Даниил Сергеевич Калинин

Злая Русь. Царство

© Даниил Калинин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии Дитрих фон Грюнинген по своему обыкновению поднялся на самую вершину внутренней цитадели замка. Здесь, взирая на близлежащие окрестности с высоты донжона, он чувствовал себя свободнее и вольнее, чем в стылых, плохо отапливаемых и зачастую сырых каменных чертогах.

Ледоход на Эмбахе (так русы называют реку Омовже) в этом году начался относительно рано, в середине марта. Он же стал причиной свертывания всей боевой деятельности ордена – весной и осенью этот край лесов, рек и болот абсолютно непроходим для тяжелой рыцарской конницы, для всадников-сержантов и неизменного обоза. Здесь, в Ливонии, действуют те же самые законы войны, что и в Пруссии, – рыцари могут покорять язычников зимой, когда реки и болота замерзают, превращаясь едва ли не в торную дорогу, да сухим летом. Впрочем, летние рейды совершаются в основном на коггах, морских и речных судах, на которых братья и полубратья ордена поднимаются вверх по рекам, и прежде всего летом ведется постройка новых замков.

Только благодаря им ордену удается удержать непокорную землю северных язычников!

Местные замки не чета укреплениям Штаркенберга в Святой земле – бывшего французского замка Монфор, «Неприступной горы». Но главная резиденция ордена, в которой хранятся сокровищница и архив, и должна быть защищена лучше всех. А здесь… Здесь достаточно возвести одну сильную башню-донжон и обнести ее рвом и частоколом, чтобы укрепление можно было назвать замком.

Конечно, лучше строить его на острове или вдающемся в реку мысе, отрезав от суши очередным рвом. Построить внутри жилища для гарнизона, арсенал, подготовить выложенные камнем подземные хранилища для еды, открыть госпиталь. И конечно, оставить гарнизон – хотя бы сотню полубратьев-сержантов и крещеных балтов во главе с двумя-тремя рыцарями. Главная сила гарнизона – это тяжелая конница, что может одной вылазкой опрокинуть осаждающих. Ливы, эсты, латгалы – все они достаточно храбры и воинственны, но плохо вооружены и практически не защищены броней. Любители засад и нападений на маршах, они с трудом выдерживают таранные атаки рыцарей и сержантов, а искусные арбалетчики ордена зачастую выходят победителями из перестрелок с местными лучниками. Так что большинство новых замков выдерживает зимние осады балтских язычников. Со временем же искусные каменотесы ордена перестраивают донжон из булыжников и валунов, а следом за цитаделью и окружающие ее стены.

Как это случилось и в Дерпте.

Впрочем, Дерпт ранее был сильной деревянной крепостью схизматиков русов. Основанная на Омовже в незапамятные времена (говорят, еще конунгом Ярицлейфом по прозвищу Мудрый во время его княжения в Хольмгарде-Новгороде), крепость Юрьев была центром влияния русов. Местом сбора дани у местного населения и важным торговым градом, расположенным на пересечении нескольких купеческих маршрутов. Когда же Гардарика распалась на множество княжеств и влияние их конунгов ослабело, Юрьев не раз брали на меч и сжигали эсты и латгалы, а двадцать три года назад он был отбит братьями тогда еще Ордена меченосцев. Правда, спустя восемь лет, когда эсты подняли большое восстание, Юрьев вновь стал русским.

В последний раз!

Новгород посадил в крепости сильную дружину в две сотни ратников, а возглавил ее князь-предатель Вячко. При мыслях о Вячко лицо молодого еще рыцаря, в свои двадцать восемь лет сумевшего завоевать доверие великого магистра Тевтонского ордена Германа фон Зальца (!) и ставшего ландмейстером Ливонии, исказилось от гнева.

Вячко-иуда, Вячко-клятвопреступник!

Вячко был князем Кукенойса, основанного когда-то не менее известным, чем Ярицлейф, конунгом, чья темная, мрачная слава изобличала его в колдовстве. Звали его Всеславом Чародеем. Вячко происходил из Полоцких Рюриковичей и был их вассалом. Но помощи последних не хватало, чтобы остановить разбойные набеги воинственных литовцев с запада и усиливающееся давление Рижского епископа вкупе с молодым Орденом меченосцев на севере. Тогда Вячко решил заключить с Рижским епископом Альбрехтом фон Буксгевденом союз, отдав часть своей земли епископу в обмен на помощь в борьбе с литовцами. Что же, Альбрехт был вполне честен со своим союзником – так, в конфликте своего вассала Даниила из Леневардена и Вячко он принял сторону последнего. Сдержав слово, епископ также отправил в помощь князю Кукенойса двадцать рыцарей с арбалетчиками и опытными каменотесами, способных укрепить замок Вячко, расположенный в выгодном месте – на мысе у впадения реки Кокны в Западную Двину.

Но Вячко – Вячко отплатил за дружбу предательством, перебив всех людей епископа, когда последние оказались безоружны. Лишь трем рыцарям удалось спастись. Но кровавый изменник не просто предал и перебил союзников – зная о планах епископа отправиться в земли тевтонцев (Альбрехт надеялся привлечь новых участников к Ливонскому крестовому походу) и желании вернуться домой группы германских рыцарей, Вячко призвал Полоцкого князя Владимира пойти войной на Ригу. За несколько лет до того Владимир уже осаждал главную цитадель епископа и крестоносцев в Ливонии, однако не преуспел: его ратники, будучи искусными лучниками, не знали осадных орудий и не могли взять сильную крепость. А вынудить город к сдаче долгой осадой русы не могли без собственного флота. И отступили, увидев, как в Ригу прибывают корабли с продовольствием и подкреплениями.

Однако атака Вячко имела бы полный успех: без епископа, бывшего душой обороны при прошлой осаде, и большей части рыцарей (изменник подло истребил лучших крестоносцев) город стал бы легкой добычей Владимира Полоцкого.

Однако план предателя расстроили спасшиеся при резне рыцари, успевшие упредить Альбрехта фон Буксгевдена и крестоносцев до их отплытия. Конечно, епископ остался в Риге, уговорив остаться и многих воинов, а Вячко, узнав о том, что его подлый план не сработал, сжег свой замок и покинул отцовскую землю вместе с дружиной.

Бывший князь Кукенойса стал самым последовательным врагом крестоносцев. Неудивительно, что он проявил себя во время восстания эстов в 1223 году от Рождества Христова и последующего его подавления. Эсты и русы Вячко захватили с помощью новгородцев Дерпт и долго сражались на его стенах, выдержав первую, Пасхальную осаду весной 1224 года. Помимо собственной дружины Вячко и новгородского гарнизона, в крепости укрылись также множество эстов с семьями, к тому же Юрьеву была обещана сильная помощь Новгорода.

Однако крестоносцы опередили русов – собрав под свои знамена множество крещеных ливов и латгалов (в свое время также натерпевшихся от набегов эстов), они вновь осадили Дерпт, уже в августе. Построив большое количество камнеметов и бревенчатую осадную башню, вырыв подкоп, после двух недель боев воины Ордена меченосцев, рыцари Рижского епископства и крещеное ополчение балтов взяли Юрьев штурмом. Вячко и новгородцам предоставили возможность свободно покинуть город, с чем Дитрих был категорически не согласен, разве что последнее было хитрой уловкой, но упрямый рус отказался уйти. В итоге остатки его воинства перебили и убили самого князя – надышавшиеся дымом в подожженной цитадели, под конец штурма русы уже не могли продолжать схватку. А с ними погибли и все укрывшиеся в городе жители – ливы и латгалы учинили настоящую резню, не щадя ни женщин, ни детей.

Впрочем, Дитрих фон Грюнинген совершенно не жалел язычников, во время восстания рубивших головы всем попавшим в плен германцам и датчанам и приносящих в жертву языческим божкам католических священников и миссионеров. С его точки зрения, эсты получили заслуженную кару. А что под раздачу попали и женщины, и дети, его волновало мало – во время восстания ведь также погибло немало невинных христиан, не способных за себя постоять.

Подавление восстания эстов (к слову, сумевших с помощью русов разбить даже крупное датское войско) стало серьезным успехом меченосцев. Во-первых, они сумели завладеть всей землей эстов (кроме северной прибрежной ее части с датским Ревелем). Во-вторых, избавили ее от всякого влияния князей русов, заставив также начать колебаться жителей приграничного Пскова.

Четыре года спустя большое новгородское войско во главе с князем Ярицлейфом (Ярославом Всеволодовичем) двинулось в земли ордена, желая поквитаться с рыцарями за падение Юрьева, а также Феллина и Одепте (именуемого русами «Медвежьей Головой»). После штурма крепостей были перебиты все новгородские воины – к примеру, в Феллине всех выживших повесили. Но лазутчики Буксгевденов (младший брат Альберта, такой же деятельный и воинственный, Герман стал епископом Дерпта) сумели поднять в Пскове панику, убедив жителей, что неистовый Ярослав собирается занять город и подчинить его себе. В итоге псковская рать заперлась в крепости, отказавшись объединяться с новгородцами, а на помощь мятежному городу выступило все войско меченосцев. Ярослав ушел без боя, а Псков несколько лет был независим от Новгорода и держал союз с германскими крестоносцами.

Погруженный в свои мысли и не замечающий ничего вокруг, Дитрих тяжело вздохнул, размышляя о том, как же все в жизни недолговечно. Ярослав все же поквитался с меченосцами – в битве на Омовже, той самой реке, что вытекает из озера Вирцзее и впадает в Чудское озеро, на берегах которой и стоит Дерпт. Ярослав удачно выбрал момент для наступления – к зиме многие участники крестового похода предпочитают возвращаться домой. Благо, что до родовых германских земель из Ливонии путь гораздо короче, чем из Святой земли. Впрочем, стоит все же признать, что и сами рыцари ордена вели себя слишком нагло и беспечно, спровоцировав князя на ответный удар серией набегов. Так или иначе, в 1234 году от Рождества Христова псковичи решили не играть с судьбой, заключив мир с князем и приняв в город новгородского посадника, а значительная рать Ярослава беспрепятственно подступила к стенам Дерпта. Правда, и в крепости стоял сильный гарнизон – здесь пребывало большинство братьев-рыцарей во главе с великим магистром Фольквином фон Наумбургом. Сильный отряд рыцарей стоял также и в соседнем Оденпе. Однако помимо «сезонного» ослабления ордена, его силы серьезно подорвала и борьба с папским легатом Балдуином Альнским, вылившаяся в вооруженное противостояние крестоносцев друг с другом и закончившаяся лишь весной того же года. Кроме того, ополчение ливов и латгалов великий магистр собрать, конечно, не успел, но все же рискнул на совместную с гарнизоном Оденпе вылазку, рассчитывая сокрушить русов совместным ударом с двух направлений. Может, Фольквин рассчитывал, что удар второго отряда меченосцев станет для Ярослава внезапным, испугает его людей, или же счел, что русы в схватке не сильно искуснее балтов, коих рыцари зачастую громили меньшим числом. Но его надежды не оправдались: не получилось застать врага врасплох, не удалось изменить ход битвы и подкреплению из Медвежьей Головы. А сами русы доказали, что в честной схватке они ничем не уступают германским рыцарям. Зато численность в сече с равным противником еще как важна.

Ярослав разбил великого магистра под стенами Дерпта, обратил крестоносцев вспять. Правда, самому Фольквину фон Наумбургу удалось отступить в крепость и закрыть ворота, большинство же рыцарей и сержантов пытались бежать по льду Омовжи, преследуемые русами, и были истреблены ими. Часть тяжелых всадников так и вовсе провалились под лед. Но русы, разбив меченосцев, не пытались осаждать город, ограничившись разорением окрестностей и заключением почетного для них мира. Так, восточная и южная части Дерптского епископства отошли к Пскову, а меченосцы надолго позабыли о своих набегах на новгородские земли.

Но это, пусть и чувствительное, поражение ордена не стало его концом – вовсе нет! Уцелели гарнизоны большинства замков, уцелел гарнизон Риги, магистр вполне еще мог объявить сбор ополчения, привлечь новых паладинов из Германии и, наконец, взять наемников. Что и было осуществлено два года спустя. Поняв, что меченосцам пока не удастся тягаться силами с русами на их исконных землях, папа Григорий IX объявил крестовый поход в Литву. И Фольквин фон Наумбург, пусть и понимал неготовность ордена к серьезному походу, после предшествующего конфликта с папским легатом перечить воли великого понтифика не рискнул. Собрав добровольцев, наемников, ополчение крещеных балтских племен и сумев даже привлечь к походу русов (литовцы нападали и на русские княжества, так что идею совместного похода в Новгороде и Пскове поддержали), великий магистр двинул достаточно мощное войско в толком не известные его людям земли.

За что и поплатился в битве при Сауле.

Литовцы умело заманили тяжелую рыцарскую конницу и псковских ратников в болота, одновременно с тем растянув войско крестоносцев в линию, а после истребили его фланговым ударом – в основном, расстреливая из луков и закидывая дротиками крестоносцев с безопасного для себя расстояния. Погибли и Фольквин, и весь цвет рыцарства.

Череда несчастий, обрушившаяся на меченосцев, окончательно добила орден, совсем недавно бывший на пике своего могущества. Может, варварское истребление женщин и детей в Юрьеве, а также расправа над пленными русами вызвала гнев Божий? Может, само понятие мести, пусть даже и язычникам, в корне расходится с евангельским учением? Нет, рыцарь-крестоносец Дитрих фон Грюнинген об этом не задумывался – ведь тогда бы пришлось осмысливать и то, что убивать с именем Господа на устах и во имя Господа есть не что иное, как кощунство. По крайней мере, если речь идет не о защите своего дома, своей родины, а о завоевании чужих земель.

Спасая позиции католиков в Ливонии, на следующий год папа объединил оставшихся меченосцев с главным германским рыцарско-монашеским орденом дома Святой Девы Марии Тевтонской в Иерусалиме, или, кратко, Тевтонским орденом. Разбитые меченосцы вошли в него на правах самостоятельной Ливонской комтурии, сохранив право носить алый меч на щитах и сюрко, а для усиления их в Ригу прибыло шестьдесят рыцарей и шесть сотен полубратьев-сержантов. Первым ландмейстером комтурии стал Герман фон Балка, сохранивший за собой также звание ландмейстера и Пруссии, но доблестный рыцарь был уже болен и стар. И вслед за ним комтурию принял Дитрих фон Грюнинген.

И вот ныне он томится в пограничном Дерпте, размышляя над будущим ордена – очевидно, не столь светлым и блестящим, как ему хотелось бы. Фактически задачу покорения Ливонии выполнили еще меченосцы, отвоевав у язычников клочок земли, зажатый между воинственной Литвой и сильным Новгородом. Конечно, атаковав Литву, бывший великий магистр взялся за непосильную задачу, однако и с помощью тевтонцев отомстить за разгром при Сауле невозможно… Рыцарей и полубратьев хватает лишь удерживать от восстания мятежных духом язычников, крестившихся по принуждению, но не изменивших вере предков в душе. Однако где добыть славу, честь? Где и как теперь добиться побед, благодаря которым молодой ландмейстер вписал бы свое имя в историю?

Впрочем, в Дерпте томится не только он – здесь собрались многие выжившие рыцари-меченосцы, здесь же занял епископский престол Герман Буксгевден. После смерти брата он стал самым непримиримым клириком, ненавидящим местных язычников, и особенно ортодоксов схизматиков! Епископ спит и видит объявление нового крестового похода – в земли русов! Здесь же нашел свое пристанище и изгнанный новгородцами из Пскова князь Ярослав Владимирович, мечтающий вернуть свой город. У бывшего союзника во втором по величине и значению городе Русского Севера осталось множество сторонников, но увы, момент для выступления против Новгорода совершенно неподходящий. Главные силы тевтонцев заняты сейчас борьбой с мусульманами в Святой земле, ордену не хватает людей даже покорять неистовых пруссов, не говоря уже о помощи ливонцам (так ныне величают рыцарей Ливонской комтурии), и сил для открытого противостояния с русами просто нет.

С другой стороны, если ситуация изменится и позиции Ярослава Всеволодовича в Новгороде пошатнутся, то кто знает, кто знает…

От тяжелых, неторопливых дум ландмейстера отвлек взволнованный голос полубрата-сержанта, поднявшегося вслед за Дитрихом на вершину донжона:

– Господин, в Дерпт прибыло двое русов. Они говорят, что держат путь из Новгорода, и просят о встречи с вами. Называют себя посланниками городского посадника.

Дитрих не стал спешить с ответом, сохранив выражение полной невозмутимости на лице, но сердце его отчаянно забилось. Неужели то, о чем он втайне мечтал… Нет, вначале нужно выслушать посланников, а уже после делать выводы. Иначе слишком горьким будет разочарование.

Но все же, начав спускаться вниз по винтовой лестнице, ливонский ландмейстер не мог не задавать про себя один и тот же вопрос: а вдруг? А вдруг его безмолвная мольба услышана, и Господь все же посылает им шанс?!

Глава 1

Дитрих фон Грюнинген порывисто, едва ли не бегом ворвался в просторную залу донжона, уже на самом пороге ее заставив себя замедлить шаг. Впрочем, окружающим все равно показалось, что внутрь залетел упругий сгусток нервов и крепких мышц, укрытый плащом с красным крестом меченосцев. Ландмейстер окинул ищущим взглядом сырую и стылую залу, несмотря на значительных размеров очаг, в котором всю осень и зиму неизменно поддерживают огонь, и на еще потрескивающие угли в развешенных по стенам железных корзинах. Помимо них, серый камень украшают лишь белые полотна с черным тевтонским крестом и алым мечом ливонцев, да еще оружие, как трофейное, так и клинки крестоносцев.

А более ничего и нет – вступая в орден, все рыцари дают обет бедности.

Мгновение спустя старший над братьями Ливонской комтурии молодой рыцарь увидел новгородских посланников. Прежде всего выступившего чуть вперед среднего роста жилистого темноволосого парня, ровесника Дитриха или даже моложе. Вот только тяжелый взгляд серых глаз много повидавшего человека и шрамы, украсившие лицо воина, тут же заставили забыть о его возрасте. Второй посланник, вставший чуть позади своего товарища, был старше и значительно крупнее. Таких рослых, широких в плечах и буквально дышащих мощью и спокойной уверенностью в себе мужей Дитрих встречал нечасто. А может, и вовсе никогда не встречал. Он даже запнулся при взгляде на русобородого гиганта русича, прежде чем начать свою речь, но быстро совладал с внезапно накатившей неуверенностью.

– Я ландмейстер Ливонской комтурии Ордена дома Святой Девы Марии Тевтонской в Иерусалиме Дитрих фон Грюнинген. Вы желали встречи со мной – вы ее получили.

Как и предположил Дитрих, заговорил именно темноволосый русич – выйдя вперед, он продемонстрировал свое положение в паре посланников, дав понять, что гигант есть лишь простой телохранитель. Хотя «простой» все же не слишком уместное в отношении гиганта понятие.

Новгородец заговорил неспешно, тщательно выговаривая слова и делая небольшие паузы, чтобы присутствующий здесь же толмач мог все перевести, – не отрывая при этом своего тяжелого взгляда от ландмейстера:

– Приветствую славного рыцаря-крестоносца, и также передаю тебе привет, Дитрих фон Грюнинген, от новгородского посадника Степана Твердиславича, бьющего тебе челом.

Когда сержант, разумеющий речь русов, закончил перевод, и в зале воцарилось тягостное молчание, ландмейстер, начав понемногу заводиться, нехорошо улыбнулся.

– Вот как? Вы проделали столь долгий путь, чтобы передать мне привет посадника?!

Темноволосый русич, едва ли не издевательски улыбнувшись в ответ (ехидство и раздражающая в себе уверенность в его ухмылке угадывались наверняка), спокойно произнес:

– Нет, не только. Он велел передать тебе, славный ландмейстер Ливонской комтурии Тевтонского ордена, что Новгород желает освободиться от власти князя Ярослава и его щенка Александра, что новгородцы отныне и вовсе не желают верховенства каких-либо князей. Он велел сказать, что ныне пришло лучшее время, чтобы это осуществить, и что в обмен на военную помощь крестоносцев Новгород станет верным союзником ордена!

Сердце Дитриха фон Грюнингена забилось часто и сильно, разгоняя по жилам кровь, и буквально вся его сущность воскликнула: «Вот оно!» Однако же, не проявив внешне своего воодушевления, он спросил спокойно, даже с легкой издевкой:

– Вот как? И что же повлияло на решение новгородцев, ранее самих приглашавших на княжение Ярослава, и не раз приглашавших?

Посланника, однако, каверзный вопрос не смутил.

– Приглашая ранее князя Ярослава Всеволодовича, Новгород заручался поддержкой могучего Владимирского княжества и мог рассчитывать на великокняжескую рать в противостоянии с орденом или свеями. Однако ныне между старшими братьями Всеволодовичами назревает не просто вражда – пахнет большой бранью. Старший брат, великий князь Юрий, провозгласил себя базилевсом и потребовал, чтобы Ярослав и Александр присягнули ему как базилевсу. Но Ярослав ожидаемо возмутился и отказался присягать, а Юрий в отместку двинул рать к Торжку, желая перекрыть движение хлебных обозов на север. Ныне новгородский князь собирает рать, чтобы схватиться со старшим братом, а Юрий… Мы пока не знаем, что делает Юрий и какими именно силами осадили Торжок. Зато знаем, что зимой в южные пределы Руси вторглись новые степняки-агаряне, носящие имя монголов. Они разбили великокняжескую рать под Переяславлем-Рязанским, заставив остатки ее бежать в город, искать спасения за крепостными стенами. Также они осадили Рязань и использовали для штурма ее настоящие пороки, разрушив крепкую деревянную стену до основания на ширине в несколько сотен шагов. Рязанский князь чудом откупился от хана агарян Батыя, и тот покинул пределы его земли. Но знающие люди сообщают, что Батый ныне жаждет ударить по Владимиру и покарать наглеца, посмевшего вывести против его ратей свою дружину. А ведь воинство монголов бесчисленно, и оно сокрушило все царства Востока, включая богатейший Хорезм и славную своими батырами Волжскую Булгарию!

Ландмейстер внимательно слушал перевод толмача, стараясь не выдавать своих чувств. Что-то из озвученного посланником он уже слышал, что-то оказалось для него откровением. Так, про зимнее вторжение монголов на Русь до Дерпта дошли лишь обрывочные неясные слухи, создавшие впечатление об очередном, не самом серьезном набеге степняков – было не совсем понятно даже, кто напал, куманы или иные язычники. О монголах Дитрих знал чуть больше – крестоносцы, с отчаянным упорством защищающие свои владения в Святой земле, были достаточно осведомлены о событиях на востоке. И о монголах, сокрушивших Хорезм, а после разбивших и грузин, ранее готовящих собственный крестовый поход, были наслышаны… Выходит, новый враг докатился уже и до Руси! Впрочем, беды русов-ортодоксов его волновали мало, гораздо важнее были новости о зародившейся вражде между братьями Всеволодовичами. А весть о провозглашении Юрия базилевсом уже достигла ордена, но не особенно впечатлила рыцарей. Кем бы ни назвался великий князь, править ему все равно лишь Владимиром!

Но брань между братьями-князьями… Ею действительно стоит воспользоваться!

Между тем новгородец продолжал неспешно говорить:

– Торжок мы желаем отбить, но и только. Наши ратники не должны понапрасну лить кровь в брани между Всеволодовичами, пусть Ярослав и Юрий выйдут на Божий суд и в личном поединке решают, кто из них и кому должен подчиниться. Но даже если это чудо свершится, и князья прольют собственную кровь, а не кровь своих воев, все одно для Новгорода это ничем хорошим не кончится. Победит Ярослав, неважно, в сече или честном поединке, и сам сядет во Владимире, оставив Новгород за сыном. И когда придут поганые агаряне, он призовет на гибельную брань новгородскую рать. Но коли верх возьмет Юрий, то он также призовет нас сражаться против монголов; а еще ходит слух, будто новоявленный базилевс жаждет сменить выборного посадника на собственного, назначаемого, и увезет вечевой колокол во Владимир, отменив наше вече!

Даже не понимая слов русича, Дитрих отлично воспринял его негодующий, совершенно искренний в своем справедливом гневе тон. А когда толмач закончил перевод, не удержался и от мимолетной, но крайне самодовольной улыбки. Действительно, ситуация у новгородцев сложилась очень непростая.

– Значит, вы рассчитываете, что орден…

Ландмейстер специально не довел свою речь до конца, желая дать высказаться посланнику, и тот Дитриха не разочаровал.

– Заключив союз с орденом, как некогда это сделал Псков, Новгород обретет независимость от князей и тем самым избежит гнева и мести хана Батыя, от которого мы надеемся откупиться. Ежели не выйдет, орденские бастиарии, способные построить собственные пороки и вооруженные мощными крепостными самострелами, как мы надеемся, помогут отстоять нам город. Пусть мы называем друг друга схизматиками, но все одно, мы ведь христиане. И коли на Новгород пойдет тьма безбожных язычников, разве откажут славные ливонские рыцари нам в помощи, разве сражения с агарянами есть не главное призвание воинов Христа?

Дитрих фон Грюнинген надменно вскинул подбородок.

– Называя себя христианами, вы отказываетесь смириться с властью великого понтифика, папы римского! Кто возжелает помочь схизматикам, если вы не соглашаетесь признать правильность католического богослужения?

Выслушав толмача, посланник отрицательно качнул головой.

– От веры предков наших мы не откажемся. В знак особого расположения к ордену мы готовы пустить в наши земли ваших проповедников, позволим им построить свои церкви, коли паства их будет достаточно велика, но не более того. Ежели кто захочет креститься по католическому обряду, что же, это его право. Но Пскову вы помогали, не пытаясь перекрестить его жителей.

На это замечание ландмейстер поначалу не нашелся, что ответить. И лишь после достаточно длительной паузы заявил:

– Псковичи помогали нам в войне против Литвы.

Посланник согласно склонил голову.

– И Новгород не откажет в этой помощи ордену, ведь литовские язычники-разбойники разоряют и наши земли. Объединившись, мы смогли бы воздать ворогу должное за гибель наших людей при Сауле, но для этого Новгород должен устоять во время нашествия монголов. Не забывай, славный ландмейстер, что купцы наши богаты и что за оказанную помощь мы щедро вознаградим наших новых друзей. А переданного нами злата, да серебра, да самоцветов ярких, да шкур соболиных будет достаточно для того, чтобы орден мог нанять множество славных воев в западных землях.

Дитрих замолчал, обдумывая озвученное предложение. Посылать рыцарей и полубратьев-сержантов сражаться и умирать за схизматиков русов было, конечно, глупо, но… Но они обещали щедро заплатить, а не в правилах русов нарушать свое слово. Кроме того, пусть капелланам ордена всего лишь разрешили проповедовать в землях Новгорода, но ведь и это достижение можно подать как крупный успех не только перед магистром ордена Германом фон Зальца, но даже и в Риме. Католические священники начали крестить Русь – вот как это можно назвать. В сущности, даже не солгав… Наконец, если новгородцам удастся откупиться от монголов, можно будет напомнить им и об обещанной помощи – и вместе с русами вернуть литовцам старый должок!

В любом случае сейчас лучшее время, чтобы начать действовать. Междоусобная вражда подорвет силы братьев Всеволодовичей, и кто бы из них ни взял верх, коли Новгород закроет ворота перед победителем, а войско крестоносцев выступит ему на помощь, ни Ярослав, ни Юрий не решатся на штурм. И даже против монголов можно помочь русам. В конце концов, на деньги самих новгородцев можно нанять достаточно большое число арбалетчиков, мастеров осадного дела, привлечь безземельных рыцарей, добывающих пропитание мечом, а уж после того как новгородцы сами впустят крестоносцев в свой город, какая сила заставит орден его покинуть?

Но вслух ландмейстер Ливонской комтурии сказал, конечно, иное:

– И что же, монголы действительно так сильны?

В этот раз, прежде чем ответить, русы обменялись короткими красноречивыми взглядами, после чего темноволосый посланник промолвил прямо:

– Мы сражались с ними под Переяславлем-Рязанским в составе тысячи, что княжич Александр отправил на помощь дядьке. И да, они очень сильны. Прежде всего, своей многочисленностью. Юрий собрал на помощь Рязани могучую рать, числом превосходящую твою комтурию. Считая и рыцарей, и сержантов, и местное ополчение, и наемников, славный ландмейстер. Но даже эта рать едва ли не вдвое уступала ордынской тьме! А ведь с нами сражались не более половины поганых Батыя. В основном это легкие всадники, вооруженные, однако, мощными составными луками – стрела из них летит очень далеко и может пробить кольчугу даже наконечником-срезнем. Однако у ворога было достаточно и закованных в дощатые брони гридей, а главное, у них рать поделена на десятки, сотни и тысячи, и темники с легкостью управляют ею на поле боя. При этом вои монголов беспрекословно подчиняются своим военачальникам и не смеют отступать без приказа, даже проигрывая и неся большие потери. Самое же страшное, что новые агаряне, в отличие от других степняков, имеют пороки, с помощью которых крушат деревянные стены наших крепостей. Никогда еще кочевники не имели осадных орудий, и это делает их воистину страшным для нас врагом.

Дитрих фон Грюнинген ни на мгновение не усомнился в речах русов: оба посланника выглядели искушенными, крепкими воинами, не бросающими слов на ветер и не привычными придумывать россказни о своих подвигах или же со страха в десятки раз преувеличивать число врагов. Пусть даже их слова вряд ли являются истиной – не может быть, чтобы число монголов было вчетверо, а то и впятеро больше воинов в его комтурии! – но все же враг серьезный, это очевидно. Да и потом, слабый враг не расправился бы с Хорезмом на пике его могущества…

Сделав небольшую паузу, русич продолжил:

– К слову, псковичи ждут возвращения изгнанного из града князя Ярослава Владимировича – насколько нам известно, сейчас он живет в Дерпте. Так вот, когда вы проверите правдивость моих слов и соберете воинов, созовете ополчение и выступите к Пскову, Степан Твердиславич постарается выманить из города присланную князем новгородскую дружину и назначенного посадника. Эти вои верны Ярославу Всеволодовичу, и сейчас убрать ратников из града невозможно, но мы не хотим крови сородичей и сумеем обманом призвать их в Новгород, когда орден будет готов начать действовать. Связь со Степаном Твердиславичем вы будете поддерживать через нас, но пока вы проверяете мои слова и готовитесь к походу, мы на время покинем Ливонию и отправимся в земли свеев. В Новгороде уже известно, что папа Григорий Девятый объявил новый крестовый поход на Ямь и Сумь и что свеи задумываются над тем, чтобы ударить и по нашим землям. Мы желаем заранее упредить их удар, предложив союз, и попросить помощи против Всеволодовичей, а главное – против монголов. За нее мы готовы уступить свеям Ладогу, коли те не станут мешать нашей торговле с Готским берегом и Любеком и не примутся давить купцов пошлинами.

Дитрих фон Грюнинген лишь согласно кивнул, про себя, однако, дивясь осведомленности новгородских посланников и хитрости их посадника. А заодно делая в уме зарубку насчет монголов: коли новгородцы готовы отдать шведскому королю Альдеборг, значит, опасность со стороны новых агарян действительно весьма существенна. В таком случае встретить неизвестного врага действительно стоит на чужой земле, и шведские рыцари станут естественным союзником в будущей войне со степняками.

Между тем русич продолжил:

– Наконец, у нас к вам еще одна просьба, славный ландмейстер. Степана Твердиславича беспокоит то, что в спину ордену, когда рыцари уже выступят на помощь Новгороду, могут ударить литовцы. А также то, что к победителю в междоусобной брани братьев могут примкнуть князья Смоленска и Полоцка. И тогда сил напасть на Новгород у взявшего верх во вражде хватит наверняка. Чтобы избежать этого, не лучше ли будет заранее натравить язычников-литовцев на земли князей, способных стать союзниками одного из Всеволодовичей? Ведь если до ушей литовцев дойдет весть, что ослабевшие западные княжества наверняка не получат помощи от победителя Усвятской сечи, чьего имени они с тех пор страшатся, словно огня… Если узнают они о междоусобице Всеволодовичей, если хотя бы некоторые вожди язычников призовут напасть именно на Полоцк и Смоленск, получив богатые дары… Но к сожалению, руки новгородского посадника слишком коротки, чтобы совершить задуманное. Однако у него достаточно золота для даров. А вот крестоносцы, насколько нам известно, имеют куда большее влияние в Литве – по крайней мере, на некоторых языческих вождей. И если мы придем к соглашению, то, отправив верного человека в Псков, мы обеспечим вас всем необходимым, чтобы добиться нужного решения литовцев. Злата и серебра вам предоставят в достатке, заранее обговорив условия передачи. А вот средства для набора наемников вы получите уже тогда, когда поможете Новгороду добиться независимости от князей. Ведь наемные баллистарии нам нужны именно против монголов.

Дитрих фон Грюнинген вновь согласно кивнул – озвученное предложение было крайне мудрым и здравым, хотя одновременно с тем и неожиданно коварным. Однако же русам ведь не привыкать лить кровь сородичей и собратьев по вере, как своими руками, так и руками язычников. Одни призвания куманов в междоусобных войнах князей чего стоят… Впрочем, разве в германских или франкских землях все обстоит иначе?!

Ландмейстер, выждав небольшую паузу и стараясь не выдавать своей радости, согласно склонил голову, стараясь при этом придать себе сверхважный вид человека, от чьего решений зависят судьбы государств. Хотя ведь в этот миг так оно и было!

– Все вышесказанное радует мое сердце, уважаемый посол. Я верю, что вас послал ко мне сам Господь! И хотя я обязан обсудить предложение Степана Твердиславича на высшем капитуле, но лично я искренне желаю помочь Новгороду добиться независимости от власти князей. И выстоять в случае, если монголы действительно дойдут до стен вашего славного града. Но, как ты и сказал, прежде мы также должны убедиться в правдивости твоих слов, однако сам я не нахожу в них обмана, посланник. Сейчас вам со спутником предоставят все необходимое для отдыха и накормят вас. Когда же вы восстановите силы, мы также предоставим вам отряд конных сержантов во главе с братом-рыцарем, что проводят вас до Ревеля. И уже в Ревеле обязательно найдут корабль, что доставит вас в Уппсалу.

Дитрих на мгновение замялся, но после все же решил уточнить:

– Быть может, я невнимательно слушал вас, но я не помню, чтобы вы называли свое имя.

Новгородец дружелюбно улыбнулся ландмейстеру, выслушав перевод толмача.

– Как кажется, я должен просить прощения за то, что не назвался. Этого славного малого, – тут посол указал на своего могучего телохранителя, – зовут Микулой. Мое же имя – Георгий, хотя чаще по старинке кличут Егором.

Глава 2

– Обратится он в высший капитул! Как же…

Вовремя себя оборвав, так и не закончив короткое высказывание словами «на Псков ведь в 1240-м пошли, ничего не сообщив ни магистру, ни в Рим», что, безусловно, вызвало бы лишние вопросы, я бросил осторожный взгляд на Микулу, греющегося у открытого очага и одновременно с тем обжаривающего прямо в его пламени добрый кусок оленины на кости. Богатырю вся моя затея не нравится, ему мой ход с интригами поперек сердца – это ж надо, самим ворога на Русь призывать! И как тут ему объяснишь, что в период с 1238 по 1242 год и литовцы, и шведы, и ливонцы-крестоносцы нанесут ряд ударов по Руси с северо-запада? Как тут объяснишь, что я точно знаю это? Признаваться в послезнании человека из будущего невозможно, остается объяснять это провидческими снами, которых на самом деле с января не было ни одного. В мои пророческие яви северянин вынужден верить, но все одно – интриги и «долгоиграющие партии» явно не для Микулы.

Зато в качестве телохранителя и надежного соратника, который, во-первых, стоит доброго десятка воев в схватке, во-вторых, при случае закроет меня собой от вражеского удара и, в-третьих, с первого дня сражается бок о бок со мной – в этом качестве Микула лучший кандидат на роль спутника. А что касается его молчаливого неодобрения, так главное, что план мой приняли князья, оба брата Всеволодовича.

Счастливая мысль о том, что северо-западная Русь поспешит войти в новорожденное царство Русское в случае, если на княжества крепко нажмут западные вороги, пришла мне в студеные дни путешествия во Владимир. Впрочем, это были счастливые дни, ведь рядом со мной все время находилась возлюбленная – красавица Ростислава, к тому моменту ставшая уже законной супругой: со смертью Михаила Всеволодовича уже никто не мог воспротивиться неравному браку (как бы ужасно это ни звучало). Мы часы напролет миловались в крытых санях, и пусть беременность еще не наложила своего отпечатка на красоту юной княжны, но уставала она уже гораздо быстрее, чем осенью, когда девушка проводила в седле по несколько часов кряду. И вот в те сладкие моменты, когда она доверчиво прижималась ко мне, прикладывая голову на плечо и вложив свои тонкие, изящные пальчики в мои ладони (чтобы грел!), я и вдохновился до настоящей интриги. Интриги, которой, как кажется, средневековая Русь еще не знала.

Суть ее такова: жизненно необходимо в самый короткий срок спровоцировать всех потенциальных западных противников Руси атаковать совместно, позволив разбить себя. И тем самым обезопасить западный фронт от удара в спину во время очередного нашествия татар. А заодно подтолкнуть слабых князей Смоленска и Полоцка присоединиться к нашему царству, да вместе с ними и богатый, вольный Новгород, уже сейчас мечтающий о независимой вечевой республике.

Свой план я изложил на совете князей уже после того, как князь Юрий Ингваревич присягнул Юрию Всеволодовичу. А последний, с одной стороны, напуганный татарами, с другой, воодушевленный идеей собрать Русь воедино, провозгласил-таки себя базилевсом, пусть и после продолжительных увещеваний. Все же предприятие для Руси небывалое, до Грозного Ивана, крутого со всех сторон мужика, у нас о царстве не помышляли. Да и венчание на царство Иоанна Четвертого имело под собой фундамент в виде его бабки Софии Палеолог, давшей династии Рюриковичей кровь последних византийских императоров, а также и их притязания…

Но Юрий Всеволодович не был категорически против идеи провозглашения себя базилевсом – плох тот князь, кто не хочет стать императором! Шутка, конечно, но ведь неслучайно князья Владимира провозгласили себя Великими – амбиции лидеров, а то и собирателей Руси у них были всегда. Конечно, хорошо бы в базилевсы было двинуть кого помоложе да порешительнее, но тут именно старшинство Юрия вышло на первый план. И все же он согласился, выслушав воеводу Еремея Глебовича и старшего сына Всеволода, нагнавших на князя жути о возможностях и многочисленности татар! И уступив главному логичному аргументу, именно мной вложенному в уста правителя Рязани: Русь выстоит, только объединившись.

Однако даже после провозглашения новоявленного русского базилевса все зависело от его младшего брата. Откажись Ярослав присягнуть, откажись привести Новгород под руку Владимира, и все «царство» наше состояло бы из зимой сложившегося союза двух княжеств, чью боевую мощь уже подорвал первый удар Батыя. Н-да… Пожалуй, это было самое узкое место моего плана – окажись Ярослав честолюбцем, готовым бороться за свою гордость даже перед лицом смертельной опасности в лице татар (а что, Даниил Галицкий, Михаил Черниговский и иже с ними так и поступили), и вся моя задумка посыпалась бы, словно карточный домик. Но на первое личное послание старшего брата, младший ответил согласием, и вот с этого момента интрига и закрутилась.

Итак, совсем недавно получивший «официальный запрос» от Юрия с требованием ему присягнуть, Ярослав Всеволодович во всеуслышание возмутился притязанием зарвавшегося владимирского князя. И тогда свежеиспеченный император во главе личной дружины двинулся к Торжку. Собственно, сил у него немного, не более трех тысяч воев, большая же часть ратников собраны сейчас как раз в Рязанском княжестве и в Нижнем Новгороде. Там, где ожидается возможный удар татар и где активно готовятся его остановить – вмораживают рогатки в речной лед, усеивают его «чесноком», перекрывают дороги-зимники со стороны степи и Булгарии засеками и также засыпают железными рогульками. Жителей приграничья массово переселяют в посады крупных городов, а стены и валы порубежных крепостей заливают водой, чтобы покрыть их толстой ледяной коркой. Кузнецы без устали куют топоры, шлемы и стальные умбоны для щитов ополченцев, а последних старательно готовят в обоих княжествах. В Рязани и Муроме налаживают также производство моих станковых стрелометов, а в Чернигов отправился Коловрат с задачей подкупом или даже силой сманить мастеров, способных собирать настоящие пороки-камнеметы.

На обратном же пути Евпатий должен заехать в Новгород-Северский: его правитель Мстислав Глебович, единственный из всех князей Северской земли пришел на помощь Чернигову во время осады его монголами в 1239 году. И к слову, нанес мощный деблокирующий удар, который татары с трудом отразили – сеча там была лютая… Храбрый воин пал в битве вместе с другими ратниками, сражаясь до конца, и это, пожалуй, лучшая характеристика нашего будущего союзника! Которому предложат помощь с вокняжением в Чернигове в обмен на присягу базилевсу и реальную помощь в борьбе с татарами. Собственно говоря, если мне не изменяет память, Мстислав и так предпринял попытку занять стольный град княжества, после того как его двоюродный брат Михаил Всеволодович (тот самый, что прокатил рязанцев с помощью против Батыя) занял освободившийся престол Киева. Вот только Мстислава Глебовича он из города выгнал, пожадничал, а после бросил на произвол судьбы и Чернигов, и Киев, трусливо бежав в Венгрию спасать собственную жизнь. Наверное, где-то в глубине души это малодушие терзало его сердце всю оставшуюся жизнь – не иначе поэтому, когда зашел вопрос о преклонении перед языческими идолами в ставке Батыя, Михаил Черниговский нашел в себе силы сказать «нет» и принять мученическую кончину. Как по мне, он сознательно пошел на смерть, искупая прежние грехи кровью – в буквальном смысле…

Но пока что Михаил Всеволодович далек от совершения духовных подвигов и как союзник совершенно бесполезен. Он скорее позволит пролиться крови русичей, чем уступит и присягнет Юрию, а вот его двоюродный брат гораздо более перспективен. Таким образом, все необходимое и все в принципе возможное для отражения нового удара татар нами уже сделано. Коли решатся поганые атаковать зимой – что же, их встретят многочисленные засады небольших групп лучников, уходящих от преследования на лыжах и подготовленных к осаде крепости с сильными гарнизонами. А пока осажденные выигрывают время, князья успеют объявить новый сбор ополчения. Кроме того, очередной удар Батыя не должен стать для русичей неожиданностью – в разоренный монголами Булгар направлено множество лазутчиков из числа беженцев, нашедших приют на Руси. Беженцев, чьи семьи отныне примут на полное обеспечение князей – они не будут ни в чем нуждаться даже в случае гибели наших добровольцев-разведчиков, вернувшихся на свою родину.

Наконец, во Владимире готовится первое посольство в землю зихов, к царю Тукару – оно отправится в путь, как только на реках сойдет лед и Дон станет судоходным. Посольство станет первой ласточкой – наши посланники сообщат царю о возможном ударе поганых, предложат союз и помощь в борьбе с общим врагом. А в числе даров зихам будут предоставлены мастера, умеющие строить мои мобильные станковые стрелометы. Заодно будет уточнено и общее положение дел в охваченной междоусобной бранью Алании, и прощупана почва на предмет помощи Тукара одному из сыновей базилевса Юрия, являющихся по бабке также и претендентами на престол распавшегося царства ясов.

Но это все касается монголов и противодействия их возможному удару, однако именно сейчас, с началом таяния снегов и скорым всеобщим бездорожьем, мы имеем солидную фору во времени, благодаря которой я должен успеть создать коалицию из шведов и крестоносцев. Ведь когда дороги высохнут, из Новгорода на Торжок двинется крупная рать возмущенных новгородцев во главе с не менее возмущенным Ярославом Всеволодовичем. Бьюсь об заклад, что подконтрольное местным «олигархам» вече гораздо быстрее и единодушнее проголосовало за то, чтобы биться с единоверцами и собратьями по крови за пограничный город княжества, чем выступить вместе с ними против язычников монголов.

Да и шут с ними. Власть купеческой верхушки и выборных посадников в Новгороде, преследующих исключительно свои интересы, скоро канет в Лету. Потому как только новгородская рать скроется из вида, Александр внезапно схватит посадника и наиболее одиозных представителей купечества, пытающихся выступать против князя. А как только город забурлит и начнет требовать их выдачи, княжич покинет его пределы с личной дружиной и боевыми отрядами верных бояр. И только они уйдут, как наши люди начнут сеять панические слухи о том, что «вот-вот на Неве высадятся шведы и пойдут на оставшийся без защитников Новгород» да что «с запада в пределы княжества вторглись крестоносцы». Поначалу эти слухи будут пугать только самых малодушных, но когда они получат реальное подтверждение… Для новгородской вольницы это станет отрезвляющим ледяным душем – так же, как и в реальной истории.

Александр, впрочем, уйдет недалеко – в Ладогу. Где местный воевода заранее соберет ратников и ополчение, и куда князь Ярослав заранее отправит верных лично ему и сыну дружинников из Переяславля-Залесского и Суздаля. Таким образом, под началом княжича окажется сил даже больше, чем у него было в реальной истории перед Невской битвой. Сторожи из местной ижоры будут своевременно предупреждены о скором появлении свеев, также выделят своих лучших воинов княжичу, и ярл Биргер, которого мне еще только предстоит подтолкнуть напасть на Новгород, будет разбит, едва только вступив на Русскую землю.

А вот новгородская рать, так и не добравшись до Торжка, вдруг получит еще одну черную весть – крестоносцы осадили Псков! Да, никакого выхода гарнизона из города не случится, а объяснить это ландмейстеру я смогу тем, что заговор посадника раскрылся, и он не успел вывести дружину. Более того, в пограничное княжество перед самым вторжением отправится пусть небольшое, но подкрепление, с задачей подготовить крепость к осаде и также посадить под замок всех наиболее явных сторонников князя Ярослава Владимировича. Надеюсь, к этому моменту мы уже вернемся из Уппсалы, и я смогу помочь осажденным, сливая им планы ливонцев, находясь в ставке врага.

Ну а пока крестоносцы будут бодаться в закрытые ворота Пскова, ожидая, что предатели их откроют, Ярослав Всеволодович внезапно прозреет, осознав, что в годину бедствия на отчей земле нельзя вести распрю, что старшинство в семье следует признавать. И, будучи последовательным, официально признает старшего брата базилевсом. А тот уже двинется от блокированного ранее Торжка навстречу брату младшему и, простив тому все обиды при личной встрече, соберет под своим началом уже и новгородскую, и владимирскую рати и поведет их к Пскову.

Впереди объединенного войска будет выпущен целый веер конных разъездов, что станут перехватывать дозоры крестоносцев и малые отряды мародеров и грабителей, кои обязательно разойдутся по округе. Но даже если ливонцы решат отступить и отступят – не беда. Русские рати, включая владимирские, новгородские и псковские полки, догонят врага хоть у Дерпта, хоть у Оденпе и вынудят его принять бой на своих условиях. В смысле, имея численное превосходство…

Не все знают, но именно летом 1238 года, благодаря дипломатическому таланту магистра Тевтонского ордена Германа фон Зальца, между бывшими меченосцами и датчанами был заключен мирный договор в Стенсби, по которому Колывань-Ревель вернули Дании. Зато в дальнейшем датские рыцари пополнили ряды крестоносцев в битве на Чудском озере, да и в гораздо менее знаменитой Раковорской битве потомки викингов попортили кровь русичам. Вот так, вынуждая Дитриха фон Грюнингена ударить именно сейчас (ориентировочно в апреле), я лишаю его поддержки датчан. Да и значительных контингентов добровольцев из Европы он наверняка не успеет дождаться. Так что я практически уверен в победе русичей – по крайней мере, ни о каком численном превосходстве ливонцев не может быть и речи.

Разбив же силы ордена в полевом сражении и вынудив крестоносцев заключить мир на условиях базилевса Руси, русская рать повернет на юго-запад – если, конечно, литовцы рискнут напасть на Смоленск и Полоцк. Впрочем, в реальной истории ведь рискнули, вроде как в этом же году, так отчего бы им не совершить набег сейчас, на наши же деньги?! И опять же, в реальной истории Ярослав без труда отбил Смоленск – что помешает ему сделать это с очевидно куда большей ратью?

А вот после, когда братья с триумфом вступят в Новгород во главе спаянного общими победами войска, когда вскроется правда о том, что крестоносцев и шведов приглашал посадник и его сподвижники, тогда уже никто не посмеет сказать что-то против присяги базилевсу. И да, вечевой колокол будет вывезен, а наместником Юрия в Новгороде станет князь (уже князь!) Александр Невский. Надеюсь, племянник новоиспеченного императора и в этот раз заслужит свое прозвище-титул… Собранная же Всеволодовичами рать – а я надеюсь, что в нее войдут и полоцкие, и смоленские дружины – в полном составе направится на юг. Если успеем до удара Батыя, то поможем Мстиславу Глебовичу взять Чернигов и собрать войско северян, включая и ковуев; если нет, то и этих сил будет достаточно для того, чтобы дать монголам равный бой.

А вот ежели черниговскую рать удастся собрать до второго вторжения или оно и вовсе не последует этим летом – что же, тогда войско базилевса нагрянет в Волжский Булгар с ответным визитом. Благо храбрые булгары в моем прошлом оказывали врагу яростное сопротивление, поднимая восстания аж до 1278 года, а в 1239-м, к примеру, им удалось целиком освободить свою страну.

Правда, поднятое сыновьями последнего эмира восстание, быть может, самое крупное и успешное за всю историю монгольских завоеваний, было показательно утоплено Батыем в крови.

Однако же, ударь мы по Булгару этим летом, сама земля заполыхает под ногами поганых. И наши шансы на победу мне совершенно не кажутся призрачными – вполне может случиться так, что монголы будут разбиты окончательно. А древняя Русь обретет настоящую государственность не в пятнадцатом веке, а заметно раньше, что изменит не только историю будущей России, но, быть может, и всей Европы.

Вот только как бы ни были хороши мои планы в мыслях, но, как там говорится в поговорке, гладко было на бумаге, да забыли об овраге… Разработанная в считаные дни, в течение которых я всю голову сломал, чтобы согласовать этапы операции по времени, она завязана также на мне. Ибо исполнение столь грандиозной интриги я не смог доверить никому другому. Но между тем мне будет достаточно просто простыть и слечь с температурой, чтобы сроки воплощения планов сдвинулись бы и все события пошли бы вразнос. Да и не может все пройти так гладко, просто не может…

Но ведь попытаться мы должны в любом случае. Я должен! Ради будущего пока еще не родившегося ребенка, чью мать я вынужденно оставил во Владимире, четко осознавая, что никто, кроме меня, не сумеет осуществить мною же задуманное.

Вопрос только, удастся ли это и мне самому?! Или тысяча любых непредвиденных случайностей изменят ход событий хоть даже на прямо противоположный?! Например, свеи и ливонцы не смогут согласовать даты нападения на Русь, или Псков все же сдадут предатели, или передовые разъезды новгородской и владимирской ратей встретятся и завяжут бой до того, как братья примирятся? Или Александр не сумеет вывезти посадника из Новгорода, или Батый ударит всей мощью по Нижнему Новгороду, прорвется и скорым маршем двинет ко Владимиру?!

Увы, все предвидеть просто невозможно…

Но все-таки я уже в Дерпте! И ландмейстер ливонского ордена Дитрих фон Грюнинген, очевидно, заинтересовался моим предложением. И пусть я никак не могу ручаться за успешное воплощение моих задумок, все же начало уже положено…

Глава 3

– Чего ты смурной такой, друг мой?! Я уж несколько седмиц улыбки на твоем лице не видел!

Микула, лишь чуть скосивший в мою сторону глаза, ответил односложно:

– Поганое место. И на душе как-то… Неспокойно.

Мою наигранную веселость как рукой сняло. Отстав от соратника, я вновь настороженно оглянулся по сторонам, пытаясь понять, откуда можно ждать опасности. И тщетно пытаясь избавиться от вымораживающего ощущения чужого, враждебного взгляда, направленного мне в спину из-за стены деревьев, плотно обступивших дорогу. Собственно, я и Микулу попытался расшевелить только потому, что от угрюмого молчания и собственных нехороших предчувствий стало просто невыносимо.

Н-да, сколько раз мы вот так вот устраивали поганым засады! Обстреливали их из-за деревьев, рассыпали «чеснок» перед их колоннами, топили лед, а после маскировали проруби снегом, наброшенным на тончайшую ледовую корку. А вот оказаться на месте поганых довелось впервой. Нет, нас пока еще никто не атаковал, и в грязи вроде бы не заметно «чеснока», но, зараза, ведь полное ощущение, что рядом, уже совсем рядом находится враг, готовый атаковать нас с минуты на минуту.

– Отто! Не стоит ли твоим людям облачиться в броню? И изготовить к бою самострелы? Уж больно удобное место для засады!

Место действительно удобное – густая дубрава, сквозь которую пролегает проселочная, ныне раскисшая дорога, будто стиснула ее, готовая окончательно поглотить в своих темных недрах. Укрытие для стрелков едва ли не идеальное. Если, конечно, забыть, что и им придется топать собственными ножками по рыхлому, вязкому снегу. И скорость у нас совсем низкая: копыта бедных лошадей едва ли не утопают в вязкой жиже из подтаявшего снега и грязи. Очень скоро этот путь станет и вовсе непроходимым, но нас подгоняет вперед чувство долга и знание того, что до Ревеля осталась всего пара дневных переходов.

Командир нашего эскорта рыцарь Отто (мне он так и представился – «просто Отто», без всяких там фон Зальца или фон Грюнинген) остановил жеребца. Белый плащ с красным мечом бывшего меченосца (а ныне ливонца) забрызган густой грязью примерно до середины, а у животного, на котором он путешествует, относительно чистой осталась лишь голова. Чуть более рослый боевой конь, следующий справа от крестоносца (можно сказать, «дестриэ», ведь изначально термин и переводился как «конь, следующий справа»), выглядит почище. У него липкой грязью измазаны лишь ноги до самого туловища.

Оглянувшись по сторонам с искренней, неподдельной ненавистью ко всему, что его окружает, Отто (единственный из всего конвоя более-менее способный понимать и изъясняться на речи русов) с сомнением посмотрел на боевого жеребца. Также единственного во всем немногочисленном отряде, состоящем, помимо рыцаря и его оруженосца, из десятка сержантов-полубратьев и нас с Микулой. Видать, представил себе, что придется пересаживаться, неизбежно опустившись в вязкую грязь недешевыми кожаными сапогами, да еще натягивать на себя неудобные кольчужные чулки поверх шоссов, крепящиеся к поясу, а после мучиться с хауберком, надеваемым поверх стеганого гамбезона. А ведь хауберк – это же полноценный кольчужный костюм, включающий в себя и капюшон-койф, и рукавицы, и крепятся они на застежки, и в одиночку облачиться в броню решительно невозможно!

И даже мне стало не по себе от ожидающих ливонца мучений.

Конечно, при необходимости ему поможет Дитрих – юноша-оруженосец из благородной, но давно обедневшей семьи, отправившийся в Ливонию одновременно и от безысходности, и увлеченный романтикой крестовых походов да рыцарского братства. И ведь, зараза, по молодости лет они здесь едва ли не через одного горячие романтики-фанатики, что добавляет им упорности да храбрости в битве. Но даже с помощью Дитриха Отто провозится с броней не менее десятка минут, и понимание внутренних переживаний рыцаря вызвало у меня невольную улыбку.

– Да облачись ты в хаубергион, у тебя же кольчуга раздельная! И добавь к нему койф – уже что-то.

Хаубергион – это основа хауберка, столь популярная на Руси кольчужная рубашка, коей пользуемся и мы с Микулой. Из всех воинов отряда подобная броня есть лишь у нас (дополненная стальными наручами) да у Дитриха. Сержанты защищены лишь стегаными кафтанами-гамбезонами (а некоторые и акетонами с короткими рукавами), поверх которых накинуты серые плащи полубратьев. Зато у всех имеются шлемы – простые айзенхуты (железная шляпа с полями) или совсем дешевые «таблетки». А также перекинутые за спины треугольные щиты. Оружие у крестоносцев также разномастное – у рыцаря и оруженосца есть копья, мечи и кинжалы, а также шестопер у Отто и секира с узким лезвием у Дитриха. Четверо сержантов вооружены лишь арбалетами и широколезвийными кинжалами, остальные полубратья – топорами и разного вида булавами.

Услышав и, как кажется, поняв мое предложение, Отто позволил себе невеселую улыбку, после чего отдал негромкий приказ. Не зная немецкого (ни «основного государственного», ни одного из многочисленных диалектов, ходящих по германским землям), я не разобрал слов, но, похоже, ливонец все-таки приказал своим людям изготовиться к возможной засаде. Ибо тут же завозились арбалетчики, доставая пеньковые тетивы из кожаных чехлов, предназначенных для защиты от влаги, а остальные сержанты принялись перевешивать щиты из-за спин и доставать шлемы из седельных сумок. Дитрих же, коего рыцарь повелительно подозвал жестом руки, с готовностью направил коня к своему сеньору – по всей видимости, помочь с облачением в броню.

Переглянувшись с Микулой, мы одновременно с ним потянулись к упрятанным в седельных сумках кольчугам, тускло, маслянисто поблескивающим после обильной смазки, предотвращающей губительную ржавчину. И в этот миг я услышал едва различимый звук, раздавшийся чуть впереди, от которого все нутро аж скрутило – сотни раз слышавший тонкое треньканье тетивы, я не мог ошибиться и в этот раз. Причем, как кажется, сыграла не одна тетива, а раздались хлопки как минимум двух луков…

Трех.

Трех луков.

Коротко свистнув в воздухе, первая стрела пролетела мимо рыцаря, по касательной задев левое плечо вскрикнувшего от боли и неожиданности оруженосца. Вторая ударила в шею вначале тревожно, а после протяжно заржавшего от боли коня. Третья же, отправленная в полет одновременно с первыми двумя, вонзилась точно в грудь крестоносца.

Отто повернулся в седле, посмотрев прямо на меня, и в его взгляде я успел прочесть ужас и неприятие происходящего, будто он так и не сумел поверить ни в нападение, ни в собственную смерть. А после рыцарь, главная ударная сила отряда, накренился в сторону и безвольно вывалился из седла под копыта жеребца.

И только в этот миг, спустя десяток-другой секунд с начала нападения, с меня словно слетело сковавшее тело оцепенение.

– Микула, вперед! Нужно прорываться!

Находясь посередине конвоя, я первым ударил пятками в бока смененного в Дерпте жеребца, пребольно его пришпорив и направив сквозь строй всадников. Но сейчас не до сантиментов и жалости к животному, главное – уйти из-под обстрела вражеских лучников.

Ни достать кольчугу, ни натянуть на собственный составной лук тугую тетиву из животных жил, ни даже просто перевесить щит на левую руку, закрыв сердце – ничего этого я не успел, сделав ставку на скорость и на то, что целиться сбоку по скачущему всаднику крайне непросто.

Сзади зачавкали по грязи копыта более крупного скакуна Микулы, подали было вперед коней полубратья-сержанты. Но мгновение спустя из-за деревьев на дорогу с яростным ревом высыпало десятка полтора мужиков в лохмотьях, сжимающих в руках заостренные колья, что-то вроде деревянных двузубцовых вил, да топоры, и побежали к нам навстречу.

Приехали…

Осадив коня, я с отчаянием оглянулся назад, но и позади отряда ливонцев на дороге показались ревущие разбойники. Или некстати напавшие на крестоносцев повстанцы-эсты, дождавшиеся удобного момента и атаковавшие врага до того, как последний изготовился бы к бою. Повинуясь приобретенным на войне с погаными рефлексам (или же инстинктам носителя), я успел распластаться на холке жеребца прежде, чем свистнувшая над ухом стрела впилась бы мне в незащищенную грудь. А после почуял легкий толчок в тело жеребца, услышал его отчаянное ржание, столь похожее на человеческий вскрик. И едва успел высвободить ноги из стремян да соскочить на землю, перекатившись по грязи в сторону от поднявшегося на дыбы коня. Секунду спустя животное поймало еще одну стрелу в живот и тяжело рухнуло набок.

– Егор!

С отчаянным, испуганным криком северянин, успевший перехватить щит (из которого уже торчит одинокая стрела), спешился на ходу – чрезвычайно ловко для габаритов могучего порубежника! Он тут же подскочил ко мне, закрыв от набегающего врага, и я с усилием поднялся из грязи, наконец-то потянув из-за спины собственный щит.

Первый из эстов (разбойники или «партизаны» – это, очевидно, эсты) уже практически добежал до замершего в защитной стойке Микулы, но тут же упал, отброшенный назад арбалетным болтом, тяжело ударившим в грудь ворога. Освобождая клинок из ножен, я на мгновение обернулся назад, заметив, что не растерявшийся Дитрих, успевший воздеть на голову остроконечный шлем с чуть загнутым верхом (сделавший его похожим на знаменитый фригийский колпак), повел вперед четырех сержантов. Набирая ход, он склонил к врагу собственное копье и закрылся овальным щитом с тевтонским черным крестом, на мгновение став похожим на настоящего рыцаря. Помогая своим, по чудинам открыли огонь арбалетчики, свалив двух человек и ранив еще одного, дав мне время окончательно прийти в себя.

– Микула, давай в сторону, а то ливонцы лошадьми затопчут!

Северянин тут же шагнул от дороги, освобождая путь всадникам, за ним последовал и я, закрыв соратника щитом с правого, незащищенного бока. Но вражеские лучники уже перенесли огонь на ливонцев. Всхрапнул, сбился с шага поймавший стрелу в грудь конь оруженосца; дико взвизгнул, упал раненый в шею скакун следующего позади сержанта, преградив путь остальным полубратьям. А мгновение спустя пала и лошадь Дитриха, чудом не подмяв собой наездника, вылетевшего из седла прямо под ноги радостно завопившим эстам.

– Се-е-е-е-ве-е-е-р!!!

Плевать, что язычники эсты наши потенциальные союзники, а католики крестоносцы – смертельные враги: сейчас все с точностью до наоборот! Последние по воле судьбы стали нашими соратниками, братьями по оружию. И пусть вынужденно, но мы должны помочь ливонцам ради общего спасения.

Я вырвался вперед, лихо рубанув по деревянному, оструганному и обугленному на конце колу, отведя вражеское оружие в сторону, и тут же протаранил щитом державшего его чудина. Противник упал спиной в грязь, а следующий рванул ко мне, держа в руках занесенный для удара топор. Присев на коленях и подняв над головой щит, я полоснул клинком по незащищенному животу вскрикнувшего от боли врага и тут же выпрямился, приняв на защиту укол настоящего копья. С ходу рубанул в ответ, силясь отвести древко в сторону, но атаковавший эст (уже третий!) умело отдернул оружие, проваливая меня в удар.

И тут же уколол в ответ.

– А-а-а-а-а!!!

Широколезвийный листовидный наконечник вражеского копья задел мои ребра уже вскользь, прорезав стеганый кафтан, заставив меня непроизвольно вскрикнуть от боли. Правда, за миг до того я успел дернуться влево и практически уйти от вражеской атаки. Практически.

Зато боль меня подстегнула.

– Н-н-н-а-а-а!!!

В этот раз клинок все-таки попал по древку копья у самого наконечника, отведя оружие противника в сторону, а в следующий миг я стремительно шагнул чудину навстречу, одновременно выбросив правую руку в длинном выпаде. Зауженный у острия романский меч впился в горло захрипевшего эста, практически без сопротивления погрузившись в его гортань чуть ниже кадыка.

Совершенно не вовремя подумалось о том, что я очень удачно заменил саблю (вызвавшую бы слишком много вопросов к «новгородцу») именно капетингом, а не устаревшим каролингом с чересчур широким и не всегда заточенным острием, не слишком удобным для уколов. Он, однако, все еще имеет хождение на Руси… А следом голова моя взорвалась чудовищной болью в левом виске, и в глазах потемнело, а пришел в себя я уже лежа в грязи, сбитый с ног размашистым ударом вражеского кола. Именно ударом – профессиональный, точный укол бы я не пережил, а тут просто долбанули, словно битой.

Рубанувший по воздуху перед собой Микула отогнал отправившего меня в нокдаун противника и замер над моей бренной тушкой. Замер, полуокруженный четырьмя эстами с кольями в руках, пока не решающимися атаковать. Короткой паузой я воспользовался, чтобы осмотреться, и глухо ругнулся сквозь зубы. Чудины, напавшие на конвой с хвоста, уже набросились на прикрывающих арбалетчиков сержантов, на моих глазах свалив коня одного из полубратьев, всадив в грудь животного сразу два кола. Орденские же стрелки перенацелились на атаковавших их эстов, а из щитов, прикрывающих их спины, торчит уже по одной, а то и по две стрелы. Самый же неудачливый арбалетчик распластался на земле с пробившей горло стрелой, застряв одной ногой в стремени. Зато бежавшие к Дитриху чудины замедлились из-за нашей с Микулой атаки, позволив трем сержантам успеть прорваться к оруженосцу и прикрыть его щитами.

Вроде не все так плохо…

Я поднялся на ноги одновременно с началом атаки копейщиков, налетевших на северянина. Одновременно два укола в щит его даже не пошатнули, атаку третьего ворога (у которого из кола торчит внушительный заостренный штырь) порубежник умело парировал ударом клинка. А вот четвертый выродок уже крутанул свое дреколье, готовый приложить им сбоку по голове Микулы – точно так же, как несколько мгновений назад приложил мне самому.

– Получай!

Перехватив меч за лезвие, я метнул его с шести шагов, словно дротик, чуть наклонив к земле, и острие клинка вонзилось в живот моего обидчика, не дав ему оглушить друга. Секундой спустя вырвав из ножен и кинжал, я перехватил его за лезвие и тоже бросил. Только в этот раз угодил рукоятью куда-то в район рта эста с полукопьем, но все же сумев ошеломить его. Понадеявшись успеть, я ринулся к дезориентированному врагу с одним лишь щитом, в то время как Микула обрушился на оставшуюся пару чудинов с неотвратимостью штормовой волны.

Шаг, другой, третий! Но мой отчаянный рывок к эсту за время форы, подаренной неудачным броском, не имеет успеха: враг вовремя опомнился и выставил прямо перед собой кол со штырем. После чего отступил назад на два шага, оскалив рот в гримасе ярости… Замер на мгновение и я, прикрывшись щитом. А после рванул в сторону к сраженному собственным мечом эсту, одновременно уходя от укола врага.

Еще три шага – и я падаю на колени рядом с убитым, прикрывшись щитом и одновременно с тем сомкнув пальцы на рукояти клинка, торчащего из живота бьющегося в конвульсиях эста…

Удар!

– Твою же ж…

Противник, недолго думая, атаковал, вложив всю силу и вес тела в укол, и узкий штырь его полукопья просадил не столь уж и толстую доску защиты насквозь. Он впился в бицепс левой и заставил меня зашипеть одновременно и от боли, и от ужаса. Столбняк ведь могу подхватить на раз-два! Но заполонивший душу страх разжег и ярость, словно порыв ветра жаркое пламя, и, освободив меч, я одновременно с тем рванул щит влево, вставая на ноги. Бицепс, в котором застрял штырь, обожгло острой болью, и пелена ярости окончательно затмила мой взгляд, толкнув к безоружному противнику, от неожиданности выпустившему древко полукопья.

В следующий миг срубленная голова чудина подлетела вверх, а я, стряхнув с руки щит вместе с вражеским оружием, бешено зарычал и ринулся на тех эстов, что прижали сержантов и Дитриха.

Глава 4

– Сдохни!

Гневный выкрик совпадает с рубящим ударом моего меча, но в горячке я поспешил и атаковал издалека. Однако острие клинка все одно достало шею развернутого ко мне спиной эста с колом, перехватив тому шейные позвонки. Он рухнул вначале на колени, пару секунд спустя распластавшись на животе, а его товарищ успел только развернуться ко мне да поднять перед собой древко полукопья со штырем, близнецом оружия, меня ранившего. Отдернуть его назад и обратить против меня, отогнать неожиданно появившегося в тылу врага чудину не хватило времени – воздев меч над головой, я со всей силы рубанул сверху вниз, вложив в удар всю свою ярость и боль. Отвесно рухнувший клинок перерубил дерево и наискосок рассек грудину моего противника.

– А-а-а-а-а!!!

На мгновение потеряв равновесие, поскользнувшись в жидкой грязи, в следующую секунду я бросился к третьему врагу, яростно закричав. И все-таки упал на дорогу уже всем телом, наступив правой стопой в вязкую жижу, в коей она и завязла, и чересчур резко дернувшись вперед. Зато ударивший мне навстречу кол, коим эст лихо крутанул в воздухе перед собой, лишь просвистел над моей головой, разминувшись с ней на считаные сантиметры.

– Gott mit uns!!!

Лишь сдерживающие до того натиск чудинов сержанты наконец-то контратаковали прореженную мной группу нападавших, яростно ринувшись вперед с древним боевым кличем германских крестоносцев. И эсты, до того с успехом теснящие полубратьев, держа их на расстоянии кольями и полукопьями со штырями (успев даже ранить одного из ливонцев), не смогли вовремя остановить стремительный натиск сержантов, подпустив их к себе на дистанцию удара топора или булавы. И только я успел подняться из грязи, как все уже было кончено – двое полубратьев, яростно рубя врагов секирами и круша моргенштернами, в считаные секунды перебили трех бездоспешных эстов.

Но еще не успел упасть наземь последний из разбойников (все-таки мне в душе проще считать их именно разбойниками, а не повстанцами), как вновь свистнула стрела. И ближний ко мне сержант, с замершей на губах счастливой улыбкой победителя (да торчащим из живота тонким оперенным древком), ничком рухнул на землю. Второй тут же отступил назад, закрывшись щитом, а я, едва поднявшись на ноги, вновь нырнул вниз, к павшему крестоносцу, надеясь разжиться его щитом. В груди между тем все аж заледенело от ужаса – лишь по счастливой случайности лучники не успели снять меня во время броска на эстов! А как только я вступил в схватку, стрелять они не решились, боясь задеть кого из своих… Я же в приступе ярости забыл о лучниках противника и единственном настоящем друге и соратнике на поле боя.

Подхватив треугольный щит павшего крестоносца, с черным тевтонским крестом, я приподнялся на колени и с облегчением нашел глазами спину невредимого Микулы, пятящегося в нашу сторону. Порубежник умело закрывается собственным круглым щитом и моим, рачительно подобранным по дороге, держа их одновременно обеими руками. Причем если первый он держит как полагается, за внутреннюю перекладину левой рукой, то в правой он сжимает плечевой ремень второго, закрыв им низ живота и ноги до колен. Умно…

Воспользовавшись короткой паузой в схватке, я оглянулся назад, рассчитывая найти арбалетчиков, и обреченно застонал, увидев, что в нашу сторону направляется последний верховой с выпученными от ужаса глазами. За спиной же его эсты добивают на земле стянутых из седел крестоносцев – окровавленное дреколье с пугающей частотой падает на дергающиеся лишь во время ударов изувеченные тела. Сержант, под которым убили коня, так и остался лежать на земле, придавленный скакуном. То ли мертвый, то ли оглушенный, но в любом случае не боец.

А вот Дитрих, коего все же успели достать после падения на землю, уже точно доходит. Проникающее в живот ранение, нанесенное обструганным колом, не оставило ему ни единого шанса. И даже пострадавший в схватке полубрат по-прежнему сидит в грязи, прислонившись спиной к лошадиному боку. Бледный от потери крови или от страха, он безуспешно пытается остановить кровь из глубокой проникающей раны под правой ключицей, оставленной шипом, притороченным к древку полукопья.

Хреновы годендаги, блин, зародились, оказывается, не во Фландрии…

Итого уцелело всего два сержанта – тот, кто сражался рядом со мной, да арбалетчик. И еще мы с Микулой в строю. Против как минимум трех лучников впереди по дороге и не менее десятка чудинов, уже двинувшихся в нашу сторону, сжимая окровавленное дреколье в руках.

Сердце пропустило один удар – в воздухе над моей головой коротко свистнули две стрелы. И не успевший даже поравняться с нами верховой дернулся, а после безвольно обмяк на конском крупе, поймав одну стрелу в грудь, а другую в живот.

«Как-то быстро уполовинилось число боеспособных сержантов… И какие же, зараза, у чудинов меткие лучники!» – вот что пронеслось в моей голове, пока я лихорадочно соображал, как выбраться из смертельной западни.

Но ничего путного и толкового в моей голове так и не родилось.

А затем единственный уцелевший сержант отбросил топор и опустился на колени перед приближающимися эстами, глумливо посмеивающимися над его трусостью и, очевидно, уверенными в своем превосходстве и скорой победе.

И вот эти их усмешки, вкупе с жестом безволия крестоносца и собственным отчаянием – отчаянием оттого, что из-за какой-то хреновой засады весь мой план летит коту под хвост, – они вновь разожгли во мне пламя свирепой ярости. В следующий миг я перевесил щит за спину и стремительно шагнул к повернутому спиной ко мне ливонцу. После чего отвесно вогнал клинок в основание его шеи, казнив труса на глазах замерших от неожиданности чудинов, словно гладиатора на римской арене. Затем подошел к пытающемуся что-то произнести Дитриху, поднявшему руку в умоляющем жесте, и добил юнца, так и не ставшего рыцарем, вонзив острие меча в его горло. Парень в последний раз дернулся, и рука его безвольно упала, а обращенные ко мне глаза застыли, остекленели.

По-своему, я проявил милосердие – парень все одно был обречен, и при этом естественный конец его от раны в живот ну никак нельзя было назвать легким. А уж если бы стали добивать эсты… И ведь все в духе морали средневековой Европы, породившей даже по такому случаю кинжал милосердия, предназначенный для добивания – мизерикордию.

Эсты остановились, с интересом ожидая моих дальнейших действий, а я, с рыком выхватив клинок оруженосца из ножен, замер напротив них с мечами в обеих руках и закричал во всю мощь своего голоса:

– Берите все, что было у крестоносцев – оружие, броню, лошадей, – и уходите, отпустив нас! Или примите бой, но мы с собратом заберем еще много ваших жизней, прежде чем наши сердца остановятся! Мы русы и будем драться до конца. Но мы не враги вам – вы напали, и мы защищались. Однако мы все еще можем разойтись миром.

– Миром?!

Вперед вышел рослый светловолосый чудин, вооруженный полноценной боевой секирой с узким лезвием – видимо, вождь отряда. И он разумеет мою речь – очень хорошо… Разве что успокоить разгневанного воина будет не так-то просто.

– Вы хотите мира, пролив нашу кровь?!

Поймав взгляд эста глазами и уже не отпуская его, я ответил спокойно, старательно держа голос:

– Именно миром. Мы пролили вашу кровь потому, что защищались, потому, что вы первыми напали на нас. Но мы не враги вам – мы враги крестоносцев. Пусть даже сейчас у нас короткое перемирие. И еще: убитые вами воины сопровождали нас в Колывань – сопровождали как послов.

Лицо чудина, искаженное гневом, не поменяло своего выражения, разве что он еще сильнее оскалился, готовый отдать приказ атаковать. И, поняв это, я резко вскинул меч, нацелив его острие в грудь противника, громко, яростно гаркнув:

– Подумай! Подумай, прежде чем продолжить бой, сколько еще храбрых мужей ты потеряешь сегодня в сече, вождь! Подумай и прими правильное решение! С оружием и бронями ливонцев, с их самострелами твой отряд усилится вдвое, даже втрое. Но коли вы нападете, у тебя не останется никакого отряда, а лишь жалкая горстка выживших.

Я оборвал себя на полуслове, не успев произнести вслух: «и сам ты вряд ли останешься жив». Потому как если в его отряде еще хоть кто-то разумеет мою речь, то вождь ни коем случае не примет мое предложение. Ибо отступиться после последней фразы – значит прослыть трусом, потерять лицо. А здесь и сейчас люди, чтобы сохранить свое лицо, могут запросто пойти и на верную смерть. Вследствие чего я стремительно сбавил тон и сменил направление мысли.

– А ведь летом, когда главные силы ордена пойдут под Псков, разве тебе не пригодились бы живые воины? Да в бронях и с хорошим оружием в руках?! Подготовив ратников, ты сумел бы заставить ливонцев дорого заплатить за пролитую кровь твоего народа. Пролитую в Юрьеве и по всей чудской земле!

Я нарочно напомнил чудину про Юрьев, где эсты сражались плечом к плечу с новгородскими ратниками и дружинниками Вячко, напомнил о восстании 1223 года, коему оказали посильную помощь русичи, и воочию увидел колебание, сомнение на лице вождя. Тогда я решил, что нужно ковать, пока горячо.

– Ты спросишь, откуда я ведаю о том, что орден пойдет на Псков? Так вот знай, что мы не только послы новгородцев к ливонцам и свеям, мы еще и лазутчики. В Дерпте нам удалось узнать, что после того как просохнут дороги, орден тотчас начнет собирать войско, желая вторгнуться в земли Новгорода. А вот теперь нам нужно выведать планы и свеев, ибо последние затевают свой крестовый поход по воле папы римского. И именно для этого нам требуется попасть в Колывань как можно скорее.

Сделав крошечную паузу, я продолжил говорить, стараясь не отвлекаться на замерших в недоумении эстов, готовых в любой момент броситься на меня и Микулу, уже замершего за моей спиной.

– Подумай, вождь: мы, русичи, не твои враги. Зато у нас есть общий враг – крестоносцы! И пусть эта схватка есть чудовищная ошибка, но вознаграждением за пролитую кровь станет лучшее оружие и брони ливонцев. Мы с соратником также уступим вам наши собственные кольчуги и тугие составные луки, что умеют делать лишь степняки. Пущенный из них срезень летит далеко и пробивает даже кольчугу со стеганым кафтаном, а мы отдадим вам весь запас стрел, в том числе и с игольчатыми, и гранеными наконечниками. В обмен же позволь нам забрать лишь двух лошадей и поклянись, что не ударишь в спину!

С этими словами я сделал шаг вперед и воткнул острием в землю меч Дитриха.

– Берешь ли ты этот клинок как мой дар или решишься погубить еще многих своих мужей?! Ну же, решайся, вождь…

Клинок я воткнул перед собой не просто так – коли чудин схватится за него, а после все же попытается ударить, я успею срубить его первым, обезглавив отряд. Но в глазах вождя эстов уже нет прежней ярости и гнева. Остается надеяться, что среди погибших нет его родни, особенно павшей от моей руки или руки Микулы. И радоваться великой удаче, что вожак разумеет русскую речь. Впрочем, учитывая давние торговые и политические связи с Новгородом, сильное русское влияние в Прибалтике до прихода германцев (ведь полочане и новгородцы собирали здесь дань), разумеющий меня эст не такое уж и великое исключение.

В тяжелой задумчивости вождь уставился на меч, коий для оборванцев его отряда выглядит сказочно богатым оружием (как, впрочем, и секиры, и булавы с шипастыми шарами-навершиями), затем перевел угрюмый взгляд на нас с Микулой… И, наконец, произнес:

– Значит, говоришь, заморские псы пойдут летом на Псков?

Я с готовностью кивнул.

– Да. И если вои твоего народа успеют приготовиться и ударят по ворогу, это будет очень хорошо. Но вот мой совет – дождитесь большой битвы русичей и крестоносцев. После нее ослабевший орден уже не сможет защитить свои замки от храбрых воев чудской земли, и она вновь станет только вашей.

Последние мои слова, как кажется, окончательно убедили вождя.

– Хорошо. Я отпущу вас, идите с миром.

Остро посмотрев на чудина, я возразил:

– Поклянись. Поклянись своим родом, своими богами, своей землей.

Эст, впервые за все время разговора позволивший себе легкое подобие улыбки, согласно склонил голову и торжественно произнес:

– Я, Дагмар, сын Ирмгарда, клянусь, что отпускаю вас без боя и не ударю в спину. Клянусь кровью и костьми своих предков! Клянусь старыми богами, живущими в воздухе, в воде и капищах! Клянусь землей своего народа, что ныне попирают пришедшие из-за моря враги! Идите с миром.

Постаравшись не выдать себя чересчур облегченным выдохом, я отступил назад, вложив свой меч в ножны, и замер, вспомнив о лучниках.

– А стрелки, Дагмар, стрелки? Они не утыкают нас срезнями, словно подушки для иголок?

Чудин усмехнулся чуть шире.

– Айвар, Вяйно, Индрек, бой окончен, выходите на дорогу! В русов стрелять не нужно!

Благодарно кивнув вождю, я снял ременную петлю тевтонского щита и приложил его к клинку Дитриха (сердце при этом все же легонько кольнула жалость по безвременно павшему юнцу).

– Удачи тебе, славный Дагмар, сын Ирмгарда. Надеюсь встретить тебя вновь в добром здравии, и не на поле боя, а в теплых и сухих чертогах, где мы насладимся печеным мясом вепря и хмельным медом!

Чудин вновь склонил голову, но уже без усмешки, серьезно. И я повернулся к нему спиной, при этом ожидая услышать сзади торопливые шаги и готовясь уклониться от предательской атаки, мгновенно вырвав из ножен меч.

Но ее так и не последовало.

В Колывань (или теперь уже Ревель) мы с Микулой прибыли к концу второго дня пути после засады – как я и рассчитывал. Вот только я не рассчитывал, что при этом меня всего будет колотить от озноба, бросая то в жар, то в холод после ранений.

Я обработал их, как смог, используя прокипяченные обрезки из запасной нательной рубахи в качестве бинтов и собранную на ближайшем постоялом дворе паутину в качестве антисептика, но помогло мало. И если резаную рану удалось затворить прижиганием, и она просто болит, то глубокий укол в левую руку имеет куда более худшие последствия. От мысли, что конечность стоит ампутировать, пока не начался некроз, я отказался лишь потому, что штырь мог вызвать банальное заражение крови, и в таком случае жить мне все одно осталось на «одну затяжку». Ну и вроде как отвратительно пахнущая нагноившаяся рана, воспалившая руку так, что с нее практически невозможно снять кафтан, пока все же не чернеет, а именно чернота тканей ведь признак гангрены? Или нет, но медицинских знаний, в отличие от исторических, мне конкретно не хватает.

А еще, наверное, мне было просто очень страшно даже представить себе, как мне будут резать руку и как я стану калекой. Если, конечно, не загнусь от потери крови.

К разболевшейся голове я все время прикладывал компрессы из ткани, внутрь которой был набит рыхлый снег, и все время пил – пил, пил, пил… Или ел чистый талый снег. Благодаря чему со стороны могло показаться, что у меня началось недержание (и кстати, я научился справлять малую нужду по-степняцки, с коня). Но, как кажется, именно этот «дренаж», наверняка ударивший по почкам, позволил мне все-таки добраться до Ревеля. Где заранее проинструктированный мной Микула после непродолжительных поисков нашел место на постоялом дворе и оставил там мою бренную, полудохлую тушку в ожидании собственного возвращения.

Сам порубежник отправился на поиски попутного до Уппсалы (или хотя бы просто следующего в земли свеев) корабля. А ведь с учетом обстоятельств я всерьез вознамерился переложить на северянина исполнение задачи по науськиванию на Новгород свеев – конкретно ярлов Ульфа Фасе и Биргера из рода Фолькунгов, сосредоточивших в руках власть, сопоставимую с властью короля. Да, не по сердцу интриги правильному и честному, как добрый клинок, ратнику, вот только, если я действительно найду свой конец здесь, в землях чуди, лишь Микула сможет довести мою задумку до конца.

Глава 5

Внук «потрясателя вселенной» и сын Джучи, старшего из наследников великого Чингисхана, хан Батый стоял на уцелевшей стене некогда могучего, а ныне разоренного Булгара. Впрочем, даже монголам не удалось целиком уничтожить наследие храброго, воинственного и одновременно с тем развитого народа. Все еще устремлены к небу остроконечные минареты, все еще высится ближе к берегу Итиля соборная мечеть, каменные стены которой по-прежнему хранят следы страшного пожара, охватившего город во время штурма. Но взгляд ларкашкаки Западного похода устремлен не внутрь крепости – он обращен на запад, где за бескрайним снежным простором и стеной дремучих лесов простирается земля орусутов.

Злая земля народа, посмевшего оказать монголам столь упорное сопротивление, что сам поход к последнему морю оказался под угрозой срыва.

Да, Гаюк открыто пошел против Бату-хана, вернувшись в Булгар. Сын императора Угэдэя обвинил его и в смерти родного брата Кадана, и в том, что в землях орусутов монголы потерпели тяжелое поражение, из-за которого нукеры перестали верить в их победу. И Мунке вместе с Бучеком, наследники Толуя, хранителя Монголии, поддержали Гаюка. Они едва не раскололи орду, желая увести на восток свои тумены.

Родные же братья Бату ожидаемо поддержали его – первенец Джучи Орду, добровольно уступивший старшинство ларкашкаки, Берке и Шибан. А Байдар, сын Чагатая, и С, сын самого Чингисхана и старший из всех чингизидов в Западном походе, сумели остаться в стороне от распри. Известному своей тягой к знаниям и образованностью Байдару хватило мудрости скромно промолчать, когда четверо братьев встали против трех. А Кюльхан, кто по совести и должен был стать ларкашкаки, пусть и недолюбливал Батыя, но ту же нелюбовь питал ко всем своим племянникам. И когда они, схватившись за рукояти сабель, до хрипоты ругались на совете, определяющем дальнейшую судьбу Западного похода, Кюльхан лишь попивал кумыс, сидя на подушке, да довольно щурил отцовские тигриные глаза…

Распрю, однако, прервал Субэдэй, позволив темникам накричаться друг на друга, а после рыкнувший столь громко и зло, что чингизиды в изумлении замолчали, не ожидая такой мощи от старика. Батый невольно затаил дыхание, когда вспомнил, как неспешно поднялся сподвижник его деда, как его сухая, сутулая фигура вдруг словно обрела былую молодецкую мощь, а голос загремел под сводами шатра.

– Великий Чингисхан поручил мне подчинить орусутов, асутов, кипчаков и булгар, но пока мы покорили только булгар и отогнали кипчаков в земли бачжигит, что обрели пристанище на западе, за страной орусутов. И пока воля Тэмуджчина не исполнилась, разве можем мы отступиться?! Разве не твой отец, Гаюк, великий каган Угэдэй, объявил на курултае поход к последнему морю?! Разве не он приказал каждой семье нашей земли снарядить по одному нукеру?! Мы не можем сейчас остановиться и повернуть назад, иначе все покоренные один за другим восстанут против монгольского владычества, поверив, что нас можно победить!

Ненадолго прервавшись, багатур обвел горящим взглядом всех присутствующих в шатре, и Батый готов был поклясться, что сумел прочитать в нем и с трудом сдерживаемое отцовское горе, и дикую жажду мести убийцам сына. Однако в этот раз Субэдэй заговорил уже спокойнее.

– Мы проиграли не орусутам. Мы проиграли сами себе – точнее, проиграл я, понадеявшись, что нам удастся с легкостью захватить одно за другим поселения врага на их реках, где мы бы добыли продовольствие и хашар. Проиграл, поверив, что каган Юрги даст бой в порубежье и позволит истребить свою рать… Орусуты оказались умнее, орусуты оказались хитрее, орусуты оказались мужественнее в битве, чем я ожидал. Однако их мало – много меньше нас! И в поле мы разбили войско сильнейшего кагана их земли – кагана Улайтимура. Да, враг сумел нас обмануть о приближении скорой помощи, но то была уловка Юрги из Арпана. И он дорого заплатит за свой обман!

– Да-а-а!

Чингизиды, невольно заслушавшись речью Субэдэя, восторженно взревели в ответ, позабыв о недавнем яростном споре. А Старый лис, вновь обведя их горящим взглядом, жестко улыбнулся.

– Но мы не будем слепо атаковать во второй раз – враг наверняка ждет нападения и готовится его отразить. А значит, нам нужны новые покоренные нукеры, кто впереди монголов пойдет на вражеские стрелы, нам нужна степь, свободная от кипчаков и угрозы удара в спину. Мунке и Гаюк, вы жаждали действовать без оглядки на Бату?! Что же, как только снег стает и степь станет проходимой для конницы, вы отправитесь на юг вместе с Шибаном и Бучеком. Ваши тумены рассеются по степи, изгоном гоня кипчаков перед собой, а после Мунке повернет на запад и войдет на полуостров, что вдается глубоко в море орусутов. И добьет кочевья ханов нашего давнего врага! Кочевья трусов, понадеявшихся избежать битвы и отсидеться в стороне.

Мунке с почтением склонил голову, соглашаясь с волей Субэдэя, а тот уже обратился к сыну Угэдэя:

– Ты, Гаюк, объединишь свои силы с Шибаном и разгромишь землю зихов, коих орусуты кличут касогами… Покорите их, разрушьте их города и крепости, плените правителей – и поставьте под наши знамена новых нукеров! Бучек же войдет в земли асутов – семнадцать лет назад они были сильны и смело сражались против моих нукеров. Однако теперь их земля расколота, и вожди их дерутся друг с другом. Ты, Бучек, обретешь дружбу самых слабых, чтобы после стравить их с сильными, а затем покоришь и тех и других, пополнив свой тумен тяжелыми всадниками-батырами, закованными с ног до головы в сталь. Если же асуты сумеют объединиться против тебя – что же, дождись помощи братьев, когда они завершат покорять зихов.

Еще трое чингизидов с достоинством склонили головы перед Субэдэй-багатуром, а он обратился к оставшимся сыновьям Джучи, впервые за время похода показав, кто на самом деле истинный ларкашкаки. И Бату-хан был вынужден это молча проглотить…

– Мордуканы кагана Пургаса еще не приняли нашу власть, а потому тумен Орду выступит на север, объединившись с мордуканами кагана Пуреша. Они давно враждуют друг с другом, эти два осколка единого народа, пусть же сражаются вновь, а победа достанется монголам!

Сделав короткую паузу, багатур продолжил:

– Мои же урянхаи, гвардия Бату-хана и тумен Берке останутся здесь, в земле булгар. Покоренные дали нам слишком мало нукеров, теперь же пришло время восполнить наши силы их свежей кровью! Пусть в тумены вступят даже совсем юнцы – нам нужны те, кто примет на себя первый удар орусутов, когда мы вернемся в их землю.

– Ху-р-р-р-р-а-а-а!!!

Торжествующий вопль чингизидов стал ответом Субэдэю.

Бату-хан стоял на стене древнего Булгара и вспоминал этот совет. Если бы не Старый лис, остались бы с ним только родные братья, да и между ними наверняка начались бы склоки и грызня. Но в итоге остались все, после ссоры вновь признав его ларкашкаки.

Ныне же сыновья Толуя, Угэдэя и Шибан увели свои тумены на юг, к порубежью разгромленного Булгара, а Орду отправился на север. Мордуканы Пуреша уже начали сражаться с соплеменниками – привычные к зимней войне и хорошо знающие воинские приемы и повадки давних соседей, они сослужат куда лучшую службу, чем в походе против орусутов. Переместился ближе к северу и сам Субэдэй, готовый прийти на помощь Орду, коли сопротивление кагана Пургаса окажется чересчур ожесточенным. А тумен Берке и разбросанные по отдельным гарнизонам Булгара нукеры эмира Аргасуна, внучатого племянника Чингисхана (тот еще ядовитый змей!), ныне собирают булгар в войско, топя в крови любое сопротивление. И лишь гвардия тургаудов и отборных лучников-хорчинов осталась с ларкашкаки. Впору бы начать тревожиться, но с чего вдруг?! Гвардейцы многочисленны и храбры, а завоеванная страна северных мусульман ныне слишком слаба, чтобы поднять восстание, способное сопротивляться мощи трех оставшихся в ней туменов!

Или взять с наскока хорошо укрепленный город с восстановленными стенами, защищаемый храброй монгольской гвардией…

Орусуты? Да, последние могли бы воспользоваться тем, что орда действует разобщенно, – лучшего момента перейти в наступление им не найти. Благо, что и земля им знакома – не раз воевали с Булгаром… Но сколько нукеров смогут собрать каганы с одинаковым именем Юрги – два, может, три тумена? Силы все одно будут не равны – основу монгольского войска составляют легкие конные лучники тюрков, кипчаков и собственно монголов, а орусуты соберут прежде всего пешее ополчение. Пешцы-ополченцы неплохо дерутся на стенах, защищая свои дома, но разве смогут они противостоять бесчисленной тьме конных стрелков в поле?! В крайнем случае Бату отправит гонцов к действующему на севере Орду – он, в отличие от ушедших на юг чингизидов, успеет быстро прийти на помощь.

Позаботился ларкашкаки и о том, чтобы выставить на западной границе Булгара множество дозоров, наладил ямы – сеть крошечных укреплений на десяток нукеров, расположенных друг от друга на расстоянии тридцати с лишним верст вдоль основных дорог страны. Главная задача нукеров в ямах – содержать коней для туаджи, следующих к Бату-хану или, наоборот, от него. Так гонец сможет скакать хоть целые сутки, не боясь загнать скакуна, а меняя его в каждом яме.

Наконец, на случай, если каганы Юрги смогут найти еще союзников и начнут собирать рать, что окажется значительно больше оставшихся в Булгаре монгольских сил, в страну орусутов отправилось множество лазутчиков – они-то и предупредят о походе орусутов. Мордуканы Пуреша, булгары верных вождей-кирэн, изначально принявших сторону Батыя, бродники, также пообещавшие по весне выделить нукеров в тумен Мунке… В случае неповиновения последних их поселения на Дону просто уничтожили бы, но для затравочки их отправят против давнего врага, кипчаков.

Так вот, все они под видом беженцев и врагов монголов проникнут в самое сердце земель орусутов и все выведают. Лазутчики выяснят о гибели туменов Кадана, Бури и Бурундая, разведают о помощи Чернигова Юрги Арпанскому. Ларкашкаки обещал достойную награду тем, кто принесет подлинно правдивые и важные вести, а также страшную кару семьям тех, кто попытается рассказать орусутам об истинном положении дел в Булгаре!

И независимо от того, какое обещание придется претворять в жизнь, Бату-хан в любом случае сдержит свое слово.

…Я проснулся с ноющей от боли головой, пытаясь ухватиться за обрывки сна, что привиделся мне этой ночью. Но, увы, из-за сильного жара, что мучил меня до полуночи, все явленное в сновидениях было каким-то смазанным, нечетким. Словно мне показали целую мозаику и тут же сломали ее, раскидав по кускам.

Терзаемый изнутри чувством, будто упускаю нечто крайне важное, я в нетерпении сел на кровати и вдруг с удивлением отметил, что голова моя кружится значительно слабее, чем вчера. Да и общие внутренние ощущения позволяют с оптимизмом смотреть в будущее – до полного восстановления еще далеко, но на ногах могу стоять уже вполне твердо. С заметным волнением я наконец-то посмотрел на левую руку и с небывалой радостью отметил, что рана выглядит гораздо лучше, и воспаленная зона значительно сократилась в размерах.

– Уже что-то…

С незначительным усилием я поднялся на ноги и сделал пару нетвердых шагов, после чего убедился, что меня пусть еще и пошатывает, но идти могу действительно нормально, без падений.

И в этот же миг в голове словно плотину прорвало – воспоминания о привидевшейся в забытьи яви наконец-то прояснились, позволив узреть картинку целиком.

А вот чтобы осмыслить все, мне пришлось вновь сесть на жесткую лавку, служащую кроватью путникам постоялого двора, укрытую соломенным, насквозь пропитанным моим потом тюфяком.

– Получается, не успеет никто из сыновей Юрия Всеволодовича занять престол Аланского царства…

Впервые за несколько месяцев мне было явлено видение – видение очень тревожное и одновременно с тем крайне важное. Да, монголы двинулись в Крым, пошли войной на царство зихов-касогов, предков современных мне адыгов, абхазов и черкесов. И решились атаковать Аланию, царство асутов, как называют их монголы, или ясов, как величают предков осетин на Руси.

Причем если уничтожение половецких кочевий в Крыму силами одного лишь тумена Мунке, сейчас насчитывающего, по моим прикидкам, не более семи тысяч человек, стоит под вопросом, то у Бучека все получится наверняка. Разве что тот не сумеет договориться с наиболее лояльными и одновременно с тем самыми «забитыми» вождями ясов, не сумеет перетянуть их на свою сторону богатыми дарами, щедрыми посулами и обещанием помощи против других, более сильных вождей. На самом же деле местные «коллаборационисты» станут прежде всего монгольским щитом и одновременно острием их клинка при завоевании Алании. Однако, когда князья-предатели, ослепленные жадностью и давней враждой (или страхом перед жестокими завоевателями) это поймут, будет уже поздно… Можно уже сейчас считать, что как сильный союзник против поганых ясы, увы, для нас потеряны.

А ведь их храбрая и стойкая панцирная кавалерия нисколько не уступает гридям русских князей. И те и другие в сущности настоящие катафрактарии! Но увы, не сразиться нам плечом к плечу с монголами, не сразиться…

И очень обидно за бродников. Да, у них, в сущности, нет выбора: откажись сражаться под знаменами татар – и обрети смерть, обреки на гибель свою семью, всех любимых… А выживших мужей все одно включат в тумен, полоненных женщин и детей погонят под вражьи стрелы в качестве хашара… И потом, использовать бродников в войне против крымских половцев очень мудро – с последними те будут рубиться в охотку!

Однако же ведь наступит час, и бродников погонят уже на Русь, сражаться с единоверцами и братьями по крови! Пожалуй, даже хорошо, что Ждан погиб. Ведь одно знание того, как поганые поступили с его родичами, заставило бы сердце храброго воина обливаться кровью, а душу его разорвало бы на куски.

У Шибана с Гаюком сил против зихов в обрез, но должно хватить. Все-таки Джэбэ и Субэдэй с двумя туменами прошли весь Кавказ, разбив и сильнейших в регионе грузин, и их верных союзников, храбрых аланов. Правда, потери в битвах с грузинами темники восполнили присоединившимися к ним курдами и тюрками, коих привел некий Акуш. А сами тумены их изначально состояли только из монголов, а не нукеров покоренных народов. Однако даже если сыновья Угэдэя и Джэбэ и потерпят неудачу в схватке с касожским царем Тукаром, то ведь рядом будут действовать и Мунке, и Бучек. Они при случае помогут, пришлют нукеров или явятся на помощь полнокровными туменами.

Но! Но в любом случае быстро вернуться на север, в Булгар, целых четыре тумена не сумеют. В отличие от нукеров Орду – ему хоть и предстоит намертво завязнуть в лесах эрзи, вот только большой армии у их царя-инязора Пургаса нет. А обороняя небольшие крепости против целого вражеского тумена, инязор одно за одним потеряет все свои укрепления, все лесные форты. Правда, даже в моей истории покорение эрзи затянулось на несколько лет, зато здесь и сейчас старший брат Батыя с радостью развернет коней на юг, драться с орусутами в чистом поле.

Однако пусть так, пусть даже Батый успеет собрать в кулак все четыре близких тумена. Это наш шанс. Главный наш шанс разбить орду по частям!

Да, но… Без войск Новгорода и Чернигова нам не справиться… Но ведь и не нужно справляться без них! Если мой план сработает как надо, новгородская рать разобьет крестоносцев и свеев по частям, в пределах своей земли. И пусть литовцев тогда отправляется бить юный Невский, пусть Полоцк и Смоленск не дадут нам свои отряды, пусть даже из Чернигова придет лишь дружина Мстислава Глебовича, сил разбить оставшиеся тумены Батыя все равно должно хватить.

Особенно если храбрые булгары не подведут и поднимут восстание.

– Микула! Микула, срочно собираемся! Ты нашел ладью до Уппсалы? Микула? Микула, где ты?!

Только сейчас я осознал, что свет уже вовсю заливает крошечную комнатушку сквозь щели в ставнях, а верного соратника, еще с вечера отправившегося искать корабль в землю свеев, нет на месте. И, судя по непримятому тюфяку на соседней лавке, его не было здесь всю ночь.

Глава 6

В висках аж застучало от волнения, а от нехорошего предчувствия стало как-то муторно на душе. Медлить я не стал: намотал портянки-онучи на ноги и обулся в теплые, подбитые мехом кожаные сапоги (за голенищем левого нашел свое привычное место засапожный нож), после чего вновь поднялся на ноги. Через голову натянул распоротую на левом рукаве нательную рубаху, а поверх нее, пусть и с некоторым трудом, надел стеганый кафтан, служащий и в качестве теплого верха, и мягким доспехом. Затем, перепоясавшись и нацепив перевязь с мечом на пояс, накинул на плечи теплый плащ, в последний момент подхватил шапку-четырехклинку и наконец-то открыл затвор комнаты, снятой вчера Микулой.

– Уф-ф-ф…

Даже эти простейшие действия заставили меня обильно вспотеть. Тяжело выдохнув, я стер пот с лица и двинулся по узкому коридору без окон, едва освещенному тусклыми, чадящими свиным жиром светильниками, намереваясь как можно скорее покинуть постоялый двор. Но далее меня ожидали столь же узкая и неудобная для спуска скрипучая лестница (вообще не помню, как вчера по ней поднимался!) и просторный, уже лучше освещенный зал харчевни, пропахший, однако, чем-то прогорклым и совсем не аппетитным. Хорошо хоть он оказался почти пуст, и в нос не шибал запах застарелого пота решивших подкрепиться путешественников, воинов и торговцев.

Хотя я и сам не шибко благоухаю после болезни…

– Хозяин! Хозяин!!!

К прилавку, тянущемуся вдоль одной из стенок залы (и напомнившему мне барную стойку), подошел дородный светловолосый немец, мгновением ранее покинувший кухню. Пристально посмотрев на меня своими серыми водянистыми глазами, он что-то коротко спросил, вот только смысла вопроса я не понял. И ответил ему, уже не надеясь, что он разумеет русский язык:

– Со мной был друг. Друг – высокий такой, крепкий! Ты знаешь, куда он пошел? Когда был здесь?!

Свой вопрос я сопровождаю активной жестикуляцией, но практически сразу понимаю, что нет, до моего собеседника ничего не доходит. В итоге он просто пожал плечами, отрицательно покачал головой и, отвернувшись, удалился на кухню под мое злое шипение:

– Немчура поганая…

Ладно, хотя бы не стал приставать насчет оплаты, и то хорошо. Плюнув на хозяина постоялого двора (фигура речи, а не конкретное действие), я быстро пересек душную залу, направляясь к дверям, и с облегчением выбрался на свежий воздух, полной грудью вдохнув прохладный воздух с заметной примесью ароматов йода и соли. М-м-м, морем повеяло…

Ну конечно, морем. Конкретно, Балтийским, или Варяжским, как его на Руси кличут. И Микула мог пойти только в одно место – порт. Зря я тормошил владельца трактира, совмещенного с мини-гостиницей – вряд ли он мог сказать мне больше того, что я знал и сам. Разве что уточнил бы, когда видел северянина в последний раз.

Нужно искать порт.

С поисками порта проблем не возникло. Весь Ревель сегодня – это замок, нижний город и, собственно, порт. Замок пока еще небольшой, но уже каменный, и стоит он на отвесном склоне известнякового плато, возвышающегося над округой на пять десятков метров и именуемого эстами Тоомпеа. И стоит сказать, что благодаря высоте холма и его отвесным известняковым стенкам укрепление выглядит очень внушительно.

Нижний же город представлен, по сути, все теми же деревянными посадами, что и на Руси, и нет в его застройке никакого четкого европейского плана. Разве что обнесен он все же хлипким деревянным частоколом, но так и у нас ведь у ряда городов разросшиеся посады окружены стенами. И скорее всего, нижний город построен как раз на месте старого Колываня, когда-то именуемого на западе Линданисе…

Соответственно, торговые причалы со сходнями, рядом складских построек и приставшими к ним кораблями также нашлись довольно быстро – у моря. Какая, блин, неожиданность… А вот настоящей неожиданностью стало то, что кораблей в естественной гавани обнаружилось довольно много. Судя по всему, купцы пережидали здесь зимние шторма.

И вот что мне теперь делать, где искать северянина?! Куда, блин, мог подеваться гигант-русич, стоящий в схватке десятка бойцов противника? Микула, зараза, ну как некстати-то…

От сильного волнения, однако, в голове вроде бы даже прояснилось, а тело стало слушаться на порядок лучше. И малость обрадованный этим фактом, я двинул в сторону порта, очень надеясь найти хоть кого-то из русских купцов и попросить разумеющего языки толмача помочь мне в поисках. За отдельную плату, разумеется. Уже не особо ходового на Руси серебра у нас с Микулой было достаточно – у каждого имелся свой кошель.

Последняя мысль, однако, переключила мои думы на сплошной негатив. Порт – он и в 1238 году порт. А значит, есть и дешевые кабаки, и девушки с низкой социальной ответственностью, и трущиеся вокруг тех и других портовые бандиты. И если честный порубежник не там засветил тугой кошель с серебряными денариями скандинавской чеканки, то мог стать мишенью таких вот «асоциальных личностей». Причем не готовый к встрече с татями в городской черте (а не на узкой лесной дорожке или в чистом поле), Микула мог и пропустить первый удар сзади чем-нибудь увесистым по голове. Или, не дай бог, ножом в спину. И ведь при таком раскладе уже никакие боевые навыки или лучшее оружие не спасет – достаточно пропустить всего одну атаку, чтобы потерять всякий шанс на спасение…

– Ну твари, ну… Если вы ему что-то сделали!..

В порыве гнева, навеянного собственными домыслами, я схватился за рукоять меча, чем здорово напугал шарахнувшихся в сторону прохожих, и тут уж пришлось мне выдохнуть, успокоиться. Наверняка ведь в городе есть орденские патрули, поддерживающие порядок в посадах, или хотя бы собственно городская стража. Вот доложат на меня, и что тогда делать? Драться?! И точно отрезать себе путь в Швецию? Или же сразу сдаться и неизвестно сколько провести в местном «зиндане» до «выяснения обстоятельств»?! Меня не прельщали оба варианта, а потому я поспешил в порт, надеясь как можно быстрее и дальше уйти от напуганных мной горожан.

Насколько вообще возможно спешить по чавкающей грязи…

К слову, в Новгороде, между прочим, имеются мостовые, выложенные дубовыми плахами. Да еще и собственный водопровод, пусть доступный немногим, но все же, все же…

Чуть успокоившись, я добрался до пристаней, заметно упрев – день выдался достаточно теплым, даже жарким. Особенно когда выходишь на солнце в плаще и кафтане… Но как ни странно, самочувствие мое от прогулки не ухудшилось, а скорее, наоборот, даже поправилось. А тут еще и морской бриз в лицо… Закрой глаза и думай, что действительно на море. Теп лом, южном море…

Пройдя вдоль немногочисленных причалов, к которым пришвартовано всего десятка полтора судов – как понимаю, основная их масса выведена на рейд спецом, – я добрался практически до конца пристани, безуспешно обращаясь к немногим встреченным мной морякам. Ответом мне было или абсолютное игнорирование, или равнодушное пожимание плечами, один в один копирующее жест владельца трактира.

– Немцы, твою их за ногу…

Гневно шипя ругательства себе под нос, я оглянулся по сторонам, тщетно пытаясь хотя бы на рейде разглядеть судно, по очертаниям походящее на невысокую и пузатую ладью новгородских купцов. Но на глаза мне попались лишь германские и датские когги с носовыми и хвостовыми надстройками.

И тут буквально над головой раздался незнакомый голос, достаточно громкий для того, чтобы я вздрогнул.

– Ишешь друга, русыч?

Вопрос был задан на довольно чистом русском, хотя все же с некоторым акцентом, выдающим то ли скандинавское, то ли немецкое происхождение говорящего. Но легкая насмешка в его тоне мне не понравилась, как и чуть приглушенная насмешка в глазах вкупе с какой-то нехорошей, ехидной улыбкой рослого блондина, обратившегося ко мне с носовой надстройки следующего по пути когга. Внимательно, спокойно посмотрев в глаза говорящего, я подождал, пока ему станет неуютно и ухмылка сползет с его лица, и только после этого заговорил:

– Да, я ищу друга. Друга, который вчера отправился искать корабль до Уппсалы. Высокий, широкоплечий, с русой бородой и серыми глазами… Он был с мечом – и при деньгах. Хороших деньгах купца Любомира из Изборска, поручившего своему зятю заранее найти корабль в земли свеев. Сегодня Любомир, отправивший нас с Микулой в Колывань впереди своего обоза, и сам прибывает в город – где-то после полудня. И за живого, потерявшегося зятя, коего очень любит его единственная дочка, он отдаст и два, и три кошеля с серебром. И простит любые обиды, лишь бы только вернуть его домой. У меня и самого точно такой же кошель остался на постоялом дворе – с третьим ратником нашего отряда. И я бы отдал его человеку, кто помог бы мне разыскать и выручить Микулу из беды. Так что, слышал о нем? Или, быть может, видел?

По мере того, как я неспешно говорил, к блондину присоединились еще двое моряков весьма разбойничьего, даже пугающего вида – один со шрамом через всю левую щеку, другой с отсутствующим правым глазом. И, что важно, без всякого прикрытия повязкой. Прям вот разрыв шаблона, блин… Причем на меня они смотрели равнодушными взглядами матерых душегубов, коим перерезать мою глотку прям вот сейчас и сбросить тело в воду – дело пары минут. Да, и при этом никакой искорки заинтересованности в их глазах не читалось, а значит, мою речь они явно не понимали.

Зато «переговорщик», выслушав меня с явно напряженным видом человека, очень сильно колеблющегося (я бы даже рискнул заявить об упорной внутренней борьбе, отразившейся на его лице), явно занервничал. Обратившись к своим товарищам, он, нисколько меня не стесняясь, быстро заговорил, отчаянно жестикулируя, и товарищи внимательно его выслушали. Тот, что помоложе, со шрамом на лице, как брат похожий на разумеющего русскую речь, промолчал. А вот кривой, выглядящий, наоборот, самым возрастным в компании благодаря седине в волосах, что-то отрывисто рявкнул, и толмач прям как-то всерьез погрустнел… Посмотрев вниз, он лишь коротко бросил:

– Нет, русыч, мы не видели твоего соратника.

После чего вся компания повернулась ко мне спинами, потеряв всякий интерес.

– Эй, обожди, друг! Я тут кое-что вспомнил… Кошелечек-то с серебром у меня с собой. Может, ты все-таки что-то видел или знаешь о моей пропаже, а?!

Для убедительности я подкинул в ладони соблазнительно звякнувший кошель и меня всего аж передернуло от выражения безграничной жадности, промелькнувшей в глазах всей троицы. Переводчик, шумно вздохнув, тут же выдал:

– Может, я все-таки что-то припомынаю… Но послушай, рус, поднимись к нам на когг! Я поспрашиваю людей, может, кто-то в команде видел твоего человека. Поднимись, тебе нечего бояться.

Все, клюнули. Шумно выдохнув, я сделал шаг и на мгновение потерял равновесие, едва не упав на живот. Пришлось упереться руками в сырые доски причала, а когда я вновь выпрямился, засапожный нож уже перекочевал в ладонь левой. Крепко сжавшей рукоять клинка обратным хватом и отвернувшей его от взглядов немцев.

– Уродцы, блин…

Неспешно пройдя по причалу, я вступил на сходни, ведущие на борт когга, при этом как бы невзначай прикрыв левую руку плащом. И, наоборот, выставив правую с кошелем напоказ. С улыбкой, без суеты осмотревшись, я разглядел двух мрачных моряков, напряженно посматривающих на меня с кормовой надстройки – и еще трех человек, как-то чересчур равнодушно замерших на палубе.

– Ну вот, собственно, и денарии – лови!

Практически поднявшись наверх, я ненадолго замер, ожидая, когда толмач ко мне приблизится, а после швырнул ему кошелек, коий тот с трудом и восторгом успел поймать…

А в следующий миг, сделав еще один шаг навстречу, я резко схватил пальцами правой руки его длинные волосы и рывком дернул на себя, приставив к горлу засапожный клинок.

– Где Микула, тварь?! Отвечай!

Немец испуганно замер, ничего, однако, не сказав вслух. На время замерли и его соратники, меряя меня злыми, прямо-таки обжигающими ненавистью взглядами.

Но плевать мне на их взгляды – мне нужен мой друг!

Нервно сглотнув, ощущая при этом пугающую легкость во всем теле, я во весь голос заорал, так и не дождавшись ответа толмача:

– Микула! Микула! Где ты, друг?! Микула!!!

Мне послышалось или после моего крика в трюме как-то подозрительно звякнули цепи?!

Ну, цепи, может, звякнули и случайно, или все же действительно послышалось, а вот скрип плечей и тетивы взводимого арбалета прямо над моей головой, с кормовой надстройки, я расслышал совершенно точно.

В следующий же миг чересчур резко дернулся толмач, наконец-то выпустивший из рук мешочек с серебром и схватившийся за рукоять тесака, покоившегося в ножнах на его поясе.

Отлично наточенное, загнутое полумесяцем внутрь лезвие засапожного ножа с легкостью вскрыло горло ублюдка – или причастного к пропаже Микулы, или решившего просто нагреться на моих денарах. На руки обильно хлынуло липким и горячим, а я, оттолкнув от себя убитого, метнулся к кривому, одновременно с тем рванув меч из ножен. Он также оголил оружие – широкий тесак в добрый локоть длиною. Но парировать прямой выпад уже не смог. Не хватило то ли сноровки, то ли просто не успел среагировать, и узкое острие капетинга» вонзилось точно в «солнышко» моего противника. Как кажется, бывшего старшим не только по возрасту, но и по положению среди этих выродков…

В следующий же миг все мое существо, вся приобретенная в зимних боях чуйка буквально сиреной взвыли от острого ощущения опасности, ледяной волной обдавшего спину. И я, как видно, на адреналине успел отскочить на пару шагов вправо, заодно срубив испуганно шарахнувшегося в сторону моряка – тот рухнул на палубу с перерубленным шейным столбом. А позади раздалось сразу два глухих удара по дереву.

Выходит, и стрелков двое!

– А-а-а-а-а!

Ко мне бросается третий выродок из компании толмача, меченый шрамом, – бросается, высоко занеся секиру для удара.

Шаг ему навстречу – и клинок в коротком выпаде погружается в живот германца, рванувшего навстречу моей же атаке. Примерно до середины погружается. И одновременно с тем блок предплечья левой (прострельнув болью от резкого движения) встречает над головой древко топора, уже потерявшего силу удара.

Сделав еще один шаг вперед, я уже по рукоять вогнал меч в живот охнувшего, окатившего меня кровью из открытого рта ворога, после чего вместе с ним развернулся к стрелкам, чуть присев. Спустя всего удар сердца один болт ударил немца в спину, заставив тело его дернуться, а другой впился в доску палубы в вершке от моей стопы.

Все!

Рывком отталкиваю убитого от себя, бросив настороженный взгляд назад, но на носу противников не осталось. Однако и оставшиеся на палубе моряки, испуганно жмущиеся к кормовой пристройке, агрессии не выказывают и ввязываться в драку не пытаются.

Уже хорошо!

А между тем в трюме ведь раздается уже отчетливый звон цепей.

– Ну, поехали…

Стряхнув мертвеца с меча, за несколько ударов сердца я добегаю до лестницы, ведущей к арбалетчикам, и едва успеваю отпрянуть в сторону, увидев прямо перед собой мужской силуэт. Очередной болт вновь ударил в доски палубы, а я стремглав ринулся наверх.

Чтобы поймать второй арбалетный болт. Хорошо хоть успел пригнуться, заметив нового стрелка.

Ощущение, будто в плечо кто-то очень сильно ударил, и одновременно с тем словно его что-то обожгло изнутри. Сильно обожгло! И ведь жжение усиливается, а вместе с ним приходит и тупая, острая боль. Но она же дает силы пролететь последние шаги по лестнице и от души рубануть по шее арбалетчику, подавшемуся назад и попытавшемуся перекрыться самострелом.

Его соратник оказывается чуть удачливее: он успевает натянуть тетиву руками, вставив правую ногу в стремя, и вложить очередной болт в желоб. И даже вскинуть оружие по направлению ко мне. Но, шагнув к новому противнику, я со всей возможной силой и скоростью ударил по арбалету, попав в ложе, и сорвавшийся с тетивы болт ушел в сторону. Еще шаг – и последний противник оказывается нанизан на меч.

Все!

– Эй, вы! Кто там в трюме?! Ну-ка, откройте его! Да быстрее!!!

Мой рев вряд ли понятен двум уцелевшим морякам. Но, как кажется, они все равно очень хорошо понимают главный посыл, как и окровавленное острие меча, указывающего на люк в палубе, из-под которой по-прежнему разносится лязг цепей.

Вдвоем они бросаются к люку, быстро спускаются вниз. Я жду их, неприязненно косясь на торчащее из плеча древко болта и стараясь при этом не обращать внимания на боль, трансформирующуюся в тупую и изводящую. Болт сейчас доставать никак нельзя – обильно хлынет кровь, и кровопотеря может меня добить. Пока он закупорил рану собой, словно пробка. Но и оставить насовсем тоже ведь не выйдет!

Между тем все то время, пока я предавался размышлениям о том, как бы мне извлечь «инородное тело» и при этом не сдохнуть (хорошо, что вспомнил про прижигание!), под ногами по-прежнему звенели цепи. Но в какой-то момент звон оборвался, зато послышались какие-то глухие удары и приглушенные вскрики. После чего по сходням, ведущим в трюм, раздались скрипучие (из-за ступенек) шаги, и, наконец, в открытом люке показалась голова крайне виновато посмотревшего на меня Микулы.

– Зараза… Как же я рад тебя видеть!

Глава 7

При виде живого и вроде бы целого здоровяка (если не считать заметной даже под волосами огромной шишки на затылке) у меня отлегло от сердца. И тут же резко повело в сторону так, что я едва удержался на ногах, – дикое напряжение и страх за друга, державшие меня до этого самого мгновения, спали. Начался адреналиновый откат, плюс еще ранение… Голова реально здорово закружилась, и, чтобы устоять на ногах, я был вынужден вонзить острие меча в палубу, оперевшись на клинок, словно на трость.

Микула, покинув трюм, первым делом рванул к поверженному мной германцу с секирой – и только вооружившись, напряженно осмотрелся по сторонам. Впрочем, на когге больше не было никого из экипажа – эти парусные торговые суда, как правило, не требуют большой команды, состоящей из десяти-пятнадцати человек. Не считая капитана и минимальной охраны.

Так вот, когда взгляд северянина остановился на причале, а бледное лицо его побледнело еще сильнее (притом что брови угрожающе нахмурились), мое сердце вновь учащенно забилось. Проследив за взглядом порубежника и посмотрев на причал, я заметил приблизившегося к судну дородного купца (судя по довольно дорогим одеждам, отороченным мехом – каким, правда, я вот так с ходу не скажу) и четверых крепких парней в айзенхутах, стеганых гамбезонах с нашитыми на них стальными бляхами и с боевыми секирами за поясами.

– Приплыли, твою же ж…

Следующие по причалу немцы (не иначе как хозяин корабля и его личная охрана) между тем начали подниматься по сходням на борт. Они уже заметили нас и слегка напряглись, но постарались не подать вида. Ведь заранее разглядеть трупы членов экипажа за бортом новоприбывшие никак не могли. Но вот первая пара телохранителей купца и сам торговец начали подъем на когг, и секунду спустя замерли на месте, ошарашенно разглядывая залитую кровью палубу и трупы убитых мной матросов и стрелков.

– Was ist passiert?!

– Sie haben uns angegriffen, angegriffen!

Купец ошарашенно закричал одновременно с матросами, коим хватило ума не ввязываться в драку, что и сохранило им жизнь. Они опасливо молчали до самого конца – видимо, боялись упустить свой шанс на спасение, в случае если бы предупрежденный начальник и его воины решились бы просто удрать. А теперь вот визжат со страхом и одновременно надеждой в голосе, наверняка обвиняя нас с Микулой во всех грехах, тут и язык понимать не нужно. Но гораздо хуже то, что воины, замершие было на несколько мгновений, тут же буквально взлетели по трапу и полуокружили меня и северянина, цепко держа в руках секиры и меряя нас напряженными, злыми взглядами.

Одна команда торгового гостя – и кинутся вперед… Четверо свежих бойцов, явно не новичков в схватках – против раненого меня и едва вооруженного северянина. Справимся ли? Может быть, и сдюжим, но потеряем еще сколько-то драгоценного времени. А ведь мою схватку с членами экипажа видели на соседних судах, не могли не видеть! И сейчас сюда наверняка уже направляется портовая стража.

– Мы не желали причинить тебе обиды, купец. Вот плата за неудобство, и знай: твои люди первыми напали на моего друга.

Понимая, что терять нечего, я решил рискнуть, уповая на то, что торговец, ведущий дела вблизи новгородских владений, наверняка бывает и в купеческой столице древней Руси. А значит, может владеть и языком, если конечно, функцию единственного переводчика не выполнял убитый мной толмач. Кивком головы указав на его тело и рассыпанные под ним, а также на палубе денарии, я с напряжением посмотрел прямо в глаза купца, и к вящей радости тот ответил мне, причем на очень чистом русском, без акцента (хоть и очень гневно):

– Что здесь случилось?!

Я было открыл рот, чтобы начать говорить, но тут за моей спиной раздался зычный голос Микулы.

– Вчера вечером я искал корабль, отплывающий в земли свеев. На большинстве судов никто не понял моей просьбы, но на твоей ладье мне ответили на моем языке и предложили довезти нас с побратимом до Уппсалы. Пригласили подняться, заключить соглашение и внести залог за двух человек. Но когда я вступил на корабль и показал кошель с деньгами, меня ударили чем-то очень тяжелым по голове. Ударили сзади… Твои люди были татями, купец. Они напали на меня исподтишка, со спины, хотя я был готов честно заплатить. Они обворовали меня, забрав серебро, меч и кинжал. Они заковали меня в цепи, и если бы не побратим, я и не знаю, что меня ожидало бы в дальнейшем. Забрав их жизни, мы были в своем праве.

Я с интересом, сочувствием и одновременно сожалением выслушал рассказ друга. Да, его доброта и честность в этот раз сослужили дурную службу северянину – способный одолеть в настоящей схватке хоть десяток ворогов, он стал жертвой вероломства. Причем вероломства именного разбойного, подлого – и слава Богу, что хоть в живых оставили! Не иначе, решили позже продать как раба.

Как говорится в поговорке, жадность фраера сгубила…

Купец же, дослушав короткий и содержательный рассказ Микулы, резко обратился к матросам, рыкнув на них так, что даже мне стало не по себе. Последние после короткой паузы наперебой затараторили что-то извиняющееся. Выслушав их с лицом, более подобающим разъяренному морскому разбойнику, нежели честному дельцу, торговый гость отдал короткое распоряжение, и члены экипажа буквально бегом рванули к телу убитого мной толмача. Нехило он их выдрессировал!

Легкое, неосторожное движение тут же отозвалось резкой болью в плече, заставившей меня прищурить глаза и тихо застонать. Н-да… Я хоть и стараюсь не обращать внимания на ранение, но если волнение при появлении владельца когга чуть притупило боль и жжение, но теперь они словно мстят мне за короткую передышку. Пока еще держусь на ногах, сохраняя ясный рассудок, но надолго ли меня хватит?!

Между тем матросы уже подняли тело переводчика, и лицо торгового гостя, как именуют также купцов на Руси, чуть просветлело. Разглядев россыпь серебра на окровавленных досках и все еще тугой мешочек-кошель на палубе, он важно кивнул, после чего ответил:

– Этот поганый кусок дерьма Гуго вместе со своими племянниками был той еще головной болью. Но нанять кого-то более добропорядочного мне не хватило монет – вложил все в товар. Что же, я должен извиниться перед вами за разбойное нападение этого выродка, и вдвойне за то, что ему удалось разложить команду за моей спиной! Вашего серебра с лихвой хватит на наем новых людей и даже стрелков; кроме того, мы действительно направляемся в земли свеев. Если вы готовы отправиться в плавание на моем когге – что же, я буду рад гостям на своем корабле. И да, меч, серебро и прочие вещи, отобранные Гуго, мы обязательно вернем. Меня зовут Бруно, Бруно из Любека, и я честный купец.

– Микула.

– Георгий. Мы принимаем ваше приглашение, уважаемый. И небольшая просьба лично от меня – отправьте, пожалуйста, за лекарем.

Напряжение вновь отпустило меня, а вместе с ним пропал и стержень, державший до того на ногах. И, озвучив свою просьбу, старательно держа голос так, чтобы не дрогнул, я начал медленно клониться вперед, к доскам палубы. В какой-то момент это движение стало вдруг очень стремительным, но прежде, чем я бы врезался лицом в обструганное дерево, чья-то крепкая рука ухватила меня за плащ, удержав от падения.

– Спасибо, Микула…

В следующий миг мир вокруг окончательно погас.

…Гаюк остановил взмыленного, белоснежного арабского скакуна на самой вершине высокого, не иначе как насыпного холма, бывшего чьим-то погребальным курганом. Он единственный возвышается над плоскостью отцветшей степи на многие версты вокруг, позволяя обозреть долину широкой полноводной реки, разделившей бывшие кипчакские кочевья и земли зихов. Последние называют реку Кобан, что означает «поток».

Вдали же, в сиренево-серой дымке у самого горизонта, темнику виднеется ровная цепочка кажущихся отсюда не столь и высоких гор. И на равнине, и в горах разбросано множество селений зихов, но горцы не имеют мощных крепостей (за исключением построенной еще греками Матархи). А потому они станут легкой добычей храбрых нукеров старшего сына Угэдэя, великого кагана монголов.

Гаюк самодовольно улыбнулся: что же, этот полноводный «поток» не остановит его воинов. Особенно если переправу наводят орусуты-бродники – не зря он настоял, чтобы полторы тысячи мужей их присоединились к его тумену, ой не зря.

Четыре чингизида покинули землю булгар десять седмиц назад, как только стаял снег и почва немного просохла, чтобы удержать копыта легких степняцких лошадок. Каждый из царевичей повел на юг собственную тьму. Монголы, тюрки, хорезмийцы, сами булары и кипчаки, прежде всего из враждующих с восточными ордами токсобичей, широко растеклись по донской степи, изгоном обрушившись на рискнувшие остаться в здешних местах половецкие кочевья.

Еще прошлым летом и осенью Гаюк и Мунке, а также покойный ныне Кадан и Бучек обрушились на половцев, разбив их в серии многочисленных стычек. Котян же, последний влиятельный хан западных кипчаков, старательно избегал большого сражения и сумел увести часть своего народа за горы, в земли бачжигит, к кагану Бела. Но не все половцы покинули степь вместе с ханом, а кто-то и вовсе успел вернуться, и этой весной они вновь испытали на себе свирепую монгольскую ярость.

Нукеры братьев-темников гнали кипчаков перед собой, словно диких зверей во время загонной охоты – гнали их к разлившемуся по весне Дону. В то время как упрежденные монголами бродники намертво заперли броды через полноводную реку. Оказавшись в смертельной западне, половцы приготовились подороже продать свои жизни, но Гаюк, старший из чингизидов в Южном походе, проявил мудрость, предложив обреченным вступить в тумены монголов. Всем мужчинам, от мала до велика, оставив в степи лишь женщин и детей, – и те вынужденно уступили, не имея никакого выбора. Поверившие в посулы о щедрой добыче и понимающие, что их семьи теперь на положении заложников, кипчаки будут храбро биться под знаменами чингизидов, а те бросят их вперед, на самое острие атаки, против зихов, асутов и тех же кипчаков…

Правда, такому неожиданному повороту возмутились бродники, потерявшие многих воев, защищая переправы от прорывающихся половцев. Но разве их возмущение могло на что-то повлиять? Самые неуступчивые и говорливые стали короче на голову, и сразу присмиревшие «союзники» уже без сопротивления дали нукеров в тумены чингизидов.

И вот сейчас три тысячи кипчаков из весеннего пополнения первыми заканчивают переправу на противоположный берег Кобана. Правда, орусуты не смогли найти удобного брода через незнакомую им полноводную реку, берущую свое начало в горах и подпитываемую ледниками. А при переходе через тот брод, коий им все же удалось обнаружить, лошади едва поднимают головы над водой. Да и течение здесь слишком сильное. Но зато бродники быстро нарубили деревьев в лесистой пойме Кобана и принялись сноровисто сбивать плоты, после чего умело повели их к противоположному берегу. Жаль, что полный трудов день короток и солнце уже клонится к закату… Но до наступления ночной тьмы еще хватит времени, чтобы половецкие тысячи закончили переправу. Оставшаяся же часть заметно выросшего тумена закончит переправу завтра.

Между тем даже с высоты кургана в близлежайшей степи не видно зихов. Ни войска, ни крошечного конного разъезда. А значит, испугались трусы, испугались монгольской мощи!

А ведь тумен Шибана еще только идет к переправе. Очевидно, это будет легкий поход!

…Теплая ночь над лагерем Гаюка прошла спокойно – лишь смех довольных, накормленных от пуза жирной шурпой из баранины нукеров раздавался внизу, у подножия холма, на котором чингизид велел ставить свой шатер. Однако к утру сладкие грезы старшего сына Угэдэя, в коих он сам видел себя на троне великого кагана, сменились вдруг волком, подкрадывающимся к чингизиду с юга. Волка со вздыбленной шерстью, свирепо оскалившегося и угрожающе рычащего, от одного вида которого у будущего властителя монголов побежал холодок по коже… А потом волк завыл.

И Гаюк проснулся, с суеверным ужасом вслушиваясь в многоголосый вой, как кажется, тысячи свирепых хищников. Боясь увидеть, что злая воля местных божеств привела все волчьи стаи окрестных степей к его лагерю, чингизид выбежал из шатра, безостановочно повторяя: «О великий Тенгри, спаси нас, спаси!».

Но то, что воочию узрел темник, было пострашнее, чем даже сотня волчьих стай. В еще очень густых, практически непроглядных сумерках, начавших лишь понемногу сереть на востоке, пред его взором предстали сотни – нет, даже тысячи движущихся огней. В течение всего нескольких ударов сердца, загораясь один за другим, они полуокружили с берега лагерь успевших переправиться половцев. И все это под бесконечный волчий вой с противоположной стороны Кобана – с юга, со стороны владений зихов.

А еще пару мгновений спустя сотни подожженных стрел горцев одновременно взвились в воздух, описав широкую дугу, и обрушились на стойбище кипчаков, чьи дозоры, как видно, вырезали перед самым рассветом. Шатры и кибитки половцев загорелись буквально на глазах, подсвечивая мечущихся при всполохах пламени нукеров, и на следующем залпе все еще по-волчьи воющие зихи уже не зажигали стрел.

Теперь они хорошо видели кипчаков, а вот последние горских стрелков уже никак не могли разглядеть. Но уже окончательно пришедший в себя Гаюк, избавившийся от суеверного страха и дико рассвирепевший именно из-за допущенной им душевной слабости, яростно зарычал:

– Начать переправу! Перебить зихов, в плен никого не брать!

Устремились вниз по холму туаджи, неся кюганам гневный приказ темника, а те торопливо погнали нукеров к переправе, где бродники принялись сноровисто спускать плоты на воду.

Между тем стало заметно светлее, уже можно было разглядеть зихов, атаковавших лагерь кипчаков, их было не столь и много, не более двух тысяч. Но горские лучники умело ополовинили кипчаков, внеся сумятицу в их ряды, а не успели еще степняки оправиться от обстрела, как зихи уже оседлали подведенных им жеребцов и ударили по половецкому стойбищу. Закричали атакованные нукеры и яростно рычащие касоги, и одновременно с тем от северного берега уже отошли первые плоты с монгольским подкреплением.

Но не успели они добраться и до середины реки, как доселе стелящийся по воде невесомой дымкой туман вдруг поднялся высоко над Кобаном, густой молочной пеленой закрыв от глаз Гаюка сражающихся на противоположном берегу. Облачившийся в худесуту хуяг, скрепленный из стальных пластин позолоченный панцирь, темник стоял на кургане и напряженно ожидал, как с противоположного берега раздастся яростный клич его нукеров…

Но вместо этого прямо из тумана, окутавшего Кобан, вдруг вновь раздался леденящий душу многоголосый волчий вой. А следом и отчаянные, полные ужаса вопли тех, кто начал переправу. И сердце темника вновь сжалось от суеверного страха…

Кипела яростная схватка на южном берегу реки – звенела сталь, трещали копейные древка и человеческие кости, вопили раненые, изувеченные мужи. Кипела яростная схватка и на воде… Зихи, отличные моряки и свирепые разбойники, на своих малых гребных судах не раз нападали на фряжские галеры. И успешно нападали. А теперь они провели их и по полноводному Кобану. И когда из тумана вдруг вынырнули украшенные рогатыми козлиными черепами носы их кораблей, когда врезались они в плоты, переворачивая их и топя, многие нукеры погибли. А многие поверили, что их атаковали неизвестные морские чудовища, утратив при этом всякое мужество.

Но наваждение было недолгим: вскоре сквозь туман стали различимы фигуры зихов. А когда из молочной пелены по северному берегу хлестнул град стрел, раня и убивая столпившихся у переправы нукеров, Гаюк осознал, что бой идет не с потусторонним врагом. По приказу темника его батыры отступили от воды, а вперед выдвинулись лучшие монгольские лучники. Растопив серу во множестве спешно разведенных костров и окунув в нее свои срезни, хабуту обрушили на мелькающие в разрывах тумана борта горских судов сотни зажженных стрел. И вскоре запылали небольшие деревянные корабли зихов, разгоняя огненными языками молочную пелену.

К полудню все было кончено. Догорая, шли на дно последние узконосые ладьи горцев; плотов же на реке и вовсе не было видно. А от южного берега Кобана отступали к горам уцелевшие после яростной сечи зихи. Они понесли большие потери в схватке с кипчаками, но перебили всех половцев до единого, по воле Гаюка переправившихся на южный берег. И сын Угэдэя ясно понял, что горцы отнюдь не трусы. И что его ждет упорная, кровопролитная борьба в стране зихов…

Касожский волк нанес первый удар, заставив себя уважать. И потому весь оставшийся день стучали в лесной пойме Кобана топоры бродников-орусутов, сколачивающих вдвое большее число новых плотов. А мастера осадного дела из далекого Китая разворачивали на северном берегу реки мощные камнеметы.

Во второй раз Гаюк не позволит врагу так просто истребить своих нукеров на переправе!

Глава 8

– Пеших лучников вывести вперед, в первую линию, да прикрыть их рогатками, чтобы конному копьем в лоб с разгона не протаранить. И железных рогулек перед ними рассыпать на том расстоянии, откуда поганые с коней начинают бить из луков своих тугих, составных, закрутив «хороводы». И тогда, как только приблизятся татары к нашим лучникам, так с лошадей на землю и шипы полетят они мигом… Да каждому лучнику пару – воя с ростовым червленым щитом, от вражеских срезней укрыть. Оставшимся же пешцам щиты плотно сцепить да в «ежа» сбиться позади стрелков, выставив перед собой колья да копья. А ратников с рогатинами и вовсе впереди прочих ставить. У оружия их толстые древки да широкие наконечники, в землю их упереть да к лошадям вражеским склонить, на грудь животин нацелив – ни один ворог в первой волне не прорвется. И вот, считай, уже весь большой полк посередке стеной встал, не дастся ворогу! А на крыльях и полк правой, и левой руки из дружинников княжьих собрать, кто из них верхом. Да прикрыть гридей конными лучниками из порубежников да черниговских ковуев, коли пойдут они за князем Мстиславом Глебовичем…

Одобрительно улыбнувшись, я согласно кивнул Микуле, вслух рассуждающему о будущей сече с Батыем. Особенно мне понравилось предложение северянина о том, чтобы выставить впереди прочих пешцев воинов с тяжелыми рогатинами. Сам того не зная, порубежник копировал тактику ромейских стратигов времен расцвета Македонской династии, когда в первую линию ополченцев-скутатов выводили менавлитов. Последние, хорошо защищенные вои с тяжелыми и массивными, пусть и короткими копьями-менавлами с широкими наконечниками, склоняли их навстречу всадникам врага, эффективно гася первый, самый тяжелый натиск арабской или норманнской конницы…

А в следующий миг когг Бруно из Любека в очередной раз ощутимо качнуло на волнах – качка к вечеру заметно усилилась, – и я едва удержал стон боли. Левое плечо прострелило практически столь же чувствительно, как и во время ранения. А тут еще узкий неудобный топчан со старым тюфяком, из которого во все стороны лезет сено… Располагается мое «ложе» в крошечной каюте в кормовой надстройке корабля, отдаленно напомнившей мне старый плацкарт из девяностых годов двадцатого столетия. Удобств минимум, только две условные (сильно условные!) кровати у стенок и крошечный стол между ними. Окон нет, свет – едва мерцающая лампада, освещающая, впрочем, чуть ли не все помещение. До того оно крошечное!

Но нам, как говорится, не привыкать и не выбирать. По крайней мере, заново собрав команду, Бруно действительно вернул оружие и деньги северянина, обеспечивает нас едой с собственного стола: уже зачерствевшим, зато не плесневелым и не червивым хлебом, кисловатым вином, пересушенным вяленым мясом, сыром – сильно на любителя, но, задержав дыхание, есть можно, а также… А собственно, и все. Но хотя бы не голодаем!

Ну и не стоит забывать, что тогда, в Ревеле, торговый гость действительно оперативно нашел лекаря. Толкового, кстати, малого, сумевшего аккуратно (конечно, все относительно!) вытащить болт из плеча, обработать края раны каким-то крепким спиртным и затворить ее прижиганием. Ожог он также обработал какими-то мазями (и они ведь даже неплохо пахнут!), передав требуемый запас Микуле. Так что за несколько дней пути по все еще волнующемуся Балтийскому (виноват, Варяжскому!) морю я действительно сумел оправиться. Причем в этот раз без горячки и последующего за ней тяжелого восстановления.

– Все ты говоришь верно, друг мой. Вот только на месте Батыя я не стал бы трогать большой полк в начале боя. Вместо этого всех своих стрелков я бы бросил на крылья русской рати. Наших конных лучников поганые просто задавят числом, а вот дальше возьмутся и за жеребцов гридей… Отогнать лучников вражьих, конечно, можно, даже догнать их на коротком рывке и задние ряды порубать. Да только татары ведь того и ждут… Пока дружинники вперед вырвутся, пока кони их устанут и замедлятся, тут как тут монгольские тяжелые всадники и ударят! Как на Калке, как в Котманской долине в Грузии… А после, так или иначе разобравшись со всадниками на крыльях, поганые обойдут пешцев, зайдут к ним со спины, окружат да перестреляют… Ведь у Батыя в Булгарии, коли дать ему объединиться с Шибаном, выйдет под три, а то и четыре тумена, если татары успеют согнать булгар под свои знамена. И это практически все всадники. А у нас же…

Сделав крошечную паузу, я продолжил:

– Давай считать. У Юрия Ингваревича, дай бог, тысяч восемь воев наберется после зимы. Да и то всех брать с собой нельзя – как можно княжество без защиты оставить? По крайней мере, со стороны Пронска. К тому же добрая половина рати – ополченцы. И чтобы зимой голода не было, мужиков на земле придется оставить, и так число пахарей вдвое уменьшилось. Мстислав же Глебович коли и откликнется на призыв и приведет свою дружину, то ведь только Новгорода-Северского. Может, к нему и присоединятся иные князья, и ковуи дадут всадников, но, опять же, далеко не всех. Тысячи три от силы у Мстислава наберется, если пять – великая удача! Да три тысячи владимирских ратников, что наш базилевс отправил на юг, так и их половину, считай, потребно оставить в Муроме да Рязани. Вот и получается, что Юрий Ингваревич может со стороны Мурома по Булгару ударить ратью в восемь, самое большое десять тысяч воев.

Вновь ненадолго прервавшись, раздраженно поелозив по сползающему с лавки тюфяку, пытаясь при этом устроиться поудобнее, я продолжил:

– Владимирская, суздальская, ростовская, московская, переяславская, ярославская да белоозерская рати, объединившись, могут выставить и до пятнадцати тысяч воев. Но собирать ополчение окрестных весей долго, и в бою простые лесорубы и землепашцы будут куда слабее наших порубежников, на границе со степью выросших да едва ли не поголовно конными на брань идущих, с луками, щитами и саблями. Стоит ли их гнать в Булгар? Не думаю, что это хорошая идея, учитывая опять-таки грядущую посевную… А значит, что? Значит, десять тысяч, с учетом того, что в поход отправятся самые боевые да горячие… К ним присоединится личная дружина базилевса, сейчас под Торжком брата меньшого ожидающего, – две тысячи отборных конных воев. Да еще тысяч пять сможет дать в общий поход Новгород. Это с учетом того, что Ярослав Всеволодович соберет и собственных гридей, и дружины бояр новгородских, и стрелков с самострелами, и лучших ратников тысячного полка – воев в бронях, с мечами да секирами… Но ведь на круг все одно выйдет не более семнадцати тысяч относительно подвижного войска. Впрочем, по первости эта рать схватится с туменом Шибана, воюющего с инязором Пургасом, и сил базилевсу должно хватить с лихвой, да… А вот в Нижнем Новгороде, как и в Муроме, от которых мы и начнем вторжение в Булгар, потребно оставить сильные гарнизоны из более-менее боеспособных ополченцев. При необходимости восполним ими потери… Или, в случае неудачи обоих Юриев, они собой закроют ворогу путь вглубь Руси.

После последних моих слов в каюте повисла нехорошая, тягостная тишина, прерванная Микулой. Последний, прежде чем заговорить, с сомнением покачал головой, а после довольно-таки скептически спросил:

– А разве не лучше будет объединить обе рати и нанести один удар, но в полную силу? Сам ведь говоришь, что ратников не так и много, но предлагаешь при этом бить не кулаком, а растопыренными пальцами.

Едва дотерпев, пока друг мой закончит мысль, я горячо воскликнул:

– Нет! Нет же, Микула, нет! Враг допустил большую ошибку, разделив свои силы. Говорю тебе, в яви я ясно увидел, что четыре тумена воюют на юге, и задержатся они там надолго. Но и оставшиеся рати Батый также разделил с подачи Субэдэя, и теперь тумен Шибана наверняка завязнет в лесах эрзи. Там у чингизида не будет простора для его конницы для быстрого движения тьмы или стремительных обходов. Там крайне мало мест, где его всадникам удалось бы развернуться и дать базилевсу бой на равных. Более того, Шибан будет в меньшинстве, Шибан тянет за собой часть осадного обоза и китайских мастеров, и брат не дал ему гвардии, тяжелых всадников. Он наверняка постарается отступить, бежать в Булгар, попытается соединиться с Субэдэем и его урянхаями. Но мы заранее отправим послов к инязору Пургасу, предложим ему союз и помощь в борьбе с захватчиками. Пусть его вои устраивают засеки на пути тумена Шибана, пусть устраивают лесные засады – они замедлят продвижение татар, сильно замедлят… И если все пойдет так, как надо, эта тьма целиком сгинет в землях эрзи. А если совсем хорошо, то свой конец найдет и старик Субэдэй вместе с соплеменниками.

Чуть переведя дух, я продолжил:

– Наша единственная реальная возможность победить – это громить татар по частям. Если позволим Шибану отступить к брату, если позволим Батыю собрать свои рати в кулак, то возможно все: от нашего поражения на поле боя до отступления ворога в степи или же укрытия его в одной из крепостей. И тогда число штурмующих будет меньше защитников. Впрочем, последнее вряд ли возможно – ни одна булгарская крепость не вместит тридцатитысячного войска, и никак съестных припасов на такую прорву народа не хватит… Но коли Бату-хан посмелее, он примет бой на своих условиях, на обширном поле, где его конным лучникам самое раздолье. Если же он умнее, то хан уведет тумены в степь, поможет прочим братьям как можно скорее покорить касогов и ясов, а также добить кипчаков. И уже объединившись с ними, пополнив рать новыми нукерами, вернется на Русь, усилившись двое. Остановим ли мы все их? Едва ли Микула, едва ли… Наконец, не забывай – Муром и Нижний Новгород друг от друга не так и далеко. Выступив одновременно, базилевс и князь имеют шанс запереть Шибана в ловушке и без помощи эрзи. И сил отразить удар урянхаев Субэдэя у Юрия Ингваревича вполне достаточно. Зато когда наши вои вступят на землю Булгара – вот тогда, я уверен, весь народ ее встанет против поганых! Да и к инязору мокшан Пурешу также стоит отправить посланника с предложением развернуть свое оружие против поганых.

Микула как-то неопределенно пожал плечами, выражая этим безмолвное сомнение; что же, право сомневаться у него действительно есть. Ну а у меня есть основания полагать, что вынужденная служба того же Пуреша поганым инязору на деле поперек горла. Не просто же так он решил предать татар перед битвой с поляками при Легнице! Но очевидно и то, что тогда царь мокшан был уверен, что у ляхов есть как минимум шанс победить. Следовательно, и нам требуется донести до инязора ту мысль, что шанс у нас есть наверняка! Правда, наводить дипломатические мосты стоит уже после того, как начнется вторжение в Булгар, когда слова наших послов будут наглядно подкреплены действиями. Ну а булгары свое восстание в той истории подняли и вовсе без чьей-либо помощи – правда, дождавшись, когда большая часть орды покинет их землю. Но я уверен в том, что вторжение русичей станет тем самым катализатором, что подтолкнет их к активным действиям.

Впрочем, вслух эти рассуждения я не озвучил, а вместо этого задумчиво произнес:

– По крайней мере, мы должны попытаться. Естественно, помощь мокшан вряд ли будет действительно существенной, но… Вода точит камень по каплям. Глядишь, мокшане станут одной из этих капель.

Ненадолго прервавшись, я продолжил:

– Нам жизненно необходимо добиться внезапности. Монголы не дураки, наверняка наводнили Русь своими лазутчиками под видом беженцев, а значит, имеют представление о том, что у нас происходит. Следовательно, русичам нужно подготовить будущее наступление, выдав все приготовления к нему, как наращивание сил для обороны.

В голове на этих словах тут же всплыла моя дипломная работа, освещающая в том числе и приготовления Гитлера перед вторжением в СССР. Тогда ведь наращивание сил вермахта на границе подавалось под соусом подготовки надежной обороны против будущих ударов РККА. Возводились долговременные огневые точки, разворачивались дивизионы ПВО, прикрывающие пограничные города и железнодорожные станции, в войсках официально говорилось о том, что зольдат перебрасывают на границу именно для того, чтобы защитить рейх от агрессии большевиков. Руководство СССР купилось на грамотно поданную дезу, поэтому и не объявлялись официальные мобилизационные мероприятия, поэтому и войска не заняли предполья, лишь бы не спровоцировать германцев. Поэтому и немецких воздушных разведчиков не трогали при нарушении границы. Фотографируйте, изучайте – мы не готовим нападения… Только вот удар по СССР был вопросом решенным, и благодаря тщательной воздушной разведке немцы уже отлично знали, что можно поразить огнем крупнокалиберной артиллерии в прифронтовой зоне и где нужно отбомбиться на рассвете двадцать второго июня.

Но вслух я сказал, конечно, другое:

– Рати в Муроме, Нижнем Новгороде и ближних к нему Городце и Стародубе, а также соседних с ними малых крепостях стоит собирать постепенно, отправляя пусть даже небольшие отряды в восточное порубежье. Зато почаще! И продолжать делать засеки на возможном пути татар. Но одновременно с тем заранее приготовить проходы для княжьей и царской дружин, пусть даже вырубив новые просеки в лесах. В поход двинемся после того, как войско Всеволодовичей вернется из-под Пскова, а то и из земель крестоносцев. И если Мстислав Глебович присоединится к нам, то нужно дождаться и его объединения с ратью Юрия Ингваревича. Однако все это возможно! Необходимо лишь заранее определить примерный срок выступления так, чтобы времени дойти хватило обоим, да с запасом, и на него равняться. Все одно тумены, посланные на юг, ближе чем к концу лета не вернутся.

…Так вот мы и рассуждаем уже который день о будущем и блестящем (в моих мыслях и мечтах) контрнаступлении русичей на поганых – грандиозном по задумке, но не факт, что воплотимом в реальности. Однако же попытаться мы просто обязаны…

И да, больше нам делать просто нечего – помимо праздных разговоров, из всех развлечений нам доступны разве что короткие прогулки по палубе, где мы можем полюбоваться морской гладью. Не так и плохо на самом деле, но не во время качки, а тем паче более сильных волнений. В эти не самые приятные мгновения каюту мне точно не стоит покидать! Ибо волны порой смывают в море даже опытных, физически крепких и привычных ко всему матросов, что уж говорить о сухопутной крысе, раненой в плечо и еще далекой от восстановления?!

Но ничего, путь наш подходит к концу. Вот уже второй день мы идем вдоль побережья Швеции, и, видимо, обрадованный щедрой платой за убитых моряков да вознаграждением за перевозку, Бруно решил доставить нас прямиком в Уппсалу. Где нас ждет купец Добромир, доверенное лицо боярина Гаврилы Олексича, отправившийся в земли свеев ранее – одновременно с нашим выходом в Дерпт. Добромир – частый гость в Уппсале, он знает многих влиятельных людей и имеет выходы на них. В том числе и на служителей церкви.

Столицу Швеции, еще во времена первых викингов бывшую пристанищем их конунгов, этот древний «двор богов» нельзя сравнивать с крошечным, перестраивающимся из замка Дерптом. Да и влияние ландмейстера Ливонского ордена несравнимо с властью и авторитетом братьев-ярлов из рода Фолькунгов. Увы, мы вряд ли сможем попасть «на прием» к Ульфу Фасе или к Биргеру: другого полета птицы.

Впрочем, это нам и не нужно. Доверенное лицо папского легата, прибывшего в Уппсалу с наказом великого понтифика начинать очередной, финский крестовый поход, имеет большое влияние на местных церковников, и в то же время это пришлый человек, не очень разбирающийся в местных реалиях. Выдав ему всю ту же дезу-полуправду о конфликте братьев, об уязвимости русичей, озвучив просьбу посадника поддержать Новгород в борьбе с князьями, мы (как я на то надеюсь) запустим серьезную цепную реакцию. В результате которой убеждать Фолькунгов ударить по Новгороду именно сейчас будут уже высшие чины церкви, имеющие здесь значительное влияние. И слово их будет весить гораздо больше, чем слова каких-то неизвестных посланников.

Главное, чтобы Добромир справился с возложенной на него задачей и договорился о встрече или с человеком легата, или хотя бы с тем церковником, кто мог бы донести до ушей римлянина наши слова.

Глава 9

Агостино Манчини, доверенное лицо легата Вильгельма Моденского, сидел у камина, протянув ноги к огню и поцеживая разогретое вино с пряностями. Вино, услада души, было его небольшой слабостью, особенно в студеных северных землях, где каменные чертоги прогреваются только летом. Он никогда не напивался и не впадал в скотское состояние, но позволял себе немного пригубить чуть терпкого напитка, еще хранящего аромат вызревшего под жарким пьемонтским солнцем винограда. Епископский викарий любил провести вечер с чашей вина, напоминающего ему об отчем доме, поглядывая при этом в огонь, но сегодня его одиночество было скрашено присутствием собеседника. Собеседника крайне влиятельного и бывшего старшим над ним в иерархии священнослужителей, но вынужденного принять приглашение от доверенного лица папского легата. Впрочем, и Ярлер, архиепископ Уппсалы, был не против вкусить подогретого южного вина с безумно дорогими на севере индусскими пряностями, продолжая уже давно начатый разговор.

– Значит, посадник желает сам утвердиться в Хольмгарде?

Агостино безразлично пожал плечами.

– Его человек сообщил, что посадник ведет речь от лица всего боярства. Однако же мы понимаем, что он наверняка желает стать кем-то большим, чем просто первым среди равных. И я думаю, что это желание нам необходимо всячески подогреть: гордость – первый и самый главный из человеческих грехов, уводящий даже добродеятельных христиан к погибели. При этом именно власть имущие очень легко поддаются данному греху.

Сделав неторопливый глоток из своей чаши, стараясь насладиться неповторимым букетом столь яркого и необычного напитка, архиепископ лишь спустя некоторое время с легким ехидством в голосе заметил:

– Но разве нам должно разжигать грехи в христианах? Разве цель нашего служения не заключается в обратном?

Фрязин искренне улыбнулся понравившейся ему шутке, после чего все же счел необходимым ответить:

– Мы говорим о заблудших схизматиках, все еще исповедующих Христа греческим обрядом и не желающих признать главенство папы римского. Но между тем еще древние осознали мудрое правило победителей: разделяй и властвуй. Хольмгард и конунги русов уже разделились, что ослабило обе стороны. Когда же рвущийся к власти посадник возвысится над прочими боярами, вызвав тем самым их ненависть, кровь его сторонников наверняка прольется. В конце концов, если русы окажутся чересчур миролюбивы, мы поможем ей пролиться. И тогда вспыхнет уже очередная вражда внутри Хольмгарда, что позволит без особых трудов занять его славным рыцарям свеев!

Ярлер скривил губы в жесткой ответной усмешке.

– Нашим славным рыцарям, кто успел уже нашить Святой Крест на сюрко, не потребуется ждать, пока бояре русов, оставшись без конунга, вцепятся друг другу в глотки в борьбе за власть. Хольмгард без боевого вождя, кто сплотил бы вокруг себя их дружины и повел бы ратников в бой, не способен вывести войско за городские стены и защитить свою землю. И если слова посланников правдивы, то отобрать у русов Альдейгьюборг и запереть их купцам путь в Варяжское море мы сможем уже этим летом, силой оружия, не беря на себя никаких обязательств. Вопрос лишь в том, действительно ли правдивы слова людей посадника? И являются ли они теми, за кого себя выдают? И почему, наконец, они обратились именно к вам, пришлому викарию, а не к архиепископу Уппсалы?!

Агостино Манчини, давно ожидавший подобного вопроса, лишь усмехнулся про себя. Ярлера крепко задело то, что русы нашли выход именно на человека папского легата. И еще сильнее обеспокоил его тот факт, что кто-то из подчиненных ему служителей архидиоцеза Уппсалы сумел «подружиться» с римлянином. А вдруг этот кто-то ищет поддержки последнего, намереваясь побороться за престол архиепископа? Да на лице свея крупными буквами написано, что он прямо сейчас перебирает в уме имена возможных противников.

Тонко улыбнувшись собеседнику и сделав очередной глоток, Манчини спокойно ответил:

– Опустим ненужные подробности, что отвлекают нас от главной цели нашей беседы. Что касается посланников, у меня нет особого доверия к их словам, хотя и звучали они вполне искренне и убедительно. Но увы, я допустил ошибку, взяв с собой на встречу слишком мало людей, русы же были с сопровождением из десятка воинов. Да и сами послы по внешнему виду показались мне опытными, бывалыми бойцами. Поэтому я не решился приказать схватить их и провести более подробный разговор в пыточном подвале. Впрочем, мой опыт подсказывает, что на дыбе даже честный человек запросто оболжет самого себя, а правдивость их слов не так и сложно будет проверить, отправив в Хольмгард лазутчика. В конце концов, вражду братьев-конунгов вряд ли возможно утаить, и если это правда, то правдой может оказаться и все остальное.

Архиепископ Уппсалы ненадолго прищурился, с неудовольствием выслушав ответ викария. И только после долгой паузы он нехотя произнес:

– О вражде братьев Всеволодовичей мне уже ведомо. Когда мой человек покинул Хольмгард, Ярослав спешно собирал рать в поход на брата.

Римлянин довольно кивнул.

– Но раз так, разве не самым лучшим решением будет согласиться с предложением посадника и оказать Хольмгарду помощь в борьбе за независимость? Тем более что Ливонская комтурия, со слов русов, также готова выступить против Всеволодовичей.

Ярлер издал сдавленный, презрительный смешок в ответ на предложение Агостино, после чего грубо рявкнул:

– Нет, конечно! Пусть русы льют кровь друг друга, сколько захотят, а мы силой заберем Альдейгьюборг и возьмем под контроль всю торговлю русов. Ливонцам же будет достаточно и Пскова с окрестностями.

В этот раз на лице епископского викария не нашлось места и отдаленному подобию улыбки, оно затвердело, словно камень, а слова его были холодны, будто лед.

– Архиепископу Уппсалы не стоит забывать, что папа Григорий IX объявил крестовый поход в Финляндию и что именно крещение язычников, как и насаждение истинной веры среди схизматиков, есть истинные цели крестоносцев!

Свей не остался в долгу, холодно бросив в ответ:

– Архиепископ Уппсалы никогда об этом не забывал. Как и о том, что люди посадника прямо сказали, что не собираются признавать власть и главенство папы римского. Они лишь разрешат нашим пресвитерам проповедовать. Ха! Да когда наши рыцари войдут в Альдейгьюборг, к вечеру того же дня в нем не останется ни одного схизматика! Все они будут крещены или примут смерть, достойную их жалкой веры.

Последнее заявление было откровенно кровожадным. Однако оно нисколько не смутило викария, наоборот, слова свея породили на лице Манчини очередную улыбку.

– Выходит, в главном мы сходимся. Осталось лишь убедить Ульфа Фасе изменить направление удара с земель еми на земли Хольмгарда. Однако здесь именно ваше влияние, архиепископ, будет заметно весомее, и именно ваши слова смогут повлиять на ярла.

В этот раз Ярлер широко улыбнулся – не слишком тонкая лесть была ему все же весьма приятна. Изменился и тон его голоса.

– Однако я не откажусь и от вашего присутствия во время переговоров с ярлом. Впрочем, Фолькунги хорошо осведомлены о том, что происходит в северных землях русов, и наверняка знают о вражде братьев-конунгов. И конечно, они с куда большей радостью отправятся покорять богатый Альдейгьюборг, чем нищих язычников емь. Особенно если тевтонские рыцари войдут в земли Хольмгарда с запада. Однако прежде, чем отправиться к ярлу, я все же хотел бы получить подтверждение о намерениях ордена и его возможной поддержке.

Агостино Манчини серьезно кивнул:

– Я уже отправил своего человека в Дерпт. И как только он получит ответ ландмейстера, то тут же доставит его назад.

– Это хорошо… А что касается посланников русов? Люди, кто свел вас, наверняка знают про их местонахождение и сейчас. Если проблема в воинах, то я могу хоть сейчас послать за тремя десятками рыцарей. Они захватят этих послов и связанными бросят нам под ноги еще до того, как прогорит огонь в этом очаге!

Однако епископский викарий в ответ лишь покачал головой.

– Увы, это невозможно. Как только русы донесли до моего слуха предложение посадника, они тотчас покинули место встречи, а вскоре и Уппсалу, отплыв на юг на торговом судне. Очевидно, они предполагали возможность захвата и пыток с нашей стороны. К слову, справедливо. Но по большому счету это ничего не меняет. Нужно лишь отправить в Хольмгард новых лазутчиков и дождаться ответа ландмейстера Ливонской комтурии, согласовав с ним совместные удары. И тогда, я уверен, мы увидим, как схизматики русы принимают истинное крещение!

Три месяца спустя…

Солнце медленно вставало над сосновым бором, словно касаясь крон столь густо растущих деревьев, что со стороны могло показаться, будто лес и вовсе непроходим. Хотя на самом деле это был лишь обман глаз – редкий подлесок хоть и создавал впечатление незыблемости древесной стены, но на самом деле сквозь него мог бы пройти даже конный ратник.

Впрочем, никто в лагере свеев и не думал посмотреть в сторону холма, покрытого шапкой сосен. Стоянка их, расположенная у впадения реки Ижора в Неву, была выбрана ярлом Ульфом Фасе не случайно: широкий прямой плес просматривался в сторону Альдейгьюборга на многие версты, и внезапное приближение дружины Александра, сына конунга Ярицлейфа, коли он все-таки решится дать бой, было просто невозможным. Русы, имея привычку грузить пешцев на суда (откуда и название их – судовая рать) и вести всадников берегом вдоль реки, будут издали замечены отправленными на восток, к Альдейгьюборгу, дозорами.

А потому просыпаются недовольные вынужденной заминкой свеи неспешно, сладко потягиваясь и мрачно осматриваясь по сторонам: сколько еще торчать в этой дыре? Пусть летнее солнышко ласково греет храбрых крестоносцев целыми днями напролет, а запаса круп и вяленого мяса достаточно, чтобы прокормить войско еще в течение нескольких седмиц, но безделье расхолаживает потомков свирепых викингов. А все потому, что только успел ярл войти в устье Невы, ведя флот из полусотни шнеков-змей (каждый из которых вмещает от пяти десятков до доброй сотни воинов), как получил он тревожное известие от лазутчика из Альдейгьюборга. Последний сообщил черную весть: сын конунга Хольмгарда прибыл на север с личной дружиной и верными боярами, приведя с собой плененного посадника и близких к тому купцов. А еще раньше в город вошла низовая рать из верных Ярицлейфу дружинников, и вместе с гридями Александра гарнизон крепости вырос вдвое.

Да, ярл все одно мог бы взять штурмом град русов, но только штурм этот был бы слишком тяжелым и кровавым для свеев, и потери могли составить до половины войска, а то и больше. А значит, даже заняв с боя Альдейгьюборг, Ульф Фасе рисковал его не удержать.

Вот потому-то вождь свеев и выбрал удобное место для стоянки на обширном участке берега у устья Ижоры, где можно было без особых сложностей разместить и большую рать, и принялся ждать. Ждать подкрепления из Уппсалы, ждать, когда рыцари Ливонской комтурии займут Хольмгард и окажут помощь против Александра. А то и вовсе заставят его бежать на юг, к отцу, пока еще у конунгова щенка есть возможность бежать… Или, наконец, его самой большой глупости – попытки напасть на войско свеев, вдвое превосходящее рать Альдейгьюборга.

Да невдомек было ярлу, что русские князья умели честно дружить с местными племенами, не пытаясь крестить их огнем и мечом, а лишь проповедуя, не давя неподъемной данью и защищая, когда требуется защита. А потому местная ижора крепко дорожила дружбой с русичами и в ответ на просьбу княжича Александра справно несла дозорную службу в сторожах по Неве. Именно от старейшины племени, Пелгусия, княжич узнал о прибытии свеев. И именно Пелгусий, дав Александру Ярославичу лучших воинов своего народа, провел объединенное русско-ижорское войско по узким лесным речкам и известным только ижоре тропам в непроходимых с виду чащах, скрыв рать от вражеских глаз. Высадившись на реке Тосне, еще до того как свейские дозоры заприметили бы противника, Александр спрятал дружину под сенью дремучих дубрав и сосновых боров. Спрятал – и провел до этого самого холма, что возвышается над местностью у впадения Ижоры в Неву.

Вот только не столь и много у княжича воев. Вперед, к самой кромке леса, выдвинулись сейчас три сотни стрелков – ладожских ополченцев, отборных дружинников Владимирской земли с тугими составными луками, искусных ижорских охотников. За ними встала и оставшаяся рать, разделенная на три полка. По левую руку ждут своего часа конные боярские дружины из самых преданных и верных новгородцев, три сотни тяжелых всадников. В центре – переяславские и суздальские дружинники, личники Александра и отцовские гриди, пять сотен витязей. По правую руку – там, где лес ближе всего подходит к берегу – скопились оставшиеся вои-пешцы: ижорцы, ладожское ополчение и закованные в броню боярские отряды. Всего их около тысячи ратников.

В итоге на круг, даже с отцовской дружиной, заранее отправленной в Ладогу, все одно выходит вдвое меньше людей, чем у свеев. Потому неспокойно сейчас на душе у молодого княжича, разменявшего в прошлом месяце семнадцать весен. Липкий страх пытается проникнуть в его сердце, сковать тело и волю; медлит Александр, прежде чем отдать приказ атаковать. А ведь скоро уже целиком проснется лагерь свеев, и тогда внезапного удара уже не выйдет.

«Нельзя больше медлить, нельзя!» – вот что читает княжич на лицах окруживших его гридей. И все одно не решается начать атаку, понимая, что велика, слишком велика вражья рать. Но вот, наконец, поднял он глаза – и встретился взглядом с грозными очами Спасителя, взирающего на Александра Ярославича с тканого стяга, и горячо взмолился:

– Суди, Господи, обидящим меня и побори борющихся со мной, возьми оружие и щит, восстань на помощь мне!

В этот миг княжич вновь обратился мыслями к рассказу Пелгусия, крещеного Филиппом. Старейшина ижоры поведал, что во время ночной сторожи видел он ладью и стоящих на ней князей. Князей светлых ликами да в червленых одеждах и гребцов, окутанных мглой. И слышал, что сказал один из князей другому:

– Брат Глеб, вели грести, да поможем сроднику своему князю Александру.

Филипп уверовал, что то были святые мученики, благоверные князья Борис и Глеб, сыновья равноапостольного Владимира. Уверовал в это и Александр, а сейчас, глядя на лик Спасителя, он вдруг словно почувствовал незримую поддержку. Будто кто прямо за спиной его и по бокам встал, прикрыв от будущих ударов вражеских копий и мечей. И страх отступил от сердца его, и взыграло оно радостно.

И воскликнул Александр Ярославич, повторяя слова, уже произнесенные им ранее перед войском при выходе из Ладоги:

– Братья! Не в силе Бог, а в правде! Вспомним слова псалмопевца: сии в оружии, и сии на конех, мы же во имя Господа Бога нашего призовем… Не убоимся множества ратных, яко с нами Бог!

И дружина радостно отозвалась:

– Яко с нами Бог!

А над лесом взыграли боевые турьи рога – и двинулись вперед русские и ижорские пешцы, всадники, лучники, покидая сень деревьев и стремительно сближаясь с ратью свейской.

От самой опушки леса взвилась в воздух сотня зажженных срезней, выпущенных дальнобойными составными луками. Взвилась, чтобы спустя пару ударов сердца обрушиться на всполошившихся свеев и их шатры. Закричали первые раненые, навеки замолчали убитые, мгновенно занялось несколько шатров, но вражий лагерь еще даже не целиком проснулся! Особенно та часть его, что ближе к воде.

Между тем уже вырвались из леса на простор два клина конных гридей, устремившихся к противнику. И, заприметив их, свеи принялись спешно хвататься за копья и щиты, не помышляя даже успеть облачиться в брони (а то и одежду!), сбиваясь в «ежа» – так поступили самые смелые. Но многие вои, особенно из числа пошедшей за ярлом чуди, потеряли всякое мужество и принялись спешно бежать к воде, к стоящим у берега шнекам.

В тоже время подобравшиеся ближе к лагерю лучники из числа ладожских ополченцев и ижорских охотников присоединились к обстрелу, также пустив в воздух первый залп из двух сотен срезней. И они градом хлестнули по свеям, не успевшим поднять щиты над головами. При этом едва не уполовинив и так жидкие «ежи», что враг попытался выставить на пути дружинников.

А спустя всего несколько мгновений клинья всадников, давно уже миновавших ряды лучников сквозь разрывы в них, стремглав долетели до врага и протаранили жидкий свейский строй, на скаку снеся тонкую цепочку копейщиков. От страшного удара тяжелых жеребцов, защищенных кольчужными попонами или нагрудниками из дощатой брони, кто-то из пешцев буквально взлетел в воздух. Иные же, сбитые на землю, были затоптаны копытами или заколоты пиками да порублены чеканами дружинников.

Ворвались в лагерь противника оба клина тяжелых гридей, кроша булавами полуголых, разбегающихся в стороны свеев, разя их секирами да мечами. Устремились всадники к шнекам, стремясь пожечь да порубить их, отрезав от судов супостата и лишив того возможности спастись. А на правом крыле вот-вот добежит до ворога и протаранит наспех построенную стену щитов и пеший клин русичей да ижоры.

Но если сотни скандинавов были повержены в самом начале боя, не успев даже толком изготовиться к схватке (впрочем, подарив соратникам немного времени), то ярл Ульф Фасе и двоюродный брат его Биргер, зять конунга Эрика Эрикссона, уже разворачивали для встречного удара конных рыцарей. А кроме того, строили на пути новгородцев полноценную стену щитов из пешцев-копейщиков, прикрыв ее арбалетчиками.

Едва успевшие облачиться в хауберки да натянуть на головы топфхельмы, рыцари и оруженосцы стремительно сбивались в клинья, не успев еще толком прийти в себя и понять, откуда взялся враг. Но привычные к драке, сейчас они не особо задавались этим вопросом. Также едва успели натянуть тетивы на арбалеты да вложить в ложе первые болты и свейские стрелки. А промеж все также полуголых пешцев сновали их соратники, передавая кому щит, кому копье или топор.

Но когда клинья новгородских ратников, вынужденно замедлившихся в лагере, доскакали до новых «ежей» врага, первым их встретил залп арбалетных болтов, ударивших по русичам в упор. Полетели из седел под копыта коней убитые и раненые гриди, обрушились наземь всадники вместе с лошадьми, замедляя следующих позади соратников – погасили вороги разгон новгородских гридей. И когда ударили они по свейской стене щитов, ощетинившейся копьями, последняя пусть и подалась назад, но устояла.

А несколько мгновений спустя, обтекая с крыльев собственную пехоту, по застопорившимся русичам ударили пусть и немногочисленные, но очень опасные при стремительном таране рыцари свеев. В том числе и тамплиеры, успевшие повоевать под палящим солнцем Святой земли.

Но в то же время, на ходу перестроившись клином и выведя на острие его могучих новгородских ратников с двуручными топорами, опрокинула на правом крыле вражеский строй русско-ижорская пехота. Не жалея срезней, продолжают обстрел лагеря, рассеченного надвое владимирскими дружинниками, и лучники Александра Ярославича. Однако еще очень много осталось свеев – в полтора раза их больше. И коли очухаются они, придут в себя да навалятся на конных гридей по бокам, пока те лбом уперлись в строй отборных свейских ратников, быть беде!

Сам Александр еще не вступил в сечу, оставив за спиной полсотни личников. Княжич до поры бережет себя и отборных ратников, понимая, как худо будет, коли ранят или срубят его в самом начале боя. Но в то же время тяжело на сердце его, очень тяжело, потому как дерутся и гибнут русичи, пока он лишь только ждет. И вдвойне тяжело потому, что неизвестен исход боя – враг еще может оправиться от первого молниеносного удара и задавить числом русскую рать.

Но вдруг… Вдруг словно прозрел сын князя Ярослава, увидев развевающийся вдали стяг Фолькунгов с пляшущим львом на сине-белом поле! Увидел его посередке между двух сражающихся с ворогом отрядов дружинников, увидел и то, что все пешцы, стрелки и рыцари свеев бьются с гридями, а у стяга ярла наберется разве что с полсотни воев.

Буквально нутром почуял Александр, что исход брани повис на волоске и что именно сейчас он может на него повлиять И тогда, воздев на голову шелом со стальной личиной, княжич уже без всяких слов поднял копье, указав наконечником на стяг Фолькунгов, после чего пришпорил верного жеребца, посылая его вперед.

И следом за ним пошли в атаку и верные переяславские ратники…

А по всему лагерю свеев кипит жаркая сеча! Русские и ижорские пешцы неотвратимо теснят левое крыло захватчиков, боярин Михаил и вовсе прорвался со своим отрядом к шнекам скандинавов. Скинув в воду немногочисленную охрану, он рубит днища кораблей, жжет их! Знатный же новгородец Сбыслав Якунович, круша ворогов двуручным топором на самом острие клина русичей, без страха кидается на свеев, и рядом с ним неотступно ступает княжий ловчий, Яков Полочанин, искусно орудуя харалужным мечом. Эти двое прокладывают путь прочим воям, храбро прорубаясь сквозь вражеские ряды.

Между тем Ульф Фасе, взирающий по сторонам с небольшого пригорка с нарастающим ужасом во взгляде, потерял всякое управление битвой. Ярла больше прочих ошеломило внезапное нападение, и практически сломало его то, что щенок Ярицлейфа сумел его переиграть, едва ли не уполовинив войско крестоносцев первым же ударом. А вот более молодой брат его, Биргер Магнуссон, в эти мгновения ставший истинным вождем свеев, уже и сам рвется в бой, выжидая, впрочем, лучшего момента. И когда он увидел, как устремилась к лагерю полусотня свежих гридей русичей, как полощет на ветру княжеский стяг с ликом Спасителя, зять конунга понял – его час настал!

Два клина тяжелых всадников устремились навстречу друг другу, и свейские пешцы принялись разбегаться в стороны с их пути, боясь быть затоптанными или рыцарями, или дружинниками. Привычные к конной сшибке, отточившие навыки на многочисленных турнирах, рыцари-феодалы и братья-тамплиеры склонили длинные копья навстречу русичам, опершись на высокие задние луки своих седел. А последние летят навстречу, нацелив на врага собственные пики, и возглавляет их вырвавшийся вперед княжич.

В эти самые мгновения, когда трава под копытами коней слилась в сплошной зеленый ковер, а воздух засвистел в ушах, когда земля под копытами тяжелых жеребцов буквально задрожала, Александр постарался отринуть все мысли и чувства. И не смотреть никуда, кроме как на стремительно, во весь опор летящего на него врага. Рослого, кряжистого свея в закрытом шлеме, умело перекрывшегося треугольным щитом и направившего свое копье точно в сердце княжича. Несмотря на стремительный галоп, оно ни разу не дрогнуло в руке рыцаря. И еще заметил князь, что на щите его также изображен герб Фолькунгов, золотой лев на поле из сине-белых полос.

Это был ярл – или его брат…

– Не в силе Бог, а в правде!

Словно боевой клич, выкрикнул эти слова Александр Ярославич, захваченный бешеным боевым азартом, и направил острие своей пики в единственное, как ему показалось, уязвимое место врага – прорезь в шлеме у самых глаз. А довольный Биргер, узнавший княжича по дорогой, позолоченной маске шелома, направил свое копье в самую середину червленого щита русича, украшенного также львом – владимирским львом на зеленом поле. Узкий граненый наконечник при таране проломил бы щит и впился бы в панцирь молодого воина, смертельно ранив его, или хотя бы выбил из седла под копыта жеребца свея.

Но не успел брат ярла выкрикнуть неизменный клич крестоносцев «С нами Бог!», как застряли слова эти в глотке Биргера. Столь ярко и болезненно ударил по глазам его солнечный блик, отразившийся от начищенной до блеска дощатой брони княжича, всего за один удар сердца до сшибки!

В следующий миг всадники столкнулись, и опытный, умелый воин Биргер промахнулся: удар копья его лишь скользнул по щиту Александра, и наконечник ушел в сторону. В то время как пика княжича угодила точно в прорезь топфхельма, поразив вожака свеев в правую глазницу. И тот с отчаянным криком боли полетел вниз.

С грохотом столкнулись оставшиеся всадники, и с трудом догнавший княжича ближник его Ратмир закрыл собой Александра, не дал протаранить его налетевшим следом рыцарям. И оказалось вдруг, что русские витязи нисколько не уступают в таранной сшибке своим противникам – с обеих сторон полетели наземь выбитые из седел, насквозь пробитые пиками или опрокинутые вместе с жеребцами вои. Но никто из русичей не дрогнул! А вот свеи, коим еще хватило мужества отбить тело поверженного и оглушенного тяжким падением Биргера при первом натиске, после подались назад, спешно отступая к шнекам.

С этого мгновения уже никто из них не верил, что битву удастся выиграть.

Дюжина тамплиеров прикрыла отход соратников, и яростно засверкали клинки их при встрече с мечами русичей, высекая искры. Но вскоре храбрецы были беспощадно истреблены рвущимися в бой, воодушевленными успехом княжича дружинниками. И когда последний храмовник пал, в погоню за спешно уносящими Биргера рыцарями устремились разгоряченные схваткой гриди, рубя всех, кто встанет у них на пути. От небольшой группы свеев вновь и вновь отделялись смельчаки, закрывая дорогу княжичу и его ближникам, и каждый раз погибали…

Сумев все же задержать русов.

Однако когда ярла и его раненого брата уже подняли на корабль, следом за ними по сходням взлетел верхом и боярин Гаврило Олексич! Жаждал он добить Биргера, чтобы неповадно было иным вождям крестоносцев приходить на землю Русскую. Но спешенные рыцари дружно ударили копьями в защищенную дощатой броней грудь его жеребца, и пусть не пробили ее, но скинули его в воду вместе со всадником.

Живым и невредимым выбрался из воды Гаврило Олексич, но шнек Фолькунгов уже успел отойти от берега…

Впрочем, не все свеи видели бегство Ульфа Фасе и ранение зятя короля. Многим из них казалось, что ярл по-прежнему присутствует на поле боя, ведь стяг с пляшущим львом еще реял над шатром братьев. И пусть истончилась стена щитов, сдерживающая натиск конных гридей, пусть большинство рыцарей уже пало в бешеной, яростной рубке с дружинниками, но бой продолжался. И теплилась еще надежда в сердцах многих крестоносцев, что они вот-вот переломят ход схватки.

Пока младший дружинник Савва не прорвался к шатру Фолькунгов с секирой и не подрубил опоры его.

Пал шатер ярла. Пал его стяг. И вот тогда прокатился испуганный стон по всему войску крестоносцев. Увидев же, что часть шнеков подожжены, а какие и вовсе потонули с прорубленными новгородскими топорами днищами, а иные уже идут по Неве к морю, свеи, словно обезумевшие, рванули к кораблям, топча друг друга в стремительном бегстве. Их уже не пытались сдерживать. Лишь били в спины из луков, метали в них сулицы, да всадники рубили на скаку бегущих, усиливая среди них панику… В итоге после боя не менее трети всех потерь ворога пришлось именно на это безумное, трусливое бегство.

Замерла на берегу Невы русская рать, смотря на последние шнеки свеев, уходящие в далекие северные земли. Еще не придя в себя после боя, еще не осознав, что вражье войско, наверняка бы истребившее русичей в лобовой схватке, повержено. Стоял среди них и Александр, а подле него – верный, живой, хоть и раненый в руку, но счастливо улыбающийся Ратмир.

И ратники вдруг увидели в молодом княжиче своего князя. Они познали его мужество и его пытливый ум и теперь всецело доверяли ему свои жизни как настоящему боевому вождю. И когда Александр Ярославич отвернулся от реки, обращая к воям свое бледное от усталости лицо, покрытое все еще редкой юношеской бородкой, кто-то из них вдруг зычно воскликнул:

– Слава Александру Ярославичу, слава Невскому победителю!

И тут же подхватили его крик иные мужи:

– Слава князю Александру! Слава Невскому победителю!

Разошелся победный клич по всей рати, а когда докатился он до задних рядов, то прогремело над полем торжественное:

– Слава Невскому! Слава Александру!!!

Глава 10

– Ну что, Микула, сколько, по-твоему, крестоносцам под стенами Пскова еще куковать? И когда уже Дитрих решит нас вздернуть за одно место напротив городских врат?

Северянин невесело усмехнулся, поцеживая хмельной медок, развалившись при этом на своем топчане. В последние дни на нас обоих напала просто страшная апатия, преодолеть которую нет решительно никакой возможности. А причин у нее две – нет, даже целых три: вынужденное безделье, приставленная фон Грюнингеном охрана-конвой к нашему шатру (хотя я бы назвал его палаткой, судя по внешнему виду и конструктивным особенностям, разве что каркас деревянный, сбитый из досок), в связи с чем нас дополнительно и разоружили. Наверное, чтобы не порезались ненароком…

Ну и третья причина – падение Изборска и варварское истребление уцелевших защитников, согнанных в единственных храм да терем посадника, где последних живьем и сожгли. Чтобы приободрить нагнанное в войско чудское ополчение, балтам из числа ливов, латгалов и теперь уже эстов крестоносцы позволили устроить резню гражданского населения небольшого городка. Пограничная русская крепость пережила ту же бойню, что когда-то утопила в крови несчастный Юрьев.

Нам с порубежником, можно сказать, повезло – атака на Изборск осуществлялась не всем войском крестоносцев, а его передовым отрядом под командованием Андреаса фон Вельвена, комтура Риги. Мы же в это время находились еще в Дерпте. Андреас повел за собой небольшой отряд из дюжины рыцарей, трех сотен сержантов, тысячи чудинов и неизвестного мне числа сторонников мятежного князя Ярослава Владимировича. Но вряд ли у него набралось даже с полсотни дружинников. Однако и столь незначительный передовой отряд, ускоренным маршем двинувшийся от Дерпта к Изборску, оказался в разы больше гарнизона крошечной деревянной крепости (мощную каменную построят только в четырнадцатом веке). А ведь за стены ее с трудом набились также жители посадов и окрестных сел.

Тем не менее с ходу штурмовать Изборск крестоносцы не стали, дождались ночи, а вот под покровом тьмы городские ворота удалось открыть приспешникам Ярослава Владимировича. Изгнанный из Пскова князь, сохранивший многих своих сторонников, перед самым походом крестоносцев активизировал старые связи, уповая на то, что город и окрестности немцы ему вернут, и эти связи оказались гораздо более эффективными, нежели собственная дружина.

Крестоносцы ворвались в крепость верхом на лошадях, но уже на городских улицах были контратакованы изборскими ратниками, а также псковскими и новгородскими воями из дружины посадника. Последних вряд ли было более двух, самое большое – двух с половиной сотен бойцов. Ополченцы же и включившиеся в бой горожане сцепились с врывающимися в их дома чудинами. Но сеча за единственным обводом стен разразилась страшная! Крестоносцы потеряли семерых рыцарей и более половины сержантов, чудинов побили свыше четырех сотен, и ожесточение захватчиков после яростного ночного боя превысило все возможные пределы. Поганые – да, тевтонцев-меченосцев вполне справедливо называть погаными! – не щадили никого. Ни истерзанных, замученных до полусмерти женщин всех возрастов, ни их детей (даже отчаянно плачущих крошечек-младенцев), ни убогих стариков, на коленях молящих сохранить жизнь хотя бы их внукам и распинаемых крестоносцами на воротах собственных домов…

И все это тяжким бременем легло на нас с Микулой. И хотя внешне именно северянин выглядел более скорбящим, и именно я старался его успокоить, правда была в том, что по моему замыслу крестоносцы пришли на Русь. Пусть это, все одно, случилось бы через два года, пусть Изборск наверняка бы пал и тогда (увы, вот именно насчет города-мученика в моей памяти ничего не отложилось), однако трагедия, свершившаяся сейчас, лежит целиком на моей совести.

Останься я в одиночестве, и чувство вины, изжигающее изнутри после хвастливых рассказов победителей, обрывки которых дошли и до моих ушей, свело бы меня с ума. Буквально. И пожалуй, хорошо, что внешний вид скорбящего порубежника отвлекал мое внимание, заставлял меня вновь и вновь искать слова утешения, объяснения. Заставлял доказывать, что именно эта малая жертва не идет ни в какое сравнение с кошмаром, что еще может обрушиться на Русь с приходом татар. Ибо в итоге я таким образом успокаивал самого себя.

Но трагедия Изборска имела далеко идущие и негативные последствия именно для крестоносцев. Понеся большие потери, фон Вельвен не посмел даже смотреть в сторону Пскова и выжидал на пепелищах Изборска подхода главных сил ордена, в то время как город активно готовился к обороне. И если до зверств немцев и чудинов сторонников у мятежного Ярослава Владимировича во Пскове хватало, и трогать их остерегались, дабы не волновать население, то после все переменилось. Прибывшее из Новгорода пополнение во главе с энергичным воеводой Афанасием заметно усилило гарнизон и позволило посаднику планомерно выцепить всех более-менее известных сторонников князя, посадив их в поруб. Или убив «при задержании», без каких-либо явных брожений в народе. А в стражу у крепостных врат определили целую сотню новгородских дружинников, регулярно сменяющих друг друга на посту. Жители окрестных сел в большинстве своем успели бежать или укрыться за стенами каменного детинца, а внутри его были заготовлены достаточные запасы продовольствия и сформировано крепкое и многочисленное ополчение. Включая его, собственных дружинников и новгородское пополнение, гарнизон Пскова вырос до внушительных двух тысяч воев.

Как итог, упершись в закрытые ворота сильной каменной крепости и лишившись пятой колонны внутри ее стен, Дитрих фон Грюнинген замер, не понимая, что делать дальше. А тут еще его настигли вести об аресте новгородского посадника и его приближенных княжичем Александром.

По-хорошему, ландмейстеру стоило идти на Новгород, оставшийся без боевого вождя и отдавший к тому же лучших воинов в дружину Ярослава Всеволодовича. Но, во-первых, он никак не мог оставить в своем тылу «незамиренный» Псков с сильным гарнизоном, ведь так Дитрих поставил бы под удар собственные тылы. Конечно, можно было бы разделить силы, но тогда как быть, если новгородцы без посадника не примут крестоносцев? Или как раз «примут» – на рогатины да секиры, объединившись перед лицом старого врага? В конце концов, чтобы защитить родной дом, боевой вождь и не требуется, все и так выйдут на стену и будут драться.

И это во-вторых.

Тогда-то сильно раздраженный Дитрих и вызвал к себе нас с Микулой, присоединившихся к «крестовому походу» по возвращении из Уппсалы. Там, к слову, все прошло на удивление спокойно и штатно – к моменту нашего прибытия о встрече с доверенным лицом легата уже заключили все необходимые договоренности. А проведя ее в удобном, не особенно людном месте и обеспечив нас охраной, Добромир тут же буквально эвакуировал нас на Готланд, где состоялась пересадка с его ладьи. Далее купец отправился в Ладогу, а мы вернулись в Ревель и уже оттуда, никуда не спеша, в Дерпт.

Поначалу ландмейстер ордена принял нас очень радушно – вся наша деза подтвердилась в ключевых моментах, а его посланникам передали обещанный задаток золотом на подкуп литовцев. Так что даже насчет погибшего конвоя он ничего уточнять не стал – поверил на слово, благо, что и лжи там было всего с наперсточек. Но Дитрих был чересчур занят, чтобы докапываться до истины – он спешно формировал войско, твердо вознамерившись вписать свое имя в историю. Вписать его, утвердившись в северной Руси и принеся в нее католичество. И войско для похода фон Грюнинген собрал действительно немалое по местным меркам: полторы сотни рыцарей ордена и в десять раз больше сержантов-полубратьев, около шести тысяч местного ополчения, включая балтов и жителей Риги, Ревеля и Дерпта. Еще полторы тысячи воинов прибыло из Германии, прознав о готовящемся походе на Новгород: обедневшие рыцари, жаждущие богатств, религиозные фанатики всех мастей, опытные рубаки-сержанты и весьма высоко ценящиеся арбалетчики. А также плохо обученные, плохо вооруженные и даже плохо одетые кнехты-ополченцы. Пусть и с потерями под Изборском, на круг вышло под десять тысяч крестоносцев – не ошибусь, если предположу, что эта рать вдвое больше той, что приведут свеи. Или уже привели…

Но даже с ней быстрый штурм Пскова просто невозможен. Да, каменная крепость еще далека от изображений с фотокарточек двадцать первого столетия. И стены поменьше и не той толщины, и само по себе укрепление занимает меньшую площадь. Но расположенный на узком, длинном мысе между речкой Пскова и рекой Великой детинец летом уязвим лишь с юга, где стена его имеет также единственные ворота. И защищать эту узкую каменную перемычку с двухтысячным гарнизоном и достаточным запасом продовольствия можно как минимум до самой зимы.

Не хуже меня это осознает и насмерть разочарованный Дитрих. Впрочем, молодой и деятельный ландмейстер все же приступил к правильной осаде и подготовке полноценного штурма: так, напротив южной стены детинца вырос земляной вал, покрытый сверху надолбами, а в лагере крестоносцев начали строить во множестве лестницы, таран, осадную башню и несколько камнеметов. Вот только детинец, возведенный из валунов, это вам не деревянная русская крепость и не азиатский город со стенами из саманного кирпича и глины. И чтобы проломить достаточную для полноценного штурма брешь, придется повозиться с ней довольно долго…

Вот Дитрих фон Грюнинген и вызвал нас с Микулой на допрос – мол, если в Новгороде нет посадника, то примет ли город крестоносцев, или нет? На что я, делая честные глаза и приняв вид лихой и придурковатый, признался как на духу: не могу знать! Ибо именно Степан Твердиславич вкупе со своими приближенными должны были собрать вече да раззадорить людей горячительными напитками и дерзкими речами, направленными против князей, перечислив все нанесенные ими обиды. Начиная, наверное, с крещения Новгорода Добрыней и Путятой, взявших с собой помимо священников и большую дружину, – вернуть восставший против Владимира мятежный град.

«Крещение» вылилось в открытое противостояние, вот только кровь лилась не за веру предков, а за независимость от Киева – уже тогда вольный Новгород грезил независимостью. Что же касается именно язычников, то спустя практически сто лет в Ростове на одном конце города стояло языческое капище, а на другом – христианский храм. И ведь не побоялись язычники тогда убить святителя Леонтия Ростовского за его сверхэффективные проповеди! Нехило так для тех, кого в 988 году крестили, загнав копьями в воду. В соседней Польше, кстати, так как раз и делали. Но после ее всю трясли жуткие языческие восстания, всю страну. А у нас разве нечто подобное было, хоть где-то что-то отразилось?! В том-то и дело, что нет. И это все, что нужно знать о реальном крещении Руси, свободно выдохнувшей после человеческих жертв окровавленным идолам. А также о попытках переврать историю в моем настоящем.

Но, возвращаясь к вече, именно перечислив обиды и хорошенько подогрев собравшихся, посадник должен был толкнуть в умы захмелевших народных масс идею о независимости. И лишь после того как ее горячо поддержат, указать на орден как естественного союзника и против князей, и против язычников-агарян.

Да, вот именно так я это все и подал, закончив мысль тем, что ныне подобную речь на вече толкнуть некому, а значит, продвижение орденской рати будет расценено как прямая военная угроза. И это не оттолкнет новгородцев от князей, а наоборот, кинет в их распростертые объятия. Ландмейстер вынужденно согласился с моей оценкой происходящего и ожидаемо спросил: «Что делать?» На что я озвучил заранее подготовленную уловку:

– Необходимо отправить орденское посольство в Новгород и заявить, что пришли вы не по собственной воле, а по приглашению посадника Степана Твердиславича помочь городу обрести независимость. Что он и его захваченные княжичем Александром ближники желали союза с орденом, и что вы будете дружны с Новгордом так же, как и со Псковом. А во Псков возвращаете законного князя Ярослава Владимировича. Пусть сообщат также, что заключены договоренности и со свеями, и что рать их, высадившись на севере и заняв Ладогу, окажет любую помощь новгородцам и против Всеволодовичей, и против поганых, и что при этом никто не станет чинить препятствий торговле наших купцов. Да, лучше все рассказать без утайки, иначе одни лишь вести о прибытии свеев могут отвернуть город от вас.

Дитрих фон Грюнинген тогда согласился с моим предложением, как и с логичным доводом о том, что штурмовать Псков не стоит хотя бы до возвращения посольства. Иначе предложение союза в Новгороде могут понять превратно. Да и коли все разрешится благополучно, и «старший брат» протянет ордену руку, то Псков и не придется атаковать – его жители примут союзника вслед за новгородцами. И даже гибель Изборска можно, в конце концов, подать как дикую и жуткую ошибку, несчастное стечение обстоятельств. Например, выдумать, что гарнизон первым напал на спящий лагерь крестоносцев, даже и не собиравшихся штурмовать город. Наоборот, рассчитывающих следующим же утром отправить в него своих послов. И что жители Изборска погибли вовсе не от мечей чуди, а от случайного пожара, вспыхнувшего, как видно, во время паники при входе немцев в город. Короче, что-нибудь придумать, дабы сохранить лицо.

Одним словом, мне удалось убедить ландмейстера, и вот тогда-то ловушка и захлопнулась окончательно. Крестовое войско замерло в бездействии под псковскими стенами, готовя грандиозный штурм, но при этом дожидаясь возвращения посольства. Однако же если дисциплинированные братья и полубратья ордена, а также некоторая часть добровольцев не пытались заняться самодеятельностью, то и чудь, и немецкие кнехты, и обедневшие рыцари, и многие наемники принялись разбредаться по округе небольшими отрядами. И в поисках пропитания, и в поисках простых, но таких понятных и близких душе средневекового мужика развлечений вроде хмельных напитков и послушных, податливых и готовых на все баб (попробуй не послушайся, если несогласие карается смертью). Вот только округа Псковская опустела, и отряды «крестоносцев» (а на самом деле обычных мародеров, грабителей, убийц и насильников) под благовидным предлогом сбора фуража и добычи еды стали уходить все дальше на север, восток и юг, проникая уже на исконно новгородские земли. И когда слухи о бесчинствах их дойдут до Новгорода – а я руку даю на отсечение, что случится это быстрее, чем до него доберется посольство (или, по крайней мере, до того, как из-за него соберется вече), – ни о каком мире с ворогом речи уже не будет. А уже когда немцы вслух произнесут, что это Степан Тврдиславич и его бояре-«сепаратисты» пригласили немцев, да еще и свеев, на Русскую землю, что свеи собираются занять Ладогу (!), то акции того же Александра Ярославича взлетят до небес. Как и княжеский, а заодно уж и царский авторитет в Новгороде.

Особенно после того, как потерявшие время под стенами Пскова крестоносцы дождутся, когда от Торжка подойдет объединенная рать Ярославичей. И, судя по обрывочным слухам о пропаже нескольких фуражирских отрядов крестоносцев в юго-восточном направлении, случится это довольно скоро.

Одна печаль – хоть Дитрих и согласился с моими доводами о посольстве, действительно снарядив его и отправив в Новгород, нас с Микулой он принялся тщательно охранять. Очевидно, от всяческих провокаций даже не знаю от кого. И одновременно с тем вдруг очень обеспокоился тем, что мы можем «случайно обрезаться» об оставшееся при нас оружие. Так что и его забрали.

И потому мы теперь на положении почетных пленников, коих поят и кормят прям по заявкам, но на разговор пока не вызывают и из шатра выводят только до нужника (то есть здоровенной ямы позади линии палаток). Но лиха беда начало…

Микула сделал еще один неторопливый глоток, и тут полог палатки резко откинулся, а внутрь нее вошел цельный рыцарь (незнакомый мне) в сопровождении двух хорошо вооруженных сержантов.

– Живо собирайтесь, русы! Вас срочно требует к себе ландмейстер.

Сказано все было настолько резко и грубо, что трактовать причину вызова, кроме как ради «подвесить за одно место», по-иному и не выходит. М-да, как говорят, помяни лихо…

– Видишь, Микула, кажись, началось…

Северянин бросил на меня быстрый, острый и совсем не хмельной взгляд – да и что там будет его массе от половины чарочки? Мою кодовую фразу он услышал и понял, судя по последующему кивку, и ответил тоже простым условным кодом:

– Ну, с Богом.

Глава 11

– Ну, с Богом.

Я встаю первым и первым делаю шаг навстречу меряющему меня неприязненным взглядом рыцарю. Посмотрев мне прямо в глаза с этакой неповторимой смесью спеси и пренебрежения, он вскинул подбородок, а вот пальцы его правой руки, лежащей на рукояти меча, отчетливо ее стиснули. Так, будто ливонец готов в любой момент оголить клинок.

Но по крайней мере, его капетинг покоится в ножнах. А вот полубратья-сержанты цепко сжимают в руках палицы (правда, навершия их без шипов, что делает оружие больше похожим на простые дубины), и смотрят они на нас с Микулой с азартом гончих псов, узревших близкую добычу. Только дай команду, тут же растерзают.

Дела!

Еще один шаг навстречу рыцарю, покорный кивок – мол, все сделаем, только не бейте! – и я уже не поднимаю головы, стараясь всем внешним видом передать покорность судьбе. Вот только на самом деле кивок был предназначен Микуле… Между тем пальцы крестоносца на рукояти чуть ослабили хватку – выходит, поверил в мой маскарад!

А зря…

Еще один шаг вперед – и, сблизившись с германцем, я без затей пробиваю тому коленом в пах. Боковым зрением замечаю стремительный рывок Микулы к стоящему слева сержанту. Рыцарь приглушенно выдыхает и, схватившись за низ живота, начинает медленно оседать на землю, в то время как я бросаюсь к третьему полубрату.

Он успевает среагировать: вскинув палицу и натужно хекнув, крестоносец с размаха бьет, целя увесистым навершием в мою голову. Но руку ливонца в районе запястья встречает вылетевшее навстречу предплечье левой, блокировавшее атаку противника. Подшаг правой стопой к сержанту – и в то же время я прихватываю предплечье полубрата кистью левой, одновременно фиксируя его в локтевой впадине правой руки. Рывок на себя с синхронным подшагом левой (носки обеих ног оказываются на одном уровне) – и, развернувшись к германцу спиной (одновременно под него присев), я резко выпрямляюсь, бросив его через бедро.

Чистого броска не выходит – я падаю вместе с крестоносцем, приземлившись на врага сверху. Но так даже лучше – не знакомый с самим понятием «борьба» и не умеющий группироваться при падении, ливонец жестко впечатался в землю. А когда я рухнул сверху, то последний глухо вскрикнул, выгнувшись подо мной от боли. Видать, я ему ребро травмировал.

Так или иначе, долго мучиться немцу не пришлось – удар кулака в кадык, вмявший его в горло, оборвал земной путь крестоносца.

Зато немного оправившийся от подлого удара по причинному месту, громогласно взревел рыцарь:

– Alarm!

Одновременно с криком он попытался встать на ноги, наполовину оголив меч. Но после таких ударов боль реально ошеломляет – так, что даже экстремальная ситуация и сопутствующий ей выброс адреналина в кровь не позволяют запросто преодолеть все последствия нокдауна. И потому, когда я схватил палицу сержанта и со всего маху наотмашь врезал ею по голове врага, целя в висок, брат-ливонец не успел ни защититься, ни уйти от атаки.

Однако крик безвременно почившего германца свое дело сделал: в палатку ворвалось еще двое полубратьев, до этого дежуривших у входа. Уже готовые к бою, закрывшиеся щитами и цепко сжимающие рукояти боевых секир, они замерли всего на мгновение, взирая на меня, застывшего с окровавленной палицей в руке, и Микулу, буквально раздавившего горло второго сержанта своими стальными пальцами. А после, яростно закричав, немцы бросились на нас.

Я едва успеваю отскочить, уходя от обрушившегося сверху топора, и тут же сам бью сверху вниз, целя по вооруженной кисти противника. Топор – оружие инерционное, а уж если еще и промахнуться по цели, хорошенько вложившись в удар, то обязательно последуешь вслед за ним. Вскрикнув от боли, сержант выпустил рукоять секиры, а я уже перевел атаку на верхний уровень, резко ткнув навершием палицы в лицо противника. Германец чудом успевает отклонить голову и вскинуть щит к лицу, но теряет при этом обзор. И я вновь отвесно бью вниз, в этот раз выбрав целью колено чуть выставленной вперед правой ноги.

Булава с размаху впечаталась в сустав, и уже в следующий миг нога полубрата выгнулась внутрь и начала складываться под очередной его вскрик боли. Пошел вниз и щит, открывая лицо сержанта – открывая под добивающий удар!

Спустя пару мгновений все было кончено, и я развернулся к последнему из врагов.

Впрочем, моя помощь уже не пригодилась. Микула, принявший атаку своего противника на трофейный щит, подсек его ближнюю ногу, даже не вставая с земли. Он просто ударил под щиколотку полубрата раскрытой ладонью, и силы сбить крестоносца наземь порубежнику хватило с лихвой. А выпрямившись, северянин резко обрушил основание треугольного щита на горло германца, прижав стопой к груди его собственный щит. Секиру же немец выпустил еще во время падения.

– Замерли!

Предупредив Микулу, я настороженно прислушался к окружающим звукам, с раздражением отметив, как отчаянно бьется сердце, стук которого отдается в ушах. Но в следующий миг оно уже буквально замерло – я услышал и резкие, отрывистые команды крестоносцев, и топот ног многочисленных воинов. После чего поспешил сменить трофейную булаву на топор и подхватил щит одного из поверженных полубратьев, готовясь к немедленной и неизбежной схватке. Вооружился секирой и Микула, сохраняющий на лице выражение отрешенного, уже практически мертвого спокойствия. Встав плечом к плечу, мы замерли напротив входа в палатку, прикрытого пологом, ожидая, что уже в следующий миг сюда ворвется целый отряд врагов, и мы примем свой последний и очень короткий бой.

Но ни в следующий миг, ни спустя полминуты в шатер никто даже не попытался проникнуть. Хотя шаги бегущих, суетящихся людей раздаются со всех сторон. А затем к ним прибавился звук отдаленно проревевшего боевого рога. И после еще одного, и еще, а следующий протрубил уже совсем рядом с нами. И я с некоторым облегчением перевел дыхание.

– Слышь, Микула, а ведь, кажись, наши пришли!

Северянин молча кивнул, но лицо его заметно прояснилось и просветлело. Однако же расслабляться еще не время. Я указал порубежнику на сраженного мной рыцаря, кровь из пробитого виска которого уже компактной лужицей натекла подле головы, лишь чудом не испачкав плащ.

– Ни один из сюрко на тебя не налезет, но, накинув плащ рыцаря поверх своей кольчуги, ты и сам вполне сойдешь за рыцаря. Шлем только сверху добавить.

Я с некоторым сомнением посмотрел на косматую голову порубежника и фригийский колпак ливонца, слетевший с его головы в момент удара палицей, после чего преувеличенно оптимистично заявил:

– Да наверняка налезет!

Одновременно с тем сам я шагнул к первому поверженному мной сержанту, намереваясь затрофеить его накидку-сюрко, шлем-айзенхут и щит. В свою очередь Микула, пусть и с явным сомнением принявший мое предложение облачиться в рыцаря, примирился со своей ролью, как только снял с брата-ливонца пояс с мечом и узким кинжалом. Кольчуги наши (в отличие от оружия) никто не забирал, и, быстренько облачившись в брони, натянув поверх их трофейный шмот крестоносцев и вооружившись чем бог послал, мы поспешили покинуть шатер, пока нас никто не «запалил»…

К моему вящему неудовольствию, суета и неразбериха, охватившие немецкий лагерь при известии о приближении войска Всеволодовичей (как-то иначе объяснять внезапно начавшуюся суматоху я не берусь), заметно сбавили обороты. Рыцари, уже облачившиеся в хауберки и оседлавшие жеребцов, в настоящий момент централизованно и относительно спокойно собирают вокруг себя копья (то есть малые отряды полубратьев, оруженосцев и наемников), а отряды крещеной чуди большими и малыми группами выходят на поле перед палатками. Выходит, внезапного удара по не готовым к бою лицонцам уже не выйдет.

Но, я надеюсь, и отступить им никто не даст!

– Слышь, Микула, нам бы лошадками разжиться.

– Дело говоришь, Егор…

Ландмейстер Ливонской комтурии Тевтонского ордена Дитрих фон Грюнинген от волнения кусал губы. Как давно в лагерь прискакали двое уцелевших сержантов из ближнего разъезда? Расположенного на окраине разоренной веси, отстоящей всего на десяток верст от Пскова, его внезапно атаковали невесть откуда взявшиеся русы. А вот теперь на опушке леса, от границы которого до городской стены и есть-то всего четыре версты, постепенно строится, равняя ряды, вражеская рать.

Ярослав Всеволодович явился на поле боя. И судя по многочисленным золотым львам на зеленых стягах, гордо реющих над головами русичей, он пришел сюда вместе со старшим братом.

Очевидно, слова новгородских посланников изначально были ложью, хотя ведь конфликт братьев-князей подтвердили лазутчики ордена, да и золото крестоносцам было передано реальное. Ландмейстер большую часть его использовал для подкупа литовцев, как и обговаривалось заранее, оставив себе лишь небольшую часть в качестве доли посредника. И ведь именно золото в свое время окончательно его убедило.

Святой крест! Да Дитрих и сейчас полагал появление русичей пусть не случайностью, но стечением естественных обстоятельств: повздорили братья, однако же и не решились на скорую брань. А тут как тут появились ливонцы, вместо победного марша до союзного Новгорода упершиеся лбом в стены враждебного Пскова. Тогда и помирились Ярославичи, обретя общего врага. Звучит, конечно, не очень убедительно, но то, что все происходящее было заранее продумано и обговорено князьями, действующими по взаимному согласию, звучит еще менее правдоподобно.

Вот только когда фон Грюнинген, рассерженный вынужденным бездействием, отсутствием вестей от направленного в Новгород посольства и разложением войска (а также пропажей нескольких отрядов крестоносцев, рыскающих по округе в поисках еды), отправил брата Германа за русами-посланниками (последней каплей стало то, что враг напал на ближний дозор), никто не явился на его зов. А второй, уже более сильный конвой, обнаружил лишь тела вероломно убитых рыцаря и посланных с ним сержантов. И это стало еще одним подтверждением того, что дело явно нечисто.

Впрочем, послы могли просто испугаться за свои жизни – учитывая то, как складываются обстоятельства, страх их был вполне обоснован – и натворить глупостей, желая спасти себя…

Впрочем, все это уже и не столь важно, в конце-то концов! Скоро начнется бой, который решит, войдет ли Новгород в лоно католической церкви или нет. А заодно и прославится ли в веках имя Дитриха фон Грюнингена как самого молодого триумфатора Тевтонского ордена? Или же оно будет предано насмешкам и забвению?

– Брат мой, не стоит ли нам начать атаку, пока русы еще не готовы к бою?

К восседающему на нервно перебирающем копытами жеребце ландмейстеру (животному передалось настроение хозяина) приблизился рижский комтур Андреас фон Вельвен. И был встречен ледяным взглядом Дитриха – последний все чаще винил в неудаче под Псковом именно комтура. Хотя ведь сам дал добро на штурм Изборска, коли представится удобная возможность. Переборов раздражение, фон Грюнинген все же излишне горячо воскликнул:

– Нет! Разобьем тех, кто уже явился на битву, и остальные бегут от нас лесными тропами в Новгород, запрутся в крепости и изготовятся к долгой осаде. Нет, пусть враг явит всю свою силу, а рыцарского тарана русы все равно не переживут.

Фон Грюнинген говорил убежденно, с крепкой верой в свои слова. И эта вера основывалась не на пустом месте, ибо перед его глазами предстало невиданное ранее на севере войско крестоносцев, построившееся гигантским клином.

На самом его острие встали три сотни всадников под командованием опытнейшего и храбрейшего Рудольфа фон Касселя, комтура замка Венден. Тяжелые рыцари и их оруженосцы, порой не уступающие братьям в бронировании и выучке, а также сержанты – настоящие псы войны, ветераны, закаленные во множестве схваток. Ударная сила павшего Ордена меченосцев, весь цвет его рыцарства – сотня из ста двадцати уцелевших покорителей Ливонии, жаждущих расплаты за разгром при Эмбахе-Омовже.

Вот кто первыми протаранит ряды русов-схизматиков!

На правом крыле клина крестоносцев заняли свое место угрюмые тевтонцы, закаленные схватками под палящим солнцем Святой земли. Возглавить их и поручили фон Вельвену – здесь встали пять из шести десятков пришлых рыцарей и три с половиной сотни конных сержантов в составе копий. Привычные к боям с сарацинами, они не подведут и в схватке против схизматиков…

Левое же крыло подчинено епископу Дерпта, Герману фон Буксгевдену. Три десятка добровольцев-феодалов, явившихся этим летом из земель Священной Римской империи, наследники обедневших родов с огнем фанатизма истинных крестоносцев в глазах. Правда, их было значительно больше… Но увы, рыцари из пополнения, чьи глаза горели от алчности, уже давно покинули лагерь ливонцев, а кто-то и вовсе успел найти свой конец на Новгородской земле.

Германцы разбавлены оставшимися полубратьями ливонцев – тремя сотнями сержантов да сотней немецких оруженосцев и просто конных вояк. Еще дерптскому епископу переданы двести всадников-ополченцев из числа латгалов, вооруженных дротиками и луками, а также топорами и булавами для ближнего боя.

А между всадниками, внутри клина крестоносцев, плотно стиснуты три тысячи воинов балтского ополчения – так никто из них не сможет бежать. Увы, пусть даже и крещеные, эсты, ливы и латгалы крайне ненадежны – не считая потерь при штурме Изборска, едва ли не половина их рассеялась по окрестным землям в поисках добычи. С ними, к слову, ушло и большинство германских добровольцев. И пусть в лагере остались самые верные и стойкие, но никаких чрезмерных ожиданий и сомнений в их боевых качествах нет и быть не может. Балты проявят себя лишь тогда, когда настанет час преследовать и добивать опрокинутых рыцарским тараном русов, и никак не ранее.

Особняком в тылу клина ливонцев держатся все семь сотен орденских сержантов-арбалетчиков и наемных стрелков, а также рижские и дерптские кнехты, вооруженные длинными копьями и умеющие сбиваться в плотный строй. Их еще около пяти сотен. Немалая сила, служащая возможным резервом в будущей схватке.

Рижский комтур, серьезно обеспокоенный тем, что едва ли не третья часть всего крестового воинства успела покинуть лагерь в поисках наживы еще задолго до битвы, все же позволил выразить свои сомнения:

– Однако если в пылу схватки ворота Пскова откроются, и дружина русичей ударит нам в спину…

Завершать мысль фон Вельвен не стал, подразумевая, что итог крестоносцев при подобных обстоятельствах очевиден и горек. Но его опасения вызвали на лице ландмейстера лишь снисходительную улыбку, а в голосе его послышалось откровенное презрение.

– Не стоит бояться их, Андреас, вряд ли русам хватит смелости покинуть крепость и дать нам честный бой. А впрочем… Я хотел оставить защиту вала на конунга Ярослава, но раз ты сам этим обеспокоился, брат мой, то тебе и принимать под свое начало арбалетчиков и кнехтов. А командование тевтонцами передай кому-либо из их славных комтуров… И можешь не беспокоиться: тебе вполне хватит сил остановить удар псковичей, пока мы добываем победу в честном бою.

Фон Вельвен так не считал. Кроме того, его заметно оскорбило понижение перед самой битвой, а слова ландмейстера про «славных комтуров» можно было смело трактовать как «более славных, чем ты». Но и перечить Дитриху он не стал, не желая окончательно портить с ним отношения. Тем более что внутренняя чуйка бывалого рыцаря буквально вопила об опасности, удерживая Андреаса от участия в предстоящей атаке. Нет, уж лучше действительно остаться в тылу. Вполне может быть, что псковичи, разглядев арбалетчиков и кнехтов на укрепленном надолбами валу, протянувшемся через земляной перешеек от берега до берега, не решатся на вылазку.

Глава 12

Русичи, спешно строящиеся на лесной опушке, сполна воспользовались «благородством» чересчур самоуверенного ландмейстера. Но когда рать их окончательно замерла на месте, фон Грюнинген припомнил предложение рижского комтура, чувствуя, как горько стало во рту его от сильного волнения.

Всеволодовичи действительно привели на поле боя царскую рать!

Правое крыло русского воинства заняла личная дружина новоиспеченного базилевса – пять сотен закованных в дощатые брони отборных гридей и три сотни конных лучников с тугими составными луками. До Переяславской сечи дружинников было много больше, но и без учета потерь в битве с Субэдэем значительную часть опытных ратников пришлось оставить на юге для отражения очередного татарского натиска. Да ведь и всадники-стрелки немало воев потеряли, покуда изгоном шли впереди царской рати, истребляя всех встреченных по пути «крестоносцев». «Крестоносцев», погрязших в грабежах и насилии и несущих русичам смерть вместо проповеди и света истинной веры.

Левое крыло, в свою очередь, заняла дружина Ярослава Всеволодовича. Она, правда, также заметно уменьшилась после того, как князь отправил лучших гридей в Ладогу, на помощь сыну. Но к тремстам его ближникам добавилось равное число тяжелых новгородских всадников вечевого тысячного полка. Новгородская, или вечевая, тысяча – это, быть может, единственный на всю Русь столь мощный городской полк, вооруженный и оснащенный на средства богатых купцов. И вои его не уступают ни в выучке, ни в храбрости лучшим княжеским дружинникам, порой даже превосходя их прочными бронями да лучшим оружием – новгородскими харалужными клинками. Наконец, еще две сотни всадников привели новгородские бояре. Последние были вынуждены усмирить свою гордость при вести о вторжении крестоносцев и присягнуть на верность базилевсу Юрию вместе со своим князем, напоказ скрипящим зубами от негодования, но посмеивающимся над боярами в душе.

Более полутора тысяч русских всадников замерли в составе полков правой и левой руки – ничуть не меньше, а даже и немного больше, чем у ливонцев. Впереди же войска Всеволодовичей встал сторожевой полк из двух сотен новгородцев с самострелами да трех сотен опытных владимирских лучников с тугими составными луками – им первыми встречать натиск рыцарей, первыми гасить ударную мощь тарана крестоносцев.

Большой полк, в свою очередь, составила многочисленная пехота. Семь сотен панцирных пешцев вечевого полка, большая часть новгородской тысячи. И равное им число пеших гридей Владимирской земли под командованием уже отличившегося воеводы Еремея Глебовича, приказавшего тяжелым пешцам строить «ежа». На крыльях же большого полка замерло по полторы сотни лихих рубак-секироносцев из числа пеших боярских дружинников. Многие из них также облачены в брони и вооружены тяжелыми двуручными топорами – таким оружием при должной сноровке можно и рыцаря на скаку из седла выбить. Это, правда, если один на один – в сторону перед сшибкой отскочить да рубануть навстречу. А вот при таране клина такой прием не сработает. Зато когда замрут на месте вражьи всадники, завязнут в толпе пешцев, тогда можно и вновь помериться силами в честной схватке.

Наконец, за стеной щитов отборных пешцев рати базилевса замерло три тысячи воев ополчения Новгородской земли, вооруженных и защищенных куда как хуже и беднее. Но в общей схватке и они сгодятся – хоть бы и против тех же чудинов.

А в итоге войско русов в полтора раза превосходит готовый к атаке ливонский клин, что тревожит сердце ландмейстера, крепко тревожит… Вот если бы сложить в кулак все орденское войско, поставив в строй также и тех, кто поддался искушению и отправился грабить.

Но… Русы шли изгоном, выслав вперед главных сил своей рати десятки конных разъездов и перехватывая всех встреченных ими на пути немцев да чудинов. Причем расстояние между войском и разъездами сократилось лишь перед самым лагерем крестоносцев, где густую цепочку дозоров было уже не так-то и просто преодолеть. В итоге предупредить ливонцев о приближении базилевса так никто и не смог, а теперь уже никак не успеть увести орден из-под стен Пскова. Только и осталось ждать, когда откроются городские ворота и еще полторы тысячи русов ударят рыцарям Дитриха в спину.

Но фон Грюнинген не трус и не дурак, и от своего решения дать Всеволодовичам построить рать он, все обдумав, не отказался даже в душе. Не может быть, чтобы крестоносцы проиграли эту битву, ведь с ними Бог! Да и силы пусть не равны, но подавляющего преимущества у врага нет. А значит, нет и оснований для поражения ордена – это схизматики потерпят крах и будут вынуждены признать власть папы римского.

Подобными мыслями ландмейстер себя успокаивал, они дарили ему надежду и одновременно с тем позволяли мыслить трезво и здраво, не поддаваясь липкому страху. И когда, наконец, пришел черед начинать битву, он спокойно и уверенно приказал своим посыльным:

– Отправляйтесь к фон Вельвену, пусть передаст мне пятьсот арбалетчиков. А у Буксгевдена запросите всех конных латгалов.

Молча кивнув, посланники ускакали выполнять распоряжение ландмейстера. Замысел его оказался довольно прост: нисколько не сомневаясь в своих сержантах, Дитрих вознамерился с их помощью расчистить дорогу рыцарям, а на случай, если противник стремительно ударит легкой конницей по его стрелкам, фон Грюнинген решил прикрыть полубратьев ополчением латгалов. Последних было не особенно жалко – ну и потом, кому еще противостоять всадникам-лучникам, как не собственной легкой стрелковой кавалерии? Если все пойдет наиболее удачно, и русы не решатся атаковать, то основные силы ордена двинутся вперед еще под прикрытием арбалетчиков. И только при приближении клина крестоносцев пешие сержанты разойдутся на фланги, защищая их уже от дружинников русов.

А если нет – что же, латгалами ведь можно и пожертвовать…

Следующие распоряжения фон Грюнинген передал с посыльными, направленными им к комтурам и епископу.

– Тевтонцы и рыцари Буксгевдена должны быть готовыми к отражению атаки рыцарей врага. Для этого им необходимо удержать не менее половины своих людей от тарана и быть готовыми ударить навстречу русам. Общая атака – по моему сигналу!

Мерно печатая шаг, двинулась вперед плотная толпа сержантов-арбалетчиков, веером расходясь в стороны по мере приближения к русам. Угрюмо молчат полубратья, только легкое звяканье железа раздается над их рядами, а сердца крестоносцев стынут при виде могучей рати схизматиков. Многочисленны реющие на ветру стяги с грозно взирающими на крестоносцев ликами Спасителя и Богородицы, а над головами русов словно вырос целый лес копий. И на крыльях их войска ждут своего часа многие сотни дружинников-рыцарей. При желании им не составит никакого труда втоптать ливонцев в землю. И что с того, что позади арбалетчиков неспешно движутся вперед также двести крещеных латгалов – разве легкие конники остановят натиск тяжелых бронированных всадников?

Но не панцирных гридей стоит бояться крестоносцам… Уже зарядили свои самострелы новгородские баллистарии, уже наложили на тетивы срезни с широкими наконечниками владимирские стрелки А ведь их составные луки бьют на то же расстояние, что и германские арбалеты, зато раза в три превосходят их в скорострельности. И когда первые сержанты приблизились к русам на сотню с небольшим шагов, подметившие это наметанным взглядом сотские головы новгородцев и владимирцев разом воскликнули:

– Бе-е-е-ей!!!

– Бей!!!

– Бей!

В одно мгновение разошелся клич по сторожевому полку, и в воздух разом взмыли сотни срезней! И тут же дружно захлопали тетивы самострелов, отправляя болты в полет над землей, точно в приблизившихся полубратьев. Градом ударили они по выставленным крестоносцами круглым щитам, затрещало под их напором обтянутое кожей дерево. А спустя всего пару ударов сердца сверху по головам и плечам германцев жестко хлестнул ливень стрел. На свою беду отвлеклись сержанты на новгородцев, сочтя болты баллистариев большей опасностью. Но владимирские лучники доказали ворогу обратное…

Впрочем, что меченосцы, что тевтонцы всегда славились умелыми арбалетчиками. И пусть первый залп русов действительно собрал щедрую дань крови, разом оборвав жизни чуть более трех десятков ворогов, но далее схватка пошла на равных. Встав в три ряда, ливонцы уменьшили число ведущих бой полубратьев, однако в тоже время практически полностью перегородились щитами. И пусть следующий залп воев сторожевого полка также нашел свои цели, жертв среди немцев стало заметно меньше.

А затем по русичам ударил ответный, весьма точный залп врага. И хотя не столь и много болтов полетело вдоль земли, устремившись в новгородских и владимирских ратников, и пусть последние защищены прочными щитами, что держатся на локтевых ремнях, все же оперенная смерть немцев также нашла множество целей среди лучников и баллистариев.

Некоторое время стрелки с обеих сторон обменивались дружными залпами. Но Юрий Всеволодович ясно увидел: стена щитов ливонских арбалетчиков дает им достаточную защиту как от отвесно падающих с неба срезней, так и от бьющих точно в щиты болтов. А вот русичи, надеясь подавить ворога большим числом участвующих в схватке стрелков, несут значительные потери, ведь повешенный на локоть круглый щит надежно бережет лишь левую половину корпуса, в то время как кольчуги арбалетные болты уверенно пробивают. И выходит, что даже значительно меньшее число стреляющих в ратников ливонцев постепенно переламывает ход схватки в свою пользу.

– Игнатий! Скачи к воеводе сторожевого полка, пусть разрешит лучникам пользоваться стрелами с долотовидными наконечниками. И упреди младших дружинников: как только прозвучит мой рог, выдвигаться им вперед, обтекать справа вражеских самострельщиков и обстреливать их крыло. А коли сунутся в бой конные чудины, так перебить их, всех до единого перебить!

Один из царских посыльных едва ли не с восторгом склонил голову, радуясь оказанному ему вниманию и доверию базилевса. После чего молодой дружинник спешно послал своего коня вперед, лихо его пришпорив. А Юрий Всеволодович даже с места не тронулся, продолжая напряженно следить за тем, как разворачивается противоборство застрельщиков.

Стрелы с долотовидными наконечниками, равно как и с гранеными бронебойными, и узкими шиловидными владимирские лучники берегли для псов-рыцарей. И если граненые и шиловидные наконечники лучше всего подходят для поражения кольчуг, то долотовидные не только щиты раскалывают, но и шлемы. Однако стоит ли беречь стрелы, когда стремительно тает число самих стрелков?!

Галопом пролетел Игнатий несколько сотен шагов, разделяющих полк правой руки и сторожевой, чудом избежав встречи с ливонским болтом. А когда уже подскакал он к сотскому голове Захару, назначенному старшим над лучниками и баллистариями, и выкрикнул наказ князя, то неожиданно дрогнула земля под ногами его скакуна.

Ливонская комтурия Тевтонского ордена пока еще медленно двинулась вперед.

– Самострелы зарядить, не стрелять, ждать! Лучники – бей стрелами-долотом! Разом!!!

Клич новоиспеченного воеводы подхватили прочие сотские головы и десятники, что уже появились во владимирской рати – базилевс перенял их у рязанцев и татар. Взвели новгородцы самострелы, вложили болты в желоба, ждут. А ратники Низовских земель (так еще величают на севере владения старшего из Всеволодовичей), наложили на тетивы стрелы с расширенным основанием плоского острия на наконечниках, лучше всего подходящие для раскалывания щитов.

– Бе-е-е-ей!!!

– Бей!!!

– Бей!

Взмыли в воздух две с половиной сотни стрел. И тут же, описав в небе дугу, они отвесно обрушились на ливонцев, градом хлестнув по щитам, гудя при падении, словно пчелиный рой. И у многих арбалетчиков ордена щиты треснули, а у кого-то и вовсе лопнули пополам.

– Лучники – бей!!!

– Бей!!!

– Бей!

Второй залп стрел обрушился на крестоносцев, прежде всего раскалывая щиты тех, кто держал их над головами – своими и соратников. В ужасе уставились на разбитую защиту сержанты, сжимая в руках повисшие на ремнях доски. И в это же время над сторожевым полком разнеслась зычная команда воеводы Захара:

– Самострельщики, приготовились! Лучники – срезни на тетивы… Все разом – бе-е-е-е-й!!!

Ударили в полопавшиеся щиты ливонцев новгородские болты, окончательно добивая их, ударили в горячую плоть тех, кто уже лишился защиты, и даже кольчуги, имеющиеся лишь у горстки полубратьев, не спасли крестоносцев. А миг спустя на ворога обрушился град широколезвийных срезней с длинными режущими кромками, нанося сержантам глубокие резаные раны. И дрогнули крестоносцы, попятились назад, лишившись щитов и неся оттого большие потери – новый слитный залп русов унес жизни уже четырех десятков арбалетчиков. Да еще две дюжины воинов получили ранения разной степени тяжести.

Видя это, Дитрих фон Грюнинген аж дернулся в седле от негодования и тут же приказал трубить в рог, подавая сигнал к атаке конных латгалов. И последние, пусть неохотно, но тронули пятками бока лошадей, посылая их вперед, прямо на пятящихся назад арбалетчиков. Но при этом чудины не стали топтать полубратьев, хотя бы потому, что сами они не шибко рвутся под болты и срезни русичей.

А между тем на правом крыле рати базилевса также раздался рев витого турьего рога, и навстречу легкой коннице ордена устремились младшие стрелки-дружинники, в отличие от ворога стремительно набирающие ход.

Следующий залп воев сторожевого полка пришелся как по отступающим орденским арбалетчикам, так и по замешкавшимся латгалам. И потеряв десяток-другой всадников, последние ускорились, теперь уже прорываясь сквозь ряды ливонских самострельщиков. Впрочем, немцы быстро сообразили, что от них требуется, спешно разбегаясь в стороны и пропуская союзную конницу. А всадники-чудины перешли на галоп, рассчитывая ударить в лоб и протаранить разреженную цепочку стрелков-русичей.

– По лошадям – бе-е-е-й!

Быстро смекнул, что делать, и воевода Захар, и следующий залп самострелов и срезней ударил по скакунам стремительно приближающегося ворога. Полетели вниз десятки отчаянно ржущих лошадей вырвавшихся вперед латгалов, мешая и замедляя ход следующим позади соратникам. А после владимирские лучники успели еще дважды отправить стрелы в полет, пуская их уже не высоко в воздух, а ровно над землей, прямо в ливонских союзников. Еще чуть-чуть, и доскачут ведь вражины до воев сторожевого полка…

Но прежде чем это случилось, на левое крыло легких стрелков ордена густо обрушились срезни младших дружинников базилевса. И тут же слитно захлопали тетивы полутора сотен заранее взведенных самострелов, и болты новгородских баллистариев ударили по крестоносцам в упор, охладив их пыл. Лишь бешено завизжали раненые животные, чей крик показался таким похожим на человеческий, и жутко, по-звериному, завыли раненые да расшибшиеся о землю люди.

Замешкались латгалы, потеряв уже едва ли не половину воинов, дрогнули их сердца при виде накатывающей на них лавы всадников-русов! Ведь луки их составные бьют заметно дальше луков чудинов, да и ловчее, искуснее в брани воины Низовских земель, перенявшие искусство конного боя в схватках с волжскими булгарами и половцами! И больше их – уже втрое больше…

Развернули конные ополченцы ордена своих невысоких и не очень резвых скакунов, уходя от столкновения с младшей дружиной Юрия Всеволодовича. Закричали радостно вои сторожевого полка, славя пришедших на выручку соратников. Но уже спустя всего несколько мгновений крики радости затихли, а земля под ногами русичей ощутимо задрожала. Атака латгалов, не достигнув главной своей цели, все же скрыла приближение ливонского клина, отвлекла на себя внимание воеводы Захара… И когда рыцари на острие его приблизились на расстояние, где уже насмерть бьют болты и стрелы русов, Дитрих фон Грюнинген приказал атаковать. Атаковать сквозь пытающихся уйти в сторону латгалов, так удачно скрывших ветеранов-меченосцев от глаз врага.

И последние, с радостью повинуясь приказу ландмейстера, пришпорили своих могучих, рослых жеребцов-дестриэ, переводя их с шага на тяжелый галоп. А над строем воев сторожевого полка раздался отчаянный крик воеводы Захара, проглядевшего приближение самого страшного врага – врага, чей клин его ратники и должны были проредить и замедлить:

– Взвести самострелы! Лучники – приготовить граненые стрелы!

И еще несколько мгновений спустя он уже совсем отчаянно воскликнул:

– Бе-е-е-е-й!!!

Глава 13

– Бе-е-е-е-й!!!

Оглушительно хлопнули тетивы самострелов, отправив полтораста болтов в ветеранов-меченосцев, буквально стоптавших замешкавшихся латгалов. А сверху на головы рыцарей обрушились две с половиной сотни стрел с гранеными и шиловидными наконечниками, пробивающими хауберки даже двойного плетения. Одного слитного залпа русичей хватило, чтобы спешить свыше пяти десятков летящих во весь опор крестоносцев. И это не считая тех, кто не успел затормозить перед павшими наземь лошадьми соратников, на скаку споткнулся о них и со всего маха полетел вниз. Стрелки сторожевого полка буквально выкосили острие «кабаньей головы» ливонцев. И прочие всадники были вынуждены объезжать свалку из лошадиных и людских тел, обтекая ее двумя узкими поначалу клиньями.

Быть может, имей ратники воеводы Захара больше времени для стрельбы, успей они накопать на пути врага неглубоких ям (в коих жеребцы-дестриэ с успехом ломали бы копыта) да вбить в землю частокол склоненных к крестоносцам кольев, они бы и вовсе остановили ливонскую атаку. Но времени на подготовку к бою у русичей практически не было, и все, что они действительно успели сделать, так это накидать перед строем полка железных рогулей, образующих не столь и широкую защитную полосу.

Между тем, прикрывшись чудинами, рыцари успели пролететь практически пятьдесят шагов, прежде чем их встретил залп русских стрелков, – едва ли не половину разделяющего противников расстояния. Чтобы проскакать на галопе все сто шагов, тяжелым всадникам крестоносцев требовалось чуть менее пятидесяти ударов сердца, то есть три залпа лучников и в лучшем случае два залпа самых умелых и быстрых баллистариев. Но добрую половину этого времени новгородские и владимирские вои упустили, атаковав, лишь когда враг показался сквозь разреженный строй латгалов.

А в итоге владимирские дружинники успели только еще один раз отправить в полет стрелы с бронебойными наконечниками, пусть уже без команд и вразнобой. Лучники вновь целили в лошадей и спешили еще добрых два десятка крестоносцев. При этом ранено дестриэ было заметно больше, но тяжелые и мощные скакуны даже с ранениями могут продолжать свой бег, зверея от боли и в любой момент способные выйти из повиновения наездникам. Но сейчас, в потоке прочих всадников, даже подстреленные животные продолжали скакать вперед.

А вот новгородские баллистарии, многие из которых замешкались при виде накатывающих на них рыцарских клиньев, еще раз выстрелить уже не успели. Да что и говорить: вид летящих во весь опор сотен ливонцев на мощных, рослых жеребцах, готовящихся стоптать русичей подкованными копытами дестриэ, заколоть их длинными копьями или сокрушить булавами, напугал даже опытных, бывалых воинов. Многим новгородцам в эти страшные мгновения показалось, что им придется сражаться и не с людьми вовсе, а какими-то стальными чудовищами. Или же и вовсе неотвратимой стихией, подобной штормовой волне на озере Ильмень. Лишь немногие ратники, коим хватило мужества и сноровки перезарядить самострелы, не отвлекаясь при этом на тяжелый галоп стремительно приближающихся крестоносцев, успели разрядить их по ворогу – уже в упор. Но подобных смельчаков набралась считаная горстка, а некоторым мужество и вовсе изменило в последний миг. Так, вскинув арбалет, несчастные промахивались всего с пары шагов из-за дрожащих рук или отвлекшись на заполошный клич воеводы:

– Назад, все назад! В стороны уходите!

Недавний сотский голова, Захар отчетливо понимал, ради чего всех стрелков вывели вперед большого полка. И потому после первого общего залпа он не посмел приказать воям отступить. Они должны были отправить во врага еще хоть по одной стреле. И отправили, когда вал крестоносцев уже практически доскакал до русичей.

Отхлынули было назад пешцы-стрелки, застопорились было на полоске железных рогулек ливонцы. Но не столь и широка она оказалась, а подкованные копыта европейских жеребцов менее уязвимы к «чесноку», нежели копыта степных монгольских лошадок. Однако и здесь ветераны ордена меченосцев потеряли не менее двух дюжин братьев и полубратьев, рухнувших наземь вместе с их дестриэ. Но остальные продолжили скакать во весь опор, чуть замедляясь, лишь чтобы объехать павших наземь соратников.

А пару мгновений спустя рыцари и сержанты Ливонской комтурии врезались в бегущих воев сторожевого полка. Пробивая их на скаку копьями, проламывая шеломы вместе с головами ратников тяжелыми булавами, перехватывая спины стрелков рубящими ударами романских мечей. И одновременно с тем над полем боя раздался торжественный клич немецких крестоносцев:

– Gott mit uns!!!

А вторил ему отчаянный крик гибнущих русичей, безжалостно истребляемых ворогом.

Конные лучники младшей дружины Юрия Всеволодовича отхлынули в сторону от рыцарского клина, спешно уходя от тарана и напоследок обстреляв ливонцев на пределе поражения своих составных луков. Ибо уже к самим гридям неотвратимо приближались германские всадники под началом Германа фон Буксгевдена, следующие на левом крыле орденской рати.

Между тем ветераны-меченосцы, разъяренные потерями от «подлого оружия» (в итоге от обстрела пало не менее трети братьев и полубратьев), безжалостно истребили всех воев сторожевого полка, оказавшихся на их пути. Сгинуло не менее двух сотен русичей, погиб под копытами догнавшего его дестриэ воевода Захар. И крестоносцы, разгоряченные первой победой и первой пролитой ими кровью, полетели дальше. На ратников большого полка, замерших на месте, плотно сцепив щиты и воткнув копья втоками в землю, направив при этом на врага острые наконечники.

До стены щитов русичей ливонцам остались считаные шаги.

– Gott mit uns!!!

Перед столкновением с «ежом» русичей на острие клина вырвались рыцари, склонившие к земле свои огромные копья длиной в три с половиной, а у кого и четыре метра. Плотно упершись спиной в заднюю, чрезвычайно широкую луку седла и вытянув ноги к передним копытам жеребца (стремена при этом натягиваются до упора), каждый из братьев приготовился протаранить схизматиков, расколоть их строй пополам и истребить всех, кто окажется на пути.

– Не жа-ле-е-е-ть!!!

В ответ на рев ливонцев прогремел бодрящий русичей боевой клич владимирских ратников, вставших прямо против острия вражеского клина, вновь единого. Явственно дрожит земля, даже трясется она под ногами пешцев, а руки многих воев из первого ряда стали на несколько мгновений ватными. Страшно людям – умирать всегда страшно… И увы, отнимает страх силу, отравляет душу, лишает воли к победе.

Но стоят гриди, даже не оглядываясь назад, бодрят себя отчаянной молитвой, вспоминают напоследок лица любимых или силятся переродить свой страх в свирепую боевую ярость. Ни на миг не дрогнула стена плотно сцепленных щитов, все так же сверкают на солнце широколезвийные острия коротких, но крепких и толстых рогатин. Или же граненые наконечники более длинных, двух с половиной или трехметровых пик… Рогатины смотрят низко, нацелены они в широкие груди дестриэ, в то время как пики готовы жалить их наездников.

А с реющих над головами русичей стягов все так же грозно взирают на крестоносцев очи искусно вытканных ликов Спасителя и Богородицы. Смотрят – и будто вопрошают: разве заповедовал Господь крестить людей силой, огнем и мечом, убивая несогласных?! Разве не четвертым Вселенским собором был утвержден единый для всех христиан Символ веры, и разве не католики изменили его, впав в ересь филиокве?

И разве возможно принесшим обет братьям-монахам и священнослужителям убивать, говоря не об исключительных случаях защиты своей обители и укрывшихся в ней от внешнего врага мирян, а пытаясь захватить и подчинить своему влиянию новые земли?

– А-а-а-а-а-а!!!

Дикий крик воинов с обеих сторон огласил поле битвы перед самым столкновением и тут же потонул в треске ломающихся копейных древков да отчаянном, диком ржании изувеченных жеребцов, падающих на владимирских пешцев вместе с наездниками. Или даже кувырком летящих через себя, с разгона напоровшись грудью на прочную рогатину, выдерживающую при случае и медвежий натиск.

Но ведь и смертельно раненые дестриэ не могут остановить свой бег, на разгоне врезаясь в стену щитов окровавленной грудью. Из тел их зачастую торчат обломанные копейные древка – ни стеганая попона, ни кольчуга поверх нее не могут защитить рыцарского скакуна от русских пик и рогатин. Но будто пытаясь отомстить, жеребцы сносят гридей вместе с ростовыми червлеными щитами, сбивают их наземь, крушат копытами или падают сверху, придавив несчастного русича так, что ни вздохнуть ему, ни пошевелиться.

А еще страшнее рыцарские копья, разящие воев сверху вниз. Они ведь длиннее пик пешцев и с высоты седла дотягиваются до щитов, пробивают их, впиваясь острием в лица дружинников или же разрывая на груди кольца кольчуг вместе с человеческой плотью. Только дощатая броня способна выдержать таранный удар крестоносца, но подобные панцири есть не у каждого воина даже в первых двух рядах «ежа». Что уж говорить о тех, кто встал дальше?!

Впрочем, и сами рыцари, а также их оруженосцы или сержанты во множестве находят свою смерть на пиках русичей – на скаку напоровшись на них или же вылетев из седла да упав сверху на граненые наконечники всем телом. Но и те счастливчики, кто избежал встречи с копьями гридей и не был придавлен собственным жеребцом при падении, благополучно приземлившись рядом, ненадолго переживают прочих спешенных соратников. Ибо всех рыцарей, кто оказался на земле, русичи добивают безжалостно, пронзая ворогов узкими жалами клевцов или обрушив на них рубящие удары чеканов.

В считаные мгновения погибло до сотни ливонцев. Но при этом сами крестоносцы поразили копьями или сбили с ног да затоптали копытами дестриэ в полтора раза больше гридей. Рыцарский удар оказался воистину страшен! И именно то, что тяжелые всадники атаковали клином, сосредоточив всю мощь и силу их тарана в одной точке, позволило меченосцам проломить владимирскую стену щитов. После чего, пусть и потеряв скорость и лишившись сломанных копий, уцелевшие ветераны павшего ордена врубились в ряды простых ополченцев, щедро раздавая могучие удары булав и секир да безжалостно рубя новгородцев мечами.

Но с другой стороны, именно то, что «еж» владимирских дружинников погасил силу и скорость тарана, позволило простым ополченцам устоять под натиском всадников и принять бой. Плохо вооруженные и незащищенные, они все равно кидаются в схватку, короткими охотничьими рогатинами или даже просто заостренными кольями опрокидывая рыцарских жеребцов или же подрезая задние копыта дестриэ кривыми засапожными ножами. А когда всадник оказывается на земле вместе с конем, то крестоносца безжалостно забивают дубинами, цепами, молотами, топорами. И пусть за каждого ливонца ополченцы платят жизнями когда троих, когда четверых или даже пятерых мужей, все же не бегут они, а стоят, бьются!

Но в брешь, образовавшуюся в стене щитов дружинников, уже хлынули набежавшие чудины. И ширится пролом в строю гридей, ведь бьют в него уже клинья тевтонцев и германских рыцарей, ведомых неистовым епископом Германом фон Буксгевденом! Принял вражеский таран и вечевой полк, и также оказался пробит «еж» новгородской тысячи, вставшей на крыльях пешей дружины базилевса. Лишь небольшие островки сбившихся в «кулак» ратников, вставших спиной к спине, сумели устоять, обтекаемые рыцарями со всех сторон. И чем больше крестоносцев прорывается к ополченцам, тем сложнее им сдерживать натиск ворога! А тут еще и крещеная католиками чудь напирает сразу вслед за всадниками, в иступленной ярости стремясь вступить в сечу.

Однако если уже затрещал, попятился к лесной опушке строй большого полка, то полки правой и левой руки еще даже не вступили в бой, в то время как сотни ливонских всадников уже нашли свою смерть от арбалетных болтов и бронебойных стрел да на пиках и рогатинах пешцев. И как только ливонский клин начал замедляться, терять свой напор, на обоих крыльях рати базилевса взревели боевые рога Всеволодовичей, приказывая гридям атаковать.

Одновременно стронулись с места русичи, намереваясь ударить по орденской рати с боков. Тут же навстречу им двинулись уцелевшие орденские арбалетчики и по две сотни удержанных по приказу ландмейстера всадников с каждого фланга. В свою очередь вперед тяжелых, закованных в пластинчатую броню гридей, поскакали более легкие стрелки младшей дружины на правом крыле царской рати и не столь защищенные воины боярских отрядов на левом.

А далеко позади сражающихся, в каменном Псковском детинце, вдруг заиграли колокола многочисленных церквей, воодушевляя построившихся перед городскими воротами мужей. Полторы тысячи неплохо обученных и вооруженных воев городского полка под началом воеводы Гаврилы, да с ними также две сотни умелых панцирных ратников Новгорода – немалая сила! На стенах же крепости остается еще под три сотни мужиков-ополченцев – метких стрелков-охотников и крепких лесорубов. Пусть и не опытные, бывалые бойцы, но драться смогут неплохо.

Впрочем, воевода псковский верит – ополченцам не придется оборонять крепость. Все решится на поле боя, и удар полка Гаврилы должен предрешить его исход. А потому в его прогремевшем над предвратной площадью голосе никто не услышал страха или сомнений – только воодушевление и предвкушение скорой победы.

– Открывай ворота! Покажем псам-рыцарям нашу молодецкую удаль! Явим им крепость псковских топоров да храбрость псковских дружинников!

– Да-а-а-а!!!

Открылись крепостные врата, и русичи плотной колонной принялись покидать город, устремившись к занятому германцами валу.

Новый этап боя начался с русской контратаки.

– Видишь, вон он, рядом с оруженосцами и телохранителями замер.

Я указал Микуле на Дитриха, держащегося в тылу и на значительном удалении от своего войска лишь с парой оруженосцев и несколькими сержантами-посыльными – всех вместе крестоносцев наберется меньше десятка. Порубежник несколько мгновений напряженно всматривается в прорези в стенке шатра, после чего отрицательно качает головой.

– Чересчур много против нас двоих. Тем более безлошадных!

Мне остается лишь огорченно цокнуть языком. Увы, но мой верный соратник прав: даже в суматохе общего построения разжиться лошадьми и незаметно покинуть ливонский лагерь нам не удалось. Ибо пришлось бы завязать драку, что не осталось бы незамеченным. И своровать также не вышло, ибо все боевые кони были мигом разобраны хозяевами. Заводные же и иже с ними остались с небольшой охраной из кнехтов в специально обустроенном загоне. Тоже ведь без драки не обойтись! Вот были бы у нас хоть седла, и тогда, проникнув в загон, вполне реально было и прорваться из него с боем, верхами. А так… Так нам остается лишь наблюдать за разворачивающимся сражением сквозь прорези в стенке шатра, в настоящий момент оставленного хозяевами. Шатер этот ближе всего располагается к полю битвы, потому-то мы его и выбрали.

Неожиданно со стороны Пскова отчетливо грянул колокольный перезвон. Грянул столь внезапно, что в первый миг я аж подпрыгнул на месте. Микула же довольно улыбнулся и озвучил первое, что пришло также и в мою голову:

– Во… Кажись, псковичи решили в стороне не оставаться. Выходит, и из детинца ударят по поганым!

Я согласно кивнул, мучительно раздумывая, стоит ли попытаться пересечь весь лагерь, чтобы понаблюдать за атакой городского полка на вырытый крестоносцами и худо-бедно подготовленный к обороне вал. После чего вновь приник к прорезям, понаблюдать за Дитрихом и его «командой», и не прогадал: от группы всадников отделился один из сержантов, поскакавший в сторону Пскова. Причем, судя по направлению движения, маршрут его пролегает совсем недалеко от нашего шатра.

– Микула, а нам, кажется, представилась возможность разжиться первым скакуном…

Глава 14

– Зараза…

Елецкий порубежник Егор достался мне в отличной форме, а за последнюю зиму я весьма укрепил тело «носителя» множеством лыжных переходов. Вот только полученные по весне ранения не могли не сказаться на общей выносливости, да и последние сытые дни без какой-либо физической активности впрок мне явно не пошли. И пусть маршрут гонца, отправленного Дитрихом, и пролегает довольно близко к выбранному нами шатру, «довольно близко» – это на самом деле метров двести как минимум. А учитывая, что мы не могли перехватить посыльного, скачущего по огибающей лагерь дороге, на виду у крестоносцев, то и расстояние, что пришлось преодолевать бегом, автоматически удвоилось. И сейчас, заметив в промежутках между шатрами всадника-сержанта, до которого осталось еще метров тридцать (не успеваю!), я беспомощно ругнулся, после чего приглушенно вскрикнул:

– Микула!

Северянин, двигающийся поразительно легко для своих устрашающих габаритов, уже заметно вырвался вперед. Обернувшись на мой крик и проследив за жестом руки, он также заметил ливонца, после чего ободряюще кивнул и поднажал изо всех сил. Ускорился и я, хотя ведь ясно понимаю, что мне уже никак не успеть выбежать на дорогу до того, как всадник проскачет мимо.

– Эй! Аларм!!!

Мне осталось еще метров десять до крестоносца, бодро рысящего к Пскову, и тогда я решился на крик, привлекая внимание противника к себе. И ведь сработало! Сержант в шлеме-таблетке обернулся, услышав отчаянный клич-предупреждение об опасности, и не увидел, как из промежутка между шатрами навстречу ему выскочил Микула с воздетым клинком. В следующую секунду порубежник от души рубанул навстречу скачущему гонцу, замерев чуть в стороне от летящего мимо коня. И косой удар меча пробороздил живот и левый бок развернувшегося ко мне крестоносца, на свою беду закинувшего щит за спину. Трофейный капетинг северянина мгновенно обагрился кровью, а посыльный, завалившись на холку скакуна, продержался в седле еще несколько секунд. После чего вывалился из него, но зацепившись левой ногой за стремя.

Жеребец протащил наездника еще десяток-другой метров, затем стал замедляться и, наконец, замер. А тут уж его догнал Микула, первым делом схватив поводья. После чего умелый в обращении с лошадьми порубежник принялся успокаивать животное, поглаживая его по потному боку и что-то ласково приговаривая.

Когда же я, наконец, немного отдышался, жадно глотая воздух горящими легкими, и добрался до соратника, тот окончательно успокоил коня, заодно успев освободить ногу покойного гонца. Судя по горящим глазам и довольному взгляду северянина, с удовольствием разглядывающего рослого и крепкого жеребца, последний ему весьма глянулся. Поймав мой насмешливый взгляд, Микула чуть смутился, но легкая его растерянность была недолгой.

– Один конь есть, но, чтобы бежать из лагеря или попытаться напасть на Дитриха, нам все одно нужны два жеребца. Что предлагаешь, тысяцкий голова?

Последние слова мой верный товарищ выделил несколько насмешливой интонацией, но легкий подкол я пропустил мимо ушей, ответив вполне серьезно:

– Время еще есть. Прячем тело и животину, ждем еще одного посыльного. Не получив никаких новостей, Дитрих наверняка пошлет второго гонца, его здесь же и перехватим. А то, может, и воевода, защищающий вал, кого отправит за помощью…

…Комтур Риги Андреас фон Вельвен с бессильной яростью наблюдал с высоты земляного гребня за тем, как оставленные ему арбалетчики впустую расходуют болты. Ибо русы, весьма бодро выбежавшие из Пскова, замерли примерно за полтораста шагов от вала, после чего стали накапливаться, сплотив строй и сцепив щиты в единую стену. А когда втрое превосходящий его кнехтов городской полк закончил построение, русы подняли щиты и над головами и без всякой спешки двинулись вперед, оставаясь практически неуязвимыми для орденских стрелков.

Нет, отправляемые в схизматиков болты периодически находят щели между сцепленных щитов «черепахи», но то есть редкие исключения, не способные замедлить неотвратимо приближающегося врага. Фон Вельвен раздраженно огляделся по сторонам. Кнехты: ополченцы Риги, Дерпта и прибывшие из имперских городов мужи, ищущие в Ливонии лучшей доли, – все они замерли на валу, бледные от волнения и судорожно стискивающие в руках копья и щиты. Но не очень высокий вал, пусть и с торчащими из него кольями, не даст кнехтам особого преимущества в бою. Насыпь вырыли с целью предупредить внезапную ночную вылазку конных воинов противника, и всадников она действительно остановит. Однако это ведь не отвесная стена, которую возможно штурмовать лишь с применением лестниц и осадных башен, нет! Русы запросто поднимутся по вполне пологому склону вала и вступят в бой с кнехтами, давя их числом. И, судя по тому, как толково они атакуют, с выучкой у них все также весьма неплохо.

Понимая это, рижский комтур проклял свое решение избежать атаки на новгородцев. В поле у схизматиков хотя бы нет троекратного преимущества. Впрочем, сейчас он не принял в расчет своих арбалетчиков, но стрелки есть стрелки, в ближнем бою они кое-что умеют, но и только… Вот бы сесть сей же миг на коня да ускакать отсюда подальше! Но если войско ландмейстера победит схизматиков в открытом бою, позорное бегство Андреаса навсегда закрепит за ним клеймо труса, закрыв любые возможности подняться на ступень выше в орденской иерархии. К тому же, бросив собственных рижских кнехтов, фон Вельвен может лишиться и комтурства.

Раздраженно шикнув на самого себя, единственный во всем отряде рыцарь рывком оголил меч, яростно прокричав:

– Мужайтесь, воины Христовы! Вы несете свет праведной веры схизматикам, и Господь нас не оставит, как не оставил Давида в схватке с Голиафом! Мы примем бой – и победим, ведь с нами Бог!

– С нами Бог!

Ответом комтуру был нестройный и не особо дружный клич крестоносцев, но все же фон Вельвен хоть немного растормошил людей.

Обернувшись к оруженосцу, Андреас отрывисто приказал:

– Генрих, скачи к ландмейстеру, передай, что псковичи пошли в атаку и что арбалетчикам остановить их не удалось Схизматиков втрое больше нас, и вал мы не удержим. Я жду подкрепления – или приказ на отход!

Рижский комтур и возможный преемник ландмейстера не мог знать, что в этот самый миг внимание Дитриха фон Грюнингена было приковано исключительно к полю боя и что послать подкрепление кнехтам он, конечно, не мог. В сущности, подкрепление было нужно самим рыцарям…

Впрочем, изначально удар Всеволодовичей не имел особого успеха. Так, арбалетчики успели дважды обстрелять вырвавшихся вперед ратников. Пешие сержанты построились плотными «коробочками», оставив проходы для собственных всадников. И когда понесшие потери боярские дружинники Новгорода подобрались к орденским самострельщикам достаточно близко, их встретил стремительный таран искушенных в битве тевтонцев. Рыцари-монахи и сержанты атаковали дружно, в плотном строю нескольких клиньев, на скаку вышибая длинными копьями русичей, замешкавшихся из-за обстрела. Или опрокидывая набравшими разгон дестриэ жеребцов схизматиков вместе с их неудачливыми наездниками.

Правда, младшие дружинники Юрия Всеволодовича действовали успешнее. Вступив в перестрелку с орденскими арбалетчиками одной сотней, да еще и в разреженном строю, двумя сотнями они попытались обойти с крыльев и охватить с тыла «коробочки» ливонских стрелков. Частично им это удалось, а учитывая большую скорострельность, владимирцы сумели перебить раза в полтора больше ворогов. Хотя и сами потеряли немало славных воинов.

Видя, как опасливо пятятся пешие сержанты, не в силах отогнать схизматиков, Герман фон Буксгевден начал общую атаку, не дожидаясь, когда младшие дружинники возьмутся за лошадей его всадников. Вот только конным лучникам удалось разойтись в стороны, уходя от удара крестоносцев. При этом выбивая срезнями жеребцов, пытающихся догнать их сержантов, и оруженосцев, мечтающих заслужить шпоры в этой схватке. Излюбленный прием степняков – спровоцировать врага на удар и заманить его в засаду – ратникам Юрия Всеволодовича удался в полной мере. Ведь вытянув германцев на себя, русичи подставили ворога под таран гридей старшей дружины базилевса.

Между тем всадники боярских отрядов, опрокинутые и отброшенные тевтонцами, также сумели разойтись на крылья и дать дорогу личникам Ярослава Владимировича. И русские рыцари ударили навстречу тевтонским. Две конных массы встретились с жутким грохотом, под треск копейных древков и отчаянное ржание врезающихся друг в друга жеребцов. Давние враги сцепились в яростной сече, тараня друг друга пиками, отчаянно рубясь мечами и секирами, круша булавами.

Вот только именно тяжелых всадников у крестоносцев набралось едва ли с полсотни – рыцарей и наиболее обеспеченных оруженосцев в хауберках, верхом на дестриэ. А воинов с уцелевшими копьями и того меньше. Наконец, при ударе на сшибке пики и копья дружинников всегда пробивают кольчуги рыцарей, коли удается вонзить наконечник в незащищенную щитом часть вражеского корпуса. Но далеко не каждая пика способна пробить дощатую броню русичей, где стальные пластины наслаиваются одна на другую, обеспечивая двойную защиту.

И случилось то, что должно было случиться: превосходящая числом и качеством доспехов русская дружина смяла горстку следующих впереди рыцарей и оруженосцев, после чего опрокинула сержантов, развалив их строй и заставив бежать. Всадники вечевой тысячи не успели даже вступить в бой. В то же время царские гриди успели перебить не только отряд дерптского епископа, обезглавив Буксгевдена (под его началом не осталось рыцарей – все они увлеченно атаковали новгородских пешцев), но и пытающихся бежать арбалетчиков. А младшие дружинники и уцелевшие лучники с баллистариями уже принялись истреблять левое крыло завязших по центру крестоносцев болтами и бронебойными стрелами.

Опрокинув слабые заслоны ливонцев, полки правой и левой руки русичей обхватили немцев и пришедшую с ними чудь с флангов и тыла. И, повторно разогнавшись, тяжелые гриди протаранили совершенно потерявших ход ливонцев со спины. Многие из крестоносцев, увлеченно рубя пешцев-схизматиков, не успели даже увидеть новую опасность.

И вся катастрофа гибели орденского войска развернулась на глазах Дитриха фон Грюнингена, наполняя его душу нестерпимой болью.

Молодой ландмейстер совершенно не имел полководческого опыта, он никогда не водил в бой более сотни воинов разом. Однако теперь он отчетливо понял, что ударить нужно было не по центру, а по одному из крыльев вражеской рати, тараня его всей кавалерией. Одновременно с тем связав большой полк атакой чуди и направив против второго конного отряда противника всех арбалетчиков под прикрытием кнехтов с длинными копьями. Тогда, возможно, исход битвы мог быть иным. Но Дитрих начал сражение привычно для германского рыцарства, рассчитывая, что, легко опрокинув большой полк и заставив схизматиков бежать, орден сумеет успешно атаковать и фланги.

Как же он заблуждался…

В отчаянии фон Грюнинген обернулся назад, но на валу, обороняемом кнехтами фон Вельвена, он увидел лишь множество стягов схизматиков с вытканными на них ликами Иисуса и Девы Марии. Да еще успел разглядеть, как падают вниз последние знамена крестоносцев. И при очередном взгляде на такое далекое, но показавшееся вдруг таким близким изображение Спасителя, сердце ландмейстера дрогнуло, а мужество ему окончательно изменило. Уже не думая о все еще сражающихся, обреченных на гибель соратниках, он горько воскликнул:

– Уходим! Уходим отсюда!!!

Никто из конвоя не посмел сказать что-то против, ибо никто из уцелевших сержантов (как и последний оруженосец) не желал разделить участь братьев и полубратьев. И все они поскакали прочь, стараясь бежать от пронзительных очей Господа, все также грозно взирающего на них со стягов русичей.

– А вот и наш Дитрих! Надо же, бежит, голубчик!

Микула безмолвно усмехнулся в ответ, одновременно с тем с нежностью поглаживая холку затрофеенного жеребца, на удивление покладисто повинующегося порубежнику. Я только хмыкнул, взирая на подобные телячьи нежности, после чего, не удержавшись, спросил:

– Ты уж ему и имя ведь наверняка дал?

Северянин серьезно кивнул в ответ.

– Как же боевому другу, да без имени? Дал, конечно, Бурушкой буду звать.

И вновь я хмыкнул, вспомнив про жеребца Ильи Муромца, но спросил уже совершенно о другом:

– Ну, так что скажешь насчет ландмейстера? Попробуем добыть его для базилевса или не станем столь глупо собой рисковать? Все же семь против двух…

К моему вящему разочарованию, соратник не колебался ни секунды.

– Конечно, мы его добудем!

На этих словах дружинник ткнул шпоры в бока жеребца, посылая его с места в тяжелый галоп, наперерез конвою улепетывающего ландмейстера. И мне не осталось ничего иного, как резво поскакать вслед за соратником на коне второго гонца. Посыльного, следующего от Пскова, мы перехватили на пути и спешили уже отработанным приемом – с отвлечением криком и последующим внезапным нападением северянина.

Пара минут разгоряченной скачки, при которой от бьющего в лицо ветра глаза начинают слезиться и в ушах свистит, а трава под ногами сливается в единый зеленый ковер, – и мы практически поравнялись с бодро рысящими ливонцами. Последние, впрочем, поначалу не обратили на нас особого внимания, приняв за своих, и лишь когда мы приблизились метров на двадцать, самый глазастый из крестоносцев признал жеребца так и не вернувшегося гонца.

– Alarm!!!

Крик ливонца обратил на нас внимание всей группы, в том числе и Дитриха. И видимо, признав «новгородских посланников», последний что-то яростно прокричал, после чего к нам развернулись четверо сержантов и поскакали навстречу.

– Ну, с Богом…

Противники атакуют не стеной, а разреженной группой, парами, следуя друг за другом, и мы с Микулой разделились, полетев навстречу врагу. Первый ход сделал порубежник: приподнявшись на стременах, он поднял над головой трофейную секиру и резко метнул ее с десяти шагов! Бросок вышел смазанным – топор врезался в правое плечо сержанта обухом. Вот только из обуха его торчит короткий граненый клюв. И первый из напавших на нас ворогов, сжимающий в подмышке копье, с криком боли полетел вниз.

Навстречу мне также вылетел копейщик, но провернуть фокус северянина с броском топора из седла (!) я не рискнул. Вместо этого оголил меч, снятый мной со второго гонца, и стал заходить слева. Уже практически перед самой сшибкой рванул поводья вправо, уворачиваясь от укола копья. Узкое стальное жало сверкнуло на солнце, пролетев в вершке от левого плеча. В то время как сам я развернул клинок параллельно земле и секунду спустя рубанул наотмашь. Лезвие меча перетянуло лоб слишком поздно попытавшегося пригнуться противника.

Следующий сержант, выскочив навстречу, от души встретил меня тяжелым ударом булавы, коий я едва успел принять на защиту. Но тряхнуло знатно! Сам я попытался уколоть вытянутым вперед капетингом, словно копьем, но и противник умело принял мою атаку на треугольный щит-тарже. Развернув лошадей, мы вновь рванули навстречу друг другу, и в этот раз я постарался зайти не с левого, защищенного бока, а с правого, решив рискнуть. И рискнул – перехватив клинок за лезвие ближе к рукояти, я метнул его с трех метров, наклонив меч острием к животу крестоносца. И ведь клинок реально впился в его живот, заставив полубрата дернуться от толчка и пронзившей его тело боли. Но все одно враг сумел размашисто ударить навстречу. Я чудом успел подтянуть трофейный щит к лицу и тем не менее едва удержался в седле после столкновения с шестопером ливонца.

Микула меж тем успел принять на плоскость рыцарского меча древко вражеской секиры – силы удержать блок над головой ему хватило с лихвой, – после чего рубанул своего крестоносца в ответ, проскакав чуть вперед. И капетинг порубежника пробороздил спину полубрата, заставив того вскрикнуть от боли и завалиться спиной на круп своего скакуна, а северянин уже яростно проревел, заставив даже моего коня прижать уши:

– Ди-и-и-три-и-и-их!!!

Подобный вызов бежавший ландмейстер проигнорировать просто не смог. Очевидно, личный поединок с Микулой стал для него возможностью отомстить хотя бы одному русичу за поражение его войска и смыть с себя позор бегства кровью врага, пролитой в честной схватке. А может, все дело в том, что Дитрих все понял про нашу ложь и решил во что бы то ни стало отомстить. Так или иначе, крестоносец остановил коня, сдернул с плеча ременную петлю копья, одновременно с тем освободив носок правой ноги из малой петельки. После чего крепко сжал длинное деревянное древко в подмышке и пришпорил жеребца, послав его навстречу порубежнику.

Я также вогнал шпоры в бока трофейного коня, не жалея животного, в надежде успеть помочь другу, ведь вслед за ландмейстером развернули лошадей оставшиеся крестоносцы.

Но все случилось слишком быстро. Так быстро, что я никак не успел вмешаться.

Микула стал забирать влево от противника – под ударную руку, но при этом и открытую половину его корпуса. К слову, сами рыцари при встречной сшибке (или во время турнира) заходят, как правило, с защищенного бока, принимая вражеские удары на щит – им хватает длины копий склонить их наискосок, навстречу противнику. Порубежник же, как я понял, вознамерился ударом клинка парировать направленный в его корпус укол, отведя древко вражеской пики в сторону перед столкновением. И рубануть мечом навстречу обратным движением – возможно, плашмя, чтобы не ранить, а только выбить Дитриха из седла.

Вот только ветеран-меченосец оказался куда более искушенным поединщиком, чем полководцем. И видимо, угадав намерение северянина, он в последний миг склонил копье в грудь Бурушки…

В следующий миг мою спину обдало волной холода, столь страшным показался мне крик смертельно раненого жеребца. На разгоне наконечник копья ландмейстера вонзился в грудь животного по самую втулку, после чего древко его оглушительно лопнуло. А конь с разбега упал вместе с дико взвывшим Микулой.

Неужели порубежник покалечился при падении?!

– Тварь!!!

Я не успел помочь другу справиться с Дитрихом, но, бешено пришпорив коня, пролетел оставшееся расстояние до врага за считаные мгновения, надеясь успеть спасти порубежника от добивания! Мой крик достиг цели, он отвлек внимание фон Грюнингена, но в то же время предупредил. Крестоносец молниеносно выхватил меч из ножен, едва ли не в последний миг успев размашисто ударить по нацеленному в грудь капетингу, отклонив смертельный укол в сторону.

Запястье правой руки отозвалось острой болью, а мгновение спустя болью взорвался и затылок. Тяжелый удар Дитриха достал меня острием клинка уже на излете. Мне повезло: я все-таки не отрубился. А потому в следующую секунду успел подставить щит под булаву налетевшего оруженосца. Вот только атака разогнавшегося противника вышла чересчур тяжелой. Спустя удар сердца мое тело буквально впечаталось в землю под копыта жеребца, и от жесткого падения из легких буквально вышибло воздух.

Кажется, это конец…

– Се-ве-е-е-е-рррр!!!

Поднявшийся на ноги и совершенно невредимый северянин не столько выкрикнул свой боевой клич, сколько по-медвежьи его проревел, одновременно с тем подскочив к коню рыцаря и от души рубанув по его передним копытам. Бедное животное рухнуло вперед, пронзительно заржав, а фон Грюнинген, потеряв при падении скакуна равновесие, не успел закрыться от рухнувшего сбоку клинка. По ушам неприятно хлестнул оглушительный металлический лязг – кажется, топфхельм Дитриха удара не выдержал. И ландмейстер Ливонской комтурии Тевтонского ордена замертво рухнул набок, не подавая признаков жизни, а его оруженосец и последний сержант, так и не доскакавшие до разъяренного гибелью Бурушки Микулы, развернули лошадей, спасая свои жизни.

Кажется, постыдный пример бегства теперь уже наверняка бывшего командира слишком глубоко запал им в души…

Глава 15

Прижав к себе мирно спящего, заботливо запеленутого по пояс малыша, еще такого крошечного, пугливого и крикливого (без мамки!), я восхищенно замер, сев на лавку и бережно прижав сына к себе.

У меня родился ребенок!

В подобное сложно поверить, когда ты не готовил себя к отцовству и не видел, как протекала беременность супруги. Но, только приняв из рук кормилицы дернувшегося во сне младенца и впервые вдохнув пахучий, сладко-молочный аромат, исходящий от крохи, я сразу понял – это мой ребенок. Мой сын Всеволод, названный Ростиславой в честь славного деда.

И вот он безмятежно спит, склонив голову к моему животу, мерно посапывая и только изредка покряхтывая – тогда его крошечное тельце сильно напрягается, и я испуганно замираю: вдруг проснется и сразу расплачется? Но нет, не просыпается, и я продолжаю держать этот тепленький комочек счастья, умудряющийся греть не только мои руки, но и душу.

Сложно описать, что я испытываю сейчас, поглаживая малыша по тепленькой головке, едва покрытой мягким пушком. Наверное, это смесь нежности, радости, восторга и недоверия одновременно. Как, неужели этот кроха, еще не совсем даже похожий на человека (скорее миниатюрный гуманоидик, хах!), успел появиться на свет, пока я интриговал, обманывал, сражался, бился в горячке, пришедшей вслед за ранениями? Неужели я теперь отец?!

Господи, какой же он хорошенький…

Сердце наполняется невиданным ранее теплом, словно исходящим от младенца, и тут же я вдруг ясно осознаю, что теперь никак не могу погибнуть в будущей войне. Ну просто никак! Всегда думал, что, когда появится ребенок, будет чуть легче собой рисковать, уже наверняка зная: кто-то после тебя останется. И твоя кровь побежит по жилам сына или дочери, и ты будешь возрождаться в чертах своих детей, внуков, правнуков, в их характерах, поступках – частичка тебя будет жить и далее. А теперь я вдруг отчетливо осознал, что нет, нисколько не легче мне будет собой рисковать – я пропустил всю беременность его мамы и его появление на свет, что уже горько и обидно. Но если мне сгинуть, то что у крохи останется от отца? Возможно ли, чтобы этот миг, пока я держу его на руках и глажу по головке, пока очень-очень тихо приговариваю «да ты мой хороший, ах ты сладенький комочек», отложится у него хотя бы в подсознании? И что при мыслях об отце из детства у сына останется не воспоминание – на это даже рассчитывать глупо! – а хотя бы отдаленный образ кого-то верного и надежного, кто по-настоящему любил и готов был пожертвовать собой, чтобы защитить?

Хорошо бы, если так… Но как же неожиданно больно и горько думать о том, что случись со мной что, и ребенок вырастет без отца, без его любви, внимания, заботы. А заодно и без строгого наставления, и поучения, и тяжелой отцовской руки, если уж совсем забалует или поступит однозначно плохо! Приходит ясное понимание того, что пусть мама для малыша всегда останется на первом месте (или хотя бы будет главным родителем лет так до семи-восьми), но без папы, без его правильного участия в жизни ребенка, ему все равно будет очень плохо и тяжело.

Как назло, именно в этот миг вспомнился отбитый нами полон и маленькие дети, отчаянно кричащие: «Тятя, тятя!»… Они звали именно отцов, они свято верили, что это именно их отцы пришли выручить их! Спасти от страшных и жутко злых поганых, спасти вместе с братиками, сестрами, мамами. Они верили в них и надеялись на них.

Вот и мой отец всегда был рядом со мной, я всегда чувствовал его поддержку, всегда мог рассчитывать на его помощь и защиту – в крайнем случае. Да, он частенько бывал со мной строг; да, в более зрелом возрасте его повторяющиеся поучения стали крепко раздражать; да, будучи подростком, я нередко с ним конфликтовал, потому как, осознанно или нет, батя пытался загнать меня в удобные для него самого рамки. Но только сейчас я понял, что за всеми его действиями и поступками стояла любовь, а также порожденные ею страх за меня, и волнения, и искреннее желание помочь мне избежать тех или иных ошибок, и желание воспитать меня достойным мужчиной, поступающим правильно. Только сейчас пришло осознание того, как много на самом деле он вложил в меня и как много бы я потерял, не будь в моей жизни отца.

Отца, ставшего первым и главным примером для подражания. Отца как эталона мужчины.

Интересно, каким бы был окружающий мир в моем будущем, если бы все отцы стремились поступать так же, как мой? Если бы каждый из них поддерживал, защищал, а при случае не постеснялся бы и наказать, воспитывая зарвавшееся дитя? В этом, правда, главное – не переступить черту, когда наказание следует не только за проступок, но и «дежурно»: из-за усталости, общего раздражения, по привычке срываться на любую оплошность ребенка. Что, если бы каждый из отцов ставил перед собой задачу обеспечить семью всем необходимым и старался выполнить ее по мере сил? Если бы каждый из отцов пекся о нравственном воспитании своих чад, предостерегал и сыновей, и дочерей от опрометчивых поступков? Если бы активнее участвовал в жизни последних, задавая определенные рамки для того, чтобы дочки не гуляли по ночам и не шатались по впискам, где могут напоить или подсадить на наркотики, изнасиловать или даже убить.

Да что там говорить, мой мир наверняка бы изменился, если бы каждый «отец», чья подружка залетела (увы, в мое время нежелательная беременность имеет место быть в основном вне семьи, хотя бывают и исключения), поступил бы действительно как настоящий отец, приняв ребенка, взяв на себя обязательства материально обеспечивать и малыша, и его маму. Да даже просто бы спас свое дитя, не дав убить его в материнской утробе.

Сейчас, обнимая и прижимая к себе кроху, я особенно остро понимаю, какой это страшный грех – отнять жизнь у совершенно беззащитного, надеющегося увидеть мир и познать родительскую любовь человечка, отнять с согласия и даже по желанию родителей. Остается только скрипнуть зубами от злости к малолетним дурам и недомужикам, решившим, что они достаточно взрослые, чтобы начать трахаться, но совершенно не способным отвечать за свои поступки и принимать ответственность.

Сразу вспомнилась статистика абортов в России с 2005 по 2018 год – как-то решил уточнить эту информацию после громких заявлений о том, что абортами убито больше людей, чем во время Великой Отечественной. Статистика действительно ошеломляет – родители «казнили» более пятнадцати миллионов малышей за тринадцать лет. Конечно, это не равная потерям в ВОВ цифра (двадцать семь миллионов), но если смотреть отдельно на военные потери (имею в виду военнослужащих) или именно гражданские потери, то по отдельности цифра выходит действительно огромной. А если сравнить с Русью в настоящий момент – ну что же, с 2005 по 2018 год несостоявшиеся мамы и папы (с отцов за убитых детей никто ответственность не снимает!) казнили столько же людей, сколько ныне живет во всех городах, весях и крепостях – всех до единого, а заодно еще и всю мокшу, и волжских булгар, и ясов с касогами. Надо же куда-то определить оставшиеся пять миллионов, если брать оценку численности населения Руси в тринадцатом веке в десять миллионов человек.

Другими словами, «мамочки и папочки», коим их собственные родители не объяснили, что секс – это прежде всего таинство продолжения рода, и что партнером должен быть любящий человек, готовый создать семью, угробили столько народа, сколько не смог угробить Батый. И встали в один ряд с немецкими нацистами, за три года оккупации и боевых действий на территории СССР расстрелявшими, разбомбившими, сжегшими заживо и отравившими газом в концлагерях, заморившими голодом такое же число гражданских. И не надо тут влезать со своим «это же другое!». Раньше детей в материнской утробе разрывали на куски и этими же кусками доставали – смерть, вполне себе сравнимая с изуверствами нацистов! Сейчас вроде как вызывают преждевременные роды, и едва появившихся на свет крошечных младенцев кидают в жестяной таз, где крохи и умирают от голода и холода. Что, блин, сильно гуманнее?!

Я аж зубами скрипнул от злости на этих ушлепков, чуть дернулся – и едва не разбудил сына. Тут же испуганно замер, внимательно следя за исказившимся лицом (таким похожим на мое на детских фото!), словно ребенок хочет заплакать. Но оно тут же разгладилось, и я облегченно выдохнул.

Спит.

Попытавшись отвлечься от тяжелых, безрадостных мыслей, я оглянулся по сторонам и уткнулся взглядом в обязательно висящие в красном углу иконы, святые образа. И думы мои приняли несколько иное направление.

В моем настоящем отношение к церкви, мягко говоря, спорное. Подавляющее большинство людей стараются избегать ее посещения и контактов с верующими. Но зато всячески поддерживают ее поношение, как только заслышат очередную историю о батюшках на мерсах да православных бизнесменах с огромными пузами и золотыми «гайками» на пальцах. Я видел толстых священников, и на машинах они действительно катаются, хотя навороченных «мерсов» или «бэх» ни разу не наблюдал. Ну, так то провинция, в столице приходы богаче во много раз, там некоторые священники действительно могут позволить себе очень дорогие автомобили.

Конечно, когда тот идеальный образ нестяжателей, коий формируется в сознании обывателя, предполагающего увидеть в церкви действительно идеальных, едва не святых людей, расходится с тем, что прихожанин видит воочию, это действительно отталкивает. Ведь даже если ты священник, даже если служишь в богатом приходе и положенная тебе доля от дохода его позволяет жить с роскошью, стоит ли шиковать так, чтобы это бросалось в глаза?

Хотя сам я знаю конкретного батюшку-нестяжателя, и это как раз тот самый пример, когда знаешь священника лично и знаешь, как он живет. История давняя, случившаяся еще на первом курсе универа. Тогда в родном городе произошел резонансный случай: на священника и его четырнадцатилетнюю дочь напали трое бухих отморозков, а тот остановил их стрельбой по ногам из сигнального пистолета. Батюшка-то непростой, с афганским прошлым и военным училищем за плечами, к тому же активно занимающийся реконструкцией ВОВ и поиском павших на полях ее сражений воинов, коих он полноценно отпевает после изучения останков поисковиками. Ах да, еще он организовал военно-патриотический клуб при приходе…

Короче, священник был не в рясе, а в армейском камуфляже, что для бухариков и стало причиной до него докопаться. А вот отбиться физически батюшка не мог из-за недавно перенесенной в связи с аппендицитом операции. И когда за спиной его закричала дочка, на которую эти выродки также кинулись с кулаками, то у отца сорвало резьбу, он достал сигнальный пистолет и пострелял по ногам ублюдков.

И все бы ничего, вот только один из них оказался племянником какой-то шишки в полиции, так что за святого отца взялись всерьез, в надежде сделать из него козла отпущения, чуть ли не из засады напавшего на мирно гуляющих молодых людей. Однако дело получило огласку и резонанс, по беспределу закрыть «наглого попа» не удалось, а на суде ему назначили часы общественных работ, замененных штрафом. Не таким и большим по меркам конца десятых – пятьдесят тысяч рублей, – но я для себя решил материально помочь и поддержать несправедливо наказанного смелого мужика. Нашел его, нашел его дом и понял, что даже три мои тысячи, накопленные со стипендии, будут нелишними. Достаточно сказать, что из авто у батюшки были ржавые, не на ходу «жигули».

А еще двое детей-подростков и неработающая по состоянию здоровья жена. Доход батюшки от его сельского прихода составлял – внимание! – порядка десяти тысяч рублей. Это на четверых, учитывая проезд в село из города и лекарства для супруги.

Лихо…

Ладно, про нестяжателей и их противоположности, про коих я тысячу раз слышал (правда, вживую ни разу не видел, но… интернет никогда не врет и не преувеличивает), все понятно. Но если говорить именно про аборты, то ведь только церковь забила тревогу на этот счет. Только патриарх, объект неизменного хуления далеких от религии людей, больше прочих уличаемый в роскоши, организовал центры помощи для молодых мам, оказавшихся без поддержки отцов. Только патриарх гласно призвал избегать абортов и взамен протянул руку помощи. В отличие от подавляющего числа бюрократов-чиновников, лишь голословно сотрясающих воздух. Но есть нюанс: о подобных центрах помощи знают только близкие к церкви люди.

А ведь проблема абортов – это проблема не только духовная, это проблема практическая, да еще какая! Наиболее яркая иллюстрация на этот счет – гуляющая по инету картинка, где молодой парень прикрыл собой девчонку от толпы лезущих на них «поганых». Только последних действительно толпа, а парень один, и результат столкновения смельчака с ворогами заранее предрешен… Как и печальная судьба девушки. При этом рядом с русским юношей блекло нарисованы братья, в бессильном гневе стискивающие прозрачные кулаки, – души убитых в материнской утробе детей. На эту тему в свое время отлично высказался патриарх Павел Сербский, его цитата, встреченная мной на просторах инета, прям вот врезалась в память: «Если албанская женщина рожает семерых детей, а сербская делает семь абортов, то эта земля нужнее албанцам, чем сербам. Вот Господь и распорядился землями Косово и Метохии так, как посчитал нужным…»

И действительно, если вдуматься, даже не беря в расчет демографическую катастрофу потерь русского народа в Гражданскую и Великую Отечественную войны, а также все вместе взятые голодные годы двадцатого столетия, если не вспоминать про откровенный геноцид народа в «святые девяностые» (еще минус десять миллионов «не вписавшихся в рыночную экономику»), то, прими свою ответственность русские отцы и матери после 2005 года, нас, русских людей, в 2022 году было бы примерно миллионов на семнадцать больше.

А ведь есть и другие, прямо противоположные примеры из жизни искренне верующих. Например, матери, решившейся выносить плод при внематочной беременности и сумевшей родить живого малыша! Или семьи, усыновившей выжившую после аборта девочку, в два года по своему развитию соответствующую шестимесячному ребенку. Но когда ее взяли в семью, она начала развиваться полноценно!

Когда в страшном пожаре в ТЦ в Кемерово в дыму задохнулось несколько десятков человек, включая очень многих детей, вся страна вздрогнула. По крайней мере, все умеющие сочувствовать и сопереживать люди. От историй родителей, до последнего мгновения разговаривающих по телефону с задыхающимися детьми, зовущими мам и пап на помощь, плачущими и умоляющими их спасти, родителей, до последнего надеющихся, что их деток вынесут из огня спасатели, лично у меня сердце рвалось просто на куски.

Но ведь это несколько десятков человеческих, детских жизней – против пятнадцати миллионов младенцев. В среднем от полутора миллионов до шестисот тысяч неродившихся малышей в год, о судьбах которых заговорил лишь патриарх.

Есть о чем задуматься?!

Выходит, не так и плоха православная церковь, призывающая к нравственной чистоте и порицающая блуд? Ведь именно повальный блуд в моем настоящем стал главным поставщиком младенческой смерти, а отнюдь не неумение пользоваться презервативами или иными контрацептивами, не дающими при этом сто процентов гарантии. Блуд, преследующий нас в фильмах и сериалах, транслируемых на государственных телеканалах. Блуд, по пятам следующий за разжигающими страсть изображениями полуобнаженных женщин на картинках прессы и гласными разговорами «об этом» в девичьих журналах. Абсолютно доступная всем и каждому порнография или эротика в интернете и, естественно, огромное количество блуда в художественной литературе, что позволяет авторам «клубнички» формировать огромные аудитории любителей почитать «погорячее».

Тупая идея переспать с кем угодно, лишь бы переспать, чтобы стать мужчиной, культивируемая в среде парней-подростков, совершенно не осознающих, что быть мужчиной – это не про секс, это про ответственность и поступки. И давно забытая женщинами истина: девственность – это женская честь. К тому же наши девушки вот уже лет тридцать как спутали понятия «красиво» и «сексуально». Отождествляя одно с другим, летом они оголяются вполне сравнимо с красотками с картинок глянцевых журналов. Сексуально это? Да! Разжигает страсть в парнях? Конечно! Хочется трахнуть симпатичную полураздетую девчонку, оприходовав ее во все щели так, чтобы кричала, как в порно? Безусловно!

А вот хочется ли красиво пригласить ее на свидание и прийти на встречу к ней с цветами? Хочется ли просто гулять с ней за руку, никуда не торопясь, будучи счастливым даже от мимолетного касания и ловя при этом горящий взгляд уже ее счастливых глаз? Хочется ли позвать замуж ее, прожить жизнь именно с ней, нарожать детишек?

Едва ли.

От женской красоты должно замирать сердце, она должна восхищать или, по крайней мере, вызывать симпатию к личности девушки, а не к ее телу. Но многие девчонки не понимают, что если их внешность приводит к мгновенному возбуждению, то разглядеть личность за образом доступной секс-игрушки, похотливой самки, уже довольно тяжело.

Глава 16

Когда кроха проснулся и заплакал – одновременно жалобно и мило, чем-то похоже на мяуканье котенка, – я отдал малыша кормилице, а сам отправился в баню. Ростислава, родившая всего за четыре дня до моего приезда, еще очень слаба и большую часть светового дня спит. А грудью малышей здесь вскармливают кормилицы. Лично я против подобного, но таковы местные правила для знати, ничего не поделаешь. Так вот, учитывая, что Слава на момент моего прибытия в Рязань как раз спала, то я попросил ее не будить и, немного побыв с ребенком, воспользовался удачной возможностью смыть с себя дорожную грязь и пот перед долгожданной встречей с любимой.

В своем настоящем я никогда не любил бани, потому что брезглив и одновременно с тем стеснителен, да и большой жар всегда переносил с трудом. Но здесь, в условиях средневековья, баня едва ли не единственный способ отмыться дочиста, да и должен признать, что ощущение небывалой легкости после парной мне очень нравится. Нужно только вытерпеть жар и обжигающие прикосновения веника, наградой за которые будет короткий разбег – и кажущаяся ледяной в первые мгновения речная вода, в которую я и нырну с короткого помоста.

Но пока приходится сидеть на лавке и выжидать, с трудом вдыхая обжигающе горячий воздух, я пытаюсь отвлечься на воспоминания о недавних событиях и размышляю над тем, что уже успел сделать и что еще только предстоит.

Битву под Псковом орден проиграл разгромно, с оглушительным треском! Дитрих, увы, не пережил удара Микулы, но нам все равно воздалось за его бренную тушку. Фон Вельвена же псковичи подняли на копья в схватке на валу. Практически все рыцари ливонцев погибли, пытаясь пробиться из окружения, пало и большинство чудинов, не сумевших вырваться из гибельного кольца истребляющих ворога русичей. А между тем в реальной истории в битве на Чудском озере левое крыло ливонского клина составил датский треффен: рыцари, сержанты, кнехты и арбалетчики – достаточно сильный контингент. Однако, спровоцировав врага на решающее сражение до подписания Стенсбийского договора между магистром Тевтонского ордена и датским королем, я лишил немцев датской поддержки. Кроме того, в 1242 году крестоносцы не делили свои силы и не отвлекались на псковичей, а сам псковский городской полк пал в начале ливонского вторжения. Так что не столь и мало мое влияние на происходящие события!

Не столь и мало…

По сути своей Ливонская комтурия Тевтонского ордена перестала существовать как организованная боевая сила, но на полноценное ответное вторжение Всеволодовичам банально не хватило времени. Да и потери они понесли немалые, а тут еще и разбредшиеся по округе мародеры доставляют сложности. Впрочем, последние, прознав о поражении ударной силы ордена, поспешили ретироваться в Ливонию, где, по обрывочным слухам, успевшим до нас дойти, уже вспыхнули первые, пока локальные очаги восстания. Грозящие, впрочем, переродиться в настоящий пожар. А учитывая, что крестоносцев осталась реально горстка и что не менее трети балтов-ополченцев также сумеют вернуться, то вполне ожидаем расклад, при котором эсты, ливы и латгалы полностью вернут себе родную землю уже к зиме, в то время как ливонцы уцелеют лишь в замках.

А зимой, как я надеюсь, ворога в уцелевших замках добьет Невский!

Да, Александр Ярославич одержал громкую победу над Фолькунгами на Неве, хотя его личный триумф и затмило Псковское побоище. Но все одно племянник базилевса доказал, что может действовать самостоятельно, и весьма успешно. При этом сработала и та часть моего плана, в которой литовцы должны были напасть на ослабевшие Полоцк и Смоленск – очевидно, Дитрих честно выполнил свои обязательства по передаче золота вождям воинственных язычников.

Правда, на момент моего спешного отъезда на юг ни один из княжеских центров литвины не захватили, но это ведь даже и к лучшему. Быть может, прознав, что орден потерпел серьезное поражение от Всеволодовичей, разбойники даже не попытаются сражаться. И подобру-поздорову вернутся в родные леса и болота, как только с севера на них двинет русская рать.

А ведь дипломатию никто не отменял, и как только Александр соберет полоцкие и смоленские рати да приведет князей к присяге базилевсу (или изгонит их в случае отказа от нее), он также предложит литовцам мир и военный союз. Несложно догадаться, против кого он будет направлен. Сейчас ведь самый удачный момент, чтобы ударить по смертельно раненному ордену, и прибалтам это гораздо выгоднее, чем искать счастья в сече с сильной русской ратью.

Благо, что разгром под Усвятом двенадцатилетней давности они еще вряд ли успели забыть.

Правда, никаких особых сил Александру никто не выделил, несмотря на все попытки Ярослава еще поделиться с сыном воями. Но увы, самим мало! Потому, помимо собственной дружины, усиленной боярскими отрядами и ратниками отца, уже сражавшимися со шведами, в войско Невского включили лишь часть Псковского городского полка – правда, большую часть. А заодно и полторы сотни новгородцев, укрепивших до того гарнизон пограничного града.

Однако же благодаря значительным трофеям, захваченным на поле боя, всю тысячу отправившихся с Александром псковичей и новгородцев удалось снабдить боевыми жеребцами или заводными лошадьми крестоносцев (последние должны повысить мобильность пешцев). А заодно облачить всех ратников в наспех починенные кольчуги. Так что победитель шведов отправился громить литовцев во главе солидной полуторатысячной конной рати, часть которой, впрочем, спешится перед сечей. Плюс по пути Невский сможет собрать уже непосредственно полоцкое и смоленское ополчения, потому никаких оснований для беспокойства за успех его предприятия у меня нет. В отличие от его отца. Но такова родительская участь – беспокоиться за своих детей. Главное, чтобы это беспокойство не помешало ребенку взлететь. Однако же, на мой взгляд, Александр уже прочно встал на крыло…

А потому племянник базилевса справится, я уверен. Не совсем уверен я за Всеволодовичей: слишком много воев потеряно на поле боя. Славных воев, сражавшихся в первых рядах. Да, очень обидно, что самые большие потери пришлись на долю владимирских пеших гридей, пешцев вечевого полка и стрелков. И ведь все они ой как пригодились бы нам против татар! Все же у последних нет именно рыцарской конницы, способной протаранить строй панцирных копейщиков. А вот бешеный натиск закованных в броню феодалов на дестриэ способны остановить разве что пикинеры в плотном строю – вроде шотландского шилтрона или швейцарской баталии. Кстати, и те и другие являются ополченцами – это к слову о том, что в средневековой Европе воевали только всадники, а пехота была разве что вспомогательной биомассой.

Конечно, английские лучники неплохо справлялись при Креси и Азенкуре, и вот тот факт, что наши стрелки не заготовили заранее колья и не успели воткнуть их в землю перед атакой крестоносцев, меня, конечно, разочаровал. Ибо в личном разговоре с воеводой Еремеем Глебовичем я последнему эту тактику буквально разжевывал. Но тот то ли забыл, то ли не придал значения, то ли отвлекся на более важные задачи, а результат по итогам вышел весьма плачевным.

И именно поэтому, прежде чем отправиться на юг, я добился встречи с базилевсом – благо, что мне было и что предъявить (тело Дитриха), и на что рассчитывать. Юрий Всеволодович не подвел: в награду за изощренную комбинацию, одним из результатов которой стал разгром шведов и ордена, а другим – присяга новгородских бояр, после общей победы не посмевших уклониться от похода против татар, действительно предложил мне что-то в духе «проси, что хочешь»! Ну, так я и попросил раздать трофейные арбалеты новгородским ополченцам. Исправных, к слову, набралось шесть сотен штук, да еще полсотни удалось быстро отремонтировать, плюс пятьдесят осталось от павших баллистариев.

К сожалению, боевые качества новгородского ополчения не слишком высоки, и против агарян они откровенно не потянут со своим охотничьим оружием, плотницкими топорами и дрекольем. Но воев вполне возможно быстро обучить обращаться с самострелами! Разбавив их сотней уцелевших новгородских арбалетчиков, коим и поставлена задача подготовить пополнение. Кроме того, я вновь изложил тактику быстрого возведения линии надолбов, непреодолимых вражеской конницей на разгоне без серьезных потерь. Ведь достаточно, чтобы каждый стрелок нес с собой хотя бы один тонкий, как копейное древко, и даже не очень длинный деревянный кол, чтобы возвести заграждение. Хотя, конечно, лучше, чтобы еще по две штуки на брата пребывало в обозе.

И наконец, я предложил использовать освободившиеся червленые щиты павших русичей в качестве павез. Нет, ну а что – павеза отлично показал себя в феодальных войнах как стационарное укрытие для арбалетчиков, вот только в настоящий момент он не получил широкого распространения даже в западной Европе, не говоря уже о Руси. Но ростовой червленый щит, сужающийся книзу, на небольшой подпорке, вполне способен закрыть арбалетчика от вражеских стрел не хуже павеза. Ведь, в конце концов, против степных лучников врага стрелки все-таки нужнее, чем копейщики.

Выслушав мои пожелания, Юрий Всеволодович, довольно ухмыльнувшись, пообещал воплотить мою задумку в жизнь и добавил, что такого молодца никак нельзя оставлять без награды. Но последнюю он решил отложить до конца войны с татарами, а пока одарил набором оружия из харалужной стали и меня, и Микулу. В мой набор вошли меч, кинжал и топор, порубежнику же вместо меча досталось копье.

Я такой царской щедрости был крайне рад, а то ведь в прошлый раз подобный дар у меня успешно изъяли еще до столкновения с татарами. Но все же не преминул как можно раньше отпроситься на юг – успеть повидаться с семьей, прежде чем рязанская рать, к коей я и собрался присоединиться, выступит на восток из Мурома.

По итогам же мое предложение позволило Юрию Всеволодовичу перевести семьсот ополченцев из разряда «пушечное мясо» в разряд конкурентоспособных ворогу стрелков. Кроме того, шесть сотен уцелевших пешцев царской дружины и вечевой тысячи разбавили тремя сотнями псковских ратников, добавив им трофейного оружия, а также треугольных тарже или норманнских каплевидных щитов. Последние иногда обобщенно называют рондашами, хотя рондаш – это прежде всего круглый щит. Причем рондаши ливонцев размерами уступают нашим червленым, но ратникам в задних рядах должны сгодиться.

А к без малого тысяче тяжелых копейщиков добавились и две с половиной сотни уцелевших секироносцев с двуручными «датскими» топорами – вои боярских пеших дружин. И три сотни ополченцев, коих вооружили метательными сулицами (трофеи и псковские запасы), по шесть штук на брата – прям как римских велитов. Всего же на круг вышло более двух тысяч вполне боеспособной пехоты, учитывая и сотню уцелевших владимирских стрелков. Последних, в свою очередь, разбавили полусотней лучших охотников из ополчения, коим передали уцелевшие биокомпозиты павших ратников.

Что касается всадников, то основные потери пришлись на воев боярских отрядов: погибло чуть более ста двадцати ратников. И еще свыше полутора сотен павших пришлось на оба отряда дружинников и конников вечевого полка. Еще полсотни конных лучников погибло в перестрелке с арбалетчиками. И все же выжило под тысячу триста всадников, коим также достались трофейная броня, отличного качества каролинги и уцелевшие дестриэ.

Для севера у Всеволодовичей собралась действительно внушительная рать, но против татар это скорее капля в море. Между тем, мои прогнозы были заметно более оптимистичными. И ведь никак не дождешься победы Александра над литовцами и сбора войск Полоцка и Смоленска! Лишь время потеряем, и тогда чингизиды, вернувшиеся в Булгар с юга и включившие в орду тысячи новых покоренных, просто задавят нас числом.

Тем не менее, пока войско братьев будет следовать на юг, к Нижнему Новгороду, оно сможет включить в себя отряды лучших воинов того же Торжка, Твери, Белоозера. Глядишь, четыре тысячи ратников будет у базилевса на момент соединения с главными силами его войска, ожидающего своего вождя.

И потом, в Рязани меня застали отличные новости, принесенные с запада. Как оказалось, посольство Коловрата к Мстиславу Глебовичу, князю Новгорода-Северского, принесло щедрые плоды. Мстислав выступил на восток с конной дружиной в пять сотен гридей и тысячным отрядом воев городского полка, но по дороге ему дали ратников и Рыльск, и Путивль, и Трубчевск, и Брянск, и Карачев, и Мценск, увеличив войско князя-смельчака до двух тысяч всадников и трех тысяч пехоты. Да еще полторы тысячи конных стрелков по его призыву привели ковуи – таким образом, Черниговская земля выделила нам в помощь могучую рать в шесть с половиной тысяч воинов.

И что важно, ведет ее настоящий боевой вождь, готовый пойти до конца. Более того, северяне прибудут в Рязань всего через три дня. С одной стороны, совсем немного осталось их ждать, с другой – у меня целых три дня, чтобы провести их с семьей. Это же ведь целая вечность для человека, разлученного с близкими войной.

Как по мне, лучшего и желать нельзя!

С этими мыслями я наконец-то покинул парилку и голышом побежал по ведущему к реке помосту, ступая босыми ступнями по теплым, нагретым солнцем деревянным доскам.

Прыжок!

И я наконец-то оказываюсь в реке, наслаждаясь каждым мгновением пребывания в ее прохладных после бани водах. Да как же хорошо! Нырнув и закрыв глаза, я проплыл чуть вперед, вынырнул – и зажмурился от ярко светящего над головой июльского солнца. Оглянулся по сторонам, наслаждаясь спокойствием этого мгновения, – и вдруг стало не по себе. Вдруг показалось, что стоящий выше по течению город мертв, что в нем нет никого, что я никого не спас зимой… И все это заставило меня съежиться от суеверного ужаса, но наваждение быстро отпустило. Однако дальше купаться я не стал, поспешив выйти из воды.

Супруга уже наверняка проснулась и ждет меня.

Ростислава уже действительно ждала меня, лучисто улыбаясь и счастливо сверкая глазами, непривычно бледная и мило округлившаяся на лицо, но отнюдь не располневшая. Роды дались жене не столь и легко, все-таки рожать с повитухами не одно и то же, что в роддоме, и смерть роженицы при рождении малышей в тринадцатом веке не такая уж и редкость. И тем лучше то, что у моей жены по итогам все прошло благополучно.

Я лег прямо в ее кровать и крепко прижал к себе, силясь надышаться ароматом волос любимой, согреться ее теплом, хотя на самом деле мне было совершенно не холодно. И пусть невозможно согреться теплом любимого человека впрок, вобрать его в себя и наслаждаться им в дни постылого одиночества, но ведь реально же запомнить эти мгновения тихого домашнего счастья.

К слову, мою душу подобные воспоминания действительно греют.

Мы целовались со Славой – очень долго и сладко целовались, пока не заболели губы. А после смеялись, шутили, ели принесенную прямо в кровать печеную утку, снова целовались… После кормилица принесла Всеволода по просьбе Славы, и как же сладко было смотреть на этих двоих самых любимых на свете людей, обнимающих друг друга! Малыш, положив ручки на маму, действительно будто обнимал ее…

Правда, спустя некоторое время ребенок заплакал, и снова прибежала «мамка» (так еще называют местных кормилиц), желая забрать нашего сына. Но я ее остановил, и хоть молодая, совершенно мне незнакомая, по сути, женщина не поняла моей просьбы и не хотела подчиняться, я, в конце концов, прямо приказал ей убираться за дверь. После чего попросил Ростиславу самой покормить младенца… И та, опасливо сверкнув глазами, не стала спорить, дав Всеволоду присосаться к груди.

Конечно, молоко тогда не пришло – с первого-то раза. Но грудь матери сработала как соска, и малыш, недовольно поелозив на руках у супруги, все же вскоре заснул. Что, в свою очередь, приободрило Славу. Как оказалось, ей и самой хотелось испытать радость кормления собственного младенца, но против традиций не пойдешь. Да и насчет моей реакции она немного переживала – мол, кормление не позволяет сохранить женскую красоту, вот княжны от него и отказываются. Однако же моя реакция оказалась прямо противоположной и совпала с тайными желаниями любимой.

А в итоге уже на третий день женушка кормила младенчика собственным молоком, заметно приободрилась, стала гораздо лучше есть, и, что меня особенно порадовало, ее неестественная бледность исчезла.

Все-таки не стоит без крайней необходимости вмешиваться в человеческое естество, задуманное самим Творцом.

Для меня эти дни стали, наверное, эталоном спокойствия и тихого семейного счастья, прочно отложившись в памяти и подсознании – они мне даже снились. И по-прежнему снятся – на коротких ночных стоянках следующей к Мурому рати Мстислава Глебовича.

Глава 17

Орду-Эджен, старший сын Джучи, внук великого Чингисхана, стоял на небольшом холме, с легкой тоской наблюдая, как мордуканы кагана Пуреша и булгарский хашар прорубают в лесу широкую просеку. В очередном лесу, очередную просеку… Сколько уже их было на его пути?

Леса эрзи, как видно, навсегда останутся в памяти чингизида: темные, дремучие, пугающие. Как и в землях орусутов, здесь из-за каждого дерева могла вылететь стрела, способная поразить любого из нукеров, даже самых знатных и могучих батыров. И, памятуя о судьбе Кадана, Орду оставил огромный и роскошный, украшенный золотыми нитями шатер, сменив его на простой войлочный, коими пользуются большинство степняков, и пересел на невысокого монгольского коня, предпочтя его белоснежному арабскому скакуну. Ныне его защищал прочный и надежный панцирь худесуту хуяг без каких-либо украшений, а сопровождал темника всего десяток телохранителей в таких же прочных, но простых доспехах. И только сабля из черной индийской стали кара-табан могла выдать высокое положение Орду, но пока клинок не покинул ножны, старший сын Джучи был неотличим от прочих десятников из числа преданной ему сотни гвардейцев-тургаудов.

Впрочем, Орду угнетала больше не опасность случайной стрелы – окружающие леса словно давили на его душу, и монголу отчаянно не хватало степного простора. Двоюродным братьям, отправившимся в донские степи добивать половцев и покорять асутов с касогами, чингизид завидовал отчаянно! Но в то же время он понимал решение Субэдэя отправить против эрзи именно его – старший сын Джучи был самым надежным союзником Бату. Да, когда-то они боролись за право быть старшим наследником отцовского улуса, но Орду неожиданно для всех уступил брату. Он всегда был рассудителен и благоразумен, любил своих братьев и одновременно с тем не страдал излишней гордостью и честолюбием. И сейчас, когда основные монгольские силы ушли на юг, рядом с ларкашкаки должны были остаться самые верные, преданные и надежные сподвижники.

Именно таким и был Орду-Эджен.

Но понимание – пониманием, а чувства чувствами. В лесистых землях эрзи степняцкой коннице негде развернуться, а штурмы спрятанных глубоко в чащах небольших крепостей затягиваются и обходятся большой кровью. И дело не в том, что эрзя такие хорошие и умелые в бою нукеры, отнюдь – монголы и как стрелки более меткие и быстрые, и в ближней схватке зачастую превосходят врага. Да и откровенно мало воинов у инязора Пургаса! Но… Путь к каждому из укреплений – то есть узкие лесные тропки, где едва ли возможно развернуться одновременно двум всадникам, – наглухо перекрывается непроходимыми засеками, а по дороге к ним или уже у самих засек противник регулярно устраивает засады. Причем совершенно незначительными силами, двадцать-тридцать лучников, редко больше! Однако засады практически никогда не удается обнаружить заранее, и противник, сделав два-три залпа и забрав жизни очередного десятка нукеров, растворяется в лесной глуши. Что самое поганое, крепости вражеские небольшие, гарнизоны в них крошечные, но ведь как много их! И к каждому приходится рубить просеки, разбирать засеки, ежедневно теряя людей в бесчисленных засадах.

Долго это. И очень утомляет славных батыров, большинство которых вынужденно бездействовали. Именно поэтому Орду, немного поразмыслив, разделил свое войско на тысячи, каждая из которых действует теперь самостоятельно – у Пургаса нет достаточно большого войска, чтобы представлять серьезную угрозу даже разделенному на части тумену. Впрочем, если он все же соберет все силы в кулак и решится на битву, даже уничтожив одну из тысяч, инязор уже не избежит схватки с прибывшим ей на помощь подкреплением, втянется в бой – и будет разбит. Пусть монгольские отряды и действуют разрозненно, каждый из них поддерживает связь с другими, и темник прекрасно осведомлен как о местонахождении их, так и об успехах каждого из кюганов.

Естественно, темник пытался наладить и дозорную службу, вот только последнее далось чингизиду с большим трудом. Ибо непривычно степнякам углубляться в лес, где эрзя с легкостью приближается к дозорам под прикрытием деревьев и атакует, порой истребляя десятки нукеров начисто. Не помогло и привлечение мордуканов Пуреша – несколько отрядов их просто пропало. Причем не осталось ни тел, ни следов схваток, ни крови, что, безусловно, наталкивает на мысли об измене. Впрочем, и не мудрено, если вдуматься: мордуканы (мокша, как они сами себя называют) и эрзя есть две половины единого когда-то народа.

– Господин! Господин, прошу выслушать меня!

Самым грубым образом прервав неспешный ход мыслей Орду, к нему подлетел Кайрат – невысокий, но очень боевой и умелый в сече джагун его телохранителей. И чингизид, понимая, что подобное поведение есть следствие действительно срочных и тревожных известий, никоим образом не проявил неудовольствия поведением сотника, а лишь ободряюще ему кивнул и тут же произнес без всякого раздражения в голосе:

– Говори.

Запыхавшийся тургауд быстро кивнул в ответ и тут же залпом выпалил:

– Разъезды, отправленные на северо-запад, к крепости орусутов, атакованы эрзей. Врагов необычно много, они перекрывают дорогу засеками за спинами нукеров и нападают на них большим числом, не считаясь с потерями. Лишь два ближних к нам дозора сумели прорваться, потеряв большую часть десятков.

Орду всегда обдумывал свои слова, не говоря уже о серьезных решениях, требующих чистоты мыслей. А сейчас, после слов Кайрата, в душе его боролось два чувства – восторг от появившейся возможности схватиться с врагом в поле (ибо нападения на дозоры есть не что иное, как попытка скрыть приближение рати инязора) и одновременно с тем сильная тревога. Неспроста атакованы дозоры, высланные к крепости орусутов – крепости, что принадлежит сильнейшему кагану их земли, Юрги из Улайтимура. Если тот приведет свою рать, неполного тумена Орду, насчитывающего всего восемь тысяч нукеров (это считая и мордуканов Пуреша) может и не хватить для победы.

Немало времени прошло, прежде чем старший сын Джучи, все окончательно для себя решив, ответил джагуну, выполняющему при нем также роль главного порученца:

– Отправь туаджи к каждому из кюганов с приказом отвести тысячи назад – нам необходимо успеть собрать тумен воедино. Два дня назад мы миновали реку, за которой располагалось очищенное от леса поле; его я и выбираю местом сбора. Также отправь гонцов к нойону Субэдэю, пусть ведет своих урянхаев на помощь. И конечно, к моему брату Бату: пусть готовится. Возможно, орусуты решились нанести упреждающий удар, и пока, увы, неизвестно, какими силами… Также отправь навстречу ворогу две сотни нукеров Пуреша и сотню лучших стрелков – мордуканы успеют устроить несколько засек на пути эрзи и, возможно, орусутов, а наши лучники их прикроют. Так мы замедлим врага и успеем собрать силы воедино, заняв восточный берег этой реки. Защищенные ею, мы не позволим противнику переправиться, задержим орусутов и эрзю на достаточное для прихода помощи время, а заодно разведаем их силу. Быть может, она и не столь велика, и мне удастся победить без помощи Старого лиса.

Наступление царской рати началось в целом неплохо. Самое главное – еще до пересечения Итиля первыми русскими ратниками послам базилевса удалось договориться с бывшим врагом Юрия Всеволодовича, инязором Пургасом. В последние годы русичи и эрзя обменялись несколькими чувствительными ударами – так, муромский князь Юрий Давыдович разорил Пургасову волость десять лет тому назад, а год спустя уже инязор попытался отбить Нижний Новгород, построенный на месте древнего городища эрзи Обран Ош. Правда, детинец взять он не смог, зато пожег посады… Шесть лет назад на Пургаса пошел уже Всеволод Юрьевич с дружиной, также разорив его земли. И одной из причин нового похода стало то, что инязор привечал всех беглецов с Руси, включая и беглых холопов, и татей – он дарил им землю на поселение и не выдавал их назад. Дошло до того, что в его волости образовалась своя Пургасова Русь…

Одним словом, мира между русичами и эрзей, опирающейся на поддержку волжских булгар, в последние годы не было. Но появление страшного, даже смертельно опасного для обеих сторон врага в лице татар заставило забыть старых противников о давней вражде. И, приняв обещание не пытаться подчинить его земли, а также попросив для своих воинов боевых секир, наконечников для копий и стрел столько, сколько базилевс сможет выделить, инязор согласился помочь русичам сокрушить поганых, уже вторгшихся в его волость и одну за другой покоряющих его лесные твердыни.

Первым, еще в ночную пору, через Итиль переправился пятисотенный отряд младших дружинников, вооруженных прежде всего дальнобойными составными луками. В предрассветных сумерках они ударили по ближним к Новгороду дозорам татар, в то время как за спиной последних эрзя принялась рубить засеки и выбивать в засадах всех, кто пытался прорваться назад и принести весть хану о выступлении русичей. Конечно, кто-то все же сумел уйти. Но разведать о силах вторжения в Пургасову волость поганые уже никак не могли.

И все же за первыми успехами последовала череда неудач. Командующий тьмой чингизид оказался довольно толковым воеводой – он сумел замедлить продвижение русичей засеками (прикрыв их к тому же опытными стрелками) и собрать воедино тумен, а после отвести его за ближнюю реку, не позволив разбить собственную рать по частям.

Река эта зовется Дорогуча, и ближе к своему устью она достаточно широка и полноводна, чтобы стать серьезным препятствием. Впрочем, русичей остановила не ее полноводность, их остановил ливень степняцких срезней, с противоположного берега ударивший по ратникам, попытавшимся миновать узкий брод.

Спешно отведя тумен за водную преграду, Орду-Эджен не только сохранил жизни нукерам, но выиграл также удобную оборонительную позицию, а самое главное, время! Теперь он мог сколько угодно ждать усиления своей тьмы нукерами Субэдэя, покоренными булгарами, только-только поставленными под монгольские бунчуки, и даже, быть может, гвардией ларкашкаки. Он сделал все возможное, за что темнику честь и хвала.

Разве мог он знать, что чуть южнее, из Мурома, уже двинулась в пределы Булгарии вторая русская рать, следующая наперерез урянхаям и отрезающая тумену Орду путь назад?

Да, темник догадывался, даже знал, что непроходимые на первый взгляд леса вокруг на деле пронизаны множеством охотничьих троп эрзи. Но разве мог он знать, что из чащи, подступившей с севера к лагерю, эти тропы выводят практически на опушку? И уж точно он не знал, что люди Пургаса уже навели переправу для орусутов несколькими верстами севернее, через протекающую по глухому лесу До рогучу.

Также чингизид не мог знать и то, что сразу несколько нукеров из перешедших на сторону врага мордукан вернулись к своему инязору с посланием от Пургаса и кагана орусутов Юрги. Последние предложили Пурешу союз и помощь в защите его земли от монгольской угрозы, а еще пригрозили скорой гибелью, коли тот откажется. Пуреш провел несколько ночей в тяжелых раздумьях, разрываясь между потаенной ненавистью к вытирающим о него ноги татарам, бросающим его дружинников на самые опасные участки, и страхом перед могучим врагом. Но спешное отступление поганых убедило его в том, что хотя бы сейчас перевес сил на стороне русичей. А вот мнимая защищенность монгольского лагеря водной преградой его как раз не обманула. Инязор мокшан прекрасно понимал, что эти леса – истинная вотчина эрзи, способных провести русичей где угодно.

И в конце концов Пуреш сделал свой выбор.

…Еще до предрассветных сумерек сотни новгородских баллистариев с самострелами, владимирских лучников и стрелков эрзи начали выходить на лесную опушку с северной стороны татарской стоянки, окруженной повозками по половецкому обычаю. Одновременно с тем к зорко вглядывающимся на противоположный берег реки монгольским дозорным приблизились лучшие мокшанские охотники, а с западной стороны лагеря к телегам и возам подступили уже бодрствующие воины Пуреша. Стараясь не сильно шуметь, они принялись расцеплять их, освобождая дорогу русичам.

Кто-то из дозорных Орду-Эджена действительно проглядел приближение нукеров еще вчера бывшего их союзником инязора. Кто-то увидел их, но не придал значения, кто-то обернулся к ним и гневно окликнул, хватаясь за рукояти сабель и составные луки. В любом случае, за несколько последующих ударов сердца жизнь всех татар прервалась, и только двое дозорных успели воспользоваться витыми бараньими рогами, поднимая тревогу. Однако же их рев оборвался, лишь только монголы успели затрубить…

Какой-то неясный звук разбудил темника, довольно тревожно спящего в эту ночь. Немного полежав на подстилках из звериных шкур, он встал и, разминая затекшую за время сна спину, покинул свой шатер.

И первым, что увидел чингизид, была взлетевшая высоко в небо горящая стрела с занятого его тьмой берега. Этот явно не случайный знак насторожил Орду. И одновременно с тем уже во всеуслышание заревели рога нукеров, охраняющих северную стену лагеря.

Напуганные поднятой дозорными тревогой поганые всполошились, а после разглядели и внезапно вспыхивающие на опушке леса многочисленные огни. То были крошечные костры, наспех разведенные эрзей и русичами. И всего несколько мгновений спустя число огоньков увеличилось в несколько раз! Это лучники подожгли вымоченные в расплавленной сере многочисленные стрелы, готовясь бить по татарскому лагерю.

И когда стоянка поганых наполнилась встревоженными и недоумевающими голосами нукеров, шорохом откидываемых пологов и шагами тысяч людей, в замешательстве покидающих свои шатры, звяканьем броней и клинков, в воздух взлетели первые сотни огненных стрел. Взлетели, чтобы описать широкую дугу и обрушиться на ближние к лесу шатры поганых, раня и убивая тех, кто еще не успел облачиться в панцири или закрыться от оперенной смерти щитом. Мгновенно вспыхнуло несколько очагов пламени, а выдержка темника, уже осознавшего, что орусуты переиграли его, на этот раз ему изменила – Орду бешено завопил, срываясь на тонкий визг:

– Быстрее! Быстрее приготовиться к бою! Все к реке! К реке!!!

Клич чингизида мгновенно подхватили его верные тургауды, и вскоре он разошелся по атакованному лагерю. Но нукерам еще требовалось время, чтобы полностью изготовиться к бою, а главное, оседлать лошадей. И пока эти драгоценные мгновения татары тратили на приготовления, к противоположному берегу Дорогучи уже приблизились первые сотни облаченных в кольчуги и дощатые брони дружинников, развернутых в боевые порядки перед самым рассветом. Завидев взлетевшую в воздух зажженную стрелу – знак того, что берег очищен от монгольских дозоров, – они галопом устремились к реке.

Не прикрытый ворогом брод русичи миновали в считаные мгновения, в то время как в лагере уже вспыхнул бой между мокшей и татарами, заметившими, что нукеры Пуреша разобрали часть защищающей стоянку стены. Быть может, последние и смогли бы объяснить свои действия тем, что всего лишь первыми успели открыть проход к реке… Но татары, обескураженные внезапным нападением, не готовы были ничего слушать. А много раз униженная погаными мокша, поддержавшая выбор инязора всем сердцем, едва ли не жаждала схватки с врагом. И бой внутри обстреливаемого с севера лагеря не позволил нукерам Орду даже просто покинуть стоянку, не говоря уже о том, чтобы успеть развернуть на берегу стройные ряды многочисленных лучников.

И едва только монголы и половцы всей силой навалились на вдвое уступающих им числом воинов Пуреша, заставив попятиться наспех выстроенную мокшей стену щитов (вскоре лопнувшую под напором степняков сразу в нескольких местах), как навстречу легким татарским всадникам ударили в копье гриди владимирских и новгородских дружин. Тяжелые всадники в считаные мгновения опрокинули множество ворогов, прошибая их пиками насквозь, опрокидывая поганых вместе с лошадьми, круша ничем не прикрытые головы нукеров булавами и секирами. И чаша весов боя мгновенно склонилась в сторону русичей и мокши, следом за дружинниками навалившихся на общего врага, зажатого в кольце стены телег, словно в западне.

Орду понял все быстрее прочих и пытался бежать, уведя за собой единственную сотню тургаудов, способных едва ли не на равных драться со старшей княжеской дружиной в ближнем бою. Впрочем, сотня гвардейцев смогла бы лишь славно погибнуть, а вот шансов изменить исход боя у них не было никаких. Но и спастись никто из нукеров, как и сам чингизид, уже не успели. Ибо как только в лагерь поганых прорвались дружинники, лучники и баллистарии союзников переместились к тропам, ведущим от стоянки на южную оконечность поля, в спасительный лес. И недавние новгородские ополченцы, ныне обученные сражаться так, как еще никто на Руси не сражается, тотчас оградили себя и соратников линией воткнутых в землю кольев. А после, когда ищущий спасения враг приблизился уже на полусотню шагов, они дали залп по скачущим тургаудам в упор – с расстояния, на котором болты пробивают насквозь любую броню. В свою очередь, лучники поддержали арбалетчиков ливнем бронебойных русских стрел и срезней эрзи, ранящих степняцких лошадей.

Меньше половины всадников доскакали до кольев, но ни один из них не сумел преодолеть заграждения, даже спешившись. Каждого из поганых нашел свой арбалетный болт или своя стрела, одна из которых, удачно пущенная неизвестным владимирским ратником, ударила в правый глаз старшего сына Джучи, навеки погасив для чингизида солнечный свет.

Глава 18

– Чего кручинишься, боярин?

В первые мгновения я даже не понял, что Коловрат с легкой усмешкой обращается ко мне. И лишь когда тот хмыкнул с легким осуждением, осознал, что «боярин» – это, собственно, я и есть. Пока путешествовали с Микулой, как-то не привык я к подобному обращению со стороны северянина, все больше на «ты» да на «ты»…

– Прости, Евпатий Львович, задумался…

Делиться тем, что меня волнует, не хочется от слова «совсем», и в первый миг я решил промолчать. Но потом будто прорвало! Прорвало плотину раздражения, копившегося во мне вот уже несколько дней.

– Бестолково! Бестолково все, понимаешь?! Войско чересчур сильно растянулось по дорогам, плетется со скоростью обоза! И это княжеские дружины, а что ополченцы? Мы же, на оборот, вырвались вперед так, что, если встретим татар, помощи дождаться не успеем!

Н-да… И ведь все сказанное – абсолютная правда: действительность похода в Булгар заставила меня всерьез усомниться в успехе нашего предприятия.

Всеволодовичам, конечно, повезло: в их распоряжении имеется полноценная транспортная магистраль, ведущая от Нижнего Новгорода до города-крепости Булгара – ставки Батыя на настоящий момент. А потому они могут всю пехоту посадить на суда, по крайней мере, после того, как базилевс при помощи мокши разберется с туменом Орду-Эджена. Конница же будет следовать рядом, вдоль речного берега, а в случае опасности морской десант русичей придет гридям на помощь.

Более того, по дошедшим до нас слухам, к походу на поганых решила присоединиться новгородская вольница, привлеченная, как видно, возможностью взять богатую добычу. И хотя ушкуйники еще далеки до той силы, в которую они вошли в моей истории к пятнадцатому веку, и нет у них еще собственной Вятской республики и войска, способного брать татарские столицы, но все же братство новгородских пиратов здравствует уже и сейчас. Главным театром боевых действий в настоящий момент для них является Балтика, то есть Варяжское море, так что в речных разбойников ушкуйники еще не переквалифицировались. Однако по случаю они могут повоевать и на реках, благо, что имеют не столь и малый флот из небольших судов с головой медведя-ушкуя на носу, так кстати пришедшийся базилевсу.

Увы, расположение Мурома не столь удачно, как расположение Нижнего Новгорода. По Оке можно подняться как раз до места ее впадения в Волгу у бывшего Обран Оша, что было бы целесообразно, коли мы бы решились выступить вместе с Юрием Всеволодовичем. Но тогда проблема обеспечения огромной, по меркам Руси, рати тысяч в тридцать с лишним воев встала бы в полный рост. Да и идея двух одновременных ударов по Булгару казалась столь притягательной, что отказываться от нее не хотелось совершенно.

Но увы, речной путь нам заказан. В теории мы могли бы плыть едва ли не до самого истока реки Тёши, впадающей в Оку недалеко от Мурома. А затем волоком дотянуть ладьи до реки Ержань, уже по ней доплыть до Пьяни, затем подняться по Суре до Волги. Сделав в итоге огромный крюк и оказавшись всего в нескольких десятках верст от Нижнего Новгорода.

Короче, не вариант.

Но сухопутный путь, даже при наличии вполне проходимых летом дорог, далек и обернулся бы для нас тяжким испытанием. Да, рязанский князь и его союзники готовились к походу заранее, и времени у них вроде как хватало. Собственно, его и хватило – чтобы сосредоточить силы в кулак в районе Мурома, заготовить запасы, подготовить телеги и возы для будущего обоза, отремонтировать их и хорошенько смазать ходовую. Вроде все? А вот и нет! Ни у кого из наших военачальников не оказалось опыта организации движения многотысячного войска по сопредельным территориям, где нет перевалочных пунктов, где мы бы могли заранее подготовить запасы продовольствия. Увы, но мне только на марше вспомнилось, что залогом успеха Ивана Грозного во время третьего похода на Казань стало весьма скоротечное строительство Свияжска, таким вот опорником и ставшего.

А в итоге, если княжеские дружины, сведенные в единый бронированный кулак тяжелых всадников, и легкая конница порубежного ополчения следуют за сторожевым полком более-менее организованно, то пехота… Пехота, увы, разбилась сразу на несколько отрядов, следующих с очень разной скоростью. Пешцы-гриди земли Рязанской, обеспеченные загодя подготовленным обозом, следуют относительно организованно и бодро, практически не отставая от рыцарской гвардии. За ними отдельными контингентами поспевают наши ополченцы, также имевшие время подготовиться, но уже каждый в силу своих возможностей, нецентрализованно и неорганизованно. А вот северяне, пришедшие вместе с Мстиславом Глебовичем… Увы, им тяжело дался марш еще до Рязани – откликнувшись на призыв князя Новгорода-Северского, большинство добровольцев не имели возможности приготовиться как следует. И, как итог, у них половина наличных телег сломалась на марше – о чем тут говорить?! Да плюс сами обозы, с учетом продолжительности марша, вышли чрезвычайно громоздкими, а учитывая, что дороги здесь отнюдь не автобаны, на отдельных участках они сужаются так, что могут пройти разом одна-две телеги от силы. Вследствие чего гужевые колонны растягиваются на несколько верст, а скорость движения падает едва ли не из-за каждой сломанной телеги. Ну и поломки, естественно, случаются довольно часто – повторюсь, здесь не автобаны с идеальным покрытием, а проселочные дороги, и транспорт наш произведен отнюдь не германскими автоконцернами.

Причем Юрий Ингваревич прекрасно понимает, что ядро рати – конные и пешие дружины Рязанской и Черниговской земель – следует держать в кулаке. Потому наша тяжелая кавалерия периодически замедляется, ожидая подтормаживающую из-за обозов пехоту. А вот сторожевой полк, к которому прибились и мы с Коловратом в качестве тысяцких (на деле ведем отряды по пять сотен) ратников порубежья, неизбежно вырвался вперед. Основную массу полка составляют черниговские ковуи, и насчитывает он перманентно полторы тысячи всадников. Оставшиеся две-три сотни продвинулись вперед цепочкой частых разъездов. И на настоящий момент мы опережаем основные силы русской рати как минимум на дневной переход.

Конный переход…

А ведь в случае появления достаточно сильного противника на горизонте Юрию Ингваревичу и Мстиславу Глебовичу потребуется двое-трое суток, чтобы собрать войско воедино и успеть приготовиться к бою – людям ведь нужно будет дать отдохнуть. Вот мы и вырываемся вперед все дальше и все глубже проникаем цепочкой разъездов в уже подконтрольные татарам земли, чтобы при необходимости успеть вовремя упредить Юрия Ингваревича и дать ему требуемое время. И в случае выдвижения нам навстречу многочисленного войска противника княжеская рать вряд ли поспеет на помощь сторожевому полку. Наоборот, это нам придется сдерживать поганых авангардными боями, медленно пятясь назад.

Евпатий все это понимает не хуже меня. И в ответ на мою гневную от осознания собственного бессилия тираду он вновь только хмыкнул. Правда, уже совсем не весело…

Субэдэй-багатур неспешно тянул кумыс из тонкостенной булгарской пиалы, возлежа на парчовых же булгарских подушках. Старый нукер, а после нойон и темник великого Чингисхана провел в воинских походах больше половины своей жизни, и зачастую ложем ему служили конский потник и седло, подложенное под голову. Но с годами давно уже миновавший порог зрелости нойон все сильнее ценил удобства, что позволяло его высокое положение.

Впрочем, давая должный отдых состарившемуся телу, Субэдэй редко позволял отвлечься своему по-прежнему острому не по годам уму. Вот и сейчас его думы были сосредоточены на текущих делах и отнюдь не праздны.

Две последние седмицы голова багатура была занята размышлениями о том, как быстрее сплотить пополнивших его тумен булгар (в большинстве своем еще безусых юнцов) и опытных вояк-урянхаев. Последние справедливо ощущали свое полное превосходство и поначалу издевались над молодняком, порой очень жестоко избивая покоренных во время ратной учебы, поручая им самые тяжелые работы и позволяя им питаться лишь объедками. А булгары, чью землю лишь недавно покорили и чьи отцы и братья в большинстве своем пали под саблями монголов, закономерно восставали против подобных порядков, когда в открытую бросаясь на обидчиков, а когда тайно покидая тумен.

Что же, практически все беглецы были выловлены монгольскими дозорами и казнены, как и зачинщики драк, причем не только булгары, но и урянхаи – как бы ни жаль Субэдэю было соплеменников и старых соратников, однако им стоило дать понять: став частью тумена, покоренные превратились в полноправных нукеров. С той же целью нойон включил сотню лучших булгарских батыров в тысячу своих телохранителей, настрого приказав джагунам следить, чтобы десятки питались вместе из одного котла и справедливо делили обязанности.

Но этого было мало.

Пусть взаимная неприязнь в выросшем до полнокровного тумена войске и поутихла, но сделать из монголов и булгар настоящих соратников мог лишь полноценный боевой поход. Причем успешный, с богатой добычей, справедливо разделенной между всеми нукерами, независимо от происхождения! Сражаясь плечом к плечу, вместе проливая свою и вражескую кровь и вместе разделив плоды победы, покоренные и урянхаи точно забыли бы о старой неприязни, и в верности булгар уже не пришлось бы сомневаться.

Вот только где его нукеры могли бы собрать богатую добычу и обрести легкую победу?!

В лесах эрзи? Где из-за каждого дерева в спину летит вражья стрела, а в крошечных крепостях, что нукеры Орду берут большой кровью, нет и сотой доли добычи, взятой монголами в городах тех же булгар? В кипчакских степях, по которым уже прошлись мелким ситом выступившие на юг чингизиды? Там больше нет ни одного уцелевшего или непокоренного половецкого кочевья. Ударить по поселениям бродников, легко взяв белокожих, крепких баб орусутов, чьи мужи вступили в тумены Шибана, Гаюка, Мунке? Нет, это против Ясы… Остаются лишь орусуты Арпана и Улайтимура.

Однако легкой добычей они точно не станут. Особенно учитывая отчеты лазутчиков, исправно доносящих о том, что в ближайших к Булгару крупных городах и крепостях врага собралось множество нукеров, включая тяжеловооруженных всадников-батыров.

И все же Субэдэя не зря считали самым умным и расчетливым из сподвижников Темучжина – свое прозвище «Старый лис» он получил по праву! Нойон решился на серьезный риск, но риск тщательно продуманный. Лесными дорогами сквозь южные земли эрзи он двинул свой тумен к Мурому, одному из самых больших и богатых городов орусутов. Вперед пустил многочисленные разъезды из опытных урянхаев, разбавив их незначительным количеством булгар, знакомых с местностью. Их задача – или тайно перехватить вражеские дозоры, или отогнать их ближе к Мурому, не позволив разведать настоящую численность приближающегося монгольского войска.

Следом за дозорами двинулся вперед сильный двухтысячный отряд. Его сил достаточно, чтобы принять бой с передовой ратью орусутов. Но главная задача кюганов – ударить (по возможности, внезапно) по посадам Мурома и близлежащих к нему крепостей, разорить окрестные поселения и, перебив мужчин, стариков и совсем малых детей, увести за собой полон. Показательно, чтобы орусуты увидели и число напавших, и то, что их женщин и подростков угоняют в Булгар.

И коли враг купится на то, что монголы совершили именно набег, и отправит вдогонку достаточно сильное конное войско, чтобы отбить полон, Субэдэй устроит ему засаду. Ничто не ново под луной, нойон в очередной раз решил использовать свой излюбленный прием, заманив противника в ловушку ложным отступлением. В случае успеха его нукеры, имея численное превосходство (в этом Субэдэй не сомневался), истребят лучших батыров орусутов, возьмут их могучих жеребцов, их брони и клинки. А после обрушатся на землю врага всей тьмой! Да, крепость взять не удастся, осадного обоза при себе нет, но это и не нужно. Пешцы врага укроются за мощными деревянными стенами вместе со счастливчиками, коим удастся найти себе место в относительно небольших детинцах. Но посады будут сожжены и разорены, плохо защищенные веси падут, монголы и булгары проникнут далеко на запад, к самому Арпану, сея смерть и страх. Да, они возьмут богатую добычу и вдоволь насладятся слезами и белой плотью визжащих от страха и боли девок и баб. Сбив спесь с сумевших устоять под первым ударом орусутов, вернув урянхаем веру в их силу и удаль и дав булгарам насладиться победой и ее плодами под рукой удачливого и хитрого нойона… Уж после успеха никто из них не возжелает восстать против монгольского владычества!

Именно эти самые мысли занимали Субэдэя-багатура в тот миг, когда полог его просторной походной кибитки откинулся, и внутрь с обязательным почтительным поклоном заглянул Намин, один из лучших батыров, удостоившихся чести охранять самого темника.

– Нойон! Прибыл лазутчик из земель орусутов, требует срочной встречи, уверяя, что принес крайне важные известия.

Ни словом, ни выражением лица, ни даже позой, оставшейся столь же расслабленной, Субэдэй не выдал охватившей его тревоги и внутреннего напряжения. Он просто кивнул, сделав очередной глоток кумыса, после чего небрежно бросил:

– Пусти его.

Намин вновь почтительно склонился, а спустя всего пару мгновений внутрь кибитки проникли незнакомый Субэдэю немолодой булгарин с серым, осунувшимся лицом и полноватый толмач, оба павшие ниц у ног нойона.

– Мой господин!

Толмач быстро и уверенно перевел первые слова лазутчика, и в дальнейшем также ни разу не запнулся. И пусть его излишне высокий голос немного раздражал слух старого багатура, но увы, других толмачей у него не было…

– Мой господин, пощади меня за дурные вести: рать орусутов двинулась в Булгар! Все лето войско эмира Арпана стояло в стольном граде и на восточном рубеже его, в Муроме. Вся дружина его и множество конных ополченцев-порубежников были наготове, ожидая удара великой рати монголов! Однако всего четыре седмицы назад в Арпан неожиданно явилась черниговская рать во главе с каганом Мстиславом. Юрги тотчас объединил свою дружину с войском северян и отправился к Мурому, где все ждали похода и подготовили большой обоз. Прошу меня пощадить, добрый господин, но я был лишь в Арпане и не знал о подготовке орусутов к походу. Но поспешил на восток, как только рать эмиров выдвинулась к Мурому. Я чудом миновал сторожевые разъезды орусутов – мне повезло бывать в здешних местах и ранее, и мне были знакомы тайные тропы. Но все равно я едва ли на два конных перехода опережаю передовые разъезды врага.

Все еще сохраняя внешнее спокойствие, Субэдэй негромко спросил:

– Каковы силы орусутов?

И едва только толмач перевел вопрос, как лазутчик быстро затараторил:

– Велики, мой господин, в поход двинулась вся рать эмира Арпана и немалая сила северян. Но прости меня, я не могу знать точного числа. Не менее трех-четырех тысяч конных дружинников и ополченцев, немногим меньше тяжелой пехоты – это ядро войска орусутов. Также не менее полутора тысяч легких всадников в головном отряде, следующем на большом удалении от основных сил, между ними не менее дневного конного перехода. И наконец, неизвестное мне число пешцев-ополченцев, следующих за основными силами и растянувшихся на многие версты.

Дослушав, Субэдэй замер, напряженно обдумывая известия трясущегося от страха лазутчика – тот всерьез опасался, что его слова могут повлечь за собой смерть. Но все же решил разменять ее на жизни уцелевших членов семьи. Ведь последних казнили бы, если все отправленные из Булгара соглядатаи не сумели бы предупредить о грядущей опасности. Выходит, этот лазутчик спас не только своих близких, но и родных тех, кто потерпел неудачу.

Но темник вовсе не собирался его казнить, наоборот, он всерьез вознамерился вознаградить его за важное донесение, проявленную им ловкость и мужество. Таких людей нужно уметь ценить! И Субэдэй понимал это как никто другой.

Стянув с указательного пальца правой руки массивный золотой перстень с крупным рубином, он бросил его лазутчику, спокойно произнеся:

– Не бойся. Твои известия важны и заслуживают награды. Так возьми же ее и насладись заслуженным отдыхом, о тебе позаботятся мои нукеры.

После чего перевел взгляд на толмача и коротко приказал:

– Идите.

На трясущегося теперь уже от восторга толмача Субэдэй уже не обратил ровным счетом никакого внимания. Все мысли его были заняты планом грядущей битвы, а точнее, двух битв. Мысль вернуться в Булгар и объединиться с Бату-ханом он отмел едва ли не сразу: во- первых, потому, что заходящая в тыл Орду-Эджену рать Арпана всерьез угрожает старшему сыну Джучи, а во-вторых, враг сам сделал все, чтобы его было легко разбить. Передовой отряд орусутов вырвался вперед слишком далеко и не представляет угрозы для тумена. Он будет атакован всей тьмой и истреблен, а конная дружина Юрги, спешащая на выручку соратникам, угодит уже в заранее подготовленную засаду. Да, батыры орусутов крепки в сече, но рубиться с ними никто и не собирается. Битву выиграют мощные монгольские луки. Оставшаяся же без князя и прикрытия своей конницы пехота никогда не угонится за легкими всадниками-степняками и будет вымотана многочисленными нападениями нукеров и обстрелами, истощена ночными тревогами. В конечном счете ее истребят еще по дороге – или в Булгар, или, что вернее, на обратном пути в Муром.

И тогда саднящая боль отцовского сердца наконец-то отступит, ведь павший у Переяславля сын будет отомщен!

Глава 19

Разъезд бывалых муромских порубежников под началом десятского головы Млада (ранее был просто головой разъезда, а теперь вот десятником стал с первой сединой в волосах!) давно уже углубился в незнакомые порубежникам места. Здесь бывали только вои из купеческой охраны – собственно, поэтому за десятком и закрепили проводника Володаря, не раз путешествовавшего с торговыми людьми до Булгара. Последний же, не мудрствуя лукаво, вел порубежников торной торговой дорогой, ведущей сквозь леса эрзи. Утоптанная копытами тысяч лошадей, следующих этим путем из Мурома в Булгар и обратно (причем использовали ее не только купцы, но и воеводы обеих сторон, отправляясь в очередной поход на заклятых соседей), она удобна и просторна. Разве что деться с нее некуда – или вперед идти, или назад. И разъезд издалека приметить можно…

Впрочем, как и приближающегося ворога.

Неспокойно, муторно на душе Млада, непривычно тяжело попрощавшегося с женой в последний раз. Вроде давно уже привычна Чаруша к частым дозорам мужа, но ведь сейчас и не дозор, в коем на деле не так и часто встретишь татей иль степняков разбойных. Большой поход могучей ратью – сразу чуется, что и сече быть злой… И так ведь после минувшей зимы многие мужья и отцы не вернулись из-под Рязани. Младу и его воям посчастливилось до поры остаться дома в числе горстки порубежников, сохраненных князем Юрием Давыдовичем для обороны своего удела. Зато нынче – на самом острие.

Да и как по-другому? Все же лучше прочих окрестные места знают, хоть и не забирались никогда так далеко на восток… Головой это десятник понимает. Но как только вспоминает он, как крепко вцепилась супруга в стремя на проводах и как не желала его отпускать, едва ли не версту молчаливо прошагав рядом… Так сердце и заходится немой болью. Жена тогда промолвила едва ли пару слов, разве что изредка Млад улавливал обрывки едва слышно произносимых ею молитв. Но как же отчаянно смотрела на мужа Чаруша, буквально прожигая его пронзительным взглядом голубых очей перед самым прощанием. В них плескалась смертная боль вперемешку с тоской – и едва теплящийся огонек робкой надежды. А уж каким необычайно крепким, жарким был ее прощальный поцелуй с примесью покатившихся по женским щекам слез – словно молнией тогда пронзило Млада от нежности и внезапно вспыхнувшей страсти!

Ведомо десятскому голове, что жена его ныне не пропускает ни единой службы, и это знание невольно согревает сердце порубежника даже в самые тоскливые мгновения. Вот и сейчас, хоть и муторно, тоскливо на душе его – недобрые думы лезут в голову как раз под неторопливый, мерный конский шаг, – а все же вспомнит о своей невысокой богомолице, так все полегче ему становится.

– Поганые.

Не сразу до десятника дошел смысл негромкого оклика Зарева, самого востроглазого и молодого из порубежников, а когда понял он, что ратник заприметил ворога, так будто шерсть на спине его дыбом встала! Устремив свой взгляд вперед, на дорогу, Млад и сам вскоре разглядел вдали пока еще крохотные фигуры татар на низкорослых степных кобылках. Попытался начать считать и сбился, когда счет перевалил за две дюжины. После чего десятник безо всяких колебаний резко приказал:

– Разворачивай коней, братцы! Не отобьемся.

Агаряне, также заприметившие русичей, подобно им замерли в нерешительности на месте, но, разобравшись, что отряд порубежников невелик числом, спешно послали вперед своих коней, заметно приободрившись при виде спин дружинников.

Впрочем, легко вооруженный порубежник скорее схож ратной сбруей с тем же степняком, нежели с княжеским гридем. Сабля или чуть искривленный клинок односторонней заточки, сравнимый с ромейским парамерионом вместо меча, и составной лук вместо обязательного копья. Легкая кольчуга с коротким рукавом, а то и просто кожаный панцирь со стальными бляхами на груди да животе вместо дощатой брони, и легкий, быстроногий половецкий конек вместо тяжелого жеребца, способного этого самого конька опрокинуть вместе со всадником. Разве что щиты у всех воев, ныне закинутые за спины, да стальные шеломы отличают порубежников от большинства степняков. Ну, и наличие у половины ратников недлинных копий или легких кавалерийских чеканов.

Но некоторое превосходство в вооружении и броне не решит исход боя, когда на каждого из русичей навалится по три татарина. Млад это понял отчетливо, оттого и решил искать спасения в бегстве, а не в ратном деле.

Да только не учел десятник (да и откуда ему про то знать!), что легконогие половецкие кони пусть и заметно быстрее на рывке низкорослой монгольской кобылы, но нет на всем белом свете лошади выносливее и неприхотливее. И потому хоть и оторвались порубежники от погони в самом начале, но когда кони их, наконец, стали уставать, поганые принялись пусть и медленно, но верно настигать орусутов.

Дозор порубежников Млада всегда следовал одвуконь. И каков бы ни был достаток воев, все в десятке понимали: при столкновении с превосходящим ворогом второй скакун может стать единственной возможностью спастись, а потому соратники при случае помогали друг другу приобрести заводного. Но чтобы пересесть на него, нужно остановиться, переседлать лошадь, а монголы уже вновь показались на дороге, пусть и вдалеке, и своих запасных еще не сменили. Голова понял – рано или поздно поганые настигнут его воев. И, поколебавшись пару мгновений, собирая волю в кулак, он отрывисто приказал:

– Зарев, бери всех заводных и скачи, скачи к нашим, меняя коней! Так только оторваться сможешь… Упреди воевод, обязательно упреди, что столкнулись мы с большим разъездом поганых. А значит, ворог рядом – и ведь наверняка в большой силе! Сметут агаряне сторожевой полк, коли наши отступить не успеют.

Зарев было открыл рот, чтобы горячо возразить, но осекся, встретив тяжелый взгляд десятника. Понял дружинник, что Млад сознательно жертвует ватагой, чтобы он, самый молодой из побратимов-соратников, мог донести до воевод важную весть. Будь иначе, все бы приняли бой и разделили бы горькую ратную чашу, как делили на пирах братину с хмельным медом. Но теперь одного воя нужно спасти любой ценой, и голова выбрал именно его, вчерашнего юнца с только-только отросшей бородкой.

И это было справедливо…

Кивнув на прощание соратникам, внутренне уже одной ногой шагнувшим в могилу и оттого непривычно бледным и серьезным, Зарев пришпорил коня, уводя за собой заводных лошадей. Ему еще предстояло пожить, а вот остальным воям десятка этой самой жизни осталось лишь на донышке, всего на один глоток.

Но Млад вознамерился сделать все, чтобы глоток сей встал поперек горла поганым.

– Все рогульки наземь! Рассыпайте так, чтобы дорогу едва ли не во всю ширь перекрыть!

Полетели вниз рогульки железные, шипастые, разбрасываемые воями на скаку за собой, а как на сотню шагов отступили русичи, отдал десятник второй приказ:

– Сорока, Беляй, Вышень, Первуша, слезайте с коней, тетивы на луки натягивайте скорее да за деревьями скройтесь. Из-за древ вам сподручнее будет по поганым бить.

И вновь десятник подарил возможность спастись тем, кто, на его взгляд, больше прочих был жизни достоин. Сорока – единственный сын у матери, не станет его, и о старухе некому будет позаботиться. Беляй же и Вышень деток успели настрогать каждый целую ватагу, и коли семьи их останутся без отцов, совсем тяжко им придется на следующий год без кормильцев. У Первуши жена на сносях, скоро уж первенцем разродиться должна, а вот им с Чарушей Господь отчего-то малых пока не посылает…

И уж, видимо, не пошлет.

Жалко самого себя стало десятнику на краткое мгновение, жалко, что никого за ним не останется, что не будет кровь его течь в жилах детей, внуков и правнуков, но тут же подавил он в себе эту жалость и зычно вскликнул, обращаясь к оставшимся воям десятка:

– Братцы, на миру и смерть красна! Встретим ворога здесь и задержим, покуда сил хватит!

Соратники встретили слова Млада угрюмым молчанием, но никто не затаил обиды за то, что не им голова подарил возможность уцелеть, даже проводник Володарь, хоть и не побратим он порубежникам. Внутренне все признали правоту старшого. Нет, вои уже готовятся к скорой схватке, доставая из седельных сумок собственные кольчуги или оставленную соратниками броню: на десяток как раз пяток кольчуг и имеется. И столько же копий, покуда воткнутых наконечниками в землю – когда дело до ближней схватки дойдет, тогда их в ход и пустят. А начнут русичи схватку стрельбой из луков…

Поганые себя долго ждать не заставили: увидев, что отряд дружинных разделился, поспешили татары вперед, как видно, надеясь быстро опрокинуть жидкий заслон да попробовать нагнать гонца. Во весь опор погнали нехристи лошадей, на скаку натягивая тетивы своих дальнобойных составных луков. Стремительно сокращается расстояние между русичами и монголами, вот уже первые срезни ворогов взлетели в воздух, но упали в нескольких шагах от порубежников.

А вот вторая волна стрел приземлилась более прицельно, по-шмелиному гудя в воздухе – две ударили в поднятые над головами русичей щиты, еще штуки три ранили громко заржавших от боли лошадей. Ратникам едва удалось успокоить их. Но спустя всего удар сердца уже русские стрелы полетели во врага в ответ, и тут же неподкованные монгольские коньки влетели в тонкую полоску железных рогулек, не замеченных увлеченными скачкой нехристями.

Дико завизжали от боли животины, две из которых на скаку рухнули наземь, подмяв собой всадников; еще одна сбросила наездника, встав на дыбы. Да троих степняков ссадили русичи срезнями, ударив с места всем десятком. Замедлились вороги, сбились в кучу, и еще один залп русских стрел пришелся в самую ее гущу, тяжело ранив и ссадив на землю четверых татар. Остальные, впрочем, вскоре устремились вперед, вновь набирая ход. И тогда Млад бросил лук в притороченный к седлу саадак, схватился за древко копья, вырвав его из земли, да пришпорил коня, послав его навстречу ворогу, увлекая соратников за собой. В последнюю сечу, в последний раз в своей жизни, веря в душе, что этот бой уцелевшие агаряне запомнят надолго.

Вместе с русичами к врагу устремились стрелы их соратников, но и татары ответили густым, пусть и не прицельным на скаку залпом срезней. Дробно застучали они по щитам, вновь закричали едва ли не людскими голосами раненые лошади, и две из них тяжело, на разбеге, обрушились на дорогу. Но оставшиеся трое порубежников буквально долетели до монголов, сбившись в кулак перед самым тараном, и ударили по поганым с разгона в копье.

Полетели из седел бездоспешные вороги, чьи плетеные щиты насквозь прошибли узкие жала русских копий, а дружинники уже схватились за сабли. Молниями они засверкали в руках обреченных ратников, вышибая искры при встрече с вражескими клинками, брызнула во все стороны кровь поганых из широких рубленых ран. А кольчуги русичей подарили им несколько лишних мгновений жизни, выдержав первые удары татарских сабель.

От ударов Млада и его соратников пало двое поганых, еще семеро окружили порубежников, свирепо тесня их, пытаясь задавить числом, а оставшиеся шестеро устремились вперед по дороге, все еще надеясь нагнать Зарева. Однако по их лошадям прицельно ударили срезнями оставшиеся в заслоне ратники, троих ворогов ссадили они наземь двумя залпами. А оставшиеся трое спешились сами – увлекшись перестрелкой с орусутами, они также попытались помочь оглушенным и раненым при падении соратникам, уже забыв о преследовании.

Увы, вскоре пали под копыта коней двое русичей, один вслед за другим, с изрубленными едва ли не в лохмотья щитами и свирепо посеченными кольчугами. Они до последнего вздоха дрались, прикрывая десятника, самого искусного в ватаге ратника, и вместе с ними встретили свой конец четверо поганых. Замер разгоряченный сечей Млад, на пару мгновений отогнавший от себя татар, лихорадочно смахнул он с бровей кровь, обильно текущую из широкой раны на лбу. Замер, мысленно прощаясь с Чарушей, на мгновение воскресив ее образ в памяти, и отчего-то привиделась ему жена истово, горячо молящейся перед святыми образами…

Ринулись было поганые на единственного уцелевшего орусута! И вдруг десятник, а следом и второй урянхай завалились в седлах назад, обильно заливая крупы лошадей собственной кровью.

Молодой булгарин Арслан всей душой и сердцем ненавидел монголов. Его отец и старший брат погибли в страшной сече у Яика, где татары сокрушили войско Булгара и пришедших на помощь к храбрым исламским нукерам половцев, башкортов и буртасов. Мать же и сестры его сгинули в пожаре, уничтожившем родной Нухрат во время свирепого штурма поганых язычников. Чудом тогда выжил молодой нукер, раненый стрелой в самом начале короткой осады, – выжил, сдавшись на волю победителей.

А воля эта оказалась весьма суровой.

Лишь рана да незрелый еще возраст спасли Арслана от службы монголам во время зимнего похода на Русь. Но весной вороги поставили его в строй тумена Субэдэя, разворачивающегося до полнокровного состава. Познавший силу завоевателей и неспособный справиться со страхом неминуемой смерти, сломившим его после ранения, Арслан не пытался противиться ворогам, отомстить им или бежать. Но в душе он ненавидел их, как и себя, за слабость и трусость, которые ему никак не удавалось побороть.

Но сейчас, во время схватки с горсткой орусутов, сумевших, однако, сразить многих урянхаев, что-то в сердце молодого воина стронулось. И каменная тяжесть пленившего его страха и чувства вины, раздирающего на куски душу, пусть немного, но отступила. Мусульманин не рвался в сечу, он не желал сражаться с русичами и тем более не желал пасть под их клинками… Но, наоборот, смотря на спины своих соратников, молодой нукер все крепче сжимал рукоять дедовской сабли со смешанными чувствами в груди. Ведь своими монголы из десятка для Арслана так и не стали, наоборот, они нередко подвергали юношу насмешкам, а во время учебных схваток беспощадно избивали. И все же мужества ударить им в спину булгарину так и не хватило.

Не хватило, пока он не встретил глазами пронзительный взгляд последнего оставшегося в живых русича, будто обращенный куда-то вглубь себя. Русича израненного, потерявшего соратников, но не сломленного, не струсившего! И когда монголы ринулись на смельчака, Арслану будто передалась храбрость этого воина, он почувствовал вдруг неожиданную легкость в теле и одновременно с тем как-то иначе ощутил вес украшенного причудливой арабской вязью родового клинка. А после лихо, стремительно вскинул его и обрушил на шеи татар, мстя за отца, за брата, за мать и сестер! Никогда еще его удары не были столь могучи и стремительны, и в мгновение ока два самых опытных бойца десятка пали, сраженные самым слабым и презираемым ими нукером.

Последний же нашел свою смерть от руки Млада, искусно подбившего вражью саблю ударом по клинку снизу вверх и стремительно рубанувшего навстречу. После чего русич и булгарин ненадолго замерли друг напротив друга, тяжело дыша и меряя друг друга настороженными взглядами. Но затем десятник порубежников благодарно кивнул Арслану, просто признав его помощь. А он тотчас склонил голову в ответ, приложив правую руку к сердцу.

Мгновение спустя дружинник развернул коня, направив его к отстреливающимся на дороге поганым, ранее спешившимся и еще не успевшим вновь вскочить в седла. И единственный уцелевший нукер павшего Нухрата последовал вслед за ним, твердо решив продолжить свой путь мести общему для обоих воинов ворогу.

Вечером этого же дня едва ли не загнавший пару заводных коней Зарев доскакал до вставшего на стоянку сторожевого полка, вовремя успев предупредить воевод о скором приближении тумена Субэдэя.

И в это же время опустошенную страстной, продолжительной дневной молитвой Чарушу посетила бабка-повитуха, приглашенная уже отчаявшейся понести женщиной, в последние дни испытывающей непривычную слабость. Долгое время ей казалось, что она связана с молитвенным бдением и болью от разлуки с возлюбленным мужем, но в конце концов все же решилась позвать бабку Агафью. После ее ухода Чаруша вновь упала на колени перед иконами, истово молясь – так же горячо, как и днем, когда необъяснимая тревога ледяными тисками сжала сердце верной и любящей жены, неизменной просящей у Господа за Млада.

Но сейчас она не мужа у Бога вымаливала – сейчас она слезно благодарила Господа и Царицу Небесную за самый желанный дар, о коем уже боялась даже помыслить. О котором лишь тихонечко мечтала. Самый желанный и ожидаемый дар для женщины, еще не познавшей счастья материнства. Ведь, осмотрев ее сегодня, повитуха уверенно подтвердила – Чаруша наконец-то понесла малыша от Млада.

Вот будет радость мужу, когда вернется! И теперь жена десятника порубежников была твердо уверена, что именно «когда», а не «если»…

Глава 20

– Руби! Да быстрее руби, братцы, время дорого!

И братцы рубят, рубят… Все утро рубят, валят не очень толстые молодые деревья неудобными для подобной работы узколезвийными кавалерийскими чеканами – у кого они есть. А остальные стаскивают деревья на дорогу, спешно городя засеку, что должна будет задержать ворога.

…Уже затемно прибывший в расположение полка с целым табуном заводных коней гонец взбаламутил весь лагерь. Воевода, князь муромский Олег Юрьевич, спешно собрал всех тысяцких – то есть и меня с Коловратом – сообща решать, как действовать. И ведь было над чем подумать, учитывая, что никакой подробной информации о численности противостоящего нам врага не имелось, только догадки! Мой дар, увы, никак себя не проявил… Так вот, само по себе столкновение с татарским разъездом еще ни о чем не говорило – может, где-то впереди обосновался лишь малый гарнизон поганых, собирающих «дань крови» с покоренных булгар. А может, навстречу нам следует сам Батый с гвардией тургаудов и урянхаев Субэдэя – грозная сила, представляющая смертельную опасность для всей рязанской рати.

В итоге решение приняли следующее: в предрассветных сумерках увести полк на запад, на соединение с ядром союзного войска, а в прикрытии оставить малый заслон из пары сотен воев – соорудить засеку на узком участке дороги и прикрыть его засадой бывалых лучников. У засеки дождаться возвращения разосланных во все стороны дозоров и появления ворога, коли тот действительно объявится. А там уже попробовать взять языка, способного пролить свет на происходящее, и выпытать у пленного все, что касается численности противостоящих нам поганых и их целей.

То есть сделать все то, что я делал с примерно таким же по численности отрядом прошедшей зимой. Поэтому вопрос, кто именно из тысяцких останется руководить засадой и собирать остатки дозоров, в принципе не стоял – я хоть и вызвался сам, но, в сущности, сумел соблюсти лишь очевидную формальность.

Тем более что никакой сверхзадачи мне никто не ставил: путь врагу преградит засека, а наших стрел будет вполне достаточно, чтобы помешать ее быстро разобрать. Потом отступим, не ввязываясь в полноценный бой, а в трех-четырех верстах западнее по дороге вторую засеку с засадой устроит уже Коловрат. Наконец, рядом со мной остался Микула, с началом похода получивший довольно высокое звание сотника. Так что никаких страхов и сомнений не было и нет – задача вполне себе посильная.

Правда, отсутствие нормальных топоров сильно усложняет сооружение засеки, но времени все равно должно хватить.

По крайней мере, я на то надеюсь…

– Боярин, разъезд наш показался! Поредевший шибко, но своих павших с собой везут – и в придачу цельный табун степняцких лошадей!

Ратник, передавший весть о первом вышедшем к нам дозоре, мне незнаком, но, сделав вид, что я его узнал, одобрительно улыбнувшись и хлопнув воя по плечу (подобные нехитрые приемы позволяют расположить к себе дружинников), я поспешно запрыгнул в седло и направил скакуна к дороге. Вскоре в поле моего зрения показалась небольшая группа всадников, старший из которых легко тронул пятками бока коня, посылая его мне навстречу. То, что еще относительно молодой на вид витязь (лет так под тридцать на вид, едва только первые седые волосы появились в темных как смоль волосах) является старшим, я буквально нутром почувствовал – внутренняя сила и уверенность этого человека в себе реально в глаза бросаются. А еще в глаза бросается то, что кольчуга его вся буквально иссечена сабельными ударами, и дикая усталость, отпечатавшаяся в чертах мужественного лица дозорного.

Мы синхронно склонили головы, приветствуя друг друга, после чего ратник представился:

– Я Млад, десятник разъезда муромских порубежников. Вчера днем мы столкнулись с большим татарским разъездом, приняли бой, прикрывая гонца нашего, Зарева.

На мгновение замолчав, настороженно оглянувшись вокруг, Млад с легким волнением уточнил:

– Вижу я, что Зарев добрался?

Я утвердительно кивнул.

– Добрался. Твой гонец ушел с полком, а я со своими сотнями здесь покуда дожидаюсь ворога… Рад, что вы сумели отбиться! Судя по заводным татарским кобылам, не менее двух десятков ворогов было?

Лицо десятника невольно скривилось:

– Три десятка. Но сами мы бы не отбились, полегли бы всей ватагой. Помог нам булгарин: он поганых в спину рубить начал, когда я думал, что все, конец.

Кивком головы Млад указал на жавшегося чуть в стороне от уцелевших дозорных и не замеченного мной ранее всадника – невысокого, чуть более щуплого и смуглого, чем остальные. Заинтригованный, я поспешил уточнить:

– Свой, значит, булгарин-то? Раз против татар пошел?! А о вороге что знает – расспрашивал?

Голова дозора согласно склонил голову:

– Свой, свой. Вместе оставшихся поганых добивали, не дрогнул молодой. Про ворога знает, что тьма их. И что ведет эту тьму нойон Субэдэй-багатур. И что опережал ее татарский разъезд на полдня от силы.

Ни Млад, ни булгарин не соврали – после полудня к засеке подступил передовой отряд врага. Подступил осторожно, ибо следующие по дороге дозоры урянхаев крепко потрепали наши собственные разъезды, спешно отступающие от накатывающего со всей округи тумена врага. Правда, пробиться к своим удалось немногим – менее полусотни воев из более чем полутора сотен ратников, следующих до того в разъездах впереди полка. Но и крови они монголам попортили знатно!

Разделив вновь прибывших по обеим сотням, я разбил отряд на две части, спешив своих порубежников и до поры скрыв их в лесной чаще. Ближе к засеке расположилось всего несколько воев, ведущих дозор, в их числе оказался и я, неотрывно наблюдающий за ворогом.

А ворог, в свою очередь, не стал спешить и лезть в западню без разведки. От основных сил татар отделилось десятка три всадников, едва ли не галопом доскакавших до засеки и закруживших подле нее «карусель», рассчитывая, что мы тут же проявим себя. Наивные… Впрочем, и поганые, прекрасно понимая, что засеку вряд ли могли оставить без засады, вскоре остановили «хоровод» и нехотя спешились: десяток остался у сваленных кронами на восток деревьев, еще два отправились прочесывать лес в обе стороны от дороги.

И вот это уже не очень хорошо, пусть подобный ход для меня вовсе не является неожиданностью и воев от засеки я затем и отвел. Но если монголы окажутся достаточно смелыми и исполнительными (или, наоборот, столь сильно боятся своего командира, что готовы рискнуть головой в поисках «злых орусутов»), рано или поздно они заметят схоронившихся лучников. Я-то и дозорные заранее выбрали в качестве укрытия самые густые кусты в и так плотном подлеске, потому о том, что обнаружат именно нас, не особо волнуюсь.

А вот целую сотню воев так просто уже не схоронить…

Потянулись неприятные, томительные минуты ожидания, во время которых даже дышать приходится осторожно и волей-неволей напрягаешь слух, тем более что и урянхаи (вроде бы булгар среди дозорных я не заметил) стараются производить как можно меньше шума, напряженно прислушиваясь во время движения. И именно потому тот факт, что к засаде с востока кто-то приближается, причем приближается именно лесом, выдавая себя хрустом сушняка и шелестом раздвигаемых веток, и что этот кто-то довольно многочисленный, судя по сопутствующим звукам, я осознал вовремя. После чего, уже не таясь, распрямился и отправил заранее наложенную на тетиву стрелу в спину ближнего монгола, одновременно воскликнув:

– Бей!!!

Стрелковые навыки «носителя» не подвели и на этот раз – коротко свистнув, срезень ударил в ничем не защищенную спину татарина, заставив того коротко вскрикнуть и тут же начать оседать на колени. Одновременно с тем лес наполнился шорохом встающих на ноги людей, легким звяканьем металла и первыми боевыми кличами, вторящими моему крику:

– Бей!!!

– Хурр-р-р-р-рааа!!!

Вполне себе толковый командир вражеского отряда попытался обойти засаду лесом, отправив крошечный разъезд в качестве приманки, отвлечь внимание. Но он не учел, что его урянхаи не смогут пройти бесшумно. Что же, теперь передо мной стоит выбор: или принять суматошную схватку в лесу, непривычную для ворога, имеющего, однако, численное превосходство, что рано или поздно скажется на ее исходе, или увести людей, сохранив их жизни… Задача у меня была задержать ворога, она стоит и сейчас. И если бы не знание того, что Коловрат еще с парой сотен воев встал позади на дороге, и что ему наверняка хватило времени соорудить вторую засеку, я бы принял бой. А так получается, что мне вовсе и не требуется стоять до конца, гробя воев в неравной сече! Потому, поколебавшись всего пару мгновений, я поднес к губам витой турий рог и дважды коротко протрубил в него, призывая ратников к отступлению.

Конечно, уйти совсем без боя и потерь не удалось. Пусть монголы и не бросились в отчаянную рукопашную (благо, что подобраться достаточно близко к обеим сотням поганым не удалось), все же стрелки урянхаи отменные. И их составные луки по своим боевым качествам пусть и немного, но превосходят наши, в основном заимствованные у половцев. Так что когда дружинники покинули лес, добравшись до отстоящих довольно далеко от засеки лошадей, мы недосчитались полтора десятка воев, убитых ворогами, или, что хуже того, раненых и взятых в плен. Кого-то удалось вынести, но увы, во время заполошного отступления тех, кто замыкал отряд и пал, пронзенный стрелой, подобрать уже не получалось.

Затем последовал марш-бросок отряда до позиции Коловрата, за время которого мы всего несколько раз позволили лошадям перейти с рыси на шаг, перевести дыхание. Оперативно продолжить преследование монголы не смогли – помимо того, что им пришлось возвращаться за своими скакунами, и так не шибко скоростными, вороги должны были попотеть и над завалом. Ну, или вырубить подлесок у дороги, чтобы конный мог обогнуть засеку. Без топоров, кои встречаются у татар крайне редко, задача реально неподъемная.

Так что времени подготовиться к настоящей схватке (и именно на своих условиях!) нам хватило…

Понимая, что засада уже ничего не даст, мы с Коловратом решили дать бой на максимально возможно укрепленной позиции. Правда, укреп лять ее пришлось, исходя из ограничения во времени и ресурсах. Но засека расширилась от дороги на пару сотен метров в каждую сторону, причем в лесу деревья валили не сплошняком, а так, чтобы они перекрыли удобные проходы и подходы к нашим стрелкам. Одновременно с тем и на дороге, и особенно перед лесными завалами накопали несколько десятков не очень глубоких, узких ям-ловушек: и лошадь ногу сломает, коли нырнет копытом хотя бы во время рыси, и человеку на бегу мало не покажется. А также раскидали весь имеющийся «чеснок» на флангах, перекрыв им возможные пути обхода нашей позиции, причем «раскидали» все же не совсем уместный термин. Скорее, аккуратно уложили на землю, прикрыв прошлогодней листвой и дерном.

Будет поганым сюрпризец…

Противник показался на дороге часа через три после нашего прибытия, так что после всех трудов удалось даже немного отдохнуть и подкрепиться. А вот монголы, судя по всему, прибыли «на разборки» с пустыми животами… Конечно, наедаться перед боем та еще затея, но, во-первых, никто и не наедался, так, подкрепились слегка жидким горячим, чтобы сил прибавилось. Ну и во-вторых, вступать в бой не восстановившись также далеко не лучшая затея.

Правильно оценив обстановку, командир передового отряда татар велел своим спешиться, уже не рискуя посылать к засеке приманку, и нукеры его без всякого энтузиазма принялись соскакивать на землю. Впрочем, довольно четко и организованно расходясь по лесу в стороны от дороги.

Ну все, скоро начнется самая жара…

– Приготовились, братцы! На рожон не лезьте, о щитах не забывайте; пока поганые поближе не подойдут, ждем! Ну а уж там зарядим им по полной!

Лучники в нетерпении переминаются с ноги на ногу, зорко вглядываясь вперед, ожидая, когда между деревьями покажутся первые вороги. Да, лесная перестрелка неудобна, она близка разбойникам, а не привычным драться в поле воинам. Но неудобство с прицеливанием, значительное число случайных преград и невозможность вести бой на пределе дальнобойности биокомпозитов прежде всего играют нам на руку. Мы специально очистили от подлеска подступы к завалам, чтоб сподручнее было стрелять по приближающимся татарам. Ну и конечно, для того, чтобы забравшиеся на деревья наблюдатели, схоронившиеся в их густых кронах, вовремя увидели цель! В то время как самих русичей из-за засеки разглядеть весьма непросто… И из-за нее же поганым будет еще сложнее навязать невыгодный для нас ближний бой. Невыгодный, понятное дело, из-за многочисленности ворога.

Прошла всего пара минут, прежде чем сверху, прямо над моей головой, раздался возбужденный окрик:

– Вижу татарские малахаи! Показались на первой отметке!!!

Коротко выдохнув, настраиваясь на предстоящую схватку, я не очень громко приказал окружающим воям:

– Стрелы на тетивы!

Ратники послушно потянулись к воткнутым для удобства в землю срезням, а слева и справа раздались схожие команды десятников и сотников. Как управлять своими сотнями в бою в настоящих условиях – для меня большая загадка. И, учитывая, что разгадать ее до схватки я так и не успел, решил просто занять свое место в строю воев, возложив на себя задачу максимум сотника.

С другой стороны, в реалиях баталий тринадцатого столетия руководство самим боем вообще мало кому дается – тут необходимы очень высокая степень организации и устойчивая система управления войском при помощи видимых или звуковых сигналов. Потому от большинства военачальников-русичей требуется разве что личное участие для вдохновления воев, видящих, что вожак разделяет их ратную стезю.

И как раз с этой задачей я справился на отлично.

– Бей!!!

Пространство перед позицией мы пристреляли заранее, с корректировкой наблюдателей и учетом того, что бить нужно именно в просветы между деревьями – туда, где покажется ворог. Потому сейчас от меня не требуется никаких дополнительных уточнений вроде упреждения, подъемов пальцев вверх или вниз – я и сам-то ворога толком не вижу! Но вои уже знают, куда им бить, тем более что и дистанция не так велика, всего-то полсотни метров на первой, заметной лишь корректировщикам отметке. Она представлена в виде двух характерных надрезов на коре помеченных нами деревьев.

Сорвавшись с тетив, рой срезней устремился в сторону урянхаев с легким гулом-жужжанием, напоминающим пчелиное. И практически сразу со стороны врага послышались частые вскрики боли. Но спустя всего пару мгновений сквозь кроны поваленных деревьев с точно таким же характерным жужжанием прорвался град монгольских стрел.

– Щиты!!!

Относительно небольшие круглые щиты каждый из ратников держит на левой руке, на двух ременных петлях – так называемый локтевой хват. Увы, ростовых червленых щитов, что можно использовать в роли павез, ни у кого из нас нет, а потому приходится как можно скорее закрываться имеющейся защитой и резко приседать, прикрывая заодно низ живота и ноги. Но татарские стрелы рухнули заметно позади нас, шагах в пятнадцати-двадцати – как и ожидалось, урянхаи практически не видят русичей и бьют едва ли не вслепую.

– Бей!!!

И вновь к ворогу устремляется ливень из нескольких сотен срезней, и вновь раздаются отчаянные крики татар. И еще один наш залп… Вороги вновь отвечают – и вновь промахиваются. Но, сориентировавшись, я поспешно воскликнул:

– Все разом – кричите так, будто ранили вас, будто от боли! Пусть думают, что накрыли!

Ратники, к их чести, сориентировались быстро, и тут же с нашей стороны раздались «стоны раненых» и «крики боли».

– А-а-а-а…

– Ой…

– Ай!

Конечно, вышло чересчур наигранно и не очень убедительно – Станиславский бы явно не поверил. Но то Станиславский, а вот разберутся ли татары в пылу боя, что их дурачат?

Внезапный громкий окрик, вновь раздавшийся буквально над головой, заставил меня аж вздрогнуть:

– Первая и вторая метка! Первая и вторая!

Ага, значит, ворог, как я и ожидал, разделился. Часть лучников-хабуту осталась в прикрытии бить по нам, в то время как их соратники поспешили вперед – скорее добраться до порубежников и навязать им ближний бой. Что же, на этот случай мы также подготовились.

– Первая полусотня – первая отметка! Вторая полусотня – вторая! Бей!!!

В полусотни мы ратников назначили уже перед самым боем, просто чередуя их через одного. Зато, как итог, в очередной залп стрелы полетели двумя волнами, накрывая вражеских стрелков и пехоту, спешащую попытать счастья в ближнем бою. Правда, сразу же раздался очередной крик корректировщика – весьма опытного, кстати, лучника:

– Вторая полусотня – на палец выше! Не добили до ворога!

И следом за ним воскликнул уже я:

– Все слышали? Давай на палец вверх – бей!!!

Да, быть может, управление боем в современных реалиях – и особенно в текущей схватке – мне и недоступно. Но это не значит, что перед сражением я не могу подготовиться так, чтобы оно протекало именно по моему замыслу и плану…

Глава 21

Монголы не смогли прорваться за завал. Немногих смельчаков, кто сумел пролезть сквозь густые ветви в кронах сваленных деревьев, прицельно выбили стрелами, и вскоре атака урянхаев захлебнулась.

Как итог, идея обстрела врага с помощью корректировщиков дала отличный результат – неся минимальные потери от случайных стрел (урянхаи до последнего били по нам практически вслепую), мы истребляли их плотными залпами, неизменно уходящими к цели. Хватило всего дюжины в общей сложности, чтобы остудить вражеский натиск и чтобы татары откатились от засеки. Как выяснилось после, поганых в передовом отряде было не более пяти сотен. И если в первой схватке ворог обладал как минимум двукратным преимуществом, то, объединившись с Коловратом, мы смогли выставить против поганых практически равные им силы. Соответственно, результативная для нас перестрелка сократила средневековую кампф-группу монгольского разлива как минимум наполовину, погасив весь наступательный порыв урянхаев.

Начало было неплохим, и, даже принимая во внимание тот факт, что, когда подойдут основные силы тумена, нас так или иначе сметут, мы все же решились дать второй бой. Имея солидный запас стрел и собрав к тому же исправные татарские срезни, мы принялись ждать врага, рассчитывая, что бой начнется уже вечером, незадолго до заката, и нам удастся устоять, пока солнце не скроется за кронами деревьев непроходимого мордовского леса. А уж там, в сумерках, отступим по дороге, выиграв целый день сторожевому полку. По идее, этого времени должно хватить Олегу Юрьевичу, чтобы он увел оставшихся порубежников и ковуев на соединение с конными дружинами князей. А уж к моменту столкновения с туменом Субэдэя должны будут подтянуться и пешцы-дружинники, и часть ополчения. И тогда Старому лису ловить будет нечего от слова «совсем» – без тяжелой конницы тургаудов ему не выиграть сражения!

Однако монголы не оправдали наших чаяний и надежд. После отступления передового отряда никто так и не появился у засеки до самого заката. Обсудив все с Коловратом и сотниками еще раз и тщательно все взвесив, мы решили остаться, выставив утроенные дозоры на случай ночного нападения, уж больно хороша подготовленная позиция, много крови на ней можно попить ворогу. Решили остаться до следующего штурма, расстрелять по атакующим поганым половину запаса срезней, а уж там отступать. Благо, что продраться сквозь завалы враг все равно быстро не сможет.

Ночь прошла тревожно, и, несмотря на тяжелый день, наполненный хлопотами по сооружению засек, а также стремительным отступлением и напряженной схваткой, многие вои не могли нормально уснуть, ожидая наступления следующего утра.

В числе таких вот беспокойных оказался и я сам. Утром встал настолько разбитым и усталым – лучше бы и вовсе не ложился спать! И в голову сразу закрались предательские мыслишки: «Надо было уходить в сумерках, ночевать на новом месте в тех же трех верстах позади, а на рассвете рубить новую засеку…» Впрочем, мыслишки я эти быстро отмел – расчистить дорогу татары могли и ночью, заставив работать одну из тысяч и отдыхая остальным туменом. А на рассвете, пока мы еще только начинаем рубить лес, на отряд обрушилась бы вдвое более мощная, чем вчера, кампфгруппа, наверняка застав нас врасплох! Нет, уж лучше встретить поганых здесь и сейчас, дать бой – и отступить, начав готовить очередную засеку в тылу, будучи наверняка уверенными в том, что у нас будет время ее соорудить…

На всякий случай мы вновь начали валить лес, стаскивая его именно к завалу на дороге – чем больше у ворога уйдет времени и сил на его разбор, тем больше времени будет у нас на подготовку очередной запасной позиции. Конечно, можно было бы сразу отправить в тыл сотню воев с задачей начать готовить засеку, но эту идею я отмел сразу по двум причинам. Во-первых, потому, что ослабив отряд на целую четверть перед схваткой с основными силами татар, мы рисковали быть быстро разбитыми: коли ворог попер бы прям массой, не считаясь с потерями, то прорвался бы и за завал и навязал бы нам ближний бой, после которого отступать было бы уже некому. И тут недостаток целой сотни срез-ней, что одномоментно встречал бы поганых со стрелами остальных ратников, вполне мог стать критическим. Ну а во-вторых, даже если нам и удалось бы отступить, где тогда самим проводить собственных скакунов, коли дорогу назад преградила наша засека?!

Да, мы подготовились к бою, ожидая скорого появления ворога. Но не было в этот день ни скорого, ни даже позднего появления татар. Вторую ночь мы встретили на старом месте – вновь с тройным охранением и вновь с беспокойным сном… Однако и на второе утро татары так и не появились.

Тогда мы решились отправить на восток первый разъезд дозорных.

Вечером после боя на засеке

Субэдэй рвал и метал, неистово рубя черным клинком из индусского булата парчовые булгарские подушки.

– Изменщики! Бунтари!!! Всех, всех вырубить, всех под корень! Всех!!!

Впервые после гибели сына привычная выдержка нойона изменила ему, но если тогда он лишь раненым волком выл над телом Кукуджу, то сейчас пришел в истеричное бешенство. Впрочем, бесконтрольная ярость темника имела веские основания и проявилась отнюдь не на пустом месте.

Субэдэй допустил очень большую ошибку. И орусуты сумели ею воспользоваться.

То, что никакого стремительного и внезапного удара по сторожевому полку орусутов не вышло, стало лишь одной из причин ярости Старого лиса. В конце концов, он сделал все, что смог, стремительно продвигаясь на запад и отправив вперед целый рой разъездов, что должны были перебить дозоры врага… Но не вышло. Противник не сплоховал, не допустил ошибки, он также шел вперед, выставив перед собой сеть малых конных отрядов, и хотя большую часть их удалось перебить целиком, кто-то все же отбился, добрался до своих и упредил о скором появления урянхаев.

Ну а дальше… А дальше противник не изобрел ничего нового, устроив засеку на главном торном пути, ведущем из Булгара в землю орусутов, и прикрыл ее стрелковой засадой. Это ведь не просторные бескрайние степи с трепещущими на ветру ковылями, это глухие леса мордукан… Впрочем, передовой отряд монголов относительно легко пробился сквозь первый завал, отогнав врага, но во второй уже уперся, понеся большие потери. Тем не менее вторую засаду было вполне возможно обойти узкими лесными дорожками, больше напоминающими звериные тропы, благо, что выступив в поход, Субэдэй озаботился набором проводников, хорошо знающих местность. Тогда орусутов можно было бы уничтожить, неожиданно атаковав их со спины.

Но перед темником встал вопрос о продолжении похода в принципе. Нойон уже прекрасно понял, что разбить орусутов по частям не выйдет, что ему придется столкнуться с готовыми к бою конными батырами, закованными в броню, прикрытыми к тому же легкими всадниками-стрелками, и что вряд ли противника удастся заманить в засаду. На момент этих размышлений разум Старого лиса был все еще холоден и отстранен от чувств, а потому Субэдэй счел возможным и необходимым начать отступление, предварительно предупредив о появлении орусутов в тылу Орду-Эджена и отправив гонцов-туаджи к Бату-хану. Теперь нойон вознамерился уничтожить орусутов чуть иначе – связать их передовые части боем, не позволяя вести полноценный дозор, оттянуть их на себя, отвлекая внимание врага, в то время как Орду собирает свой тумен на севере в кулак, и дождаться подхода ларкашкаки с гвардией тургаудов. После чего монголы дали бы бой уже в степях Булгара. И даже если орусутов не удалось бы разбить наголову, то остановить их продвижение – наверняка. А о собственном поражении Субэдэй даже не помышлял – в степи это просто невозможно. В крайнем случае, его нукеры просто выйдут из боя, оторвутся от врага, коли он окажется столь силен.

А Орду тем временем обрушится с севера на плетущиеся за ядром вражеской рати обозы и растянувшееся на дороге ополчение. И тогда враг окажется в ловушке, тогда враг окажется в западне. И даже если каган Арпана Юрги сумеет развернуться, даже если сумеет отбросить с пути тумен старшего сына Джучи, уйти от висящих на плечах степняков ему вряд ли удастся. Орусутам просто нечего будет есть во время их бегства.

Именно так размышлял нойон, принимая решение, посылать нукеров обойти вторую засеку противника или нет. Но потом полог шатра его откинулся, и внутрь проник туаджи, посланный Берке с поистине страшными вестями.

…Булгар в одночасье запылал под ногами монголов. Неожиданно для завоевателей и одновременно с тем слишком быстро и организованно, чтобы счесть восстание стихийным и случайным.

Первыми поднялись на завоевателей сыновья последнего эмира Абдуллаха, павшего при обороне Биляра. Алтын-бек и Алим-бек, ютившиеся на севере страны и изъявившие полную покорность, внезапно отрастили зубы: скрытно собрав несколько отрядов мятежных нукеров и предательски истребив монгольскую охрану, внезапным ударом разбили не успевший изготовиться к бою гарнизон Шелубея, целых две тысячи нукеров.

И тогда, вслед за столь яркой искрой, высеченной сыновьями эмира, вспыхнула вся страна…

Но эти шелудивые псы ни за что бы не решились на выступление сами, жги их огнем! Ибо даже при наличии на их земле трех туменов (Берке, Субэдэя, гвардии Бату и отрядов Аргасуна, разбросанных по гарнизонам), восстание жалких остатков былой мощи Булгара было обречено на скорую гибель. Кровавую гибель… И в этом Субэдэй был полностью прав: восстание вспыхнуло не просто так. Сыновья Абдуллаха решились на мятеж после того, как до них дошла весть из земель лесных мордуканов, именуемых эрзей: тумен Орду-Эджена уничтожен, чингизид убит. А с севера по Итилю в Булгар следует мощное войско кагана Улайтимура – пехота на судах и конница вдоль берега полноводной реки. Что к войску орусутов присоединились все воины эрзи, и что инязор Пуреш изменил монголам и также присоединился к врагу.

А ведь туаджи от Орду действительно давно уже не приносили никаких вестей…

Берке было выступил против стремительно набирающих мощь беков, но восстали все покоренные, коих по весне он собрал в свой тумен. Поначалу-то они изъявляли лояльность и на словах даже были готовы сражаться с сородичами, но, чуя неладное, темник приказал булгарам сдать оружие в обоз. Что же, это стало отличной проверкой их верности: покоренные, только-только набранные в тьму, воспротивились, пролилась первая кровь, и несколько частных схваток мгновенно обернулись настоящим сражением. Причем на сторону булгар переметнулись даже некоторые кипчаки! И тех, и других Берке истребил, однако, уничтожив три тысячи покоренных, еще полторы тысячи нукеров чингизид потерял в схватке с ними. Таким образом, его тумен в одночасье сократился едва ли не вдвое, и идти с остатками тьмы на сыновей Абдуллаха, усиливающихся с каждым часом, он не решился. Вместо этого темник начал спешно отступать к Булгару, к ставке ларкашкаки.

Сами беки пока также не решаются выступить на юг, но время сейчас играет именно на них. Пусть даже Бату, объединившись с Берке, обрушатся на мятежников, к тому моменту, когда они доберутся до врага, с севера на помощь булгарам поспеют орусуты. А если не поспеют, то Алтын и Алим просто уйдут к ним на соединение, не принимая боя.

А самое страшное, что сам Субэдэй со своим туменом оказался между молотом и наковальней. Он давно перешел Итиль, по которому сейчас следует могучая рать кагана Юрги из Улайтимура, выступление которого монголы прозевали, несмотря на всех лазутчиков. А ведь должен, должен он был об этом подумать, когда узнал, что навстречу ему следует войско из Арпана… Должен, но не подумал, недооценил, понадеялся на соглядатаев.

«Своим туменом»… Именно мысли о собственной тьме больше всего беспокоили и ярили Субэдэя. Да, жизни булгар для него не имели никакой ценности, он мог разом казнить хоть сотню в назидание остальным, и ничего бы в душе его не ворохнулось. Но ведь нукеров-булгар среди его урянхаев не менее, а то и более трети! И он вложил в них свои силы, волю, терпение, знание, наконец, он практически сделал их своими верными воинами! Если бы этот поход кончился успешно, если бы монголы и булгары взяли богатую добычу и честно разделили ее…

Вот только этот поход уже никак не может кончиться успешно, увы. И надо принять решение: истребить булгар, покуда до них не дошли вести с родины, где братья их подняли восстание против завоевателей, или попытаться выжать из покоренных еще немного пользы. К примеру, бросить на прорыв засеки, а после вдогонку сторожевому полку орусутов. Коли догонят, могут и числом задавить… А если и нет, если орусуты успели уже объединиться – ну что же. Тогда булгары сумеют нанести врагу определенный ущерб и задержат кагана Урпана, дав Субэдэю лишнее время увести тумен.

Эта идея понравилась нойону заметно больше, чем просто истребить своих людей, вырезав их спящими. Но… Если отправить вперед одних булгар, пусть даже с сотниками и десятниками урянхаями, станут ли они сражаться с орусутами? Или же перебьют командиров, оставшихся в подавляющем меньшинстве, ясно осознав, что их используют в качестве живого тарана? Второе, скорее всего, второе… Особенно учитывая, что ненависть к завоевателям не успела остыть в их душах. И не случится ли так, что, бросив на кагана Юрги покоренных, он не ослабит его, а, наоборот, усилит тремя тысячами им же подготовленных нукеров?

Скорее всего, именно так и будет. Значит, нужно вырезать их, этой же ночью вырезать.

Субэдэй ненадолго замер с оголенной саблей в руках, приняв наконец трудное решение, а после без сил опустился на ковер. В одночасье грозный полководец Чингисхана, одно лишь имя которого вселяло ужас в сердца китайцев, хорезмийцев, кипчаков, грузин и прочих врагов его господина, превратился в высохшего, одряхлевшего старика, который очень устал, который посвятил свою жизнь войне и на ее алтарь бросивший же сына. Но он горевал вовсе не о том, что по его приказу в ближайшую ночь будут оборваны жизни сотен нукеров – также чьих-то сыновей. Нет! Нойона трясло от осознания того, что успех орусутов есть следствие его же ошибки, прежде всего – его. Ведь не раздели он орду на несколько самостоятельно действующих туменов и не отправь большую часть их так далеко на юг, разве тогда орусуты осмелились бы выступить против монголов? Нет! А если бы и осмелились, то были бы разбиты в чистом поле. Теперь же придется бежать, бежать из Булгара, поджав хвост, бежать на юг. И уже в степях вновь собирать тумены воедино, заставив при этом многих покоренных усомниться в непобедимости монголов.

Тут жесткая усмешка прочертила губы нойона, а глаза его сверкнули холодной, безжалостной сталью. При мыслях о малейшем неповиновении покоренных, пусть даже крошечном намеке на их неверность и готовность восстать, перед внутренним взором Старого лиса предстал огромный холм, насыпанный из отрубленных голов предателей, и душевный покой к нему вернулся. Ошибка? Да. И что? Кто не делает ошибок?! После зимнего похода силы орды заметно поредели, туменам была нужна подпитка, и на юге чингизиды ее получат. Орусуты сумели разбить тьму Орду-Эджена? Жаль его, но нукеры на войне гибнут, такова их судьба. Главное – это конечная победа. И он ее добьется, обязательно добьется… Собрав все тумены воедино, он вернется в Булгар и предаст здесь все огню и мечу, утопит в крови, заставив уцелевших булгар содрогнуться от первобытного ужаса перед монголами, навеки забыв мысли о предательстве. И если орусуты окажутся столь глупы, что рискнут дать бой именно здесь – что же, Субэдэй вознесет Тенгри горячую мольбу и принесет богатые дары за такую милость. Ибо в поле он уничтожит объединенное войско каганов, после чего пройдет огнем и мечом по их уже беззащитной земле.

А если нет… То что же. У обоих Югри найдутся враги на собственной земле, враги среди орусутов. И если до настоящего момента Субэдэй не предпринимал особых усилий в их поисках, не стремился искать союзников среди прочих каганов, с коими пришлось бы как-то считаться, то теперь он изменил свое мнение. Внутренняя неурядица, борьба с прочими вождями раздробленной земли орусутов – вот что ослабит Улайтимур и Арпан, вот что отвлечет их нукеров с восточного рубежа. И тогда они будут сокрушены – так или иначе…

С этими мыслями нойон, не без оснований прозванный в молодости багатуром, пружинисто встал, отбросив сомнения, неуверенность и вызванную ими же старческую слабость. Нет, его черед еще не настал! В отличие от его врагов. С этими мыслями темник вновь хищно улыбнулся. Этой ночью прольется кровь предателей-покоренных, обильно прольется! И будет литься везде, докуда дотянутся сабли его нукеров, пока они следуют через Булгар в земли инязора Пуреша, этого лживого предателя. Зря он предал Орду-Эджэна, понадеявшись, что орусуты помогут ему разбить монголов, и за эту ошибку заплатит кровью его народ, оставшийся без воинов и вождя.

Глава 22

Царевна Нарчатка с потаенной болью смотрела на приближающуюся тьму монголов. Страх и острая жажда жизни терзали не по-женски мужественное сердце невысокой красавицы, чьи густые волосы горели рябиновым костром под яркими солнечными лучами, а в зеленых омутах колдовских очей рискнул утонуть любой из мужчин, осмелившийся в них заглянуть. И все же дочь Пуреша и царевна мокши, глядя со стороны, совершенно невозмутимо восседала в седле белоснежного красавца скакуна, не позволяя страху сломить собственную волю.

Ибо она, царевна Нарчатка, была сейчас живым знаменем для горстки воинов, успевших собраться в Серии, стольном граде крепости мокши. Собраться после того, как татарская орда вторглась в пределы их земель. Степи, подвластные инязору Пурешу, более всего подходят для действий татарской степной конницы, наносящей стремительные и внезапные удары. А ведь никто не мог себе даже в страшном сне представить, что монголы, коим инязор принес клятву верности, по-разбойничьи внезапно обрушатся на беззащитные земли мокши, истребляя и сжигая все на своем пути. И, учитывая, что конное войско их рассеялось широким веером отдельно действующих тысяч и даже сотен нукеров, нападая на практически беззащитные поселения и городки мокши, область, попавшая под вражеский удар, заняла не менее трети их земель.

Потянулись к столице беженцы, поодиночке, группами и даже целыми селениями – в основном бабы да дети. Старикам бежать куда менее сподручно… Но всего пара сотен воинов, оставшихся подле Нарчатки в Серии, не способна удержать деревянную крепость, к тому же слишком маленькую, чтобы вместить в себя всех надеющихся на спасение людей. И, наслушавшись ужасных рассказов о страшных зверствах монголов, не щадящих даже младенцев и беременных женщин, о жутких муках, кои принимают жертвы поганых, а также наглядевшись на отчаяние своих подданных, молящих о спасении и слепо в него верующих, царевна поступила не как слабая женщина, а как истинная дочь вождя. Она подняла отцовское боевое знамя и призвала всех боеспособных мужчин встать в ряды ее воинов, она раздала смельчакам все оружие, что смогла найти, и велела беженцам уходить от столицы, уходить на северо-восток. Но и так шансов спастись в далеких от Серии лесах у беженцев немного, особенно если монголы просто пройдут мимо стольного града, устремившись вслед за растянувшимися в степи обозами.

И потому Нарчатка отказалась от обороны крепости, где у нее были хоть какие-то шансы пережить вторжение врага. Нет, она вывела в поле крошечное войско уцелевшей мокши, надеясь, что две тысячи ратников, половина из которых плохо обучены и вооружены, дадут орде бой и сумеют забрать с собой сколько-то нукеров и сколько-то поганых ранят, тем самым замедлив татар. Ведь последним придется хоронить своих павших и лечить раненых, к тому же рядом – совершенно беззащитная и уже обезлюдевшая столица со всем добром. Царевна намеревалась сжечь Серию после того, как ее войско покинет крепость, но отказалась от этой мысли лишь потому, что время, потраченное монголами на обязательный грабеж, позволит сохранить жизни хотя бы части беженцев.

Ближники ее отца, оставшиеся подле Нарчатки, заклинали ее искать спасения вместе с прочими женщинами. Но дочь Пуреша отчетливо поняла: каждый воин ее крошечной рати осознает то, что он обречен. И что это знание подрывает волю мужей, отнимает их смелость, а в сече быстро лишит всяких сил. Такое войско дрогнет при первом же натиске поганых и побежит, не нанеся врагу никого урона, бесславно погибнув. Но! Если она, молодая, еще незамужняя девица и одновременно с тем наследница инязора останется среди мужей, никто из них не позволит страху овладеть своим сердцем. Нет! Видя, что царевна непоколебима в своей решимости защитить свой народ, мужи и сами не забудут, ради чего они вышли в поле и за кого принимают смерть. Они будут сражаться вдвое более стойко и яростно. И именно поэтому сейчас она находится подле воев, встречая татар, а не удаляется на северо-восток с другими женщинами своего народа.

Маленькая царевна, сделавшая не по-женски мужественный выбор…

Редкая цепочка лучников мокши выступила вперед, прикрывая немногочисленных копейщиков и основную массу топорщиков в центре малой рати, а два небольших отряда конных воев встали на ее крыльях. Опытные дружинники инязора и личные телохранители самой Нарчатки замерли позади пешцев – они ударят там, где будет сложнее всего, когда настанет скорбный час последней схватки.

Батый с ненавистью и презрением смотрел на жалкую горстку мокши, посмевшей встретить его орду в поле. Пожар ярости, вспыхнувший в его сердце при первом известии о мятеже булгар, лишь все сильнее разгорался с каждым днем из-за собственного бессилия и неспособности одним махом покарать тех, кто нанес удар ему в спину. Но Старый лис Субэдэй, чудом вырвавшийся со своими урянхаями из лесов эрзи и едва успевший уйти от удара орусутов из Улайтимура, потеряв при этом несколько сотен нукеров, прикрывших его отход, был, как всегда, прав… Мертвые не смогут отомстить, а живые, накопив ярость и усилившись, еще как смогут! Поэтому Батый, никогда не позволявший взять верх чувствам над разумом, когда речь шла о действительно важных решениях, увел монголов из Булгара, увел, не рискуя дать решающей битвы объединившимся каганам орусутов и бекам булгар. Нет, он увел орду, спасая жизни уцелевших нукеров, и обрушил свой гнев на предателей мокшан, приказав монголам убивать всех, от мала до велика. Так он надеялся усмирить пожар ненависти в своей груди, но тот все не стихал, требуя лишь больше крови и слез монгольских жертв. А сейчас, наблюдая, как изготовились к битве предатели, кои, по разумению ларкашкаки, должны были лишь трусливо ютиться в крепости, страшась высунуть нос за ее стены, он разъярился еще страшнее. Как ни странно, именно смелость врага стала причиной его негодования, ведь предатель просто не может быть храбрым! А эти все же решились дать бой…

И вот сейчас, справившись, наконец, с собственным горлом, до того сдавленным тисками праведной ненависти, вождь Западного похода гневно закричал, даже практически завизжал, плюясь и выдавливая из себя членораздельные слова:

– Вперед! Вперед!!! Убейте их всех, рубите головы, не смейте дать пощады предателям! Лишь царевну, царевну приведите живьем! Я сам вгоню деревянный кол промеж ее ног и спущу шкуру еще с живой, чтобы отправить в дар ее изменнику-отцу. Вперед!!!

Воля ларкашкаки – закон. И потому нукеры тумена Берке первыми устремились на мокшу, против своего обыкновения атакуя в лоб, без продолжительного обстрела лучников, без смертоносных «хороводов», подолгу кружащих всего в нескольких десятках шагов от врага. Впрочем, вдвое превосходя предателей числом, темник также начал обхватывать их крылья двумя отдельными тысячами всадников.

Сделав два, в лучшем случае три выстрела по накатывающей тьме поганых, пали все лучники мокши – пали от летящих в ответ монгольских срезней, пали, не сойдя с места, не попытавшись найти спасение за щитами соратников. Устремились навстречу татарам крошечные по сравнению с ворогом отряды всадников, смело ударив в лоб и ненадолго задержав нукеров Берке, пытающихся обхватить пешцев. Врезались в щиты мокши покоренные кипчаки, погибая на стальных наконечниках копий и одновременно с тем тараня единственный ряд копьеносцев, пробивая в нем широкие просеки. Завязли следующие за ними монголы в рядах топорщиков, а первые сотни степняков уже вклинились между отчаянно бьющимися всадниками-витязями и намертво вставшими ополченцами. И навстречу им, разделившись надвое, устремились отборные дружинники инязора, верные телохранители Нарчатки.

Сама царевна осталась под защитой всего лишь десяти избранных воев, так и не позволив сжимающему сердце страху овладеть собой, развернуть быстроного скакуна и искать спасения в бегстве. Лишь бледные, вытянувшиеся в полоску и крепко сжатые губы да расширившиеся зрачки выдают глубину охватившего ее ужаса – ужаса, так и не сломившего храбрую дочь инязора!

Но и ей, и каждому ратнику мокши, и каждому монгольскому нукеру совершенно ясно, что яростная схватка вскоре кончится. И тогда на поле останутся лишь тела павших защитников племени, сполна выполнивших свой святой долг, да трупы неудачливых захватчиков.

Но в тот самый миг, когда знамя Пуреша рухнуло наземь вместе с пронзенным стрелой знаменосцем, а монголы, истребив немногочисленных всадников врага, принялись стремительно охватывать вдвое сократившийся отряд ополченцев, замыкая вокруг него губительное кольцо окружения, – в этот самый миг в тылу орды Батыя вдруг во множестве заревели турьи рога русских дружинников.

Русь явилась на поле боя!

Так и не дождавшись появления врага, мы отправили вперед небольшой разъезд, вскоре вернувшийся с поразившей нас и одновременно обрадовавшей вестью: на месте стоянки татар обнаружилась жуткая бойня. И подавляющее число убитых – булгары. Ожидать появления ворога было просто глупо – судя по числу убитых, тумен Субэдэя разом сократился на треть. Лично я объяснил себе произошедшее тем, что в Булгаре вспыхнуло восстание, как я на то и рассчитывал, и Старый лис успел узнать о нем ранее покоренных.

Последующее преследование врага не дало никакого результата – у нойона по итогам вышло два дня форы, и даже стремительно продвигающиеся вперед разъезды черниговских ковуев не смогли нагнать урянхаев. Правда, как позже выяснилось, Субэдэй едва не попал под удар рати базилевса, следующей с севера, но Юрий Всеволодович вполне обоснованно не стал атаковать с ходу, постаравшись разведать, с кем столкнулся и какие у противника силы. А когда стало понятно, что силы эти невелики, было уже поздно – перебив в нескольких жестоких стычках арьергард врага, прикрывающий отступление тумена и сумевший увести преследователей в сторону, базилевс уже не смог нагнать хитроумного темника.

На Булгар мы выступили через несколько дней, объединившись с беками и дав небольшой отдых рязанской рати, остро нуждавшейся в нем после продолжительного перехода. Да и владимирским воям передышка не помешала, а сыновья последнего эмира Волжского Булгара успели за это время увеличить свою рать до десяти тысяч всадников. Но когда это огромное и, я бы сказал, довольно громоздкое войско добралось до зимней ставки Батыя, нас встретили лишь уже остывшие угли на черном пепелище.

Татары покинули страну без боя. Но, как потом выяснилось, причиняя максимальный ущерб на своем пути, докуда смогли дотянуться. А ведь дотянуться, учитывая общую мобильность монголов, рискнувших двигаться без обоза и выживающих за счет тотального грабежа, поганые смогли до многих еще не до конца опустошенных поселений, оставляя после себя лишь очередные пепелища.

И исклеванные воронами обезображенные трупы своих жертв…

Когда до беков дошли вести о страшном бедствии, обрушившемся на их народ, горячие наследники эмира Булгара вознамерились тотчас отправиться вдогонку. Однако все понимали, что собственно булгарскую рать, состоявшую в основном из ополченцев-субаши и лишь незначительного числа профессиональных воинов-бахадиров монголы разобьют и не заметят. Рисковать же собственными конными дружинниками в бою с элитными тургаудами никто из князей не стремился.

Но все же на общем военном совете вождей было принято решение преследовать врага только конницей и дать Батыю генеральное сражение, не позволив ему уйти степями на юг. В конце концов, с учетом булгар, у нас под рукой собрался кулак из двадцати тысяч всадников, равный монгольскому войску. И пусть без пехоты схватка с врагом будет равной, но все же в случае успеха мы обезглавим орду и уничтожим ее ударную силу – закованную в броню гвардию. Вполне возможно, что без военного гения Субэдэя и собственно ларкашкаки Западного похода, оставшиеся чингизиды не решатся вновь напасть на Русь, так что риск оправдан. А последним аргументом в пользу преследования стало твердое обещание базилевса защитить народ инязора Пуреша, данное еще перед битвой с Орду-Эдженом, ведь Батый повел тумены как раз на мокшу.

Такими обещаниями люди уровня базилевса, особенно русского базилевса, правящего народом, испокон веков чтящим честность и твердость в выполнении обещаний, не разбрасываются.

Далее нас ожидало долгое, выматывающее преследование монголов. Чтобы противник не всполошился заранее, вперед разослали дозоры из ковуев, внешне схожих с половцами, дав им трофейных лошадей и постаравшись вырядить их таким образом, чтобы при встрече с разъездами татар последние могли принять их за своих же покоренных. Кроме того, при встрече с ворогом нашим дозорам строго-настрого запретили атаковать, кроме уж совсем крайних случаев. Мы сделали ставку на внезапность, желая максимально сблизиться с монголами и ударить уже тогда, когда враг не сумеет избежать битвы.

К сожалению, первые встречи нашего авангарда и вражеского арьергарда случились уже в землях Пуреша. Это притом что, насмотревшись на замученных и зверски убитых жертв монголов еще в Булгаре, считай, все войско единодушно спешило вперед на пределе сил, страстно желая догнать поганых и наказать их за злодеяния. После увиденного ни у кого из воев не было проблем с мотивацией – проблемы возникали со снабжением и лошадьми, страдающими от стремительного марша. Но даже терпя лишения, воины перли вперед на морально-волевых: булгары – страстно желая отомстить, немногочисленная мордва – еще и стремясь успеть спасти хоть кого-то из своих, ну а русичи… Русичи, ясно поняв, что все эти ужасы могли ждать их землю и их родичей, твердо решили разобраться с ворогом до того, как он сможет повторить вторжение во владения Рязани, ударить по Чернигову или Владимиру.

И все одно настигли мы поганых уже практически у самой столицы мокши, Серии.

К нашей великой удаче, Батый и Субэдэй, как видно, не ждали погони, и трюк с «ряжеными» действительно позволил подобраться к тыловой охране противника и атаковать внезапно. Времени на доклады не оставалось, опасность обнаружения нашей рати перевесил риск, связанный с настороженностью монголов из-за не вернувшихся из дозоров разъездов. Воям пришлось действовать, и, как оказалось, проколов и осечек никто не допустил!

Впрочем, служба тыловых дозоров у монголов оказалась организована так себе, если честно…

Но вот наконец наше полностью изготовившееся к битве войско нагнало поганых. Нагнало в тот момент, когда часть татар орды увлеченно добивает горстку мокши, а другая часть – наслаждается зрелищем избиения. Силы условно равны: пусть часть ордынцев и успела втянуться в схватку, главное, что гвардия тургаудов, стоящая в центре, в бой еще не вступала. На флангах же ордынской рати собралась легкая конница – впрочем, при определенных обстоятельствах лучник-степняк не менее опасен, чем бронированный батыр. Но и у нас есть собственная стрелковая конница…

Девять тысяч булгар полетели вперед, натягивая луки на скаку. Впрочем, воодушевившиеся возможностью скорой мести субаши на деле могут и не вытянуть стрелковой дуэли и даже встречного боя с легкими всадниками татар. Но именно по ним монголы ударят стрелами, обрушив на булгар настоящий град срезней, и не один! Увы, но, по сути, воинов беков мы сейчас используем в качестве живого щита. Однако главная их задача – скрыть сокрушительный таран русских дружин, скрыть за глубиной строя.

Пусть это и не очень правильно по отношению к союзнику, но зато верно по логике боя. По крайней мере, булгары ведь сами рвутся в бой, и у любого из них есть шанс доскакать до врага с оголенной саблей в руках и призвать его к ответу за все свершенные злодеяния.

Тяжелая же конница гридей разделена на три отряда: владимирская и новгородская рати базилевса бронированным трехтысячным клином атакуют в центре. И чуть меньшие клинья земли Рязанской и Черниговской (по две тысячи воев каждый) намечают удары на стыках монгольской гвардии и ее флангов. Кроме того, на правое крыло монголов нацелилось ополчение рязанского порубежья и младшая дружина Юрия Ингваревича, состоящая из конных стрелков в кольчугах и уцелевших ратников пограничных крепостей. Плюс ко всему ополчение черниговских ковуев в полном составе – все вместе что-то около двух с половиной тысяч средней конницы.

В числе этих воев оказались и мы с Коловратом да Микулой.

Против левого же крыла поганых встали пять сотен уцелевших булгарских бахадиров и такое же число отборных бойцов инязора Пуреша, умеющих сражаться верхом. А кроме того – тысяча младших дружинников уже Юрия Всеволодовича. Отряд, не сильно уступающий нам числом, но заметно превосходящий в мотивации, учитывая настрой булгар и мокши…

Так вот, именно сейчас перестроившаяся на марше союзная конная рать устремилась на врага под рев турьих рогов. Устремилась в атаку, намереваясь протаранить поганых в лоб безо всяких хитростей, обманных маневров и прочих затей, коими славятся и монголы, и прочие степняки. Но ведь мы на ровном, словно стол, поле, видимость до горизонта отличная, а тот факт, что увлеченные схваткой с мокшей татары пропустили наше приближение, в сущности, есть настоящее чудо. Но спрятаться здесь действительно негде, и засаду вороги нам устроить уже никак не успеют. Нам сейчас главное – доскакать второй волной. А уж при встрече грудь в грудь русские дружинники имеют явное преимущество над тургаудами.

Надеюсь, и остальные вои также сумеют показать себя в бою…

Эпилог

Батый смотрел на приближающуюся к его нукерам едва ли не полнокровную тьму булгар и никак не мог поверить в свою удачу. Орусуты! Сами! Явились на битву!!! Явились лишь конной ратью, оставив малоподвижных и практически беспомощных в степи пешцев в Булгаре. И пусть последние весьма крепки при обороне крепостей, но что им противопоставить легким конным стрелкам вне их стен?

Удивительно, что орусуты вообще смогли настичь монголов. Впрочем, добравшись до земли мордукан, нукеры ларкашкаки здорово замедлились, уже без спешки собирая обильную дань крови предателей и заодно безжалостно их грабя. Преследования никто не опасался – ни один из темников не мог предположить, что враг рискнет разделить не столь и многочисленное по сравнению с самой ордой войско. Но орусуты рискнули… И тем самым они засунули голову в пасть тигру, к тому же наверняка оголив рубежи своих земель.

Хах, и ведь эти безумцы, слава Тенгри, еще на что-то надеются!

Вот только на что?!

Свирепо оскалившись, ларкашкаки громко рявкнул, со злобным удовлетворением произнеся вслух всего одно слово:

– Стрелы!

А больше внуку Чингисхана ничего говорить и не пришлось: по всей тьме гулко забили барабаны, взревели рога, заколыхались бунчуки, и навстречу приближающимся к орде булгарам устремился настоящий ливень стрел.

Ополченцам-субаши показалось, что густой рой монгольских срезней закрыл от них небо. Ни один булгарин еще даже не успел приготовиться к собственному выстрелу, ведь их составные луки уступают монгольским, а многие вои вооружены и вовсе простыми однодревковыми, подходящими скорее для охоты, нежели для настоящей битвы. Спустя всего пару-тройку ударов сердца на устремившихся к татарам всадников обрушился град стрел, безжалостно хлестнув по непокрытым головам и плечам воев, раня открытые холки, бока и даже крупы лошадей. Старуха с косой в один миг вырвала из рядов субаши несколько сотен пронзенных срезнями всадников, павших под копыта лошадей. А порой и со всего размаха разбивающихся о землю вместе с ранеными скакунами, разделившими печальную участь хозяев.

Только то, что булгары атаковали в неплотном, разомкнутом строю в несколько рядов, уберегло ополченцев от значительно больших потерь. Хотя нашлось немало и тех неудачливых мужей, кто просто не успел увести коня от столкновения с павшими впереди соратниками. Но разве у монголов недостаточно стрел? Разве не славятся они опытными, искушенными в битвах лучниками? Против своего обыкновения ударив по противнику с места, на пределе мощности своих составных луков, поганые успели дать шесть слитных залпов, прежде чем наполовину выбитые булгары наконец-то доскакали до врага. Субаши также успели сделать кто два, а кто три выстрела в ответ, и, словно обезумев от страха и охватившего их гнева, они наконец-то сцепились с татарами в яростной схватке.

Впрочем, если на крыльях орды, где булгар встретили легкие всадники урянхаи и нукеры Аргасуна – те, кому посчастливилось живыми вырваться из Булгара, – завязался в целом равный, неуступчивый бой, то в центре… В центре все кончилось очень быстро. Самые искусные стрелки-хорчины, владеющие к тому же самыми мощными составными луками, нанесли субаши наибольшие потери. А когда последние уже практически доскакали до монголов, хорчины организованно и заученно расступились, пропуская вперед тургаудов.

И бронированная гвардия Батыя ударила булгарам навстречу.

Они даже не пытались взять особого разгона – да и зачем он им? Монгольские гвардейцы искусно владеют копьями-чжидами в ближнем бою: подобравшись к противнику, они наносят укол обеими руками, используя именно их силу, а не скорость своих не очень-то и резвых скакунов. И этой силы большинству опытных тургаудов вполне достаточно, чтобы, к примеру, пронзить кольчугу врага, глубоко утопив наконечник в его плоти, или пробить седельную луку, ранив и наездника, и его коня. Да и вместо луки вполне может оказаться вражеский щит. Наконец, используя загнутые внутрь крюки, поганые умело цепляют кромки щитов противников, открывая их для стремительных уколов соратников. А то и вовсе стаскивают ими ворогов из седла.

И что могли противопоставить бездоспешные ополченцы-субаши, вооруженные в большинстве своем лишь саблями, опытнейшим тургаудам? Тургаудам, закованным в сверкающие на солнце стальные панцири худесуту хуяг и вооруженным длиннодревковыми чжидами?! Разве что стойкость и храбрость, но ведь и лучшим из лучших монгольских батыров храбрости не занимать. Наконец, в центре гвардейцы оказались заметно многочисленнее булгар, а потому и схватка их была скоротечна и кровава, закончившись полным истреблением атакующих.

Впрочем, главную свою задачу субаши все же выполнили – отвлекли внимание от бодро рысящих владимирских и новгородских гридей, вот-вот готовых сорваться в галоп, чтобы протаранить поганых. Но, зная силу копейного удара орусутов, тургауды тотчас развернули коней, спешно отступая от дружинников базилевса, а вперед вновь двинулись хорчины. Отлично организованные и великолепно обученные гвардейцы монголов прошли сквозь строй друг друга плотными группами, словно манипулы римских легионов. И уже сорвавшихся на галоп витязей Новгорода, Владимира, Суздаля, Ярославля, Москвы, Белоозера, Торжка и Твери, Переяславля – всех их встретил град монгольских срезней, ударивших по скакунам всадников, следующих на острие клина.

Впрочем, первый залп поганых не принес особого результата: полностью бронированные богатыри, лучшие из лучших воев старших дружин, ждали обстрела противника. А потому и скакуны их защищены нагрудниками из дощатой брони, стальными налобниками и кольчужной попоной. Но вражеский залп был далеко не единственным, и в конце концов вражеские срезни нашли свои цели – глаза, уши скакунов, ничем не защищенные ноги животных, рассекаемые широколезвийными наконечниками монгольских стрел… Чьи-то жеребцы обезумели от боли и перестали слушаться наездников, выбиваясь из клина, некоторые и вовсе сбросили хозяев, а некоторые рухнули вместе с ними.

И все же поганые не смогли остановить русичей ливнем стрел!

Однако к этому хорчины и не стремились: выпустив каждый по три срезня, они сноровисто развернули своих отборных, самых легконогих кобыл, спешно бросив их назад. После чего стремительно отступили в широкую брешь в строю тургаудов, втягивая в расставленную Субэдэем ловушку клин преследующих их гридей. И ведь занятые преследованием и полностью уверенные в скорой победе, русичи слепо втянулись в эту самую ловушку.

Старый лис в начале битвы находился подле Батыя, а после появления орусутов принял командование над гвардией, прекрасно понимая, что именно столкновением с ней решится исход боя. Ясно понял нойон и то, что на ложное отступление времени не остается, и что привычно вытянуть врага на себя, подставив под удар тяжелой конницы, не выйдет. Но ведь все равно Субэдэй сумел придумать ловушку для орусутов, и успешно воплотил ее в жизнь, возглавив тургаудов и хорчинов. Именно по его приказу батыры, вооруженные чжидами, разомкнули строй, оставив для конных стрелков и преследующего их врага широкий просторный коридор. А вот когда клин отборных всадников базилевса, разогнавшихся в рывке, нагнал лучников, смяв и стремительно изрубив их задние ряды (при этом преодолев коридор наполовину его глубины), вот тогда нойон и приказал тургаудам атаковать.

И тургауды с короткого разбега врезались в противника, словно тисками сжав клин дружинников. Орусуты едва только успели развернуть скакунов к врагу.

Увы, лобового тарана у воев базилевса не получилось, их все-таки заманили в ловушку, мгновенно захлопнувшуюся в подходящий миг, выбранный опытным Субэдэем. Неслучайно ведь славный багатур считался лучшим темником Чингисхана! Тем более он уже имел дело с батырами орусутов на Калке, где так же умело заманил отборную рать Мстислава Удатного и Даниила Галицкого под удар «молота» тургаудов.

А теперь нойону показалось, что, сделав круг, история повторилась. Что еще немного, и он прославит свое имя очередной громкой победой.

Вот только не учел Субэдэй, что в этот раз войско русичей имело единое командование, четкий план битвы, и что все три рати (владимирская, рязанская и черниговская) действовали заодно, а не вступали в сечу поочередно, как на Калке.

И когда Старый лис заметил еще два клина бронированной конницы орусутов, успевших изменить направление удара – в тыл гвардейцам! – он уже ничего не смог предпринять.

Под гулкий рев турьих рогов русичи протаранили оба отряда тургаудов, буквально проткнув их строй насквозь. Набравшие разгон тяжелые жеребцы гридей просто стоптали или сшибли низкорослых и легких монгольских коньков, оказавшихся на их пути. А ударившие в спины поганым пики русичей пронзили когда двух, а когда и трех ворогов каждая – ворогов, порой даже не успевших развернуться лицом к дружинникам. И только-только наметившийся разгром витязей базилевса быстро перетек в жестокую, яростную схватку – даже свалку яростно убивающих друг друга бронированных витязей и батыров. Исход которой после удара черниговских северян и рязанских вятичей быстро стал клониться в пользу русичей.

Не менее яростная схватка развернулась и на флангах – там, где менее половины субаши доскакали до противника и вступили с монголами в ближний бой. Поганые, быть может, и не приняли бы его, но Субэдэй решил не оголять крылья гвардии, уверенный в том, что главный удар орусуты нанесут в центре. Однако он дважды просчитался – и с примерной оценкой численности войска врага, умело скрывшего лавой булгар приближение второй линии своих лучших всадников, и с планом на битву базилевса, во многом подсказанным рязанским князем, внимательно слушающим, в свою очередь, мысли одного новоиспеченного боярина. Так что степные лучники, довольно успешно справляющиеся с отчаянно кидающимися на них ополченцами (стремящимися отомстить за чудовищное разорение своей земли), уйти от удара подкрепления орусутов уже не успели.

На правом крыле порубежники и младшие рязанские дружинники смело врубились в толпу степняков, тараня поганых копьями и яростно рубя их саблями и чеканами, круша булавами. В то время как черниговские ковуи принялись обтекать монголов, одновременно с тем засыпая их ливнем срезней. Впрочем, поганые им не без успеха отвечают, вот только лучников, способных вести перестрелку, у татар осталось откровенно мало.

А вот на левом крыле битвы в ряды ворогов с неистовой яростью ворвались лучшие воины мокши и бахадиры булгар, чьи клинки молниями засверкали на солнце, вскоре обагрившись монгольской кровью – час праведной мести настал! Обтекать же поганых, стремясь в конце концов окружить их, пришлось младшим дружинникам базилевса. Яростная сеча закипела в степи у стольного града мокши, но чаша весов победы, к вящему изумлению Батыя, стала неуклонно клониться в пользу орусутов.

Тогда по приказу ларкашкаки из боя с ополчением мокши спешно вышел тумен Берке, поредевший еще на тысячу с лишним нукеров. Уже заметно уставшие монголы устремились в новую схватку, надеясь остановить владимирскую младшую дружину и ковуев. В то время как оставшиеся стоять на месте пешцы Нарчатки не успели даже осознать своей удачи.

Впрочем, избегать боя оказалось не по сердцу храброй царевне. Словно искушенный множеством битв опытный полководец, она вдруг почувствовала, что в сражении настал переломный момент, когда даже небольшое усилие способно принести окончательную победу. И в этот самый миг она с силой ударила пятками в бока жеребца, посылая его вперед сквозь строй расступающихся перед ней воинов и увлекая их за собой на врага, и так пятящегося под натиском булгар и русичей.

Увлекая, словно живое знамя!

Злая насмешка судьбы: именно удар плохо обученных и столь же плохо вооруженных пешцев мокши, кои должны были стать легкой добычей татар, сломил волю Бату-хана и лишил его мужества. Ведь Нарчатка, сама того не зная, направила своих людей именно на горстку оставшихся подле ларкашкаки телохранителей. И тогда внук Чингисхана, великого «потрясателя вселенной», просто испугался – испугался поражения и следующего за ним бесчестия, испугался скорой смерти и следующего за ней забвения… Он не принял бой с теми, кого недавно презирал и одновременно ненавидел – нет, с горсткой личников он спешно ускакал, едва разминувшись с практически добежавшими до монголов пешцами мокши.

Батый бежал, – надеясь, что соберет сражающиеся на юге тумены и еще вернется, чтобы отомстить.

Батый бежал, разом лишив мужества большую часть своих нукеров, ведь весть о том, что ларкашкаки оставил все еще сражающееся войско, мгновенно облетела орду. Все монголы, кто еще мог развернуть коня и направить его в бескрайнюю степь, покуда орусуты не замкнули вокруг туменов гибельное кольцо окружения, тотчас поспешили это сделать. Преследуемые ковуями, булгарами и мокшей и безжалостно истребляемые ими, словно дикие звери! А вот Субэдэй-багатур так и остался подле гвардии, гибнущей под яростным натиском дружинников базилевса. Ибо нойон твердо для себя решил, что не покроет седую голову позором бегства на закате жизни. И что второе крупное поражение за свою жизнь после неудачной Бараньей битвы с булгарами он хотя бы частично искупит собственной кровью.

Вскоре так оно и случилось… Оставшиеся подле темника телохранители один за другим пали, закрывая своими телами невозмутимо восседающего на белоснежном скакуне нойона. И наконец строй их окончательно развалился под яростными ударами ратника, закрутившего вокруг себя настоящий вихрь из двух словно бы белых мечей.

Невесело усмехнувшись тому, что под конец жизни судьба свела его с достойным противником, настоящим и наверняка известным багатуром, Субэдэй оголил свой клинок. После чего стремительно, по-молодецки рубанул по врагу, рассчитывая, что оружие из индийской стали кара-табан разрубит мечи орусута так же легко, как и любые другие. Резво полетело навстречу витязю острие черной сабли, нацеленное в его горло, но уже на полпути столкнулось с блоком развернутого плашмя меча. И бессильно отскочило от него, пусть и оставив на новгородском харалуге глубокую зазубрину, в то время как правую кисть изумленного темника пронзила острая боль от отдачи. А уже в следующее мгновение голова его взлетела высоко в воздух, отделенная от плеч рубящим ударом второго меча орусута.

Последним, что увидел потрясенный Субэдэй в своей жизни, стал яростный блеск голубых глаз русича. А богатырь Евпатий, за искусство сражаться обеими руками носящий почетное прозвище Коловрат, уже устремился к следующему противнику, так и не поняв, что сразил истинного вождя Западного похода поганых…

Content

Даниил Сергеевич Калинин
Злая Русь. Царство

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог