213

Ibid. P. 503.

214

Beaurepaire C. de. Notes et documents concernant l’état des campagnes de la Haute-Normandie dans les derniers temps du Moyen Âge. Paris, 1865. P. 353.

215

Ibid. P. 385.

216

Ibid. P. 386.

217

Baptiste Platine. De l’honnête volupté. P. 181.

218

Ibid.

219

См.: Hemardinquer J.‐J. Sur les galères de Toscane au XVIe siècle // Pour une histoire de l’alimentation. Paris: Armand Colin, «Cahiers des Annales», 1970. P. 88.

220

См. выше, с. 59–60.

221

Ripa С. Iconologie, ou Explication nouvelle de plusieurs images, emblèmes et autres figures hiéroglyphiques des vertus, des vices, des arts, des sciences… et des passions humaines. Paris: 1698. T. I. P. 123.

222

Ibid.

223

Lettre d’un religieux envoyée au prince de Condé. 18 janvier 1649 // Choix de mazarinades publié pour la Société de l’histoire de France par C. Moreau. Paris, 1853. T. I. P. 94.

224

См.: Rey A. Dictionnaire historique de la langue française. Paris: Robert, 1994. Статья «Épuisement». Примечательно, что это слово не встречается в «Dictionnaire universel» («Универсальном словаре») Антуана Фюретьера, вышедшем в свет в 1690 году.

225

Conrart V. Mémoires (1652) // Nouvelle Collection des mémoires pour servir à l’histoire de France. 3e série. T. IV. P. 602.

226

Scepeaux Vieilleville F. de. Mémoires // Nouvelle Collection des mémoires pour servir à l’histoire de France. 1re serie. T. IX. P. 36.

227

Ibid.

228

Dupleix S. La Curiosité naturelle rédigée en questions selon l’ordre alphabétique. Paris, 1623. P. 94.

229

Furetière A. Dictionnaire universel. Paris, 1690. Статья «Langueur».

230

Mme de Maintenon. Lettre du 23 octobre 1713 // Lettres inédites de Mme de Maintenon et de Mme la princesse des Ursins. Paris, 1826. T. III. P. 4.

231

Fléchier E. Oraison funèbre de Marie-Anne-Christine de Bavière, dauphine de France. Paris, 1690. P. 28.

232

Balzac J.‐L.G. de. Lettres familières à M. Chapelain. 30 août 1639. Paris, 1659. P. 177.

233

Mme de Maintenon. Lettre à Mme la comtesse de Caylus. 15 mai 1705 // Correspondance générale de Mme de Maintenon / éd. par Théophile Lavallée. Paris, 1867. T. V. P. 339.

234

Mlle de Montpensier. Mémoires // Nouvelle Collection des mémoires pour servir à l’histoire de France. 3e série. T. IV. P. 322.

235

Balzac J.‐L.G. de. Op. cit. 6 juillet 1650. P. 25.

236

Furetière A. Dictionnaire universel. Статья «Incommodité».

237

Rouer Fourquevaux R. de. Discipline militaire de messire Guillaume du Bellay, seigneur de Langey, Lyon, 1592. P. 18.

238

Оливье де Серр (1539–1619) – французский агроном. Его труд Théâtre d’agriculture в XVII веке переиздавался девятнадцать раз.

239

Serres O. de. Le Théâtre d’agriculture et mésnage des champs. Paris, 1600. P. 59.

240

См.: règle de saint Benoit (VIe siècle) // Règles des moines. Paris: Seuil, 1982. P. 113: «Quant aux frères infirmes ou délicats, on leur donnera une occupation ou un métier qui soit de nature à leur faire éviter l’oisiveté, sans les accabler sous l’excès du travail» («Что же до братьев больных или слабых, то им дадут занятие, которое избавит их от праздности, но не будет изнурять избытком работы»).

241

Serres O. de. Op. cit. P. 77.

242

Braunstein P. Le travail minier au Moyen Âge d’après les sources réglementaires»// dir. par J. Hamesse, C. Muraille-Samaran. Le Travail au Moyen Âge, une approche interdisciplinaire. Louvain-la-Neuve: Institut d’études médiévales, 1990. P. 333.

243

Torrilhon de Prades J. Un petit capitaine au Grand Siècle // Revue historique des armées. 1980. № 2. P. 5–31; см.: Les Oisivetés de Monsieur de Vauban. Seyssel: Champ Vallon, 2007. P. 1040, прим. 1.

244

Le Prestre de Vauban S. Moyens d’améliorer nos troupes et de faire une infanterie perpetuelle et très excellente // Les Oisivetés de Monsieur de Vauban. P. 1040.

245

Ibid.

246

Rousset C. Histoire de Louvois et de son administration politique et militaire. Paris, 1863. T. III. P. 296–297.

247

Ibid.

248

Marteilhe J. Mémoires d’un galérien du Roi-Soleil (1757). Paris: Mercure de France, 1982. P. 102.

249

Seignelay J.‐B.A.C. Lettre du 18 avril 1688. См.: Tournier G. Les Galères de France et les galériens protestants des XVIIe et XVIIIe siècles. Montpellier: Les Presses du Languedoc, 1984. T. I. P. 116.

250

Loyseau C. Traité des ordres et simples dignités // Œuvres. Paris, 1666. P. 52.

251

Goubert P., Roche D. Les Français et l’Ancien Régime. T. I. La Société et l’État. Paris: Armand Colin, 1991. P. 84.

252

La mort et le bucheron // Jean de La Fontaine. Fables. Paris, 1668–1694.

253

Le savetier et le financier // Op. cit.

254

Le chartier embourbé // Op. cit.

255

Fleury C. Les Devoirs des maîtres et des domestiques. Paris, 1688. P. 104.

256

Furetière A. Le Roman bourgeois (1666) // Romanciers du XVIIe siècle / éd. par Antoine Adam. Paris: Gallimard, 1958. P. 1047.

257

См.: La Bruyèr J. de. Les Caractères. Paris: Garnier, 1954. P. 295: «L’on voit certains animaux farouches, des mâles et des femelles, répandus par la campagne, noirs, livides et tout brulés de soleil, attachés à la terre qu’ils fouillent et qu’ils remuent avec une opiniatreté invincible… Ils épargnent aux autres la peine de semer, de labourer et de recueillir pour vivre, et méritent ainsi de pas manquer de ce pain qu’ils ont semé» («Мы видим каких-то диких зверей, самцов и самок, которых много в деревнях. Они черны, слабы и обожжены солнцем, прижаты к земле, которую обрабатывают с непобедимым упрямством. <…> Они избавляют других от необходимости сеять, пахать и убирать урожай, чтобы жить, и, следовательно, заслуживают того, чтобы не испытывать недостатка в том хлебе, который они посеяли»).

258

Chesne J. du. Le Pourtraict de la santé. Paris, 1618. P. 237.

259

Godefroy L. Voyages en Gascogne, Bigorre et Béarn (1644–1646) // Le Voyage en France / éd. par Jean-Marie Goulemot, Paul Lidsky, Didier Masseau. Paris: Robert Laffont, 1995. P. 369.

260

См.: Bercé Y.‐M. La Vie quotidienne dans l’Aquitaine du XVIIe siècle. Paris: Hachette, 1978. P. 25.

261

Bacon F. Histoire de la vie et de la mort. Paris, 1637. P. 184–185.

262

Kerhervé J. Aux origines du bagne. Galères et galériens à Brest, au temps de Louis XII // La Ville médiévale en deçà et au-delà de ses murs / dir. par J.‐P. Leguay. Rouen: Presses de l’université de Rouen, 2000. P. 243.

263

См. выше, с. 41–43.

264

Barras de La Penne J.‐A. de. Les Galères en campagne. Цит. по: Masson P. Les Galères de France (1481–1781): Marseille port de guerre. Paris: Hachette, 1938. P. 72–73.

265

Marteilhe J. Mémoires d’un protestant condamné aux galères de France pour cause de religion (1757). Цит. по: Masson P. Op. cit. P. 73–74.

266

Ibid. P. 74. См. также: Tournier G. Les Galères de France et les galériens protestants des XVIIe et XVIIIe siècles. P. 139–149.

267

Barras de La Penne J.‐A. de. Op. cit. P. 75.

268

Ramazzini В. Traité des maladies des artisans. Paris, 1840. P. 157.

269

La Mare N. de. Ordonnance du 20 avril 1648 // Traité de la police. 1722. T. I. P. 528.

270

Gaier С. Armes et combats dans l’univers médiéval. Bruxelles: De Boeck-Wesmael, 1995. P. 309.

271

Chagniot J. Guerre et société à l’époque moderne. Paris: PUF, 2001. P. 116.

272

Ibid.

273

Corvisier A. Louis XIV, la guerre et la naissance de l’armée moderne // Histoire militaire de la France. T. I. P. 407.

274

Quincy J. S. de. Mémoires du chevalier de Quincy (fin XVIIe – début XVIIIe siècle). Paris, 1898–1901. T. I. P. 99.

275

Saint-Simon L. de R. de. Mémoires complètes et authentiques (fin XVIIe – début XVIIIe siècle). Paris, 1829. T. II. P. 201.

276

De Lamont. Les Fonctions de tous les officiers d’infanterie, depuis celle de sergent jusqu’à celle de colonel. La Haye, 1693. P. 105.

277

Ibid. P. 7sqq.

278

Ibid. P. 65sqq.

279

Ibid. P. 142.

280

Ibid. P. 120.

281

Gangnieres Souvigny J. de. Mémoires, 1613–1638. Paris: H. Laurens, 1906–1909. T. I. P. 11.

282

Fille soldat // Mercure galant. 1672. P. 140–141.

283

Bacon F. Op. cit. P. 185.

284

Scepeaux Vieilleville F. de. Op. cit. P. 143.

285

Шекспир У. Отелло. Акт 1, сцена 3. Перевод М. Лозинского.

286

Shakespeare W. Othello, ou le Maure de Venise. 1604. Acte 1. Scène III.

287

Duc du Maine. Lettre à Mme de Maintenon. Mai 1689 // Correspondance générale de Mme de Maintenon. T. III. P. 176.

288

Saint-Simon L. de R. de. Op. cit. T. VI. P. 359.

289

Deruelle B. Le temps des expériences, 1450–1650 // Histoire militaire de la France / dir. par H. Drevillon, O. Wieviorka. Paris: Perrin-Ministère des Armées, 2018. T. I. P. 256.

290

Tauran T. Les prémisses // La Sécurité sociale, son histoire à travers les textes. T. VII. Les Régimes spéciaux de sécurité sociale. Paris: Association pour l’étude de la Sécurité sociale, 2015. P. 29.

291

Belmas É. L’infirmerie royale de l’hôtel des Invalides // Il medico di fronte alla morte (secoli XVI–XXI) / dir. par G. Cosmacini, G. Vigarello. Turin: Fondazione Ariodante Fabretti, 2008. P. 54.

292

Chartier R., Neveux H. La ville dominante et soumise // Histoire de la France urbaine / dir. par G. Duby. Paris: Seuil, 1981. T. III. P. 34.

293

Lettre de Sixte-Quint (1587). Цит. по: Erlanger P. Les Idées et les mœurs au temps des rois, 1558–1715. Paris: Flammarion, 1969. P. 63.

294

Chartier R., Neveux H. Op. cit. P. 34.

295

Goubert P., Roche D. Op. cit. P. 152.

296

Marana G. P. L’ Espion dans les cours des princes chrétiens. Paris, 1710. T. V. P. 168.

297

Перевод М. Кудинова.

298

Boileau N. Satire VI // Œuvres complètes / éd. par F. Escale. Paris: Gallimard, 1966. P. 34–36.

299

Marguetel de Saint-Denis Saint-Evremond C. de. Du char antique à l’automobile, les siècles de la locomotion et du transport par voie de terre. Цит. по: F. Marcevaux. Paris, 1897. P. 229.

300

Guérard N. Le Pont-Neuf ou l’embarras de Paris. Paris, vers 1715. Bibliothèque nationale de France, département des estampes.

301

Béthune Sully M. de. Mémoires. Paris, 1778. T. II. P. 31.

302

Saint-Simon L. de R. de. Op. cit. T. V. P. 279–280.

303

Spanheim E. Relation de la cour de France en 1690. Paris, 1882. P. 1.

304

Ménage G. Menagiana, ou bons mots, rencontres agréables, pensées judicieuses, et observations curieuses. Amsterdam, 1713. T. II. P. 45–46.

305

La Bruyère J. de. Op. cit. P. 183.

306

Édit d’Henri III en 1585 sur «l’ordre que le roi veut être tenu en sa cour tant au département des heures que de la façon dont il veut être honoré et servi». Указ Генриха III от 1585 года «о порядке, который король желает соблюдать при дворе, как касаемо времени, так и того, как он хочет, чтобы ему оказывали почести и его обслуживали».

307

Mme de Maintenon. Lettre à M. d’Aubigné. Coignac, 8 mai 1681 // Correspondance générale de Mme de Maintenon. T. II. P. 168.

308

Id. Lettre à M. d’Aubigné. Coignac, 2 mars 1681 // Ibid. P. 156.

309

Id. Lettre à M. d’Aubigné. Coignac, 19 mai 1681 // Ibid. P. 173.

310

Id. Lettre à Mme de Brinon. 17 septembre 1682 // Ibid. P. 251.

311

Id. Lettre à M. l’archevêque de Paris. 27 juillet 1698 // Op. cit. T. IV. P. 241.

312

Id. Lettre à M. le duc de Noailles. 16 septembre 1704 // Op. cit. T. V. P. 264.

313

Levron J. Les Courtisans. Paris: Seuil, 1961. P. 57.

314

Solnon J.‐F. La Cour de France. Paris: Perrin, 2014. P. 427.

315

Saint-Simon L. de R. de. Op. cit. T. V. P. 21.

316

Refuge E de. Traité de la cour ou instruction des courtisans. Paris, 1649. P. 189.

317

Gracian B. L’ Homme de cour. Paris: Champ libre, 1972. P. 8.

318

Marguetel de Saint-Denis Saint-Évremond C. de. Lettre du 2 mai 1701 // Œuvres. Paris, 1715. T. V. P. 383.

319

Saint-Simon L. de R. de. Op. cit. T. V. P. 414–416.

320

Solnon J.‐F. Op. cit. P. 428.

321

Ibid. P. 427.

322

См.: Le Roy Ladurie E., Fitou J.‐F. Saint-Simon ou le système de la cour. Paris: Fayard, 1997. P. 49.

323

Mme de Sévigné. Lettre à Mme de Grignan. 1er avril 1771 // Correspondance / éd. par R. Duchêne. Paris: Gallimard, 1973. T. I. P. 205.

324

Saint-Simon L. de R. de. Op. cit. T. II. P. 168–169.

325

Descartes R. Lettre à Élisabeth. Juin 1645 // Œuvres et lettres / éd. par A. Bridoux. Paris: Gallimard, 1953. P. 1190.

326

Christine de Pisan C. de. Le Livre des trois vertus // Voix de femmes au Moyen Âge. P. 560.

327

Descartes R. Lettre à Élisabeth. 15 septembre 1645 // Œuvres et lettres. P. 1208.

328

Ibid.

329

Id. Lettre à Élisabeth. Juin 1645 // Ibid. P. 1190.

330

Id. Lettre à Élisabeth. 28 juin 1643 // Ibid. P. 1160.

331

Furetière A. Dictionnaire universel. Статья «Fatiguer».

332

Thiers J.‐B. Traité des jeux et des divertissements. Paris, 1686. P. 353.

333

Règlements des religieuses des Ursulines de la congrégation de Paris. Paris, 1705. T. II. P. 31.

334

Institution des religieuses de l’hôpital de Notre-Dame de la Charité, fondé en la ville de Lille. Tournai, 1696. P. 76.

335

Шекспир У. Венецианский купец. Акт 1, сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

336

Shakespeare W. The Merchant of Venice. Act 1. Scene I.

337

Saint-Simon L. de R. de. Op. cit. T. IV. P. 322.

338

Saint-Simon L. de R. de. Op. cit. T. VI. P. 84.

339

Ibid. P. 86.

340

Quincy J. S. de. Op. cit. T. II. P. 107.

341

Les Caquets de l’accouchée. Paris, 1855. P. 242.

342

См.: Richelet P. Dictionnaire français. Paris, 1680. Статья «Fatiguer».

343

Rabutin R. de B. Lettres. Цит. по: Richelet P. Op. cit.

344

Письмо Елизаветы Шарлотты Пфальцской сводной сестре (конец XVII века). Цит. по: Maral A. Louis XIV tel qu’ils l’ont vu. Paris: Omnibus, 2015. P. 561–562.

345

Alquie F.‐S. d’. Les Délices de la France, avec une description des provinces et des villes du royaume. Amsterdam, 1670. P. 5.

346

См.: Alonzo É. L’ Architecture de la voie: histoire et théories. Marseille: Parenthèses, 2018. P. 89.

347

См.: La Mare N. de. De l’établissement des postes en France // Traité de la police. T. IV. P. 556.

348

См.: Corvisier A. Louvois. Paris: Fayard, 1983. P. 223.

349

См.: La Mare N. de. Ordonnance de janvier 1629 // Traité de la police. T. IV. P. 564.

350

La Bourdonnaye Y.‐M. de. Mémoire de la généralité de Rouen en 1697 // Boulainvilliers H. de. État de la France. Paris, 1752. T. V. P. 10.

351

См.: La Mare N. de. Arrêt pour la modification des chemins de la Normandie. 18 juillet 1670 // Traité de la police. T. IV. P. 499.

352

Ibid.

353

Ibid.

354

См.: Roger A. L’invention de la fenêtre // Court traité du paysage. P. 83.

355

Requemora-Gros S. Voguer vers la modernité: le voyage à travers les genres au XVIIe siècle. Paris: Presses de l’Université Paris-Sorbonne, 2012. P. 59.

356

Vacant C. Du cantonnier à l’ingénieur: les métiers de la route au fil des siècles. Paris: Presses de l’École nationale des ponts et chaussees, 2001. P. 36.

357

Mme de Maintenon. Lettre à Mme des Ursins. 1er septembre 1714 // Lettres inédites de Mme de Maintenon et de Mme la princesse des Ursins. T. III. P. 108.

358

Mancini M. Mémoires. Paris: Mercure de France, 1965. P. 101.

359

Gautier H. Traité de la construction des chemins. Toulouse, 1693. См. также: Alonzo É. Op. cit. P. 65.

360

Montaigne M. de. Journal de voyage en Italie. Paris: Le Livre de Poche, 1974. P. 136.

361

Quincy J. S. de. Op. cit. T. II. P. 140–141.

362

Hérault de Gourville J. Mémoires concernant les affaires auxquelles il a été employé par la cour, depuis 1642 jusqu’en 1698. Paris, 1724. T. I. P. 56.

363

Ibid. P. 71–72.

364

Месье – титул, дававшийся родному брату короля Франции, следующему за ним по старшинству. Здесь имеется в виду Филипп Орлеанский, младший брат Людовика XIV.

365

Choisy F.‐T. de. Est-ce que nous ne ferons pas rendre gorge à tous ces gens-la? // Maral A. Op. cit. P. 255.

366

Blomac N. de. La Gloire et le jeu, des hommes et des chevaux, 1766–1866. Paris: Fayard, 1991. P. 19. Замечание относится к XVII веку.

367

Chavagnac G. de. Mémoires. Paris, 1699. P. 235.

368

Solleysel J. de. Le Parfait Maréchal. 1675. P. 141.

369

См. выше, с. 31.

370

См.: La Mare N. de. De l’établissement des relais de louage à la journée: règlement de mars 1699 // Traité de la police. T. IV. P. 599.

371

Id. Arrêt du 3 juillet 1680 // Ibid. P. 605.

372

Id. Arrêt du 15 janvier 1698 // Ibid. P. 599.

373

Des maîtres de poste, leur établissement // Ibid. P. 571.

374

См. выше, с. 50.

375

См.: Nicolas J. La Rébellion française: mouvements populaires et conscience sociale, 1661–1789. Paris: Seuil, 2002.

376

Chesne J. du. Op. cit. P. 335.

377

Estienne C., Liebault J. L’ Agriculture et maison rustique. Paris, 1582. P. 12.

378

Ibid. P. 19.

379

Ibid. P. 23.

380

Ibid.

381

См.: Henrys C. Des corvées, charrois et manœvres // Œuvres. Paris, 1708. T. I. P. 303.

382

См.: La Poix de Freminville E. de. La Pratique universelle pour la rénovation des terriers et des droits seigneuriaux. Paris, 1748. T. II. P. 512.

383

Ibid. P. 517.

384

Ibid. P. 513.

385

См.: Moriceau J.‐M. La Mémoire des croquants: chroniques de la France des campagnes, 1435–1652. Paris: Tallandier, 2018. P. 288.

386

Талья – прямой налог с крепостных в пользу сеньора или с горожан в пользу короля.

387

Patin G. Lettre du 8 juin 1660. См.: Mongredien G. La Vie quotidienne sous Louis XIV. Paris: Hachette, 1948. P. 136.

388

Ibid.

389

Maitte C., Terrier D. Conflits et résistances autour du temps de travail avant l’industrialisation // Temporalités.

390

См.: Nicolas J. Цит. по: Maitte C., Terrier D. Op. cit.

391

Furetière A. Dictionnaire universel. Статья «Manufacture».

392

См.: Verge-Franceschi M. Colbert, la politique du bon sens. Paris: Payot, 2003. P. 347.

393

Règlements et statuts généraux pour les longueurs, largeurs et qualités des draps, serges et autres étoffes de laine et de fil. Paris, août 1668 // Recueil des règlements généraux et particuliers concernant les manufactures du royaume. Paris, 1730.

394

Martin G. La Grande Industrie sous le règne de Louis XIV. Paris: Arthur Rousseau, 1899. P. 164.

395

Ibid.

396

Goubert P. Cent Mille Provinciaux au XVIIe siècle: Beauvais et le Beauvaisis de 1600 а 1730. Paris: Flammarion, 1968. P. 334.

397

Statuts et règlements sayeteurs, hauelissiers, houpiers, foulons et autres ouvriers faisant partie de la manufacture d’Amiens. Paris, 23 août 1666, art. 132 // Recueil des règlements généraux… P. 247.

398

«Attribution aux maires et échevins des villes… concernant les manufactures», août 1669, art. 1 // Ibid. P. 1.

399

Dupleix S. Op. cit. P. 52.

400

Cardan J. De la subtilité et subtiles inventions. Paris, 1566. P. 428.

401

Ibid.

402

Vinci L. de. Du mouvement de l’homme // Traité de la peinture. Paris, 1796. P. 152.

403

Félibien A. Entretiens sur les vies et sur les ouvrages des plus excellents peintres anciens et modernes. Paris, 1725. T. II. P. 540.

404

См. выше, с. 24.

405

Galilei G. Le Opere. Milan, 1811. T. 11. P. 564.

406

Borelli G. A. De motu animalium. Rome, 1680. P. 293.

407

Tauvry D. Nouvelle Anatomie raisonnée où l’on explique les usages de la structure du corps de l’homme. Paris, 1698. P. 395.

408

La Hire P. de. Traité de mécanique. Paris, 1729. P. 142.

409

См.: Daffos-Diogo H. Philippe de La Hire (1640–1718), précurseur de l’ergonomie: Communication presentée à la séance du 28 mars 1987 de la Société française d’histoire de la médecine.

410

Ibid.

411

Кольбертизм – связанные с именем Ж.‐Б. Кольбера правительственные меры по стимулированию активного торгового баланса во Франции; разновидность меркантилизма.

412

Virol M. La recherche d’une norme de productivité // Les Oisivités de Monsieur de Vauban. P. 1634.

413

Туаза – старинная французская мера длины, составлявшая шесть футов, т. е. около двух метров.

414

Louvois. Lettre à Vauban. 7 février 1685. Цит. по: Rousset C. Histoire de Louvois et de son administration politique et militaire. Paris, 1863. T. III. P. 389.

415

Richelieu. Lettre au cardinal de La Valette (1638) // Lettres du cardinal duc de Richelieu. Paris, 1696. T. I. P. 178.

416

Virol M. Op. cit.

417

Ibid.

418

Saint-Simon L. de R. de. Op. cit. T. XIII. P. 88.

419

Палатинат – в Средние века название ряда территорий, управлявшихся властителями со статусом графов-палатинов.

420

Virol M. Op. cit. P. 1633.

421

Ibid.

422

Ibid. P. 1634.

423

Le Prestre de Vauban S. Règlement fait en Alsace pour le prix que les entrepreneurs doivent payer aux soldats employés aux transports et remuement des terres de la fortification des places de Sa Majesté // Les Oisivités de Monsieur de Vauban. P. 1642.

424

Вероятно, ошибка Вобана или Вигарелло: получается не десять, а одиннадцать часов работы.

425

Ibid. P. 1656.

426

Ibid.

427

Ibid.

428

Villers P. de. Journal de voyage de deux jeunes Hollandais à Paris en 1656–1658, publié par Armand-Prospere Faugere. Paris: Honoré Champion, 1899. P. 84.

429

Rabutin F. de. Commentaires des dernières guerres en la Gaule Belgique (1551–1559) // Nouvelle Collection des mémoires pour servir à l’histoire de France. 2e série. T. VII. P. 412.

430

L’ Estoile P. de. Journal (1574–1611) // Op. cit. T. I. P. 24.

431

Ibid. P. 19.

432

Quincy J. S. de. Op. cit. T. I. P. 83.

433

Baglivi G. Opera omnia, medico practica et anatomica. Lugduni, 1710. P. 116. См. также: Tourtelle É. Éléments de médecine théorique et pratique. Strasbourg, an VII. T. II. P. 306.

434

Ettmüller M. E. Pratique générale de médecine et de tout le corps humain. Paris, 1691. P. 292.

435

Rivière L. Observationes medicae et curationes insignes. Paris, 1646. Пер. на фр.: F. Deboze, Lyon, 1688. Obs. 34. Centurie IV. P. 448.

436

Fernel J. La Pathologie. Paris, 1661. P. 389.

437

Ibid. P. 378.

438

Ibid. P. 320.

439

Georgius Agricola. De re metallica, 1541. Цит. по: Angel M. Mines et fonderies au XVIe siècle. Paris: Les Belles Lettres, 1989. P. 50.

440

Ranchin F. Traité des maladies et accidents qui arrivent à ceux qui courent la poste. Lyon, 1640. P. 656–658.

441

См.: Ramazzini B. Op. cit.

442

Ibid. P. 112.

443

Ibid. P. 132.

444

Un libertin dans l’Inde moghole: les voyages de François Bernier, 1656–1669. Paris: Chandeigne, 2008. P. 400.

445

Challe R. Journal d’un voyage fait aux Indes orientales, 1690–1691. Paris: Mercure de France, 1979. P. 165.

446

Ibid. P. 192.

447

Mme de Sévigné. Lettre du 18 juin 1677 // Correspondance. T. II. P. 470.

448

Id. Lettre du 23 avril 1690 // Op. cit. T. III. P. 869.

449

Id. Lettre du 5 novembre 1684 // Ibid. P. 152.

450

Id. Lettre du 13 juillet 1689 // Ibid. P. 640.

451

Id. Lettre du 19 avril 1689 // Ibid. P. 580.

452

Id. Lettre du 30 octobre 1689 // Ibid. P. 740.

453

Id. Lettre du 6 octobre 1680 // Ibid. P. 33.

454

Aubigné T. A. d’. Sa vie à ses enfants // Œuvres / éd. H. Weber. Paris: Gallimard, 1969. P. 396.

455

Tallemant des Réaux G. Historiettes / éd. par A. Adam. Paris: Gallimard, 1960. T. I. P. 215.

456

Marguerite de Navarre. L’ Heptaméron // Conteurs français du XVIe siècle / éd. par P. Jourda. Paris: Gallimard, 1965. P. 961.

457

Tallemant des Réaux G. Op. cit. P. 273.

458

La Marck Fleuranges R. de. Mémoires // Nouvelle Collection des mémoires pour servir à l’histoire de France. 1re série. T. V. P. 45.

459

Verdier A. du. Diverses Leçons. Lyon, 1592. P. 340.

460

Ibid.

461

Dupleix S. Op. cit. P. 186.

462

Ibid.

463

Thou J.‐A. de. Mémoires // Nouvelle Collection des mémoires pour servir à l’histoire de France. 1re série. T. XI. P. 346.

464

Mme de Sévigné. Lettre du 9 juillet 1677 // Correspondance. T. II. P. 485.

465

Id. Lettre du 14 juillet 1677 // Ibid. P. 485.

466

Challe R. Op. cit. P. 192.

467

Quincy J. S. de. Op. cit. T. II. P. 56.

468

Combe J. de. Hydrologie ou discours des eaux. Aix, 1645. P. 50–51.

469

Жан де Комб более подробно пишет о «водах Грео», его текст касается в первую очередь термальных ванн.

470

См. об этом: Vigarello G. Le Propre et le sale: l’hygiène du corps depuis le Moyen Âge. Paris: Seuil, 1987.

471

Игроки в мяч у Рабле после игры не моются, а высушивают свои тела и рубашки у камина. См.: Rabelais F. Gargantua // Œuvres complètes / éd. par J. Boulenger. Paris: Gallimard, 1955. P. 55.

472

Lehoux F. Le Cadre de vie des médecins parisiens aux XVIe et XVIIe siècles. Paris: Picard, 1976.

473

Perrault C. La Querelle des anciens et des modernes en ce qui regarde les arts et les sciences. Paris, 1688. T. I. P. 80.

474

Joubert L. La Première et Seconde Partie des erreurs populaires touchant la médecine et le régime de santé. Paris, 1587. P. 18.

475

Cellini B. Mémoires. Paris: Garnier, 1908. T. II. P. 48.

476

Harlequin. Nouveau Jardin des vertus et propriétés des herbes communes qui croissent aux jardins et se vendent ordinairement à la place. Aix, 1624. P. 12.

477

См.: Paré A. Œuvres complètes / éd. J.‐F. Malgaigne. Paris, 1840. T. I. P. 41.

478

Thou J.‐A. de. Op. cit. P. 341.

479

Saint-Simon L. de R. de. Op. cit. T. XXVII. P. 183.

480

Lister M. Voyage à Paris en M DC XCVIII. Paris, 1873. P. 151. В книгу включены отрывки из произведений Ивлина, относящиеся к его путешествиям во Францию в 1648 и 1661 годах.

481

Challe R. Journal d’un voyage fait aux Indes orientales. P. 82.

482

Monardes N. Histoire des simples médicaments apportés de l’Amérique, desquels on se sert en médecine. Lyon, 1619. P. 41.

483

Le Royer de Prade J. Histoire du tabac, où il est traité particulièrement du tabac en poudre. Paris, 1677. P. 127.

484

Pomet P. Histoire générale des drogues (1694). Paris, 1724. T. I. P. 178.

485

Описание действия табака против экземы и наростов или против голода и жажды, приведенное в первом издании 1694 года, многократно повторяется в издании 1724 года, в частности его действие против головной боли. Также приводятся различия между разными видами этого растения.

486

Guillot de Goulat de La Garenne H. de. Les Bacchanales ou Lois de Bacchus. Paris, 1667. P. 58.

487

Bontekoe C. Suite des nouveaux éléments de médecine. Paris, 1698. P. 112.

488

Loménie Brienne H.‐A. de. Mémoires. T. II. P. 104.

489

См. выше, с. 84–85.

490

Thévenot J. Voyages en Europe, Asie et Afrique. Paris, 1727. T. I. P. 103.

491

Blégny N. de. Secrets concernant la beauté et la santé. Paris, 1688. T. I. P. 685.

492

Saint-Simon L. de R. de. Op. cit. T. XV. P. 242.

493

Mailly L. de. Les Entretiens des cafés de Paris et les différends qui y surviennent. Paris, 1702. P. 2.

494

См.: Chabouis L. Le Livre du café. Paris: Bordas, 1988. P. 31.

495

См.: Avenel G. de. Histoire économique de la propriété, des salaires, des denrées, de tous les prix en général. T. III. P. 522.

496

См.: Schivelbusch W. Histoire des stimulants / trad. par É. Blondel, O. Hanse-Love, T. Leydenbach, P. Penisson. Paris: Gallimard, 1991. P. 28.

497

Анонимная поэма, цитируемая в: Ibid.

498

Lebrun F. Le mariage et la famille // Histoire de la population française / dir. par J. Dupaquier. Paris: PUF, 1988. T. II. P. 305.

499

Ibid.

500

Moriceau J.‐M. La Population du sud de Paris aux XVIe et XVIIe siècles, mémoire de maîtrise. Université Paris-I, 1978.

501

Turrel D. Bourg-en-Bresse au XVIe siècle. Société de démographie historique, 1986. P. 203.

502

Lebrun F. Op. cit. P. 305.

503

Chaunu P. La Civilisation de l’Europe classique. Paris: Arthaud, 1966. P. 190.

504

Ibid.

505

См. выше, с. 105.

506

La Bruyère J. de. Op. cit. P. 295.

507

Michel-André Jubert de Bouville, intendant de Limoges. Lettre au contrôleur général. 12 janvier 1692 // Correspondance des contrôleurs généraux des finances avec les intendants des provinces. Paris: Imprimerie nationale, 1874. T. I. 1683–1699. № 1038.

508

Les lieutenants, gens du conseil et échevins de Reims, au contrôleur général. 13 janvier 1694 // Ibid. № 1272.

509

Pillorget R. L’âge classique, 1661–1715 // Histoire de la France / dir. par G. Duby. Paris: Larousse, 1971. T. II. P. 200.

510

См.: Les Malheurs du temps.

511

Перевод А. Ревича.

512

Aubigné T. A. d’. Les Tragiques // Œuvres. P. 28.

513

Castel R. Les Métamorphoses de la question sociale: une chronique du salariat. Paris: Fayard, 1995. P. 166.

514

M. Marcillac, intendant de Rouen. Lettre au contrôleur général. 29 mai 1685 // Correspondance des contrôleurs généraux… T. I. № 182.

515

Hyacinthe Serroni, éveque de Mende. Lettre au contrôleur général. 29 mai 1685 // Ibid. № 1859.

516

Louis de Bernage, intendant de Limoges. Lettre au contrôleur général. 15 juin 1700 // Ibid. № 146.

517

Le Prestre de Vauban S. Description géographique de l’élection de Vezelay (1696) // Les Oisivetés de Monsieur de Vauban. P. 435.

518

Ibid. P. 442.

519

Ibid.

520

Ibid. P. 443.

521

Le Prestre de Vauban S. Projet de dîme royale (1694) // Ibid. P. 752.

522

Ibid. P. 795.

523

Ibid. P. 762.

524

Mémoire sur la misère des peuples et les moyens d’y remédier // Mémoires des intendants sur l’état de la généralité dressés pour l’instruction du duc de Bourgogne. T. I. Mémoire de la généralité de Paris / éd. par Michel de Boislisle. Paris, 1881. Appendice. P. 782.

525

См.: Voltaire. Lettres philosophiques, 25e letter. Amsterdam, 1734. P. 339–340. (Франсуа-Мари Аруэ де Вольтер. Философские письма. Письмо 25. Амстердам, 1734: «Человек рожден для действия, подобно тому как огонь стремится ввысь, а камень падает вниз»).

526

Starobinski J. L’ Invention de la liberté, 1700–1789. Genève: Skira, 1964. P. 12.

527

См. выше, с. 47–48.

528

См.: Spink J. S. Les avatars du «sentiment de l’existence» de Locke à Rousseau // Dix-Huitième Siècle. 1978. № 10. P. 269–298.

529

Sèze V. de. Recherches physiologiques et philosophiques sur la sensibilité ou la vie animale. Paris, 1786. P. 156.

530

Alembert J. Le R. d’, Diderot D. Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers. Paris, 1751–1780. Статья «Existence».

531

«Cogito ergo sum». См.: Descartes R. Discours de la méthode (Рассуждение о методе). Leyde, 1637. Ч. 4.

532

Saint-Pierre J.‐H. B. de. Études de la nature. Paris, 1784. Цит. по: Goyard-Fabre S. La Philosophie des Lumières en France. Paris: Klincksieck, 1972. P. 217.

533

Burel C. Le corps sensible dans le roman du XVIIIe siècle // Le Corps des Lumières, de la médecine au roman / dir. par M. Delon, J.‐C. Abramovici. Paris: Centre des sciences de la littérature. Université Paris-X, 1997. P. 105.

534

Ibid. P. 110.

535

Goyard-Fabre S. Op. cit. P. 205.

536

Mme du Deffand. Lettre à Horace Walpole. 13 mars 1771 // Lettres (1742–1780). Paris: Mercure de France, 2002. P. 421.

537

Lespinasse J. de. Lettre à Jacques-Antoine de Guibert. 20 juin 1773 // Lettres de Mlle de Lespinasse, suivies de ses autres œuvres et des lettres de Mme du Deffand, de Turgot, de Bernardin de Saint-Pierre. Paris: Charpentier, 1903. P. 14.

538

Mme d’Épinay. Les Contre-Confessions. Histoire de Mme de Montbrillant. Paris: Mercure de France, 1989. P. 1207.

539

Staal de Launay M. Mémoires. Paris, 1845. P. 127.

540

Под именами графа и графини Северных в 1781–1782 годах путешествовали по Европе наследник российского престола великий князь Павел Петрович и его супруга Мария Федоровна.

541

Waldner de Freundstein baronne d’Oberkirch H.‐L. de. Mémoires sur la cour de Louis XVI et la société française avant 1789 (1782–1786). Paris: Mercure de France, 1982. P. 158.

542

См. выше, с. 87.

543

Waldner de Freundstein baronne d’Oberkirch H.‐L. de. Op. cit. P. 89.

544

Ibid. P. 151.

545

Ibid. P. 339.

546

Ibid. P. 246.

547

Ibid. P. 336.

548

Ibid. P. 155.

549

Ibid. P. 199.

550

Ibid. P. 206.

551

Ibid. P. 215.

552

Ibid. P. 272.

553

Ibid. P. 199.

554

Ibid.

555

Grétry A.‐E.‐M. Mémoires, ou Essais sur la musique. Bruxelles, 1829. T. I. P. 39.

556

Ibid. P. 41.

557

Anson G. Voyage autour du monde fait dans les années 1740, 1741, 1742, 1743 et 1744. Paris, 1750. T. IV. P. 104.

558

Ibid.

559

Ibid. P. 107.

560

Ibid. P. 108.

561

Ibid. P. 111.

562

Ibid.

563

Beresford J. Les Misères de la vie humaine, ou Les Gémissements et soupirs (1806). Paris, 1809. T. II. P. 254.

564

Ibid. P. 163.

565

Ibid. P. 180.

566

Ibid. P. 105.

567

Ibid. P. 258.

568

Op. cit. T. I. P. 66.

569

Op. cit. T. II. P. 232.

570

Lettres inédites de Napoléon Ier à Marie-Louise, écrites de 1810 à 1814 / notes de L. Madelin. Paris: Bibliothèques nationales de France, 1935. Письмо от 14 сентября 1811 года.

571

Ibid. Письмо от 30 мая 1812 года.

572

Ibid. Письмо от 6 сентября 1812 года.

573

Ibid. Письмо от 2 мая 1813 года.

574

Ibid. Письмо от 10 мая 1813 года.

575

Dictionnaire universel, français et latin, vulgairement appelé Dictionnaire de Trévoux. Paris, 1743. Статья «Commodité».

576

Blondel J.‐F. Architecture française, ou Recueil des plans. Paris, 1752–1756. T. I. P. 239.

577

Слово «комод» происходит от французского commode – «удобный».

578

См.: Janneau G. Le Mobilier français: le meuble d’ébénisterie. Paris: Jacques Freal, 1974.

579

Gauger N. La Mécanique du feu, ou L’ Art d’en augmenter les effets et d’en diminuer la dépense. Paris, 1713.

580

Newton R. W. Derrière la façade: vivre au château de Versailles au XVIIIe siècle. Paris: Perrin, 2008. P. 108.

581

Janneau G. Op. cit. P. 74.

582

Ibid. P. 136.

583

Ibid. P. 173.

584

Cambry J. Promenades d’automne en Angleterre. Paris, 1791. P. 44.

585

См. гл. 8.

586

См.: Saint-Hilaire. L’ Anatomie du corps humain avec les maladies et les remèdes pour les guérir. Paris, 1680.

587

Boissier de Sauvages F. Nosologie méthodique. Paris, 1770. T. I. P. VII.

588

Buchan W. Médecine domestique (1775). Paris, 1792. T. IV. P. 487–489.

589

См. выше, с. 110–111.

590

Boissier de Sauvages F. Op. cit. T. II. P. 418.

591

Buchan W. Op. cit. P. 487.

592

Lieutaud J. Précis de la médecine pratique. Paris, 1761. P. 67.

593

См.: Vigarello G. Le Sentiment de soi: histoire de la perception du corps, XVIe – XXe siècles. Paris: Seuil, 2014. P. 22.

594

Vandermonde С.‐A. Dictionnaire portatif de santé. Paris, 1777. T. I. P. 368.

595

Ibid. P. 300.

596

Ibid. P. 216.

597

Op. cit. T. II. P. 495.

598

«Словарь Треву» – сочинение, обобщающее французские словари XVII века; издано под редакцией иезуитов. Треву – город на востоке Франции.

599

Dictionnaire de Trévoux. Статьи «Épuisable», «Épuisement», «Épuiser».

600

Boissier de Sauvages F. Op. cit. T. II. P. 290–364.

601

Ibid. P. 391.

602

Ibid.

603

Buffon G.‐L.L. Lettre du 21 novembre 1759 // Correspondance. Paris, 1869. T. I. P. 75.

604

Caron de Beaumarchais P.‐A. Œuvres complètes. Paris, 1865. P. 206.

605

Ligne C.‐J. de. De moi pendant le jour, de moi pendant la nuit (1783) // Écrits sur la société / éd. par J. Vercruysse. Paris: Honoré Champion, 2010. P. 393.

606

Baculard d’Arnaud F.‐T.‐M. de. Épreuves du sentiment, Sidney et Volsan // Nouvelles du XVIIIe siècle / éd. par H. Coulet. Paris: Gallimard, 2002. P. 859.

607

Prévost A.‐F. Histoire du chevalier des Grieux et de Manon Lescaut // Romanciers du XVIIIe siècle / éd. par R. Étiemble. Paris: Gallimard, 1966. T. I. P. 1276.

608

Прево А. Ф. История кавалера де Грие и Манон Леско. Перевод М. Петровского.

609

См.: Hanafi N. Le Frisson et le Baume. Expériences féminines du corps au siècle des Lumières. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2017. P. 57.

610

Diderot D. Éléments de physiologie. Paris: Didier, 1964. P. 63–66.

611

Cheyne G. Règles sur la santé et sur les moyens de prolonger la vie. Castanet: Michel d’Orions, 2002. P. 131–132.

612

Delaroche D. Analyse des fonctions du système nerveux. Genève, 1778. T. II. P. 180.

613

Ibid.

614

Priestley J. Histoire de l’électricité. Paris, 1770. T. I. P. XVIII.

615

Ibid. P. XX.

616

См.: Bertholon P. De l’électricité du corps humain dans l’état de santé et de maladie. Lyon, 1780. P. 263.

617

Priestley J. Op. cit. P. 253.

618

См.: Brunet P. Les Physiciens hollandais et la méthode expérimentale en France au XVIIIe siècle. Paris: Blanchard, 1926; см. P. 113 об экспериментах аббата Нолле.

619

Mauduyt P.‐J.‐C. Sur l’électricité considerée relativement à l’économie animale et à l’utilité dont elle peut être en medicine // Histoire de la société royale de médecine. Mémoires de médecine et de physique médicale, 1776. P. 509.

620

Recherche sur les causes des affections hypocondriaques // Journal de médecine. Mars 1780. P. 196.

621

L’électricité augmente-t-elle la vitesse du pouls? // Journal de médecine. Mars 1782. P. 263.

622

См.: Bertholon P. Op. cit. P. 303.

623

Richardson S. Lettres anglaises, ou Histoire de Miss Clarisse Harlove / trad. par abbé Prévost. Paris: Desjonquères, 1999. T. I. P. 553.

624

Prévost A.‐F. Histoire du chevalier des Grieux et de Manon Lescaut. P. 1353, 1365.

625

Lespinasse J. Op. cit. P. 75.

626

Mercier L.‐S. Les vapeurs. Tableau de Paris. Paris: Mercure de France, 1994. T. I. P. 633.

627

Ibid.

628

Buffon G.‐L.L. Lettre du 12 août 1781 // Correspondance. T. II. P. 104.

629

Journal d’un provincial à Paris 25 juin – 1er août 1784, dédié à ma charmante amie. Paris, 1784. P. 133.

630

Mercier L.‐S. Les heures du jour. Tableau de Paris. P. 873.

631

Marmontel J.‐F. Mémoires // Œuvres complètes. Genève: Slatkine, 1968. T. I. P. 85.

632

Rousseau J.‐J. Émile, ou De l’éducation. Paris: Garnier, 1951. P. 37.

633

Mercier L.‐S. Songe d’un hermite. Paris, 1770. P. 4.

634

Rétif de La Bretonne N.‐E. Tableaux de la bonne compagnie. Paris, 1787. P. 27.

635

Ibid. P. 55.

636

Bräker U. Le Pauvre Homme du Toggenbourg (ms. XVIIIe siècle) / trad. par Caty Dentan. Lausanne: Éditions de l’Aire, 1978. P. 156.

637

Hoffman F. Consultations de médecine. Paris, 1754. T. I. P. 165.

638

Tissot S.‐A. L’ Onanisme. Paris: Éditions de la Différence, 1991. P. 48.

639

Ibid. P. 50–51.

640

Ibid. P. 45.

641

Ibid. P. 47.

642

Hoffman F. Consultations de médecine. T. VII. P. 328–330.

643

Prix. Journal de médecine, chirurgie, pharmacie. Juil. 1777. P. 92.

644

Tissot S.‐A. Traité des nerfs et de leurs maladies // Œuvres. Paris, 1861. P. 60.

645

См.: Brewer J. The Pleasures of the Imagination: English Culture in the Eighteenth Century. Chicago: The University of Chicago Press, 1997. The Pleasures of the Imagination. P. 56.

646

Louvet de Couvray J.‐B. La Fin des amours du chevalier de Faublas // Romanciers du XVIIIe siècle. T. II. P. 907.

647

Guibert J.‐A.‐H. de. Essai général de tactique. L., 1773. P. 15.

648

Verdier J. Cours d’éducation à l’usage des élèves destinés aux premières professions et aux grands emplois de l’État. Paris, 1772. P. 9–10.

649

Tissot S.‐A. Traité des nerfs et de leurs maladies. P. 159.

650

Ibid.

651

Moheau J.‐B. Recherches et considérations sur la population de la France. Paris, 1778. P. 122.

652

Galiani F. Lettre à Diderot. 5 septembre 1772 // Diderot D. Œuvres complètes. Paris: Le Club français du livre, 1971. T. 10. P. 951.

653

Ballexserd J. Dissertation sur l’éducation physique des enfants, depuis leur naissance jusqu’à l’âge de la puberté. Paris, 1762. P. 25.

654

Alembert J. Le R. d’, Diderot D. Encyclopédie. T. XXV. P. 604. Статья «Proportions».

655

Sterne L. Voyage sentimental à travers la France et l’Italie // Voyages imaginaires, songes, visions et romans cabalistiques. Amsterdam, 1789. T. 28. P. 104.

656

Ibid. P. 105.

657

См.: Bourdelais P. Les Épidémies terrassées: une histoire de pays riches. Paris: La Martinière, 2003. P. 59.

658

См.: Queval I. S’accomplir ou se dépasser: essai sur le sport contemporain. Paris: Gallimard, 2004. P. 125.

659

Desessartz J.‐C. Traité de l’éducation corporelle des enfants en bas âge. Paris, 1760. P. VI.

660

Vandermonde C.‐A. Essai sur la manière de perfectionner l’espèce humaine. Paris, 1756. T. II. P. 31.

661

Ibid. P. VII.

662

Les Hygiénistes, enjeux, modèles pratiques, XVIIIe–XXe siècles / dir. par Patrice Bourdelais. Paris: Belin, 2001; см.: Bourdelais P. Les logiques de developpement de l’hygiène publique.

663

Genneté L. de. Purification de l’air croupissant dans les hôpitaux, les prisons et les vaisseaux de mer. Nancy, 1767. P. 3.

664

Rosanvallon P. L’ État en France, de 1789 à nos jours. Paris: Seuil, 1990. P. 45.

665

Buffon G.‐L.L. De l’homme // Œuvres complètes. Paris, 1836. T. IV. P. 100.

666

См. выше, с. 106–107.

667

Rousseau J.‐J. Discours sur l’origine de l’inégalité. Paris: Flammarion, 1931. P. 93.

668

Queval I. Op. cit. P. 125.

669

См. первые исследования антропологических типов: Démeunier J.‐N. L’ Esprit des usages et des coutumes des différents peuples. L., 1776. 3 vol. T. I. P. V.

670

Buffon G.‐L.L. De l’homme. P. 100.

671

Ibid.

672

Démeunier J.‐N. L’ Esprit des usages et des coutumes des différents peuples. P. 100.

673

Désaguliers J.‐T. Cours de physique expérimentale. Paris, 1751. T. I. P. 259.

674

См. выше, с. 109.

675

См.: Roche D. L’ Encyclopédie et les pratiques du savoir au XVIIIe siècle / dir. par Roland Schaer. Tous les savoirs du monde. Encyclopédies et et bibliothèques, de Sumer au XXIe siècle. Bibliothèque nationale de France-Flammarion, 1996. P. 370.

676

Delon M. L’ Idée d’énergie au tournant des Lumières, 1770–1820. Paris: PUF, 1988.

677

Ibid. P. 237.

678

Méda D. Travail: la révolution nécessaire. La Tour-d’Aigues, Éditions de l’Aube, 2013. P. 49.

679

Minard P. La Fortune du colbertisme: État et industrie dans la France des Lumières. Paris: Fayard, 1998. P. 188.

680

См. выше, с. 114.

681

См. выше, с. 137.

682

См.: Verin H. La Gloire des ingénieurs: l’intelligence technique du XVIe au XVIIIe siècle. Paris: Albin Michel, 1993.

683

См. выше, с. 107.

684

Proust J. Le Recueil des planches de l’Encyclopédie, L’ Encyclopédie Diderot et d’Alembert: planches et commentaires présentés par Jacques Proust. Paris: EDDL, 2001. P. 14.

685

Alembert J. Le R. d’. Discours préliminaire // Alembert J. Le R. d’, Diderot D. Encyclopédie. T. I. P. XIII. См. также текст, отправленный подписчикам (1751): «Есть множество вещей, которым можно научиться лишь в мастерских».

686

По этой теме см. 113 томов, опубликованных Королевской академией наук в 1761–1788 годах.

687

Jaubert A. Dictionnaire raisonné universel des arts et métiers. Paris, 1773. T. I. P. XIV.

688

Duhamel Du Monceau H.‐L. Éléments d’agriculture. Paris, 1763. T. I. P. 376.

689

Id. L’ Art du couvreur. Descriptions des arts et métiers faites et approuvées par Messieurs de l’Académie royale des sciences. P. 34.

690

Hulot père. L’ Art du tourneur mécanicien. Descriptions des arts et métiers faites et approuvées par Messieurs de l’Académie royale des sciences. P. 271.

691

Alembert J. Le R. d’, Diderot D. Encyclopédie. Статья «Rame».

692

Coulomb C. «Résultats de plusieurs expériences destinées à déterminer la quantité d’action que les hommes peuvent fournir par leur travail journalier». Mémoires de mathématiques. 6 ventôse an 6. P. 423.

693

Règlement concernant l’exercice et les manœuvres de l’infanterie. Lille, 1791. P. 28–29.

694

Guibert J.‐A.H. de. Op. cit. P. 30.

695

Ibid. P. 31.

696

AD Calvados, C 3372. Mémoire concernant la manutention des corvées dans la généralité de Caen. 1762. Art. 4. Цит. по: Conchon A. La Corvée des grands chemins au XVIIIe siècle: économie d’une institution. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2016. P. 61.

697

См. выше, с. 156–157.

698

Fonteneau Y. «Les ouvriers… sont des espèces d’automates montés pour une certaine suite de mouvements»: fondations d’une représentation mécanique du temps laborieux (1700–1750) // Le Temps du travail: normes, pratiques, évolutions, XIVe–XIXe siècle / dir. par C. Maitte, D. Terrier. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2014. P. 321.

699

Bernoulli D. Recherches sur la manière la plus avantageuse de suppléer à l’action du vent sur les grands vaisseaux, soit en y appliquant les rames, soit en y employant quelqu’autre moyen que ce puisse être: Recueil des pièces qui ont emporté le prix de l’Académie royale des sciences. T. 7. 1769. P. 10.

700

См.: Durrive B. Deux ouvriers-machine, avant et après Taylor // L’ Homme et la société. 2017. Vol. 3. № 205. P. 57.

701

Vatin F. Le «travail physique» comme valeur mécanique (XVIIIe–XIXe siècle) // Cahiers d’histoire. Revue d’histoire critique. 2009. № 110. P. 9.

702

См. выше, с. 106–109.

703

Bernoulli D. Op. cit. P. 4.

704

Ibid. P. 7.

705

Fonteneau Y. Op. cit. P. 321.

706

Coulomb C. Op. cit. P. 382.

707

См. выше, с. 163.

708

Coulomb C. Op. cit. P. 382.

709

Ibid. P. 381.

710

Ibid. P. 388.

711

Ibid. P. 390.

712

См. описание предприятия Кулона, сделанное в начале XX века: Amar J. Le Moteur humain et les bases scientifiques du travail professionnel. Paris: Dunod, 1914. P. 236.

713

Coulomb C. Op. cit. P. 417.

714

Ibid.

715

См.: Amar J. Op. cit. Les expériences «de Coulomb, toujours tirées d’une observation unique, et parfois empruntées à des observateurs peu sûrs, n’ont pas assez de poids, malgré l’autorité hors de pair du célèbre physicien». P. 237 (Опыты «Кулона, всегда основанные на одном наблюдении, а иногда заимствованные из ненадежных источников, недостаточно убедительны, несмотря на непревзойденный авторитет знаменитого физика»).

716

См. выше, с. 163.

717

Fonteneau Y. Op. cit. P. 312.

718

См.: Dagognet F. Écriture et iconographie. Paris: Vrin, 1973. P. 87, 89.

719

Lavoisier A.‐L. de. Expériences sur la respiration des animaux et sur les changements qui arrivent à l’air en passant dans les poumons. Цит. по: Vatin F. Op. cit. P. 45.

720

Priestley J. Expériences et observations sur différentes espèces d’air. Paris, 1777–1780. T. I. P. 126.

721

См. выше, с. 126–127.

722

Mercier L.‐S. Portefaix // Tableau de Paris. T. I. P. 789.

723

Ibid. Chaises à porteurs. P. 1312.

724

Ibid. Portefaix (Femmes). P. 791.

725

В XVIII веке крестьяне, жившие поблизости от главных дорог Франции, были обязаны в течение нескольких дней в неделю строить или ремонтировать эти дороги.

726

Voyer d’Argenson de Paulmy A.‐R. de. Lettre d’octobre 1749. Цит. по: La France d’Ancien Régime: textes et documents, 1484–1789 / dir. par F. Cadilhon. Bordeaux: Presses universitaires de Bordeaux, 2002. P. 396.

727

Berthelot C.‐B. La Mécanique appliquée aux arts, aux manufactures, à l’agriculture et à la guerre. Paris, 1782. T. I. P. 19.

728

Rousseau J.‐J. Émile. P. 61.

729

Beccaria C. Des délits et des peines. Paris, 1766.

730

Raynal G.‐T. Histoire philosophique et politique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes. Paris, 1775. T. IV. P. 150.

731

Jars A.‐G. Voyages métallurgiques. Paris, 1774. T. I. P. 268.

732

Henrys C. Œuvres, contenant son recueil d’arrêts, ses plaidoyers et harangues. Paris, 1708. T. I. P. 303.

733

См.: Denisart J.‐B. Collection de décisions nouvelles et de notions relatives à la jurisprudence. Paris, 1775. Статья «Corvées».

734

Ségur L.‐P. de. Mémoires, ou Souvenirs et anecdotes. Paris, 1827. T. I. P. 230.

735

Goubert P., Roche D. Les Français et l’Ancien Régime. T. II. Culture et société. Paris: Armand Colin, 1991. P. 338.

736

Mantoux P. La Révolution industrielle au XVIIIe siècle: essai sur les commencements de la grande industrie en Angleterre. Paris: Georges Bellais, 1906. P. 57.

737

Goubert P., Roche D. Op. cit. P. 338.

738

Ibid.

739

Diderot D. La réfutation d’Helvetius // Œuvres complètes. T. 11. P. 458.

740

Raymond F. Topographie médicale de Marseille // Histoire de la société royale de médecine. Paris, 1777–1778. P. 127.

741

Buffon G.‐L.L. De l’homme. P. 353.

742

Ibid. P. 293sqq.

743

См. выше, с. 171.

744

Aubuisson J.‐F. d’. Rapport XVIIIe siècle. AN F14 7822.

745

Vaublanc V.‐M. V. Mémoires. Paris, 1857. P. 353.

746

См.: Maitte C., Woronoff D. Les mondes ouvriers // La Gloire de l’industrie, XVIIe – XIXe siècle: faire de l’histoire avec Gérard Gayot / dir. par C. Maitte, P. Minard, M. de Oliveira. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2012. P. 253.

747

Duhamel Du Monceau H.‐L. Art de la draperie. Descriptions des arts et métiers faites ou approuvées par Messieurs de l’Académie royale des sciences. T. XXIII. Paris, 1761. P. 111.

748

Gayot G. Les «ouvriers les plus nécessaires» sur le marché du travail des manufactures de draps aux XVIIe – XVIIIe siècles // Les Ouvriers qualifiés de l’industrie (XVIe – XXe siècle): formation, emploi, migrations / dir. par P. Minard, G. Gayot. Villeneuve-d’Ascq. Revue du Nord, hors serie. № 15. 2001.

749

Smith A. Recherches sur la nature et les causes de la richesse des nations. Paris, 1888. P. 8–9.

750

Ibid. Кн. 1. Гл. 1.

751

См.: Séris J.‐P. Qu’est-ce que la division du travail? Paris: Vrin, 1994. P. 55.

752

Ibid. P. 91.

753

Mantoux P. Op. cit. P. 392.

754

Smiles S. Lives of Boulton and Watt. L., 1865. P. 482.

755

Mantoux P. Op. cit. P. 426.

756

См.: Perronet J.‐R. Recueil de planches sur les sciences, les arts… 1765. Vol. IV. P. 52. Автор выражает беспокойство по поводу усталости, вызванной ритмично повторяющимися одинаковыми движениями.

757

Smiles S., Wedgwood J., F. R.S. His Personal History. L., 1894; о 1779 годе цит. по: Mantoux P. Op. cit. P. 418.

758

Beaud M. Histoire du capitalisme, 1500–2010. Paris: Seuil, 2010. P. 105.

759

Michelet J. Le Peuple. Paris, 1846. P. 45.

760

Mantoux P. Op. cit. P. 398.

761

См. выше, с. 43.

762

Mme du Deffand. Lettre du 26 juin 1771 // Lettres. P. 441.

763

Diderot D. Lettre à Mme Diderot. 8 octobre 1773 // Œuvres complètes. T. 10. P. 1079.

764

См. выше, с. 96.

765

См. выше, с. 43.

766

Diderot D. Lettre du 15 octobre 1773 // Œuvres complètes. P. 1085.

767

См.: Pressavin J.‐B. L’ Art de prolonger la vie et de conserver la santé. Paris, 1784. P. 154.

768

См.: Tabouret d’équitation // Affiches, annonces et avis divers. 1761. P. 185.

769

Alembert J. Le R. d’, Diderot D. Encyclopédie. Статья «Équitation».

770

См. выше, с. 96.

771

Lee H. Historique des courses de chevaux, de l’Antiquité à ce jour. Paris: Fasquelle, 1914. P. 89.

772

Mercier L.‐S. Jockeys // Tableau de Paris. T. II. P. 272.

773

Dufort de Cheverny J.‐N. Mémoires. Paris: Perrin, 1990. P. 165.

774

Ibid.

775

См.: Barbier E.‐J.‐F. Chronique de la Régence et du règne de Louis XV. Paris, 1858. T. I. P. 230.

776

Ibid.

777

Croÿ-Solre E. de. Journal inédit du duc de Croÿ (1718–1784). Paris: Flammarion, 1906–1921. T. I. P. 154.

778

Op. cit. T. II. P. 212.

779

См. выше, с. 23.

780

См. выше, с. 179.

781

Beausoleil J. Jean Brunhes autour du monde: regards d’un géographe, regards de la géographie. Boulogne: musée Albert-Kahn, 1993; см.: Lesourd M. Introduction; Appropriation du monde. P. 17.

782

Cook J. Voyage dans l’hémisphère austral et autour du monde, fait sur les vaisseaux du roi, «L’ Aventure» et «La Résolution», en 1772, 1773, 1774 et 1775. Paris, 1778. Introduction. P. VI.

783

Bougainville L.‐A. de. Voyage autour du monde par la frégate du roi «La Boudeuse» et la flûte «L’ Étoile» en 1766, 1767, 1768 et 1769, Paris, 1771. См. послание Бугенвиля королю: «Под вашей опекой, сир, мы вошли в каменоломню; испытания всякого рода ждали нас на каждом шагу, терпение и усердие не подвели нас».

784

Charton É. La Perouse, navigateur français // Voyageurs anciens et modernes. T. IV. P. 440.

785

Kerguelen de Tremarec Y.‐J. de. Relation d’un voyage dans les mers de Nord, aux côtes d’Islande, du Groenland, de Ferro, de Schettland, des Orcades et de Norvège, fait entre 1767 et 1768. Paris, 1771. P. V.

786

Wilson H. Relation des îles Pelew. Paris, 1793. P. 2.

787

Sparrman A. Voyage au cap de Bonne-Espérance et autour du monde avec le capitaine Cook. Paris, 1787. T. I. P. XXXV.

788

Loriol M. Op. cit. P. 60.

789

Lettre de William Windham. 1741 // Ferrand H. Premiers Voyages à Chamouni: lettres de Windham et de Martel. Lyon, 1912. P. 17.

790

Bourrit M.‐T. Nouvelle Description des glacières et glaciers de Savoie, particulièrement de la vallée de Chamouni et du Mont-Blanc. Genève, 1785. P. 158.

791

Lettre de William Windham // Ferrand H. Op. cit. P. 41–42.

792

Saussure H.‐B. de. Voyages dans les Alpes. Paris, 1787. T. III. P. 147.

793

Bourrit M.‐T. Op. cit. P. 154.

794

Saussure H.‐B. de. Op. cit. T. III. P. 144.

795

Ibid. P. 147.

796

Ibid. P. 146.

797

См. выше, с. 145.

798

Rochefort L. D. de. Cours élémentaire de matière médicale. Paris, 1789. T. II. P. 27.

799

Baumé A. Éléments de pharmacie théorique et pratique. Paris, 1770. P. 812.

800

Rochefort L. D. de. Op. cit. P. 35.

801

Lieutaud J. Précis de la matière médicale. Paris, 1766. P. 173.

802

L’ Avant-Coureur. 18 févr. 1760.

803

См.: Alembert J. Le R. d’, Diderot D. Encyclopédie. Статьи «Orange», «Menthe», «Tartre», «Eau de carme», «Eau de Balaruc», etc.

804

Dictionnaire portatif de santé. Paris, 1760. Статья «Épuisement».

805

Albert de Luynes C.‐P. d’. Mémoires sur la cour de Louis XV (1735–1758). Paris, 1860–1865. T. I. P. 137.

806

Boswell J. Journal intime d’un mélancolique, 1762–1769. Paris: Hachette, 1986. P. 116.

807

Croÿ-Solre E. Op. cit. T. II. P. 369.

808

Робер-Франсуа Дамьен (1715–1757) – простолюдин, 5 января 1757 года совершивший нападение на Людовика XV и казненный 28 марта того же года. После казни дом, в котором жила семья Дамьена, был снесен без права восстановления, а жену, дочь и отца выслали из Франции. В то же время король назначил им довольно существенную пенсию, чтобы они не впали в нищету. Всем многочисленным родственникам было приказано сменить фамилию. Многие из них вернули ее себе во время Французской революции.

809

Casanova de Seingalt G. Mémoires. Bruxelles, 1860. T. VI. P. 10.

810

Op. cit. T. V. P. 60, 84.

811

См.: Duehren E. La prostitution et la vie sexuelle au XVIIIe siècle / éd. par M. Camus // Sade, Obliques. 1977. № 12–13. P. 270–271.

812

Sade D. A.F. de. L’ Histoire de Juliette // Œuvres complètes. Paris: Tête de Feuilles, 1973. T. 7. P. 512–513.

813

Op. cit. T. 9. P. 508.

814

Duehren E. Op. cit. P. 270–271.

815

См.: Davenport J. Aphrodisiacs and Anti-Aphrodisiacs: Three Essays on the Powers of Reproduction. L., 1869. P. 94.

816

Mme d’Épinay. Op. cit. P. 1282.

817

Larrey D.‐J. Relation historique et chirurgicale de l’expédition de l’armée d’Orient en Égypte et en Syrie. Paris, 1803. P. 11.

818

См. выше, с. 118.

819

Pomme P. Traité des affections vaporeuses des deux sexes. Lyon, 1763. P. 18.

820

Vandermonde C.‐A. Op. cit. T. I. P. 189.

821

Buffon G.‐L.L. Lettre du 14 juillet 1783 // Correspondance. P. 167.

822

Mercier L.‐S. Les vapeurs // Tableau de Paris. T. I. P. 634.

823

Fourcroy J.‐L. de. Les Enfants élevés dans l’ordre de la nature. Paris, 1783. P. 96.

824

См.: Une Femme d’affaires au XVIIIe siècle: la correspondance de Mme de Maraise, collaboratrice d’Oberkampf, présentée par Serge Chassagne. Toulouse: Privat, 1981. P. 74.

825

Buchan W. Le Conservateur de la santé des mères et des enfants. Paris, 1805. P. 109.

826

Pontas J. Dictionnaire des cas de conscience, ou Décisions des plus considérables difficultés touchant la morale et la discipline ecclésiastique. Paris, 1743. Статья «Danse».

827

См. выше, с. 30–31.

828

Garsault F.‐A.‐P. de. Le Nouveau Parfait Maréchal, ou La Connaissance générale et universelle du cheval. Paris, 1755. P. 114.

829

The Art of Manual Defence, or System of Boxing // Sinclair J. The Code of Health and Longevity. Edinburgh, 1807. T. II. App. IV. P. 163. См. также: Rauch A. La notion de training à la fin du siècle des Lumières // Travaux et recherches en EPS de l’Insep. 1980. № 6. P. 61–67.

830

Du Rivier J. A.A., Jauffret L.‐F. La Gymnastique de la jeunesse. Paris, 1803. P. 72.

831

Стефани-Фелисите Брюлар, графиня де Жанлиис, маркиза де Силлери (1746–1830) – французская писательница, автор популярных в Европе сентиментальных романов.

832

Du Crest de Genlis S.‐F. Journal des princes (mas. fin XVIIIe siècle). Chantilly, musée Condé.

833

Ibid.

834

Pringle J. Observations sur les maladies des armées, dans les camps et dans les garnisons. Paris, 1771. T. I. P. 212–213.

835

Lecointe J. La Santé de Mars. Paris, 1793. P. 339.

836

Guibert J.‐A.H. de. Op. cit. P. 39.

837

Boissat J.‐C. Des causes physiques du perfectionnement de l’espèce humaine. Paris, 1800. P. 5.

838

Balzac H. de. La Comédie humaine / éd. par Marcel Bouteron. Paris: Gallimard, 1969. P. 12. (Рус. пер. К. Локс.)

839

См. выше, с. 126–127.

840

Procacci G. Gouverner la misère: la question sociale en France (1789–1848). Paris: Seuil, 1993. P. 233.

841

Les Français peints par eux-mêmes: encyclopédie morale du XIXe siècle. Paris, 1840. 9 vol.

842

L’avocat // Op. cit. T. II. P. 67–68.

843

La journée d’un médecin // Op. cit. T. IX. P. 179.

844

Le pharmacien // Op. cit. T. III. P. 319.

845

Le commissaire de police // Ibid. P. 349.

846

Le gendarme // Op. cit. T. II. P. 50.

847

Le garde du commerce // Op. cit. T. III. P. 262.

848

L’herboriste // Op. cit. T. II. P. 232.

849

Les maraîchers // Op. cit. T. V. P. 325.

850

L’épicier // Op. cit. T. I. P. 3.

851

Le chiffonnier // Op. cit. T. III. P. 335.

852

L’homme à tout faire // Op. cit. T. II. P. 257.

853

La dévote // Op. cit. T. IV. P. 133.

854

Le compositeur typographe // Op. cit. T. II. P. 272.

855

Saillet A. de. Les Enfants peints par eux-mêmes: sujets de composition donnés à ses élèves. Paris: Desesserts, 1841. P. 69.

856

Hugo V. Les Châtiments. Paris, 1853. P. 82.

857

См. выше, с. 135 и далее.

858

Bourgogne S. Mémoires, 1812–1813. Paris: Hachette, 1909. P. 206.

859

Ibid. P. 205.

860

Ibid. P. 213.

861

См. выше, с. 132.

862

См. выше, с. 206.

863

См. выше, с. 178 и далее.

864

Essards G. des. Vertu et travail. Paris: Louis Janet, 1840.

865

Ibid. P. 116.

866

Ibid.

867

Ibid. P. 117.

868

Ibid. P. 229.

869

См.: Le Fabricant, journal du maître et de l’ouvrier. 19 mars 1842, 11 juin 1842.

870

Antoine-Jean Beauvisage // Portraits et histoire des hommes utiles. Paris, 1837–1838. P. 369.

871

Ibid. P. 370.

872

Ibid. P. 368.

873

Ibid. P. 370.

874

Ibid.

875

Balzac H. de. Le Médecin de campagne // La Comédie humaine. T. VIII. P. 352.

876

Ibid. P. 359.

877

Balzac H. de. La Maison Nucingen // Op. cit. T. V. P. 618.

878

Бальзак О. де. Альбер Саварюс. Здесь и далее цитаты в переводе В. Дмитриева.

879

Id. Albert Savarus // Op. cit. T. I. P. 766.

880

Ibid. P. 814.

881

Ibid.

882

Ibid. P. 819.

883

См. выше, с. 169–170.

884

Бальзак О. де. Златоокая девушка. Перевод М. Казас.

885

Balzac H. de. La Fille aux yeux d’or // La Comédie humaine. T. V. P. 257.

886

См. выше, с. 75–76.

887

Busson C.‐I. Instructions et conseils aux filles de service et à tous les domestiques en général. Paris, 1842. P. 168.

888

Guiral P., Thuillier G. La Vie quotidienne des domestiques au XIXe siècle. Paris: Hachette, 1978. P. 27.

889

См. выше, с. 199.

890

Planche G. La journée d’un journaliste // Paris, ou Le Livre des cent et un. Paris, 1832. T. 6. P. 145.

891

La Bédolliere É. de. Le maraîcher // Les Industriels: métiers et professions en France. Paris, 1842. P. 19–20.

892

Jouy É. de. Les nouvellistes // L’ Hermite de la Chaussée-d’Antin, ou Observations sur les mœurs et les usages parisiens au commencement du XIXe siècle. Paris, 1816. T. 5. P. 156sqq.

893

L’employé // Les Français peints par eux-mêmes. T. I. P. 306.

894

Philosophie du peuple // Le Fabricant, journal du maître et de l’ouvrier. 18 juin 1842.

895

Jullien M.‐A. Essai sur une méthode qui a pour objet de bien régler l’emploi du temps, premier moyen d’être heureux. Paris, 1808. P. 28.

896

Virey J.‐J. De la Puissance vitale considérée dans ses fonctions physiologiques chez l’homme et tous les êtres organisés. Paris, 1823. P. 423.

897

Le Tellier C. Manuel mythologique de la jeunesse ou instruction sur la mythologie par demandes et réponses, 1812. P. 392.

898

Balzac H. de. Illusions perdues. Paris, 1837–1843.

899

См.: Keyser E. de. La souveraineté de l’argent alourdit la marche des hommes // L’ Occident romantique, 1789–1850. Genève: Skira, 1965. P. 9.

900

Ibid.

901

Перевод В. Набокова.

902

Musset A. de. La nuit de mai // Les Nuits. Paris: Meynial, 1911. P. 31.

903

Balzac H. de. La Peau de chagrin // La Comédie humaine. T. IX. P. 243.

904

Ibid. P. 91.

905

Balzac H. de. Les souffrances de l’inventeur // Op. cit. T. IV. P. 883.

906

Vigny A. de. Journal // Œuvres / éd. par F. Baldensperger. Paris: Gallimard, 1955. T. II. P. 990.

907

Работа, которая также поддерживала «нового гражданина» и его неустанные усилия, направленные на всеобщее благо (см. выше, с. 167).

908

Tissot P.‐F. La jeunesse depuis cinquante ans // Les Français peints par eux-mêmes. T. II. P. XVII.

909

Робер Макер – вымышленный персонаж эпохи романтизма, бандит, бессовестный аферист. Придуман в 1823 году драматургом Бенжаменом Антье. Был героем карикатур разных художников, в частности, в 1838 году его изображал Оноре Домье.

910

Alhoy M., Huart L., Philipon C. Les Cent et un Robert-Macaire, composés et dessinés par M. Henri Daumier sur les idées et les légendes de M. Charles Philipon. Paris, 1839. «Robert Macaire et ses eleves», Livraison 75. P. 3.

911

Reybaud L. Jérôme Paturot à la recherche d’une position sociale. Paris, 1846.

912

Ibid. P. 453.

913

См.: Boyer-Nioche J.‐A. Coup d’œil médico-philosophique sur l’influence de la civilisation dans la production des maladies nerveuses. Paris, 1818. P. 8.

914

Cuisin J. P.‐R. Les Bains de Paris et des principales villes des quatre parties du monde. Paris, 1822. P. 94.

915

Marie de Saint-Ursin P. J. L’ Ami des femmes, ou Lettres d’un médecin concernant l’influence de l’habillement des femmes sur leurs mœurs et leur santé, et la nécessité de l’usage habituel des bains en conservant leur costume actuel, suivi d’un appendice contenant les recettes cosmétiques. Paris, 1804. P. 136.

916

Ibid. P. 95.

917

Ibid. P. 49.

918

Ibid. P. 50–51.

919

Reveille-Parise J.‐H. Une saison aux eaux minérales d’Enghien. Paris, 1842. P. 99.

920

Damien F. Aperçu topographique et médical sur les eaux minérales sulfureuses d’Enghien. Paris, 1821. P. 55.

921

Chenu J.‐C. Essai sur l’action thérapeutique des eaux ferrugineuses de Passy. Paris, 1841. P. 2.

922

Bertrand M. Recherches sur les propriétés physiques, chimiques et médicinales des eaux du Mont-d’Or, Clermont-Ferrand. Paris, 1823. P. XXIV.

923

Stendhal. Voyages en Italie / éd. par V. Del Litto. Paris: Gallimard, 1973.

924

Janin J. Les Catacombes. Paris, 1839. T. II. P. 90.

925

Ibid. P. 91.

926

Ibid.

927

См. выше, с. 158–159, 170.

928

Journal de l’École polytechnique. Premier cahier. 1794. P. III.

929

Mayeur F. De la Révolution à l’école républicaine, 1789–1930 // Histoire générale de l’enseignement et de l’éducation en France / dir. par L.‐H. Parias. Paris: Nouvelle Librairie de France, 1981. T. III. P. 442.

930

Taton R. Les conditions du progrès en Europe occidentale // Histoire générale des sciences / dir. par R. Taton. Paris, PUF, 1961. T. III. Vol. I. Le XIXe Siècle. P. 617.

931

См.: Ibid. P. 618.

932

Regnier E. Description et usage du dynamomètre // Journal de l’École polytechnique. An VI. P. 163.

933

Ibid. P. 166.

934

См.: Les banquistes // Les Français peints par eux-mêmes. T. V. P. 133.

935

Quetelet A. Sur l’homme et le développement de ses facultés, ou Essai de physique sociale. Paris, 1835. P. 72.

936

Ibid. P. 79.

937

См. выше, с. 193.

938

Clias P. H. Gymnastique élémentaire, ou Cours analytique et gradué d’exercices propres à développer et à fortifier l’organisation humaine. Berne, 1819. Цит. по: Buchez P.‐J.‐B., Trélat U. Précis élémentaire d’hygiène. Paris, 1825. P. 306.

939

Amoros F. Manuel d’éducation physique, gymnastique et morale. Paris, 1834. T. I. P. 67.

940

Christian G.‐J. Traité de mécanique industrielle. Paris, 1822. T. I. P. 1.

941

Dupin V. Géométrie et mécanique des arts et métiers et des beaux-arts: Cours normal professé au conservatoire royal des arts. Paris, 1826. T. I. P. V: «Я видел, как ученые и сильные мира сего объединяли усилия, чтобы дать английским, шотландским и ирландским рабочим новое образование, которое делает людей искуснее, спокойнее и мудрее».

942

Указом о создании Национальной консерватории искусств и ремесел на нее возлагается миссия проводить в жизнь «бесплатное общественное образование для применения науки в промышленных искусствах». См.: Lami E.‐O. Dictionnaire encyclopédique et biographique de l’industrie et des arts industriels. Paris, 1881–1883. Статья «Conservatoire national des arts et métiers».

943

См.: Dupin C. Op. cit.

944

Bergery C.‐L. Économie industrielle. Metz, 1829–1831. 3 vol.

945

Op. cit. T. I. P. 2.

946

Ibid. P. 4.

947

Christian G.‐J. Op. cit. P. 112–113.

948

Ibid.

949

См.: Queneau R. Aux confins des ténèbres: les fous littéraires français du XIXe siècle. Paris: Gallimard, 2002.

950

См.: Lutterbach P., Lutterbach F. Révolution dans la marche, ou Cinq Cents Moyens naturels et utiles pour trouver le confortable dans les différentes manières de marcher. Paris, 1850. P. 520sqq.

951

Cours élémentaire de mécanique théorique et pratique. Paris, 1851. См. в особенности изящные иллюстрации Шарля Делоне.

952

Duplessi-Bertaux J. Recueil de cent sujets de divers genres composés et gravés à l’eau-forte. Paris, 1820.

953

Christian G.‐J. Op. cit. P. 111.

954

См. выше, с. 163–165.

955

Poncelet J.‐V. Introduction à la mécanique industrielle, physique ou expérimentale. Paris, 1841. P. 239.

956

Laisne J. Aide-mémoire portatif des officiers du génie, Paris, 1837. P. 42.

957

Ibid.

958

Dupin C. Op. cit. P. 75.

959

См.: Maison rustique du XIXe siècle / dir. par Charles-François Bailly de Merlieux. Paris, 1834. T. IV. P. 510–512.

960

Guenyveau A. Essai sur la science des machines. Paris, 1810. P. 256.

961

См. выше, с. 158, 163.

962

Christian G.‐J. Op. cit. P. 67.

963

Ibid. P. 64.

964

Guenyveau A. Op. cit. P. 254.

965

См. выше, с. 163–166.

966

Maison rustique du XIXe siècle. P. 389.

967

Andral G., Gavarret J. Recherches sur la quantite d’acide carbonique exhalé par le poumon dans l’espèce humaine: Comptes rendus hebdomadaires de l’Académie des sciences, 1843. P. 119.

968

Gavarret J. Physique médicale. De la chaleur produite par les êtres vivants. Paris, 1855. P. 349.

969

Regnault H.‐V., Reiset J. Recherches chimiques sur la respiration des animaux de diverses classes // Annales de chimie et physique. T. 26. 1849. P. 514.

970

Hirn G.‐A. Théorie mécanique de la chaleur. Conséquences philosophiques et métaphysiques de la thermodynamique. Paris, 1868. P. 30.

971

Ibid. P. 35.

972

Ibid. P. 41.

973

Savenay E. De l’équivalence de la chaleur et du travail mécanique // Revue des deux mondes. T. 45. 1863. P. 40.

974

Hirn G.‐A. Recherches sur l’équivalent mécanique de la chaleur. Colmar, 1858. P. 67.

975

Id. Théorie mécanique de la chaleur. P. 42.

976

См. выше, с. 145.

977

Rabinbach A. Le Moteur humain: l’énergie, la fatigue et les origines de la modernité. P. 91.

978

Hirn G.‐A. Théorie mécanique de la chaleur. P. 40.

979

Andral G. Cours de médecine clinique. Paris, 1823. T. I. P. 1sqq.

980

Andral G. Cours d’hygiène. Paris: Faculte de médecine, notes prises par un étudiant. Рукопись из частной коллекции, 1828.

981

См.: Lévy M. Traité d’hygiène publique et privée. Paris, 1844. T. I. P. 236.

982

Woillez E.‐J. Recherches pratiques sur l’inspection et la mensuration de la poitrine considérées comme moyens diagnostiques complémentaires de la percussion et de l’auscultation. Paris, 1838.

983

Laveran L.‐T. De la mensuration verticale du thorax // Gazette médicale de Paris. 8 févr. 1846. P. 82.

984

Lutterbach P., Lutterbach F. Art de respirer, moyen positif pour augmenter agréablement la vie. Paris, 1852.

985

См.: Hutchinson J. Lecture on Vital Statistics, Embracing an Account of a New Instrument for Detecting the Presence of Disease in the Respiratory System // Lancet. 1844. № 1. P. 567–570.

986

Lévy M. Traité d’hygiène publique et privée. Paris, 1850. T. I. P. 241.

987

Thaër A. Principes raisonnés d’agriculture, Paris, 1830. P. 149–150.

988

Lévy M. Traité d’hygiène publique et privée. Paris, 1844. T. II. P. 408.

989

Liebig J. von. Chimie organique appliquée à la physiologie animale et à la pathologie. Paris, 1842. P. 24.

990

См.: Ibid.

991

Lévy M. Op. cit. T. I. P. 700.

992

Angeville A. d’. Essai sur la statistique de la population française, considérée sous quelques-uns de ses rapports physiques et moraux. Bourg, 1836. P. 49.

993

Balzac H. de. Le Médecin de campagne. P. 7.

994

Бальзак О. де. Сельский врач. Перевод А. Худадовой.

995

Ibid. P. 12.

996

Sinclair J. L’ Agriculture pratique et raisonnée. Paris, 1825. P. 208.

997

Bérard P.‐H.‐M. Rapport sur le régime alimentaire des lycées de Paris (1852), см.: Tardieu A. Dictionnaire d’hygiène publique et de salubrité. Paris, 1852. Статья «Lycées».

998

Instruction du conseil de santé des armées, 5 mars 1850; см.: Ibid. Статья «Militaire (hygiène)».

999

Fonssagrives J.‐B. Hygiène alimentaire des malades, des convalescents et des valétudinaires, ou Du régime envisagé comme moyen thérapeutique. Paris, 1867. P. 94.

1000

См. выше, с. 71.

1001

Dictionnaire de médecine et de chirurgie pratique. Paris, 1830. Статья «Constitution».

1002

Lévy M. Traité d’hygiène publique et privée. Paris, 1857. T. I. P. 232.

1003

Ibid. P. 241.

1004

Ibid. P. 232.

1005

Andral G. Essai d’hématologie pathologique. Paris, 1843. P. 183.

1006

Coche A. E. De l’opération médicale du recrutement et des inspections générals. Paris, 1829. P. 62.

1007

Moricheau-Beaupre P.‐J. Mémoire sur le choix des hommes propres au service militaire de l’armée de terre, et sur leur visite devant les conseils de révision, présenté à… Mgr le marquis de Latour-Maubourg. Paris, 1820. P. 13.

1008

Cazeneuve V. Recrutement de l’armée, contingent de la classe de 1840, département du Nord, année 1841, adressé M. le préfet du Nord. Lille, 1842. P. 17.

1009

Ibid. P. 20–23.

1010

Ibid. P. 18.

1011

Les vidangeurs // Les Français peints par eux-mêmes. T. III. P. 194.

1012

Prichard J. C. Histoire naturelle de l’homme. Paris, 1845. T. II. P. 180. Причард упоминает здесь жителей южноамериканских Анд, описывая их как типичных горцев.

1013

Maigron L. Le Romantisme et la mode. Paris: Honoré Champion, 1911. P. 69.

1014

Dumas A., Gautier T., Houssaye A. et al. Paris et les Parisiens au XIXe siècle. Paris, 1856. P. 439.

1015

Compaing G. L’ Art du tailleur. Paris, 1828. s. p.

1016

Coutts J. Guide pratique du tailleur. Paris, 1848. Planche. № 11.

1017

Grandville J.‐J. Cent Proverbes, Paris, 1845. P. 225.

1018

См. выше, с. 175–177.

1019

Thompson E. P. La Formation de la classe ouvrière anglaise / trad. par G. Dauve, M. Golaszewski, M.‐N. Thibault. Paris: Seuil, 2012. P. 368.

1020

Ducpetiaux É. De la condition physique et morale des jeunes ouvriers et des moyens de l’améliorer. Bruxelles, 1843. P. I.

1021

См.: Marchand P.‐R. Du paupérisme. Paris, 1845.

1022

Perrot M. Enquêtes sur la condition ouvrière en France au XIXe siècle. Paris: Microéditions Hachette, 1972. P. 10.

1023

Balzac H. de. La Fille aux yeux d’or // La Comédie humaine. T. 5. P. 256.

1024

Бальзак О. де. Златоокая девушка. Перевод М. Казас.

1025

Ibid. P. 257.

1026

Fouilleron T. Des princes en Europe: les Grimaldi de Monaco, des Lumières au printemps des peuples. Paris: Honoré Champion, 2012. P. 716; см.: «Interpréter le paupérisme». P. 708sqq.

1027

См.: Chevalier L. Classes laborieuses et classes dangereuses à Paris pendant la première moitié du XIXe siècle. Paris: Plon, 1958.

1028

Lesguilliez A. Notice historique, topographique et statistique sur la ville de Darnétal. Rouen, 1835. P. 324.

1029

Blanc L. Histoire de dix ans, 1830–1840 (1841–1844). Lausanne, 1850. T. III. P. 44.

1030

Rapport fait et présenté à M. le Président du Conseil des ministres, sur les causes générales qui ont amené les événements de Lyon par deux chefs d’ateliers. Lyon, 1832. P. 2.

1031

Fohlen C. Qu’est-ce que la révolution industrielle? Paris: Robert Laffont, 1971. P. 177.

1032

Thomas B. Migration and Economic Growth: A Study of Great Britain and the Atlantic Economy. Cambridge: Cambridge University Press, 1954. P. 158.

1033

Термин «пауперизм» появился в 1823 году, дата зафиксирована Аленом Реем (Alain Rey): Dictionnaire historique de la langue française. Статья «Paupérisme».

1034

Perrot M. Op. cit. P. 10.

1035

Ducpetiaux É. De la condition… P. 4.

1036

Jarrige F. Grandeur et misère du progrès technique // Vivre avec les machines: les textes fondamentaux. Le Point. Nov. 2018. P. 48. Id. Au temps des «tueuses de bras»: les bris de machines à l’aube de l’ère industrielle, 1780–1860. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2009.

1037

Ibid.

1038

См.: Blanc L. Op. cit. P. 54.

1039

Rude F. C’est nous les canuts… Paris: Maspero, 1977. P. 194.

1040

Выступление депутата, процитированное Фернаном Рюдом. Ibid. P. 222.

1041

Charles Béranger, prolétaire, ouvrier horloger. Pétition d’un prolétaire à la Chambre des deputes // Le Globe. 3 février 1831.

1042

Grignon, ouvrier tailleur. Réflexions d’un ouvrier tailleur sur la misère des ouvriers en général, la durée des journées de travail, le taux des salaires, les rapports actuellement établis entre les ouvriers et les maîtres d’ateliers, la nécessité des associations d’ouvriers comme moyen d’améliorer leur condition. Paris, 1833. P. 2.

1043

Jean-Louis Ferrien, «garçon tailleur». Première Épître aux Parisiens et aux membres de la République disperse. Paris, 1831. P. 8.

1044

Ibid. P. 1.

1045

Charles Béranger. Op. cit.

1046

См.: Rancière J. Gabriel Gauny, le philosophe plébéien. Paris: La Fabrique, 2017. P. 53.

1047

Ibid.

1048

Ibid. P. 54.

1049

Ibid.

1050

Ibid. P. 53.

1051

Ibid. P. 55.

1052

Ibid.

1053

См. выше, с. 186.

1054

Сю Э. Вечный Жид. Перевод Е. Ильиной.

1055

Sue E. Le Juif errant. Bruxelles, 1845. P. 118.

1056

Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии. Перевод Е. К. и И. Н. Леонтьевых.

1057

Engels F. La Situation de la classe ouvrière en Angleterre. Paris: Éd. Science marxiste, 2011. P. 145.

1058

См.: The New Monthly Magazine. Цит. по: Villeneuve-Bargemont A. de. Économie politique chrétienne. Paris, 1838. P. 318.

1059

Villermé L.‐R. Tableau de l’état physique et moral des ouvriers employés dans les manufactures de coton, de laine et de soie. Paris, 1840. T. I. P. V.

1060

Ibid. P. 30.

1061

Ibid. P. 87.

1062

Ibid. P. 312.

1063

Fourastié J. Doctrine et réalité // Arguments. 1962. № 27–28. P. 59.

1064

Ibid. См. также выше, с. 112–113.

1065

Foy F. Choléra-morbus: premiers secours à donner aux cholériques avant l’arrivée du médecin. Paris, 1849. P. 45.

1066

В XVIII веке классические тексты, посвященные болезням различных «мест» – головы, шеи, груди, желудка, ног и т. п. (см.: Saint-Hilaire. Op. cit.), – уступили место книгам, в которых болезни делились на «типы»: лихорадки, воспаления, судороги, одышка и т. п. (см.: Boissier de Sauvages F. Op. cit.).

1067

См. выше, с. 112–113.

1068

Ramazzini B. Op. cit. P. 94.

1069

Bégin É.‐A. Le Buchan français, nouveau traité complet de médecine usuelle et domestique. Paris, 1839.

1070

Ramazzini B. Op. cit. P. 45.

1071

Bégin É.‐A. Op. cit. T. I. P. 320.

1072

Ibid.

1073

Ibid. P. 321.

1074

Ibid.

1075

Ducpetiaux É. Travail du mineur // Annales d’hygiène publique et de médecine légale. 1843. T. XXIX. P. 147.

1076

Bouillaud J. Traité clinique des maladies du cœur (1835). Paris, 1841. T. II. P. 584. Жан-Никола Корвизар в 1806 году первым забил тревогу по поводу такого рода последствий в работе «Essai sur les maladies et lésions organiques du cœur et des gros vaisseaux», упомянув «усилия всех видов». P. 355.

1077

Alhoy M. Les Bagnes: histoire, types, mœurs, mystères. Paris, 1845. P. 92.

1078

Lauvergne H. Les Forçats / éd. par André Zysberg. Grenoble, Jérôme Millon, 1992. P. 260.

1079

Alhoy M. Op. cit. P. 93.

1080

Ibid. P. 101.

1081

Villermé L.‐R. Op. cit. T. II. P. 91.

1082

Tristan F. Promenades dans Londres. Paris, 1840. P. 103.

1083

Cazeneuve V. Op. cit. P. 37.

1084

Buret E. De la misère des classes laborieuses en Angleterre et en France. Bruxelles, 1842. T. II. P. 108.

1085

Villermé L.‐R. Op. cit. T. II. P. 222.

1086

Buret E. Op. cit. T. II. P. 117.

1087

Guépin A., Bonamy E. Nantes au XIXe siècle: statistique topographique, industrielle et morale, faisant suite à l’histoire des progrès de Nantes. Nantes, 1835. P. 485.

1088

Buret E. Op. cit. P. 239.

1089

Ibid. P. 243.

1090

Ibid. P. 248.

1091

Villermé L.‐R. Op. cit. T. I. P. 27.

1092

Truquin N. Mémoires et aventures d’un prolétaire à travers la Révolution: l’Algérie, la République argentine et le Paraguay. Paris: Maspero, 1977. P. 128–129.

1093

Sue E. Op. cit. P. 119.

1094

Guépin A, Bonamy E. Op. cit. P. 119.

1095

Слово «угасание» специально использовано Эженом Шнайдером д’Отеном в отчете, представленном от имени комиссии, ответственной за рассмотрение закона от 22 марта 1841 года о детском труде на фабриках (Paris, 1846. P. 15).

1096

Eden M. État des pauvres, ou Histoire des classes travaillantes de la société en Angleterre (1798); см.: Buret E. Op. cit. P. 48.

1097

Пьер-Огюст-Реми Мимерель. промышленник и депутат… Цит. по: Beaud M. Op. cit. P. 155.

1098

Тома Робер Бюжо. Цит. по: Ibid. P. 156.

1099

Marx K. Le Capital // Œuvres / éd. par M. Rubel. Paris: Gallimard, 1965. T. I; см.: «Troisième section: La production de la plus-value absolue», «L’usage et l’emploi de la force de travail» (Раздел третий. Производство абсолютной прибавочной стоимости, Купля и продажа рабочей силы). P. 727.

1100

Beaud M. Op. cit. P. 167.

1101

Ibid.

1102

Marx K. Le Capital.

1103

См.: Marx K. Morceaux choisis. Paris: Gallimard, 1934. P. 309.

1104

Marx K. Le Capital. «Troisième section: La production de la plus-value absolue» (Раздел третий. Производство абсолютной прибавочной стоимости). P. 800.

1105

Marx K. Le Capital. «Quatrième section: La production de la plus-value relative» (Раздел четвертый. Производство относительной прибавочной стоимости). P. 907.

1106

Ibid. P. 903.

1107

Ibid. P. 955.

1108

Ibid. P. 925–926.

1109

Ibid. P. 944.

1110

Ibid. Annexe 1. «La journée de travail». P. 1256.

1111

Ibid. P. 1258.

1112

Ibid. P. 1245.

1113

Recueil général des lois et ordonnances. T. 11, année 1841. Закон, касающийся детского труда. Доклад в парламенте депутата от Соммы Огюстена-Шарля Ренуара, сделанный 25 мая 1840 года. Обсуждение проходило 21, 22, 23, 24, 26, 28, 29 декабря 1840 года.

1114

Bourdelais P. L’intolérable du travail des enfants, son émergence et son évolution entre compassion et libéralisme, en France et en Angleterre // Les Constructions de l’intolérable, études d’anthropologie et d’histoire sur les frontières de l’espace moral / dir. par P. Bourdelais, D. Fassin. Paris: La Découverte, 2005. P. 95.

1115

Уильям Питт – младший (1759–1806) – премьер-министр Великобритании в 1782–1801 и в 1804–1806 годах.

1116

Жюль Мишле. Цит. по: Bourdelais P. Op. cit. P. 91.

1117

Simonde de Sismondi J.‐C.‐L. Nouveaux Principes d’économie politique. 1819. T. I. P. 353: «С тех пор как дети начали зарабатывать себе на жизнь, можно было сократить зарплату их отцов», что привело к «увеличению количества работы».

1118

Marx K. Le Capital. P. 940.

1119

Haussez C. d’. La Grande-Bretagne en mille huit cent trente-trois. Paris, 1834. T. II. P. 92.

1120

Бальзак О. де. Блеск и нищета куртизанок. Перевод Н. Г. Яковлевой.

1121

Balzac H. de. Splendeurs et misères des courtisanes // La Comédie humaine. T. 5. P. 807.

1122

См.: Touren S. La Loi de 1841 sur le travail des enfants dans les manufactures: Thèse. Faculté de droit. Paris, 1931. P. 21.

1123

См. в особенности: Mayeur F. Op. cit. P. 105.

1124

См.: Sand G. La Petite Fadette. Paris, 1849.

1125

Dickens C. The Personal History, Adventures, Experience and Observation of David Copperfield the Younger. L., 1849–1850. 3 vol.

1126

Touren S. Op. cit. P. 14.

1127

Frémy A. L’enfant de fabrique // Les Français peints par eux-mêmes. P. 51.

1128

Touren S. Op. cit. P. 51.

1129

См.: Hordern F. La Loi de 1841 sur le travail des enfants, point de départ de la législation sociale. Institut régional du travail, université Aix-Marseille-II, UER, IRT, 1980. P. 4.

1130

Factory Inquiry, First Report, 1840. Цит. по: Ducpetiaux É. De la condition physique et morale des jeunes ouvriers et comment l’améliorer. Bruxelles, 1843. P. 56.

1131

Ibid. P. 62.

1132

Ibid. P. 61.

1133

Ibid. P. 59.

1134

Ibid.

1135

Пять академий – составные части Института Франции, основного научного учреждения страны.

1136

Villermé L.‐R. Sur la durée trop longue du travail des enfants dans beaucoup de manufactures // Annales d’hygiène et de médecine légale. 1837. T. XVIII, discours prononcé en séance publique des cinq académies de l’Institut de France, 2 mai 1837. P. 168 (Речь, произнесенная на публичном заседании пяти академий Института Франции).

1137

Gaskell P. The Manufacturing Population of England. L., 1833. P. 7.

1138

См.: Nouvelle loi rendue par le Parlement britannique, le 29 août 1833, pour régler le travail des enfants… // Bulletin de la société industrielle de Mulhouse. T. VIII. 1835. P. 53.

1139

См.: Hordern F. Op. cit. P. 16.

1140

Ibid. P. 1.

1141

Ibid.

1142

Villermé L.‐R. Enquête sur le travail et la condition des enfants et des adolescents dans les mines de la Grande-Bretagne. Paris, 1843. P. 5.

1143

Ibid.

1144

Ibid. P. 3.

1145

Thompson E. P. Op. cit. P. 395.

1146

Marx K. Selected Works. 1942. T. II. P. 439.

1147

Thompson E. P. Op. cit. P. 41.

1148

См.: Duveau G. La Vie ouvrière en France sous le Second Empire. Paris: Gallimard, 1946. P. 93.

1149

Ibid. P. 80.

1150

Ibid. P. 93.

1151

Ibid.

1152

См.: Samuel N. Étapes de la conquête du temps libre en France, 1780–1980. Paris: ADRAC, 1981. P. 11.

1153

La Réforme sociale. 1889. T. 17. P. 81.

1154

Duveau G. La Vie ouvrière en France sous le Second Empire. P. 237.

1155

Dictionnaire encyclopédique et biographique de l’industrie et des arts industriels / dir. par Eugène-Oscar Lami. Статья «Rendement».

1156

Компания Дольфюс – Мьег (DMC) – одно из крупнейших текстильных предприятий Франции.

1157

Établissements Dollfus-Mieg et Cie, Julien Turgan. Les Grandes Usines de France. Paris, 1860. T. IV. P. 8.

1158

Les omnibus de Paris // Op. cit. T. III. P. 51.

1159

Poincaré L. Traité d’hygiène industrielle, à l’usage des médecins et des membres des conseils d’hygiène. Paris, 1886. P. 240–241.

1160

Amar J. Le Moteur humain et les bases scientifiques du travail professionnel. P. 575

1161

Золя Э. Жерминаль. Перевод А. Дмитриевского.

1162

Zola É. Germinal // Les Rougon-Macquart / éd. par A. Lanoux, H. Mittérand. Paris: Gallimard, 1964. T. III. P. 1174

1163

Ibid. P. 1428.

1164

Ibid. P. 1174.

1165

Le travail national et la réglementation // La Réforme sociale. 1890. T. 19. P. 754.

1166

Virmaître C. Paris-boursicotier. Paris, 1888. P. 97.

1167

См.: Perrot M. Les Ouvriers en grève: France, 1871–1890. Paris: Mouton, 1973. T. I. P. 260sqq.

1168

См.: Béchamp D. Un groupe d’usines de la vallée de Masevaux (Alsace-Lorraine) // La Réforme sociale. 1883. T. 6. P. 114.

1169

См.: Levasseur É. Questions ouvrières et industrielles en France sous la Troisième République. Paris: Arthur Rousseau, 1907. P. 650–651.

1170

Цит. по: Ibid. P. 651.

1171

См. выше, с. 218–220.

1172

См. выше, с. 222–224.

1173

Rabinbach A. Op. cit. P. 121.

1174

См. выше, с. 145–146.

1175

Maggiora A. Les lois de la fatigue étudiées dans les muscles de l’homme // Archives italiennes de biologie, 1890. P. 129.

1176

Mosso A. La Fatigue intellectuelle et physique. Paris: Alcan, 1894. P. 91.

1177

Ibid. P. 61.

1178

Ibid. P. 63.

1179

См. комментарии Жюля Лефевра к кн.: Chaleur animale et bioénergétique. Paris: Masson, 1911. P. 773.

1180

См.: Maggiora A. Op. cit. P. 187sqq.

1181

Mosso A. Op. cit. P. 91: «Deux heures de repos sont nécessaires pour voir disparaitre tous les signes de la fatigue dans les muscles fléchisseurs des doigts» («Чтобы исчезли все признаки усталости мышц, сгибающих пальцы, необходимо два часа отдыха»).

1182

Ibid. P. 91–92.

1183

Ibid. P. 92.

1184

Féré С. Les Variations de l’excitabilité dans la fatigue. Paris: Reinwald, 1901. P. 69.

1185

Ibid. P. 78.

1186

Ibid. P. 83.

1187

Saraceno M. De la mesure du corps à la politique des corps: une histoire des sciences du travail (1880–1920): Thèse. Université de Pise, 2013. P. 171.

1188

Mosso A. Op. cit. P. 180. Цит. по: Saraceno M. Op. cit.

1189

См. выше, с. 267.

1190

См. выше, с. 246–248.

1191

Taylor F. W. Principes d’organisation scientifique des usines (1912). Paris: Dunod, 1927. P. 2.

1192

Ibid. P. 23.

1193

См. выше, с. 218–219.

1194

См. выше, с. 159–162.

1195

Taylor F. W. Op. cit. P. 57.

1196

Ibid. P. 40.

1197

Ibid.

1198

Ibid. P. 46.

1199

См. выше, с. 218–219.

1200

Corbin A. La fatigue, le repos et la conquête du temps // L’ Avènement des loisirs, 1850–1960. Paris: Aubier, 1995. P. 280.

1201

Lahy J.‐M. Le Système Taylor et la physiologie du travail professionnel. Paris: Gauthier-Villars, 1921. P. 62.

1202

Taylor F. W. Op. cit. P. 47.

1203

См. выше, с. 266.

1204

Alphonse Merrheim. Le système Taylor // La Vie ouvrière. 20 février 1913. P. 214–215, 224.

1205

Ford H., Crowther S. Ma vie et mon œuvre. Paris: Payot, 1930. P. 90–93.

1206

Ibid. P. 94.

1207

Ibid. P. 100.

1208

Ibid. P. 93–94.

1209

Pillon T. Lire Georges Friedmann. Problèmes humains du machinisme industriel: les débuts de la sociologie du travail. Paris: Ellipses, 2009. P. 330.

1210

См.: https://fr.wikipedia.org/wiki/Henry_Ford (дата обращения: 22.07.2023).

1211

Céline L.‐F. Voyage au bout de la nuit, Paris: Gallimard, 1932. Id.: Voyage aux usines Ford. Le travail nuit grave // Le Un. 10 juin 2015. P. 3.

1212

См. выше, с. 237.

1213

См. выше, с. 166–167.

1214

См. выше, с. 223–224.

1215

См.: Atwater W. O., Rosa E. B. A New Respiration Calorimeter and Experiments on the Conservation of Energy in the Human Body // The Physical Review. 1899. Vol. 9. № 214.

1216

Lefèvre J. Chaleur animale et bioénergétique. P. 165

1217

Gautier A. L’ Alimentation et les régimes chez l’homme sain et chez les maladies. Paris: Masson, 1904. P. 83.

1218

См.: Vigarello G. La diffusion des pesées // Les Métamorphoses du gras: histoire de l’obésité (2010). Paris: Seuil, 2013. P. 218.

1219

См.: Miculescu C. L’équivalent mécanique de la calorie // Annales de chimie et de physique. 1892.

1220

См. выше, с. 229.

1221

Lefèvre J. Dépense et besoin d’énergie. Introduction critique et expérimentale à l’étude des bilans d’Atwater: Ier Congrès international d’hygiène alimentaire. Paris, 1904. P. 5.

1222

См. выше, с. 230.

1223

См. выше, с. 229.

1224

Цит. по: Labbé M. Régimes alimentaires. Paris: Baillière, 1910. P. 11.

1225

См.: Chittenden R. H. Physiological Economy in Nutrition. London: Heinemann, 1907. Цит. по: Ibid. P. 12.

1226

Ioteyko J., Kipiani V. Enquête scientifique sur les végétariens de Bruxelles: leur résistance à la fatigue étudiée à l’ergographe. Bruxelles: Lamertin, 1907. P. 50.

1227

Пик дю Миди-де-Бигорр – горная вершина во Французских Пиренеях на границе с Испанией. На вершине находится обсерватория.

1228

Lefèvre J. Dépense et besoin d’énergie. P. 20.

1229

Ibid. P. 21.

1230

См. выше, с. 223–224.

1231

См.: Durrive B. Deux ouvriers-machine, avant et après Taylor // L’ Homme et la société. Vol. 3. № 205. P. 53–86. Гирн придерживается мнения о дыхании: «Чтобы думать об измерении на человеке механического эквивалента теплоты при невозможности измерения питательных веществ, надо быть уверенным, что там все будет происходить как в паровой машине».

1232

Amar J. Op. cit. P. 469; см.: Le travail professionnel. P. 439sqq.

1233

Amar J. Op. cit. P. 491.

1234

См.: Marey É.‐J. La Méthode graphique dans les sciences expérimentales et principalement en physiologie et en médecine. Paris, 1878. Изобретение в 1870‐х годах записывающей аппаратуры позволяет представить физиологические явления и их действие в виде графиков, диаграмм, таблиц и схем. Внутреннее трансформируется во внешнее. См. также: Pociello C. La Science en mouvement: Étienne Marey et Georges Demenÿ (1870–1920). Paris: PUF, 1999.

1235

Amar J. Op. cit. P. 531.

1236

Ibid. P. 546.

1237

Ibid. P. 552.

1238

См.: Durrive B. Op. cit. P. 74; «По мнению Амара, важно, чтобы работа, поддающаяся количественной оценке (выраженная в килограмм-метрах), как можно точнее соответствовала конкретной задаче четко определенной профессии».

1239

Amar J. Op. cit. P. 536.

1240

Ibid. P. 547.

1241

Ibid. P. 551.

1242

Ibid. P. 594. См.: Tigerstedt R. Physiologische Übungen und Demonstrationen. S. Hirzel, 1913.

1243

Amar J. Op. cit. P. 595.

1244

Ibid. P. 583.

1245

Imbert A. Mode de fonctionnement économique de l’organisme. Évreux: Hérissey, 1902. P. 13.

1246

См.: Carroy J., Ohayon A., Plas R. Histoire de la psychologie en France, XIXe – XXe siècles. Paris: La Découverte, 2006.

1247

Lahy J.‐M. Op. cit. P. 210.

1248

Binet A., Henri V. La Fatigue intellectuelle. Paris: Schleicher Frères, 1898. Цит. по: Loriol M. Op. cit. P. 74.

1249

Mosso A. Op. cit. P. 93.

1250

Dupuy P. De la fatigue musculaire. Paris, 1869. P. 3.

1251

См. выше, с. 85.

1252

См. выше, с. 135.

1253

См. выше, с. 236–237.

1254

Loti P. Ramuntcho. Paris, 1897. P. 25–26.

1255

Золя Э. Жерминаль. Перевод Н. Немчиновой.

1256

Zola É. Germinal. P. 1406.

1257

Ibid. P. 1406–1407.

1258

Гюго В. Труженики моря. Перевод А. Худадовой.

1259

Hugo V. Les Travailleurs de la mer. Paris, 1866. P. 308.

1260

Tissié P. La Fatigue et l’entraînement physique. Paris, 1897. P. 44–46.

1261

La Classe ininterrompue: cahiers de la famille Sandre, enseignants, 1780–1960; Bertrand, Baptiste, Joseph, Marie Sandre / éd. par M. Ozouf. Paris: Hachette, 1979. P. 414–415.

1262

Pearson N. Dictionnaire du sport français. Paris, 1872. Статья «Surmener».

1263

Littré É. Dictionnaire de la langue française. T. IV. 1870. Статья «Surmener».

1264

Lee H. Op. cit. P. 270.

1265

Dictionnaire universel d’histoire naturelle / dir. par C. D. d’Orbigny. Paris, 1861. Статья «Cheval».

1266

Мириаметр эквивалентен километру.

1267

Le derby d’Epsom // Almanach du magasin pittoresque. 1883.

1268

Pearson N. Op. cit. Статья «Voler»: «Легкость его движения напоминает птицу в полете».

1269

Manacéine M. de. Le Surmenage mental dans la civilisation moderne: effets, causes, remèdes. Paris, 1890. P. 134.

1270

Beltran A., Carré P. A. La Fée et la servante: la société française face à l’électricité, XIXe – XXe siècle. Paris: Belin, 1991. P. 64.

1271

Manacéine M. de. Op. cit. P. 134.

1272

Claretie J. La Vie à Paris, 1905. Paris: Eugène Fasquelle, 1906. P. 368.

1273

Dictionnaire encyclopédique et biographique de l’industrie et des arts industriels. Статья «Vitesse».

1274

Mathieu A. Neurasthénie (épuisement nerveux). Paris, 1892. P. 17.

1275

См. выше, с. 147–148.

1276

См. выше, с. 83–85.

1277

Tissié P. Op. cit. P. 108.

1278

Seigneur M. du. Paris, voici Paris. Paris, 1889. P. 1–2.

1279

Так называется книга Алена Бельтрана и Патриса А. Карре (La Fée et la servante, «Фея и служанка»).

1280

Золя Э. Дамское счастье. Здесь и далее цитируется перевод Ю. Данилина.

1281

Zola É. Au Bonheur des Dames. Paris: Garnier; Flammarion, 1971. P. 65.

1282

Verhaeren É. Les Villes tentaculaires. Paris, 1895. P. 60.

1283

Riant A. Hygiène du cabinet de travail. Paris, 1883. P. 116.

1284

Manacéine M. de. Op. cit. P. 157.

1285

Ibid. P. 145.

1286

Ibid. P. 170.

1287

Conelli J. A. La Neurasthénie: histoire, symptômes, pathogénèse, traitement: Thèse de médecine. Lausanne; Turin, 1895. P. 34.

1288

Zola É. Préface // Chincholle C. Les Mémoires de Paris. Paris, 1889.

1289

Riant A. Le Surmenage intellectuel et les exercices physiques. Paris, 1889.

1290

Rousiers P. de. La Vie américaine. Paris, 1892. P. 380.

1291

Simonin L.‐L. Le Monde américain: souvenirs de mes voyages aux États-Unis. Paris, 1876. P. 36.

1292

Roosevelt T. La Vie intense. Paris: Flammarion, 1903.

1293

См.: Wichmann R. Die Neurasthenie und ihre Behandlung: ein Ratgeber für Nervenkranke. Berlin, 1899. S. 5.

1294

Zola É. Au Bonheur des Dames. P. 264.

1295

Ibid. P. 269.

1296

Mathieu A. Op. cit. P. 17.

1297

Conry Y. L’ Introduction du darwinisme en France au XIXe siècle. Paris: Vrin, 1974. P. 39, 310.

1298

Manacéine M. de. Op. cit. P. 134.

1299

Борьба за существование (англ.).

1300

См.: Coubertin P. de. Lettre aux électeurs de l’arrondissement du Havre en 1898. Автор упоминает борьбу за жизнь («struggle for life») и заявляет, что она становится более эффективной благодаря спорту.

1301

Conelli J. A. Op. cit. P. 34.

1302

См.: Histoire des Français, XIXe – XXe siècles / dir. par Y. Lequin. Paris: Armand Colin, 1983–1984. T. II. P. 329.

1303

Zola É. Au Bonheur des Dames. P. 190.

1304

См. выше, с. 201–203.

1305

Proust A., Ballet G. Hygiène du neurasthénique. Paris, 1900. P. 10.

1306

Bouveret L. La Neurasthénie: épuisement nerveux. Paris, 1890. P. 14.

1307

Manacéine M. de. Op. cit. P. IX.

1308

Mosso A. Op. cit. P. 77.

1309

См.: Tissié P. Op. cit. P. 122.

1310

Sarcey F. Les illettrés au régiment // Le Petit Journal. 4 avr. 1895.

1311

Zola É. La littérature et la gymnastique // Mes haines. Paris: Charpentier, 1879. P. 57.

1312

Tissié P. Op. cit. P. 34–35.

1313

Encyclopédie des gens du monde. 22 vol. Paris, 1833–1843.

1314

Encyclopédie moderne. 26 vol. Paris, 1823–1833.

1315

Encyclopédie des connaissances utiles. 19 vol. Paris, 1832–1837.

1316

Encyclopédie domestique: recueil de procédés et de recettes concernant les arts et métiers, l’économie rurale et domestique. 3 vol. Paris, 1822.

1317

Encyclopédie catholique: répertoire universel et raisonné des sciences, des lettres, des arts et des métiers, formant une bibliothèque universelle. 4 vol. Paris, 1839.

1318

Petite Encyclopédie des enfants. Paris, 1825.

1319

Nouvelle Encyclopédie de la jeunesse, ou Abrégé de toutes les sciences. Paris, 1822.

1320

Encyclopédie moderne / dir. par L. Renier. 44 vol. 1846.

1321

Larousse P. Grand Dictionnaire universel du XIXe siècle. 17 vol. T. I. Préface. P. LXIV. Paris, 1866.

1322

Цит. по: Lagneau G. Du surmenage intellectuel et de la sédentairité dans les écoles. Paris, 1886. P. 6.

1323

Laprade V. de. L’ Éducation homicide: plaidoyer pour l’enfance. Paris, 1868. P. 65.

1324

Guyau J.‐M. Éducation et hérédité: étude sociologique. Paris, 1889. P. 96.

1325

См.: The Medical Times and Gazette. 1883. July 21. P. 74, 94.

1326

См.: Hertel N. T.A. Overpressure in the High Schools in Denmark. L., 1885.

1327

См.: Le Rapport sur les écoles publiques supérieures d’Alsace-Lorraine. Gex, 1884. P. 11.

1328

Fonssagrives J.‐B. L’ Éducation physique des garçons. Paris, 1870. P. 144.

1329

Lagneau G. Op. cit. P. 39.

1330

Le Parisien. 21 déc. 1881.

1331

Dally E. De l’exercice méthodique de la respiration dans ses rapports avec la conformation thoracique et la santé mentale // Bulletin général de thérapeutique. 15 sept. 1881. P. 20.

1332

Dujardin-Beaumetz G. Compte rendu de la séance de l’Académie de médecine. 14 sept. 1886.

1333

См.: Le compte rendu de l’Académie des sciences morales. 1864. P. 11.

1334

Candolle A. de. Histoire des sciences et des savants depuis deux siècles. Lyon; Genève, 1873. P. 392.

1335

The Medical Times and Gazette.

1336

Op. cit. 1884. June 21.

1337

Lagneau G. Op. cit. P. 760.

1338

Fleury M. de. Le Corps et l’âme de l’enfant. Paris: Armand Colin, 1899. P. 196.

1339

Bouveret L. Op. cit. P. 13.

1340

Hirt L. Pathologie et thérapeutique des maladies du système nerveux. Paris, 1894. P. 184.

1341

Слово «неврастения» впервые было использовано в 1869 году, см.: Beard G. M. Neurasthenia, or Nervous Exhaustion // The Boston Medical and Surgical Journal. 1869. Apr. 29. P. 217–221.

1342

Borel V. Nervosisme ou neurasthénie: la maladie du siècle et les divers moyens de la combattre. Lausanne, 1894. P. 98–100.

1343

В конце 1880‐х годов этому вопросу ежегодно посвящалось множество статей в Journal de médecine et de chirurgie.

1344

Féré C. La Famille névropathique: théorie tératologique de l’hérédité et de la prédisposition morbide et de la dégénérescence. Paris: Alcan, 1894. P. 105. См. также: Meige H. Étude sur certains névropathes voyageurs: le juif errant à la Salpêtrière. Paris, 1893.

1345

Гюисманс Ж.‐К. Наоборот. Перевод Е. Л. Кассировой под редакцией В. М. Толмачева.

1346

Huysmans J.‐K. À Rebours. Paris: Gallimard, 2012. P. 166.

1347

Castel P.‐H. Âmes scrupuleuses, vies d’angoisse, tristes obsédés: obsessions et contrainte intérieure de l’Antiquité à Freud. Paris: Ithaque, 2017. P. 227.

1348

Мопассан Г. де. Ночь. Перевод С. Иванчиной-Писаревой.

1349

Maupassant G. de. La Nuit // Contes et nouvelles. T. I. P. 600.

1350

Coubertin P. de. Essais de psychologie sportive. Grenoble: Jérôme Millon, 1992. P. 183.

1351

Krafft-Ebing R. von. Über Nervosität. 1884 (предисловие).

1352

Mirbeau O. Mémoires pour un avocat // Contes cruels. Paris: Librairie Séguier, 1990. T. I. P. 112.

1353

Corbin A. L’ Harmonie des plaisirs: les manières de jouir du siècle des Lumières à l’avènement de la sexologie. Paris: Perrin, 2008. P. 117.

1354

См.: Beard G. M. Op. cit. См. также: American Nervousness, Its Causes and Consequences, a Supplement to «Nervous Exhaustion» (1869). New York, 1881. P. 98.

1355

См.: American Nervousness, Its Causes and Consequences. P. 99: «Like the steam engine, its force is limited, although it cannot be mathematically measured» («Как и у парового двигателя, его сила ограничена, хотя она и не может быть измерена математически»).

1356

См. название книги Леона Бувре: Bouveret L. Op. cit.

1357

См. название книги: Beard G. M. Op. cit.

1358

Hirt L. Op. cit. P. 483.

1359

Levillain F. Essais de neurologie clinique, neurasthénie de Beard et états neurasthéniformes. Paris, 1896. P. 10.

1360

Castel P.‐H. Op. cit. P. 228.

1361

См. выше, с. 89.

1362

Жозеф Жюль Дежерин (1849–1917) – французский врач-невролог и невропатолог, совместно с Эмманюэлем Гоклером в 1911 году написавший книгу «Функциональные проявления неврозов, их лечение психотерапией».

1363

Dejerine J., Gauckler E. Les Manifestations fonctionnelles des psychonévroses. Paris: Masson, 1911. P. 370–372.

1364

Coubertin P. de. Op. cit. P. 183.

1365

Dr Angelvin. La Neurasthénie, mal social. Paris, 1905. P. 20.

1366

Fiessinger C. Erreurs sociales et maladies morales. Paris: Perrin, 1909. P. 284.

1367

Nietzsche F. La Volonté de puissance; см.: Ibid. P. 284.

1368

Raymond F., Janet P. Les Obsessions et la psychasthénie. Paris: Alcan, 1903. T. II. P. 352.

1369

Ibid. P. 353.

1370

См. выше, с. 287.

1371

Lagrange F. Physiologie des exercices du corps. Paris, 1888. P. 55.

1372

Ibid.

1373

См.: Ribot T. Psychologie de l’attention. Paris, 1889.

1374

См.: Binet A., Henri V. Op. cit.

1375

См.: Guyot-Daubès. Physiologie et hygiène du cerveau et des fonctions intellectuelles. Paris, 1890.

1376

Mosso A. Op. cit. P. 82.

1377

Ibid. P. 123.

1378

Ribot T. Op. cit. P. 161.

1379

Binet A., Henri V. Op. cit. P. 328.

1380

Mosso A. Op. cit. P. 74.

1381

Ibid. P. 122.

1382

Ibid. P. 126.

1383

Ibid. P. 140.

1384

Charcot J.‐M. Leçons sur les maladies du système nerveux faites à la Salpêtrière. Paris, 1887. T. III. P. 251.

1385

Huchard H. Traité clinique des maladies du cœur et de l’aorte. Paris, 1899. T. I. P. 186.

1386

Ibid. P. 189.

1387

Tissié P. La Fatigue et l’entraînement physique. P. 40–41.

1388

Freud S., Breuer J. Études sur l’hystérie. Paris: PUF, 1956. P. 112.

1389

Ibid. P. 120.

1390

Picard A. Le Bilan d’un siècle, 1801–1900. T. 4. Mines et métallurgie, industries de la décoration et du mobilier, chauffage et ventilation, éclairage non électrique, fils, tissus, vêtements. Paris: Imprimerie nationale, 1906. P. 1–22.

1391

Corbin A. Op. cit. P. 288.

1392

Levasseur É. Questions ouvrières et industrielles en France sous la Troisième République. P. 442.

1393

Picard A. Le Bilan d’un siècle, 1801–1900. T. 5. Industrie chimique, industries diverses, économie sociale. Paris: Imprimerie nationale, 1906. P. 280.

1394

См.: La Naissance du Parti ouvrier français: correspondance inédite de Paul Lafargue, Jules Guesde, José Mesa, Paul Brousse, Benoît Malon, Gabriel Deville, Victor Jaclard, Léon Camescasse et Friedrich Engels / éd. par É. Bottigelli. Paris: Éditions sociales, 1981.

1395

Cheysson É. La réglementation internationale du travail // La Réforme sociale. 1890. T. 19. P. 91.

1396

Kint de Roodenbeke A. t’. La réglementation du travail et la conférence internationale de Berlin // La Réforme sociale. 1890. T. 20. P. 155.

1397

Arnould J. Nouveaux Éléments d’hygiène. Paris: Bailliere, 1907. P. 790.

1398

См.: Tyl Y. Les Enfants au travail dans les usines au XIXe siècle. Paris: Institut coopératif de l’école moderne, 1984.

1399

Ibid.

1400

См.: Règlement général pour le service des cantonniers. Département de Seine-et-Oise, 1853. P. 15–16.

1401

См.: Tauran T. Les initiatives ponctuelles de l’État (1604–1853) // La Sécurité sociale, son histoire à travers les textes. T. VII.

1402

Nouveau Dictionnaire d’économie politique / dir. par Léon Say. Paris, 1892. Статья «Retraites».

1403

См.: Carpentier A. Présentation de la loi sur les pensions civiles du 9 juin 1853 // Codes et lois pour la France, l’Algérie et les colonies. Paris: Marchal et Brillard, 1908. P. 491.

1404

См.: La Protection sociale minière du XVIIIe siècle à nos jours / dir. par R. Fonteneau. Paris: Association pour l’étude de l’histoire de la sécurité sociale, 2009. P. 97, 127.

1405

Saint-Gobain – компания, производящая строительные материалы. Основана в 1665 году.

1406

См.: Dakhli L. Histoire des régimes spéciaux de retraite. Le Mouvement social, 2007.

1407

См.: La Sécurité sociale, son histoire à travers les textes. T. VII. P. 64.

1408

См.: Tellier M. À l’origine, le régime spécial des cheminots a été une volonté patronale // France Culture. 5 dec. 2019. https://www.franceculture.Fr/histoire/a-lorigine-le-regime-special-des-cheminots-a-ete-une-volonte-patronale (дата обращения: 23.07.2023).

1409

Lafargue P. Le Droit à la paresse: réfutation du droit au travail de 1848. Paris, 1883. P. 21.

1410

Ibid. P. 26.

1411

Ibid.

1412

Miracles industriels // Almanach du Père Peinard pour 1897. P. 26.

1413

Arnould J. Op. cit. P. 792.

1414

Иллюстрация Поля Гийома в: L’ Illustré national. 23 nov. 1902.

1415

См.: Levasseur É. Op. cit. P. 442.

1416

Beck R. Histoire du dimanche: de 1700 à nos jours. Paris: éd. de l’Atelier, 1997. P. 321.

1417

Boulard F. Premiers Itinéraires en sociologie religieuse. Paris: Éditions ouvrieres, 1966. P. 27.

1418

Bethouart B. Les syndicats chrétiens et le repos du dimanche (1887–1964) // Histoire, économie et société. 2009. № 3. P. 99–108.

1419

«Святой понедельник» – традиция прогуливать работу по понедельникам. Была распространена среди ремесленников по всей Европе с XVII века.

1420

Ibid.

1421

Nouveau Dictionnaire d’économie politique. Статья «Dimanche et jours fériés».

1422

Bethouart B. Op. cit.

1423

Corbin A. La fatigue, le repos et la conquête du temps. P. 289.

1424

Confédération générale du travail, XVIIIe Congrès national corporatif, compte rendu des travaux. Le Havre: L’ Union, 1912. P. 22–24.

1425

См.: Beck R. Op. cit. P. 324.

1426

Declercq A.‐F. Le vocabulaire de Rerum Novarum dans les hymnes populaires de la CFTC // Revue du Nord. 1991. Vol. LXXIII. № 290–291. P. 431.

1427

Rabinbach A. Op. cit. P. 127.

1428

См.: Weber E. La Fin des terroirs: la modernisation de la France rurale, 1870–1914. Paris: Fayard, 1983.

1429

См.: Vigarello G. La naissance des grands spectacles // Du jeu ancien au show sportif: la naissance d’un mythe. Paris: Seuil, 2002. P. 94.

1430

Coubertin P. de. La bataille continue… // Bulletin du Bureau international de pédagogie sportive. Lausanne. 1931. № 5. P. 7.

1431

Coubertin P. de. L’éducation athlétique: Association française pour l’avancement des sciences, compte rendu de la 18e session. Paris: Masson, 1889 // Pierre de Coubertin: textes choisis / dir. par Norbert Muller. Zurich: Weidmann, 1986. T. I. P. 168.

1432

См. выше, с. 186.

1433

См.: Queval I. Op. cit.

1434

Coubertin P. de. Pédagogie sportive // Pierre de Coubertin: textes choisis. P. 571.

1435

Rosny J. H. Les Joies du sport. Paris, 1910 // Prouteau G. Anthologie des textes sportifs de la littérature. Paris: Défense de la France, 1948. P. 359.

1436

Colette. Dans la foule // Œuvres complètes. Paris: Flammarion, 1949. T. IV. P. 443.

1437

См. выше, с. 230.

1438

См. выше, с. 217.

1439

См. выше, с. 266.

1440

Tissie P. Op. cit. P. 3.

1441

Lagrange F. Op. cit. P. 195.

1442

L’hygiène des sports // Annuaire général des sports illustré: Encyclopédie universelle du tourisme, de tous les sports et jeux de plein air, commerce et industrie sportive. 2e annee. 1905–1906. P. 127.

1443

Tissié P. Op. cit. P. 2.

1444

Hébert G. Ma leçon-type d’entraînement complet et utilitaire. Paris: Vuibert, 1913.

1445

Sandow E. Strength and How to Obtain It. L., 1897, P. 28.

1446

Macfadden B. Muscular Power and Beauty. N. Y., 1906. P. 21.

1447

См.: Maccario B. Jean Bouin: héros du sport, héros de la Grande Guerre. Paris: Chistera, 2018. P. 111sqq.

1448

Lagrange F. Op. cit. P. 195.

1449

Fabens R. Le Sport pour tous. Paris: Armand Colin, 1905. P. 44.

1450

La Vie au grand air. 14 mars 1914. По этой теме см. также: Wahl A. Les Archives du football: sport et société en France, 1880–1980. Paris: Gallimard, 1989. P. 140–141.

1451

Tissié P. Op. cit. P. 1.

1452

Ibid. P. 24.

1453

Ibid.

1454

Besse P. M., Anex J. L’alimentation dans l’entraînement et l’entraînement dans l’alimentation: Compte rendu. Congrès international d’éducation physique. Paris, 17–20 mars 1913. Paris: Baillière. T. III. P. 167. См. также: Maurel E. L’alimentation dans les sports. Congrès international d’éducation physique. P. 162.

1455

Tissié P. Op. cit. P. 16.

1456

См.: Concours internationaux d’exercices physiques et de sports: Exposition universelle internationale de 1900 à Paris; rapports / dir. par. D. Merillon. Paris: Imprimerie nationale. 2 vol. 1901–1902.

1457

Regnault F. Les types humains d’après les principales proportions du corps // Revue scientifique. 1910.

1458

Sigaud C. La Forme humaine. T. I. Sa signification. Paris: Maloine, 1914.

1459

Saraceno M. Op. cit. P. 128.

1460

Chaillou A., Mac-Auliffe L. Morphologie médicale: étude des quatre types humains, applications à la clinique et à la thérapeutique. Paris: Doin, 1912.

1461

Bonnette P.‐J. Du choix des conscrits: indices de robusticité physique, utilisation méthodique du contingent, service armé, service auxiliaire; dépôts de viriculture extra-régimentaires pour les malingres. Paris: Doin, 1910. P. 4–5.

1462

Sohn A.‐M. La Fabrique des garçons: l’éducation des garçons de 1820 à aujourd’hui. Paris: Textuel, 2015. P. 86.

1463

См., например: Laveran A. Traité d’hygiène militaire. Paris, 1896.

1464

См.: Ravenez E.‐F. La Vie du soldat au point de vue de l’hygiène. Paris: Baillière, 1889. P. 25.

1465

Pignet M.‐C.‐J. Valeur numérique de l’homme // Archives médicales d’Angers, 1900. P. 346.

1466

Ibid. P. 347.

1467

Ibid. P. 351.

1468

Craponne M. Les Neurasthéniques aux villes d’eaux. Paris, 1914. P. 4.

1469

Piesse S. Des odeurs, des parfums et des cosmétiques. Paris, 1877. P. 172.

1470

Ibid. P. 207.

1471

Ibid. P. 203.

1472

См.: Hautefeuille M., Velea D. Les Drogues de synthèse. Paris: PUF, 2002.

1473

Geley G. La cocaïne contre la neurasthénie // Journal de médecine et de chirurgie. 1894. P. 860.

1474

Traitement de la cephalée des neurasthéniques // Op. cit. P. 116.

1475

См. рекламу в: Journal de la santé publique: annales de l’hydrothérapie scientifique des années 1880.

1476

Реклама на четвертой странице обложки Guides pratiques Conty: la Méditerranée. Paris, 1908.

1477

Ibid.

1478

Transfusion nerveuse pour combattre la neurasthénie // Journal de médecine et de chirurgie. 1894. P. 201.

1479

Les Annales du bioscope, de la bioscopie et de la biothérapie pendant la cure thermale de Vichy. Vichy, 1903. P. 3.

1480

Craponne M. Op. cit. P. 9.

1481

Campbell H. Nervous Exhaustion and the Diseases Induced by It. L., 1873.

1482

Le bicycle dans le traitement des maladies nerveuses // Journal de médecine et de chirurgie pratiques. 1892. P. 578. См. также: The Journal of Nervous and Mental Disease. 1892.

1483

Le bicycle dans le traitement des maladies nerveuses. P. 578.

1484

Mirbeau O. En traitement // Contes cruels. P. 222.

1485

Craponne M. Op. cit. P. 10.

1486

Lagrange F. La Médication par l’exercice. Paris, 1894. P. 254.

1487

Ibid., карта курортного города. P. 260.

1488

См. выше, с. 212–213.

1489

Craponne M. Op. cit. P. 10.

1490

Guillon A. Aux eaux: saynète en un acte. Paris, 1886. P. 11.

1491

См. анализ Пьера-Анри Кастеля в: Âmes scrupuleuses, vies d’angoisse, tristes obsédés. P. 228.

1492

Ribot T. Les Maladies de la personnalité. Paris, 1885. P. 93.

1493

Maudsley H. Physiologie de l’esprit . Paris, 1879. P. 210.

1494

Kneipp S. Ma cure d’eau, ou Hygiène et médication pour la guérison des maladies et la conservation de la santé. Strasbourg; Paris, 1890. P. 393.

1495

Rengade J. Les Besoins de la vie et les éléments du bien-être. Paris, 1887. P. 550.

1496

См.: Vigarello G. Le fauteuil // Histoire du monde au XIXe siècle / dir. par P. Singaravelou, S. Venayre. Paris: Fayard, 2017.

1497

Ален Рей указывает, что это слово появляется во второй половине XIX века; см.: Rey A. Op. cit.

1498

Гюисманс Ж.‐К. Бездна, или Там, внизу. Перевод Ю. Спасского.

1499

Huysmans J.‐K. La-Bas. Paris: Gallimard, 1985. P. 84.

1500

MacKaye P. Epoch: The Life of Steele MacKaye, Genius of the Theatre, In Relation to His Times and Contemporaries. N. Y.: Boni and Livright, 1927. См. также: Suquet A. L’ Éveil des modernités: une histoire culturelle de la danse, 1870–1945. Pantin: CND, 2012. P. 151.

1501

См. выше, с. 306.

1502

Miles E. Cassell’s Physical Educator. London; Paris; N. Y.: Cassell and Company, 1904. P. 159.

1503

Ibid. P. 651.

1504

Ibid. P. 652–653.

1505

Gebhardt W. L’ Attitude qui en impose et comment l’acquérir. Paris, 1900.

1506

См. об этом: Guillemain H. La Méthode Coué: histoire d’une pratique de guérison au XXe siècle. Paris: Seuil, 2010.

1507

Gebhardt W. Op. cit. P. 131, 7.

1508

Tissié P. La fatigue dans l’entraînement physique // L’ Éducation physique. Paris: Larousse, 1901. P. 1.

1509

Lévy P.‐É. L’ Éducation rationnelle de la volonté: son emploi thérapeutique. Paris: Alcan, 1907. P. 79.

1510

Rauh F., Allonnes G. R.d’. Éducation de la volonté // Psychologie appliquée à la morale et à l’éducation. Paris, 1900. P. 303.

1511

Lévy P.‐É. Op. cit. P. 147.

1512

Первый из таких текстов – американский, недавно переведенный на французский язык: Emerson R. E. La Confiance en soi et autres essais / trad. par Monique Begot. Paris: Payot-Rivages, 2000.

1513

Lerne J. de. Comment devenir plus fort. Paris, 1902.

1514

Roudès S. Pour faire son chemin dans la vie: moyens et qualités qui permettent d’arriver au succès et à la fortune. Paris, 1902.

1515

Macfadden B. Op. cit.; в особенности см. рекламу в конце работы: «Vitality Supreme for Men and Women» («Первоклассная жизненная сила для мужчин и женщин»).

1516

Roudinesco É. Les prédateurs sexuels sont aujourd’hui considérés comme des maladies // Le Monde. 28 févr. 2020.

1517

См.: Aveline M. Des remèdes à l’anxiété et à l’angoisse modernes. Genève: Farnot, 1979.

1518

Cohen D. Où va le travail humain? // Cohen D., Depardon R., Donzelot J., Garapon A. et al. France: les révolutions invisibles. Paris: Calmann-Levy, 1998. P. 117.

1519

Rosanvallon P. Le Sacre du citoyen, histoire du suffrage universel en France. Paris: Gallimard, 1992. P. 14–15.

1520

Rosanvallon P. Les utopies regressives de la démocratie // Cohen D. et al. France: les révolutions invisibles. P. 210.

1521

Duménil A. Le combatant // Encyclopédie de la Grande Guerre, 1914–1918 / dir. par S. Audoin-Rouzeau, J.‐J. Becker. Paris: Bayard, 2004. P. 322.

1522

Audoin-Rouzeau S. Massacres, le corps et la guerre // Histoire du corps. T. III. Les Mutations du regard: le XXe siècle / dir. par A. Corbin, J.‐J. Courtine, G. Vigarello. Paris: Seuil, 2006. P. 293.

1523

Prost A. Le bouleversement des sociétiés // Encyclopédie de la Grande Guerre. P. 1178.

1524

Audoin-Rouzeau S. Les tranchées // Ibid. P. 250.

1525

Id. Massacres, le corps et la guerre // Ibid. P. 284.

1526

Remarque E. M. À l’ouest rien de nouveau // 1914–1918, Français et Allemands dans les tranchées. Paris: Le Livre de Poche, 2013. P. 621.

1527

Audoin-Rouzeau S. Les tranchées. P. 249.

1528

Duménil A. Op. cit. P. 325.

1529

Remarque E. M. Op. cit. P. 606.

1530

Larousse médical illustré de guerre / dir. par É. Galtier-Boissière. Paris: Larousse, 1916. Статья «Maladies nerveuses».

1531

Boigey M. Manuel scientifique d’éducation physique. Paris: Payot, 1923. P. 432: «tarissement de l’énergie bien observé par de nombreux officiers» («истощение энергии, отмечаемое многими офицерами»).

1532

Dhers V. Essai de critique théorique des tests de fatigue: These. Paris, 1924. P. 6.

1533

Chevallier G. La Peur // 1914–1918, Français et Allemands dans les tranchées. P. 929.

1534

Ibid. P. 790.

1535

Pézard A. Nous autres à Vauquois, 1915–1916. Paris: La Table ronde, 2016. P. 214.

1536

Chevallier G. Op. cit. P. 906.

1537

Myers C. S. Industrial Psychology in Great Britain. L.: Jonathan Cape, 1933. P. 45.

1538

Sedallian P., Sohier R. Précis d’hygiène et d’épidémiologie. Paris: Masson, 1949. P. 112.

1539

Gehuchten A. van. Les Maladies nerveuses. Louvain: Uystpruyst, 1920. P. 627.

1540

Friedmann G. Op. cit. P. 66.

1541

Goldstein K. La Structure de l’organisme: introduction à la biologie à partir de la pathologie humaine. Paris: Gallimard, 1983. P. 224.

1542

Boigey M. Op. cit. P. 443–448.

1543

Friedmann G. Op. cit. P. 72.

1544

Smith E. D. Psychology for Executives: A Study of Human Nature in Industry. N. Y.; L.: Harper, 1928. P. 101–102.

1545

Viteles M. S. Industrial Psychology. N. Y.: Norton and Company, 1932. P. 440.

1546

См.: Simonin C. Évolution de la protection médicale des travailleurs // Médecine du travail / dir. par C. Simonin. Paris: Maloine, 1956. P. 770.

1547

См.: https://fr.wikipedia.org/wiki/Histoire_de_la_m%C3%A9decine_du_travail (дата обращения: 23.07.2023).

1548

См.: Myers C. S. Op. cit. P. 50.

1549

Ibid. P. 42.

1550

Friedmann G. Op. cit. P. 76.

1551

Ibid. P. 77.

1552

Myers C. S. Op. cit. P. 51.

1553

См.: Ibid. P. 40sqq.

1554

Friedmann G. Op. cit. P. 79.

1555

См. выше, с. 252.

1556

Myers C. S. Op. cit. P. 51.

1557

Friedmann G. Op. cit. P. 79.

1558

См. выше, с. 114.

1559

Barnes R. M. Étude des mouvements et des temps. Paris: Éditions d’Organisation, 1949. P. 191.

1560

См. выше, с. 273.

1561

Lahy J.‐M. L’influence de l’éclairage sur le rendement // Mon bureau. Sept. 1927.

1562

Mon bureau, publicité Ilrin. Mars 1930.

1563

См.: Blumenthal L. L’organisation de l’entreprise, le bruit et le rendement // Mon bureau. Juil. 1934.

1564

Friedmann G. Op. cit. P. 87.

1565

Mon bureau. 15 mars 1921.

1566

Op. cit. Fevr. 1934.

1567

Op. cit. 15 mars 1922.

1568

Op. cit. Mars 1937.

1569

Op. cit. Mars 1938.

1570

См.: Blakelock R.M. Micromotion Study Applied to the Manufacture of Small Parts // Factory and Industrial Management. Vol. 80. Oct. 1930.

1571

Barnes R. M. Op. cit.

1572

Ibid. P. 240.

1573

Ibid. P. 230.

1574

Ibid. P. 183.

1575

См.: Hill A. V. Living Machinery. New York, 1927.

1576

Metz B. Aspects physiologiques et psychologiques de la fatigue // Médecine du travail. P. 158.

1577

Myers C. S. Op. cit. P. 46.

1578

Ibid. P. 47.

1579

Jones E. D. The Administration of Industrial Enterprises. N. Y.: Longmans, 1919. P. 221.

1580

Burtt H. E. Psychology and Industrial Efficiency. N. Y.: Appleton and Company, 1931. P. 174.

1581

Ramsay J., Rawson R. E. et al. Rest-Pauses and Refreshments in Industry. L.: The National Institute of Industrial Psychology, 1939. P. 5, 42.

1582

Burtt H. E. Op. cit. P. 191.

1583

Mayo E. Revery and Industrial Fatigue // Journal of Personnel Research. 1924. Vol. 3. № 8. P. 273.

1584

Lahy J.‐M. Recherches expérimentales sur des activités simultanées de force et de précision // Le Travail humain. 1940. Vol. 8. № 1. P. 45.

1585

Id. Les conducteurs de «poids lourds», analyse du métier, étude de la fatigue et organisation du travail // Le Travail humain. 1937. Vol. 5. № 1. P. 35.

1586

Ibid. P. 38.

1587

Ryan A. H., Warner M. The Effect of Automobile Driving on the Reactions of the Driver // The American Journal of Psychology. 1936. Vol. 48. № 3.

1588

См. один из подзаголовков журнала Le Travail humain (1933): «Physiologie du travail et psychotechnique» («Физиология путешествия и психотехника»).

1589

См.: Rabinbach A. Op. cit. P. 445; Loriol M. Op. cit. P. 68.

1590

Mignet H. Le Sport de l’air. Paris: Taffin-Lefort, 1934. P. 21.

1591

Lindbergh C. Trente-Trois Heures pour Paris. Paris: Presses de la Cité, 1953. P. 287.

1592

Ibid. P. 212.

1593

Ibid. P. 213.

1594

Ibid. P. 389.

1595

Ibid. P. 214.

1596

Mayo E. The Social Problems of an Industrial Civilization. Boston: Harvard University, 1945.

1597

См. очень обстоятельный отчет Томаса Норта Уайтхеда об опыте мастерских Готорна: The Industrial Worker: A Statistical Study of Human Relations in a Group of Manual Workers. Cambridge: Harvard University Press, 1938. T. I. P. 198, P. 215.

1598

Ibid. P. 139.

1599

Roethlisberger F. J., Dickson W. J. Management and the Worker: An Account of a Research Program Conducted by the Western Electric Company. Cambridge: Harvard University Press, 1939. P. 160.

1600

Lipman M. L. Improving Employee Relations // Personnel Journal. 1930. № 8. P. 325.

1601

См. комментарий Жоржа Фридманна об опыте Элтона Мэйо: Problèmes humains du machinisme industriel. P. 299.

1602

См.: «пропорциональная зарплата» и гонорар, выплачиваемый в зависимости от результатов работы предприятия. Schueller E. La Révolution de l’économie. Paris: Denoël, 1941. См. также о возможной роли «рабочих советов»: Bardet G. Une expérience de collaboration ouvrière à la direction d’une usine. Цит. по: Coutrot J. L’ Humanisme économique. Paris: Éditions du Centre polytechnicien d’études économiques, 1936. P. 38.

1603

См. выше, с. 298 и далее.

1604

См.: Whitehead T. N. The Industrial Worker. P. 108.

1605

См. выше, с. 357.

1606

Le Figaro. 23–26 avr. 1946.

1607

См. комментарий Жоржа Фридманна об опыте Элтона Мэйо: Problèmes humains du machinisme industriel. P. 305.

1608

Les métiers du fer // La France travaille. Paris: Éditions des Horizons de France, 1932. T. I. P. 130.

1609

Все фотографии, вошедшие в два тома издания «Франция работает» (La France travaille), выпущенного Éditions des Horizons de France в 1932–1934 годах, – это единственное крупномасштабное фотографическое исследование работы (труда), предпринятое во Франции в межвоенный период.

1610

См. выше, с. 242.

1611

La France travaille.

1612

Ibid.

1613

Ibid. P. 192.

1614

Ibid. P. 199.

1615

Ibid. P. 31.

1616

Ibid. P. 140.

1617

Floréal, l’hebdomadaire illustré du monde du travail. 1920–1923.

1618

Ibid. 20 fevr. 1921. «Le monde du travail: les terrassiers».

1619

Bordas F. La Prophylaxie de la fatigue et ses avantages sociaux. Paris: Institut général de psychologie, 1927. P. 5.

1620

Malva C. Ma nuit au jour le jour. Paris: Maspero, 1978. P. 41. Многие примеры взяты из кн.: Pillon T. Le Corps à l’ouvrage. Paris: Stock, 2012.

1621

Alline M. Quand j’étais ouvrier, 1930–1948. Rennes: Éd. Ouest-France, 2003. P. 118.

1622

Soulillou A. Les Temps promis: Élie ou Le Ford-France 580. Paris: Gallimard, 1933. P. 41.

1623

Weil S. La Condition ouvrière. Paris: Gallimard, 1951. P. 121.

1624

Navel G. Travaux. Paris: Gallimard, 1979. P. 69.

1625

См. выше, с. 287.

1626

См. выше, с. 306.

1627

См. выше, с. 343.

1628

См. выше, с. 130.

1629

Alline M. Op. cit. P. 73.

1630

Pigi C. La Fatigue de Marie Tavernier. Paris: Les Livres nouveaux, 1938.

1631

Ibid. P. 11.

1632

Ibid.

1633

Ibid. P. 117.

1634

Marie Claire. 12 mars 1937.

1635

Duval M., Gley E. Traité élémentaire de physiologie. Paris: Bailliere, 1906. P. 617.

1636

Lévi L. Le Tempérament et ses troubles: les glandes endocrines. Paris: J. Oliven, 1929. P. XVI.

1637

Ibid. P. 10.

1638

Ibid. P. XV.

1639

Ibid. P. 110.

1640

Ibid. P. 91.

1641

Ibid. P. 74.

1642

Ibid. P. 73–118.

1643

Ibid. P. X.

1644

Voronoff S. Les Sources de la vie. Paris: Fasquelle, 1933. P. 1.

1645

См.: Brown-Séquard C.‐É. On a New Therapeutic Method Consisting in the Use of Organic Liquids Extracted From Glands and Other Organs // British Medical Journal. June 1893. P. 1145–1147.

1646

Voronoff S. Quarante-Trois Greffes du singe à l’homme. Paris: Octave Doin, 1924. P. 48, 51.

1647

Серж (Сергей Абрамович) Воронов (1866–1951) – французский хирург-трансплантолог российского происхождения, возможный прототип булгаковского профессора Преображенского.

1648

Ibid. P. 91.

1649

Ibid. P. 117.

1650

Ibid. P. 98.

1651

Prédal R. L’ Étrange Destin du docteur Voronoff: en quête d’une jenesse éternelle? Paris: L’ Harmattan, 2017. P. 135.

1652

L’ Illustration. 22 nov. 1924.

1653

См.: Real J. Voronoff. Paris: Stock, 2001. P. 205.

1654

См.: https://en.wikipedia.org/wiki/Serge_Voronoff (дата обращения: 23.07.2023).

1655

См.: Medical Monkey Business // The Cincinnati-Kentucky Post. 5 Nov. 1998. P. 22.

1656

См.: Prédal R. Op. cit. P. 148.

1657

См.: Ibid.

1658

Cendrars B. L’ Amiral. Paris: Gallimard, 2014. P. 75.

1659

См. выше, с. 367.

1660

См.: Journal of American Medicine Association. 1930.

1661

См.: https://fr.wikipedia.org/wiki/Amph%C3%A9tamine (дата обращения: 23.07.2023).

1662

См.: https://www.atlantico.fr/pepite/333888/benzedrine-drogue-grandement-influence-amerique-vingtieme-siècle (дата обращения: 23.07.2023).

1663

Wiener N. I Am a Mathematician: The Later Life of a Prodigy. New York: Doubleday, 1956.

1664

Ohler N. L’ Extase totale: le IIIe Reich, les Allemands et la drogue / trad. par V. Platini. Paris: La Découverte, 2018. P. 47.

1665

Ibid. P. 46.

1666

Mondenard J.‐P. de. Dictionnaire du dopage: substances, procédés conduites, dangers. Paris: Masson, 2004. P. 750.

1667

Ibid. P. 754.

1668

Ohler N. Op. cit. P. 110.

1669

Ibid. P. 67.

1670

Conti L. An die ehrenamtlichlen Mitglieder der früheren RfR. 19 oct. 1939. Barch-Berlin R36/1360. Цит. по: Ohler N. Op. cit. P. 79.

1671

Ibid. P. 125.

1672

Wiener N. Op. cit.

1673

Ohler N. Op. cit. P. 62.

1674

Böll H. Lettres de guerre. 1939–1945 / trad. par J. Guérout. Paris: L’ Iconoclaste, 2018.

1675

Ohler N. Op. cit. P. 84.

1676

Цит. по: Frieser K.‐H. Le Mythe de la guerre-éclair (1995) / trad. par N. Thiers. Paris: Berlin, 2003. P. 209.

1677

Цит. в документальном фильме Зёнке эль Битара «La Pilule de Göring» («Пилюля Геринга»). Arte, 2010.

1678

См. документальный фильм Стивена Хоггарда «Alliés et nazis sous amphétamines» («Союзники и нацисты под амфетамином»), 2018.

1679

См.: Mondenard J.‐P. de. Dictionnaire du dopage. P. 752.

1680

Selye H. A Syndrome Produced by Diverse Nocuous Agents // Nature. 1936. July 4. 1936. P. 32.

1681

Ibid.

1682

См.: Moore H. F., Krouse G. N. Repeated-Stress (Fatigue) Testing Machines Used in the Materials Testing Laboratory of the University of Illinois // University of Illinois Bulletin. 1934. Vol. 31. № 30.

1683

См. выше, с. 346.

1684

Cannon W. B. The Wisdom of the Body. N. Y.: Norton, 1989. P. XIII.

1685

Selye H. Le Stress de la vie: le problème de l’adaptation / trad. par P. Verdun. Paris: Gallimard, 1962. P. 229.

1686

Ibid. P. 151.

1687

Selye H. L’ Histoire du syndrome général d’adaptation / trad. par Dr. Tchekoff, P.‐J. Caplier. Paris: Gallimard, 1954. P. 34.

1688

См.: Gauchet M. La Condition historique, entretiens avec François Azouvi et Sylvain Piron. Paris: Stock, 2003. P. 303.

1689

Ibid.

1690

Arendt H. Les Origines du totalitarisme / trad. par P. Bouretz, M. Pouteau, M. Leiris. Paris: Gallimard, 2002. P. 624.

1691

Milza P. Mussolini. Paris: Fayard, 1999; см.: «Le mythe de l’homme nouveau». P. 781.

1692

Иллюстрация Бориса Кустодиева. Журнал выходил в Москве под руководством Григория Зиновьева на русском, английском, французском и немецком языках.

1693

Pillon T. Virilité ouvrière // Histoire de la virilité / dir. par A. Corbin, J.‐J. Courtine, G. Vigarello. Paris: Seuil, 2011. T. III. P. 308.

1694

Milza P. Mussolini, figure emblématique de l’«homme nouveau» // L’ Homme nouveau dans l’Europe fasciste (1922–1945): entre dictature et totalitarisme / dir. par P. Milza, M.‐A. Matard-Bonucci. Paris: Fayard, 2004. P. 77.

1695

Речь Адольфа Гитлера в Мюнхене 14 сентября 1935 года, цит. в: Michaud É. L’homme nouveau et son autre dans l’Allemagne national-socialiste // L’ Homme nouveau dans l’Europe fasciste. P. 307.

1696

Michaud É. Op. cit. P. 314.

1697

Doriot J. Le Mouvement et les hommes // Lejeune B.‐H. Historisme de Jacques Doriot et du Parti populaire français. Amiens: Les Nouveaux Cahiers du CERPES, 1977. T. I. P. 68.

1698

Arendt H. Op. cit. P. 767.

1699

Pillon T. Op. cit. P. 311.

1700

См.: Depretto J.‐P. La réalité du stakhanovisme ou Staxanov par lui-même // Revue des études slaves. 1982. Vol. 3. № 54. 1982. P. 348.

1701

Ibid.

1702

Applebaum A. Rideau de fer: l’Europe de l’Est écrasée / trad. par P.‐E. Dauzat. Paris: Grasset, 2014.

1703

См.: http://www.histoire-fr.com/mensonges_histoire_stakhanov.htm (дата обращения: 23.07.2023).

1704

Friedmann G. La civilisation technicienne // Arguments. 1962. № 27–28. P. 50.

1705

Vigne É. Stakhanov, ce héros normative // Vingtième Siècle. 1984. № 1. P. 26.

1706

См.: http://www.histoire-fr.com/mensonges_histoire_stakhanov.htm (дата обращения: 23.07.2023).

1707

Arendt H. Op. cit. P. 632.

1708

Applebaum A. Op. cit.

1709

Kogon E. L’ Enfer organisé: le système des camps de concentration. Paris: La Jeune Parque, 1947. P. 118.

1710

Kotek J. Camps et centres d’extermination au XXe siècle: essai de classification // Les Cahiers de la Shoah. Vol. 1. № 7.

1711

Ibid. См.: «À quoi sert un camp?»

1712

Langbein H. Hommes et femmes à Auschwitz / trad. par D. Meunier. Paris: UGE, 1994.

1713

См.: Sofsky W. L’ Organisation de la terreur: les camps de concentration / trad. par O. Mannoni. Paris: Calmann-Levy, 1995. P. 55.

1714

Soljenitsyne A. L’ Archipel du Goulag / trad. par G. Johannet. Paris: Seuil, 1974.

1715

Cadiot J., Élie M. Histoire du Goulag. Paris: La Découverte, 2017.

1716

Среди соответствующих свидетельств см.: https://entretiens.ina.fr/memoires-de-la-shoah/Snyders/geroges-snyders/transcription/3 (дата обращения: 23.07.2023). См. также: Sehn J. et al. German Crimes in Poland. L.: Paperback, 1946. T. I. P. 53.

1717

Hilberg R. La Destruction des Juifs d’Europe / trad. par M.‐F. de Palomera, A. Charpentier. Paris: Gallimard, 1991. T. II. P. 806.

1718

Ingrao C. Croire et détruire: les intellectuels dans la machine de guerre SS. Paris: Pluriel, 2011.

1719

Ohler N. Op. cit. P. 243.

1720

Richter H.‐J. Journal de guerre, 16 et 20 novembre 1944. Цит. по: Ohler N. Op. cit. P. 246.

1721

Заявление нацистского юриста, прокомментированное Жан-Клодом Рише и Леоном Штраусом: Richez J.‐C., Strauss L. Un temps nouveau pour les ouvriers: les congés payés (1930–1960) // L’ Avènement des loisirs. P. 387.

1722

Слова, приписываемые Гитлеру. Цит. по: Ibid. P. 388.

1723

Международная конференция по труду. Вашингтон, 1919, Лига Наций, доклад, подготовленный оргкомитетом по проведению Международной конференции по труду. Вашингтон, 1919.

1724

Guerrand R.‐H. La Conquête des vacances. Paris: Les Éditions ouvrières, 1963. P. 54.

1725

Richez J.‐C., Strauss L. Op. cit. P. 403.

1726

См.: https://fr.wikipedia.org/wiki/Kraft_durch_Freude (дата обращения: 23.07.2023).

1727

Thiesse A.‐M. La Création des identités nationales: Europe, XVIIIe–XXe siècle. Paris: Le Grand Livre du mois, 1999. См. также: Thiesse A.‐M. Organisation des loisirs des travailleurs et temps dérobés (1880–1930) // Op. cit. Особенно см.: Organisations officielles soumises à une mystique nationale. P. 316.

1728

Larrue J. Loisirs ouvriers: chez les métallurgistes toulousains // Esprit. Juin 1959. P. 955. Цит. по: Rauch A. Vacances en France, de 1830 à nos jours. Paris: Hachette, 1996. P. 100.

1729

Ibid.

1730

Leo-Lagrange M. 1936, An I du Bonheur // Janus. L’homme, son histoire et son avenir. Juin 1965. № 7. «La révolution du loisir»,

1731

Daniel J. Semaines sociales de Rouen, 1938. Цит. по: Parant J.‐V. Le Problème du tourisme populaire: emploi des congés payés et institutions de vacances ouvrières en France et à l’étranger. Paris: Librairie générale de droit et de jurisprudence, 1939. P. 37.

1732

Propos d’un ouvrier de 1936. Цит. по: Trempe R., Boscus A. Les premiers congés payés à Decazeville et Mazamet // Le Mouvement social. 1990. № 150. P. 72.

1733

Цит. по: Cribier F. La Grande Migration d’été des citadins en France. Paris: Éditions du CNRS, 1969. P. 48.

1734

Baudrillard J. La Société de consommation: ses mythes, ses structures. Paris: SGPP, 1970. P. 208.

1735

См.: Conseil national de la Resistance (CNR). Plan complet de sécurité sociale.

1736

См. постановления: Silo-Agora des pensées critiques. https://silogora.org/une-histoire-de-lordonnance-4-octobre1945/ (дата обращения: 23.07.2023).

1737

См.: Institut de recherche et documentation en économie de santé. https://www. irdes.fr/EspaceEnseignement/ChiffresGraphiques/Cadrage/IndicateursEtatSante/EsperanceVie.htm (дата обращения: 23.07.2023).

1738

Постановление от октября 1945 года, статья 64.

1739

Там же.

1740

Buffin F., Tauran T. La consolidation des régimes spéciaux (1945 à nos jours) // La Sécurité sociale, son histoire à travers les textes. T. VII. P. 218.

1741

Ibid. P. 219.

1742

Urbain B. Le Système de retraite à l’épreuve de son financement. Issy-les-Moulineaux: LGDJ, 2019. P. 124.

1743

Закон о пенсиях от 9 августа 1953 года.

1744

См. выше, с. 318.

1745

Grangé A. Le régime spécial à la SNCF // La Sécurité sociale… P. 234.

1746

Doublet J. Age de la retraite et prolongation de la vie humaine // Droit social. 1961. P. 172.

1747

Urbain B. Le Système de retraite à l’épreuve de son financement. P. 61.

1748

См.: L’apparition de la vignette // Caradisiac.com. https://www.caradisiac. com/L-apparition-de-la-vignette-51019.htm (дата обращения: 23.07.2023).

1749

Simonin C. Pathologie generale // Médecine du travail. P. 171.

1750

Ibid.

1751

См.: https://fr.wikipedia.org/wiki/Histoire_de_la_m%C3%A9decine_du_travail (дата обращения: 23.07.2023).

1752

Simonin C. Évolution de la protection médicale des travailleurs // Médecine du travail. P. 774.

1753

Simonin C. Fonctionnement des services médicaux du travail // Ibid. P. 785.

1754

Ibid.

1755

См.: Laville A. L’ Ergonomie. Paris: PUF, 1976. P. 5.

1756

См.: Symposium on Fatigue / ed. by W. F. Floyd, A. T. Welford. L.: H. K. Lewis, 1953. P. 1.

1757

См. выше, с. 103.

1758

См. выше, с. 220.

1759

См. выше, с. 279.

1760

Laville A. Op. cit. P. 12.

1761

Grandjean É. Précis d’ergonomie: organisation physiologique du travail. Paris: Dunod, 1969. P. 33.

1762

Ibid. P. 27.

1763

Ibid. P. 28.

1764

См.: Kellermann F. T. et al. Vademecum d’ergonomie destiné à l’industrie. Paris: Dunod, 1964. P. 67.

1765

Woodson W.E, Tillman P., Tillman B. Human Factors Design Handbook: Information and Guidelines for the Design of Systems, Facilities, Equipment, and Products for Human Use (1966). Цит. по: Frémont H. de, Valentin M. L’ Ergonomie: l’homme et le travail. Paris: Dunod, 1970. P. 8.

1766

См.: Simonin C. Prévention de la fatigue // Médecine du travail. P. 1024–1025.

1767

См.: Kellermann F. T. et al. Op. cit. P. 74.

1768

Bugard P. La Fatigue: physiologie, psychologie et médecine sociale. Paris: Masson, 1960. P. 20.

1769

См.: Metz B. Principes physiologiques d’alimentation des travailleurs // Médecine du travail. P. 129.

1770

См. выше, с. 276.

1771

Scherrer J., Monod H. Point de vue physiologique sur la fatigue // La Fatigue, IIIe Congrès international de médecine psychosomatique / dir. par L. Chertok, M. Sapir. Toulouse: Privat, 1967. P. 18.

1772

См.: Encyclopædia Universalis. Paris, 1968. Статья «Hormones».

1773

Bresse G. Morphologie et physiologie animales. Paris: Larousse, 1953. P. 784.

1774

Ibid. P. 809.

1775

Ibid. P. 460–461.

1776

См.: Coutière H. Connais tes outils: diastases, vitamines, hormones. Paris: C. Beranger, 1943. P. 79.

1777

Ibid. P. 69.

1778

Ibid. P. 99.

1779

National Research Council. Reprint. № 122. Washington: Office of Medical Information, 1945.

1780

См. выше, с. 377.

1781

Bugard P. La Fatigue. P. 265.

1782

Bugard P. L’ Usure par l’existence. P. 17.

1783

Ibid.

1784

Metz B. Op. cit. P. 132.

1785

Ibid.

1786

Bugard P. L’ Usure par l’existence. P. 22.

1787

См. выше, с. 377.

1788

Bugard P. L’ Usure par l’existence (предисловие).

1789

Desoille H. Introduction // La Fatigue. P. 7.

1790

Bugard P. L’ Usure par l’existence. P. 13.

1791

Ibid. P. 46.

1792

Desoille H. Op. cit. P. 12.

1793

Sapir M., Flouest M.‐J., Lugassy F. La fatigue du cadre supérieur, de l’ouvrier spécialisé et de l’étudiant // La Fatigue. P. 251.

1794

См. выше, с. 376–377.

1795

См.: Duc M., Viniaker H., Barrucand D. La fatigue symptôme et la fatigue syndrome, leur diagnostic différentiel en milieu hospitalier // La Fatigue. P. 65.

1796

См. выше, с. 357.

1797

McFarland R. A. Operational Fatigue in Aviation Aero-Medical Association. 1958. Цит. по: Bugard P. La Fatigue. P. 185.

1798

David C., Fessard J. Fatigue et accidentéisme routier // La Fatigue / dir. par L. Chertok, M. Sapir. P. 195.

1799

Bugard P. L’ Usure par l’existence. P. 171sqq.

1800

Veil C. Les états d’épuisement // Vulnérabilités au travail: naissance et actualité de la psychopathologie du travail. Toulouse: Érès, 2012. P. 178.

1801

См.: Bartley S. H., Chute E. Fatigue and Impairment in Man. N. Y.; L.: McGraw-Hill, 1947. Особенно см.: Personal Factors in the Work Situation. P. 324sqq.

1802

Ibid. P. 331.

1803

Ibid. P. 336.

1804

Ibid. (Job analysis, The worker is viewed holistically). P. 337.

1805

Nègre C. La Fatigue en régions polaires. Paris: Publication des expéditions polaires françaises, 1961.

1806

Dubet F. Le Temps des passions tristes. Paris: Seuil, 2019. P. 22.

1807

См.: Travailleuses et travailleurs immigrés en France // Les Zones grises des relations de travail et d’emploi / dir. par M.‐C. Bureau, A. Corsani, O. Giraud, F. Rey. Buenos Aires: Teseo, 2019. https://www.teseopress.com/dictionnaire/chapter/229/ (дата обращения: 23.07.2023).

1808

См.: Musée de l’Histoire de l’immigration. Paris. https://www.histoire-immigration.fr/ (дата обращения: 23.07.2023).

1809

См.: Travailleuses et travailleurs immigrés en France.

1810

Elser-Falik E., Raveau H. M. Fatigue-symptôme de l’acculturation des Africains en France // La Fatigue. P. 173.

1811

Ibid. P. 177.

1812

Bugard P., Bernachon P. Étude psychosomatique d’une asthénie au long cours // Ibid. P. 180.

1813

Friedmann G. Le Travail en miettes: spécialisation et loisirs. Paris: Gallimard, 1964. P. 32.

1814

Propos d’un manager d’une grande usine d’automobile britannique en 1948 // Ibid.

1815

Ibid. P. 33–48.

1816

См. выше, с. 347.

1817

Friedmann G. Le Travail en miettes. P. 248–250.

1818

Simonin C. Examens médicaux périodiques // Médecine du travail. P. 869.

1819

Drucker P. F. La Pratique de la direction des entreprises / trad. par Bureau des temps élémentaires. Paris: Éditions d’Organisation, 1957.

1820

Bugard P. La Fatigue. P. 56.

1821

Bied-Charreton M.‐F. Usine de femmes. Paris: L’ Harmattan, 2003. P. 162.

1822

Di Ciàula T. Tuta blu. Paris: Actes Sud, 2002. P. 29.

1823

Dubost N. Flins sans fin. Paris: Maspero, 1979. P. 40.

1824

См.: La nouvelle Belle Époque // Paris Match. 12 jan. 1963.

1825

Cazes B., Morin E. La question du bien-être // Arguments. 1961. № 22. P. 1.

1826

Baudrillard J. Le Système des objets. Paris: Gallimard, 1975. P. 7.

1827

См.: 50s, All-American Ads / ed. by J. Heimann. N. Y.: Taschen, 2001. P. 398.

1828

Ibid. P. 402. См. также: Strasser S. Never Done: A History of American Housework. N. Y.: Pantheon Books, 1982.

1829

См. выше, с. 139, 352.

1830

См. выше, с. 364.

1831

Éditorial // Paris Match. 13 jan. 1963.

1832

Baudrillard J. Op. cit. P. 62.

1833

Perrot P. De l’apparat au bien-être: les avatars d’un superflu nécessaire // Du luxe au confort / dir. par J.‐P. Goubert. Paris: Belin, 1988. P. 46.

1834

Crozier M. Défense du bien-être // Arguments. 1961. № 22. P. 47.

1835

Ehrenberg A. La Fatigue d’être soi: dépression et société. Paris: Odile Jacob, 1998.

1836

Perec G. Les Choses // Œuvres / éd. par C. Reggiani. Paris: Gallimard, 2017. T. I. P. 126.

1837

Cazes B., Morin E. Op. cit. P. 2.

1838

Drancourt M. Les femmes de la bourgeoisie vivent-elles mieux que leurs grand-mères? // Réalités. Déc. 1961. № 191.

1839

См. выше, с. 204.

1840

См. выше, с. 295.

1841

См.: L’ Express. 11 avr. 1963.

1842

L’ouvrier de la prospérité // L’ Express. 29 mai 1963.

1843

Ibid.

1844

Sapir M., Flouest M.‐J., Lugassy F. Op. cit. P. 262.

1845

Ibid. P. 253.

1846

Ibid. P. 263.

1847

Freudenberger H. J. L’ Épuisement professionnel / trad. par M. Pelletier. Boucherville: Gaëtan Morin, 1987. P. 22.

1848

Ibid.

1849

См. выше, с. 396.

1850

См.: Un syndrome de fatigue démocratique // Le Un. 4 juin 2014.

1851

См.: Jacques D. D. La Fatigue politique du Québec français. Montréal: Boréal, 2019.

1852

Charles de Montalembert. https://archive.org/stream/mdemontalemberte00mont/mdemontalamberte00mont_djvu.txt (дата обращения: 23.07.2023).

1853

См.: Tilliette B. Fatigue administrative // Place publique. 8 jan. 2013. https://www.place-publique.fr/index.php/le-magazine-2/articlefatigue-administrative/ ?highlight=fatigue (дата обращения: 23.07.2023).

1854

См.: https://www.linguee.fr/francais-anglais/traduction/fatigue+institutionnelle.html (дата обращения: 23.07.2023).

1855

См.: https://fr.wikipedia.org/wiki/Secteur_tertiaire (дата обращения: 23.07.2023).

1856

См.: Nau J.‐Y. Les «troubles musculo-squelettiques»: des pathologies liées au productivisme» // Le Monde. 19 déc. 2005.

1857

См.: Ergonomie aux postes de travail: la prévention des troubles musculo-squelettiques (TMS). Paris: Cetim, 2012. P. 12.

1858

См.: Le Rapport annuel 2018 de l’Assurance Maladie: risques professsionnels. Paris: CNAM, 2018.

1859

См.: Ergonomie aux postes de travail.

1860

См.: Le Rapport annuel 2018…

1861

Ibid.

1862

Troubles musculo-squelettiques: qu’est-ce que c’est? https://sante.lefigaro.fr/sante/maladie/troubles-musculo-squelettiques/quest-ce-que-cest (дата обращения: 23.07.2023).

1863

Nau J.‐Y. Op. cit.

1864

См.: Beque M., Kingsada A., Mauroux A. Contraintes physiques et intensité du travail // Synthèse Stat’. Févr. 2019. P. 10.

1865

Nau J.‐Y. Op. cit.

1866

См.: Beque M., Kingsada A., Mauroux A. Op. cit. P. 154.

1867

Grenier-Pezé M. La maladie du geste du travail // Performances. Mars 2002; републиковано в: Les Cahiers de Préventique. 2006. № 7. P. 14.

1868

Ibid.

1869

Ibid.

1870

См. выше, с. 403–404.

1871

Clot Y. Les TMS: hyper-sollicitation ou hypo-sollicitation? // Les Cahiers de Préventique. 2006. № 7. P. 23.

1872

См. выше, с. 411.

1873

Nau J.‐Y. Op. cit.

1874

Bourgeois F. et al. Troubles musculo-squelettiques et travail: quand la santé interroge l’organisation. Paris: ANACT, 2006. P. 90.

1875

См. выше, с. 390.

1876

См.: Robert P. Dictionnaire alphabétique et analogique de la langue française. Paris: Société du Nouveau Littré, 1962. Статья «Pénible».

1877

Jolivet A. Pénibilité du travail: la loi de 2010 et ses usages par les acteurs sociaux // La Revue de l’IRES. 2011. Vol. 3. № 70. P. 33–60.

1878

Ibid.

1879

Ibid.

1880

См.: Lasfargues G. Départs en retraite et «travaux pénibles»: l’usage des connaissances scientifiques sur le travail et ses risques à long terme pour la santé. Paris: Centre d’études de l’emploi, 2005.

1881

См. выше, с. 112–113.

1882

Lasfargues G. Op. cit. P. 19.

1883

Ibid. P. 25–28.

1884

Ibid. P. 16.

1885

Декрет № 2011–354 от 30 марта 2011 года об определении факторов профессионального риска в рамках предупреждения вредного воздействия работы, а также права на досрочный выход на пенсию.

1886

См.: Le compte professionnel de prévention: définition, principes et calcul des points // Ameli. 14 nov. 2019. https://www.ameli.fr/entreprise/votre-entreprise/outils-gestion-prevention-risques-professionnels/ compte-professionnel-prevention (дата обращения: 23.07.2023).

1887

Lasfargues G. Op. cit. P. 12.

1888

Ibid.

1889

Ibid.

1890

См. выше, с. 413.

1891

См. выше, с. 417.

1892

Marion F. On ne peut faire l’économie d’évaluer tant l’usure physique que la fatigue psychologique // Le Monde. 17 févr. 2020.

1893

Casilli A. A. En attendant les robots: enquête sur le travail du clic. Paris: Seuil, 2019. P. 187.

1894

См.: Weinberg M. Retraite et pénibilité au travail: les quatre critères de la discorde // L’ Opinion. 26 déc. 2019.

1895

См.: La pénibilité au travail: ce qui change en 2018 // At Work Conseil. 16 jan. 2018. https://www.atworkconseil.fr/la-prevention-de-la-penibilite-en-2018/ (дата обращения: 23.07.2023).

1896

Ibid.

1897

Ibid.

1898

См.: Pasquesoone V. «Je ne pense pas tenir jusqu’à soixante-cinq ans»: l’inquiétude des salariés concernés par la reforme du compte pénibilité // France Info. 12 juil. 2017.

1899

Ibid.

1900

См.: Drazkam M. Pénibilité au travail: les femmes sont les plus touchées, et les moins reconnues» // Révolution permanente. 5 déc. 2017. https://www.revolutionpermanente.fr/Penibilite-au-travail-les-femmes-sont-les-plus-touchees-et-les-moins-reconnues (дата обращения: 23.07.2023).

1901

Lefilliâtre J. Grève: à la RATP, «il faut que ce soit pire lundi» // Libération. 5 déc. 2019.

1902

Daviet J.‐P. La grande entreprise: professions et culture // Histoire générale du travail / dir. par L.‐H. Parias. Paris: Nouvelle Librairie de France, 1996. T. IV. P. 292.

1903

Ibid. P. 296.

1904

Pillon T., Vatin F. Traité de sociologie du travail. Toulouse: Octares, 2003. P. 221.

1905

Термин «эргономика» впервые появился в 1949 году (когда было создано Эргономическое исследовательское общество, Ergonomic Research Society). Вероятно, создание нового термина оправдано настоятельным требованием «комфорта» и «эффективности»: «Эргономика – это комплекс научных знаний о человеке, необходимых для понимания орудий труда, машин и механизмов, чтобы использовать их с максимальным комфортом, эффективностью и безопасностью» (Laville A. Op. cit. P. 12).

1906

См.: Vocabulaire de l’ergonomie / dir. par M. de Montmollin. Toulouse: Octares, 1995.

1907

Bugard P. Stress, fatigue, dépression: l’homme et les agressions de la vie quotidienne. Paris: Doin, 1974. P. 174.

1908

Kalsbeek J. W.H. Standards of Acceptable Load in ATC Tasks // Ergonomics. 1971. Vol. 14. № 5. 1971. P. 641–650.

1909

Fraser T.‐M. Stress et satisfaction au travail: étude critique. Genève: Bureau international du travail, 1983.

1910

Atkinson J. M. Coping With Stress at Work. Northamptonshire: Thorsons, 1988.

1911

См. выше, с. 278–283.

1912

См.: Veil C. Op. cit.

1913

Peters S., Mesters P. Vaincre l’épuisement professionnel: toutes les clés pour comprendre le burn out. Paris: Robert Laffont, 2007.

1914

Cercle Sésame, 2012–2017: ce que veulent les Français. P. 196.

1915

Dejours C. Souffrance en France: la banalisation de l’injustice sociale. Paris: Seuil, 1998. P. 28.

1916

См. выше, с. 345.

1917

См.: Pezé M. Ils ne mouraient pas tous mais tous étaient frappés: journal de consultation «Souffrance au travail», 1997–2008. Paris: Pearson, 2008.

1918

См. газету Le Parisien, в которой обобщается термин «служащий»: «лицо, выполняющее некие задачи для кого-то и получающее за это заработную плату».

1919

Pezé M. Op. cit. P. 33–44.

1920

Ibid. P. 151–157.

1921

Dejours C. Op. cit. P. 30.

1922

Article 222–33–2 du Code pénal. 27 janvier 2002 (Статья уголовного кодекса.)

1923

Goanec M. De jeunes vendeuses bataillent contre l’apprentissage de l’humiliation // Mediapart. 26 juil. 2019.

1924

См.: https://fr.wikipedia.org/wiki/Harc%C3%A8lement_moral (дата обращения: 23.07.2023).

1925

Коммюнике Профсоюза высшего образования (Syndicat National de l’Enseignement Supérieur – Snesup) Университета Эври, опубликованное 11 июля 2010 года.

1926

Hirigoyen M.‐F. Des cas de plus en plus graves de harcèlement au travail // Mediapart. 5 mars 2014.

1927

См.: Épuisement professionnel et burn out // INRS. http://www.inrs.fr/risques/epuisement-burnout/ce-qu-il-faut-retenir.html (дата обращения: 23.07.2023).

1928

Freudenberger H. J. Op. cit. P. 25.

1929

Ibid. P. 29.

1930

Ibid. P. 32.

1931

Ibid. P. 133.

1932

См.: Syndrome de burn out: c’est quoi?

1933

Ibid.

1934

Olié J.‐P., Legeron P. Rapport sur le burn out // Bulletin de l’Académie nationale de médecine. 2016. 23 févr. 2016.

1935

См.: Zawieja P. Le Burn out. Paris: PUF, 2015: В Ветхом Завете приводится как минимум два примера профессионального выгорания. P. 3. См. также: Dictionnaire de la fatigue / dir. par P. Zawieja. Genève: Droz, 2016.

1936

См.: Épuisement professionnel et burn out.

1937

См.: Cercle Sésame, 2012–2017. P. 209.

1938

Les algorithmes chassent tout rapport humain // TAF. Travailler au futur. Jan. 2020. № 1. P. 57.

1939

Casilli A. A. En attendant les robots. P. 263.

1940

Palleja J. SNCF: une déshumanisation lourde de conséquences // TAF. Jan. 2020. № 1. P. 53.

1941

Loriol M. Numérisation de l’économie et transformation du travail // Cahiers français. 2017. № 398. P. 2–7.

1942

См.: Riffaudeau H. Les nouveaux esclaves du numérique // Téléobs. 21–27 sept. 2019.

1943

См.: Deliveroo, une forme d’esclavage moderne // TAF. Jan. 2020. № 1. P. 44.

1944

См.: Kristanadjaja G. «Juicers»: la course aux clopinettes électriques // Libération. 10 mai 2019.

1945

Cercle Sésame, 2012–2017. P. 209.

1946

См.: Riffaudeau H. Op. cit.: «ce modèle constitue un retour en arrière pour des centaines de milliers de travailleurs» («эта модель представляет собой шаг назад для сотен тысяч работников»).

1947

См.: Favereau É. À l’hôpital un médecin sur deux se dit épuisé // Libération. 2 déc. 2019.

1948

Raulin N. Hôpital: Agnès Hartemann, en unité de résistance // Libération. 14 févr. 2020.

1949

См.: Favereau É. Op. cit.

1950

Méda D. Le grand fosse // Le Un. 29 avr. 2020.

1951

См.: Amar C., Le Bailly D. Santé publique, qui a désarmé l’hôpital? // L’ Obs. 9–15 avr. 2020. См. также: Velut S. L’ Hôpital, une nouvelle industrie: le langage comme symptôme. Paris: Gallimard, 2020.

1952

Moniez L. L’annonce de la fusion entre Bombardier et Alstom inquiète leurs salariés des Hauts-de-France // Le Monde. 21 févr. 2020.

1953

См.: Rilov F., Eychenne A. Qui a tué vos emplois? Paris: Don Quichotte; Seuil, 2019.

1954

Cercle Sésame. 2012–2017: ce que veulent les Français. P. 208.

1955

Supiot A. Le travail humain «au-dela de l’emploi» // TAF. Jan. 2020. № 1. P. 31.

1956

См.: Les témoignages marquants des premières semaines du procès France Télécom // France Info. 25 mai 2019.

1957

Ibid.

1958

Ibid.

1959

France Télécom: «Ils ont joué avec nos vies» // Libération. 9 août 2018.

1960

См.: https://www.francetvinfo.fr/economie/telecom/suicides-a-france-telecom/ (дата обращения: 23.07.2023).

1961

Ibid.

1962

France Télécom: «Ils ont joué avec nos vies».

1963

Ibid.

1964

См.: Vuattoux J.‐C. Les suicides cachent la forêt qu’est la souffrance au travail, laquelle n’est pas encore imputée aux organisations // Slate. 28 déc. 2019.

1965

Ibid.

1966

Anders A. L’empowerment au cœur du nouveau management // Cornestone Blog. 18 oct. 2019.

1967

Hautesserres A. Management, quelles tendances pour l’année 2019? // Focus RH. 12 déc. 2018.

1968

Ibid.

1969

Petitdemange A. Management, guide complet // Les Échos Start. 18 déc. 2018.

1970

См.: Ranc A. J’étais un mauvais chef // L’ Obs. 13–19 fév. 2020.

1971

См. блог: Le réveil de la conscience.

1972

Rose A. Prenez soin de vous // In the moment. Mai 2018.

1973

Baudrillard J. Op. cit. P. 201.

1974

Castel R., Haroche C. Propriété privée, propriété sociale, propriété de soi: entretiens sur la construction de l’individu moderne. Paris: Fayard, 2001. P. 128.

1975

Gauchet M. Essai de psychologie contemporaine. Un nouvel âge de la personnalité // Le Débat. 1998. Vol. 2. № 99. P. 177.

1976

Houellebecq M. Sérotonine. Paris: Flammarion, 2019. P. 181.

1977

См.: https://fr.wikipedia.org/wiki/Parce_que_je_le_vaux_bien (дата обращения: 23.07.2023).

1978

Cercle Sésame, 2012–2017. P. 199–200.

1979

См.: Pineau É. Le burn out, un mal tabou chez les sportifs de haut niveau // Le Monde. 29 jan. 2020.

1980

Ibid.

1981

См.: Burn out amoureux: les signes qui doivent vous alerter // Femme actuelle. 2 oct. 2018.

1982

См.: Le burn out familial, signes et conséquences, comment l’éviter? // Cool Parents make happy kids. https://www.coolparentsmakehappykids.com/burn-out-familial-signes-consequences-comment-eviter/ (дата обращения: 23.07.2023).

1983

См.: Dupont G. Quand la «charge mentale» du foyer pèse sur les femmes // Le Monde. 16 mai 2017.

1984

Ibid.

1985

См.: Fallait demander // emmaclit. 9 mai 2017. https://emmaclit.com/2017/05/09/repartition-des-taches-hommes-femmes/ (дата обращения: 23.07.2023).

1986

Delisle M. Le Palais de la fatigue. Montréal: Nouvelles Boréal, 2017. P. 76.

1987

Houellebecq M. Op. cit. P. 148.

1988

Уэльбек М. Серотонин. Перевод М. Зониной.

1989

Clair J. Le Voyageur égoïste. Paris: Petite Bibliothèque Payot, 2010.

1990

См. с. 134.

1991

Pourquoi sommes-nous si fatigués? // Philosophie Magazine. Nov. 2019. № 134.

1992

См.: @ la recherche du temps, individus hyper-connectés, société accélérée: tensions et transformations / dir par. N. Aubert. Toulouse: Érès, 2018.

1993

См.: Muller L. Enjeux d’une quête anomique en des temps d’effervescence // @ la recherche du temps. P. 143.

1994

См.: Le Breton D. Tenir: douleur chronique et réinvention de soi. Paris: Métailié, 2017.

1995

Eltchaninoff M. Fatigo ergo sum // Philosophie Magazine. Nov. 2019. № 134. P. 46.

1996

Malraux C. Nos vingt ans. Paris: Grasset, 1966. P. 147.

1997

Levinas E. Totalité et Infini: essai sur l’extériorité. La Haye: Martinus Nijhoff, 1971. См.: Duthu H. Au-delà du sens commun: avec Emmanuel Levinas // Espace éthique. 23 oct. 2005. http:// espacethique.free.fr/articles.php?lng=fr&pg=123 (дата обращения: 23.07.2023).

1998

См. с. 439.

1999

En finir avec la fatigue // Ça m’intéresse. Santé. Déc. 2019.

2000

См.: Monod O. La France fait-elle partie des plus gros consommateurs de médicaments dans le monde? // Libération. CheckNews.fr. 29 juil. 2019.

2001

Médicaments pour se surpasser physiquement et intellectuellement. Paris: Balland, 1988. P. 15–16.

2002

См.: Bourg J.‐F. Le Dopage. Paris: La Découverte, 2019. См. также: Vigarello G. Le sport dope // Du jeu ancien au show sportif. P. 169–189.

2003

Respire. Créer du temps pour soi. № 1. 15 févr. 2017.

2004

In the moment. Parce qu’être soi n’attend pas. № 1. Jan. 2018.

2005

ADN. Les essentiels. № 1. 14 mars 2017.

2006

Sens et santé. Le corps, l’esprit, le monde. № 1. Mai 2017.

2007

См. выше, с. 438.

2008

Villani C. Je mets mon cerveau en roue libre // Clés. Déc. 2014. P. 56.

2009

Vanel A. J’ai tout quitté pour aller faire du surf // Ça m’intéresse. Santé. Déc. 2019. P. 49. См. также: Vanel A. Tout quitter. Paris: Flammarion, 2019.

2010

Vaincre la fatigue, c’est d’abord savoir écouter les signaux du corps // Ça m’intéresse. Santé. Déc. 2019. P. 57.

2011

Perception du stress // ADN, les essentiels. Déc. 2019. № 6. P. 50.

2012

Liberez votre esprit en dix étapes // Respire. № 1. P. 8.

2013

Cinq facons d’écouter vos émotions // Respire. № 5. P. 27.

2014

Évacuer le stress // Sens et santé. № 2. P. 25.

2015

Moment de sérénité // Respire. № 19. P. 121.

2016

См. выше, с. 341 и далее.

2017

My Switzerland: la nature te veut, dépliant touristique. Genève, 2019. P. 73.

2018

Bruant G. Anthropologie de l’effort: expériences vécues et représentation du monde. Paris: L’ Harmattan, 2017. P. 69.

2019

Bessy O. Le Grand Raid de la Réunion: à chacun son extrême et un emblème pour tous. La Réunion: Océan Éditions, 2002. P. 19.

2020

См.: Silva C. de. Philippe Richet, adepte des raids extrêmes // France Bleu. 15 jan. 2020. https://www.francebleu.fr/emissions/le-temoin-du-jour/gascogne/phlippe-richet-adepte-des-raids-extremes (дата обращения: 23.07.2023).

2021

Подзаголовок к кн.: Horne M. Latitude zero: 40 000 km pour partir à la recherche du monde. Paris: XO Éditions, 2001.

2022

См.: Lenherr R. et al. From Double Iron to Double Deca Iron Ultra-Triathlon: A Retrospective Data Analysis from 1985 to 2011 // Physical Culture and Sport. Studies and Research. 2012. Vol. 54. P. 55–67. См. также: Verchère R. Philosophie du triathlon: ou les joies et les souffrances de l’Hercule moderne. Le Crest: Éditions du Volcan, 2020. P. 113.

2023

См. выше, с. 134 и далее.

2024

Fiat É. La fatigue permet un autre rapport au monde // Ça m’intéresse. Santé. Déc. 2019. См. также: Fiat É. Ode à la fatigue. Paris: Éd. de l’Observatoire, 2018: «un herbier de fatigues qui font partie de l’humaine condition et dont nous pouvons faire des amies si nous les assumons». P. 398 («разные виды усталости, ставшие частью человеческой жизни, с которыми мы можем стать друзьями, если смиримся с ними»).

2025

См. в гл. 2.

2026

См. выше, с. 269.

2027

Favereau É. Op. cit. См. также выше, с. 432.

2028

La fatigue et la trouille // Le Monde. 2 avr. 2020.

2029

Journal de crise des blouses blanches. Épisode 15 // Le Monde. 7 avr. 2020.

2030

См.: Coronavirus: les soignants sont épuisés // France Info. 5 avr. 2020.

2031

Soignants: «Je pense Covid, je mange Covid, je dors Covid» // Libération. 5 avr. 2020.

2032

Mari J.‐P. À l’hopital, vague de fatigue et vague à l’âme // Libération. 20 avr. 2020.

2033

Journal de crise des blouses blanches. Épisode 14 // Le Monde. 9 avr. 2020.

2034

Journal de crise des blouses blanches. Épisode 9 // 31 mars 2020.

2035

Épuisement professionnel et burn out.

2036

Rérolle R. Les jours sans répit d’un urgentiste parisien // Le Monde. 4 avr. 2020.

2037

Soignants: «Je pense Covid, je mange Covid, je dors Covid».

2038

Blanchard S. Journal de bord d’un medecin de campagne victime du coronavirus // Le Monde. 2 avr. 2020.

2039

См. также: Philip T., Leglise J. C’est l’ensemble du système hospitalier qui nécessite une reforme // Le Monde. 17 juin 2020.

2040

См.: Lebelle A. Coronavirus: le palmares des emplois les plus vulnérables // Le Parisien. 28 avr. 2020.

2041

См.: La communication de LCI du 27 mars 2020. Сообщение телекомпании LCI (La Chaîne Info) от 27 марта 2020 года.

2042

См.: Постановление № 2020-323 от 25 марта 2020 года, касающееся срочных мер в отношении оплаченных отпусков, длительности рабочего времени и дней отдыха (L’ordonnance n 2020-323 du 25 mars 2020 portant mesures d’urgence en matière de congés payés, de durée du travail et de jours de repos).

2043

Yves Veyrier, secrétaire générale de Force ouvrière // La Croix. 25 mars 2020.

2044

Commerces, usines, transports: ces Français qui vont travailler «la boule au ventre» // Mediapart. 4 avr. 2020.

2045

Avec la crise sanitaire, les travailleurs invisibles sortent de l’ombre // Le Monde. 1 avr. 2020.

2046

Ibid.

2047

Ibid.

2048

Defranoux L. Auxiliaires de vie: «On est la basse classe, celle dont on ne parle pas» // Libération. 24 avr. 2020.

2049

Ibid.

2050

Ibid.

2051

Legros C. Le souci de l’autre, un retour de l’éthique du «care» // Le Monde. 1 mai 2020.

2052

Delaporte L. Les ouvriers de la logistique sont devenus les «caryatides du monde moderne» // Mediapart. 4 avr. 2020.

2053

Piquard A. La controverse politique rattrape à nouveau Amazon aux États-Unis // Le Monde. 6 mai 2020.

2054

Avec la crise sanitaire, les travailleurs invisibles sortent de l’ombre.

2055

См.: Bissuel B. Une conversion au télétravail plutôt réussie // Le Monde. 1 mai 2020. http://tnova.fr/notes/la-revolution-du-travail-a-distance-l-enquete-montravailaladistance-jenparle (дата обращения: 23.07.2023).

2056

Ibid.

2057

См.: Cailhol A. Télétravail: le boulot compresseur // Libération. 29 avr. 2020.

2058

Ibid.

2059

Linhart D. L’activité se retrouve déconnectée de sa finalité sociale // Libération. 29 avr. 2020.

2060

Ibid.

2061

См.: Cailhol A. Op. cit.

2062

Journal de crise des blouses blanches. Épisode 9.

2063

Cojean A. La croisière à la dêrive // Le Monde. 16 avr. 2020.

2064

Bui D., Le Bailly D. Covid Stories // L’ Obs. 7–13 mai 2020.

2065

Les conseils d’un psychiatre pour bien vivre le confinement // RFI. 24 mars 2020. http://www.rfi.fr/fr/science/20200324-coronavirus-conseils-psychiatre- bien-vivre-confinement (дата обращения: 23.07.2023).

2066

См.: Le confinement, reflet des inégalités sociales liées au logement et au niveau de revenu des Français // Le Monde. 21 avr. 2020.

2067

Duru-Bellat M. Cette crise met en évidence les conditions de vie très inégales des Français // Le Monde. 1 avr. 2020.

2068

Le Breton D. L’exposition au bruit et au silence est très inégalitaire // Le Monde. 28 mars 2020.

2069

Rebelles au confinement // Libération. 28 avr. 2020.

2070

Honoré C. Ce temps imposé est un temps empoisonné // Le Monde. 1 mai 2020.

2071

Cohabiter avec le coronavirus, dans la durée // Le Monde. 7 avr. 2020.

2072

Larousserie D. Coronavirus: comment sont élaborées les modélisations épidémiologiques // Le Monde. 7 mai 2020.

2073

L’enfer à la maison // L’ Obs. 9–15 avr. 2020.

2074

Mallaval C., Mouillard S. Familles confinées // Libération. 22 avr. 2020.

2075

ZEP. Moi JEune // Libération. 22 avr. 2020.

2076

См. выше, с. 438.

2077

Ballet V. Les foyers pas vaccinés contre la charge mentale // Libération. 22 avr. 2020.

Content

Жорж Вигарелло
История усталости. от Средневековья до наших дней

ВВЕДЕНИЕ

Часть первая. Средневековый мир: поиск вех для изучения

ГЛАВА 1. КАРТИНА ЯСНА, ОРИЕНТИРЫ ТУМАННЫ

Утрата жидкостей и ее последствия

Какие слова можно использовать?

Как определить степень усталости?

Что теряется?

ГЛАВА 2. ПРОСЛАВЛЯЕМАЯ УСТАЛОСТЬ ВОИНА

«Видимая» сторона тела

Привилегии, даваемые выносливостью

Воспитание через «продолжительное» страдание

ГЛАВА 3. НЕПРЕМЕННЫЕ ТЯГОТЫ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ

Видение пространства

Средневековые путешественники – кто они?

Первый симптом – усталость ног

ГЛАВА 4. УСТАЛОСТЬ КАК «ИСКУПЛЕНИЕ»

Путешествие как «наказание»

Труд во искупление

От навязанных страданий к созерцанию

ГЛАВА 5. ПОВСЕДНЕВНЫЙ ТРУД: ОТНОСИТЕЛЬНОЕ «ЗАТИШЬЕ»?

«Тривиальность» деревенского труда

Профессии и возникновение понятия «длительность рабочего дня»

Конфликты в связи с продолжительностью рабочего дня

Часы на городских башнях

Появление новых профессий

ГЛАВА 6. ОТ СКРЫТЫХ СИЛ К ВЕТРУ ПЕРЕМЕН

Перед тем как отправляться в путь

Восстановление сил

Талисманы и драгоценности

Эссенции и специи

Социальный отбор

Часть вторая. Новое время и выработка категорий

ГЛАВА 7. ИЗОБРЕТЕНИЕ СТЕПЕНЕЙ УСТАЛОСТИ

Градация физического состояния

Градация сил

Градация социальных функций

ГЛАВА 8. КАТЕГОРИИ

Изнурение как наказание

Война

Город

Королевский двор

Дух

ГЛАВА 9. ПЕРЕХОД К КОЛИЧЕСТВЕННОЙ ОЦЕНКЕ

Путешествие и его длительность

Работа и правила

Работа и появление «механики»

Труд и первые точные расчеты

ГЛАВА 10. ДИВЕРСИФИКАЦИЯ РЕЗУЛЬТАТОВ

«Болезненное» привыкание

«Патология» как исключение

Проблемы, вызванные обезвоживанием

«Тайные» дела

ГЛАВА 11. ДИВЕРСИФИКАЦИЯ «ВОЗМЕЩЕНИЯ УЩЕРБА»

Повторное изобретение освежения

Рост числа «эссенций»

От табака к кофе

Народное средство для облегчения существования?

ГЛАВА 12. НИЩЕТА И «ИЗНЕМОЖЕНИЕ»

Нищета

Массовая уязвимость

Налоговое «бремя» и «изнурение»

Часть третья. Эпоха Просвещения и вызов чувствительности

ГЛАВА 13. СТАВКА НА ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ

«Прислушиваться к своей жизни»

Усталость как нарратив

Удобства и неудобства

От разбитости к обмороку

ГЛАВА 14. НЕРВЫ: ОТ ВОЛНЕНИЯ К «ВИХРЮ»

Стимуляции и токи

«Изматывающие» возбуждения

«Вырождение»

ГЛАВА 15. О СИЛАХ

Вопросы о «пределе возможностей»

Начало исследований

Внимание «количественной стороне действия»

Расчет количества кислорода

ГЛАВА 16. «НАВЯЗАННАЯ» УСТАЛОСТЬ, СОБЛАЗН СОЧУВСТВИЯ

Зарождение сострадания

О продолжительности жизни

Разделение труда

ГЛАВА 17. БРОСАЯ ВЫЗОВ УСТАЛОСТИ

Преодоление усталости в путешествиях

Рекорды скорости

Вызов, бросаемый первооткрывателями

Вызов горам

ГЛАВА 18. ПОЯВЛЕНИЕ ТРЕНИРОВОК, ПЕРЕСМОТР ВРЕМЕНИ

Тонизирующие средства

Закаливающее действие холода

Этапы развития

Часть четвертая. XIX век и проблема расчетов

ГЛАВА 19. ГРАЖДАНИН И УПОРСТВО

Служить всем?

Новый гражданин и «настойчивость»

Чего требует честолюбие

Интенсификация распорядка дня

Дети века, уставшие от иллюзий

Элитарные круги начинают искать выход

ГЛАВА 20. ЗАКОДИРОВАННЫЙ МИР: ОТ МЕХАНИКИ К ЭНЕРГИИ

Расчет силы

Изобретение «промышленной механики»

Изобретение энергии

Новый взгляд на питание

Определение «конституции»

ГЛАВА 21. МИР ПОД УГРОЗОЙ: НИЩЕТА РАБОЧИХ

Появление жизненного опыта рабочих

Физическое состояние «бедняка»

Многоликая усталость промышленных рабочих

Прибавочная стоимость и ее логика

Тяжелый детский труд

Длительная «обструкция»

ГЛАВА 22. В ПОГОНЕ ЗА ЭФФЕКТИВНОСТЬЮ

Промышленная логика

Физиологическая логика

Логика движений

Логика энергии

Между движением и энергией

ГЛАВА 23. МИР «ПСИХИЧЕСКОЙ» УСТАЛОСТИ

Революция в литературе

Изобретение переутомления

«Борьба за существование»

Переутомление школьников

Неврастения

Создание «теории» психической усталости

ГЛАВА 24. ВЫНОСЛИВОСТЬ И «РОСТ»

Пересмотр длительности рабочего дня

Появление спорта

Создание типологии

«Защитная» химия

Новое отношение к окружающей среде

Расти

Часть пятая. XX–XXI века и психологический вызов

ГЛАВА 25. ОТКРЫТИЕ ПСИХИКИ

Окопы, «пересечение порога»

Пути «обобщения»

«Промышленная усталость»

Пересмотр условий труда

Обнаружение психической стороны

Новый взгляд на межличностные отношения

Рабочая депрессия?

ГЛАВА 26. ОТ ГОРМОНОВ К СТРЕССУ

Гормоны и темперамент

Гормоны и энергичность

От гормонов к амфетаминам

От гормонов к «стрессу»

ГЛАВА 27. ОТ «НОВОГО ЧЕЛОВЕКА» К ТРАГЕДИИ

«Новый человек» – кто он?

«Тоталитарная» пропаганда и неутомимость

Изнеможение и уничтожение

«Досуг» между тоталитаризмом и демократией

ГЛАВА 28. НАДЕЖДЫ НА БЛАГОПОЛУЧИЕ?

Конкретизация понятия «износ»

Появление эргономики

Навстречу физическим моделям

В размышлениях о «тотальном» объекте

Осуждение «расчлененного труда»

Утверждение «процветания»

ГЛАВА 29. ОТ ВЫГОРАНИЯ К ИДЕНТИЧНОСТИ

«Заболевания костно-мышечной системы»: что-то новое?

Определение тяжести труда

От стресса к выгоранию

Проблема управления

Ежедневная усталость – откуда она берется?

Избежать ограничений или осознать их?

ПОСЛЕСЛОВИЕ. «ВИРУСНЫЕ» СЮРПРИЗЫ И УГРОЗЫ

Медицинский персонал и изнуренность

Труды и дни

Ограниченное время и пространство

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания