Валерий Киселёв

Реквием «Вымпелу». Вежливые люди

С легендой, придуманной для службы

Осенью 2013 года и весной 2014-го я побывал в Первом пограничном кадетском корпусе имени Героя Советского Союза, генерала армии Вадима Александровича Матросова, расположенном в Царском Селе. Фотографировался с воспитанниками у бюста Матросова, встречался с ними на Уроке Мужества.

Готовя этот материал, вспомнил, что именно бывший начальник Пограничных войск КГБ СССР и стал крёстным отцом автора документально-художественного исторического повествования «Реквием „Вымпелу“. Вежливые люди» Валерия Юрьевича Киселёва, ныне полковника запаса.

А ещё я неустанно размышлял: вот эти ребята пришли на смену тем, кому страна доверяла свои луга и реки, горы, поля, леса… И, может быть, кто-то из нынешних кадетов встанет в строй такого же подразделения «Вымпел», которое, вероятно, есть или обязательно будет. Ведь без специалистов высочайшего класса немыслимо решение политических и военных задач в нынешнем взрывоопасном мире. Не исключаю, что среди кадетов есть и те, чьи отцы и деды причастны к событиям, скрупулёзно воспроизведённым талантливым пером писателя Киселёва.

Как писателю и профессиональному военному, мне было интересно увидеть, что автор взял на вооружение и философскую сказку, и мистическую притчу, и повесть, и новеллу, и прозаические поэмы, закольцевав все их в слово «реквием». Такое жанровое разнообразие говорит не только о военном писателе, многое повидавшем на своём веку, но и о литераторе, стремящемся не утомить читателя крупным произведением, а придать ему свою полифонию и свой почерк.

Серьёзная по объёму и событиям, количеству персонажей, географических точек книга Валерия Киселёва становится, по сути, уникальным учебником для спецназовцев, тем кладезем мудростей, которые почерпнуты из светлых глубин душ настоящих офицеров и учителей. Людей, которые иногда долгие годы не могли показать своего лица, рассказать о том, какой ценой решались поставленные перед ними задачи в разных странах мира. Это таким, как полковник Бояринов, не ставили на могильных плитах точную дату гибели; это им, спасшим Краков от фашистского уничтожения, ставили памятники; это о них звучит песня «Стоит над горою Алёша…» Это о них поэтическое исповедальное произведение Валерия Киселёва «Реквием “Вымпелу”. Вежливые люди».

Недавно мне посчастливилось присутствовать на торжественном собрании, посвящённом 45-летию создания КУОС[1]. Я увидел убелённых сединами ветеранов, услышал здравицы и песни, посвящённые людям с легендами для службы. Они и сами есть те легенды, о которых взялся рассказать их собрат по специальной разведке, полковник запаса В. Киселёв. И радостно, что из небытия выходят события и фамилии, долгие годы, жившие под грифом «секретно».

Очень хочется, чтобы данное произведение попало в руки тех, кто начинает свою службу, примеряет офицерскую форму. Опыт, изложенный в «Реквиеме…», поможет им менее болезненно преодолеть те испытания, которые приходятся на долю служивого человека. Ибо за этим опытом – человеческие судьбы и жизни.

Владимир Силкин, заместитель председателя Правления Московской городской организации Союза писателей России, лауреат Государственной премии России, заслуженный работник культуры РФ, начальник Военно-художественной студии писателей Культурного центра имени М.В. Фрунзе Вооружённых сил Российской Федерации

О названии этой книги

«…Слово «реквием» – это мысли о лучших годах, о несбывшейся мечте.

Это целая Ода, посвящённая памяти героев…»

Название «реквием» в книге соответствует переносному значению данного слова. Даже трудно представить другое название. Это попадание в десятку! Уже нет такого отряда «Вымпел», о котором с большой любовью и душевной болью пишет автор. Бойцы того легендарного подразделения живы и сегодня и служат Родине во многих городах нашей страны. И это не печаль об ушедшем времени, это – радость воспоминания лучшей жизни!

Мне не раз приходилось быть свидетелем встречи ветеранов «Вымпела» в Москве, Калининграде, Владивостоке, Находке, Перми и даже в Праге. Трудно описать выражение глаз, эмоции этих людей. Они даже обращаются часто друг к другу словом «брат». И именно они сегодня, живые, целеустремлённые и убеждённые в справедливости своей службы Отчизне, скорбят, что их мечта не нашла продолжения в современной России…

«Вымпел» в их жизни останется навсегда как память о молодости, братстве, верности своему долгу, о погибших и умерших товарищах.

Реквием – память о том, что никогда уже не повторится, память о доблестном прошлом. И эта память останется на страницах книги. Я думаю, что «вымпеловцы» ещё будут возвращаться к этой теме множество раз и их дружба и верность друг другу не забудутся и не пройдут никогда.

Эта книга представляет большой интерес для жён, родителей (некоторые, возможно, и не знали подробности службы «вымпеловцев»). В воспитательном плане эта книга нужна молодому поколению – детям, внукам.

Только «Реквием»! – таково мнение «деда»[2].

Савинцева Светлана Александровна, супруга ветерана разведки полковника

Е.А. Савинцева

Энциклопедическая справка

Первоначально слово «реквием» означало:

1) богослужение по умершему;

2) траурное вокально-музыкальное произведение.

Но развитие светской музыкальной культуры, в том числе оперного искусства, сказалось на дальнейшей эволюции этого слова. Постепенно оно перешло в концертную практику: Бетховен, Лист, Гуно, Моцарт…

Реквием сочиняли не только для церкви, нередко по заказу – как частных лиц, так и государственных мужей, а также по причине личных утрат композиторов (Дж. Верди, И. Брамс и др.).

В советской музыке «Реквиемом» называли вокально-симфонические произведения с русским текстом, посвящённые памяти героев. Постепенно это слово стало употребляться в переносном смысле: память о прошедших годах, о любви, о лучших годах, о несбывшейся мечте и т. д.

Уже очень давно слово «реквием» широко известно и часто употребляется в произведениях не только музыкальных. Примерами может служить и довоенный «Реквием» А. Ахматовой (поэма), и «Реквием» Р. Рождественского 1962 года (поэма), и «Реквием оптимистический» А. Вознесенского 1970-го года (стихотворение), и фильм «Реквием мечте» (США), и «Реквием по науке» (статья в журнале «Наука и жизнь») и т. д.

Но всё же наиболее популярным это слово продолжает оставаться в музыкальных произведениях, и, как подтверждение этому, – песня на стихи Марины Цветаевой «Реквием по мечте». «Я обращаюсь с требованием веры и с просьбой о любви» – что это, если не реквием?!

Поэтому «Реквием…» – это мысли о лучших годах, о несбывшейся мечте, о потерянной любви… Это Ода, посвящённая памяти героев.

Часть первая. В поисках знаков препинания

Посвящается офицерам ОУЦа[3]:

Виктору Ирванёву, Алексею Коржавину, Владимиру Звереву, Юрию Скороходову

Наши обычаи не имеют ничего общего с правилами иных времён, и поэтому о победах многих людей можно сказать так: «Да, ты велик, но лишь по сравнению с такими же другими, а не по сравнению с собой, прежним… Когда ты совершал свои настоящие подвиги!»

Эта мысль прокручивалась в моей голове, не давая покоя. Я не мог до конца понять, как это относится ко мне? С такими думами меня буквально «поймал» мой начальник отдела на одном из поворотов трёхкилометрового круга для кроссов.

– Давай, срочно к командиру… Прямо так, не переодеваясь.

Я, не останавливая свой бег, завернул к штабу и через минуту заскочил в кабинет к Хмелёву.

Комната была большая. Мне всегда казалось, что она была слишком тёмная и мрачная. Несмотря на два окна, света в ней было мало. Накуренный, спёртый воздух ударил после морозного леса в нос так, что перехватило дыхание.

Наш командир, контр-адмирал Хмелёв, был человеком опытным и мудрым. После его назначения мы были польщены, что разведчик такого высокого оперативного мастерства будет командовать нами. Мы все, конечно, были в душе воины-спецназовцы, но тянулись к оперативному искусству как к лучшей защите во время наших боевых операций. И когда мы узнали, что Владимир Александрович был в прошлом резидентом советской разведки в Японии и проработал там очень длительное время, мы были удовлетворены. Значит, и направление деятельности подразделения будет агентурно-оперативным.

– Заходите и присаживайтесь, – встретил меня контр-адмирал. Человек общительный и внешне дружелюбный, он быстро находил общий язык с подчинёнными. – Как дела? Как идёт подготовка в вашей группе?

Я абсолютно не понимал: «Чего это он от меня хочет? Почему спрашивает про мою группу? Неужели кто-то «залетел»? И стал осторожно докладывать о ходе подготовки.

– Сейчас идёт отработка слаженности группы в наружном наблюдении. Ходим за учебными объектами. Одновременно отрабатываем операции по связи в городе, готовим тайниковые операции. Все отчёты о работе в штабе. А что, что-то случилось? – не выдержал я.

– Нет, нет! Всё в порядке, – затягиваясь сигаретой, проговорил Хмелёв. – Мы просто ждём ещё людей.

У меня отлегло от сердца. От срочного вызова к командиру обычно ничего хорошего не ждёшь.

Пока я раздумывал над этим, в кабинет заглянули два офицера из соседнего боевого отдела: Юра Скороходов и Валера Первушкин. Это были два наиболее подготовленных боевика. Оба физически крепкие, подтянутые и выносливые. Первушкин вообще был уникальным – при всех его лучших профессиональных качествах – это ещё и образец фигуры древнего гладиатора. Но главной ценностью было то, что они служили в последнем составе «Каскада»[4] и показали очень неплохие результаты работы. Можно было сказать, что они были специалистами по Афганистану.

– Ну вот, теперь все в сборе, – начал командир, поздоровавшись за руку с не менее удивлёнными ребятами: «Чего это нас так срочно вызвали?» – и продолжил:

– В Сочи отдыхают семьи руководства, первых лиц Демократической республики Афганистан. Жёны с детьми, братья руководителей партии, ХАДа[5], Царандоя[6], Министерства обороны. Прилетели они на личном самолёте нашего председателя КГБ двадцать дней назад. Завтра на этом же самолёте должны возвращаться в Кабул. – Хмелёв встал и всё же приоткрыл форточку, впустив немного свежего воздуха. Сел опять за стол и продолжил:

– По оперативным данным ХАДа (местный КГБ), два или три неустановленных родственника из этой отдыхающей группы собираются во время перелёта из СССР в Афганистан захватить самолёт и угнать его в Пакистан, а там выдвинуть требования под угрозой убийства всех, кто находится на борту.

Вам необходимо сопроводить этот самолёт и не допустить захвата. Получаете командировочные и деньги в ФИНО, указание я уже дал. Необходимые средства, оружие подготовит Гурьянов. Он тоже ждёт вас. И на моей машине через час выезжаете в аэропорт. Далее… самолётом в Сочи. Там вас уже ждёт наш представитель КГБ в Афганистане Михаил Сергеевич… Старшим назначается… – адмирал ткнул пальцем в меня и назвал мою фамилию.

Я напрягся и выпрямился. Такого уровня задач у меня ещё не было. Да и понятия, как их решать, пока тоже не имел. Я лишь сказал: «Есть!» И задал не самый умный вопрос, потому что, если не сказал, значит…

– Владимир Александрович! Известны ли точнее фамилии тех, кто собирается захватить самолёт? Есть ли у них какое-либо оружие? И, в случае действий с их стороны, что нам с ними делать?

Хмелёв встал из своего кресла и пересел поближе к нам:

– Никакой другой информации у меня нет… Там, – он показал куда-то вверх, – это воспринято как серьёзная угроза. Решено задействовать нас… Мы, посоветовавшись, выбрали самых… короче, вас. Будете разбираться на месте. Времени нет.

Мы встали и направились к выходу.

– Задержись на минуту, – окликнул меня адмирал. И когда мы остались одни, проговорил:

– Надо всё сделать без стрельбы, кульбитов и драки. Во-первых, если произойдёт так, что самолёт с семьями окажется в Пакистане, то все наши усилия в Афганистане за последние годы окажутся малоэффективными. Как ни крути, так и этак, но очень непростая ситуация. Если кто-то пострадает из детей или жён кого-либо из их правительства, внутренний конфликт между ними в борьбе за власть разгорится ещё сильнее. Они и так друг друга ненавидят и боятся…

Хмелёв стоял рядом со мной, положив мне руку на плечо, пытливо заглядывая в глаза. До этого у меня никогда не было такого близкого и откровенного общения с командиром. Многие наши офицеры говорили, что он очень осторожен, «как старый опытный лис». Он никогда не ошибается и никогда не сделает неосторожного, неправильного шага. И теперешние его слова подтверждали, что он действительно мудр и осторожен. «Лучше не сделать никакого шага, чем сделать ошибку. Имей это в виду… Никто из нашего руководства не может точно посоветовать, как выйти из столь пикантной ситуации…»

– А если просто отменить рейс или разделить пассажиров?..

– Проблема в том, что информация непроверенная и неподтверждённая. Может быть это деза? И нашими руками хотят решить какие-то свои проблемы. А начнёшь дёргать семьи, допрашивать, проверять, там посчитают, что не доверяют им… – адмирал отошёл от меня и направился к своему столу. Взял сигарету и опять закурил. Я остался стоять у двери.

– Понимаешь, надо не ошибиться…

– Экипаж предупреждён?

– Нет!

– Надо бы предупредить… А то керосина до Пешавара у них вдруг не хватит? Что будем тогда делать?

– Ну, ты посмотри, он ещё шутит! – засмеялся Хмелёв. – Там, в Сочи, вас ждёт Михаил Сергеевич, очень опытный человек, я его хорошо знаю. Он летит вместе с вами в Кабул. Но в том деле, которое поручено вам, – именно силовое прикрытие, – он ничего не понимает. Но всё равно советуйся с ним и решайте на месте. Удачи! – И ещё раз пожал мне руку.

Выскочив из кабинета, я помчался в ФИНО. Юра и Валера, получив уже и командировочные предписания, и деньги, ждали меня у двери начальника, ведающего финансами:

– Какие указания, командир? – спросил Юра. У нас с ним давно уже сложились дружеские отношения. Но мы были из разных отделов и в футбол на нашем стадионе «имени Васильева» играли всегда за разные команды. Присутствовал определённый дух соперничества. Поэтому и вопрос его, как мне показалось, звучал иронично. Командиром быть я пока не привык.

– Что будем с собой брать? Подумали? – вопросом на вопрос ответил я. И, не дождавшись ответа, заскочил в кабинет за командировочными удостоверениями и деньгами.

В крохотном кабинете меня уже ждал Николай Николаевич, наш финансист. Молодой, энергичный, больше худой, чем стройный, он всегда при встрече с офицерами оперативно-боевых отделов светился, как лампочка. Чувствовалось, что ему было лестно и приятно общаться с любым из нас. Более честного и профессионального финансиста я ни до этого, ни после этого никогда не видел. Ходили легенды о его щепетильности и ответственности. Работал он один. Вёл всю бухгалтерию, расчёты зарплаты и оплаты всего хозяйства центра. Как он умудрялся справляться со всем этим, это до сих пор загадка. Работоспособности он был уникальной. Честности и ответственности – просто сказочной. Однажды, рассказывали, он в расчётах по деньгам сделал какую-то ошибку. Долго искал, перепроверяя себя, и нашёл причину, где изъян. После чего издал приказ и наложил сам на себя взыскание. Это было действительно, как в сказке… Начальник тыла – Гурьянов, который к тому времени уже не один десяток лет прослужил в хозяйственных подразделениях, говорил про него: «Если бы у меня в пограничном отряде был бы такой финансист – я бы горя не знал». Николая уважали все. Его нельзя было убедить сделать что-либо неправильно. И он никогда ничего не делал не вовремя. Он всё успевал. Иногда он вырывался поиграть в футбол, – именно теперь почему-то я вспомнил об этом. Стало приятно, что играли мы с ним всегда за одну команду.

– Эх, Сочи, Сочи! На две ночи! – проговорил он, увидев меня на пороге кабинета. – Получите и распишитесь. Как всегда, у вас такая спешка… Удачи!

– Спасибо, Коля, прорвёмся!

Уже вместе с Юрой и Валерой, направляясь к начальнику тыла, на ходу обсуждали, что необходимо иметь с собой в полёте.

– Мне с вами хорошо, – говорил Юра, растягивая слова, и, как мне казалось, совершенно не по теме. – Где бы я ни стоял, всегда между двух Валер. Значит, мне повезёт… Берегите меня. Здесь всё, что нужно, командир. – Он вытащил листок бумаги и передал мне. Я стал читать вслух:

– Пистолеты, патроны специальные, ящик для улавливания и нейтрализации гранаты или взрывчатки, бронежилеты…

– Всё учтено, командир, – продолжил Юра, – кроме того, мы уже с «братом», он, конечно, имел в виду своего Валеру, от дежурного позвонили по ВЧ-связи в Кабул. Через наших попросили предупредить моего друга, командира Кабульской роты спецназа ГРУ, чтобы наш самолёт, на всякий случай, встречали прямо на взлётной полосе… А то, мало ли какие у «подсоветных» там разборки по приезде начнутся…

Я с благодарностью подумал: «Молодцы, ни минуты зря не провели. Повезло, что в команде именно они…»

Зашли в финский домик к начальнику тыла. Маленький, зелёный, укрытый деревьями дом находился совсем рядом, прямо напротив штаба.

– Владимир Карпович! – начал я. – Мы в командировку. Надо бы кое-чем запастись…

– Всё знаю, ребята, – прервал меня Гурьянов. – Давайте списки, что вам необходимо. Подготовили?

Он был значительно старше нас и годился нам в отцы. Мы с почтением и сыновним уважением относились к нему. Всегда выдержанный, спокойный, очень интеллигентный и обходительный. Я знал, что он начал службу простым солдатом на заставе, потом – сверхсрочником, был и начальником заставы. Боевой, строевой офицер. Последние лет двадцать занимался организацией работы тыла в пограничных отрядах. Служил даже в отдельном Арктическом отряде. Поскольку я сам был в прошлом пограничником, моё отношение к нему было особенно почтительным.

– Ну, всё, идите, – проговорил он, насупив черные брови и подняв на нас карие глаза. – Через двадцать минут принесут в вашу дежурку, в Первый корпус… Только прошу, не забудьте расписаться, я за такие штуковины потом век не расплачусь, – и, пожав нам руки, добавил:

– Удачи вам, ребята!

Гурьянов был заместителем Хмелёва и, кроме того, находился в хороших дружеских отношениях с адмиралом – естественно, он был проинформирован о сути нашей командировки. Поэтому и лишнего времени в его кабинете мы не потеряли.

– Идите, идите. Всё будет нормально, выпроводил нас полковник.

Вообще, всю верхушку ОУЦа мы наблюдали перед обедом. Офицеры боевых отделов часто видели группу наших командиров во главе с адмиралом, в середине дня направляющихся по лесным дорожкам в сторону столовой. Зимой – все в лётных куртках, летом – в костюмах. Эта компания почти никогда не менялась. Впереди шествовал адмирал с Гурьяновым, а чуть сзади – начальник штаба, кадровик, начальник политотдела и начальник вооружения. В хорошую погоду они после обеда, покуривая, продолжали обсуждать насущные вопросы руководства.

Около входа в первый корпус мы увидели уже подкатившую чёрную «Волгу» адмирала. «Да, меня так никогда не провожали, – думал я, – видно настало время, когда и мы становимся действительно нужными и востребованными…»

Первым делом я зашёл в кабинет к Розину.

– Валерий Витальевич, был у Хмелёва, – начал докладывать я.

– Не тратьте времени, – прервал меня начальник отдела, – я всё знаю, и именно вас я предложил для решения задачи. В помощь – два очень надёжных офицера. Главное, не ошибитесь в определении противника. И ещё, командир… – Валерий Витальевич подошёл поближе и, склонившись к моему уху, зашептал:

– Уверен, я изучил афганцев, скорее всего, здесь какая-то подстава. Нашими руками они хотят убрать кого-то из родственников Наджибуллы[7]. У Скорика, начальника представительства в Афганистане, скорей всего фамилии якобы злоумышленников, – есть… Он сам лично летит с вами и уже находится в Сочи. Я думаю, и Хмелёв эти фамилии знает, но – не сказал… Не спеши делать вывод, что это неправильно. Отнеситесь к делу творчески. Если не сказал, значит, не верит, что это правильная информация. Это может быть подстава. А вам лишняя информация может помешать… Почему говорю я тебе? Почему не сказал тебе об этом Хмелёв? – Розин помолчал, прошёлся по своему крохотному кабинету и сказал:

– Потому что я тебя лучше других знаю и уверен, это тебе не только не помешает, но и подскажет верные решения. У нас сегодня ставка на Наджибуллу больше, чем на Бабрака. Сломаем игру, запланированную сверху, – нам не простят… Постройте правильные отношения со всеми пассажирами на борту. На самолёте могут быть враги, но нельзя ошибиться. Заподозрив кого-либо из верных сторонников председателя партии и не получив в последующем подтверждения этого, тем самым оскорбим… Это приведёт к большим проблемам. Расставьте правильные знаки препинания в этом предложении…

Разговор с Розиным из колеи меня не выбил, но озадачил основательно. С одной стороны, надо не допустить захвата, а значит, всё проверить, перевернуть, перешерстить, заглянуть, если надо, даже в трусы… А с другой стороны – никого не разозлить и не оскорбить недоверием. Каждый из родственников может быть очень влиятельной фигурой.

* * *

Через тридцать минут мы выехали через наш КПП, «проходную возле ДорНИИ»[8], и покатили по Горьковскому шоссе… Машин на дороге в это время мало, и водитель, притормаживая только на светофорах, меньше, чем за час, доехал до Шереметьево. Как быть дальше, прапорщик, который возил адмирала, знал досконально, поэтому уверенно заехал через ворота прямо на стоянку и подрулил к самолёту.

С виду – гражданский борт с опознавательными знаками «Аэрофлота». Это личный самолёт председателя КГБ. Приехали даже раньше срока, экипажа ещё не было. Сидели в машине и наблюдали, как техники суетились вокруг самолёта… Разговаривать не хотелось, тем более, по соседству прогревали самолёт. Рёв стоял такой, что не слышно было даже собственного дыхания. Минут через двадцать от «нашего» самолёта прибежал человек в авиационной куртке и стал что-то кричать. Слов его слышно не было, но по знакам поняли: приглашает на борт.

В салоне было уютно, тепло и намного тише. Самолёт разделён на два отсека. Первый, рядом с кабиной экипажа, – с мягкими диванами, большими столами – был явно предназначен для председателя. Второй салон, с рядами обычных авиационных кресел, – для всех остальных.

– Мы будем лететь в первом салоне – распорядился я.

– Подойдите к командиру корабля, – обратился ко мне один из членов экипажа, наверное услышав мою фразу в отношении «бронирования» мест.

Я зашёл в кабину и обратился к человеку, сидящему на командирском кресле:

– Здравствуйте! Вам что-нибудь говорили про нас?

Он оглядел меня, продолжая щёлкать тумблерами, и снял наушники:

– Говорили, что вы из учебного центра и полетите с нами до Сочи, а потом до Кабула… Что у вас в багаже?

Когда я перечислил наш груз, глаза его округлились, и он, встав с кресла, вышел ко мне:

– Кто вы такие? Что за такой учебный центр? На самом-то деле… Что за дерготня сегодня целый день? Со всех сторон мне сыплются какие-то непонятные распоряжения… А потом, ещё… С вами будут ангелы-хранители… Это вы, что ли, ангелы… с гранатами?

– Прилетим в Сочи – надо будет поговорить перед завтрашним рейсом… Я же так понимаю, вам сейчас не до нас? – И, глядя ему прямо в глаза, сказал: «Вы сразу только не напивайтесь…»

– Это кто напивается? – вспылил командир. – Если хотите знать, мы вообще не пьём!

– И возим отдыхающих в Крым…

Командир на меня так посмотрел, что я понял: «Сейчас разговора не получится. Видно, у него такие неприятности, что нас он переварить уже не в состоянии…»

Пока летели до Сочи, стали тренироваться в салоне самолёта. Что, если два или три человека будут прорываться в кабину экипажа через салон первого класса? Где разместить ящик-ловушку? Где сидеть и какую при этом выбрать маскировку поведения? Варианты нашего поведения… Потом перешли в общий салон. Несколько человек, летевшие на борту, с ужасом наблюдали за нашими действиями, пытаясь при этом делать вид, что это их не интересует.

План действий у нас был готов, и мы даже успели поспать.

Сочи встретил тёплой декабрьской погодой. В отличие от Подмосковья, где уже давно лежал белый снег и природа была разукрашена, как зимняя предновогодняя сказка, здесь всё было по-другому. Тепло. Солнце. В некоторых местах, несмотря на жёлтую, опавшую листву, зимнюю серость и унылость, всё же зеленели пальмы. Дышалось морским воздухом легко. Угрюмое и всегда прекрасное море неспешно и бурливо билось у наших ног. На огромном градуснике отображалась температура воздуха – двенадцать градусов, воды – тринадцать.

– Я пойду купаться, – сказал Скороходов, – быть в Сочи – и не искупаться… – И он начал раздеваться, намереваясь залезть в воду.

Над водой летали последние запоздалые чайки, и день уже клонился к ночи. На меня как-то само собой накатила тоска по спокойной и мирной жизни. В голову прилетели поэтические образы: «Море – это улыбка природы. Волны делают эту улыбку играющей, а чайки над просторами воды придают этой улыбке загадочность и неповторимость…»

– Купайся, Юра, купайся! А мы посидим, подышим морским воздухом…

– Вас просят пройти в кабинет начальника санатория, – оторвал меня от созерцания купающегося Юры человек в белом халате, – я провожу…

В кабинете нас ждал представитель КГБ в Афганистане полковник Скорик. При нашем появлении он заканчивал разговор с кем-то по ВЧ-связи[9]. Положив трубку, поздоровавшись с нами, сказал:

– Меня зовут Михаил Сергеевич.

Мы представились. Полковник с любопытством рассматривал нас. Он разглядывал наши фигуры, как мне показалось, даже чересчур удивлённо. Как будто бы ждал от нас, минимум, прямо сейчас, какого-то чуда или, по крайней мере, фокуса. Уставившись на Юру, представшего перед взором в мокрой одежде, он только молча шевелил губами.

– Не успел обсохнуть… я купался… в море…

– Купался? Ну да, да, конечно… Мне говорили, что вы… – Он не стал заканчивать фразу и перешёл к делу.

Маленького роста, щупленький, с редкими волосами, зачёсанными на пробор, он был немногословен:

– Я в последнее время работал в Европе. Афганистан для меня – новое место. Общую ситуацию вы знаете? Что вы думаете об этом?

– У вас, Михаил Сергеевич, есть фамилии тех людей, которые предположительно могут быть потенциально опасными? Кто всё же представляет для нас наибольший интерес?

– Вот списки всех пассажиров, – представитель КГБ раскрыл перед нами папку. В ней было несколько телеграмм, других бумаг и список с указанием родственных отношений членов правительства Афганистана… Жена, дочь, ещё дочь, сын, двоюродный брат секретаря ЦК; жена, сын, сын, дочь, племянник, брат министра… И так далее, на тринадцати листах. Всего шестьдесят два человека. Затем, на отдельных страницах, шли описания мужчин и некоторых женщин, и – кто чем занимается, кем работает. На некоторых даже были какие-то подобия характеристик на фарси, переведённые на русский. Но этих справок на взрослых явно не хватало.

– А на остальных?

– Собрали всё, что смогли. Информация пришла всего сутки назад, ну, чуть больше суток…

Мы долго сидели с Валерой и Юрой, изучая фамилии и характеристики людей с рейса. Пытались даже что-то помечать в своих записных книжках. Скорик нам не мешал, продолжая звонить по телефону, и разговаривал то с Москвой, то с Кабулом. Прошло примерно часа два…

– Ну, какие мысли возникают по ситуации? – наконец не выдержав, спросил Михаил Сергеевич. – И вряд ли к моменту вылета у нас появится информация, кроме этой, – он прихлопнул бумаги, как будто бы убил муху.

– Первое, – начал я докладывать уже сформировавшийся до этого план, – в аэропорту, на контроле, при посадке необходимо тщательно проверить вещи пассажиров… Но это понятно и без нас, важно одновременно вести психологическое изучение всех мужчин во время досмотра… всех, даже мальчиков старше десяти лет… Их у нас получается… Все мы, четверо… – я стал считать количество.

– Четверо? – Скорик оглядел нас троих.

– Да, да вы тоже, – ответил я на его вопрос. – Прошу, помогите нам. Ваш опыт оперативника… да вообще, взрослого человека. Вы по-другому смотрите на людей… Если кто-то из наших пассажиров будет нервничать, вести себя как-то не так, вы увидите то, чего не заметим мы…

– Хорошо, – неуверенно произнес полковник.

– Второе, – продолжил я, – после посадки в самолёт объявить задержку по метеоусловиям, и, после выхода пассажиров, мы осмотрим салон…

– Зачем?

– Ну, мы можем чего-то не найти… На женщинах и детях много одежды… Кроме того, возможны сообщники в аэропорту…

– Самолёт стоит на спецстоянке и хорошо охраняется.

– Один из моих друзей говорит: «Осторожность – мать фарфоровой посуды!»

– Чего-чего мать?.. Посуды?.. Ха! Хорошо. Осторожность так осторожность…

– Надо вызвать командира экипажа и довести до него план наших действий!

– Зачем им об этом знать? Пусть так летят, – возразил полковник. – Начнут нервничать. Ещё, чего доброго, откажутся…

– Михаил Сергеевич, – вставил до этого молчащий Первушкин. – Они боевые офицеры, не раз летали «за речку», таких, как говорится, переехать можно, а сломить нельзя! Их же сразу видно… И главное – нельзя их втёмную использовать…

Скорик взял трубку телефона и вызвал командира самолёта.

– Что ещё?

– Действия в самолёте мы продумали. Вот план, схема рассадки. Вы сидите здесь, я показал место в первом салоне. – В случае каких-либо событий вы должны быть здесь… Всё!..

Полковник долго рассматривал план.

– Всё? А как вы будете действовать? – сделал он ударение на слове «вы».

– Будем действовать согласно плану… Не переживайте, Михаил Сергеевич.

– «Не переживайте!» меня не успокаивает. Покажите-ка ещё раз, кто где… – и мы опять надолго склонились над схемой салона самолёта. – Если «он» пойдёт вот отсюда?

На этих словах зашёл командир экипажа. Он был уже достаточно навеселе. Лётчик обратился неопределённо, сразу ко всем.

– Звали?

– Я представитель КГБ в Афганистане, полковник Скорик…

– Майор Новиков… – встал по-военному лётчик.

Михаил Сергеевич сначала сказал о том, что завтра, во время полёта в Кабул, самолёт могут захватить – кто-то из пассажиров рейса, такая оперативная информация имеется, и угнать в Пакистан. Затем он попытался объяснить суть задачи и план действий в случае захвата самолёта.

– Имейте в виду, у нас тоже есть пистолеты, – с бравадой проговорил выпивший майор, – мы будем отстреливаться…

– От кого отстреливаться?

– От всех… Борт номер один не сдаётся!

На наших лицах было написано удивление: «Опоздали поговорить! Надо бы с ними пообщаться пораньше…» Все в этой комнате знали, что каждая посадка в любом аэропорту в Афганистане, а тем более – в Кабуле, сопряжена со смертельной угрозой быть сбитыми. Лётчики, наверное, имели право в свободное время посидеть экипажем и выпить… Все были уверены, что ко времени полёта они будут, «как огурчики».

– Ладно, идите, отдыхайте… Завтра поговорим, – безнадёжно махнув рукой, приказал Скорик.

Лётчик сказал: «Есть!» Чётко повернулся через левое плечо и вышел. По его поведению не было заметно, что он пьян. Он двигался как абсолютно нормальный, трезвый человек. Но когда открывал рот, то не мог связать даже пару слов. Поэтому и нёс такую чушь.

Поговорив ещё минут десять между собой, мы разошлись. Ребята пошли погулять по ночному Сочи, а я завалился спать. Судя по всему, перенервничал.

Ночью мне снился лётчик-майор, голый по пояс, с маузером в руке, обороняющий от нас самолёт председателя. К самолёту, что бы мы ни придумывали, он нас так и не подпустил…

* * *

В аэропорт мы приехали рано утром. Долго занимались вместе с представителем КГБ в Афганистане организацией пограничного и особого таможенного коридора для прохода «наших» афганцев. Уже через час были готовы к встрече пассажиров.

Как только на аэродроме появились лётчики, ко мне подошёл командир экипажа и, отведя в сторону, сказал:

– Всё будет нормально. Я знаю, вы «каскадёры». Говори, что надо, – то и сделаем. Полковник тоже пускай не переживает…

Майор уверенно и дружелюбно смотрел мне в глаза. Я с удовольствием и уважением протянул ему руку и вкратце объяснил диспозицию. Он махнул головой и пошёл готовить борт. За эту часть плана я был теперь спокоен. Лётчики, прошедшие войну, – это самые надёжные парни…

Через некоторое время подъехали два красивых автобуса с пассажирами. Всего 63 человека. Шумные, крикливые, беспокойные – ни минуту не стояли на месте! Дети – по кругу, матери и старшие дочки – за ними. Они производили шум, будто толпа человек в пятьсот…

В аэропорту Сочи наблюдать эту массу было необычно. Картина – совсем непривычная. Женщины одеты в яркие азиатские платья, маленькие дети разодеты тоже ярко и цветасто. Главы семейств держались от женщин в стороне и всем своим видом показывали независимость от тягот домашнего быта. Одежда мужчин, наоборот, неяркая и строгого цвета. Некоторые даже в европейских костюмах.

Женщин во внимание пока мы не брали. Мужчин и мальчиков было двадцать. Разделив мужскую часть поровну между собой, мы углубились в толпу и начали «качать» ситуацию.

Я через переводчика разговаривал с братом Гулябзоя[10]. Это был высокий афганец в дорогом европейском костюме. Примерно метр восемьдесят ростом, с коротко остриженными волосами. Чисто выбрит, с надменным колючим взглядом. Разговаривал он нехотя, как будто бы делал одолжение. Ему было сорок шесть лет, это я знал по документам. Сзади тёрлась с двумя маленькими детьми его жена, не подходя к нему и не участвуя в разговоре. Я твёрдо знал, что нельзя к его женщине выказывать какие-либо знаки внимания, ни, тем более, разговаривать. Поэтому беседовал с ним. Разговор шёл вокруг отдыха. Море его удивило и сразило. Врачи и процедуры в санатории позволили, как он выразился: «Чувствовать себя, как шах». Всё время благодарил советское правительство. «Когда-то и у нас будет такая жизнь…» И периодически повторял: «Только бы врагов победить». Не определив в его глазах и словах напряжения и первоначально удовлетворившись реакцией от общения с ним, втянул в разговор рядом стоящего юношу моего возраста. Я узнал его – это был дальний племянник Наджибуллы. Мне показалось, парень нервный и вспыльчивый. Он рассказал о том, что ему уже пришлось повоевать, и он имел два ранения. Погиб его брат, а младшую сестру украли и увезли в Пакистан. Он ненавидел душманов и только и ждал, когда их всех перережут. Этот был явно на нашей стороне. Одежда его была – смесь афганской и советской: длинная рубаха и шаровары, с надетым поверх пиджаком производства фабрики «Большевичка».

Шаг за шагом мы знакомились со всеми. Очередь по проверке сначала вещей, а потом паспортов шла своим чередом. Стоя в толпе вместе со всеми, рассказывали и о себе: «Едем в Афганистан помогать строить новую жизнь. Я, как советник по строительству дорог. Друзья – специалисты по возведению мостов через реки и ущелья».

Как мы ни старались, так и не могли найти никаких намёков на какую-то нервозность, агрессивность и даже недружелюбие. И глаза – честные и откровенные, руки спокойные, слова – уверенные. Пока мы не смогли определить, кто же из них может быть наиболее для нас опасен. Кто-то, по чисто человеческим качествам, нравился больше, кто-то – меньше, но увидеть их скрытые устремления – у нас всех, четверых, не получалось…

Таможенники перетрясли вещи так, что сомнений, что на борт могли пронести оружие или что-либо опасное для полёта, не было. Процедура проходила, однако, быстро, потому что и пограничников, и таможенников мы согнали больше положенного по штату. Но всё равно посадка длилась целый час…

Наконец, разместились в самолёте по местам. Просидев минут тридцать, экипаж по радио объявил: «В связи с погодными условиями Кабула и Ташкента рейс задерживается на неопределённое время. Просьба покинуть борт». Командир экипажа вышел из кабины и заговорщицки подмигнул мне левым глазом.

Афганцев отвезли в зал аэропорта. А мы взялись за осмотр оставленных вещей и мест, где они сидели.

– Главное, запоминайте, как расположены предметы, чтобы оставить там же, – нервничал я. Хотя, по большому счёту, то, что мы ничего не находим, – тоже подтверждение нашей версии о двойной игре запустивших эту дезу. За час, который у нас был, дважды проверив всё, я дал команду привести пассажиров обратно…

Непонимающие и встревоженные афганцы опять расположились на своих местах. Успокоились все, конечно, кроме нас, после того, как самолёт взлетел и набрал положенную высоту, ровно и монотонно загудев тремя турбинами.

Наше же напряжение, наоборот, возросло до предела.

Около входа в салон первого класса с одной стороны лежал, развалившись, Юра и делал вид, что крепко спит, с другой Валера – тоже с закрытыми глазами. Перед входом за столом лицом к ним сидел я, делая вид, что читаю книгу. Под ногами у меня был ящик-ловушка: если что – скинуть туда взрывчатку. «Хотя, откуда ей взяться? Мы перетрясли всё уже по несколько раз…» Михаил Сергеевич нервничал тоже и, сидя на своём месте, курил одну сигарету за другой.

Часа через два после взлёта, в момент, когда мы должны были подлетать к границе СССР, неожиданно распахнулась занавеска, разделяющая салоны, и появился один из бородачей. На посадке с ним беседовал Валера, и он ему не понравился. Хотя ничего особенного из себя он не представлял, но… Единственно, что замкнутый и неразговорчивый. С ним вообще пообщаться не удалось. Кто он такой и чей сват, брат, родственник, – разобраться мы тоже не смогли. Он на мгновение остановился, увидел безмятежно спящих людей, двинулся вперёд. Я отложил книгу и, не отрываясь, смотрел ему в глаза…

Вдруг он прыгнул на Первушкина… Я выхватил пистолет. Но всё уже закончилось. Даже я не успел уследить, как Юра ловко подсёк ему ноги и, толкнув в спину, отправил в полёт прямо в объятия Валеры. Поэтому мне показалось, что он «прыгнул». Валера только этого и ждал. Сцепив его в богатырских объятиях, не позволяя ему шевельнуться, стал сдавливать сильнее. Сзади уже был Юра, осматривая карманы и блокируя руки. А спереди я, с пистолетом около его бороды. Бородач захрипел. Рядом с полковником сидел переводчик. Я обратился к нему:

– Спросите, куда он идёт? И чего хочет?

Переводчик от неожиданности никак не мог подобрать нужные слова, наконец, он выдавил из себя фразу на фарси.

– Он хочет в туалет…

– Им же объяснили, что туалет в хвосте салона… Переведите ему!

– Он понял, понял.

На всякий случай, ещё раз осмотрев одежду бородача и дружелюбно улыбнувшись, мы отпустили его обратно.

Я через шторку видел, как он, пошатываясь, добрёл до своего места и сел. «Пописать, наверное, он успел, когда его прихватили Валера и Юра, а у носа он увидел ствол пистолета», – зло думал я.

Немного подождав, как будто разминая ноги, я вышел в салон с пассажирами и медленно пошёл посреди кресел. Большинство детей и женщин спали. Спали и многие мужчины. Те, кто обратил внимание на моё движение по салону, безразлично и спокойно смотрели мне в глаза не отводя взгляда. Всё было спокойно. Я вернулся назад, сел в кресло и только теперь меня «забил мандраж».

Я понимал, что ничего не случилось, но от произошедшего всё внутри меня кипело и клокотало. Сердце стучало, как бешеное. Выпросив у полковника сигарету, двумя затяжками её прикончил. Скорик, наоборот, успокоился. Всё произошло на его глазах. Как будто бы от толчка самолёта в воздухе вошедший человек упал, его нежно подхватил случайный пассажир, оказавшийся на пути. Отряхнули, похлопали по плечу, пожали руку и осторожно проводили обратно… Полковник осознал и понял: «Просто так захватить самолёт, а тем более его куда-то угнать, не удастся…» После чего он достал ещё одну сигарету и выкурил её уже с удовольствием.

Самолёт продолжал ровно гудеть, пробираясь сквозь плотные облака.

Вышел командир корабля.

– Кабул не принимает. Очень плотная облачность… Будем садиться в Ташкенте. – А затем, склонившись ко мне, проговорил: «Как будто вы накаркали плохую погоду… Да я шучу, шучу!»

Нам пришлось уныло согласиться. Солнце постепенно переместилось на другую сторону борта. Если оно светило справа и сзади, то теперь слева. Всё остальное внешне осталось прежним.

Когда сели в Ташкенте, афганцы с удивлением смотрели в иллюминаторы, явно не узнавая родной Кабул. Переводчики перевели, что мы приземлились в СССР, в Ташкенте. По-моему, многие даже обрадовались: провести ещё один день и ночь у советских друзей.

Поселили всех в большой, современной гостинице в центре города. Длинные коридоры, на полу – ковры, за окнами – прекрасная, как будто весенняя погода.

Когда уже было темно, вся наша расширенная команда собралась в одном из номеров. Порезали колбасу, сыр, поломали руками лепешки – по азиатскому обычаю, поставили на стол ароматную дыню и красивый солнечно-золотистый виноград. По пиалушкам разлили с большим трудом добытую водку.

Выпили и расслабились. Лётчики молчали. Мы тоже не очень были разговорчивые. Зато прорвало полковника:

– Как вы его уделали! Ну как вы его скрутили! Мгновение и уже – всё! Если даже у них есть намерения – теперь не сунутся…

Выпили ещё и опять помолчали…

– За погибших! – Лётчики встали. Мы – за ними. Выпили не чокаясь третью. Помолчали и потянулись за сигаретами…

Разговор не получался, поэтому разошлись рано по своим номерам.

Эта ночь для меня прошла как мгновение. Закрыл глаза – темно. Открыл глаза – уже утро, за ночь даже ни разу не повернулся с боку на бок.

* * *

В аэропорт приехали и опять долго толпились на месте проверки багажа. Опять разговаривали с мужчинами. В основном обсуждали погоду, но продолжали заглядывать в глаза и искать там то, что хотели увидеть, но…

Валера обхаживал «своего бородача». На этот раз афганец был словоохотлив и рассказывал про свою жизнь и как ему нравится Советский Союз.

– Ещё бы не нравился, мы туда столько денег бу́хаем, – шептал мне на ухо Скорик, – дороги, дома строим… День в Афганистане для нашего государства обходится в 10 миллионов долларов.

– Стратегический интерес…

Подошёл командир экипажа и, глядя на наше прохождение таможни, сказал:

– Погоды опять нет, над Кабулом облачность, видимость до 100 метров… Что будем делать?

– А есть шанс изменения погоды? Ну, пока будем в небе? – спросил полковник.

– Послезавтра – Новый год! – уже вставил я. – Командир, надо лететь… Да и с этим «гостеприимством», – я кивнул на толпу, – тоже надо заканчивать.

Примерно ещё через час сидели в самолёте все на своих местах. Ревели двигатели. Лётчик радостно доложил: «Метео сообщает – есть просвет в погоде! Полетели…» Им явно тоже не хотелось затягивать этот неспокойный рейс. Да и Новый год встречать в Ташкенте…

– Борт 8701 запрашивает разрешение на взлёт… Спасибо! Взлёт!

Нас прижало к спинкам диванов от набираемой скорости. Оторвались от земли и через минуту уже были в облаках. Сначала полёт шёл нормально, а через час машину затрясло от перегрузок. Со стола даже упала пустая бутылка от лимонада и неслышно покатилась по полу. Крылья самолёта, еле различимые в облаках, ходили ходуном, как будто бы на них выдавал гопака хороший ансамбль песни и пляски… Стало жутковато…

«Хорошо, когда опасность зависит от твоих знаний и умений. А здесь – всего лишь машина и природа: выдержит – не выдержит, а ты – в коробке, и грош тебе цена, всем твоим знаниям и умениям. В случае чего…» – Мысли в голову лезли не самые приятные. Афганцы в другом салоне тоже притихли. Плакали дети от перегрузок. Мужчины перебирали чётки, молились…

Самое время что-нибудь сделать по захвату самолёта. Мы это понимали и тоже сжались в готовности как пружина…

Через некоторое время выскочил второй пилот:

– Прошли границу, – орал он нам, стараясь превозмочь натруженный шум двигателей, – но погоды в Кабуле так и нет… Был небольшой просвет минут на тридцать, но мы опоздали! Возвращаемся!

– Ну что ты будешь делать! Не хочет Афганистан наш рейс принимать.

– Точно! Кто-то из пассажиров сильно провинился перед Всевышним… Вот Он и даёт время подумать.

Самолёт трясло, а мысли становились всё мрачнее. Пришлось воспользоваться наукой наших преподавателей. А они учили: «Страх – это одно из проявлений инстинкта самосохранения…»

– Самосохранение у меня развито на высшем уровне, – думал я. – Выше – не бывает: десять тысяч метров, как высота полёта…

«Научитесь перевоплотить страх в интенсивную деятельность…» – будто кричали через грозу мои учителя.

– Какая деятельность? Ноги не слушаются…

Но я всё-таки встал и попытался пройти по коридору, самолёт трясло на разрыв… Сел рядом с побелевшим Михаилом Сергеевичем, выкурили по сигарете. Ничего не помогало… И тут нашёлся Юра, он был в таком же положении как все. И придумал… Запеть! «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», – начал он, а мы с удовольствием подхватили, – пощады никто не желает!» И сразу полегчало, и на душе стало теплей и спокойнее. Так мы вчетвером пропели, вернее – проорали, заглушая свой страх, почти до посадки в Ташкенте, пока не прекратилась эта тряска. Нам помогал в этом хоре ещё и переводчик. Успокоились только на земле. А о нашем «хоре» со смехом вспоминали вечером в гостинице.

«Приземлившись» в том же номере, в этот раз выпили крепко. Сначала долго разговаривали, разделившись на пары, о жизни. Я с наслаждением слушал полковника. Он рассказал практически всю свою, уже долгую жизнь. В свои пятьдесят восемь лет попасть после Европы на войну! Всё и тогда, и сейчас складывалось очень не просто. Он был на генеральской должности, и получение звания зависело и от этого перелёта, и от этой командировки. Именно в этом разговоре он раскрылся намного больше, чем за все предыдущие дни. Мне стало рядом с ним очень уютно, как будто бы я беседовал со своим отцом. Человек очень образованный, начитанный, проработавший в разведке длительное время. И сейчас, как-то особенно почувствовав в нас близкие души, он заговорил об одной особой ситуации. Теперь начался общий разговор.

Михаил Сергеевич с горящими глазами и иногда со слезами на глазах – от переживаний и волнения – стал рассказывать нам эту историю. И ночь стала для нас всех необычной… Голос его звучал совсем негромко. Неторопливая речь искусно украшалась многозначительными паузами и интонацией, иногда обычной, а иногда понижающейся до шёпота. Он, оказывается, был мастер рассказывать…

Слушая его, мы молчали и курили. Что сегодня он, разведчик европейского направления, делает в Афганистане? У меня возникла мысль – ответ? Но верна ли она, я не знал. А думал я о том, что, может быть, и послали сюда его уменьшить по возможности количество потерь с обеих сторон. Ведь наверняка руководство знало его склонность решать все вопросы бесконфликтно, и вся его предыдущая жизнь, как «Новая библия», говорит: «Никто не имеет права решать, кого и когда убить…» Может быть, и его задача – спасти наибольшее количество жизней…

Второе пришествие Христа. Притча, рассказанная полковником

В большом шумном европейском городе жила юная красавица Мария… Уже отгремела Вторая мировая война, отнявшая огромное количество жизней ради прихоти некоторых… Погибшие солдаты, которым поставлены памятники и в честь которых зажигают свечи, остались в памяти народов. Люди всё реже думали о миллионах погибших, убитых мимоходом гражданских людях: женщинах и детях. Смерти эти настигали, когда танки, гоняясь друг за другом, были нацелены на врага, а попадали в них, в других, – случайно оказавшихся на пути пуль и снарядов. Эти погибшие не были героями и не спасали свои страны. Их просто убили. Воюющие даже не заметили тех, ради кого они сражались. В память о них не ставят памятники, потому что они не стреляли из пулемётов, и поэтому возле их могил нет ни цветов, ни Вечного огня…

Тогда, чтобы вразумить человечество, Бог решил послать на землю своего Посланника. Чтобы свершилось пришествие Пророка и чтобы люди задумались, а вправе ли они решать вопрос о жизни и смерти друг друга, и поняли наконец, что человек ни под каким предлогом не имеет права убивать себе подобного… И была Им выбрана Мария, дабы стала она матерью Мессии.

В этом послании Бог не собирался ставить вопрос о Вере. Создатель уже насмотрелся на войны за Веру. Они шли уже две тысячи лет… И знал Он то, что веры в этих войнах нет! Бог не однажды открывал человеку: «Посылающий солдата на смерть за Веру и, тем более, приказывающий убить за Веру, заслуживает порицания Бога. И забвения в веках…» Не этот вопрос должен был открыться человечеству на этот раз. Для него этот вопрос уже давно решён. Его мучил уже совсем другой…

В качестве благодарности за то, что мы дети Божьи, нам было заповедано, что создаём подобных себе в любви, сладостной и страстной… И по неведомой причине и порой с необъяснимым безразличием убиваем других, подобных себе, даже порой не замечая того… Это недопустимо, и это – главное Послание, которое Бог передавал через Мессию своего и мать его Марию.

Семьи у девушки не было. Она – из тех, у кого родителей убили «рядом с войной». Воспитывали её иногда близкие, иногда незнакомые люди. Но выросла она чистым, светлым и добрым человеком. Путь её в церковь был предопределён, потому что лишь здесь она нашла утешение от слёз своих об отце и матери, любовь которых даже не успела познать.

Окончив школу, она уехала в большой шумный город, где скромно жила и честно трудилась. Однажды она познакомилась с красивым и обаятельным молодым человеком. Он давно жил в этом городе и уже приобрёл пороки, а также такие качества, как склонность к предательству и жестокость. Под обаянием скрывалось лицемерие, под красотой лица – уродство души. Всё, чего он хотел, – это её тела. Многие часто видели их вместе. Она была настолько хороша и так привлекательна, что мужчины из их окружения с завистью смотрели этой паре вслед. Грязные сплетни окружили их.

И вот однажды, после нескольких первых страстных поцелуев, похотливая рука юноши попыталась сорвать одежду и поблудить в местах тайных и нетронутых. Разрыв отношений был неминуем, потому что, вырвавшись из его объятий честной и целомудренной, она не смогла простить такой низости… Он удалился уязвлённый, но рассказывал всем вокруг много лживого о её порочности.

С ужасом Мария узнавала от незнакомых людей неправду о своих «пороках и грехах», нарисованную больным самолюбием подлеца…

Она жила с этим и, как могла, боролась и верила…

Именно эта чистая душа была выбрана Богом, и пришёл к ней, когда она была одна в своей комнате, Свет Небесный… Она забеременела и понесла под сердцем Посланника Божьего. В это время на неё снизошли и успокоение, и благодать. Она была счастлива, даже не понимая истинных причин своего счастья… Она видела окружающих людей милыми и добрыми, каждому из них пыталась чем-то помочь. Любовь к ближнему переполняла её душу… Она смогла простить своего возлюбленного за его действия и даже за слова, которые порочили её честь.

И вдруг она осознала, что беременна… Но ведь она никогда ни с кем из мужчин не была близка!.. Она металась и переживала в неведении происходящего. Бог не открывал ей тайну…

Через какое-то время люди стали замечать её положение. И опять начались сплетни и пересуды. Некоторые даже в глаза бросали ей самые жёсткие и обидные упрёки. А те, кого она возлюбила, её близкие друзья, тоже, не веря ей, говорили: «Сознайся, ты грешна, ты порочна!» Не было ни одной души, кто согрел бы её в страданиях. Находились даже такие, которые говорили: «Да она переспала со всеми, и ребёнок её будет никому не нужным брошенным уродом… – И добавляли: – А как она умеет хитрить и изворачиваться, притворяясь невинной…» И чем больше она говорила о своей невинности, тем больше её ненавидели. А вместе с ней уже ненавидели и её сына.

Только церковь могла спасти её от отчаянного шага – шага в бездну. И она со своей Верой и страданием пришла к священнику. На коленях, плача и заламывая руки, в таинстве исповеди она поведала свою историю любви и предательства юноши: «Лишь два поцелуя – это всё, что нас связывало… Но я беременна! И я клянусь, что ни с кем не была!» Она умоляла поверить и простить…

Но мудрый священник сказал витиевато: «Прощается раскаяние. Ложь не прощается! А ты ещё не научилась честно разговаривать с Богом. Когда настанет минута и ты сознаешься во всём, твои грехи будут отпущены…»

– Поверь мне, святой отец, – плакала, умоляя, она, – я безгрешна…

Наверное, служитель культа был прав, когда сказал: «Безгрешных в нашей жизни нет!»

Она получила лишь холодный, безразличный взгляд. И это сделал человек, который говорит и учит всех: «Надо верить, надо не искать объяснений, а просто верить!» И здесь произошло самое страшное: тот, кто кормит, – тот не дал пищи! Потому что церковь зачастую не принимает чудес, случившихся с простыми людьми, и считает их прелестью…

Врач, к которому она пришла за помощью, без эмоций и чувств за деньги убил её сына!

Убил посланного на землю Богом?!

И только после этого Бог-отец открыл Марии тайну, кто это был…

Душа младенца вернулась обратно к Отцу небесному.

Так было ли сошествие Пророка или?..

Наверное, эта история была… Или… её не было?

Мы не можем об этом знать точно. Потому что кто-то, без права на то, лишил Человечество Права Знать Это. И уничтожил жизнь, посланную Богом.

Кто эта женщина, принявшая решение за всех нас?..

С попустительства какого мужчины и пастыря она это сделала?

От безразличия врача случилось это?..

История, которая произошла две тысячи лет назад, известна всем и закончилась страданиями Христа за людей…

Современная история о Марии закончилась, почти не начавшись, именно сегодняшними поисками и страданиями за Бога.

Не убиваем ли мы в борьбе за Веру того, кто Веру принесёт?

Поэтому любой из нас, даже на войне, направляя оружие на врага, может убить… не того! Ведь Спасителя человечества никто не знает в лицо… Какой он национальности и какого цвета кожи?

Говорят, что, бросив всё, Мария уехала из того самого большого и шумного города и живёт сегодня в женском монастыре где-то в российской глубинке. Приняв обет молчания, она не разговаривает ни с кем… И поэтому уже никто не узнает, было это на самом деле или нет…

* * *

…На следующее утро самолёт поднялся в очередной раз и взял курс на Кабул. Погода была, в противоположность вчерашней, идеальной для полёта. На небе – ни облачка. Под крылом проплывали заснеженные величественные вершины гор. Всё было в снегу. Ни жилья, ни дорог внизу не было видно. Граница Советского Союза осталась позади, а впереди через некоторое время пошли горы пониже, и потом появилась безлюдная пустыня.

На борту самолёта всё было по-прежнему. Михаил Сергеевич безмятежно спал на диване. Он окончательно успокоился и уже знал: «Всё будет нормально». Мы же сидели, каждый на своём месте, и продолжали «бдеть». В общем салоне для пассажиров афганцы прилипли к иллюминаторам. Им, детям гор и равнин великой страны, которую не смогли захватить ни войска Александра Македонского, ни персов, ни англичан, наверное, впервые, во время этого полёта можно было рассмотреть красоту родной земли. А мы с болью смотрели на пустынность этих мест: то ли войны катились по ним, то ли они сами не захотели ничего изменять здесь?

Через некоторое время самолёт начал резко снижаться, как будто бы попал в воздушную яму. Только «яма» эта была намного глубже. Затем накренился на левый бок и, натужно заревев турбинами, пошёл на разворот. Началась посадка. Внизу мелькнула гряда гор, окружающая Кабул. Вершины сопок были в снегу, а сама долина – серая и мрачная. На меньшей высоте увидели пару вертолётов, как и самолёт, делающих вираж. Разглядеть их маленькие тела с высоты было трудно. Тем более, их хищные контуры сверху были замаскированы под местность, по специальной методике раскрашены маскировочной краской. Только отблески от солнца на лопастях и постоянный отстрел ракет в разные стороны давали возможность следить за ними. Это работали тепловые ловушки от ПЗРК[11]. С другой стороны, прикрывая самолёт со стороны гор, по кругу шла вторая группа вертолётов.

– Смотри! Вертолёты прикрытия, – кричал мне в ухо Юра. – Охраняют от «стингеров»[12]…

Двигатель самолёта работал на очень большой нагрузке. Экипаж старался снизиться быстро, и земля приближалась, как будто бы мы прыгнули с парашютом. Появилась взлётная полоса, а рядом, по борту с иллюминаторами, неожиданно выросли наши вертолёты, летящие над самой землей, продолжая отстрел ракет. Теперь они были большие и мощные. Они поднимали облака пыли и сухую траву с земли. Работа эта для них была рутинная. Каждый день по многу раз, при каждой посадке или взлёте любого борта, военного, гражданского – экипажи вертолётчиков выполняли свою работу. Их задача – защитить самолёты от возможного обстрела с гор. Каждый полёт – риск, смерть, напряжение. Каждый полёт – геройский поступок, преодоление страха и игра с судьбой: «Повезёт – не повезёт…»

Быстро бежала посадочная полоса, справа стали мелькать машины обслуги и группы встречающих людей. Наконец, самолёт, развернувшись, замер и затих. После рёва реактивных двигателей наступила тишина.

– С приездом! – радостно по привычке заорал Валера и осёкся от слишком громкого звука голоса. – Я думаю, сейчас сразу же и назад. Через одиннадцать часов – Новый год, – проговорил он уже нормальным голосом, привыкая к тишине.

– Посмотрим…

Открылась дверь. Вовнутрь ворвался свежий, прохладный воздух и шум аэродрома. Подогнали облезлый, покосившийся трап, и я первый выскочил на землю и огляделся.

Поодаль стояла, как мне показалась, даже слишком большая толпа афганцев, встречающих своих близких и родственников. Подойти ближе к самолёту они пока не решались. Подкатил закрытый новенький ГАЗ-66. Из кузова выскочили человек десять бойцов спецназа, а из кабины вышел худощавый высокий капитан. Волосы хоть и коротко стрижены, но было видно, что они огненно-рыжего цвета.

– Николай? – спросил я его.

На меня он посмотрел холодно и неприветливо. Да и в той одежде, про которую я забыл, я никак не должен был заинтересовать его. В чисто гражданской одежде здесь люди не котировались, а я был в джинсах и лёгкой чёрной куртке советского производства. Ещё раз подозрительно оглядев меня, даже не поздоровавшись, капитан спросил:

– Где Скорый?!

– Наверху, внутри…

Капитан, легко прыгая через две ступеньки, вбежал по трапу. Бойцы тем временем окружили самолёт кольцом и взяли автоматы наизготовку. Из салона показалась сосредоточенная физиономия рыжего спецназовца. Он показал два пальца, ткнув в двух солдат, и махнул рукой, приглашая подняться. Солдаты взлетели по трапу вверх и тоже скрылись в салоне.

Через несколько минут, когда спецназовец и Юра спустились, мы познакомились.

– Командир роты… Спецназ ГРУ, – проговорил Юра, обращаясь ко мне, зачем-то разделяя фразы.

– Николай, – протянув мне жёсткую ладонь, представился рыжий. – Всем, чем можем… – Он широко раскинул руки и добавил: – Поможем!

– Самое важное для нас, что именно сейчас вы рядом… Спасибо!

– Ну а как же по-другому, братья-славяне?

На трапе появились первые пассажиры и медленно начали спускаться на поле. Кто-то, увидев внизу знакомых, замахал рукой. Кто-то молча и сосредоточенно шёл, глядя под ноги.

Толпа приезжих и встречающих смешалась.

– Всё! – с облегчением сказал я.

– Как всё? – с сожалением заговорил рыжий капитан. – А повоевать? Что, никого не арестуем? Жаль… Ещё КГБ называется… Мы с Юрой улыбались во все зубы, нам было так хорошо, что даже не хотелось подшучивать над встретившим нас Николаем.

– Нет! – глядя на наши физиономии и не веря нашему молчанию, тоже заулыбался спецназовец. – Что-то не так… Продолжение какое-то будет? Мы зачем сюда припёрлись?

– Коль, – заговорил с ним Юра, – действительно, всё. И то, что вы здесь, это очень важно… Всё будет происходить там, вон в той толпе, – и показал на перемешавшуюся группу прилетевших и встречающих.

И на самом деле – в толпе произошла ссора. Громко кричали друг на друга и даже начали хлестать одного из мужчин по щекам. К дерущимся подскочили военные афганцы и, заломив руки одному из них, с опаской поглядывая на русских солдат, потащили к машине. Мы не вмешивались. Только наш Михаил Сергеевич вместе с переводчиком, внутри этой азиатской массы, пытался примирить конфликтующих.

– Эй, «каскадёры»! – заорал с трапа один из лётчиков. – Мы готовы. Надо лететь…

Попрощавшись со спецназовцами, мы с печалью посмотрели на окружённого афганцами Михаила Сергеевича – ему оставаться здесь ещё надолго – и стали подниматься по трапу. Юра, на всякий случай, послал к нему на помощь капитана.

– Николай! – закричал ему Юра. – Поддержите полковника… Хороший мужик!

– Не беспокойся. Всё будет «якши»![13]

Уже наверху, около двери, мы увидели Скорика, бегущего к нам. Он на время оставил местных, чтобы попрощаться. Встретились на середине трапа. Обнялись. Крепко, по-братски, как будто были очень близкими и родными людьми. На прощанье сказав друг другу: «Бог даст, свидимся!», – побежали по раскачивающемуся трапу в разные стороны…

Когда самолёт поднимался, опять окружённый вертолётами, я думал: «Всего трое суток знаю человека, а уже полюбил его, и такое ощущение, что знаю много лет. Правильно говорили наши учителя: общая опасность сближает людей и делает их друзьями навсегда…»

Как неожиданно и ярко произошла наша встреча! И какой важный урок своего мудрого и спокойного отношения к жизни он показал. А история его, которую я назвал «Второе пришествие Христа», и есть ответ на многие вопросы, возникающие сегодня в моей голове… И в какой-то мере именно он показал мне правила расстановки знаков препинания по нашему отношению к жизни и смерти…

Уже поздно вечером приземлились в морозной и заснеженной Москве. Нас ждала дежурная «Волга». Водитель нетерпеливо гнал всю дорогу и молчал, приученный службой. В Балашиху, на 25-й километр, заскочили, чтобы сдать оружие и спецсредства. Из дежурки набрал домашний номер Хмелёва и стал докладывать.

– Владимир Александрович! Прибыли в Москву полтора часа назад. Оружие сдали…

– Подожди. – И он впервые назвал меня просто по имени. – Скажи главное: вы сумели правильно расставить знаки препинания?

Этот вопрос меня поразил больше всего: «Он, оказывается, пока мы летали, был с нами на одной волне. Командир думал так же, как и мы, и задачу эту решал вместе с нами. Только он – здесь, а мы – там…»

Часть вторая. В лесу

Всем моим братьям-ОУЦменам, прошедшим леса, горы и болота во времена своей подготовки, – посвящаю

Лес был нашим уютным родным домом. Он стал для нас живым, осязаемым организмом. Лес, как ещё один член нашей группы, заботился о нас, оберегая, как своих товарищей, от невзгод. Мы с ним подружились накрепко и навсегда. Он – как жена: кормил, поил и радовал своей красотой. Он – как друг: всегда подставлял своё мощное лесное плечо и протягивал крепкую ветвистую древесную руку… Нигде и никогда в дальнейшей жизни я не испытывал такого блаженного комфорта от пребывания рядом с потрескивающим костром в окружении густого, теплого русского леса.

В ту ночь в лесу звёздное летнее небо горело огромным количеством неповторимой красоты ярких голубых звёзд. Лишь небольшая их часть, пробиваясь сквозь густые вершины деревьев, смогла заглянуть в самую середину дремучего леса, на маленькую уютную полянку. По всем правилам партизанской науки мы выбрали именно это место: вдали от жилья и человека, поближе к диким зверям и птицам. Только животные в этом прекрасном уголке земли были сегодня нашими спутниками. Встреча с любым гражданским человеком нами расценивалась как провал.

Я возился с костром, подкладывая дрова, и старался, чтобы ни одна искра, как учили, не вылетала из огня. Рядом на земле возлежали два начальника отдела. Мой – Розин и соседнего, 3-го боевого, отдела – Кириченко. Валерий Витальевич Розин, укутавшись в лётную куртку, лежал на полиуретановом коврике, очень тонком и поэтому оставляющем ощутимой каждую веточку под телом, но зато – совсем малом по весу. Это облегчало рюкзак в переходах на марше и дарило уют на днёвках и ночёвках, защищая от холода земли.

Кириченко, похожий на среднеазиатского бая, лежал на надувном матрасе. Никакие кочечки и сучочки под телом были ему не страшны, кроме того, расстояние от лесной сырой земли из-за воздуха в матрасе было значительным. А самое главное, было невообразимо мягко.

Мы уже давно, каждый для себя, брали в такие походы или надувной матрас, или коврик. Некоторые выбрали лёгкость в весе, но при этом жёсткое «прокрустово ложе». Кто-то выбрал мягкость опочивальни в виде надувного матраса. Когда при постановке задачи выяснялось, что с собой не надо тащить много железяк в виде мин, гранат, патронов и каких-либо спецсредств и переходы будут не больше недели, то многие брали надувные матрасы. Если же переходы были длиннее, а железа – побольше, то над рюкзаками приторачивали свёрнутые в трубу эти самые коврики. Когда командир группы давал команду выставить охранение и располагаться на ночлег, группа с надувными матрасами, забравшись в кромешной тьме в ещё более непролазную чащу и темень, распаковывала рюкзаки, естественно, первым делом скинув опостылевшую ненавистную сырую обувь, доставала достаточно тяжёлые матрасы с самого низа рюкзака, выворачивая все остальные вещи, и… начиналось ночное дыхательное упражнение. Из-под каждого мало-мальски густого кустарника звучал сначала громкий вдох, затем длинный звучный выдох. А потом, уловив чутким ухом такие же звуки из соседних кустов, причём доносившиеся со всех сторон, – каждый слышал уже раздающееся сдавленное приглушённое хихиканье. Лес дышал и смеялся шёпотом. А наши матрасы и коврики от постоянного использования и скольжения по земле, траве, грязи, снегу, лужам, болотам, камням и ещё чёрт знает чему были ужасно «закамуфлированного» цвета. Некогда новенькие и достаточно игривых расцветок, купленные на собственные деньги, они уже поистёрлись. Все знали: «Поход – дело, надо сказать, государственное, а ночёвка и сон – дело личное». И поэтому, когда душа во сне отделяется от тела, и раньше всех, опять же во сне, уже выполнила боевую задачу, – это твоё индивидуальное дело. Поэтому для индивидуальной задачи и подбирались собственные средства для комфортного отдыха.

Мы, кстати говоря, к финансам и личным закупкам относились философски. Была определённая штатная форма и было дополнительное, всякое подсобное снаряжение. То есть очень нужные вещи личного назначения. Если одежда спецназа была принята нами единодушно и навсегда, то для хождения по горам, долинам и по взгорьям у нас вместо тяжёлых ботинок были свои кроссовки. Разного цвета, подогнанные под свою ногу и часто, что называется, видавшие виды. За один день эти кроссовки успевали вымокнуть от росы в густой траве, побродить по ручьям и болотам, минимум десятки раз согреться от быстрой ходьбы и бега и высохнуть, снова промокнуть при переходе речки и потом подвялиться у костра. Кроссовки имели ещё одну особенность. В рюкзаках у каждого была гражданская одежда. И если бывали поводы, а бывали они нередко, мы переодевались в гражданку, прятали автоматы в рюкзаки и пересекали сложные участки под видом туристов, геологов или просто грибников. И кроссовки в этом случае не становились демаскирующим признаком. А преподаватели учили, чтобы обувь, для конспирации, не была у всех с одной фабрики.

Вообще для таких походов мы подбирали самостоятельно и рюкзаки, и ножи, и фонарики. Но самое большое мастерство требовалось, чтобы подобрать нижнее бельё – трусы!

Трусы – это «козырь» спецназа. Неправильный шовчик на них у кого-либо из сотрудников подразделения может замедлить темп движения всей группы в несколько раз. Хорошо, что многие раньше были спортсменами. Занятия лыжами, кроссами ещё тогда заставили нас подходить к нижнему белью с большим вниманием. В середине рюкзака, завернутые и укутанные в несколько целлофановых пакетов, лежали оберегаемые от промокания запасные трусы, носки и, что тоже важно, тёплые носки, предназначенные только для отдыха – для днёвок или ночёвок. Комфорт ног и, главное, их здоровое состояние, – это такая же важная составляющая для спецназа, как и оружие. Ноги в начале похода и в конце его – это было немаловажно для всех. Здоровья и выносливости хватало нам с лихвой, а вот от травм мы умели оберегаться и избавляться. Мы научились с годами их не получать. Через несколько лет нашей подготовки человек, имеющий травму, вызывал у нас и удивление, и неприятие. Такие «умники» переходили в сопутствующие подразделения. Умниками мы их считали потому, что они имели знания, как избежать травм, но не предпринимали усилий, чтобы их не получать, а значит, уже имели другую мысль: дескать, устали ходить по лесам и болотам. В слаженных боевых группах таких уже не было.

Валерий Витальевич, неожиданно изменив тему разговора, который плавно протекал между нами с момента появления костра, спросил:

– Как бы вы поступили в такой ситуации? Боевая группа получила важное правительственное задание: выдвинуться в определённый район и уничтожить стратегический объект. Уничтожение этой цели – переломный момент всей военной кампании. Значение выполнения приказа настолько велико, что секретность операции уже вызвала потери среди наших разведчиков: получение информации о работе и нахождении этого объекта также было сопряжено с гибелью наших людей! – Розин всегда говорил спокойно, плавно и вдумчиво, не повышая тон своей речи. Он присел на своём ложе и продолжил: вот вы, командир, с лучшими и проверенными офицерами вашей группы, проделав долгий, огромный маршрут, сохраняя секретность, почти приблизились к цели. Но произошла неожиданная встреча… – Валерий Витальевич на секунду замолчал. Я инстинктивно приблизился к нему, вслушиваясь в слова. – Перед вами – семья местных жителей: женщина и двое мальчиков-подростков собирают то ли травы, то ли грибы… Ваши действия, товарищ командир?

Кириченко, довольный вопросом, – он-то знал эту историю, – заворочался на матрасе и повернул ко мне своё круглое, с виду добродушное лицо. Его серые глаза иронично наблюдали за моей реакцией.

– Это происходит на территории нашей страны или?.. – задал вопрос я, рассчитывая на паузу, чтобы получить немного времени на обдумывание.

– А, по-твоему, это имеет значение? – уже задал вопрос Кириченко.

В котелке над костром закипал лесной напиток. Там было несколько сортов чая, листья мяты и малины, а главное – чага, собранная с берёз. Толик Чуткой, четвёртый участник этого ночного разговора, насобирал и бросил в котелок ещё каких-то полевых трав. Он вообще очень хорошо разбирался в премудростях лесной жизни. Тёмная коричневая жидкость, закипев, забулькала. Анатолий сделал вид, что разговор к нему не относится. Он был мудрым человеком. Поэтому продолжил с большим рвением и усилием заниматься очень важным для всех нас делом: ловко подхватил котелок с огня и разлил эту бодрящую жидкость по подставленной «таре» для чая, которая тоже была у каждого на свой вкус. В руках, обжигая пальцы, он держал большую, похожую на армейскую, кружку. И, даже не остужая, – чай настолько был горяч, что в кружке продолжал пузыриться, – стал отхлёбывать кипяток. Мы с ужасом смотрели, как Толик, обжигаясь, сразу же выпил примерно с пол-ёмкости. При этом он, довольный, издавал причмокивающие звуки. Увидев наше удивление, произнёс:

– Ничего не могу с собой поделать! Люблю чай, чтобы был сразу же с огня… – И сделал ещё глоток с таким наслаждением, что я сам попробовал отпить крутого кипятка и при этом обварил всё, что даже не предполагал, что можно обжечь.

– Да, у каждого – своё, – глядя на мои страдания, высказался Кириченко.

– Людей оставить из группы с этой семьёй, чтобы их временно задержать, – нельзя… Без кого-то из бойцов есть опасность не выполнить задачу… – как бы размышляя, начал я, продолжая глядеть на кружку с кипятком. Этот Чуткой, со своим садомазохистским чаепитием, сбил меня с мысли. А интересно, – он знает, как поступить?

– С собой взять их тоже невозможно… Значит, остаётся только… одно решение?! – Я сам ужаснулся от этой мысли. – Я прав? – обратился я к Розину.

– Именно такой случай произошёл во время Великой Отечественной войны, – стал рассказывать Валерий Витальевич. – Группа, кстати, которая готовилась в том же самом месте, где сейчас учитесь вы, на 25-м километре в Балашихе, была заброшена в самый глубокий тыл фашистов. На маршруте они встретили семью местных жителей… – Розин надолго задумался, словно пытаясь представить эту далёкую картину. – Командир тогда принял решение: местных жителей – уничтожить, а тела спрятать и замаскировать… Я, как офицер, но прежде всего как человек, до сих пор не решил, как бы поступил в такой ситуации я? Но… вам скажу, насколько важной для командира, идущего по вражеской территории, является скрытность передвижения, которую сегодня мы тренируем. Если вы добьётесь профессионализма: научитесь растворяться в лесу, в горах, болотах – да где угодно! – если вы никогда и ни с кем не встретитесь, до тех пор, пока не дойдёте до нужной точки… Тогда и решений таких принимать не придётся!

Последнее предложение начальник отдела сказал почти шёпотом, но прозвучало оно в этом сказочном лесу как голос Левитана[14] из динамика на городской площади. Я эту фразу ношу в своём сердце и сегодня. Я не знаю, как бы поступил сам! По этому вопросу всю свою последующую жизнь пытаюсь, как через некую лакмусовую бумажку, увидеть и сопоставить многие события в жизни своих товарищей. А как бы поступил тот или другой из них при таком стечении обстоятельств? Но ответа никогда не получаю! Не дай Бог никогда и никому попасть в такую ситуацию… Быть героем – броситься с автоматом в атаку, даже упасть на дзот – каждый из наших офицеров был готов, по крайней мере так казалось мне… Нет, не казалось – я был уверен в этом! А стрелять в своих – не готов никто и никогда! И не любого обманут и заставят делать это… Но тогда я не знал ответов. В последующем поступок каждого в отдельности определит мудрость и откровенность услышанного.

– Сунь-Цзы, древнекитайский философ, очень давно написал: «Умный найдёт выход из экстремальной ситуации, а мудрый – не допустит её…» – процитировал Розин.

– Поэтому, мужчины, – жёстко сказал другой начальник отдела, – относитесь серьёзно ко всему, что происходит с вами сегодня. Это – не игра и не развлечения за государственный счёт. Именно вы должны быть готовы к принятию самых серьёзных решений в жизни ваших подчинённых… – И вдруг Кириченко накинулся на Чуткого:

– Я тебя умоляю, прекрати хлебать кипяток!

– Виталий Николаевич, он показывает «железность» своего тела, – постарался шуткой замять ситуацию Розин.

– Да, железность его характера мне известна, – поддержал шутливый разговор Кириченко, который вообще без юмора жить не мог. – Правда, с «железными» людьми по сырому лесу ходить сложно: гремят, следов много оставляют, а самое неприятное… боюсь, – ухмыльнулся он, сделав паузу… – заржавеют!

Мы заулыбались, а мудрый Толик сказал:

– Этого произойти не может! Мы всегда «в масле вашего опыта»…

– Браво, Толик! – я поднял над головой кулак, – Venseremos[15]!

– Ну и подчинённые пошли, – слова им не скажи, – незлобиво проворчал Виталий Николаевич.

Хотя мы всегда знали такт и проявляли уважение к начальству, тем более к своим командирам, с которыми постоянно находились во всех и тренировочных, и боевых событиях, «подкалывать» себя мы не разрешали.

На некоторое время каждый занялся своими делами, до тех пор, пока Валерий Витальевич не привлёк всех нас своим рассказом. Говорил он певуче, не спеша, будто наслаждаясь этой историей.

…Розин родился в феврале 1941 года. В год начала самой ужасной войны, пережитой нашим народом. Остался без родителей в малолетнем возрасте. Мама умерла от тяжёлой болезни, отец ещё раньше погиб на фронте. Воспитанием Валеры занялись многочисленные тётушки и бабушки. Тяжелейшие испытания на него свалились с детства. Голод, нужда, но он был всегда окружён заботой и любовью близких. Поэтому и был он человеком непритязательным, без амбиций, но стойким и выносливым, как стальной прут: ни согнуть, ни ржавчиной испортить. Учился хорошо, окончил институт. Наверное, в память о родителях, ушедших из жизни во время войны, немецкий язык он выучил в совершенстве. Попал на работу в органы государственной безопасности – в территориальное управление в далёком сибирском городе Кемерово, где и жил в то время. Оперативная работа сразу же понравилась, это было его призвание. Появились первые значимые результаты, да и начальство было довольно: хорошего парня подобрали. Но на него обратили внимание и разведчики. Интеллигентный, грамотный, свободно владеет немецким языком, отличный спортсмен – лучшей кандидатуры и не пожелать. После бесед и дополнительного тестирования направили на учёбу в Балашиху. А тут начались события в Афганистане. Как одного из самых профессиональных спецназовцев, имеющих холодную голову и к тому времени уже прекрасный оперативный опыт, – назначили командиром штурмовой группы самого, пожалуй, сложного объекта: здания Генерального штаба армии Афганистана. Только охрана помещения – более двухсот солдат, и внутри – штабные офицеры и генералы. Подобрали группу таких же, как Розин, решительных и бесстрашных людей. Всего 22 человека. Захват провели мгновенно, мастерски используя оперативный опыт и умения спецназа. Практически без потерь. По завершении операции его наградили орденом Боевого Красного Знамени, хотя представление ушло на звание Героя Советского Союза. Потом его пригласили работать в «Вымпел». Назначили начальником отдела. Через него, если можно так выразиться, прошли почти все, кого брали на службу в ОУЦ. Без практического оперативного и боевого опыта этого человека не было бы той правильной канвы, по которой шли и обучение, и боевая работа наших отделов.

– Расскажу я вам быль из жизни предков наших великих, – начал неожиданно Розин. – Звались они тогда «Русичи». Отцы и дети – сила моя, гордость моя, боль моя…

* * *

Прекрасное солнечное осеннее утро озарило ладно скроенные домики, дремавшие на опушке сказочного леса. Лес вокруг стоял ещё зелёный, но уже с пробивающимся золотом увядания природы. Ниже небольшого хутора, притихшего на этой опушке, через деревья просматривался полноводный изгиб мощной реки.

Здесь шла своя размеренная жизнь. Живущая в этом месте семья своими стараниями превратила это место в уютное жильё. Отец, высокий, ладно сбитый, русоволосый и голубоглазый мужчина, стоял около большого дубового стола и показывал своему старшему сыну, которому было лет семнадцать, искусство обращения с топором. Он небольшим чеканом[16] мастерски вырубал фигуру какого-то ещё неузнаваемого лесного жителя. Движения его были настолько точны, что фигурка сказочного персонажа появлялась прямо на глазах внимательно следящего за этим подростка. Рядом стояли ещё два наследка[17]: четырнадцатилетний, очень похожий на своего отца, и другой – совсем маленький, белокурый, в длинной льняной рубашке. С улыбкой и удовлетворением наблюдала со стороны за этим красивая женщина. Жена. Мать. Она попеременно помешивала в большой лагвице[18] пахучее варево из мяса и грибов и одновременно живо накрывала на стол. Вокруг распространялся запах вкусного грибного блюда. Около стены крепко срубленной избы на витиевато сделанной деревянной скамеечке, на солнышке, сидел дед, высоко задрав голову и подставив солнцу своё лицо с большой длинной седой бородой. Он прищурил глаза и признательно размышлял, что судьба подарила ему такого замечательного сына. От печки с большим караваем хлеба спешила к столу его супруга в червлёном[19] сарафане, когда-то красивая и бойкая, а сегодня седая, с добрым лицом старуха.

Эта семья обосновалась здесь уже лет сорок назад. Тогда ещё молодой сероглазый парень и его жежёнка[20] присмотрели эту поляну и начали строить своё жилище и воспитывать детей. Благодатный лес окрест[21], река, полная рыбы. Чуть ниже опушки – большая возделанная поляна с пшеницей. И сегодня дед, отец семейства, был удовлетворён итогами своей жизни.

Вдруг старик резко открыл глаза. Слух его стал уже не тот, что раньше, но он, лесной житель, чётко уловил перемену в щебетании птиц. «Чужие!» – пронеслось в его голове. И действительно, на дальней опушке леса, справа от реки, медленно и осторожно, как стая, пробиралась группа ратно-одетых и вооружённых мечами и копьями людей. Дед почувствовал их хищные взгляды, колюче выхватывающие за деревьями постройки, обнесённые высоким мощным частоколом. Они стали совещаться на гортанном языке, с какой стороны лучше нанести удар…

Тревога деда передалась женщинам. Они встрепенулись, как две большие сильные птицы, и влетели в дом, нет, не для того, чтобы спрятаться, а для того, чтобы принести оружие. Отец бережно отложил топор, выпрямился во весь рост и стал тревожно всматриваться в пришельцев, суетящихся на опушке, оценивая их силу, вооружение и намерения… Враги! Они пришли не с добром. Захваты чужого имущества и уже обработанных земель в последнее время на Руси стали частым явлением со стороны языков[22], живущих на полудне[23]. Они были безжалостны и жестоки.

Отец подвязал потуже пояс на широкой белой рубахе, взял в руки кожаную епанчу[24], скреплённую мелкими и частыми металлическими колечками, которую поднесла ему жена, уверенно надел её на себя. Потом он сдёрнул из-под навеса какое-то устройство, напоминающее заплечную корзину, взял в руки самого маленького мальчика и, водрузив дитя в это приспособление, закрепил его у себя за спиной кожаными ремнями. Потом медленно надел остроконечный блестящий шелом[25] и закинул за спину, практически полностью закрыв сходотая[26], большой круглый щит. За ту самую верёвку, которой только что подпоясался, засунул тот самый маленький ладный топорик, которым только что работал, а в руки взял два обоюдоострых харалужных[27] меча. Одновременно он продолжал следить за опушкой поляны, но всё-таки больше всматривался в лицо среднего сына. Старший уже понимал опасность ситуации и даже успел сбегать в избу, притащив оттуда острый, ещё тяжёлый для него, но уже привычный свой меч. Отец в последнее время учил его рубиться на мечах, и мальчик уверенно владел оружием, защищался щитом и точно кидал сулицу[28]. А вот средний только приступил к этой нелёгкой науке… И отец, как мудрый наказатель[29], сейчас думал только об одном: взять ли его на бой с врагами или оставить с женой и родителями в доме.

Средний смотрел на отца с надеждой и мольбой. Он мечтал в трудный момент быть рядом. Отец кивнул, и мальчик, улыбаясь, сразу же схватил уже принесённое дедом маленькое острое копьё и небольшой, специально изготовленный загодя для него, совершенно новый, красивый круглый щит. Отец понимал, что, если, выйдя на бой в лесу с неизвестными людьми, проиграть, враги не пощадят никого. Всё будет сожжено, разрушено, а дети, в том числе и этот, – убиты. А так, в этой неравной схватке, юный воин, укрываясь за щитом, сможет отвлечь на себя хотя бы одного врага, и тем самым у отца появится возможность победить.

Люди от опушки леса стали стремительно приближаться к дому. Расстояние до них было саженей сто…

Женщины и старик в это время запалили факела и развели в очаге огонь посильнее. Дед с факелом стал подниматься на вышку, сооружённую рядом с домом. Она была раза в полтора выше самого высокого дерева в этом лесу. Эта вышка была дозорной и для охоты на зверя служила очень удобным подспорьем. Если наверху этой вышки, где были специально приготовлены в металлическом коробе смоляные сильно дымящиеся поленья, разжечь огонь, то сигнал этот будет виден и в том верхнем посёлке славян, где жили дети деда и великая дружина[30]. Женщины же готовы были, по команде мужчин и в случае гибели шедших навстречу врагам трёх воинов, закрывшись в доме, подпалить все постройки. Готовность их сгореть была понятна, потому что навь[31] их всё равно пришла бы через несколько минут, но с мучениями, поруганиями и грехом.

Отец уверенно шёл по знакомой с детства, излазанной на брюхе и коленках родной земле, где каждые кочка, корень и ямка были знакомы. В руках он уверенно держал два крепких клинка. Обочь[32] шли два юных воина. Гордые и воодушевлённые делами своего великого рода. Но наибольшую одухотворенность и силу придавал этому великому шествию ребёнок за спиной у отца… В лучах утреннего жизнеутверждающего солнца мужчина сам напоминал ангела с крыльями за спиной. Какую силу характера нужно иметь, чтобы нести за спиной начинающуюся юную жизнь и быть уверенным, что это – не помеха для него, но – самая большая защита, придающая уверенность в победе! С такой ношей ты никогда не повернёшься спиной к врагу, не отступишь, не сдашься, а силы твои будут в сто раз увеличены единением Рода.

Их было трое воинов и ещё ангел за спиной против десятерых врагов. Они медленно сблизились. Десять чужих воинов, с каждым шагом приближаясь, начинали испытывать непонятное для них смятение перед этой группой людей, вышедших им навстречу. Когда они смогли различить за спиной воина ребёнка, укрытого щитом, ими начал овладевать ужас… Маленький воин с копьём и большим щитом оказался мальчиком! Такой же мальчик, только чуть постарше, был с другой стороны! Для них это было непонятно. Они органически чувствовали, как дети, с каждым шагом приближаясь к ним, наполняются духом и силой отца. Это – единое целое, это – семья, это – род, это – непобедимое никем и непреодолимое ничем движение навстречу врагу. И этот отец – великий пестун[33]. И такой дух с волей к победе и любовью к жизни, что это вызвало панику в стане врага.

Кто он, этот воин с двумя мечами и малышом за спиной, который не плачет, а упрямо смотрит своими голубыми глазами из-за плеча отца на врага? Неужели этот русич так неистово и самозабвенно готов пожертвовать всем, что у него есть в этой жизни, не оставляя себе ни одного шанса на отступление и перемирие?!

Даже страшно подумать, как он, защитник своего рода, будет биться и как он безжалостен будет к чужим людям, пришедшим с мечом к его дому…

Какая гордость детям иметь такого отца, а отцу – таких сыновей!

* * *

Горел сигнальный огонь на сторожевой вышке… Языки пламени поднимались высоко над лесом, оповещая всех о приходе Беды, о пришедшем времени собирать Дружину русскую для защиты жён и последков своих…

Настало ли время для нас с вами собираться в бой? За правду, за справедливость, за жизнь достойную?! Где проходит для каждого из нас та граница, пересекая которую мы готовы на всё?

* * *

Розин замолк. А мы все задумались, поражённые услышанным. Каждый из нас в своём воображении нарисовал для себя ту картину далёких событий. Я представил себе и моего далёкого предка. Мы смотрели на убаюкивающее пламя костра, а мысли метались в душе и укрепляли сознание и силу нашего духа… Лес наполнился видениями великих предков… Ради подобных разговоров, в том числе, мы находились в этом лесу.

Около двух часов ночи на нашу маленькую поляну уверенно вышел человек. Спецназовская форма была мокрой – практически до шеи. На груди – видавший виды автомат Калашникова с очень коротким стволом и со сложенным прикладом. Из автомата торчали магазины с патронами, по афганскому опыту соединённые вместе между собой изолентой. Такой лентой были обвязаны и антабки[34] автоматного ремня, чтобы не было металлического звука при движении. На боку висел большой охотничий нож. За спиной – внушительных размеров станковый рюкзак. Вес рюкзака определить было невозможно. Со стороны казалось, что человек сросся с рюкзаком и этот горб, что был за спиной, он уже давно не замечал. А у меня после рассказа Розина возникло ощущение, что у него за спиной – дитя, укрытое щитом, и крылья ангела. Поражённый, я смотрел сквозь огонь костра и дымок в ночи на фигуру спецназовца, стоявшего в нескольких метрах от меня, и явно видел былинного воина со щитом и ребёнком вместо рюкзака. Он, приблизившись к Розину, легко присел на корточки и стал докладывать командиру: «Отдел в полном составе, совершив марш, прибыл к месту сбора. Потерь и отставших нет».

Мы все ждали их появления. Минут за десять до этого у Розина зашуршала рация, потом пошёл короткий тональный гудок. Розин пошарил под собой и извлёк маленькую чёрную станцию, назвал какую-то цифру, в ответ прошипели три пары цифр, на что начальник отдела тоже ответил цифрой. Сеанс связи был закончен. Нечего засорять эфир! Это означало, что боевое охранение от базы, нашего ночного костра, выставленное в сторону ожидания, а грамотнее сказать, на направлении вероятного движения противника обнаружило, не открывая себя, появление и проход группы в составе около шестидесяти человек, о чём и доложили по команде. Розин удовлетворённо посмотрел на своего подчинённого и, не раздумывая, произнёс:

– Юрий Игнатьевич, – а это был именно он, Юрий Игнатьевич Инчаков, командир одной из боевых групп, который сейчас выполнял роль начальника отдела и вёл подразделение на марше, – разместите отдел в ста метрах отсюда, – и показал, на южную опушку леса. – Отдых – тридцать минут, организовать приём пищи и через двадцать пять минут с командирами групп прибыть для получения боевой задачи на дальнейшее движение!

Юра Инчаков был моим ближайшим другом. Боевой офицер. Он уже успел побывать в Афганистане и Мозамбике, заслужил орден Красной Звезды. Но, самое главное – это был человек с необычайным чувством юмора и философским, очень мудрым отношением к жизни. Юра из любой жизненной и боевой ситуации выходил победителем. Общаться с ним было легко. Он, как повидавший многое, не терпел неискренности и лжи. Парень с Волги, будучи на службе в армии в десантных войсках, успел поучаствовать в чехословацких событиях. Для него тем более дружба и честность были обязательными качествами человека. После окончания института его пригласили работать в систему государственной безопасности. «Куда, куда? – спросил его отец, а Юра с ним советовался во всём. – В милиционеры, что ли?» Отец его был фронтовик и непререкаемый авторитет для двух сыновей.

– Нет, батя! В КГБ.

– Понятно, тогда беги и с ночи – очередь занимай, чтобы тебя никто не опередил…

От отца Юра напитался той живостью и весёлостью по отношению к жизни. Родителя своего он искренне любил и гордился им. Его выражение: «Осторожность – мать фарфоровой посуды!» – тоже от бати. Любил Юра рассказывать про него:

– Однажды приехали в деревню на Волге, где когда-то проходило детство отца. Увидели бабушек, которые сидели на крылечке, греясь на солнышке. «Это чьи же вы будете?» – спросили они приезжих. «Инчаков Игнат», – проговорил отец. «А, помним-помним! Маленький ещё тогда был, без штанов бегал…» – наперебой заговорили бабушки. «А сколько же вам лет, девушки?» – в свою очередь спросил Инчаков-старший. «Нам уже… кому 66-й годок пошёл, а Матрёне – 68-й… Сынок, а шо?» «Да мне, бабушки, уже семьдесят один! Вот так-то, дочки», – со смехом добавил отец.

Я успел подставить Юре свою кружку чая, а он с благодарностью, пока разговаривал с Розиным, отхлебнул пару глотков бодрящей жидкости.

Запиликала станция у Кириченко. Его разговор в эфире был без цифр. И та и другая сторона перечислила названия деревьев и растений. Кириченко удовлетворённо хмыкнул. Было понятно, что и его отдел тоже прошёл через его же секрет. Значит, минут через 7–10 будут здесь.

Догорал костёр на нашей уже почти домашней поляне. Начальники отделов, Розин и Кириченко, уже были готовы к дальнейшему движению. Рюкзаки тщательно упакованы, сверху чернели автоматы.

А у меня из головы не шли две истории, рассказанные в этом лесу. Они были совершенно о разном, но вместе с тем продолжали одну и ту же тему. Хватит ли у меня мужества поступить так же, хватит ли у меня мудрости не пролить безвинную кровь? Выбор – за каждым из нас! Но подсказки эти делали нам наши отцы-командиры. Своим опытом и терпением, пронесённым через свои сердца.

Ещё через какое-то время Инчаков привёл командиров боевых групп. Собрались кружком вокруг Валерия Витальевича. Он неторопливо достал из внутреннего кармана запечатанный пакет. Посмотрел на часы, сказал:

– Два часа шесть минут! – И все остальные уточнили своё время, подкрутили часы, поставили время командира. Открыв конверт, Розин сначала сам быстро прочитал вложенную бумагу (её содержание ему заранее не было известно) и заговорил:

– Выдвигаемся по маршруту… – Все достали карты и отметили путь движения. – В десяти километрах отсюда – условная граница, ожидается противодействие противника. Мы должны пройти вот этим коридором, – ткнул он в карту. – В этом месте на протяжении полутора километров будут выставлены секреты, проволочные заграждения, сигнальные мины и другие ухищрения, на которые способен противник. Задача – миновав заграждения, выйти к деревне N и провести тайниковую операцию. Там будет задача на следующий этап. Я иду с вами в качества посредника…

Инчаков определил с командирами групп маршруты, поставил задачу на марш, потом отвёл меня в сторону.

– Нельзя облажаться при прохождении участка противодействия, – прошептал он мне почти в ухо, – поэтому за километр до рубежа ты пойдёшь в головной дозор… Придумай, как нам не наткнуться на секреты и проволоку.

Розин, видя наше шушуканье, хмыкнув в усы, сам затушил костёр и начал маскировать землёй и травой место кострища. Ему помогал Толя Чуткой. Через пару минут даже опытный следопыт не смог бы найти признаков пребывания здесь людей. Кострища не видно, мусор и баночки закопаны, кусты и трава расправлены.

Мы выстроились в колонну. По цепочке прошёл беззвучный сигнал, и отдел двинулся по заданному азимуту. Группа растаяла в лесу беззвучной змеёй.

Отдел Кириченко – другая мощная анаконда, двинулась в своём направлении. Теперь наши пути разошлись. У каждого – свой маршрут и своя задача.

Поднялся ветер, и сразу же громко и шумно стало от колыхания макушек деревьев. Это было нам как нельзя на руку. Шум ветвей сверху маскировал шорохи от движения по земле десятка ног идущих людей. Впереди находился головной дозор, который прокладывал кратчайший и безопасный путь к указанной точке. Два самых опытных в ориентировании офицера вели подразделение. Луна, крупная и яркая, освещала верхушки сосен, в некоторых местах, даже под ногами, видно было очень хорошо. За дозором, на расстоянии видимости, иногда это было метров 30–50 (иногда – более, когда лес становился редким), двигалось так называемое «ядро», основная группа отдела. В начале «ядра» шли молодые и крепкие физически офицеры, их задача была, если даже головной дозор не обнаружит опасности, принять на себя удар противника, дать возможность уйти основной группе. Как это должно происходить, каждый из нас знал. Были разработаны свои маршруты ухода и места сбора. Знали, кому принимать бой и проводить отвлекающие действия. Знали, кому без оглядки, не обращая внимания ни на что, убегать. Потому что первое упражнение спецназа – это бег.

Далее в основной группе шёл Инчаков, как начальник отдела, за ним – радист и офицер, его помощник. За ним – специалист по минно-взрывной подготовке. Через одного человека шёл Валерий Витальевич, ему было важно видеть все действия Инчакова. Каждое его движение, как и прохождение команды, и даже в каких-то местах его нерешительность не ускользала от глаз опытного командира. Он, довольный, хмыкал в усы. Розин вообще был человеком, который по мелочам к своим подчинённым не придирался. Но были вещи, которые он не прощал. Он не прощал непрофессионализма, глупости и подлости. Это был человек, никогда не выносивший, что называется, «сор из избы». Он очень уважал каждого в отделе, от полковника до прапорщика, досконально знал личные качества офицеров и понимал, кто на что и в какой ситуации способен. Попасть служить в его отдел было непросто, но почётно. Мы все отвечали ему любовью и привязанностью. Огорчить его было для нас недопустимым.

Отдел растянулся в общей сложности метров на 250… Но мы шли, чувствуя друг друга. Это был сплочённый, понимающий все его составные части, единый организм. Даже в этой тьме, в густом лесу, невозможно было кому-то вдруг отстать или потеряться. Здесь всегда царили взаимопомощь и поддержка.

Этого добились все оперативно-боевые отделы «Вымпела», чему предшествовала долгая и кропотливая работа по сплачиванию людей. Всё начиналось постепенно, под руководством опытных преподавателей.

Сегодня лес был нашим домом. Многие, если даже не все, чувствовали себя в такой обстановке лучше, чем в городе. Мы знали в лесу всё. Умели на ощупь определять по коре деревьев стороны света. Мы знали травы, которые добавляли в наш чай, мы умели слушать лес, мы любили лес. Лес нам отвечал тем же. Лес любил нас. Мы никогда не приносили вреда деревьям и лесным жителям, мы берегли его, и он всегда нас оборонял, скрывал и согревал. Лес был ещё одним членом нашей группы.

Я шёл через пару человек за Розиным. Идти было легко, хотя темп движения был очень высоким. Не отставая от впереди идущих, дистанцию держал три-пять метров и поглядывал назад, чтобы не потерять идущих за мной. Во время движения каждый, за исключением командиров и радиста, должен был наиболее тщательно наблюдать «свою» сторону – или влево, или вправо. Я внимательно всматривался в положенную мне сторону и имел время поразмышлять:

– Инчаков определил меня в дозор на наиболее сложном этапе пути, потому что знал, что некоторое время назад я прошёл подготовку в спецназе Кубы. Полгода интенсивных занятий на Тропе Че Гевары для нас, двенадцати человек, даром не прошли. Сейчас в ядре отдела, на этих учениях шли, кроме меня, ещё три человека. Кубинская подготовка позволяла без применения технических средств, с помощью только рук и тела искать и обнаруживать заграждения в виде натянутой проволоки и мин в земле. При этом передвигаться абсолютно бесшумно и скрытно. На этом участке – думал я – будут только натяжные нити в виде проволоки под осветительные ракеты и верёвки под всякие шумоиздающие предметы. Мин в лесу, тем более не на тропах, они ставить не будут. Ну и мы тропами не пойдём. К месту мы подойдём часа в четыре ночи. С четырёх до пяти должны миновать опасный участок. Время хорошее – самое сонное для секретов. Плохо, что луна яркая… – я попытался вспомнить карту… – лес там достаточно густой. Если командир у них неопытный, то секреты поставит на всю ночь… Значит, спать будут, надеясь на заграждения. Сработает – тогда война, не сработает, можно «пощимить» (что в солдатском лексиконе означало подремать, но не сильно). Значит, человек, если на него случайно не наступить, не опасен. Мы идём тихо, без шума. Не заметят и в пяти метрах. А вот проволока… Как её найти в темноте?

Шедший передо мной неожиданно поднял руку и остановился. Я сделал то же, всматриваясь вперёд и в свою сторону одновременно. Я знал, что за мной произошло то же самое. Стоять больше двух секунд нельзя, поэтому, как только опустился на корточки впереди идущий боец, я тоже присел.

Если наблюдать за этим со стороны и при свете, то было бы похоже на эффект падающего домино: остановился, поднял руку, сел. Эта волна по отделу прошла быстро, всего лишь за считаные секунды. Все сидели, затаившись, на корточках, каждый смотрел в «свою» сторону и тяжело дышал. А остановились потому, что головной дозор обследовал большую поляну. Инчаков думал: «Сократить время и пересечь поляну поперёк или не рисковать и обойти по опушке?» Дозор ждал команды, всматриваясь в противоположную сторону чернеющего леса.

Юрий Игнатьевич обернулся, и к нему тут же, по сигналу, подскочил его помощник. Достал специально заготовленное небольшое одеяло, закрыв командира с головой. Под одеялом загорелся фонарик, и у земли появилась тоненькая, слабая полоска света. Помощник придавил её ногой. Юра рассматривал карту: «Как быть?»

Пошли вдоль леса по опушке. Правильно, Юра! «Не надо неожиданностей, – подумал я, – или, как он сам говорил: осторожность – мать фарфоровой посуды».

В движении я через несколько минут вернулся к своим мыслям: «Как найти проволоку в темноте? Она может быть от земли от 10–15 сантиметров до полутора метров сверху. И ниже, и выше ставить её бессмысленно. Если искать при очень медленном движении, то обнаружить, конечно, можно, но до рассвета не управимся, а при свете утра нас тут обнаружат без проволоки и сигнальных мин… Как быть? Где теперь больше всего сосредоточено секретов? Скорей всего, в центре и по краям участка. Значит, проходить в районе трёхсот метров от середины… При обнаружении – заграждения не снимать, обозначать, оставлять человека и проходить дальше…» – так я и шёл в центре колонны и решал свою шахматную задачу.

К четырём часам отдел, дойдя до обозначенного рубежа, как и прежде, по закону падающего домино присел на землю.

Я понял: наступил мой час.

* * *

Инчаков повернулся ко мне и подал сигнал. Мне хватило нескольких минут, чтобы произвести подготовку и небольшую перегруппировку. Я отобрал четырёх человек, которые прошли обучение в спецвойсках Кубы. По моей команде все разделись до трусов. На нас были надеты только зелёные кубинские шорты и кроссовки. Через плечо перекинута небольшая сумка, чем-то похожая на сумку из-под противогаза. В ней находились карта для ориентирования на местности, плоскогубцы для прохождения проволочных препятствий, палочки для обозначения мин и проволочных ловушек и фонарик для подачи сигналов. Радиостанции были по приказу командира отключены ещё час назад. Был объявлен режим радиомолчания. Если у нашего противника есть радиосканеры или какая-либо другая аппаратура радиоперехвата, это дало бы ему преимущество в обнаружении нас. Такого шанса ему дать мы не могли. За спиной – автомат. Рюкзаки со всем остальным имуществом распределились в ядре отдела. Голое, влажное после длительного перехода тело мгновенно облепили комары. Из сумочки, которая болталась через плечо, достали маленькие пластмассовые бутылочки с заранее надавленным соком трав. Обтёрли все открытые участки кожи – это придало телу матовый оттенок и приблизило нас к цвету и запаху травы. Нет, мы не стали невидимыми. Мы убрали яркую белизну и отблески человеческой кожи. Мы слились с цветом ночного пространства.

Отдел продолжил движение. Я резко взял влево и, пройдя метров триста, опять вышел на прежний азимут. Дойдя до предполагаемого рубежа, где могли начинаться заграждения, начал водить снизу вверх руками. Со стороны это напоминало пасы Алана Чумака[35], «заряжающего» воду. Автомат за спиной, сумка на боку, руки – абсолютно свободные. Именно они – от ладони до плеча, где кожа наиболее чувствительная, а также – голые голень, бёдра, грудь и даже лицо, были именно теми участками тела, которые и должны определить препятствие, осторожно коснувшись его! Напряжение моё возросло до предела. Я не смотрел по сторонам, эта задача была идущих за мной шаг в шаг остальных четырёх помощников… Всё своё внимание я сконцентрировал на двух метрах пространства впереди себя. Сначала движения были медленные и плавные, но через некоторое время они стали более стремительными, продолжая оставаться такими же тягучими. Появился спокойный, продуманный азарт. Метров через двести я «поймал» первую нить, проволоку! Она была на высоте пояса человека. Заметил я её даже раньше, чем прикоснулся. Поскольку движения рук я начинал практически от земли, затем поднимал их выше человеческого роста, то и тело моё находилось, соответственно, в положении «сильно согнувшись», – «поза собаки». Преграда оказалась прямо перед моими глазами. Это оказалось стимулирующим элементом: мы идём по правильному маршруту, а главное – тактика, выбранная в данном случае, сработала! Мы можем их обнаруживать, а значит – преодолевать. Расстояние между идущими сократилось до минимума. Сейчас дистанция была в один шаг. Указав препятствие идущему сзади, я продолжил поиск. Задача обеспечить проход была понятна всем. Всё делалось без единого звука, человек, перехвативший нить, затем передавший её первому в основной группе-ядре, возвращался и становился последним в головном дозоре, а тот, который обеспечивал проход всего отдела, становился последним в тыловом охранении.

Ещё метров через двадцать, на уровне чуть ниже колена, была натянута проволока, явно от сигнальной мины. Одним концом она была привязана к небольшому дереву, а другим уходила далеко в кусты. Я воспользовался плоскогубцами, перекусил проволоку с одной стороны, предварительно установив заточенную палку, при этом не меняя натяжения нити, закрепил проволоку в стороне от движения группы. Здесь даже можно бы было и не оставлять человека для страховки. Но мы учимся, поэтому ещё один офицер обеспечивал проход этого участка, пока не оказался последним в колонне.

Бросок отдела был стремительным и продуманным. Не произнеся ни слова, как единое целое, колонна бежала вперёд. Если прислушаться со стороны, не видя бегущих людей, будет слышен как будто нарастающий шум ветра. Что-то услышал, напрягся, а шум ветра уже стих. Только три препятствия задержали на несколько секунд общий слаженный порыв. Когда появились первые признаки восходящего солнца, группа была уже далеко от рубежа противника. Нам удалось пройти через заграждения, как горячему ножу сквозь масло.

Инчаков перевёл опять нас в ядро. Мы переоделись и продолжили путь. Задача, поставленная командиром, была выполнена. Розин, внимательно наблюдавший за нами со стороны, ни разу не вмешался, но было видно, что он доволен.

За спиной, примерно в двух километрах позади нас, возник противный характерный шипяще-свистящий звук. Утреннее небо, уже совсем серое, озарилось вспышками ракет. Это сработало моё устройство – замедлитель на последнюю сигнальную мину. Наш привет границе! Сзади, на месте сработки мины, прозвучала длинная автоматная очередь. Это, видно, часовой палил спросонья холостыми патронами во все находящиеся поблизости деревья. Конечно, это нарушение с моей стороны и секретности, и безопасности нашего дальнейшего движения. Ну, ничего не смог с собой поделать – внутри у каждого из нас таилась мальчишеская бесшабашность. Вспомнился случай: не так давно отрабатывали секретное проникновение на один действующий, очень по-серьёзному охраняемый объект. Забор из колючей проволоки, который срабатывал от прикосновения, контрольно-следовая полоса шириной метров восемь и постоянно двигающиеся дозоры вдоль участка. Так вот, когда исследовали место для проникновения, наш Коля Швачко оставил на КСП след своей огромной ноги, демонстративно и специально. Потом, когда его спрашивали: «Коля, зачем?», отвечал: «Пусть знают! Идём на вы!» А преодолели этот участок с помощью устройства «журавль», которые используются в некоторых местностях у нас в России, но чаще на Западной Украине в колодцах, чтобы доставать ведро с водой. За пару минут установили его перед забором, перенесли по воздуху трёх наиболее лёгких на ту сторону, демонтировали и замаскировали место перехода. Когда спецназовцы, «погуляв» по объекту, заложили в определённых местах учебные мины, таким же способом перенесли их обратно. Задачу мы выполнили, но, кроме того, на объекте были после этого произведены серьёзные улучшения по охране. Так что от наших учений была и большая практическая помощь.

Темп движения увеличился. Времени до точки проведения лесной тайниковой операции оставалось совсем немного. Включили радиосвязь. День наступил, в лесу стало совсем светло.

Километра за два до нужной нам деревни командир дал распоряжение искать место для днёвки. Нашли участок леса погуще и потемнее, кусты – совсем непролазные, рядом – маленький чистый ручеёк. Каждый занялся своим делом. Большинство, распаковав рюкзаки, наскоро перекусив сухим пайком, быстро заснули. Длинная, тяжёлая ночь – лучшее снотворное. Были и те, кому пока было не до сна. Во все стороны выставили секреты, выполняющие роль боевого охранения, их тщательно замаскировали. Ушла группа из трёх человек с радистом для организации связи с центром. Командир составил донесение, которое зашифровал и передал радисту в виде набора цифр. По правилам сеанс связи должен проводиться не ближе двадцати километров от базы. Значит, ребята уходили минимум на шесть-восемь часов. Радиостанция на этот период у нас была лучшая: мы получали устойчивую связь из любого конца мира. Она была быстродействующая и «выплёвывала» тот набор цифр, который записал радисту командир, за пару секунд, да ещё в виде «абракадабры», поэтому перехватить, а тем более расшифровать такое сообщение было практически нереально.

Главная на данный момент по значению группа из шести человек готовилась выдвинуться в деревню и забрать имеющуюся информацию. Инчаков долго и въедливо инструктировал командира.

– Переоденьте трёх человек в гражданку, трое – в спецназе. – Юрий Игнатьевич говорил и одновременно водил веточкой по развёрнутой карте. – Наблюдайте за нужным вам домом не менее часа, точку для наблюдения выберете сами на месте… В случае обнаружения засады – на связь с агентом не выходить. После проведения встречи, даже если всё хорошо, – возвращение на базу по маршруту. – И он стал показывать длинный обходной путь, сначала в другом направлении, петляя, и только потом – к базе.

На это непростое мероприятие Инчаков решил послать Фарида Галеева – одного из опытнейших командиров групп. Он был искусный оперработник. В любом населённом пункте он и его ребята сливались с местными жителями практически мгновенно. Общительный, дружелюбный, да и по внешнему виду на спецназовца непохожий. В любом месте он сразу же становился своим. Его татарская внешность и живые умные глаза располагали к себе и председателя колхоза, и простого конюха.

– В деревню, – стал размышлять Фарид, – мы пойдём вдвоём, по легенде – якобы строить животноводческий комплекс. Документы – всякие планы, схемы, сметы на строительство и даже список бригады шабашников из Татарии – у меня есть. А заезжать будем… – он вгляделся в карту, – вот из этой деревни на попутке.

– Утверждаю.

– Осмотримся, – продолжил Галеев, – а уж потом проведём встречу.

– Только не задерживайтесь.

– Как не задерживайтесь? А к вдовушкам зайти? – начал было подшучивать Инчакова Фарид. – Молочко, сало…

– Я тебе дам сало! Ты же мусульманин, – заулыбался Юрий Игнатьевич.

– В чёрном теле подчинённых держит! – сказал опер, обращаясь уже к сидящему рядом Розину.

Минут через пять группа Галеева ушла на встречу. Раннее утро было удивительно прекрасным. Вовсю заливались птицы. Лесная жизнь шла своим чередом. Командиры, быстро перекусив, улеглись спать. Лагерь, кроме охранения и часовых, замер.

Жизнь возобновилась, когда вернулась группа Галеева, а через какое-то время – и радист с охраной. Они, коротко доложив о результатах, направились отдыхать. Инчаков вместе с Розиным долго изучали полученные документы и со встречи от агента, и телеграмму из Центра. Всматривались в карту, что-то записывали, высчитывали. И, наконец, дали команду на сбор командиров боевых групп. Начал говорить Юрий Игнатьевич:

– У нас две новости. Одна – плохая, другая – совсем плохая, – пытаясь шутить, сказал он. – С какой начать?

– Давай уж с совсем плохой… Приятнее будет потом просто плохую новость послушать, – сказал Юра Сорочкин и засмеялся. Остальные только улыбнулись. От юмора Инчакова никто уже ничего хорошего не ждал.

– Информация, полученная от нашего человека в этом районе, очень разнится от телеграммы из Центра, – угрюмо высказался Юрий Игнатьевич. – Может получиться так, что будет невозможно выполнить часть поставленных задач… Или кому-то придётся взять на себя два объекта. К сожалению, они удалены друг от друга на расстояние двухсуточного перехода. Кроме того, после перехода границы сегодня ночью у нас – двое «тяжелораненых». Так считает Центр. Якобы за то, что мы напоролись на «секрет» противника…

– Что они в штабе, охренели? – зашумели практически все. Мы границу прошли без проблем…

– Телеграмма составлялась, скорее всего, ещё вчера, – вставил слово Розин, – они были уверены, что хотя бы на один секрет мы нарвёмся…

– Валерий Витальевич, – заговорил Сорочкин, – это несправедливо. Во-первых, границу мы прошли нормально, а во-вторых, двое «раненых» – это минус, – Юра на минуту задумался, – минус минимум двенадцать человек из отдела, кто работать останется?

– А фамилии «раненых»?

– Цыбенко и Павлов.

– Ещё не слаще. И двух командиров из строя вывели, – опять стали возмущаться все.

– Мне тоже это не нравится, – необычайно жёстко заговорил Инчаков. Все притихли. – Штаб сегодня не за отделом Розина наблюдает, а за моей работой. Вот вам – хрен, а не розовые пышки! – обратился он куда-то вдаль. – Ничего у них не получится. Я сделаю всё, чтобы выполнить все задачи и со всеми их вводными.

– Отдавай приказ, командир, – поддержал его Валерий Витальевич.

– Группа Фарида, – Инчаков повертел головой, пытаясь его найти, но, вспомнив, что тот отдыхает после дневной операции, обратился к присутствующему здесь его заму Вячеславу Иванову:

– Слава! Ваша группа после вечерней встречи с агентом заберёт его в лагерь. После информации, которую он передал сегодня, ему оставаться здесь небезопасно. Принято решение переправить его в Центр. Поэтому он поступает в вашу группу… Лично, головой отвечаешь за его безопасность! В ваше распоряжение поступает группа Цыбенко, пускай сами и тащат своего «раненого начальника». К ним же присоединяется «раненый» Павлов. Вы за два ночных перехода должны выйти на место сбора. Там организуете базу и обеспечите вывоз на Большую землю «раненых». У вас в группе 22 человека – вместе с «ранеными» и гостем из местных. Старший группы – Галеев. Сеансы связи: основной в восемь часов, запасной – в двадцать часов, экстренная связь через Центр – в любое время. Вопросы?

– Вопросов нет, – проговорил интеллигентный Иванов. Слава был удивительной судьбы человеком. В отделе его все любили, как одного из самых эрудированных и знающих. Ещё бы, окончил самый престижный вуз – институт международных отношений, прекрасно знал французский язык, на английском говорил практически как на родном. Манеры истинного дипломата, а душа – спецназовская.

– Группа Киселёва, – Юрий Игнатьевич по-дружески прикоснулся ко мне, – вам придётся взять на себя выполнение сразу двух задач! Первая – выдвинуться в район… – он показал координаты на карте, – где нужно обработать крупногабаритный тайник и доставить этот груз на базу. Вторая – в районе, – Инчаков ткнул пальцем в другой конец карты (увидев расстояние, я приуныл) – провести доразведку армейского командного пункта и вывести его из строя. Кроме того, захватить секретоносителя и доставить его в район, – он показал третью точку на карте, – после чего передать его там представителю Центра. Завершением вашей миссии будет марш-бросок на базу… Дополнительная информация по секретоносителю и командному пункту вот здесь, – он протянул мне несколько листов, исписанных мелким почерком и со множеством схем. Была здесь и фотография какого-то полковника – эта информация от нашего агента, полученная сегодня утром группой Галеева. Далее следовало: старший, сеансы связи и… вопросы?

– Юра! Если ты мне дашь четырёх человек дополнительно, – я назвал фамилии офицеров, – то группа…

– Дополнительно людей дать не могу! – резко отрезал в ответ на мою просьбу Инчаков. – У отдела есть и другие неотложные задачи.

– Валерий Витальевич, – обратился я к Розину и, не зная, что именно эти слова уже звучали сегодня, сказал:

– Держит людей в чёрном теле!

Розин и ещё несколько человек, которые присутствовали при первом разговоре с Галеевым, – засмеялись. Я же только чертыхнулся, не понимая, чего тут смешного, отвернувшись, замолчал.

– Группа Павлова, извините, он – «ранен», группа… Арбекова, – продолжил Инчаков, – совершает марш-бросок до района… – все опять уткнулись в карты, Инчаков указал точное место, – проводите поиск крупногабаритного тайника, изымаете его содержимое и вот в этом провинциальном городе проведёте передачу груза нашему агенту. Условия выхода с ним на связь здесь. – Юрий Игнатьевич взял у Розина заранее заготовленный конверт и передал Арбекову. – У вас, Владимир Борисович, уйдёт немало времени на проведение и подготовку городской операции. Я прошу быть максимально осторожными, там обещали нам очень серьёзное противодействие… Связь – в восемь или в двадцать часов ежедневно. На базу прибыть… Вопросы?

– У меня тоже не хватает людей, – начал было командир последней группы.

– Такие вопросы больше не обсуждаем.

– Ну, тогда вопросов не имеем.

– Прошу всех командиров продумать досконально дальнейший план действий групп, – уже уставшим голосом проговорил начальник отдела. – Раньше, чем через час, ко мне не подходить. Мне необходимо поработать с некоторыми деталями… И Юрий Игнатьевич уединился с Розиным и несколькими офицерами. Как мы узнали позднее, он пытался сколотить ещё одну группу из людей, которых можно было бы безболезненно взять из каких-либо групп. Шёл мозговой штурм тех задач, которые стояли перед отделом. Примерно то же самое происходило и в отделе Кириченко.

Группа Сорочкина получала боевую задачу уже без нашего присутствия. Были только Инчаков и Розин. Валерий Витальевич одобрил и это решение командира. Даже на учениях бывают секреты. А бывает и так, что по решению Центра ставится практическая задача, включающая в себя некую проверку территориальных подразделений, которую нужно выполнить вне зависимости от учебных процессов. Та составляющая, которая у нас называлась штабом, и формировала учебные и боевые задачи, она и была архитектором. Штаб, через наши физические и психологические «мучения», складывал необходимые кирпичики-подразделения, а командиры и преподаватели цементировали это уникальное сооружение.

* * *

Я прибыл к Инчакову через час и доложил своё решение для выполнения задачи. У меня в группе были молодые, физически крепкие офицеры и прапорщики. Собравшись вместе, в течение предыдущего часа группа оживлённо вырабатывала решение. По нашим, уже неписаным правилам, имели возможность высказываться все. Ну, во-первых, – это правильно, потому что каждый имел свой опыт и видение ситуации. А во-вторых, все члены группы – это единая семья, вся жизнь проходит вместе. Вместе работаем, вместе отдыхаем, празднуем успехи, вместе «попадаем под раздачу». Любой офицер или даже прапорщик был обучен всему, он был готов выполнять поставленную задачу отдельно. Мы шутили: «Автономен, как подводная лодка». Автономность была не только в том, что у каждого с собой было всё необходимое для действий и в городе, и в лесу, но и потому, что знания у каждого после многих лет обучения были универсальными. Но, кроме того, у всех была своя специализация: командир, заместитель по диверсионной работе, заместитель по оперативной работе, специалист по минно-подрывной деятельности, специалист по наружному наблюдению, снайпер, радист, врач и два разведчика. А значит, каждый имел ещё и дополнительные знания, очень необходимые для принятия единственно верного решения. Каждый обладал правом иметь личное мнение и убеждённо доказывать своё видение ситуации и в целом, и в отдельности, по деталям. Но после принятия решения командиром все работали, как единый организм.

Наша группа снялась с базы минут через двадцать после длинного разговора с Юрием Игнатьевичем и его напутственных слов «перед дорожкой».

Мы уходили первыми.

Люди в лагере где спали, где сидели группами, склонившись над картами. Нас провожали ободрительными взглядами и знаками.

А мы, хорошо отдохнувшие, сытые, разгрузившие свои огромные рюкзаки, насколько это было возможно, «рванули, как на пятьсот». Впереди шли два опытных капитана – Саша Мордвинов и Володя Зайцев. Темп сразу же взяли высокий. Оба – пограничники, окончившие одно из самых престижных военных училищ страны. Хорошие спортсмены, подготовку в ОУЦе проходили уже шестой год. Значит, все необходимые темы ими усвоены и навыки получены. Наши командиры и учебный отдел штаба, которые и планировали учебные процессы, считали, что полный курс обучения офицера отобранного в подразделение, длится семь лет. Поэтому мы все были уже «выпускники». Я абсолютно не переживал за правильность выбранного ими маршрута, скорость движения и безопасность пересечения открытых участков местности. Лишь иногда я искал точку нашего нахождения на местности и удовлетворённо опять надолго прятал карту.

Шли долго, практически всё светлое время суток. Через каждые два часа делали десятиминутный привал. Давали возможность отдохнуть ногам, задирали их вверх, на деревья или на рюкзаки, а тело распластывали по земле, чтобы отдыхала спина. В эти несколько минут успевали поговорить и побалагурить.

На одном из таких привалов вспоминали случай, произошедший на каких-то предыдущих учениях. Тогда с нами шёл помощник начальника отдела Владимир Иванович Голик. Он был значительно старше нас, очень авторитетный и уважаемый полковник. В группе по статусу в это время он был проверяющим, у нас это называлось «посредником»… Наблюдал, оценивал и, конечно, подсказывал. Поскольку, как человек, Владимир Иванович всегда отличался порядочностью, он выполнял функции рядового разведчика, приговаривая: «Не барин – сам сделаю…» Поэтому вместе со всеми прочёсывал местность во время разведки объекта. Тёмная дождливая ночь. Наткнулись на секрет противодействия, практически чуть не наступив на него. Всполошили охранение. Поднялась группа преследования, и человек тридцать-сорок бросились в погоню. «Мы бежали, как зайцы с горы, – рассказывал один из участников этой гонки, – практически сразу растворившись в темноте ночи. Местонахождение группы определяли только по шуму ломаемого нашим неудержимым бегом кустарника и леса. Пробежав километра три, упали в канаву и затихли. Слышали только раздражённые голоса солдат: Куда они делись? Как сквозь землю провалились…»

После того как всё кончилось и группа была в безопасности, Голик произнёс: «Пусть я лучше умру от инфаркта, чем от позора, что меня поймают…» Эти слова одного из наших командиров стали затем определяющими для каждого из нас. Уход от преследования, побег – это одно из самых важных упражнений спецназа.

Длительное совместное нахождение в лесу имеет две совершенно противоположные стороны, как у медали. Всё подразделение в самом начале делится на пары, затем – на четвёрки. И далее – всё и всегда у них происходит вместе. Рядом спят и бодрствуют, едят, идут на доразведку, составляют отчёт, даже «по нужде» отходят вместе. Одна сторона этой медали – это сплочение, дружеские разговоры, взаимопомощь, гордость от настоящего мужского характера воина, от дела, которому ты служишь. Вторая – усталость, раздражительность от долгого нудного хождения, кажущаяся бессмысленность от «ненужных» приказов и нежелание выполнять грязную чёрную работу: выкопать яму для мусора, замаскировать место стоянки и многое другое… Вы учитесь много лет, но всё равно, овладевая премудростями военного искусства, всё время находите что-то новое, и так – до бесконечности.

С наступлением темноты сделали длинный, на целый час, привал. Развели небольшой костёрчик, приготовили горячую еду, чай и нежились, давая отдохнуть натруженному телу. Завели разговор. В этот раз заспорили о религии:

– Религия – это фактор. Высший фактор – приоритета управления человеком, – говорил Вася Сорокин. Он недавно вернулся из длительной командировки «с югов», его уникальный склад ума был выпестован длительным нахождением в Афганистане. Он хорошо видел влияние мусульманства на население этой страны. Он профессионально чувствовал эту силу. Мы поначалу тоже подумали, что разговор вёлся именно об этой стране. Но…

– Кто из вас верит в Бога? – вдруг неожиданно спросил Сорокин.

Все промолчали. У каждого из нас – свои отношения со Всевышним. Пока эту тему мы ни перед кем не открывали.

– Мы – материалисты…

– Даже если власть отделила церковь от государства, – продолжил Василий, – эти отделения и откаты есть временные и даже более усиливающие влияние религии на сознание человека. Скрытность и потаённость вызывает всегда больший интерес и возрастающее доверие к запрещённому…

– Не в религии и вере или неверии в Бога заключается развитие человечества, – возразил кто-то из нас.

– Согласен, – попивая чаёк, далее говорил, всё более возбуждаясь, Сорокин, – тем более, христианство напоминает, по аналогии с человеческим организмом, рак. Возникнув в Римской империи – великой и языческой, потихонечку развиваясь по окраинам, «съело» организм – разрушив язычество, а затем – и государство. Стёрло с лица земли памятники, здания, разрушив сознание, память и приоритеты язычников.

– Да, – заговорил Володя Геймур, наиболее начитанный и эрудированный член нашей группы. – Сегодня эта болезнь сидит в самом чреве бывшего великого государства в Риме…

– Ватикан, управляя миром, продолжает развращать сознание человечества.

– Одним из первых актов христианского государства было уничтожение Александрийской библиотеки, 325-й год нашей эры, – блеснул своими знаниями Геймур.

– И походы крестоносцев, чтобы мечом и огнём заставить полюбить Христа. Гордыня – самый большой грех в христианстве… – Наш оратор замолк, давая возможность задуматься над сказанным. – Но гордыня католического христианства – превыше всего! Отрицая любое инакомыслие и признавая только себя как единственно верных… Что это, если не гордыня?! Запретив все формы религиозности и став единственной обязательной властительницей душ и мыслей…

– Попытка крестоносцев уничтожить мусульманство на Востоке, – наконец вставил и я своё слово, – только укрепила силы истинно верующих мусульман…

– Точно, – подхватил Вася, – вот вам, в том числе, одна из реальных причин сегодняшнего восхождения ещё одной «молодой» религии – мусульманства и перехода многих уже христиан в другую религию. – Он опять замолк, а мы все вспомнили одну поучительную историю, которая произошла в Афганистане…

Рассказывали её многие офицеры, прошедшие пыльные дороги этой страны. Рассказывали часто с обидой и досадой, сетуя на глупость кое-кого из начальства. В Афганистане и религия, и условия пустыни и открытой местности с постоянными ветрами – всё это выработало уже веками сложившуюся традицию ходить «по малой нужде» сидя. Так вот, один из партийных деятелей, прибывший как советник, однажды сказал: «Я их научу ссать стоя…» Никто никого, соответственно, ничему не научил. Но эта фраза, образец беспардонного вмешательства в обычаи и традиции целого народа, была недопустима в нашем понимании, а для того «советника» его карьера на этом и закончилась. Но по таким судили и обо всех русских…

– Люди на подсознательном уровне чувствуют ложь, – продолжал Сорокин, размышляя о христианстве. – И в этом «чистом поле» сегодня видим или материализм, или секты, или… мусульманство.

– А как же православие?

– Православие – это наше почти генетическое состояние… Но разбираться в этом придётся каждому самостоятельно. – Василий неожиданно отвернулся и сделал вид, что задремал. Он не хотел больше говорить на эту тему. Мы должны сначала «пережевать» услышанное. Прожив длительное время в Афганистане, активно работая и принося при этом хорошие результаты, он ясно видел усиление позиций религии среди населения, которое и ранее без неё не могло ступить и шагу. Чем больше «сгибали» палку, заставляя отказаться от Аллаха, тем больше веры прибавлялось у людей. Видно, Василий очень часто и много говорил об этом со своими «подсоветными». Многое почерпнул из мудрости восточных стариков, не терпелось поделиться со своими братьями. Сказал и… запереживал: «Не рано ли?»

– Человеку не хватает на этом «поле» знаний, – продолжил я, рассматривая спину Сорокина. – Эти темы и государствами, и религиями запрещены и караются смертью. Раньше – открыто, сегодня – скрытно, но неотвратимо…

Думай как хочешь, что я имел в виду своей последней фразой. Но под каждым словом моего зама был готов подписаться.

* * *

Допили чай. Тщательно проверили рюкзаки и оружие, чтобы ничего не гремело, затушили и замаскировали костёр и двинулись в путь.

Шли быстро. Сначала яркая луна помогала, подсвечивая лесные дороги и тропинки, но с середины ночи пошёл дождь. Мелкий, противный, через некоторое время превратившийся в ливень. Тучи закрыли нашу небесную спутницу, и стало так темно, что хоть глаз выколи. Двигались по компасу, пока не стало светать. Прятаться от дождя смысла уже не было. Мы стали мокрыми, как часто это и бывало, до нитки. Сухими оставались только топографические карты и вещи, бережно нами хранимые в целлофановых мешочках, – носки, нижнее бельё и планы наших операций. Часа два двигались в темноте, пока небо не стало сначала сереть, а потом за тучами обозначилось солнце и оповестило о начале следующего дня. Стало немного веселей. Кроссовки хлюпали от воды в них, майки и трусы, не говоря о спецназовской форме, были хоть выжимай, удовольствие состояло в одном: нам всё нипочём или, на языке гражданских людей, – по плечу! Но через некоторое время наступил ступор от никчёмности происходящего. «Неужели нельзя пересидеть где-нибудь этот проклятый дождь? Куда мы рвёмся, зачем?»

Примерно в шесть утра вышли к речке. Сырая, мокрая трава снизу – почти выше пояса, ненавистный дождь сверху и – река, через которую надо переправиться. Вышли на берег и, нарушая все правила, столпились у кромки воды.

Мы тоже умели нарушать правила. Происходило это от безнаказанности на учениях. В боевых операциях этого случиться не могло. А сейчас усталость давила на правила. Да и кто может проверить нас в этой глуши, в такое время и в такой дождь?! Здесь только десять «чудаков на букву М», которые собрались в одном месте этого сказочного леса…

Я, как командир, тоже отупевший от усталости, сырости, смотрел на поток коричневой речной воды. Стояли гурьбой, тяжело переводя дыхание. Единственно, кто не поддался унынию, – группа прикрытия, стоявшая сзади нас метров за сто. Хотя о том, что у них происходило в головах, можно было только догадываться. Я понимал, что любая команда, которую бы я отдал, вызовет только раздражение. Поэтому молчал. Ведь каждый знал, что делать. Саша Мордвинов, офицер, подготовленный физически очень хорошо, но вместе с этим очень острый на язык, с ним лучше не заводиться, молча плюхнул свой рюкзак на землю и достал из него надувной матрас. Присев на корточки, стал его надувать. С другого конца прилип к соске другой офицер – Володя Геймур. Достали второй матрас. Надули. Связали их вместе, сделав плот. Загрузили рюкзаки и обувь, вошли в воду. Глубина у берега была сразу же – с головой. Вода обожгла своим холодом. Речка была неширокая, метров двадцать пять – тридцать. Первая группа, переправившаяся на тот берег, отпустила плот, и мы потащили его за веревку к себе. В течение тридцати минут переправились все. Немного углубившись в лес, стали собирать костёр. Поскольку уже рассвело, демаскирующий вид огня нам был не страшен. Человека три колдовало над абсолютно мокрыми хвойными ветками. Дождь уже прекратился, а костёр так и не разгорался… Мы, полностью скинув с себя одежду, стояли в костюмах Адама. Тела колотила дрожь. После холодной воды никак не могли согреться. И тут Саша Мордвинов поучительно заговорил:

– Чтобы согреться, надо не думать о холоде, надо суметь расслабиться и… не дрожать. – И он демонстративно сделал длинный выдох, поднял руки вверх и, кинув их вниз, перестал дрожать. – Ну вот! Сделайте так же… Дрожь тела, – продолжил он, – подаёт мозгу импульсы, отвечающие за теплоотдачу. А уж мозг сделает своё дело – избавит от холода.

Всех продолжало трясти в ознобе, зубы клацали, что грозило сотрясением мозга. А он спокойно стоял, пересиливая холод, как будто был не в сыром лесу, а на берегу Чёрного моря. Все, по его примеру, кто как смог, сделали так же. Общая дрожь прошла. Мы даже все заулыбались. Но у кого-то дёрнулась то ли рука, то ли плечо, и он опять затрясся всем телом. И дрожь его передалась по кругу всем остальным. От этого уже радостно хохотали все, продолжая вместе дрожать. Ещё несколько таких попыток психологической борьбы с холодом никак не могли привести к успеху, но бодрости это добавило всем. Это как-то неожиданно убрало и ту злость, накопившуюся внутри от дождя, холода и усталости. Явно виновных среди нас не было. Кроме одного… Тебя самого, который выбрал такую жизнь!

Краем глаза выжидающе смотрели на колдовство вокруг костра. Минут через пять огонь всё же стал разгораться. И уже всей группой мы столпились вокруг огня, прокручиваясь вокруг своей оси, как шашлыки, подставляя жару языков непослушного пламени разные части тела. Дрожь прекратилась, а в руках у нас появились сначала майки и трусы, а затем штаны и куртки, которые тоже начали наполняться теплотой огня.

Сказка «Двенадцать месяцев»[36], летняя сцена на полянке, возле реки, со стороны могла показаться явью! Но этого никто никогда не увидел со стороны. А мы, в свою очередь, были так заняты делом, и в такой глуши нам вряд ли мог кто-то помешать. От этой удивительной группы уже совсем несказочных героев, от наших мокрых вещей и тел валил пар уходящей влаги, сливаясь с туманом и дымкой раннего утра, перемешанный с едким дымом костра.

Сделав вид, что обсохли, мы натянули на себя полу-мокрую спецназовскую форму, двинулись дальше.

Минут через десять – двадцать быстрой ходьбы кровь разогрелась, тело приняло привычный температурный режим, и уже благодаря жаркому телу пар от мокрой одежды валил от каждого и без внешнего огня. Дождь прекратился. Часа через два мы остановились на небольшой привал. Группа вошла в привычный ритм.

Шли целый день. Делали привалы, ели практически не разговаривая. Ноги несли нас к точке, которая была на самом краю карты. Мы должны были успеть!

Дошли к ночи измотанные и, выполнив все необходимые премудрости привала, завалились отсыпаться.

* * *

Когда взошло солнце, а по всем признакам утро следующего дня должно было быть солнечным и ясным, разведдозор уже несколько часов наблюдал за противником. Десяток штабных машин, которые, казалось бы, хаотично, но на самом деле – в определённом порядке, по осмысленному умному плану дальновидного офицера расположились на огромной открытой поляне. Продумано было всё. Со стороны подступающего леса, откуда, вероятно, ждали нападения и возможного наблюдателя, было натянуто несколько линий колючей проволоки, соединённой с сигнальными минами, а ещё была куча малозаметных препятствий. Это такая очень тонкая стальная проволока в виде колец-ловушек, которая на десятки метров распутывалась и намертво прикреплялась к земле. Заметить её, в особенности в темноте, было невозможно, а если попасть в неё ногами, запутавшись, – выбраться из неё уже нельзя. Чем больше двигаешься, тем сильнее затягиваются стальные петли. Если в такую сеть попадали животные, высвобождали их, только вырезав специальными ножницами кусок «пространства» вместе с брыкающимся телом. Со стороны огромного поля стояла невысокая вышка. Местность на несколько километров вокруг хорошо просматривалась с неё двумя часовыми.

Два человека – Юра Егенмурадов и Сергей Шатилкин, ещё в темноте проведя полную маскировку, выдвинулись со стороны огромного поля и лежали метрах в двадцати от границы объекта. Маскировочные халаты заранее, несколько месяцев назад, были обшиты сзади длинными тонкими лентами. И ещё ночью мы, насобирав охапки травы, все вместе навязывали эту растительность большими пушистыми пучками на маскхалаты. Затем, заботливо расправив и придав этому произведению дизайн дикого луга, подходящего по цвету и характеристикам местности, надели их на разведчиков. Если в этом халате лечь на землю, то человек в нём абсолютно сливался с пространством. Это напоминало бесформенность поля и одновременно – луговое многообразие и разнотравье. Нельзя было отличить человека в нём, даже если в упор смотреть на эту травяную свежую массу, распластавшуюся возле ваших ног. Мы это умели делать уже очень хорошо. Но главными мастерами маскировки были адепты вьетнамского Дак-Конга[37], особенно после опыта войны с американцами, и – кубинские войска спецназначения с опытом войны в Мозамбике, Анголе и Латинской Америке. Этот опыт был использован и нами. Чтобы убрать блеск кожи лица и кистей рук, мы надавили сок трав с помощью ложек в своих котелках и, отжав капли драгоценной жидкости через марлю, обмазали улыбающиеся физиономии наших разведчиков. Не забыли и про себя. Лица стали матово-зелёными, чем-то похожими на далёких вьетнамских бойцов. В темноте белели только зубы и горели своей бесшабашностью и любовью к жизни наши глаза.

Итак, разведчики лежали под носом у наблюдателей вышки со стороны, откуда и ждать их было невозможно, и фиксировали всё происходящее. Была налажена внутренняя радиосвязь.

Теперь нам для полноты данных необходимо было «расшевелить противника», чтобы они побегали, подвигались и дали бы увидеть нам, что и где находится.

В лагере шла размеренная, скучная жизнь. Сменялись ленивые, полусонные часовые. Мы нашли ещё два секрета противника, которые были выдвинуты в лес. Определили палатку со взводом охраны и штабную машину с руководством объекта. В тени навеса, рядом с главной штабной машиной, покуривали двое гражданских. Один из них, опознанный по фотографии, – «наш» секретоноситель, ради которого мы были здесь.

Базу мы организовали за пару километров в лесу. Много лет назад здесь был дом лесника. Дорога полностью заросла и стала непроходимой даже для трактора. От маленького домика остались только стены, а большой, уже дикий фруктовый садик продолжал плодоносить и дал нам дополнительные витамины к нашему рациону.

Большинство из нас были родом из таких русских, украинских, белорусских деревень. Или родились там, или жили у бабушек, проводя незабываемые летние месяцы. Поэтому более комфортного места для нас найти было невозможно. По кустам на солнышке были развешаны всевозможные нехитрые наши вещи: носки, кроссовки, тельняшки, рюкзаки и даже топографические карты. Тепло ласкового солнца забирало из них последнюю влагу.

Решение о том, как действовать, было принято уже в середине дня. Мы знали, чего хотим, и знали, как это сделать. Мы ждали назначенного часа. Это должно произойти ночью.

Подставив под лучи яркого дневного солнца лицо, я раздумывал о «великой случайности»: почему мы вдруг, перед довольно серьёзной частью операции, почти случайно, набрели именно на это место? На карте эти развалины были обозначены не очень понятно.

Я размышлял о том, что дом, где ты родился, поле или сад, наполненный фруктовыми деревьями, с которых ты, будучи ещё ребёнком, сбивал сначала незрелые, а затем ароматные яблоки, по-разному «разговаривают» с тобой и с чужаком, проходящим по этим местам.

Для тебя эти места имеют душу и память. Смысл каждого родного стебелька тебе понятен. У любого постороннего это – только отображение увиденного, даже очень красивого, но всё равно чужого, а не родного. У него не возникает других чувств. Где бы мы ни были, нас всегда тянет в дом, в котором родились, и тем более в сад своего детства. Это то, что мы бесконечно любим. А от того, где ты живёшь, и от тех дорожек сада, по которым бегаешь, зависит смысл и всей твоей судьбы.

Пока мы дышим воздухом этих садов, дом наш – полная и осмысленная чаша. До тех пор и предки наши, жившие по этим же заветам, – живы. И именно эта связь даёт тебе энергетическую подпитку от той земли, на которой ты родился и рос. В детстве моя мама часто отправляла меня в подмосковную деревню Монино. И я знаю точно, что стоит мне только прикоснуться к этой земле, – я уже становлюсь сильнее.

Нам хватило всего несколько часов, чтобы полностью восстановиться.

Теперь у нас было время подвести итоги и поговорить, что называется, «за жизнь». Начал Вася Сорокин:

– Я вообще не понимаю, почему мы все вдруг кинулись жить по восточным гороскопам? – В возбуждении от слов, которые, видно, его очень сильно волновали, он даже привстал на своём надувном матрасе. – При чём здесь для нас восточный гороскоп? Вот ты кто, командир?

– Козерог[38].

– Может, в русском языке вы знаете название такого животного, как козерог? – в запальчивости, очень напрягаясь от значимости своих слов, продолжал Василий. – Есть медведь, есть бык, в конце концов, – есть лошадь…

– Конь с яйцами… – вставил Володя Зайцев.

– Ты о себе? – спросил Мордвинов.

– Овны, тельцы[39]… Лет сто назад в русском языке таких слов вообще не было, – не обращая внимания на вставки, продолжил Сорокин. – Если и говорить о каких-либо символах, мы ближе стоим к друидам[40]. Мы – выходцы из леса. Человек стоит ближе к своему природному инстинкту, а не к придуманному зоопарку…

– Насколько я знаю, – заговорил Володя Зайцев, – друиды – это скрытность и обман, ложь…

– Нет, дорогой Зайчик! – продолжал Василий. – Бой друида должен быть скрытным для противника и невидимым для врага – это правда, но это не обман. Любое его действие – сочетание интеллекта, силы, живучести, ловкости и умения противостоять всем силам Зла… Чем это не наша оперативно-боевая группа?

– Точно! – опять вставил Мордвинов. – Немного магии, умения превращаться в животных… и перемещаться в пространстве…

– Хорошо, если бы им не нужна была еда!

– А без баб они обходятся?

– Да, я вам серьёзно говорю, вы послушайте! – перебивая всех, повысил голос Сорокин. – Я же не говорю вам, чтобы вы стали друидами, я говорю, что именно они ближе нам, чем японские знаки зодиака[41] и ниндзя[42]… – И пафосно продолжил:

– Почитать мать-землю и всё, что живёт на ней, получая благословение и мудрость от природы и места, где ты живёшь. Умение адаптироваться под текущие потребности группы, привнесение своих знаний, что необходимы для выполнения поставленных целей. И важно между всем этим соблюдать баланс: интеллекта, живучести, силы, ловкости, знаний в зависимости от стиля боя и роли, предназначенной вам в группе…

Сорокин достал измятую пачку сигарет и с наслаждением закурил. Спорить, видно, уже никто не хотел. Друиды, ниндзя, даже душманы[43] сейчас никого особенно не волновали. Но каждый из нас и из этой беседы наполнялся силой и мудростью знаний каждого товарища, с которым ты сейчас делил хлеб, который мы несли в рюкзаках. Тем более Василий Сорокин… Он, пожалуй, наиболее опытный, прошедший уже не единожды афганскую войну. Белорусский хлопчык[44], оперативный работник, в совершенстве владеющий языком фарси, не особенно разговорчивый и, даже после командировок, – замкнутый, с удивительно нежными чувствами в семье, Вася был своеобразной лакмусовой бумажкой по правильному отношению к любым событиям в нашем коллективе. Часто по нему определяли, что такое – «хорошо», что такое – «плохо»… И чаще всего интуиция его не обманывала.

– Странствуя по свету, – почти докурив сигарету, сказал он, – друиды несут в себе силы самой природы, дарующие жизнь и смерть. Меня больше всего поражает в истории о них, то, что они, с лёгкостью идущие к смерти, ради того, чтобы найти средство борьбы со злом, делают это во имя жизни… – Вася с яростью, одной последней затяжкой, до фильтра уничтожил своё курево и растёр окурок в уже пустой пачке из-под сигарет.

– Заряжаться надо от деревьев, – вдруг сказал Геймур. – Кстати, это друиды говорят… Например, дуб имеет мощную энергию, которая придаёт силу и ясность мысли.

Мы с удивлением уставились на Володю Геймура, до этого молчаливо что-то строгавшего из ветки своим немаленьким ножом.

– Сосна наполняет тело человека тяжёлой, плотной энергией. Но особое дерево, – продолжал он, – берёза…

Володя поднял взгляд на нас и продолжил:

– Да! Это особое дерево. Не каждый может получить от неё помощь – только тот, кто её любит, верит в неё, относится к ней с большой лаской. Кого берёза полюбит, тот всегда возле неё здоров будет…

Поговорили о деревьях и травах, о намечающейся командировке на Ближний Восток, о выделении садовых участков, о последнем походе в «Бычок» – это наш любимый ресторан в Балашихе – и ещё о многом-многом другом. За разговорами неумолимо приближалось время «Ч».

* * *

Наступила ночь. Подгруппы выдвинулись на исходные рубежи. В три часа ночи, когда до начала штурма оставалось двадцать минут, нас неожиданно сразили случайно открывшиеся обстоятельства!

Объект противника существовал уже несколько недель. Командир – Миша Журавлёв, был человек опытный и, кроме того, служил в одном подразделении вместе с нами. Он бывал с боевыми отделами и на учениях, и в реальных операциях. По характеру и знаниям Миша был такой же, как и мы, только за одним исключением: командир ОУЦа приказал ему, как профессиональному военному, заниматься солдатами. Это бойцы, которые тоже уже прошли серьёзную боевую подготовку и готовились к командировкам в Афганистан, как подразделения, обеспечивающие работу боевых отделов. Они были высокопрофессиональными военными. Да и сам Миша Журавлёв, имеющий хороший боевой опыт, прошедший Афган, придумал для нас оригинальную ловушку и усиленно нас в неё загонял… По его расчётам, всё было просто. Штабные машины, палатка для личного состава ночью оставались пустыми. Весь личный состав, в том числе и секретоноситель, и офицеры перемещались в заранее подготовленные окопы, хорошо замаскированные и достаточно уютные, чтобы провести там ночь. С наступлением темноты караул ходил по территории и делал вид, что смену часовых разводит по местам дневной дислокации. Предполагалось, что если нападение будет ночью, то удар произойдёт по пустым палаткам и машинам, а уж группа спецназа окажется в окружении и будет уничтожена.

В Афгане с Журавлёвым произошёл очень неординарный, особый случай. Во время боевого столкновения с одной из банд духов он получил прямое пулевое попадание в голову… Пуля, поранив кожу, отскочила от черепа! Все были в шоке от произошедшего. Самого Мишу посчитали заговорённым и необычайным везунчиком. Но после этого к нему прикрепилось прозвище «Железная Голова». К его умственным кондициям это никак не относилось, он имел не только острый ум и правильно мыслил, но и обладал хорошей памятью и широкими знаниями в военном деле, а вот удивительная крепость его черепа теперь уже всегда вызывала шутки и незлобивые подтрунивания. И вот именно Миша «Железная Голова» приготовил нам сюрприз.

Наши разведчики, которые провели рядом с лагерем целый день, ничего не заметили за всё это время. Ловушка почти сработала, если бы Юра не решил подобраться в темноте поближе к палаткам и почти случайно не наткнулся на окоп, полный людей. Уйдя незамеченным от окопа, он по экстренной связи сообщил об увиденном…

Теперь ступор был у меня. Подгруппы были на рубеже атаки и нацелены на «негодные» объекты. За пятнадцать минут я и радист группы, который единственный в это время находился со мной, «пропахали» на пузе полполя, успев переориентировать старших подгрупп. И ещё через пять минут в точно назначенное время взрывпакеты полетели не в палатки, как ждали обороняющиеся, а в окопы с личным составом. Сигналом для штурма стало уничтожение караула, бредущего на очередную смену в самом центре лагеря. Эффект от внезапности и слаженности взрыва одновременно двадцати взрывпакетов по всему лагерю вызвали хаос и растерянность на следующие десять минут: «Откуда? Почему здесь?»

В реальной ситуации такая атака уничтожила бы практически весь личный состав базы.

Халбаич и Серёга Шатилкин тащили немного оглушённого и, как оказалось, очень «сонного» секретоносителя…

Все остальные взрывали штабные машины и устремлялись в разные стороны.

Но к месту сбора все подошли практически одновременно. Схватив рюкзаки, что напоминало передачу эстафетной палочки на стометровке, то есть никакой задержки, мы уже стремительно углублялись в гущу нашего спасителя – родного и уютного леса.

И опять – ноги, ноги. Любимое и самое главное упражнение спецназовца – бег.

Часть третья. Колодец

Исповедь советского офицера

Посвящается Борису Сынкову и всем советским офицерам, прошедшим дорогами афганской войны и сохранившим свои Честь, Достоинство и Великую Душу…

Засада

Нет в мире виноватых. Кто счастлив, тот прав!

Всю дорогу мы с Юрой Инчаковым обсуждали эту мысль. Мы не то чтобы были не согласны друг с другом, даже наоборот, согласны, но… спорили. Путь наш, который мы выбрали, был длинным, и времени поговорить, казалось бы, было предостаточно. Я сидел за рулём армейского уазика, а Юра, мой старинный и боевой товарищ, находился рядом на командирском сиденье.

– Счастье не зависит от других, ты и только ты сам или счастлив, или нет, – доказывал я, – это твоё состояние.

– А если рядом с тобой какой-нибудь чудак на букву «М», – возражал Юра, – с таким окружением счастлив не будешь. Поэтому и состояние твоё подвержено влиянию извне…

Он остановился на половине фразы и замолк. Дорогу нашей машине перегородили духи! Когда я увидел их, во мне всё сразу оборвалось и полетело куда-то вниз. Я инстинктивно начал тормозить, пытаясь сообразить: «А что же делать?!» Но руки, независимо от сознания, доставали оружие. Прямо перед капотом нашей машины оказались три бородатых афганца с автоматами Калашникова наперевес. Появление советской военной машины в это время здесь их удивило не меньше нас. На загорелых до черноты лицах было написано: «Ваше время – день, наше – ночь! Какого… вы тут делаете?» «Хотя какая ночь? Солнце только начало заходить, – думалось мне. – Ещё наше время…»

Дорога Мазари-Шариф[45] – Кабул, на которой мы сейчас находились, шла через городок Ташкурган, в котором стоял шахский дворец с бассейном и большим фруктовым садом. Сейчас в нём обосновались мотоманевренная группа пограничных войск и наша оперативно боевая группа из ОУЦа[46]. Мы с моим другом Юрой Инчаковым выехали из Ташкургана в Айбак минут сорок назад. Было ещё совсем светло. Но мы уже «опоздали» для безопасной дороги как минимум часа на полтора… И сейчас, когда мы увидели бородатые физиономии, это стало «очень понятно».

Почти новую машину за нами закрепили пограничники, и мы распоряжались ею как хотели, поэтому и ехали по своим делам. Нам сегодня очень надо было успеть попасть в Айбак, где нас ждал представитель советнического аппарата КГБ в этой провинции – Борис Сынков. Завтра начинаются мероприятия по подготовке укрытий и тайников для остающихся после вывода войск из Афганистана наших союзников, – это была здесь для нас с Юрой основная задача. Поэтому и хотели успеть обсудить ещё сегодня детали подготовки такого важного мероприятия.

«Мы сами себе всегда ставим задачи, возимся с ними, ковыряемся, опаздываем, а потом пытаемся расхлёбывать то, что сами же наворотили», – думал я, глядя на автоматы, медленно поворачивающиеся в мою сторону.

Дорога, которую делали наши советские строители какое-то время назад, была идеальной. Ровный бархатистый асфальт без единой выбоины и кочки. Наличие даже маленькой трещины на дороге вызывало удивление у афганцев, потому что они свято верили, что советские не должны делать плохо. Но такая гладкая и ровная дорога ещё больше вызывала удивление у нас: «Как наши строители смогли построить такую идеальную дорогу? Почему здесь она такая хорошая, несмотря на интенсивное движение даже танков, машин на гусеничном ходу и тяжеловесных КамАЗов, а у нас, в такой же местности, например, в Средней Азии – ямы, кочки и… одни направления, а не дороги?» Из крепости Ташкурган лента шоссе, несколько раз поднимаясь на сопки и опускаясь к пересохшим маленьким горным ручьям, извиваясь, как след змеи на песке, добралась до этого маленького кишлака. Довела дорога до этого места теперь и нас. Кишлак из нескольких кибиток мы уже проезжали не раз и знали его хорошо. После крутого подъёма в горку и пары резких изгибов вниз за скалой резко появлялся небольшой оазис с мостиком через речку, стекающую откуда-то с вечного ледника талой прозрачной водой. Здесь, рядом со свежестью влаги, росли большие деревья – это были тополя, и уютно расположился десяток домиков местных жителей, построенных из глины и самана. И вот, как обычно, из-за неожиданного и резко появляющегося поворота наша машина на полном ходу очутилась в этом самом раю и выскочила прямо в середину их банды…

Уазик цвета хаки – явно военный. Физиономии наши – явно русские, да ещё и в советской форме. Из окон торчат автоматы, на стволах которых для пущей убедительности противника – подствольные гранатомёты. На передних боковых дверях машины висят тяжёлые бронежилеты как защита от пуль.

– Картина маслом, называется «Приплыли…», – проговорил Юра, тоже подтягивая поближе автомат. – Вон, смотри, впереди гражданский автобус… По-моему, они его грабят…

Действительно, впереди, на небольшой площадке перед мостиком через реку, стоял весь разрисованный, в картинках и фонариках, как новогодняя ёлка, автобус местных линий. Вокруг машины на корточках в тени сидели лицом к автобусу по кругу пассажиры под присмотром нескольких автоматчиков, а наверху, на крыше чудо-машины, стояли два вооружённых бородача и ковырялись в вещах. В таком положении застыли на крыше и эти двое, согнувшись и уставившись на нас, держа в одной руке какое-то тряпьё, а в другой оружие…

– Что делаем? Стреляем? – неуверенно спросил я у Юры, продолжая медленно двигаться прямо на вооружённых людей.

– Ты чё! Пока нет… Улыбайся!

Я стал улыбаться, как будто бы ко мне приехала любимая тёща, а сам продолжал направлять машину прямо на стоящих впереди меня грабителей… Плана, как выбраться из такой ситуации, у нас не было никакого. Духам ничего не оставалось, как медленно отходить в сторону от нашей наглости и двигающегося прямо на них транспорта. Они нехотя расступились и оказались по обе стороны уазика. Мне в лицо, буквально в метре от головы, смотрел ствол автомата одного из афганцев. Я успел заметить, что его оружие на предохранителе. Правда, как это должно помочь мне в данной ситуации, я ещё не представлял. Ему в лицо был направлен ствол моего автомата, и в том же направлении смотрела значительных размеров дырка от подствольного гранатомёта, приспособленного на моём оружии. В коротеньком стволе этого гранатомёта, я знал это точно, торчала заряженная граната, именно с которой дух и не сводил взгляда. За это мгновение я лишь успел заметить, как расширялись зрачки его глаз от вида белеющей алюминиевой оболочкой гранаты, а его чёрные глаза становились глубокими и понимающими. Я успел снять автомат с предохранителя и даже смог передёрнуть затвор ещё тогда, до момента, как мы только появились перед бандой и по инерции вкатывались на эту площадку перед кишлаком. Благо и у меня, и у Юры автоматы лежали прямо на коленях, и пользоваться ими мы умели. Произошло это механически и мгновенно, так что стрелять мы были готовы, но…

Несколько мгновений мы с бородачом смотрели друг на друга. Я не представлял, что мне предпринять. Кто он? Враг, душман или случайно оказавшийся здесь человек? Я успел разглядеть в его совершенно незнакомых и, как оказалось, очень живых глазах только недоумение, любопытство и, одновременно, зарождающийся в глубине страх. Наверное, и в моих глазах он увидел то же. Я чувствовал, что с правой стороны Юра также глаза в глаза уставился на двоих проплывающих с его борта бандитов. В это мгновение мы все оценивали силу и готовность стрелять и умереть… Проверить крепость своих нервов и выдержку. Кто первый нажмёт на спусковой крючок?..

– Ассалям алейкум[47]… – услышал я справа, голос Юры. – Чпурости? Хурости[48]?..

Но за бортом машины молчали. «Это плохой знак», – подумал я и продолжал тихонечко давить на газ. Машина медленно, как струйка воды, пробирающаяся по сухой земле, проталкивалась сквозь людей. Через какое-то мгновение впереди на пути уже никого не оказалось, все так и остались сбоку и сзади. И я, ещё до конца не осознавая и не веря в происходящее со мной, судорожно стал давить на газ изо всех сил, а машина, как-то непослушно и медленно, начала, как будто капризничая, набирать скорость и окончательно выбралась из толпы…

– Выстрелят или нет? – мы оба одновременно задали вопрос друг другу.

Юра всем телом развернулся и стал смотреть в небольшое окно сзади.

– Эти проклятые конструкторы автомобиля УАЗ специально сделали такое маленькое окошечко, в которое можно было бы только подглядывать за бабами на речке, а уж никак не вести наблюдение за противником, – запричитал он, как старик, разбитый радикулитом. Его положение было неестественным и неудобным.

А я продолжал со всей силы жать на газ, сам стараясь одновременно что-то рассмотреть в боковом зеркале заднего вида. Но зеркала от дороги и усиленной работы мотора так дрожали и прыгали, что пейзаж с автобусом тоже дёргался и разобрать ничего, кроме общей картинки, было невозможно.

– Ну, что там? – заорал от напряжения я. – Вроде пронесло?

– Не знаю пока… Подошли друг к другу и совещаются. – Юра встал на колени на сиденье и разглядывал происходящее через маленькое окошечко заднего вида и на всякий случай тянул за собой автомат.

Машина, набирая скорость, уходила уже на следующий серпантин, который начинался сразу же за кишлаком… «Картина маслом» с автобусом у реки закрылась скалой, как занавесом в театре. Скрывшийся из виду автобус вызвал у нас одновременный вздох облегчения…

Это уже было время, когда наступил определённый спад боевой активности. Советское правительство объявило о выводе войск или, как нас называли, «ограниченного контингента», из страны. Противная сторона, чтобы не злить «русского медведя», тоже сократила свою активность. Все ждали официального окончания войны, к бессмысленной стрельбе со смертями и демонстрацией принципов воинской доблести уже никто особенно и не стремился.

Минут двадцать, не проронив ни слова, мы ехали по дороге, которая продолжала петлять, то поднимаясь в гору, то опять спускаясь в долину.

– Они же автобус грабили! – вдруг охрипшим от волнения голосом заговорил Инчаков.

– Да… – протянул я, понимая те мысли, которые были в голове у моего друга.

– Обидно… Мы же ничего сделать не можем, – продолжил Юра. – На глазах у тебя такое происходит, а мы ничего сделать не можем. Да, ситуация…

– Ну, мы действительно ничего сделать не могли, – неуверенно заговорил я. – Почему они не стали в нас стрелять? Они бы легко нас убили. Их там человек двадцать было. Что, они не видели, что мы только вдвоём и на дороге, кроме того несчастного автобуса, больше никого не было. Слушай! А может, действительно у них где-нибудь на ближайшей горке даже наблюдателя не было? Ведь они тоже застыли от удивления, не ожидая нас увидеть… Если у них был бы наблюдатель, они бы так не растерялись, когда появилась наша машина. Или спрятались и пропустили нас незаметно, или не пропустили бы ни при каких обстоятельствах. А так, как-то случайно всё и произошло: и для них, и для нас…

– Может быть, это не душманы? А какой-нибудь отряд самообороны…

– Точно, а пока самообороняются, вещи для жён своих подбирают.

– А тут сегодня и не разобрать, кто за кого воюет. Автоматов у всех больше, чем галош, стало. Галош, как и раньше, по одной паре так и осталось, а автоматов – у каждого теперь по три штуки…

– Точно, а поскольку этот крестьянин автомат купил, его теперь опробовать надо. И, опять же, с его помощью денег заработать. Поэтому вышел на дорогу и… заработал.

Мы стали смеяться от этой никчёмной и бессмысленной полушутки, как будто бы от искромётного юмора известного сатирика. Ещё бы – давало знать себя напряжение от произошедшего с нами. Нервная дрожь начинала передаваться в мои руки, держащие руль. Я от этого давил на газ с такой силой, что, казалось бы, мог продавить полмашины. Скорость, которую набрал уазик, мы даже не замечали… Машина мчалась по абсолютно пустой дороге с какой-то невероятной скоростью. Ещё немного, и мы взлетим…

– Раньше все до одного здесь крестьянами назывались, – оживлённо говорил Юра. – А теперь все они воинами стали. Знали бы наши руководители десять лет назад такой расклад, сто раз бы подумали, стоит ли затевать это перевоспитание на социалистический лад. Или было бы лучше оставить так, как было…

И мы опять хохотали чуть ли не до слёз…

За разговорами и мыслями дорога летела дальше, и мы, уже на самом закате дня, когда солнце действительно начало скрываться за горизонтом и стало совсем темно, въехали во двор уже знакомой нам виллы в городке Айбак. Здесь проживали несколько человек из советнического аппарата КГБ, где нас и встретил Борис. Он был важной персоной в этом маленьком городке на дороге между Советским Союзом и столицей Афганистана Кабулом. По крайней мере, мы с Юрой так считали. По всем понятиям место это – глушь. Глушь и от военных событий, и от политики, которая строилась нашими «вождями», и от промышленности, и от сельского хозяйства, и от наших руководителей, живущих тем более не здесь, поэтому и не особенно представляющих, что же это за пространство такое? В этом месте просто проходила дорога. До перевала Саланг, где возникали основные проблемы на трассе, было ещё очень далеко. Но было уже далеко и от границы через реку Амударья с родной страной. Большинство, из военного начальства в этом месте, – не задерживалось, предпочитая ехать дальше. И каких-либо наших значимых воинских подразделений здесь тоже не было. Сам город как город, тянул на этот статус с большим трудом. Вокруг реки – зелёная зона с деревьями и кустарниками. Арыки с мутной и холодной водой и поля вокруг построек. Все дома из глины с длинными дувалами[49] вдоль улиц, которые, было такое ощущение, выстроены очень торопливыми строителями: все – неровные, разновысокие и иногда даже недостроенные.

Встречающий нас офицер был парнем неординарным, наверное, именно поэтому и попал в такую глушь и практически на самостоятельную работу. Он москвич, недавно окончивший КУОС и обладающий к тому времени уже немалым опытом оперативной работы в территориальном управлении Москвы, пришёлся для этого места как нельзя кстати. Он был в меру инициативен, без дурацкой заносчивости и выпячивания, в меру опытен, чтобы не нервировать начальство своими наполеоновскими планами, например, как сразу одним ударом победить всё банддвижение в Афганистане, и достаточно умён, чтобы не требовать для себя каких-то особенных условий. По крайней мере, в момент начала командировки начальство его воспринимало именно так… Борис, так звали этого парня, был примерно того же возраста, что и мы с Юрой.

Его открытая улыбка сразу же располагала к откровенному разговору. И мы ещё в первую нашу встречу решили для себя, что именно он для выполнения небольшой боевой задачи, которая нам была поставлена руководством, является самой лучшей кандидатурой.

– Вы что так припозднились? – сразу же начал выговаривать нам Борис и ехидным саркастическим тоном продолжил: – Я понимаю, вы, конечно, очень крутой спецназ, но в этом, кажущемся очень спокойном месте как раз всё очень и неспокойно…

Боря как будто бы откуда-то узнал или почувствовал, что с нами в дороге что-то произошло. Наверное, поэтому так испытующе и пристально нас разглядывал…

– Ну что, нормально доехали? – всё же спросил он.

Мы с Юрой, не сговариваясь, решили о той ситуации пока не распространяться… Да и никакого героизма за собой не чувствовали. Ну, влетели на полной скорости в банду, ну, дураки, сами виноваты. Надо было хотя бы на час раньше выезжать. Ну, не перестрелялись чуть-чуть по своей же глупости. Спасибо Провидению! Духи растерялись, машина не заглохла, камень с горы внезапно не упал, и поэтому – от неожиданности – никто не испугался и не начал стрелять, я на газ давил… Короче, пронесло, а значит, в нашей судьбе ещё не всё так плохо, поэтому и будем молчать, сохраняя эту удачу.

– Да всё нормально, Боря, – как всегда широко улыбаясь, обнял местного опера Юра. – А припоздали потому, что вон он всё карты у пограничников изучал…

Юра кивнул на меня и, уводя разговор от главного, дал мне дальше шанс рассказать какую-нибудь небылицу об опоздании.

Мы уже несколько недель жили в землянках той самой крепости Ташкурган, откуда только что и приехали. Условия для сохранения жизни, с точки зрения безопасности нашей подгруппы, лучше не придумаешь. Высокий, метров десять или даже в некоторых местах выше, толстенный забор крепостной стены, который легко при необходимости выдержал бы прямое попадание артиллерийского снаряда, и глубоко укрытая посередине крепости под вековыми деревьями наша землянка позволяли быть уверенными, что никакая случайная или даже специально выпущенная в нас пуля врага никого и никогда не достанет. Вооружённая охрана из хорошо подготовленных психологически и физически солдат и офицеров-пограничников дополняла уверенность в нашей силе. Поэтому находиться там внутри, и особенно жить, было совершенно безопасно. Правда, стрельба с наступлением ночи, как напоминание, что ты на войне, – была знатная. Небо вокруг крепости окрашивалось трассерами пуль, идущими с гор в сторону города и крепости. Это было красиво, нелепо и страшно. Но через несколько дней своего пребывания мы привыкли, конечно, насколько это было возможным, и к стрельбе, и к раскрашенному от трассеров небу. Пули пугали, но до нас они не долетали…

– Мы с начальником мотоманевренной группы изучали карты местности вдоль дороги до Айбака, – начал в свою очередь рассказывать я. – Ну вот и засиделись… Да ладно, главное – доехали.

– Ну, не хотите говорить, не надо! – сделав вид, что обиделся, сказал Боря. – Давайте проходите, я вас давно жду. На базаре арбуз и дыню специально для вас купил, ну и всё остальное тоже приготовил…

Двухэтажная вилла, сделанная из бетона, невесть каким образом и кем построенная среди остальных земляных строений и с заросшим до безобразия садом, в котором невозможно было бы пролезть, не поранив тела, была как место для проживания – тоже безопасной. Конечно, безопасной по меркам Афганистана… Недалеко от этого домика стоял пост какого-то армейского подразделения. Ворота и улицу охраняли солдаты оперативного батальона местного МГБ[50]. Боря предусмотрительно жил на первом этаже. На окнах – противогранатные сетки, и они занавешены армейскими одеялами, чтобы свет из комнаты не проникал наружу. После скудного убранства нашей землянки даже эти аскетические условия показались нам царскими. Большой стол, застеленный газетами вместо клеёнки или скатерти, был уже уставлен предусмотрительным хозяином тарелками, кружками и яствами этого края. Буханка хлеба местной выпечки из соседней войсковой части, открытая банка минтая в томатном соусе, невесть откуда добытый кусок сала, лук и издающая невероятно аппетитный запах большая алюминиевая кастрюля макарон с тушёнкой. Из неё поднимался ароматный парок только что приготовленного блюда.

– Макароны по-флотски! – одновременно с наслаждением выдохнули мы вместе с Юрой. И чуть не захлебнулись слюной. – Слушай, как есть хочется!

– А ещё больше – выпить! Боря! Какой ты хозяйственный и заботливый! – кинулся обнимать хозяина Инчаков, увидев на столе бутылку «Столичной».

Борис неожиданно для нас засмущался и покраснел. Он оказался ещё и очень незаносчивым парнем. Про него мы с Юрой знали совсем мало, поэтому всё, что происходило с ним и прямо на наших глазах, воспринимали как нормальные человеческие отношения. Да и ему от нас, как мы предполагали, ничего было не нужно. Он просто был нормальным человеком, встретившим людей его же профессии здесь, далеко от родной Москвы. Приятно, что судьба послала нам именно его. Посидеть, выпить, поговорить с близким человеком – что ещё надо для маленького афганского счастья?! А для нас с Юрой, для которых час назад всё это могло бы так неожиданно и, главное, навсегда закончиться, это сейчас стало особенно ценным. Меня только сейчас начало понемногу отпускать от неведомого до сих пор озноба и осознания опасности произошедшего…

Первые тосты и еда, как нам на голодный желудок показалось, приготовленная мастерской рукой повара от спецназа, вскружили голову. Водка расслабила и повела в разговоры на лихую тему о войне в Афганистане и о жизни вообще. Где же ещё поговорить, как не за дружеским застольем?

Борис, несмотря на свою недавнюю переквалификацию из оперов в спецназовцы, оказался удивительным по своей глубине, философски заточенным и уже сформировавшимся специалистом в борьбе с бандформированиями в Афганистане. Он рассуждал здраво и доказательно. Он, оказывается, был абсолютным приверженцем «Вымпела».

– Вам повезло, – говорил он. – Вы сегодня представляете подразделение как необходимую часть разведки в целом. ОУЦ окончательно оформился как самостоятельное подразделение лишь в последнее время. Его задача сегодня и здесь – подавление воли противника. Постепенное формирование в психике врага чувства безысходности и тщетности его усилий. Порождение животного страха. Ваши удары должны напоминать уколы фехтовальщика. Незначительные на первый взгляд с точки зрения материальных затрат, они должны наносить огромные потери противнику…

– Боря, ты очень преувеличиваешь наше значение, – улыбаясь, возражали мы.

– Ничего не преувеличиваю, – говорил Борис. – В исторической ретроспективе первые отряды «Вымпела» просматриваются уже в Отечественной войне 1812 года, где руководство отрядом осуществлялось из армии, командирами отрядов были проверенные отчаянные офицеры… «Вымпел» нельзя рассматривать утрированно, как некое другое подразделение. Здесь уместно такое сравнение, как, например, полотна «Мадонны» со всей живописью в целом. Полотно – лишь материальный частный случай воплощения живописи как таковой. «Вымпел» же следует рассматривать как «живопись» в целом. То есть как веками отшлифованную функцию государства, осуществляемую для своей защиты. И в этом смысле «Вымпеле» бессмертен. Ибо он существует как осмысленная функция государства.

Мы с Инчаковым переглянулись, удивляясь сложности и поэтичности слов Бориса. Неужели на него так водка действует? Но то, что он начитан, интеллектуален и образован – это факт. А где ещё не пофилософствовать и не поговорить, как за хорошей выпивкой с друзьями?! Да и, видно, Борис соскучился по своим. Ему очень хотелось рассказать обо всём, чем он здесь жил. Понятно было, что общением с соплеменниками он здесь не избалован. Да и мысли, которые высказывал капитан, были нам близки. Их наукообразность немного смущала и была здесь как-то неожиданна, но мы с Юрой соглашались с ним. Мне в этот момент было так хорошо, что я готов был согласиться с чем угодно. А он, видя наше понимание и поддержку, всё больше распаляясь, говорил:

– Как только в истории притупится востребованность в таком подразделении, как «Вымпел», он как мудрый опытный разведчик растворится в историческом ландшафте… В этом он подобен утреннему туману, который по мере наступления дня исчезает, растворяясь в небесной синеве, чтобы в нужное время вновь укрыть землю, а с ней и молодые зелёные побеги…

– Да ты поэт, Боря! – сказал Юра. – Тебя тут воевать оставили, а ты, наверное, стихи пишешь?

– Нет, не пишу, кроме оперативных справок, честное слово, ничего больше не пишу, – продолжил он, нисколько не смутившись. – Я хочу, чтобы наша работа пользу приносила, и чтобы начальники наши такие же мысли имели. Поэтому я и говорю, что не надо обольщаться. Как туман образуется на пропитанной влагой почве, так и в государстве, пропитанном имперской идеей – российской ранее, а советской сегодня, – это как исходный материал для взращивания подсознательно таких людей. Нужно неусыпно следить за «влажностью», важно понимать, что «Вымпел» – лишь материальное воплощение той идеи, которая, раз сформировавшись как необходимая функция защиты Отечества, уже не умрёт. Как конструкция и технологические карты танка Т-34. Настанет грозный час, возникнет суровая необходимость, – и тысячи молодых ребят будут востребованы государством и снова грозно встанут на его защиту. Вот тогда и понадобятся те «технологические карты», чтобы не изобретать долго и мучительно всё, что уже пройдено и выстрадано. Главное, не утратить бы этот невосполнимый ценный опыт. А утренний туман с приходом дня растворится в пространстве, образовав облака. Они ещё разразятся весёлым ливнем, земля снова наполнится влагой и своей силой, суть потенцией, чтобы в означенный час вновь вернуться утренним туманом…

Мы с Юрой, уютно устроившись на грязных, убитого вида стульчиках, под удивительно вкусные макароны и тёплую водку слушали рассуждения этого парня и удивлялись, как быстро, а главное, – до самой сути, он – простой капитан, ухватил дух подразделения специального назначения. Откуда у него, простого московского опера, проработавшего всего два с лишним года на оперативной работе в территориальном управлении, такое глубокое, всё охватывающее осознание предназначения нашего подразделения? Да ещё речь – с яркими эпитетами и сравнениями – речь влюблённого в жизнь и красоту человека…

– Боря! – прервал его я. – Откуда ты всё это знаешь?

– Ребятки, братья вы мои, – заговорил он. – Я только этим и живу сегодня. За несколько месяцев в этой провинции и практически один на один с врагами я уже не живу другими идеями, как только бы принести пользу нашему «Вымпелу». Вы даже не помните и не знаете меня… А ровно год назад я проходил курсы в Балашихе. Эти мысли привиты мне там преподавателями КУОСа. Всё происходило рядом с вами… А что, разве вы не так думаете?

– Да нет, конечно, так! Просто ты так хорошо это знаешь.

– Узнать это пришлось хорошо только лишь по одной причине… – Боря замолчал, прищурившись, задымил сигареткой и произнёс: жить хочется! Когда я сюда приехал в марте, мне поручили работу с оперативными батальонами. Да-да. Я являюсь советником по спецподразделениям Министерства госбезопасности. Здесь называют это ХАД. В документах нашего представительства было два таких батальона. Когда я прибыл сюда, их, на самом деле, оказалось три. Один батальон, полностью сформированный и достаточно боеспособный, не числился нигде…

– Ничего себе! – изумился Юра. Он, как человек, который провёл в Афганистане на такой же работе целый год, понимал исключительность ситуации, о которой шла сейчас речь.

– Нигде, – продолжил советник. – Задействован батальон был полностью только на постах безопасности. Местный начальник УМГБ провинции Саманган Мохаммад Нур[51] не доверяет Царандою[52] и старается иметь везде больше своих сил и средств.

Разобравшись в ситуации, я доложил о лишнем батальоне – и стали происходить ужасные события.

Боря замолчал и опять закурил сигарету.

– Когда где-то через неделю я пришёл в один из своих подсоветных батальонов, рано утром, что называется, с первыми лучами солнца, то на воротах увидел на колу отрезанную голову одного из солдат! Для меня это был шок, который до сих пор я вспоминаю с ужасом. Это – устрашение меня! Это – устрашение солдат и офицеров…

Они, я говорю про солдат в моих батальонах, так скажем, больше на каких-то подростков похожи. Взять банды, которые против власти воюют там, в горах. Так это – мужики здоровенные, все взрослые, умудрённые жизнью, а у меня – подростки из соседних кишлаков, почти дети. Бороды практически ни у кого не растут. А тут ещё голова на колу висит… Так что энтузиазма мне это не прибавило. Вот и обострились мысленные процессы в моей голове до такой степени, что сразу всё, что на КУОСе говорили, вспомнить пришлось. Каждое слово преподавателей всплыло, да так ярко, что забыть уже невозможно. А дальше того хлеще стало. Всё, происходящее в любой провинции, с точки зрения оперативной обстановки на события вокруг моих батальонов примерять стал. Все фамилии бандитские, хоть мимоходом однажды услышанные, теперь как родные помню, всё о них знаю и каждую минуту думаю, как их обыграть. То ли со страху это произошло… Но, видит Бог, не испугался я! Жутко, ужасно, но не страх был, а обида, что вот так меня, советского офицера, как последнего пацана, запугивают и причём жизнью почти непричастного мальчика… Я его, этого убитого, запомнил. Он вообще в батальон неделю назад пришёл и место своего какого-то богатого родственника занял… Здесь так бывает. Пришёл случайно, а убит был показательно… Командиры батальона, увидев меня у ворот, смотрят, как я на это буду реагировать, и спрашивают: «Мушавер[53]! Что делать будем?» А я, как будто бы всю жизнь к этому вопросу готовился, говорю им: «Сначала человека похоронить надо! А потом отомстим за него…» Тогда я не знал и не понимал, что отомстить за какого-то убитого крестьянина из кишлака, бедного и почти безродного – это то же самое, что пообещать звезду с неба достать. Невообразимо! Ну, ляпнул так ляпнул. Ну, я в шоке от этой кровавой головы был. Честно говоря, соображал на уровне подсознания…

Тело, кстати, так и не нашли, так что похоронить к закату пришлось только голову бедного юноши… я помчался в местный КГБ и буквально «прижал к стенке» всех немыслимых начальников, чтобы дали информацию: кто совершил такой акт устрашения? Мне необходимо было знать, чьих рук это дело…

– Ты что, и вправду решил мстить за голову? – удивляясь, спросил я. – Таких случаев в каждой провинции если не сотни, то десятки…

– Да, решил! Я даже в Кабул Розину звонил! – воскликнул Боря.

– Кому-кому? Розину? – изумились мы с Юрой. – А почему Розину?

– Потому что он – мой старший оперативный начальник…

– Ну надо же! Это же наш начальник отдела, – опять изумились мы с Инчаковым. Мы, конечно, знали, что Розин в командировке, но что он окажется так близко от нас…

– Я это знаю, – вдруг неожиданно сказал капитан, – а вы думаете, почему ваша группа именно сюда попала?

Я посмотрел на Бориса уже совершенно трезвыми глазами: «Оказывается, этот капитан совсем не прост. Он продумывает ходы как шахматный мастер – на много позиций вперёд… Да, что он ещё такого неожиданного нам сообщит сегодня?»

Юра как будто бы случайно перелил, плеснув нашему советнику полный стакан водки. Борис и бровью не повёл, но, когда посмотрел на меня, было абсолютно ясно, что это он уже проходил, ещё в той, гражданской жизни. В глазах его блеснула дьявольская искра бесшабашного гуляки, и он одним махом, не морщась, опрокинул полный стакан. Нам с Юрой ничего не оставалось, как последовать его примеру и выпить своё положенное сегодняшней судьбой зелье. А перед глазами опять стоял направленный на меня автомат…

– Так что Розин? – спросил Юра.

– Что? Так вас прислали! Как-то так получилось, что и командировка ваша совпала… У вас она сейчас как называется: «Оперативно-боевая стажировка?» На два месяца?

– Ты откуда всё знаешь? – изумился я.

– Что, и Розин это утвердил? – задал более приземлённый вопрос Юра.

– Розин всегда всё знает и всё понимает, – философски подытожил капитан.

– Хорошо, давай выкладывай, чего ты задумал. А то ты тут нам про какие-то туманы спецназовские рассказываешь, а на самом деле у тебя, я вижу, конкретный план имеется, – сказал я.

– Конечно, имеется, – удовлетворённо заговорил Борис. – Банда, которая совершила убийство солдата, теперь мне известна. Представляете, через Кабул информация пришла. А банда и главарь – местные… Находятся в Самангане, здесь, в нашем районе. А задумка у меня такая…

Оперативные батальоны

На следующий день мы, уже как неразлучные друзья, не отходили от нашего нового боевого товарища и сопровождали его везде, где бы он ни появлялся. К нам присоединились ещё несколько офицеров нашей подгруппы. Теперь такая небольшая, но внушительного вида боевая единица присутствовала с ним круглосуточно. Правда, у Бориса рядом всегда были и афганцы, мы сразу же обратили внимание на его охрану… Наш внешний вид, даже по афганским меркам, где оружие не является, что называется, роскошью, был впечатляющим. Во-первых, необычного вида каски «сфера», бронежилеты другого цвета и моделей, чем у армейцев, особенно навороченные всякими карманчиками и замками. Во-вторых, лихо торчащие на касках защитные очки от пыли и обмотанные какими-то непонятного цвета тряпочками снайперские винтовки. И в-третьих, на ногах вместо ботинок – кроссовки. Ходить в такой обуви было разрешено только особым подразделениям. Но «цимус» этому виду придавал пистолет за поясом, причём у каждого офицера – самого разного типа… Появление в нашем арсенале нештатного вооружения за поясом – это была полностью идея и заслуга Бориса.

Рано утром после памятного вечера с «макаронами по-флотски» и по случаю зарождения новой дружбы, капитан отвёл нас с Юрой в свой секретный контейнер. Когда он открыл дверь этого огромного, размером с железнодорожный вагон железного ящика, который был прикопан в земле на границе какого-то хадовского хранилища, мы от изумления открыли рты…

– Выбирайте, – гордо произнёс капитан. – Это мой оперативный арсенал…

Чего здесь только не было: и автоматы Калашникова, и пулемёты, и старые «Буры»[54]. В середине вагона-склада были навалены горы пистолетов всевозможных калибров и типов. Тяжёлые пулемёты ДШК[55] и даже две небольшие пушки. Из этого импровизированного склада можно было бы легко вооружить роту спецназа. Железное непроветриваемое помещение терпко пахло оружейным маслом. В нём было почти темно, но нам с Инчаковым это не мешало. Нам стало очень уютно и комфортно. Мы с головой зарылись в увлекательнейшее занятие по отыскиванию «самой нужной вещицы». Я сразу же выбрал себе чёрный кольт армии США. Это был огромных размеров, по сравнению с нашим ПМ, воронёный, «сорок пятого калибра» пистолет. С удовольствием пацана, познавшего блатную жизнь, я засунул его за пояс и продолжил поиски. Покопавшись ещё некоторое время в груде пистолетов, с удивлением обнаружил маленькие, размером не больше пачки из-под сигарет, почти игрушечные пистолетики…

– Мама дорогая! – как ребёнок обрадовался я. – А это что за игрушки?

– Испанского производства, называется «Star», – прокомментировал Инчаков, неплохо разбиравшийся в импортных моделях. – У нас в Мозамбике такие тоже появлялись. Нужны специальные малокалиберные патроны. Штука хорошая. Спрятать можно везде, а пуля пробивает даже хороший бронежилет… Ну, это понятно, потому что она – маленькая… Боря! А вы как используете их? Могу рассказать, как у нас там, в Африке, делали…

– Используем. Конечно, используем, – обрадованно говорил капитан, полностью удовлетворённый происходящим. – Но ваш опыт обязательно тоже используем, товарищ подполковник…

А я в карман брюк своих спецназовских штанов уже засовывал маленький пистолетик, конечно, с разрешения Бориса… Юра выбрал парабеллум и ТТ. Когда мы с Инчаковым появились среди своих товарищей с таким дополнением за поясом – предела восхищению этими игрушками не было. Наш советник оперативных батальонов, конечно, хорошо понимал, что и наше расположение надо было чем-то стимулировать. А подарить пистолет, который у него без надобности и так валяется в куче этого оружия, для него было самым простым решением.

– А не боишься, что оружие пропадёт? – спросил я. – Нападут, своруют… Мало ли что?

– Нет! Не боюсь, тут снизу такой фугас стоит, что ничего от этого железа не останется, – ухмыльнулся Боря. – Сам лично устанавливал. Школа Бориса Андреевича… КУОС чудаков на букву «М» не готовит…

– Ты нашего Плешкунова, что ли, имеешь в виду?

– Ну а кого же ещё? Борис Андреевич Плешкунов, преподаватель по минно-взрывной подготовке, с нами столько провозился, что только тупой не научится. А во-вторых, если кто-то сунется и взорвётся… Считайте – это запланированная спецакция с моей стороны. Типа, заманил бандитов в ловушку и уничтожил. А чё! Пускай не лезут, – по-детски коверкая язык, сказал Борис. – Главное, справку правильно после этого написать. Как установлена мина-ловушка, и как она сработала, заманивая противника. А вот как она отключается, знаю я один. Поэтому, товарищи офицеры, как говорится: «Не боись!» У меня всё здесь продумано…

Несколько дней мы демонстративно ездили с советником провинции Саманган по всем точкам, где дислоцировались его батальоны. Одновременно продолжая решать и свои задачи, мы бывали в ХАДе, Царандое, наших армейских подразделениях. Борис как бы показывал нас окружению: «Вот, смотрите, какие у меня люди!» А через свою агентуру и всех, через кого возможно, пропихивал информацию: «Приехал очень крутой спецназ, который займётся подготовкой наших оперативных батальонов и из них сделает таких бойцов, которые разгромят любого, кто будет мешать жить этим батальонам. А ещё они приехали, чтобы отомстить за того убитого солдата, которому отрезали голову…» Правда, то, что, как и кому Борис рассказывал, это было и его инициативой, и секретом даже от нас. Об этих нюансах мы узнали значительно позднее…

Через несколько дней мы, как и договаривались с капитаном и по согласованию с нашим руководством, приступили к занятиям с его людьми. Событие это вдруг оказалось очень популярным. Вокруг места проведения занятий собралось такое количество любопытных, что это походило на парад войск всей провинции. Представители Царандоя, ХАДа, сам Нур Мохаммад, местный руководитель МГБ провинции, с которым мы, конечно, по инициативе Бориса уже познакомились, партийные деятели Айбака, наши военные съехались на представление. Как оказалось, потом, с вершин окружающих гор в бинокли за нами наблюдали ещё десятки глаз тех, кого на данное мероприятие по разным причинам ни мы, ни местная власть не пригласили…

Увидев такое положение дел, Боря особенно воодушевился и произнёс речь перед своими офицерами и солдатами с таким пафосом и верой в справедливость, что его слова проникли в умы всех присутствующих. А наш советник гнул свою линию и внушал:

– К вам сегодня сюда из самой Москвы специально приехали офицеры в званиях полковников, чтобы научить вас воевать лучше любых других. Это люди, – Боря размахивал руками и указывал на нас, – которые умеют и знают, как побеждать… И ни один американский или пакистанский инструктор не сравнится с ними!

После такой речи собравшийся народ замер в ожидании чуда. Как только переводчик закончил переводить речь своего командира, наступило наше время. Боря подошёл к нам и нарочито по-военному отдал честь и ободряюще произнёс:

– Ну, братцы, ваш выход. Не подведите!

Для проведения этих комплексных занятий нас приехало человек двадцать. Каждый из офицеров был специалистом и знал, что называется, «свой манёвр». План занятий был у нас опробован уже не один раз и даже в этом составе отработан и с солдатами, и отдельно с офицерами в крепости Ташкурган. Поэтому занятия начались, что называется, по плану… Легко и эффектно мы, как артисты, показали различные варианты нападения на часовых, захвата на маршрутах движения, нападения на автотранспорт и защиту при этом. Всё это происходило с большим количеством специальных средств, взрывчатки, стрельбы, сигнальных ракет и… внезапного исчезновения группы прямо на глазах у изумлённой публики.

Мы применили дымовые шашки и специальную технику маскировки, которой теперь владели благодаря кубинцам и вьетнамцам.

Когда дым от шашек рассеялся, на поле, где до этого стояла наша группа, никого не было. Боря, который стоял поближе к Нуру Махаммаду, начальнику управления, пытался как-то комментировать происходящее и, подыгрывая нам, говорил:

– Та-ак, а где они?

А мы лежали под специально заранее подготовленными покрывалами, замаскированными под грязь, пыль и камни пустыни… Прошло пять минут, и мы по общей команде появились перед глазами собравшихся. Впервые в жизни и, пожалуй, единственный раз я услышал от афганцев аплодисменты. Борис был вне себя от восторга. Его фигура распрямилась, и было такое впечатление, что он выше всех остальных, стоящих рядом с ним. Гордость от причастности к этим людям, только что пропавшим, а теперь появившимся из-под земли, читалась в его глазах. Борис со своим неординарным характером сегодня уже, как будто бы только что, одержал победу во всей этой военной кампании…

Начались практические занятия на местах. Каждый из нас тренировал выделенную ему группу оперативного батальона на учебной точке. Мы с Юрой занимались практической стрельбой из автомата. Никарагуанская школа стрельбы одиночным выстрелом пригодилась и здесь. Борис до этого убеждал нас с Инчаковым, что моим батальонам именно это и надо. Мы сначала противились и возражали: «Сейчас научим их стрелять и не расходовать попусту боеприпасы, а завтра они будут обстреливать таким образом наших солдат…» Борис спорил с нами: «Нет! Ни в коем случае. Эти всегда будут воевать на нашей стороне!» «Ну, смотри, капитан. Ты отвечаешь за победу социализма в этой стране…» – заключил Инчаков.

В самый разгар занятий, когда над окрестными горами стоял невообразимый шум от стрельбы и я, как и положено по методике, последовательно исправлял ошибки и подбадривал каждого обучаемого в отдельности, вдруг увидел своего старого знакомца, который участвовал в грабеже автобуса несколько дней назад у того памятного нам с Юрой кишлака. Я же хорошо помнил его глаза, расширяющиеся тогда от вида моего подствольного гранатомёта. И он, безусловно, помнил мой безумный взгляд, гипнотизирующий его оружие. Это открытие сейчас вдруг пронзило меня вновь той очень необычной ситуацией. Я и сейчас с содроганием вспомнил всё то, что тогда происходило со мной. Я не подал виду и прошёл мимо него. Но я заволновался и испугался, как будто на меня вновь наставили заряженный автомат. Я не знал и не понимал, как мне реагировать на такое обстоятельство. Это явно была физиономия того духа. Улучив момент, я подошёл к Юре и на ухо прошептал ему:

– Слушай, вон та морда точно была на дороге, где грабили автобус. Я же прямо в глаза ему тогда заглянул. Он в метре от меня находился, я не мог перепутать…

– Я в Мозамбике с одним чёрным подружился, – начал рассказывать мне почему-то совершенно другую историю Инчаков. – Хороший парень. Доброжелательный, общительный и очень разговорчивый. От меня ни на шаг не отходил, вопросами всё доставал… Так вот, сидим как-то с ним вдвоём под каким-то там местным баобабом, а он меня вдруг спрашивает: «Послушай, советник! Я всё время стесняюсь задать тебе этот вопрос, но всё же вот решился… Ты извини, если что-то не так…» А парень такой образованный, грамотный, пожалуй, один из самых умных и подготовленных командиров был. Так вот он и спрашивает: «Почему вы, белые, все, как один, на одно лицо? Все похожие такие. Различить вас невозможно!»

Я смотрел на своего друга и не мог понять: шутка это или… Я ему серьёзную вещь говорю, а он мне про негров заливает…

– Мы все одинаковые?! – округлив глаза, наконец поняв смысл истории, задал я свой вопрос. – Ну, это уж слишком… Так ты хочешь сказать, что для меня они все одинаковые? – наконец дошла до меня суть. – Да нет! Это точно та бородатая морда…

– Знаешь, они ещё некоторое время все для тебя на одно лицо будут. Чалма, одежды эти немыслимые, борода, загар у всех схожий. Нас сюда в такие командировки и посылают, чтобы эта одинаковость местного населения пропала. А ещё у тебя пока и увиденной отрезанной головы не было, вон как у Бори… А то бы память на лица сразу же обострилась и бандиты везде не мерещились…

Чуть позднее и как будто бы не случайно, именно в этот вечер Борис познакомил нас с человеком, которого представил как «Джангул». С этим самым Джангулом было ещё несколько его людей, по виду которых мы подумали, что это «форменные бандиты…»

Их нескладные, на европейский взгляд, одежды были в основном тёмно-коричневых цветов. Огромные штаны с какой-то мотнёй посередине, казалось, каскадом беспорядочно свисающих и болтающихся в разные стороны каких-то фалд, придавали фигурам нечеловеческую аморфность. Невозможно было понять, особенно от обилия развевающихся на ветру концов одежды, где руки, где концы от платка или рукава рубах. В этой бесформенности мог легко незаметно затеряться автомат, а в огромных штанах, казалось бы, легко мог поместиться пулемёт или даже гранатомёт и надёжно скрыться от взгляда окружающих. Эта одежда, наверное, для жизни гор и пустыне была самой целесообразной и практичной…

Видя наше напряжение, Борис сказал:

– Джангул – человек Мохаммада Нура… Считайте, что это самый доверенный и надёжный человек здесь. А на вид его внимания не обращайте…

Позднее мы узнали, кто же такой этот самый афганец, о котором так уважительно говорил наш друг… А поведал он нам об этом вот что…

* * *

…Прошло уже месяца два командировки Бориса, когда начальник управления МГБ, убедившись, что новый советский советник, который занимался оперативными батальонами, умный и профессиональный, познакомил капитана со своим приближённым человеком. Это и был Джангул. Мужчина, молодой, как казалось Борису, не больше двадцати пяти лет, узбек по национальности, возглавлял в МГБ разведывательную группу. У него в группе было примерно двадцать человек, по крайней мере тех, которых видел Борис, таких же молодых и молчаливых парней. Одеты они были, несмотря на службу в правительственных войсках, в гражданскую одежду. «Это для маскировки, – пояснил Мохаммад Нур, – вы же понимаете, рафик[56] Борис, они же не должны быть открытыми для всех. Это очень верные мне люди. Я хочу, чтобы вы научили их всему, что умеете сами…»

Особые отношения с Джангулом, перешедшие в дружбу, у Бориса сложились сразу. Афганец оказался очень талантливым учеником. Его пытливый ум схватывал всё на лету. Стоило советнику лишь заикнуться о чём-то, Джангул, как будто бы предвидя это, уже показывал результат. Позднее Мохаммад Нур сказал Борису: «Они, кроме всего, будут вас охранять от всех остальных… Ну, короче, вы понимаете – без этого нельзя. Наши люди не все надёжные, а вы – человек ценный…»

– Что, денег много стою? – как всегда с иронией спросил Борис.

– Да, много… Очень много! – серьёзно ответил подполковник.

С тех пор за советским советником, иногда на удалении, иногда совсем рядом, следовали попеременно люди Джангула – по два-четыре человека. Они ходили с ним на рынок, ездили по провинции и, конечно, сопровождали в самом батальоне или в удалённых ротах и в Управлении МГБ. Все быстро привыкли, что при появлении советника оперативных батальонов МГБ как тень за ним теперь ходили вооружённые охранники.

Сынков

Группа специального назначения «Вымпел» без любого офицера, проходившего службу в подразделении, не будет являться тем, чем она стала… Каждый офицер, отдавший свои годы жизни подразделению, ценен и уникален. И все до одного из них внесли свой вклад в её уникальность. Это не мог сделать кто-то один, даже если бы он был самый умный и исключительный. Это смогли сделать только все вместе. Каждый из этих, часто неординарных, людей лично создавал и строил уникальную структуру. А уникальность её в том, что спецназовцы научились и могли выполнить любую задачу… Командиры и начальники творили стратегию, а цементировали отношения офицеры среднего и нижнего звеньев. Но есть и такие люди, которые положили кирпичики в тот фундамент, что держал всю систему. На опыте их философии, их отношения к жизни и войне, их личных взглядов на подготовку шло строительство всего здания разведки специального назначения. К таким людям, по моему мнению, относился и Борис Сынков.

Хотя он и не был в штатной структуре Отдельного учебного центра, его воздействие нельзя недооценивать. Не случайно в этой командировке, которая называлась учебно-боевой, командиры свели нас всех вместе. Я, Юра Инчаков и ещё десяток офицеров подпали под влияние советского советника оперативно-боевых батальонов МГБ провинции Саманган. Подпали в хорошем смысле слова, потому что было и чему поучиться, и о чём поговорить…

Высокий, худощавый и, видно по задору в глазах, очень целеустремлённый человек. Он, одетый в джинсы, разбитые, видавшие виды кроссовки и немыслимого цвета и рисунка свитер, внешне не производил впечатление спецназовца. Видно, сама природа позаботилась, чтобы скрыть его внутреннюю энергию и силу за простой и неброской внешностью. Это действительно была внешность хорошего опера. Его не надо бояться и опасаться. Ему можно доверять. И его улыбка, и открытость в беседе всегда вызывали ответное расположение. Боря как будто бы с детства учился быть оперработником и разведчиком. Он всегда хорошо учился, много и серьёзно занимался спортом, даже боксом, изучал испанский язык и очень любил и, главное, умел общаться с людьми. Он всегда был окружён друзьями и приятелями, к нему тянулись и хотели с ним провести время, с ним было комфортно. И действительно, будучи ещё совсем пацаном, он сам, уехав из родного города под Магнитогорском, один, после окончания восьмого класса, прибыл в Москву, где поступил в техникум, выказав тем самым свою независимость и самостоятельность, но, самое главное, подтвердив для всех своих друзей целеустремлённость и уверенность в себе… После окончания учёбы сам пришёл в военкомат и попросил, чтобы его призвали в десантные войска. Служил пулемётчиком и был счастлив от единения с братством крылатой пехоты и принадлежности к лучшим солдатам родной страны. Именно всё это дало себя знать, и его отобрали для службы в органах государственной безопасности. Не случайно судьба в роли мудрых кадровиков определила Сынкова на соответствующее его характеру место: он попал на учёбу в Высшую школу КГБ, затем на КУОС, а ещё через полгода – в Афганистан…

Он из касты людей, для которых служение Родине – наивысший смысл жизни. Он из тех, которые сами приходят туда, где они нужны. Он – из касты воинов!

Инициатива и целеустремлённость Бориса выделили его и в советнической работе. Он довольно быстро и близко сошёлся с начальником МГБ провинции и стал незаменимым движущим механизмом оперативных батальонов. Через несколько недель после его вступления в должность батальоны без него и шагу не могли ступить. Их эффективность в провинции приобрела решающее значение. С ними стали считаться все. Причём без исключения все: и свои, и враги. Сила начальника Управления МГБ Мохаммада Нура, в большой степени благодаря новому советскому советнику, теперь стала очень значимой – если даже не главной. Борис почувствовал смысл своей работы и стал изобретателен и непредсказуем. Именно в такой замечательный период становления его как спецназовца и оперативного работника появились мы…

Дружба наша возникла, что называется, раз и навсегда и стала взаимодополняющей в наших познаниях спецназовского мастерства. Мы находились днём и ночью вместе, темы наших разговоров кружились вокруг профессии и любви. Профессии – потому что мы этим жили… Любви – потому что без этого жить нельзя вообще.

– Самая важная фаза операции, – говорили мы с Инчаковым, стараясь поначалу произвести на нашего нового друга впечатление, – это планирование и подготовка…

– Вот поэтому я и считаю, что подготовка оперативных батальонов, – вступал, перебивая нас, Боря, – и есть главное. Сначала надо иметь базовые умения, а затем отрабатывать множественное повторение тактических приёмов. Тренировки по тактике должны происходить много раз. Мои батальоны каждую ночь выходят на занятия. Вообще, война в Афганистане – это девяносто процентов войны в ночных условиях…

– Да-да, – продолжал Юра. – В момент самой операции уже почти ничего изменить нельзя. Только опыт участников и предыдущая тренировка – залог успеха… Но всё равно, важнейшая часть – планирование. Даже если будут очень профессионально подготовленные люди, которые задействованы в какой-либо операции, вполне может быть, что вас ждёт неудача, если план не продуман до мелочей…

– Но план возможно продумать до мелочей, – вставил я, – когда есть максимальная разведывательная информация. План можно составлять только тогда, когда есть данные. В противном случае – это авантюра…

– Да, авантюра! Это военная удача или везение! – опять перебивал и горячился Борис. – Где я вам здесь и через кого соберу информацию? Меня вон в батальонах гэрэушники[57] замучили. Ведь раньше, пока меня не было, в оперативных батальонах «паслись» офицеры ГРУ. Они собирали информацию только через своих людей в моих батальонах. Такое ощущение, что у них других источников нет…

– Ну и правильно. Молодцы ребята…

– Я не против. Я своим в батальонах тоже сказал, что делаем общее дело и информацию им обязательно давать, но… копировать всю информацию мне. А лучше сначала мне, а уже потом им, – радостно улыбался Боря. – А то чё это они по моим батальонам лазают? Хотя работают ребята очень хорошо. Но они и побогаче нас будут… Через меня иногда просят: «Отвези там таким-то своим пару ящиков пластида или гранат… типа, мы обещали». Я говорю: «Конечно, давайте…», а сам отвожу в другую роту. Они обижаются: «Ну ты же обещал!» Я им говорю: «Ну некогда, не доехал пока, отвезу попозднее…» А так информацию о том, что, где и как, мы собирали через своих оперработников в МГБ. В оперативных батальонах тоже всех опрашиваем, кто, где, куда ездил, обязательно с ними разговариваем… Но этого мало. Они здесь тебе такого наврут, что век потом не разберёшься. А если за деньги, так сами за тобой ходят и просят: «Мушавер! Давай я тебе расскажу что-то, а ты мне заплатишь за это…» В прямом смысле слов: «Информация чего-то стоит…» Но мне с деньгами хорошо Мамадур помогает, а наше представительство на эти цели денег не имеет. По крайней мере, мне не дают… Поэтому хорошо планировать, как вы говорите, когда информация есть! А вы попробуйте тогда, когда её просто нет.

– А Мамадур – это кто такой? – спросил я.

– Ха! Так это Мохаммад Нур, начальник МГБ… Это его так наш Котов – старший советник в провинции прозвал… Он выговорить не может Мохаммад Нур, у него и получается сокращённо «Мамадур». Так и приклеилось. Ну, мы, конечно, его только между собой так зовём…

– У тебя очень непростая работа. Но, именно в таких непростых условиях появляется навык сбора информации, – сказал Юра, продолжая всё же свою тему разговора – сбора информации из отрывочных и порою несвязанных фактов. – Это, Боря, многого стоит…

– Во-во. Вы потом об этом Котову, а лучше Розину скажите, что это много стоит… Мы здесь уже давно не учимся, а просто живём. Воюем, планируем и стараемся не попасть под какую-нибудь случайную пулю… От специальной, приготовленной для тебя пули, не убережёшься… Какой бы ты ни был, ты не знаешь, что будешь делать, до тех пор, пока в тебя не стреляли на самом деле… А когда хоть раз мимо тебя просвистела пуля, которая, как ни странно, была предназначена тебе, ты становишься другим человеком… Как говорится: «Жизнь – до! И жизнь – после…» И информация, которую ты соберёшь, становится не просто информацией, а чем-то значительно большим. Я бы даже сказал: «Тем, от чего будет зависеть стрельба по тебе лично!» В такой ситуации, – стал ёрничать Борис, – так хорошо и быстро вырабатываются боевые и разведывательные способности…

– Ну, то чему нас КУОС учил? – сказал я, даже не поняв подковырки нового друга.

– КУОС хорошо учил, – как-то обречённо и без энтузиазма проговорил Боря. – Без КУОСа здесь выжить трудно. Но…

– Что? Ты бы что-то в обучении изменил? – изумился я.

– Да! – сказал капитан. – Они нас сделали слишком безрассудными и самоуверенными. Они нас научили ничего не бояться…

– Согласен! – вставил Инчаков. – Бесстрашными…

– Здесь даже смелым быть, – продолжал Боря, – надо осторожно. А самоуверенным – и того опаснее… А то мы думаем, что мы всё знаем и можем! А это не так… Совсем, совсем не так! Эти неграмотные и необразованные душманы часто нас за это очень сильно наказывают. Знаешь, – обратился Борис ко мне. Он почему-то выбрал именно меня, объясняя какие-то детали, – когда стреляют, глупо не укрываться от пуль… У многих наших «каскадёров» духа и смелости столько, что из них, из любого, Александра Матросова сделать можно… Прятаться не хотят и не умеют. Их такими смелыми на КУОСе сделали, жуть!

– Ну, так разве плохо то, что люди такие смелые? – спросил я.

– Что не трусы – это хорошо, – ответил Борис, глядя мне прямо в глаза и как бы переживая за то, что я не пойму его мысль. – Но перебора здесь не должно быть. А у нас готовность умереть выше, чем необходимость победить!..

– Ого! – обрадовался такой фразе Юра и повторил: готовность умереть выше, чем необходимость победить… Это хорошая мысль, многое объясняющая, как результат происходящего здесь, а заодно и наших побед, и промахов…

– Да, да… результат промахов, – повторил теперь уже я.

Боря за то время, как окунулся в оперативно-боевую работу в Афганистане, действительно, стал другим человеком. И его ночные походы с батальонами, и отрезанная голова солдата на воротах части, и то, что стреляли в него уже не единожды, а самое главное то, что он общался с афганцами один на один уже продолжительное время, – всё это делало его постепенно другим человеком. Он с каждым днём всё больше и больше становился для них ближе, а они ему роднее и дороже. Он проводил с ними всё своё время. Он теперь даже ел с ними за одним столом в столовой для личного состава батальона. Да, это было естественно, ему не хватало времени готовить для себя еду на вилле, и он, часто перебиваясь случайным куском хлеба или фруктами, купленными на базаре, был постоянно голодным. А бывая в расположении батальона чаще, чем ещё где-то, конечно, заходил в столовую для проверки. Кормёжка в батальоне оказалась настолько качественной, что желать больше ничего и не надо было… Теперь он даже стал пахнуть, как афганец…

Заметил это Борис в первый раз, когда собаки, которых держали на всех советских блокпостах наши солдаты и натаскивали их на запах афганцев, чтобы они надёжно охраняли территорию, стали с остервенением кидаться на советского советника. Теперь он стал у своих собак чужим, а у чужих – своим. И тогда он понял: «У меня же совсем другой запах!» Поэтому, с учётом этого и очень нужного для оперработника перевоплощения, предыдущие слова Бориса были очень важны. Это был уже взгляд почти изнутри. Этот взгляд мог быть ошибочным, неверным, но это – то, что было в голове у нашего русского офицера, втянутого в эту войну и в эти отношения между нашими народами. Честно говоря, я, как менее опытный в этих нюансах и не погружённый пока в глубину всех событий, был склонен верить абсолютно всему, что он говорил. Это был теперь мой новый боевой товарищ, и поэтому тогда я полностью с ним согласился…

А Юра Инчаков по этому поводу сказал:

– Мы живём, работаем и учимся здесь не для того, чтобы познать опыт других, а для того, чтобы приобрести свой. И этот опыт и есть та истина, ради которой мы здесь…

А я, почему-то именно в этот момент, вспоминал мой КУОС и начало тех, уже далёких наших занятий… Для меня это было временем открытий человеческих отношений и профессии настоящих мужчин, живущих в особых условиях.

С самого начала тех курсов мне больше всех запомнился Сергей Александрович Голов. Руководитель курсов на своих занятиях начал с фразы, которая была для меня тогда необычной и удивительной:

– Каждый из вас стоит для государства миллионы рублей. Если хотите, это не только необходимость сегодняшнего дня. Это – проект будущего!..

Считать себя, как личность, проектом будущего я ещё не привык, но это было настолько лестно и заманчиво, что я к занятиям стал относиться как к самому важному делу своей жизни. Как необходимо, оказывается, преподавателю найти такую фразу, которая воздействует на сознание ученика настолько глубоко, что изменяет его отношение к учёбе резко и навсегда. Этот преподаватель, начальник курсов, был человеком, по-видимому, недюжинного интеллекта, потому что смог это сделать одной фразой. Не знаю, запомнил ли кто-то ещё это выражение. Но я…

Участник штурма дворца Тадж-Бек в Афганистане, в прошлом офицер «Альфы», двухметрового роста и с такой же огромной и неукротимой энергией, Голов после гибели Бояринова[58] возглавил КУОС. Он, подхватив дело ветеранов войны, сам с большой долей осмысленности и философской мудрости вёл многие занятия. Как преподаватель и руководитель, он состоялся сразу. Его любили, уважали, слушали, у него учились…

Во время боя в декабре 1979 года в него сыпался град пуль. Сгибаться при таком гигантском росте было бессмысленно. Повезло? Нет! «Альфа» умела воевать. Он шёл в атаку, стрелял, выполняя поставленную задачу, и ещё успевал оказывать раненым помощь. По первому своему образованию – медик, и смелости был завидной. Наверное, именно эта завидная смелость и несгибаемость и были причиной назначения его на должность руководителя курсов после гибели Григория Ивановича. Назначение оказалось очень правильным. КУОС стал ещё более эффективным подразделением.

И Бояринов, и Голов обладали талантом рассказывать о сложных вещах так, что эти вещи немедленно становились понятными.

Рассказывать они умели обо всём, но главное – их умение – настроить человека на мужественный поступок. Голов сам был героем и доказал это в том бою в декабре 1979 года. И он, продолжая дело своего предшественника, точно знал, что его ученики не имеют права быть хуже. Лучше – да! Хуже – нет. Это чувствовалось в его отношении к нам. Всегда уважительный и обходительный, но никогда не дающий ни одного шанса позволить себе усомниться в искренности и справедливости всех преподавателей курсов. Механизм занятий работал как часы: без отставаний в прошлое и забегания вперёд. Преподаватели занимались только тем, что нужно было сегодня на войне. Большинство из них сами воевали в Афганистане и знали это, что называется, не понаслышке… А я запомнил и словно выхватил слова из одной лекции Голова, поверил тогда этим словам безоговорочно:

«…В бою не бывает служебного положения. В бою каждый член группы равен и в стрельбе, и в тактических перемещениях, и в принятии решений, нацеленных на победу. А вот как выстроить стратегически эту победу, зависит от командира…»

Единственное, о чём я тогда ещё подумал – «…и от везения каждого в отдельности». Да и сегодняшние события, захватившие меня в этой круговерти афганских дорог, были подтверждением тому высказыванию…

Какие только необычные, странные случаи, наталкивающие на эту мысль об удаче и везении на войне, не происходили здесь! Те же бесконечные рассказы об этом гэрэушников, с которыми мы подружились и периодически проводили время за «рюмкой чая» у них в блиндаже на окраине Айбака, были постоянным подтверждением этому. Боря, видно, специально почаще заезжал к ним вместе с нами, как бы показывая: «Вот, смотрите, теперь я тоже не один!» А они, сидя за столом в землянке и попивая чай из эмалированных кружек, угощали нас этим напитком и рассказывали истории: то ли про себя, то ли про своих сослуживцев… Одна из таких историй врезалась в память особенно…

…Проходила одна из операций Советской Армии, и вертолёты атаковали объект по наводке разведчиков ГРУ. Но получилась какая-то заминка, и пилоты никак не могли сориентироваться и определить, где точно цель… Тогда руководитель операции принял решение: «Приземлиться и взять с земли наводчика, который и покажет сверху объект…» Так и сделали: приземлились, и побежали несколько офицеров-разведчиков к мирно сидящим в тени какого-то дерева старикам и просят: «Покажите где…» Те отказываются, отмалчиваются и отнекиваются… Тогда, поскольку операция под угрозой срыва, хватают одного из них и тащат в вертолёт. Машина поднимается и сразу же попадает под обстрел с земли. Пуля из крупнокалиберного пулемёта прошивает обшивку и, надо же так случиться, убивает афганца…

Вертолёт через несколько минут снова приземляется и на земле оставляют тело убитого человека, несостоявшегося наводчика на цель. Ситуация, в которой никогда и никто из нас не захотел бы участвовать! Ведь со стороны местных можно было бы подумать только то, что его в вертолёте и убили сами русские офицеры: за то, что он отказался показать, о чём его спросили…

Мы сидели в их землянке и, после того как рассказчик замолк, пытались каждый сам себе как-то объяснить всё случившееся… Какое счастье, что это было не с тобой! Что ты не причастен к этому… Нет! Не из-за того, что ты не хочешь участвовать в войне. А потому что ты не хочешь участвовать в несправедливой смерти случайного человека. Война – пожалуйста! Мы готовы проводить операции, защищать мирное население, строить новую и, наверное, счастливую жизнь и при этом даже стрелять… Но… Чем глупее случай, тем он необъяснимее… А этот, из-за нелепости неожиданной смерти, – тем более. А ещё – везение… Как оно здесь необходимо! Везение в том, чтобы не попадать в такие истории… Лучше пусть их рассказывают о других.

Все понимают, что в стране идёт война и что каждый солдат не застрахован от смерти. Ни от случайной, глупой и неожиданной, ни от той смерти, которая может настигнуть любого, тем более в боевой ситуации. Но этот афганец не собирался ни воевать, ни участвовать в том, куда его затащили люди с вертолёта. Это невозможно было объяснить никакой судьбой или провидением свыше. Но это была очень печальная история, которая, даже при устном пересказе, вызывала содрогание от осознания близости смерти к любому из нас, и тем более – к абсолютно мирному человеку… Просто так! Не повезло!

Тогда мы и разъехались, удручённые нашим разговором. Вернее, беседа дальше не пошла, и Борис засобирался и потащил нас из землянки наверх, чтобы сразу же уехать к себе.

По дороге домой, чтобы как-то разрядить обстановку, Боря стал рассказывать, как он запустил ракету…

– Чего ты запустил? – удивился я. – Ракету? Что… с космонавтом?

– С тротилом… Послушайте. На 180-м километре дороги Хайратон – Кабул было совершено нападение на колонну машин, в которой двигались бензовозы и транспорт с вооружением. В колонне машин была одна, особенная… Она перевозила снаряды «Ураган»[59]. Может быть, охотились на неё, может, это произошло случайно, но, когда бой закончился, снаряды оказались на обочине рядом с перевернувшейся и сгоревшей машиной. Водитель и сопровождающие погибли. Большинство военнослужащих, которые, даже если бы увидели эти снаряды, не могли бы не спросить: «А что это за такие большие и длинные ракеты?» Большинство бойцов подумало бы, что после нападения на колонну эти ракеты – уже металлолом, который никому не нужен, как и обгоревшие остовы машин, бронетранспортёров и даже танков, которые встречаются то здесь, то там на протяжении всей дороги до Кабула. Эта дорога, построенная советскими строителями, – ровная и безукоризненно хорошая, но именно она уносит такое огромное количество жизней солдат и офицеров и уничтожает неимоверное количество грузов помощи народу Афганистана. Поэтому она так исключительно ненавистна всем солдатам Советской Армии. Даже попасть на неё солдату или офицеру – уже психологический стресс. Это – «дорога смерти». Почти на каждом километре пути этой дороги остались следы войны… И остались следы смерти. Я на следующий день тоже побывал на месте нападения на колонну со своими офицерами оперативного батальона. Наша задача тогда была: «изучение места нападения на колонну и выработка защитных мероприятий», но только тогда, когда увидел эти штуковины, я понял – они нам обязательно пригодятся!

А сейчас мы с Инчаковым слушали Бориса и не уставали удивляться ему. Удивляться его неуспокоенности и энергии… Другой бы прошёл мимо, но только не Сынков… Его неугомонный ум и характер и здесь вопрошал: «Как можно применить эти какие-то валяющиеся на обочине дороги снаряды для пользы оперативных батальонов?» А Борис, дымя сигаретой, пытаясь отвлечь нас от печальной истории гэрэушников, с увлечением продолжал рассказывать свою, более мирную историю запуска этих самых ракет:

– Ракеты так и валялись никому не нужными на обочине, а я поехал к артиллеристам изучать, что это за такие штуковины под страшным и красивым названием «Ураган»?

Когда ракетчики слышали об «Урагане», то они приходили в неописуемое оживление и говорили: «Это очень мощное оружие, в разы мощнее “Града”!» А я с их помощью изучил устройство этих снарядов, зарисовал детальное расположение всех механизмов и понял, каким образом эта ракета запускается. Теперь я знал: надо только провести электрическую цепь, соединить её с пусковым устройством – ракета уйдёт в заданном направлении. Теперь осталось найти это направление и понять, как соорудить устройство в виде прицела.

Оставались, конечно, ещё и сами тяжеленные ракеты, которые надо было перетащить поближе к батальону. С командованием Советской Армии договориться о том, чтобы забрать брошенные снаряды, не составило труда: «Да забирай! Кому они вообще теперь в таком виде нужны?» И мы с офицерами батальона перетащили ракеты на заранее присмотренную площадку. Отсюда же я собирался произвести запуск.

– И куда же ты стрелять собрался? – хихикая, задал вопрос Юра.

– Куда-куда… По бандитам! Долго, наверное, неделю, всё командование оперативного батальона, опера из МГБ, Джангул – вы его уже хорошо знаете, это мой надёжный помощник из местных, – выбирали подходящий укрепрайон и банду непримиримой оппозиции, которой предстояло на себе испытать воздействие «Урагана». Я носился с запуском, как будто это был первый запуск космического корабля. Полетит – не полетит? И полетит ли туда, куда надо?

Артиллеристы, которые служили на позиции установок «Град», говорили мне: «Теоретически, если всё подсоединить правильно и подать ток, то пусковой и маршевый заряды должны сработать, и ракета полетит. Но… слишком много нюансов. Никто это раньше никогда не делал. Да и какой вы, товарищ капитан, артиллерист? У вас это не получится…»

– Это точно! Если бы ты окончил военное училище, то за такую бредовую идею ни за что бы не взялся, – сказал я.

– Может быть… Ну вот! И ты туда же… Короче, в мою затею с запуском никто не верил. Но я, вы же меня уже знаете, человек настойчивый и, когда надо, до противности упёртый… Поэтому я изучил всё и был уверен, что ракета обязательно полетит. Выкопали в земле специальные ложбинки, каналы, придав направление в сторону гор, где располагался укрепрайон банды Расула Зилдана[60]. Выбрали именно эту группировку, потому что ложбинка в земле первоначально случайно выкопана была примерно в их направлении…

– Что? Неужели только поэтому? – удивились и опять захихикали мы.

– Никакие другие причины обстрела именно этой банды не существовали, – ответил Боря. – Просто они оказались в ненужном месте и в нужное время. Оперативная информация была такова, что именно эта банда сгруппировалась сейчас и в полном составе где-то там в этом районе. Что они затевали, конечно, никто не знал, но тот факт, что они собрались все вместе, ничего хорошего не сулил. И расстояние до них было тоже достойное, такое, что, если состоится пуск, ракета преодолеет… Придали нужный угол запуска, который тоже долго высчитывали. Привезли танковый аккумулятор. Мне удалось за две бутылки водки договориться с танкистами и взять его на сутки с обязательным возвратом. «Если не вернёте, – предупреждали танкисты, – нам хана! Считай, танк мёртвый – с места не двинется…» Но, вы же знаете, «жидкая валюта» – это штука для убеждения очень надёжная…

И вот настал день запуска. Растянули провода, подсоединили электроцепь и пустили ток… Правда, предварительно всей командой энтузиастов – ракетчиков-самоучек спрятались в укрытие, откуда прислушивались к звукам извне. На «пусковой площадке» стояла тишина, лишь летний слабый ветерок валял по земле провода, идущие к ракете. Вылезли, проверили подсоединение и опять в укрытие. Пуск… А в ответ – тишина… Вылезли опять и стали разбираться, в чём ошибка. Проверяли, думали, советовались, спорили, курили…

Так прошло около четырёх часов. Ничего не получалось. Последние два часа, после воплощения очередного варианта подсоединения проводов, в укрытие уже не лазали, оставаясь прямо на площадке… И вдруг… заработал маршевый двигатель, и тело-змея ракеты зашевелилось, зарычало, зашипело и… с гулом унеслось в заданную сторону! Мы даже убежать и спрятаться не успели. Только успели броситься на землю кто куда, лишь бы не оказаться под струёй пламени из сопла «Урагана». После неожиданного рёва и шума сразу же наступила особенно гулкая тишина, а я, сидя в клубах пыли и поднятой стартом ракеты сухой травы и глины, орал: «Я же вам говорил, надо вот этот провод на зелёную метку перекинуть!» Я помню, что все возбуждённо разговаривали, причём каждый – на своём языке, не требуя перевода… Всё было понятно и так, каждый считал, что именно его участие было главным…

Вторую ракету запустили уже сразу. Ещё бы, появился опыт соединения, который теперь уже никогда не забудется!

Через пару дней агентура Мохаммада Нура доложила, что ракеты взорвались именно там, где мы и хотели, именно на территории лагеря этого некого Зилдана, нанеся какой-то там ущерб и, главное, несказанно удивив бандитов прилетевшими с неба, как послание и предупреждение свыше, ракетами-сюрпризами…

Вообще, этот запуск ракет с земли наделал много шума. Меня даже вызвал генерал армии Варенников и долго выслушивал, как происходил запуск. В конце генерал сказал: «Молодец, капитан! Инициативно работаешь. Так держать! А я, честно сказать, не верил. Когда мне доложили о запуске “Урагана” с земли, я думал, что врут… А оказывается, возможно. Иди, служи дальше».

Это был тот случай, за который позднее Борис был награждён самой высокой для всех офицеров и солдат Афганской войны наградой – орденом Красной Звезды. Многим давали его даже посмертно, но Борису повезло больше.

Вот таким неординарным был Борис Сынков, советник МГБ провинции Саманган, в подчинении которого находились оперативные батальоны, наш новый боевой товарищ, а теперь и друг, очень жизнелюбивый и находчивый человек. Именно с ним мы и собирались участвовать в операции по налёту на какую-то вражескую крепость…

Мохаммад Нур

Вместе с тем шли дни, а наши знакомства и связи в Айбаке только расширялись и крепли. Конечно, это происходило только благодаря Борису. Он таскал нас везде с собой, словно демонстрируя нас как каких-то диковинных существ, в первую очередь решая с помощью этих поездок свои вопросы. Но мы с Юрой, по большому счёту, были с таким поворотом событий абсолютно согласны, потому что при этом улавливали смысл происходящего и решали подспудно свои задачи. Вообще, мы были убеждены: нам несказанно повезло, что здесь есть такой человек, как Борис… Как-то дошло дело даже до того, что благодаря Борису мы попали в гости домой к самому начальнику Управления МГБ.

Мы завалились к Мохаммаду Нуру неожиданно и для себя, и для него. Хотя он нас, конечно, официально пригласил ещё накануне, но попали мы к нему только через несколько дней… То у нас не было времени, то он был где-то в отъезде, а теперь – вот так всё удачно сложилось… У него, как у начальника МГБ целой огромной провинции и человека влиятельного, был выделенный властью специально для его семьи особняк. Находился этот дом недалеко от месторасположения самого управления. Это была большая двухэтажная вилла, окружённая хорошим тенистым садом на окраине Айбака. И здание, и территория были ухоженными и уютными.

Мохаммад, молодой подполковник, наверное, лет тридцати трёх, пуштун по национальности, на работе был человеком решительным и волевым. Каков он в окружении семьи, никто, даже Борис, не знал. В доме у него мы увидели троих детей, которые сразу же были отправлены на другую половину жилища, как и положено по обычаям этой страны. Мы, после рукопожатий и приветствий, без лишних церемоний были усажены им за стол. Судя по всему, Борис ему уже много рассказывал о нас. Ну, конечно, не о нас с Юрой, а о подразделении, в котором мы служим, о «Каскаде» и о советском спецназе… Поэтому и Мохаммад нас представлял как офицеров из спецгруппы КГБ СССР «Каскад». Хотя эта группа была уже в прошлом, как и наши другие названия: «Зенит», «Омега». Но все, кто знал ОУЦменов, продолжали называть нас «каскадёрами». В принципе, это и правильно, потому что весь сегодняшний «Вымпел» и состоял из «каскадёров», «омеговцев» и «зенитовцев». А история и славные дела этих подразделений в Афганистане вызывали восхищение у афганцев. Мы внешне, конечно, возражали и говорили, что-де нет, мы не «Каскад», а совсем другие, на что Борис только хлопал или меня, или Юру по плечу и говорил: «Ладно, ладно… Не «Каскад» так не «Каскад»… А сам так и продолжал называть нас – «каскадёры»…

Даже когда мы были в первый раз в кабинете в Управлении МГБ у Мохаммада Нура, Борис представил нас как «каскадёров», а афганский подполковник тогда сказал:

– Это хорошо, что «Каскад» опять приехал в Афганистан. Ваши умения проводить операции и навыки по сбору информации сейчас нам особенно нужны…

– Да нет! Рафик Нур, – стал его переубеждать Инчаков, – мы не из «Каскада», мы здесь просто в командировке, вот товарищу Борису в подготовке батальонов помочь…

– Нам сегодня офицеры «Каскада» очень нужны, – как будто бы и не слыша возражений, продолжал молодой начальник. – Если «Каскад» опять приедет в Афганистан, дела пойдут ещё лучше.

На самом деле спецгруппа «Каскад» за время своей командировки в Афганистан стала уж очень «популярной» у душманов, и охота бандитов за любым офицером из «Каскада» превратилась уже в навязчивую идею. Говорят, что голова любого «каскадёра» оценивалась чуть ли не в миллион долларов. Понимая это, руководство КГБ переименовало уже пятую спецгруппу офицеров спецназовцев в «Омегу», а затем, ради конспирации, и вообще отказалось от громких названий. Только понимающее и равнодушное к «шелухе славы» руководство смогло это прочувствовать и поступить так мудро… Борис, естественно, не зная этих тонкостей, всё же продолжал называть нас по-старому.

Дом начальника управления обжит был ещё не очень. Нехитрая мебель, ковры на полу и совсем небогатое угощение на столе. Подполковник был назначен на эту должность всего полтора года назад, а до этого долго учился в Ташкенте: причём сначала на строителя, а потом, как он выразился: «…нежданно для меня самого – на офицера безопасности». Он неплохо говорил на русском языке и, как неожиданно оказалось для нас, ещё и матерился на русском, как какой-то сапожник, при этом радостно смеялся, считая, что чем-то нас порадовал. От таких его слов я и Боря, переглядываясь и чувствуя себя неловко, всё же ржали, как над самыми смешными анекдотами, а Юра, проявив мудрость и не стесняясь, вдруг сказал ему:

– У нас – чем выше руководитель, тем меньше употребляет таких слов. У нас считается, что большие начальники не имеют права так выражаться. Это словарь солдат и сержантов…

– Да нет, у вас и генералы так говорят, – ответил Мохаммад Нур, – я с ними часто общаюсь… Я даже учусь у них…

Мы тогда по этому поводу дальше спорить не стали, но при следующих встречах заметили, что речь подполковника изменилась. По крайней мере, при нас он уже так не ругался, хотя эти слова всё равно иногда проскакивали. Я думаю, он хотел быть хорошим начальником…

Подали зелёный чай, и Мохаммад Нур, прижимая правую ладонь к сердцу, сам налил по пиалам совсем немножко, буквально по несколько капель, ароматного напитка:

– Вы – гости в моём доме, и это для меня большая честь. У нас говорят: те, кто преломили вместе лепёшку, те уже не могут враждовать друг с другом[61]. Я рад, что это будет так, и спасибо товарищу Борису, что вы пришли вместе…

– Товарищ полковник, – Боря, как только услышал своё имя, начал нахваливать Мамадура, – начальником управления работает чуть больше года, но это настоящий боевой офицер. Бандиты его боятся, и он на территории навёл порядок. Теперь вокруг Айбака «непримиримых» нет. Мы решили ещё формировать оперативные батальоны…

Боря специально повысил Мохаммада Нура в звании и как бы обращался к нам, но слова, конечно, звучали для хозяина, который с удовольствием слушал эту речь и ухмылялся в красивые чёрные усы.

– Если бы не товарищ полковник, в провинции не было бы нормальных подразделений МГБ, слабая афганская армия почти неуправляема. Очень большое количество дезертиров, а в наших батальонах их нет. Его офицеры, под контролем товарища Нура, отбирают специально доверенных и грамотных людей в эти батальоны…

– Да-да – вставил Мохаммад Нур реплику. – Но их надо хорошо обучить. Рафик Борис с этим хорошо справляется. Он мне показывал планы, которые наметил по обучению… А если вы поможете и будете тоже проводить занятия – мы будем очень благодарны…

– Конечно поможем, товарищ полковник, – заговорил я, подражая Боре и тоже повысив Мохаммада в звании. – Вы правы, что для такого подразделения, как ваше, очень нужны базовые знания, для этого надо недели, недели и месяцы, а затем тактические тренировки много-много раз. Только тогда можно считать, что бойцы стали умелыми солдатами и на них можно положиться.

– А в общей стратегии, – заговорил Инчаков, пытаясь оседлать своего любимого конька, – очень важны разведка и тщательность планирования… Но не подумайте, что мы вас поучаем, рафик Нур! Мы это говорим вам как руководителю, который лучше и умнее других… Вы не имеете права ошибаться. Нас учили, что самые важные фазы любой операции – это планирование и подготовка. В момент самой операции уже почти ничего изменить нельзя. Только знания и умения бойцов и постоянные тренировки могут быть залогом успеха…

– А здесь ещё и желание солдат воевать, – заметил Мохаммад Нур.

– Это да! – сказал Боря. – У многих здесь энтузиазма победить врага не видно.

– Ну, это другая проблема, – задумываясь, сказал начальник Управления, – не все люди в нашей стране верят шурави[62].

И вдруг Боря выдал фразу.

– В обязанность солдата входит: убить врага! Конечно, он имел в виду то, что солдат должен подчиняться и уметь воевать, но получилось жёстко:

В ответ подполковник, саркастически улыбаясь и поняв эти слова по-своему, лишь сказал:

– Не все наши люди знают сегодня, кто враг… К моему сожалению, у многих наших просто враг и враг веры – это одно и то же… И именно это является для нас самой большой проблемой!

Мы переглянулись с Юрой и Борей. Как раз несколько вечеров назад об этом, или почти об этом, мы втроём долго-долго разговаривали, так и не придя к общему знаменателю. Мохаммад был прав, но поддерживать его в этой идеологически непростой фразе пока никто из нас не решился. Поэтому пропустили его слова как бы мимо ушей, лишь промычав что-то вроде:

– Да, ислам здесь – это мировоззрение большинства…

Спас ситуацию, как всегда, Инчаков. Он перевёл разговор в другое русло, спросив:

– Мохаммад, а вы верите в Аллаха?

– Вы хотите честно?

– Да…

– Да, верю. И чем я больше воюю, тем больше я верю во Всевышнего, – сказал хозяин и задумался, а затем откровенно заговорил, как будто бы окончательно доверившись нам…

– Когда я жил в Ташкенте и учился там, я всё дальше и больше отдалялся от веры. Большой город у вас – город атеистов, там даже молиться было неудобно. У вас там на молящегося человека смотрят или как на сумасшедшего, или как на прокажённого. Я очень стеснялся там обращаться к Аллаху. А здесь мне без этого нельзя… И знаете, всё стало на свои места. По крайней мере, мне стало легче. Понимаете, именно с этих позиций, имею в виду позицию веры, я могу общаться с любыми людьми. Как только показываю, что я человек неверующий – меня не слушают. Настоящий разговор получается только тогда, когда разговаривают единоверцы… Плохо то, что очень мало русских здесь знают наш язык… А те, кто знают, они такие же малограмотные, как и мои сорбозы[63]…

– Это вы наших солдат-переводчиков имеете в виду? – спросил Борис. – Так это – наши солдаты-таджики… Хотя большинство из них, действительно чудаки на букву «М», а не переводчики. Я несколько месяцев назад, ещё по приезде, с командирами в батальоне занятия проводил, а таджик наш, ну, вы его не знаете, – Сайфулло… переводчиком у меня был. Я что ни скажу, – афганцы все смеются. Я, главное, серьёзные вещи говорю, а они после его перевода ржут, остановиться не могут. Потом я у Котова выпросил его переводчика и говорю ему уже на следующих занятиях: «Ты посиди, послушай, что переводит этот мой Сайдулло…»

– Сайфулло, – поправил его Юра.

– Да, Бог с ним, Сайфулло, – продолжил Боря, – так другой переводчик сказал потом, что он не переводит, а трактует мой разговор по-своему и пересказывает своими словами. Сам этот Сайфулло-Сайдулло – парень из Таджикистана, из кишлака, где и школы-то, наверное, не было. И он, оказывается, даже писать не умеет, ну может, самую малость. Поэтому и переводил как мог… А они, главное, что ни скажу – зубы скалят. Вот, думают, наверное, весёлый этот парень – советник, шурави…

– Ну, и где твой Сайфулло сейчас? – спросил я.

– В Кабул переводить отправил. Теперь мне хорошего парня прислали. Пединститут душанбинский окончил… А вообще, рафик Мохаммад, вы правы. Я языки не знаю. Это плохо… Я вообще испанский язык учил. Кстати, владею свободно, но здесь попрактиковаться не с кем… Вы же мне ни одного испанца в батальон не даёте…

– Vamos a brindar por nuestro salud y por nuestro amistad, – выдал я удивлённому Борису фразу на испанском языке, и добавил, Como siempre…

– O! Que bueno, Usted ablo Espanol? Vamos a practicar dispues,[64] – обрадовался Борис. Юра Инчаков улыбался, а Мамадур, не понимая наших слов, удивлённо смотрел на нас. Боря, видя расширенные глаза хозяина, заговорил:

– Конечно, очень плохо, что среди наших солдат-переводчиков очень мало действительно грамотных людей. Но теперь и наших офицеров из КГБ, знающих язык, становится всё больше и больше.

– А я, дурак, в таджикской школе ведь учился, я же родом из Таджикистана, – напомнил я, – и на первом же уроке с муалимом[65] поругался и на занятия перестал ходить… Ах, если бы знал, что сейчас в Афганистане мне это нужно будет. Как бы мне это сейчас пригодилось!

– Да, говорила в детстве мама, – засмеялся Юра, – слушайся! Учи язык! А ты хулиганом был… Поэтому в спецназ попал.

Так мы и сидели за столом с Мохаммадом Нуром, перемешивая серьёзные разговоры с откровенными шутками и трёпом. Подали зелень, мясо, лепёшки. Мы, «изголодавшиеся» на солдатской еде и Бориных борщах с макаронами по-флотски, накинулись на искусно приготовленную баранину.

И, наконец, Мохаммад Нур заговорил о том, ради чего нас и приглашал несколько дней назад. Он говорил по-русски с красивым афганским акцентом человека, хорошо знающего язык. До обучения в Ташкентском госуниверситете он, оказывается, закончил какой-то институт в Кабуле. Поэтому и раньше считался образованным. Мы только позднее узнали, что он из знатного пуштунского рода, что отец его погиб в каком-то вооружённом столкновении, и произошло это совсем недавно. В мужской части своего рода он был теперь старшим, и поэтому некоторые пуштунские племена подчинялись ему. В связи с этим, наверное, и решили назначить его руководителем МГБ этой провинции. Теперь мы знали о нём больше. В провинции Саманган пуштунского населения было процентов тридцать. Это не много, но и не мало для решения военных вопросов. Мохаммад Нур после своего назначения быстро обеспечил вокруг Айбака мирную зону. Все племена вокруг этого городка за сорок-пятьдесят километров, а то и более, стали лояльными к действующей власти. Как он с ними договаривался, оставалось только его тайной. Но, как говорил Боря: «Ни одного письменного договора с бандами я не видел». Да и такие бумаги вряд ли существовали. Но все вокруг знали, что в распоряжении молодого вождя пуштунов есть оперативные батальоны уже очень неплохих бойцов, которых обучают и вооружают советские специалисты. Это, пожалуй, было главным аргументом в становлении Мохаммада Нура как серьёзной военной силы в провинции. Формировались ещё два батальона, и вот-вот они тоже станут угрозой для врагов действующей власти и МГБ.

– Я знаю, что вы люди уважаемые, – начал начальник управления, – так я хочу вас попросить, чтобы вы передали и в Кабул, и в Москву две мои просьбы…

Мы с Юрой напряглись, потому что нас никто не уполномочивал брать на себя роль переговорщиков и что-то кому-то обещать. Первым нашёлся Инчаков, который сказал:

– Вокруг вас такое большое количество армейских полковников и генералов, а вы хотите, чтобы два приезжих подполковника из КГБ вам решили все проблемы?

– Ну, во-первых, вы из «Каскада». Значит, вы всё можете…

– Да нет же, мы не из «Каскада»! – опять начали прямо хором отнекиваться мы. – «Каскада» не существует. Мы – из учебного центра…

– А во-вторых, – не обращая внимания на наши возражения, продолжал Мамадур, – вы из Москвы. Вас послушают.

Мы сникли, опустив плечи и готовые выслушать, как уже предполагали, какие-то немыслимые просьбы.

– Я прошу сделать так, чтобы мои батальоны не посылали в другие провинции для проведения операций. Это приводит к потерям моих людей, и там, на той территории, они чувствуют себя беззащитными. Они не знают местности, местных людей. Мы там чужие… Скажите, что это сильно увеличивает дезертирство и предательство и разлагает дисциплину. Мы можем остаться без силы, которая нужна здесь…

– Хорошо, – сказал Юра, – мы это обязательно напишем в своих отчётах и для Кабула, и в Москве…

– И, второе, – продолжил Мохаммад Нур, – поскольку вы уходите из Афганистана… Позвольте именно оперативным батальонам занять все высоты вокруг Айбака, где стоят сегодня советские войска. Тот, кто владеет этими высотами, тот и главный здесь… И ещё, оставьте нам на этих высотах всю вашу артиллерию… Тогда, по крайней мере здесь, на севере Афганистана, нам никто не страшен. Тогда мы продержимся здесь любое время…

– Я писал уже вместе с Котовым такие бумаги, – объясняя свою позицию, заговорил Боря, – и просил Кабул, чтобы приняли во внимание желание начальника Управления МГБ. Если от вас будут тоже такие бумаги, то это будет хорошо.

– Обязательно передадим эти просьбы, – пообещали мы.

Мохаммад Нур удовлетворённо расслабился, видно было, что именно за эту часть разговора он переживал более всего. И после того, как понял, что мы услышали точно, чего он хочет, и согласились с этим, он повеселел и заулыбался.

– Вы настоящие друзья. Скажите там, что на меня можно рассчитывать…

– Конечно-конечно. Мы всё передадим.

Закончив такой необычный обед, превратившийся из развлечения и нашего желания увидеть, как живут афганцы, в деловую беседу, мы вернулись на виллу к Борису и продолжили разговор о проблемах, которые волнуют Мохаммада Нура.

– Вот если бы во всех провинциях были бы такие люди, как этот пуштун, – говорил Боря, – можно было бы смело выводить войска, зная, что власть в надёжных руках…

– Так во многих районах – так и есть. Власть уже стоит хорошо, – поддержал его Юра. – Если извне никто не вмешается, то они устоят…

– А кто извне вмешается? – спросил я. – Ты думаешь, американцы? Так у них нет ни одного повода сегодня, чтобы официально прийти сюда… Для них? И вдруг пойти на другой конец света?

– Вот ты правильно сказал, – подмигнул мне Инчаков, – сегодня никакого повода нет. А вот завтра… Они что-нибудь придумают.

Джангул

С нашим появлением и началом совместной работы Борис, уже как хозяин и командир, попросил Джангула выделить и нам хотя бы двух телохранителей. Он резонно считал, что это очень важно и целесообразно и нисколько не повредит нашему общему делу. Хотя в Айбаке и в его окрестностях мы ни на шаг не отходили от Бориса и дополнительная охрана нам как будто была не нужна, людей всё равно выделили, и теперь они следовали за нами всегда. Значение этого мы поняли гораздо позднее.

Командир Джангул понравился нам тоже сразу: своей молчаливой величественностью и авторитетом, несмотря на такой молодой возраст, человека, познавшего жизнь. Как до этого складывалась его судьба и почему он пришёл на службу в правительственные войска, Борис не знал. А мы не стали спрашивать. Мы не хотели влезать в душу человека, который и так отдаёт нам многое. Его красивое загорелое лицо с очень нежной бархатистой кожей всегда источало серьёзность и понимание.

Его большие карие глаза были, как два горных озера, потемневших перед грозой. Эти два озера – далёкие, недоступные, красивые, но очень холодные, потому что питались уже много лет ледником, который называется война.

Именно с подразделением, которым командовал Джангул, мы и начали первые свои основные занятия. Сначала мы с Юрой делали это из-за необходимости выполнения той работы, которая на нас возложена, а затем, из-за обаяния этого человека и его всё понимающего и жадного к жизни взгляда, стали обращать внимание в обучении на такие элементы, которые и отличают просто солдата от специалиста.

Джангул это понял и стал ещё более обходительным, внимательным и, нам даже показалось, – откровенным. А после того, когда Боря научил его ещё одному секрету работы с минами, и Джангул благодаря этому успешно провёл ещё одну важную операцию по уничтожению какой-то банды, он вообще стал считать Бориса своим учителем – «муалимом», как он сам его называл.

А случай был такой. Мохаммад Нур дал команду Джангулу уничтожить один из исламских оппозиционных комитетов. Джангул долго через своих людей изучал обстановку, провёл разведку, но решения, как выполнить поставленную задачу, так и не нашёл. Долго колеблясь (тогда ещё таких отношений с Борисом не было), он всё же обратился за помощью к советскому советнику:

– Рафик Борис! Мне Мохаммад Нур поручил провести операцию по уничтожению комитета Абдуллы Хакима[66]. Мне нужен ваш совет, как подобраться к нему поближе? – И Джангул стал рассказывать о результатах разведки этого укрепрайона…

Борис, кстати, тогда написал по результатам этой беседы хорошую докладную записку в Кабул, даже со схемой местности сферы влияния этого главаря. Задачи разведки и сбора информации на любом офицере КГБ лежали всегда, и Борис не упустил момента.

– Ну так в чём дело? – спросил учитель, – закладывай заряд, взрывай и атакуй из автоматов и пулемётов…

– Дело в том, – замялся Джангул, – стены с этой стороны, откуда мы можем подобраться, настолько толстые и ещё с дополнительными помещениями внутри, что взрыв результата не даст. Взорвать бы хороший большой заряд на крыше. А залезть на крышу мы не можем, там охрана…

– А-а, ты не знаешь, как закинуть мину на крышу, – обрадовался Борис и вспомнил Бориса Андреевича, преподавателя КУОСа по минной подготовке. Именно он на занятиях обращал внимание учеников на «доставки» тяжёлых снарядов до цели. – Это сделаем «по-плешкуновски»…

Видя непонимание в глазах Джангула, пояснил:

– Это мой преподаватель по минной подготовке. Замечательный человек! Я думаю, такой способ мы назовём «по-плешкуновски». Придумал, конечно, его не он, – добавил Борис, – но ему будет приятно. Его наука пригодилась на практике…

И капитан стал рисовать, как точным, выверенным взрывом забросить тяжеленную и мощную танковую мину прямо на крышу исламского комитета, ненавистного для Джангула Абдулло Хакима…

– Здесь вот огнепроводный шнур одной длины… Здесь подлиннее. Первый взрыв закидывает мину на крышу, а там…

Джангул через несколько дней выполнил эту задачу филигранно. Обрушенная миной крыша придавила в помещении большинство боевиков банды Абдулло Хакима. Ещё один исламский комитет был уничтожен. В Кабул ушла телеграмма о ликвидации главаря «непримиримых».

Со временем Борис узнал от Мохаммада Нура, что банда Хакима не раз посещала кишлак, откуда родом сам Джангул, и, оказывается, принесла роду этого парня много горя. Узбеки, которые жили на этой территории, поэтому и отрядили Джангула воевать против исламистов. А Мохаммад Нур, зная эту ситуацию, мог доверять молодому узбеку самые непростые операции. Доверил и уничтожение банды Абдулло…

Позднее, когда мы уже кое-что знали о наших телохранителях, решили как-то поговорить в непринуждённой обстановке с молодым командиром разведдиверсионной группы. Легко убедив Бориса в этом, – ему и самому приятно было общаться с этим парнем, мы пригласили его на нашу виллу.

На столе стояли нарезанные арбуз и дыня. В тарелках лежали фрукты и ягоды, а в центре нашего дастархана возвышался большой чайник зелёного ароматного чая. Здесь было всё, чем мы были богаты, правда, за счёт денег Бориса, но он был, конечно, не против… Спиртное мы специально на стол не ставили, потому что знали, что Джангул и его узбеки (это поведал нам Мамадур) относятся крайне отрицательно к пьянству и вообще к вину. Мы сидели после проведённого вместе целого дня учебных занятий, отдыхали, пили чай и разговаривали… Борис не уставая нахваливал Джангула, говоря о том, что это главная опора народной власти во всей провинции Саманган… Боря вообще понял, что возможность лишний раз похвалить афганца вредной никогда не будет.

Молодой человек и два его ближайших помощника, которые пришли с ним, смущённо улыбались, держа в руках пиалы с чаем. Джангул, как всегда, молчал, а его глубокие глаза-озёра блестели на загорелом лице.

– Джангул так много своих друзей и близких потерял в этой войне, – сказал Борис, – поэтому он уже не может не воевать. В Афганистане много таких судеб…

– В Афганистане все такие, – вдруг сказал Джангул. – Судьбу можно предсказать, но невозможно изменить, хотя многие из моих соплеменников считают наоборот.

– Ничего себе, какие философские копания, – бросил реплику Инчаков.

– А ты как считаешь? – спросил я, обращаясь к Джангулу.

– А это уже выбирать тебе самому, – не моргая глядя мне в глаза, сказал афганец, – выбирать тебе: что ты хочешь? Знать, что с тобой произойдёт… Или изменить то, что будет?

– И вы считаете, что это возможно изменить? – Перешёл я, сам не ожидая этого, на «вы», задавая свой следующий вопрос.

И вдруг неожиданно и отчётливо я увидел в этих глазах пробежавшую череду печали и прожитых лет. Оказалось, и мы узнали это чуть позднее, что Джангулу столько же лет, сколько и мне. Мы с ним были одногодки! Оказалось, что и Борис по возрасту такой же, как я. А мы-то считали Джангула значительно моложе нас. Восточные мужчины, рождённые в горах, кажутся такими молодыми… А его внешняя застенчивость и почтительное отношение к любому человеку тоже не прибавляли ему годов…

Джангул был точно такого возраста, как мы с Борисом, и его военная жизнь по времени, опыту и продолжительности была такой же, как моя и Борина. Юра был чуть постарше нас, но это было совершенно не важно с точки зрения нашего вдруг возникшего разговора о жизни, смерти, войне и мире. Мы были одинаковые. У него это было, потому что война шла на его земле и в его стране, и это не было его профессией, а у нас – потому что это было далеко от нашего дома, но было нашей профессией и судьбой… А ещё потому, что я сидел, грубо говоря, в его доме и пытался учить его, как жить и воевать… Это мне надо было бы у него поучиться жизни и поспрашивать, что да как…

– Смерть может прийти к каждому, – тем не менее продолжал Джангул, – но сказать, что ты не допустил чьей-то гибели, ты не в состоянии… Да, я борюсь за то, чтобы никто из моих близких не погиб.

– Но, как бы ты ни жалел о погибшем, ты не в состоянии вернуть жизнь, – сказал Инчаков.

Джангул перевёл свои глаза-озёра на Юру и сказал:

– Жалость к умирающему направлена не на сочувствие к человеку, которого покидает жизнь, а к себе, осмысливающему бренность и краткость своего существования… А главное, ты не в состоянии остановить время. А в этом есть жалость…

Джангул вертел в руках пиалу, а мы не перебивали его и ждали продолжения.

– Кто-то захотел и забрал его жизнь, – заговорил опять мужчина, – а потом и твою, самую большую ценность, дарованную Аллахом… Твою жизнь! Я борюсь не против исламистов или кого-то ещё, – я воюю против несправедливости. Если я увижу несправедливость с вашей стороны, я буду воевать против вас…

Мы, удивлённые такой сложной оценкой и его вдруг возникшей прямотой, молчали, не зная, что сказать… Юра, как всегда, сориентировался первым и шуткой, и полусерьёзным тоном разрядил напряжение:

– Ну, против нас тогда невозможно тебе воевать, потому что мы всегда на стороне справедливости…

– Это очень хорошо, – продолжал узбек. – Важно научиться служить не личности и человеку, несущему идею, а правде и справедливости, стоящей выше любой идеи.

Мы опять замолчали, поражённые глубиной сказанного. Если у Бориса в его батальонах и ротах, а также в разведывательно-диверсионных группах таких философов много, то кто кому учитель и старший брат? Надо было бы ещё разобраться! «Да, недопустимо относиться к любому афганцу как к недалёкому и безграмотному человеку, – задумался я. – Может быть, из них далеко не все обучены грамоте, но то, что они все не просто механизмы для войны, а живые люди, пытающиеся найти свою правду жизни, это точно. Судя по мыслям и рассуждениям Джангула, каждый из них в своих исканиях дошёл до какой-то точки и осознанно выбрал свою дорогу…»

Мы знали, что многих молодых людей забирали в армию из кишлаков, не спрашивая их желаний. Типа, тебе положено служить и защищать Родину. Большинство из них безропотно шли и молча служили. Были для новобранцев от такой армейской жизни, конечно, и свои явные преимущества. Государство одевало, кормило и даже платило какие-то небольшие деньги. Кроме того, тебе давали оружие! И, научившись им пользоваться, молодой человек уже не выпускал его из рук всю жизнь… А вот что творилось в умах и душах всех и каждого из этих «бачей»[67], по большому счёту, нам было неведомо.

Потом, позднее, Юра Инчаков мне сказал. Он, видно, тоже после разговора с Джангулом много думал над его словами и над тем, что происходит в Афганистане:

– Настоящая война происходит не вокруг дороги Хайратон – Кабул или укрепрайонов исламистов и советских войск, а в душах этих людей. Вот туда бы отправить особый спецназ, который победил бы их сомнения. Ты знаешь, – говорил Юра мне, – что как только кто-то непонятный и незнакомый появляется в батальоне у Бориса, сразу… возникают случаи дезертирства. В головах большинства из них пока нет определённости понимания происходящего, и кто и чем заполнит это пространство – от этого и зависит результат победы в этой войне. Этих людей надо учить не стрелять, их надо учить жить…

– Ну, так огромное количество наших партийных советников этим и занимаются, – сказал тогда я.

– А ты знаешь, как это происходит? – стал рассказывать Юра. – Я в прошлой командировке на таких мероприятиях часто бывал… Приехали в какой-нибудь кишлак, назначили митинг за народную власть, собрали людей, раздали подарки и уехали, а о чём говорили, – никто не знает. Никто ничего не запомнил. Подарки запомнили, приезд запомнили, слова – нет… Знаешь почему? Слова пустые. Сказать нечего. С этими людьми простого разговора недостаточно. Здесь надо говорить о сути вещей и так говорить, чтобы верили… Вот и Боря говорит, что с ними надо больше разговаривать.

Помнишь, мы недавно рассуждали по поводу того, почему у нас не получается воевать в Афганистане? Мой ответ сегодня таков: «Видно, мы им не про то рассказываем…»

– Считается, что их строй до прихода сюда советских войск вообще был феодальным, – добавил я. – Если в феодальном обществе рассуждают, как этот самый Джангул, то…

– То нам надо учиться у них? Ты хочешь сказать, что он прав?

– Да, он прав! – стал волноваться я. – Но он прав не из-за того, что он из феодального строя и как бы «дитя» природы, а прав потому, что это взгляд из войны. Мы разрушили их религиозные ценности или пытаемся разрушить, и не создали для них социалистические ценности, поэтому правда в том, что язык наш разный…

– Мы не там провели линию фронта. В этой стране – не там.

– Ты хочешь сказать, что из-за войны, которая идёт здесь, они не могут разглядеть наших ценностей?

– Абсолютно точно! – обрадовался Юра моей фразе.

– Нельзя бить человека и одновременно пытаться учить его быть добрым и справедливым. Если ты его бьёшь, то его можно научить только жестокости, а если при этом ещё и лицемерить, и обманывать, то научить ещё и коварству…

– Восток и так коварен.

– Это мы так считаем? Или европейцы научили их быть такими? Со времён походов Александра Македонского их завоёвывали ради территории или дорог, проходящих по их территории. Обрати внимание, Валера, ради территории, а не ради того, чтобы научить их хорошей жизни… А вообще, кто это определяет, что их жизнь в их кишлаках плохая, а значит, и неправильная? Я только сейчас понял, – неожиданное открытие! – почему англичане с афганцами ничего не смогли сделать. Их империя в этот период стала какая-то слишком мягкая и добрая. Одна часть общества – солдаты и офицеры – воевали в колониях, а другая часть, сидящая у себя в стране, вопила: «Что вы делаете? Не обижайте афганцев!» Поэтому получается так, что…

– Угнетали и извинялись…

– Вот-вот, у нас начнётся то же самое, когда внутри нашего общества найдутся люди, которые будут кричать о несправедливости нашего здесь присутствия…

– Хорошая логика: наше присутствие здесь несправедливо, а присутствие кого-либо другого – нормально. Ты знаешь? Такой взгляд – это взгляд, выгодный нашему врагу. Ну, я всё же про англичан. Они не смогли до конца разозлить афганцев. А вот мы, по-моему, смогли. Причём смогли до уровня ненависти к нам… Так же, как американцы смогли разозлить кубинцев, никарагуанцев и вьетнамцев. Так разозлили, что горстка партизан оказалась сильнее армии. А у нас здесь? Получается, что бандиты непримиримой оппозиции сильнее всей Советской Армии? А если не сильней? То значит, мы просто воевать не умеем? Здесь нет ни одного достойного полководца… Командиры взводов и батальонов не в счёт. Они-то как раз – достойные офицеры, с мужеством, интернационализмом и жертвенностью русского солдата. Но не они решают исход войны…

– Война и вооружённая борьба – это переход между противниками на более низкий уровень отношений, – сказал я.

– Ого! – удивился моим словам Юра. – Глубоко копаешь. «Абсолютно в темечко» – это точно подмечено. Когда кого-то невозможно убедить в споре, последний аргумент – дать ему по морде. Как это по-русски!

– Чего вдогонку наших мыслей и переживаний мы хотим? – продолжил я. – Одного: чтобы было понимание… Или тогда всё зря! Представляешь, если кто-то и когда-то всем, прошедшим нам эти дни, скажет: «А что вы делали в Афганистане?»

– Такого не может быть, – рассмеялся прямо мне лицо Юра, – это, знаешь, примерно то же, если кто-то скажет: «А зачем вы воевали и победили Гитлера в сорок пятом году?.. Чё вам сопротивляться было? Сегодня бы все хорошее немецкое пиво пили…»

– Такого просто быть не может! – стал злиться я. – Наши люди и наше общество и умнее, и мудрее.

– Наше – да! А их? Я знаю одно, – продолжал Юра, не обращая внимания на моё волнение. – Чем больше горя и печали, тем больше верности и честности. Вон, если посмотреть на Джангула, потери близких ему людей сделали из него не жестокого убийцу, а человека чести! – На частичке «не» Юра возвысил голос до патетического и закончил фразу, как артист драматического театра: торжественно и значимо.

– В убийцу превращаются те, которые послабее душою…

– Но Джангул ни в кого не превратился. Он всегда был таким. От своего рождения. Хотя, честно сказать, я считаю его страшным человеком. Страшным потому, что он не простит ошибки нам, если мы будем вести себя несправедливо. Получить такого врага, как Джангул, будет большой проблемой. Ты помнишь, как он сказал: «Смысл не в том, чтобы выполнить поставленную задачу, а в том, чтобы защищать людей и помогать им».

Борис уточнил при этом: «Как Джангул выполняет поставленные задачи, – я не знаю. И выполняет ли он то, что я ему говорю. Мне кажется, он сердцем чувствует правильность и справедливость приказа. Это для него даже не приказ командира, а приказ свыше».

– Да, Боря с этим человеком наберётся такого опыта, который превратит любого в кладезь истины… В конечном счёте, каждый должен отвечать за свои личные действия. Отдать преступный приказ в суматохе войны очень просто, а распознать его подчинённому и исполнителю, – ещё сложнее. Но отвечать – исполнителю.

– Ты знаешь, – сказал Юра, – такие встречи и такие мысли, несмотря на сложность всех этих ощущений, делают меня сильнее, а всех нас надёжнее… И как важно и хорошо, что мы сидели с Джангулом за одним столом и постарались услышать его мысли…

– А Джангул нас не охраняет – он за нами присматривает!

– Теперь я в этом и не сомневаюсь. После начала войны в 1979 году русские прошли путь в десять лет, а афганцы – лет в сто, и скорость развития их оказалась абсолютно незаметной нам…

Банки с тротилом

Тем временем оперативные батальоны продолжали жить своей жизнью. Днём мы проводили занятия, беседовали с офицерами и солдатами, изучали город и окрестности Айбака, а ночью самостоятельно продолжали готовиться к операции. Командиры в оперативном батальоне занимались подготовкой личного состава и проводили всевозможные тактические занятия. Мы чертили свои схемы и планы. Их задача была только одна: чтобы у солдат, призванных правительством в Афганские вооруженные силы, было хоть какое-то умение воевать. О героических поступках, самопожертвовании и инициативе речь даже не велась. Конечно, командиры и советники, и особенно политработники, пропагандистскую работу вели. Агитировали за народную власть, НДПА[68] и против исламистов. Все они выступали перед солдатами по каждому мало-мальскому поводу. Но, несмотря на такую работу, дезертирство из числа недавно призванных бойцов всё же повсеместно продолжалось. Правда, справедливости ради надо сказать, что предательства в оперативных батальонах в последнее время не было вообще. Даже начался обратный процесс, когда на сторону правительства стали всё больше и больше переходить банды из непримиримой оппозиции. Но, как сказал Юра: «Осторожность – мать фарфоровой посуды! И об операции нельзя говорить ни одному человеку… В противном случае – идти с ними ночью можно, сразу же настраиваясь на дорогу в Пакистан. Но я предупреждаю, – говорил он, – сдаваться не собираюсь! А поскольку я хочу жить, прошу вас, молчите…»

Поэтому Боря вообще о самом мероприятии, его задумке и плане доложил только старшему советнику по провинции полковнику Котову и Мохаммаду Нуру. От всех остальных замысел и суть операции мы утаили…

Советский советник Котов желание повоевать воспринял не очень радостно, но противиться не стал. А вот Моххамад Нур операцию одобрил и был очень инициативен, предлагая варианты её решения.

Это был уже 1988 год. Все до одного, и афганцы, и русские, знали о решении вывести советские войска из Афганистана. Но все делали вид, что эта секретная информация якобы именно им неизвестна…

Сам Мамадур был человеком особенным. По большому счёту, то обстоятельство, что именно он возглавлял Министерство безопасности Саманган, было настоящей удачей. Это был умный и проницательный человек, достаточно молодой пуштун из богатой и влиятельной семьи с хорошими связями и заточенный на победу социализма идеей. По крайней мере, так виделось и нам, и Борису. Он знал основы оперативной работы, учился в Ташкенте в специальной школе КГБ для руководителей из Афганистана и понимал, что присутствие русских делает его влиятельным человеком. Он знал точно: если сегодня он не добьётся в своей провинции явного перевеса сил над «непримиримыми», то с уходом советских войск ему, в лучшем случае, придётся уйти в горы или эмигрировать, а в худшем – ему и его близким грозила казнь… Поэтому он делал всё, чтобы именно русские и именно сегодня задавили все исламские комитеты и уничтожили все точки «непримиримых». Боря со своим оперативным батальоном нацелился на одну из таких баз, поэтому начальник МГБ был, что называется, «Очень “за!”».

Это был хорошо укреплённый, как говорится, с многоуровневой защитой исламский комитет во главе с непримиримым борцом с народной властью Дином Мамадом[69].

Советские войска давно разбомбили все укрепрайоны, которые были поблизости от дороги из Хайратона в Кабул. Оставались крепости, стоящие далеко в горах или пустынях. Эта крепость находилась ближе всего от главного города провинции Айбак, а, стало быть, от основной дороги в сорока километрах в горах. Дин Мамад относился к непримиримым борцам и продолжал активные боевые действия против русских и НДПА. Крепость его была рядом с районом кишлака Дарай Юсуф и называлась Ахтана. Подойти к этому месту незамеченными было практически невозможно. В хорошо и далеко просматриваемом пространстве пологих гор, за много часов до возникновения опасности, наблюдатели Дина Мамада засекали практически любое передвижение, направленное в их сторону. Да и сама крепость была такова, что с ходу её атаковать было бессмысленно: окружена она была с двух сторон глубокими ущельями и оврагами. По данным советской разведки, у главаря банды кроме его опыта многолетней войны были ещё и два иностранных советника. Кто такие, известно не было. Но Дин Мамад относился к ним очень заботливо и берёг, охраняя их, как своих детей. Вообще, захват американского советника в плен любым из подразделений Советской Армии, давал бы шанс командиру как минимум получить звание Героя Советского Союза. Но за всё время войны таких случаев пока ещё не было.

И мы тогда, сидя с Юрой на кухне Бориной виллы, тайно тоже мечтали, что именно нам в этот раз удастся поймать американцев.

Операция имела многоходовой план и зависела от совокупности случайных факторов и, как не уставал повторять Инчаков, «неслучайных, заранее подготавливаемых элементов». К случайным факторам относилось неожиданное появление информации, что именно в известном нам дукане[70] на базаре Айбака люди из банды Дина Мамада заказывают продовольствие для своих нужд. И произойдёт это очередное затоваривание, скорее всего, в ближайшие день-два. Кроме многих других продуктов: риса, сахара, соли, муки для потребности кухни повар выразил желание приобрести около пятнадцати или даже двадцати банок с рафинированным растительным маслом… Это были огромные, литров по пять-шесть, железные банки с хлопковым маслом, то ли для приготовления плова, то ли ещё для чего… И именно это стало для нас ключевой информацией! И именно это обстоятельство и могло стать основой подготовки «неслучайных» элементов…

Мы послали доверенного человека, который купил три точно такие же банки на базаре у того же самого дуканщика. Это не составило труда и подозрения вызвать не могло. Заминировать их пластитом и поставить замедлитель на 144 часа после нас для нас оказалось не проблемой. А вот как вернуть теперь нужные банки обратно в эту лавку?.. Это был вопрос. Тем более как сделать так, чтобы их выбрал повар Дина Мамада и увёз в свою крепость, мы не могли даже себе представить. Целую ночь я, Юра Инчаков и Боря проспорили над тем, как поступить и что делать с заминированными банками, но к утру нужного дня нас решения так и не выработали. Хоть сам иди и продавай масло этому бандиту…

Базар на Востоке начинает свою работу с первыми лучами солнца. Заботливо полить водой землю, чтобы прибить пыль и сохранить тем самым свежесть и прохладу вокруг своих прилавков, – входило в обязанности самого хозяина магазинчика. Каждый дуканщик, кто сам, кто с помощью нанятых им мальчишек – это проделывал обязательно. Чем дальше в центр базара, тем богаче и зажиточнее были и магазин, и сам хозяин. Именно там, в середине базара, располагались самые главные магазины. «Наш дуканщик» умудрился заполучить свою лачугу-магазин около хауса с водой под огромным тенистым деревом. Когда мы с Борей ходили на базар, чтобы купить всякие фрукты, то нас всегда сопровождала охрана из местных эмгэбэшников. Обычно – всего два-четыре автоматчика, а исходя из того, что сам Айбак был окружён и напичкан нашими войсками, мы считали, что этого нам достаточно. Город оставался полностью под контролем правительственных сил. Но на этот раз, под утро, Борис поднял по тревоге целый взвод своего оперативного батальона и, с целью проверки боевой готовности, приказал им выдвинуться в район местного базара. А поскольку решения насчёт замены банок с маслом у нас так и не было, то и действовать стали, как получится, проще говоря, надеясь на «русский авось».

Взвод оперативного батальона лениво, нехотя начал проверять документы и слоняться по рынку, не выказывая ни энтузиазма, ни желания этого делать. У многих из них были здесь и родственники, и знакомые, поэтому и результата по задержанию кого-то ждать не стоило… Но нам нужна была всего лишь внешняя суета и неразбериха. Нам надо было хоть на пару минут остаться в нужном нам дукане без хозяина и лишних глаз. Прошло уже довольно много времени «шмона», когда в одном из соседних магазинов начался скандал. Базар так устроен, что там, где шум и крики, туда бегут все любопытные. Так произошло и сейчас: любопытные устремились на крики и шум. Не выдержал и наш дуканщик вместе с нашим переводчиком, которого теперь уже мы специально подослали, попросив его, как знающего и опытного местного жителя, помочь разобраться в возникшей проблеме. Надо было-то всего подтвердить личность соседа. За эти пять минут, пока на повышенных тонах наши бойцы вместе с одним из старших взвода выясняли личность человека, мы заменили банки… Но как их пометить, мы так и не придумали. Единственно, что три «свои» банки мы поставили в ряду тех, что при ожидаемой большой покупке могли бы унести первыми…

Ну не ставить же на них маленький чёрный крестик?

К вечеру того же дня к нам пришла информация, что «повар» был, закупил в том самом дукане около двадцати банок с маслом и что в числе купленных «наши» банки тоже есть… Банки «поехали» в крепость! Теперь у нас было пять дней, чтобы подготовиться к нападению на Дина Мамада снаружи…

Крепость Ахтана представляла собой многоярусную, уходящую на несколько этажей вниз, систему подземных схронов. Во многих местах вооружённые формирования пользовались так называемыми керизами – специальными подземными каналами, водопроводами под землёй. С помощью этих каналов вода, чтобы не испаряться и бесполезно не отдавать влагу пространству и солнцу, доставлялась на поля. Сеть таких «керизов» была известна только местным жителям, работающим именно здесь на полях. Для всех остальных это была система подземных лабиринтов, разобраться в которых не мог бы вообще никто и никогда.

В крепости Дина Мамада эти схроны были выкопаны специально по рекомендациям американских советников – из опыта вьетнамской войны. Хотя они тоже назывались керизами, но лишь по аналогии с подземными водяными каналами. Это были настоящие военные схроны.

Американцы по своему опыту знали, что угрозы со стороны авиации или артиллерии таким подземным укрытиям малоэффективны. Поэтому бомбить их сверху так же бессмысленно, как отыскать одинокого человека где-то там, в горах, да ещё если он от всех прячется. Здесь, в этой крепости, были выкопаны многоэтажные укрытия для личного состава, складские помещения для продуктов и боеприпасов. Вязкая глинистая почва позволяла не переживать за то, что такие тоннели и подземные лабиринты обвалятся. Вокруг этого подземного города стояла глиняная стена из земли с добавкой коровьего и лошадиного помёта и мелко порубленного сухого сена. Этот материал назывался саман. Эта стена-забор была настолько прочной, что в ней увязали и пули, и даже снаряды. Несколько таких же глиняных домиков, кибиток внутри и было практически внутренним убранством крепости. Крепость – с виду нищенская и убогая, а по сути – очень мудро устроенная для обороны против сильного и мощного врага.

В открытом бою повстанцы противостоять Советской Армии не могли. Хотя по общей численности формирований «непримиримых» было даже больше, чем всех советских войск на территории Афганистана, но воевать против них в открытом бою было неэффективно. Таково стратегическое решение командиров непримиримой оппозиции всех рангов… В стране находился стотысячный контингент советских войск. Замена солдат и офицеров проходила примерно один раз в год. Некоторые служили дольше, немногие уезжали раньше. Но стотысячный, как его называли, «ограниченный» контингент в стране находился постоянно. И именно этим силам противостояло примерно 150–200 тысяч человек вооружённой непримиримой оппозиции. Они, правда, тоже постоянно куда-то передвигались: то становились мирными крестьянами, то переходили на сторону власти, то опять возвращались в горы на учебные базы в Пакистан и Иран… Но всё равно, нашему стотысячному контингенту противостояли постоянно примерно сто пятьдесят тысяч повстанцев. В открытом бою эта война не продлилась бы больше недели. Советская Армия имела передовое вооружение и военнослужащих, способных очень умело действовать в открытом бою. Мудрость со стороны оппозиции в этой войне заключалась в том, чтобы «не лезть на рожон». Встретив в любом месте территории Афганистана человека в «пуштунке» и с автоматом, нельзя было сказать, за кого он воюет и является ли он мирным жителем, воином оппозиции или сторонником правительства. Когда в 1979 году русские пришли в Афганистан, то на каждых трёх жителей страны приходилось одна старинная винтовка типа «Бур» ещё со времён войны с англичанами. А вот к 1989 году на каждого жителя Афганистана, включая женщин и детей, приходилось уже по три автомата Калашникова. Именно мы вооружили эту страну автоматами, а американцы снабдили их «стингерами»[71].

Но оснащённые автоматами и даже «Стингерами», повстанцы не имели ни малейшего шанса на победу. Помощь американцев, китайцев и Ирана лишь затягивала эту войну на неопределённое время. Переломить ход военных действий в сторону оппозиции – это была утопия. Советская Армия была настолько сильной и слаженной машиной, что воевать против неё было невозможно. Оставалось только «кусать» армейские формирования, и то, в основном, ночью или на дорогах в горах, проводя налёты и засады на транспортные караваны. Постепенно стали пропадать и условия для вооружённых выступлений в городах.

Если даже в нашей стране кто-то и был недоволен действиями военных в Афганистане, к началу 1988 года уже был заметный перелом во всех происходящих событиях войны. Американцы и другие союзники исламистов, если так возможно выразиться, «начали уставать от бесперспективности» помощи оппозиционерам и практически понимали тщетность этих усилий. Они уже точно не надеялись победить, но затянуть эту войну ещё лет на тридцать были готовы… Это понимали и чувствовали все. Без решительных действий одних или других такое положение могло оставаться очень долго… Правительство Афганистана знало, что надо делать, чтобы не потерять власть и продолжать получать помощь от СССР. Теперь, после того как пришедший к власти Наджибулла стал проводить политику национального примирения, которая имела большой успех, народная власть шаг за шагом начала завоёвывать те позиции, которые раньше врагам власти казались незыблемыми. Оппозиция знала, как уходить из-под ударов Советской Армии и «сосать» деньги американцев и других союзников, и это их даже стало устраивать больше, чем сама победа. Но ход событий нарушили политические изменения, произошедшие в Советском Союзе, и, неожиданно для многих, было принято решение о выводе войск…

Это было ошибкой. Одни говорили, что это – глупость! Другие – бессмысленность… А для части народа, которая поверила нам в 1979 году, – предательство… Были, правда, и такие, для кого это стало спасением! Каждый примерял это решение на себя, но окончательного ответа в тот момент так никто и не имел.

А Борис, как всегда очень мудро и дальновидно, сказал в конце одного нашего разговора: «Ошибка – не ввод войск, а вывод! Но чтобы это понять, надо оказаться нам всем в другом измерении и прожить ещё одну жизнь…» Тогда мы не стали копаться в его глубокомысленном и далеко идущем в своих выводах заключении. Но сказанное им стало затем смыслом поиска правды многих, прошедших эту войну.

Всё это оставалось за кадром тех дней, потому что пока ещё шла вооружённая борьба… Но, в любом случае – армия устала без побед за эти годы. Командиры разных звеньев пытались докладывать об успехах то там, то здесь, а на самом деле гоняли по кругу банды, которые уже успешно научились ускользать из рук, проводящих операции, как песок сквозь пальцы… Вспоминали Кавказскую войну России против горцев. Возникали аналогии… Но главное сравнение этих войн – затраченное время. Говорили так: «Чтобы победить в Кавказской войне, России потребовалось сорок лет! А ещё нужен был генерал Ермолов…» Желания воевать ещё тридцать лет почему-то никто не высказывал. И с генералами было, как оказывается, туговато. Шашками махали многие, а вот победы одерживали… далеко не все. Поэтому и шли везде (можно было называть по аналогии с Отечественной войной) «бои местного значения».

После «ухода» банок с тротилом мы стали переживать и нервничать, не дай Бог, чтобы теперь какие-либо непредвиденные ситуации помешали нашему плану. Точнее, план, конечно, был полностью Бориса, но мы с Юрой уже не могли отделить себя от его продолжения. А Борис, как дальновидный человек, был только рад, что у него вдруг неожиданно появились те, с кем можно посоветоваться. Так мы все вместе и продолжали рисовать различные схемы налёта на крепость. Теперь самым большим вопросом становился такой: «как незаметно, ко времени взрыва банок с тротилом, приблизиться к этому глиняному дувалу крепости?» Борис знал, конечно, оперативную обстановку очень хорошо… Он её не только хорошо знал, но чувствовал каким-то шестым или уже десятым чувством человека, постоянно находящегося в окружении, ну, может быть, не полностью врагов, но уж точно, не друзей… Поэтому самой большой проблемой оставалась утечка информации. Пока, готовя эту операцию, мы вообще не советовались ни с кем.

Умение чувствовать и понимать противника – это чувство приобретённое… По крайней мере – я, такого чувства, как ни старался, пока не приобрёл. Позднее я понял, что всё моё отличие от Бориса в данном случае складывается из трёх составляющих. И две из них мне были неподвластны. Я после размышлений и сопоставлений фактов пришёл к выводу, что офицер, находящийся в длительной командировке, не только приобретает со временем опыт от долгого присутствия, а и дополнительное, именно в этом смысле, приобретённое чувство: и опасности, и опыта, и осмотрительности… Это нельзя успеть приобрести в короткой командировке. Это не приходит с днями или неделями, проведёнными в стране пребывания, это появляется сразу у тех, которые знают, что они здесь надолго и это есть теперь их не временная работа, а жизнь, судьба и возможность, извините, смерти. В государстве, где потенциально все до одного – враги, такое чувство ощущения опасности становится твоей натурой… Поскольку моя командировка была короткой, – этой составляющей я не имел. Во-вторых, я не был облечён функциональными обязанностями, не нёс ответственности за происходящее, а значит, был расслаблен и часто безразличен… Единственное, что у меня было – какой-никакой предыдущий опыт, но это лишь одна и, как оказалось, не самая главная черта…

Боря однажды сказал фразу, от мудрости и глубины которой мне стало не по себе. Я даже почувствовал себя виноватым, что именно так происходит. Но её простота и логика были уникальны.

– Когда в 1979 году вы начали операцию со штурма дворца Тадж-Бек, все в начале войны были здесь новичками: и вы, и Советская Армия, и душманы. Но война шла, и все до одного, воюя друг против друга, приобретали опыт. Этот опыт войны и смертей появлялся у каждого: и у наших врагов, и у каждого из наших офицеров, который по окончании командировки уезжал… Эти, которые уехали, – были самые счастливые. Им повезло, потому что они остались живы. Кто через полгода, кто через год, некоторые, и таких меньшинство, – через два. Единицы приезжают второй и третий раз. А так всё время присылают на обкатку для приобретения опыта новых и новых… А духи всё время одни и те же. За эти годы «непримиримые» приобрели опыт серьёзных воинов и профессионалов во всём: от тактики и стратегии до знаний, где и что происходит. А мы?..

Получается, что духи всё время воюют с новичками! – заключил Борис.

Юра Инчаков ещё тогда добавил:

– Да! И наша армия в большинстве своём – профессиональная и воюет по идеологическим соображениям… Вы согласитесь, что зарплата и командировочные – дело третье, если не десятое… Правда, и их война за веру, Аллаха и свою землю… Мотивация также бескорыстная. Только время службы разное, и опыт разный…

– Если бы в нашей армии были бы такие же солдаты, как при обороне Москвы в 1941–1942 годах, то есть – опытные, взрослые и понимающие, почему они здесь… – сказал я, – Может, тогда бы ситуация очень быстро изменилась?

Но мои друзья молчали и смотрели на меня, поэтому, не дождавшись реакции, я сам же ответил на свой вопрос:

– Хотя за чужую землю сложно воевать так же, как за свою…

– Вот это правильно, – сказал Боря, – но здесь, в Афганистане, проблема ещё и другая: с ними, я имею в виду местных жителей, надо не воевать, а разговаривать! Получается так, что мы – такие умные и знаем, что им надо, а они, оказывается, нет… Я не пойму истинных причин их сопротивления… Мы их, вроде бы, зовём из феодализма в светлое будущее, а они, дураки, не хотят! Я не могу вместить в свою голову, почему? А вывод, который мы сами же делаем, я считаю глупым. Ведь мы как говорим: «Ну, ничего, мы их заставим!» А надо бы говорить: «Мы их научим…» Мы их и учили… Учили стрелять, взрывать, убивать, делать засады и так далее…

– Не скажи, наши партийные и экономические советники их учили и идеологии, и экономике, и… – заговорил Юра.

– Пить их учили…

– Ну, это беда понятная, надо сказать, здесь нам равных нет, – вставил я тоже своё слово.

А Боря продолжал:

– Не тому мы их учили. А афганцы слушали нас, конечно, учились и приобретали опыт, но продолжали жить своей жизнью, своим укладом и своим умом. Это часто доходило до абсурда. Когда наиболее ретивые из нас не могли на занятиях добиться результата и лезли вон из кожи, афганские юноши, делая вид, что подобострастно подчиняются, улыбались и говорили: «Советник! Вы такой опытный и сильный и так хорошо это делаете, покажите ещё! А потом, как бы насмехаясь, – и ещё, и ещё…» А мы показывали и не всегда понимали: где та грань, за которой они уже «умнее» нас?

Я действительно представил наши занятия и вспомнил, что афганцы всегда нам уступали первенство в любых делах. Боря как-то раз после очередного занятия обратился к нам:

– Да вы что, не видите?.. Они же смеются над нами! Они как бы говорят: хотите стрелять – стреляйте, хотите бегать – бегайте, хотите воевать – воюйте. А нас оставьте в покое. Так считает основная масса солдат и офицеров оперативно-боевых батальонов. А оперативные батальоны – это лучшее из того, что есть в Афганских вооружённых силах…

Тогда наш разговор так ничем и не закончился. Но мы поняли одно, что афганцев мы – пока – не знаем и не понимаем! Сидя наверху, на броне бронетранспортёра, заглядывать в глаза человеку, пытаясь говорить с ним по душам, – невозможно…

Анатолий Петрович

В момент, когда до завершающей фазы операции оставалось два дня, мы с Инчаковым уехали в Ташкурган. Там, в крепости, находились основные силы нашего отдела и шла плановая боевая работа. Наши офицеры проводили занятия с пограничниками, а также участвовали в выездах на блокпосты и в заслоны. Первый раз, около месяца назад, мы целую неделю провели километрах в 70 от «цивилизации», в каком-то заслоне на реке Пяндж. Это прямо на границе с СССР. Более угрюмого и скучного места, можно сказать, до этого я не видел… От такой явной бесполезности нашего времяпрепровождения возникало только уныние и отчаяние. Мы, зарывшись в землю и окружив себя бронетранспортёрами, неделю подряд спали, ели, пили и смотрели на пустынные горы… Мне даже показалось, что командование нас специально послало в эту точку, где уже никто давно не жил. Как будто бы «с глаз долой, из сердца вон!» А к концу недели уверенность в этом, по крайней мере у нас с Юрой, была уже полной. Наверное, начальник мотоманевренной группы, к которой мы были как-то приписаны, сказал на ушко майору пограничнику, который нас тогда повёз на эту о-очень важную «операцию»: «Завези их подальше, чтобы ни их никто, ни они никого не видели!» Формально, конечно, нам даже отдали боевой приказ… И даже пояснили: «Таких точек, где идёт рутинная работа мотоманевренных групп, много. Может быть, десятки и сотни. Здесь проходят бандитские караванные тропы…» Поэтому нам было предписано быть бдительными и внимательными. Мы даже понимали смысл приказа пограничников о том, что территория нами как будто бы везде контролируется… Но нам стал понятен ещё и замысел пограничного командования, к которому мы были приписаны: никто из приехавших москвичей не должен пострадать! Отвечать за нас ни коменданту, ни другому начальству не хотелось! Я так думаю: он бы нас здесь до конца командировки так и продержал…

Информацию о том, куда и зачем передвигаются формирования «непримиримых», мы получали здесь, на границе, только из агентурных источников. Агентура афганская работала исключительно за материальное вознаграждение. Местные, уже по привычке, «несли информацию» по поводу, а чаще «без» – постоянно. Но таким обилием сведений так запутывали обстановку, что верить им стало просто уже безрассудством. Мы выслушивали часами какой-то набор фактов, маршрутов, имён… до тех пор, пока не начинали «шизеть» от услышанного.

Тогда мы с Инчаковым «мирно взбунтовались» и всё же смогли убедить пограничников, что у нас есть своя очень важная и о-очень секретная работа… Теперь, прибыв в крепость и выслушав итоги предыдущего такого же «героического рейда» нашего отдела, мы убедились, что ничего особенного в ближайшее время, кроме очередного заслона, не намечается, уехали в Мазари-Шариф на доклад уже нашему «родному» начальнику. Времени до намеченного выхода оперативного батальона Бориса на операцию оставалось уже совсем немного. Именно в Айбаке, по нашим представлениям, кипела настоящая боевая жизнь. Поэтому нам и хотелось обсудить план мероприятия со своим непосредственным командиром. Тем более его опыт и доверие к нему позволяли говорить на любую тему.

Анатолий Петрович был в это время вместо Розина начальником нашего отдела. Именно он у всех нас пользовался непререкаемым авторитетом не случайно. Близкий друг и товарищ Розина, участник его же группы во время операции «Байкал-79» по захвату Генерального штаба армии Амина 27 декабря 1979 года, проявил себя как очень храбрый и умный офицер. Человек эрудированный, грамотный, отличался ещё и тем, что его боевой опыт позволял безоговорочно верить ему как знающему профессиональному разведчику.

Полковник принял нас с явной расположенностью в своей землянке на самой окраине города. Сам заварил чай и не спеша стал расспрашивать о делах, планах, проблемах… Мы сидели в его прохладной землянке, попивая восхитительный горячий напиток, и вспоминали, что лучшего специалиста и знатока чая никогда не встречали… Анатолий Петрович о чае знал всё! Он мог рассказывать об искусстве приготовления этого эликсира жизни, как влюблённый поэт о прекрасной женщине. Даже разница закипающей воды на полградуса для него, как гуру и мастера чайной церемонии, имела значение. Качество и вкус его напитка повторить никто не мог!

Такими же глубокими знаниями он обладал в любой теме, которая касалась его профессии. Это был кладезь мудрых мыслей и опыта. Но, несмотря на явное лидерство в уме и интеллекте, он был абсолютно прост и дружелюбен. Общаться с ним было всегда легко и приятно.

Мы с Инчаковым доложили о замысле операции, о уже проведённой первой фазе. Правда, при этом сказали, что всё это делает Сынков, наш советник по провинции Саманган, а мы к этому так – «сбоку припёка» – и отношения никакого не имеем… Мы не стали рассказывать о том, что участвовали в мероприятии и на рынке, когда масло из банок заменили на тротил. Ведь идея и, главное, исполнение принадлежали Борису, а мы просто проводим занятия в батальоне…

Вся эта конспирация была лишь для того, чтобы уменьшить видимую опасность операции и получить хотя бы молчаливое согласие Петровича на наше присутствие в батальоне во время рейда. Но Анатолий Петрович на то и был начальником отдела и относился как раз к той категории офицеров, которые на войне не работали, а жили, поэтому, прямо глядя нам в глаза, он сказал:

– Эко, вы куда забраться хотите… Но, зная вас давно и слишком хорошо, могу сказать – другого и не ожидал… Наша сегодняшняя задача – это боевая обкатка. Но это не значит поучаствовать в перестрелке с духами там или где-то ещё. Вы обязаны научиться каким угодно чувством определять опасность, факт присутствия противника. Вы должны научиться понимать его и предугадывать его устремления. И научиться обыгрывать врага. По большому счёту, главный враг для нас – это не душманы… Главный враг – это их советники! Это хорошо, что благодаря вашему новому другу Борису вы включились в эту игру. Разрешить участвовать не могу. Но находиться в оперативном батальоне вы обязаны…

Потом, когда мы, уже довольные и счастливые, двигались с Юрой на нашем уазике по дороге Мазари-Шариф до Айбака, Инчаков сказал:

– Молодец Петрович! Тремя фразами определил суть нашей дальнейшей жизни здесь. А ты говорил: «Запретит!»

– Но и не разрешил…

– Когда у тебя будет в подчинении под сотню человек по всей провинции, да ещё таких, которые хотят сунуть свой нос почти в каждую дырку и которых всех до одного ещё надо на Родину живыми вернуть, я думаю, ты сам не так заговоришь… В любом случае, я его зауважал ещё больше. Спасибо ему!

Ночной поход

На операцию вышли глубокой ночью, когда ещё ни луна, ни звёзды не светили так, чтобы было хоть что-то видно.

Сначала в расположении батальона провели отбой, который прошёл по плану: мы – я, Борис, Юра и наши переводчики – сделали вид, что заночевали в расположении подразделения. Тем более что оставаться в расположении батальона стало для нас уже привычкой… Через полчаса весь личный состав мы спокойно и тихо подняли и без шума и крика построили. Затем вооружили, проверили, что все, кто нам нужен, на месте, и двинулись в путь…

По нашей легенде, завтрашним утром мы, в составе всех сил батальона, готовились к стрельбам в горах. Поэтому ещё остаток предыдущего дня и вечер провели в подготовке вооружения, боеприпасов, снаряжения. Когда ночью батальон подняли по тревоге, личный состав был полностью готов к боевым действиям с полным комплектом оружия и патронов. Нам осталось только проверить это.

Но сегодня в наших батальонах было ещё и секретное оружие… Своя артиллерия! Борис уже давно инициативно применял в тактике действий огневые средства, не предусмотренные по штатному расписанию. Это было придумано абсолютно по-советски… Батальонные специалисты сделали по чертежам советника несколько лёгких тележек-повозок с практически бесшумными, лёгкими резиновыми колёсами, на которых установили по пять направляющих ферм от «Града»[72]. Благо армейские подразделения были вокруг Айбака, и отношения у Бориса постепенно сложились со всеми добрососедские и дружеские. В обмен на видеокассеты и видеомагнитофоны появились направляющие фермы для артиллерийской установки…

Телеги были изготовлены, официально – для перевозки питьевой воды и, конечно, использовались для воды… Но за десять минут превращались в установку «Град» – местного производства. Поскольку у армейцев такие фермы на «Град» были расходным материалом, то достать их было просто, и это не являлось каким-либо преступлением. С двух батарей, как говорится, по чуть-чуть и… батальону хватило на пять собственных установок. Тележки были настолько легки и управляемы, что их свободно можно было перекатывать руками.

Таким образом, в оперативном батальоне появились и свои артиллеристы. Ну а снарядов для стрельбы для хорошего товарища по имени Борис из афганских батальонов – советские офицеры, конечно же, не жалели. На самом деле, когда ведёт огонь артиллерийская установка «Град», какое количество снарядов вылетает за десяток минут из всех сорока стволов, сосчитать может только специалист. А если установок три или даже больше… Полный залп штатной установки производится за двадцать секунд, а это сорок снарядов из одной машины. Таким образом, благодаря советскому советнику, в оперативном батальоне появилась своя артиллерия. Такое грозное оружие стало весомым аргументом в последующих действиях и всего МГБ провинции Саманган. На серьёзную операцию «оперативная артиллерия», как её назвал Мохаммад Нур, была взята впервые.

Мы с Юрой в период подготовки тоже пытались внести свой вклад в огневую мощь батальона. Казалось, что все вокруг «заболели» большими стволами. Мы взяли нескольких афганцев, специально и по секрету отобранных Борисом, и научили их использовать наш 82-миллиметровый миномёт без установки плиты и прицела… Только ствол! И это тоже стало «аргументом» в последующих боевых действиях батальона… Дело в том, что основной вес миномёта составляют плита, на которой крепится приспособление для наведения огня, и станина для крепления самого ствола. Без этого ствол, казалось бы, ненужная штука. А на самом деле – нет. Для спецназа достаточно только снарядов, самого ствола и буссоли, то есть прицела, который переносится в кармане брюк, а значит, не имеет никакого веса. Всё остальное – знание, навык и отсутствие страха во время выстрела… Мы называли это – «стрельба из армейского миномёта с руки»!

В строю оперативного батальона, кроме нас, вместе с переводчиками насчитывалось двести человек. Это была внушительная сила. А с нашей самодельной артиллерией в горах против духов – ещё и огромная огневая мощь. Правда, при начале движения вся эта, так называемая «живая сила», пока абсолютно не понимающая, куда и для чего они выдвигаются, была настроена несерьёзно, но оптимистически. Ещё бы, мы же шли на стрельбы! И это длилось до тех пор, пока мы не углубились далеко в горы. Сделав пару ложных «танцевальных па» в разные стороны, запутав для оставшихся в расположении части бойцов следы, мы встали на нужный нам маршрут и далее, практически бегом, стали двигаться по ночной дороге в сторону уже заданного и известного только проводнику и нам объекта. То, что мы двигаемся не на стрельбище, стало понятно только через несколько часов пути. Настроение у всех стало серьёзным. Иногда переходили на шаг, потом опять бежали, темп движения держали всё время очень высокий. Афганские солдаты не жаловались. Шли, бежали, молчали. Шума при движении колонны мы практически не производили. Чуть слышен был звук от разгорячённого дыхания множества тел, шелест одежды и, иногда, – шорох скатывающихся вниз камней, попадавших под ноги множества людей…

Вёл колонну оперативный работник, заместитель Мамадура Джамрон. Это был тоже молодой пуштун, который и принёс информацию о банках с маслом и покупке именно их бандой наших «гостинцев». У него, как мы знали, тоже были веские причины честно воевать за народную власть… Кроме того, он был близким родственником начальника Управления МГБ. Заранее проговорив весь наш план, о котором теперь знали в провинции ещё два человека, естественно, кроме советских советников, мы были убеждены, что утечки не произошло. Джамрон несколько последних дней под благовидными предлогами специально ездил на разном транспорте по этой трассе и знал теперь все её особенности. Пока только он и мы знали об истинной цели движения батальона. Остальные считали, что идут какие-то очередные учения и мы выдвигаемся, наверное, для тренировки…

Дорога проходила по территории так называемых договорных банд[73]. Кто и как с ними договаривался, ни мы, ни даже Борис не знали.

Но город Айбак со всех сторон был окружён именно территорией «договорных» банд. Когда-то они почти все воевали против советских войск… Как давно и почему это происходило, уже никто и не знал, и не помнил. Но теперь они делали вид, что война их не касается. Они – от всех в стороне и никого теперь не поддерживают… По большому счёту – это были самые мудрые вожди. Они сумели дать своему местному населению хоть какой-то относительно хрупкий, но мир. Хотя на самом деле всё их подчинённое население, живущее на этой земле, так близко стояло к войне и смерти, что шаг между никем не ценимой здесь жизнью и летающей вокруг смертью сделать было проще, чем купить ну, например, барана.

– Разговаривать ни с кем из них не будем, – тихо шептал Борис, имея в виду главарей «договорных» территорий. – У нас – сила! Даже если кто-то из людей местных племён нас увидит – спрашивать, куда и зачем мы идём, они не станут. Да и мы не будем отвечать. Хотя ночью вряд ли это произойдёт. А к утру мы будем на месте… Но всё равно, в каких отношениях вождь с «жителями» крепости Ахтаны, неизвестно. А скорее всего, в дружеских… Да и как с ними договариваться? Я и не знаю. А вот предусмотреть, чтобы нас не заблокировали на обратном пути, – это важно! Спросите: как? Всему своё время, – рассуждал и хитро улыбался Боря.

Племенные формирования вокруг Айбака были, как и всё население страны, вооружены. Правительство уже имело отрицательный опыт их разоружения, ничего не добилось, а поэтому с ними просто не связывалось. Всех это устраивало. И такое положение, по всей видимости, осталось надолго. По идее, они не должны были бы напасть на нас как на правительственное формирование… Но как будет после разгрома крепости? Для нас это был вопрос.

Дорога, с точки зрения кем-то и где-то заминированных участков, была неопасна. Днём по этой дороге ходили местные автобусы и возили в Айбак, а иногда и в Мазари-Шариф, местное население из кишлаков. Автобусы ходили очень редко. Один, может быть, пару раз в неделю. Но они были! Значит, дорога не такая опасная для движения. За несколько дней до этого мы с Борисом посетили одну из господствующих высот с нужной нам стороны города. Там как раз стояла советская артиллерийская батарея, и с этого наблюдательного пункта в разбитую до предела, но всё же рабочую ТЗК[74], мы долго наблюдали за дорогой, по которой, как раз поднимаясь в горы, пылил одинокий автобус.

Пока мы с Юрой, по очереди примкнув к окулярам ТЗК, на радость освободившемуся наблюдателю по батарее, изучали наш возможный ночной путь, Боря о чём-то долго договаривался с офицером-артиллеристом. А в машине, когда уже возвращались на виллу, сказал:

– Я договорился… На обратном пути движения нашего батальона, если что, они поддержат огнём артиллерии. У них здесь каждая высота пристреляна. Вон, даже рацию свою для прямой связи дали. Будем корректировать их огонь…

– На каких условиях договорился, Борь? – понимающе спросил Инчаков.

– Пообещал ему испанский пистолет трофейный притащить. А что у меня ещё есть? Да этого добра у меня на складе хватает, а вот поддержка такая может нам так дорого стоить, что потом всю жизнь помнить будем…

– Или не будем… Потому что не сможем, – съехидничал я.

– А через армейское руководство, – не обращая внимания на мою реплику, продолжал Борис, – я пробовал договариваться… Бессмысленно. Представляете, это мне надо через нашего советника просить Кабул, чтобы они там договорились, а потом сюда через Мазари-Шариф придёт указание…

Борис помолчал, задумался и всё же решил рассказать эпизод своих приключений недавнего времени:

– Я в самом начале, вскоре после приезда сюда, узнал, что в одном кишлаке, совсем под боком, духи наладили добычу лазурита[75] и спокойно его продают в Пакистан. Но чтобы пройти в этот кишлак с моими оперативными батальонами и установить там народную власть, мне только своими силами было бы не справиться. В этом месте и слева, и справа горы такие! Уж очень плохие… И я у командования попросил танки для поддержки этой операции.

– Танки! – изумился я. – Ты здесь на танках воюешь?

– А как по-другому? Батальоны слабые были тогда совсем. Пощёлкали бы их быстро. А терять людей не хотелось…

– Ну и что? Получилось у тебя «сражение под Прохоровкой»[76], – спросил я.

– Нет! – засмеялся Борис. – Танки дали только через полтора месяца. Я и думать уже забыл, а тут, по прошествии времени, вдруг ночью кто-то барабанит в дверь моей виллы. Стоит офицер и говорит: «Танки заказывали? Мы прибыли для проведения операции…» Я даже сначала не поверил, думал какие-нибудь наши эмгэбэшные опера надо мной, как над молодым, шутят. Слышу только: за забором трактор с белорусского завода рычит. Вышел на улицу, а там! На тебе! Пять танков стоят! Пожалуйста, воюйте! Типа: «Хотел воевать? Воюй!» Я говорю танкисту: «Ну, подожди, дай хоть батальон собрать!»

– Понятно. У тебя теперь своя добыча лазурита? – стал тогда подначивать его Юра. – Ты человек богатый. То-то я смотрю, пистолеты всем раздаёшь… Кишлак-то тот взяли?

– Кишлак взяли… И власть там свою афганскую установили. Оставили там и людей вооружённых, и новых партийных руководителей. Только…

– Что? Лазурит в другую сторону утёк? Или власть там разбежалась быстро?

– Да! Через неделю власть опять там поменялась, а танков мне больше не дали.

– Наверное, потери большие во время боя были? – спросил я.

– Нет! Никаких потерь. Да и боя никакого не было. Нас там вообще никто не ждал… Как я сам уже давно не ждал танков у себя, так там не ждали мой батальон, тем более на танках. Они, увидев танки, удивились ещё больше, чем я той ночью. Поэтому мы спокойно, без единого выстрела, доехали до нужного кишлака, повесили там флаг НДПА, побыли там несколько дней и спокойно уехали. По дороге ни засад, ни обстрелов не было. Так что доложили в Кабул об успешно проведённой операции… Меня даже поощрить обещали. Ну, я сейчас не об этом. Я этот разговор и веду к тому, что если мы официально попросили бы артиллерию поддержать действие нашего оперативного батальона огнём, то разрешение получил бы через… ну, очень большое время. А потом ещё и объясняй всем, что, да куда… Я с начальством не умею себя вести правильно. А так всё понятно. Просто и понятно. Артиллеристы ведут, как всегда, так называемый «тревожащий огонь», тревожащий противника, а мы выступаем в роли корректировщиков… Скажите, что тут неправильно? А самое главное, – подытожил Борис, – те задачи, которые передо мной, как офицером спецназа КГБ, поставлены, – выполняются…

Ахтана

Сводная группа оперативного батальона шла уже более четырёх часов. Полнейшая темнота и тишина сопровождали нас всё это время. Как здесь ориентироваться и по каким таким особенным признакам местности определяться в пространстве, при всей моей опытности и умению читать топографические карты, для меня оставалось загадкой. Теперь мы слепо следовали за проводником, безоговорочно доверяя ему наш маршрут и судьбу. Первоначально я ещё как-то пытался прослеживать на карте, где мы находимся, но через какое-то время, после того как далеко углубились в горы, запутался, сбился и окончательно оставил свои тщетные попытки соответствовать профессионалу спецназа. Я шёл в колонне боевой группы и думал о том, что, несмотря на свой, как мне казалось, значительным опыт, к этой территории надо привыкать ещё очень долго. Правильно поступают наши, как мы их называем, «отцы-командиры», обкатывая спецназовские группы в разных ситуациях и условиях местности. Пустыня, предгорья, десятки километров открытой простреливаемой местности – это тебе не наш подмосковный лес, где всё уже стало понятным. На открытом пространстве заплутать, оказывается, намного легче, чем в густом лесу. Теперь нам надо учиться и самим чувствовать пустыню, и уметь в ней прятаться.

На мой взгляд, территория Афганистана для партизанской войны предназначена хуже всего. То ли дело – земля Белоруссии, поросшая лесами, или горы Югославии и Кавказа… А джунгли Вьетнама или Латинской Америки! Но здесь, в Афганистане, на десятки и сотни километров – открытое пустынное пространство. Даже горы и то на многие километры просматриваются и не позволяют укрыться от взгляда наблюдателя ни одному живому существу… И остаётся прятаться в пещерах, ущельях, схронах и передвигаться только ночью. Но даже в этих, не очень пригодных для скрытого передвижения, условиях партизанское движение ширилось и разрасталось. Складывалось впечатление, что и местность подходящая как нельзя лучше…

Остановились на небольшой привал, чтобы ещё раз перепроверить свои планы и дать отдохнуть личному составу перед проведением основной фазы операции, ради которой и затеяли весь этот поход.

Боря оказался очень хорошим тактиком. Он сумел предусмотреть многие, казалось бы, самые незначительные мелочи. Успех таких, как это, мероприятий зависел от того, чтобы как можно меньше людей знали бы о нём и, в первую очередь, в самом ХАДе и Царандое. Поэтому и сейчас о том, в какую сторону двинется батальон, в каком количестве и с каким вооружением, вообще почти никто и не знал.

Батальон тем временем, не встретив на своём пути ни одного отвлекающего и препятствующего нам фактора, часам к пяти утра подошёл к нужному месту.

Остановились на привал и постарались отдышаться. Сразу же почувствовался холод, который ранним утром всегда бывает в горах. В движении эта прохлада не замечалась. Поэтому тепло разгорячённого от бега и ходьбы тела быстро превратилось в озноб и неприятное ощущение. Мокрая от пота спина начала стынуть. Теперь стало самым важным, чтобы быстро не отдать тепло и попросту не простыть. А то воевать, что называется, ещё не начали, а уже заболели…

И настала очередь мудрых советов Инчакова. Он уже походил по горам Афганистана ещё в предыдущей командировке, и его опыт был важен. Перед самым выходом Юра сказал мне, чтобы я в вещмешок кинул дополнительно майку, трусы, носки и кусок хлеба. «Выходишь на день – готовься провести в горах неделю. Сменное бельё, поверь, очень быстро пригодится», – напутствовал он. Я не стал кочевряжиться и сделал так, как он говорил.

Теперь его совет, особенно в отношении чистых майки, трусов и носков, как оказалось, был очень своевременным. Переодевшись, мы почувствовали, что холоду теперь до нас не добраться. По крайней мере, пока…

Небо начало сереть. Наступало время восхода, а значит, начала нашей операции. Бойцов расставили лицом к крепости, полукругом. Её в темноте ещё не было видно, и когда с восходом первых лучей солнца она проступила на фоне невзрачной горы, я даже расстроился. Это был неказистый самановый забор, окружающий три небольших строения с травяной плоской крышей. Назвать это крепостью мог только человек уж с очень романтическим и неординарным воображением…

– Да… я ожидал увидеть какой-никакой дворец. А тут, – печально проговорил я Юре, – забор какой-то…

– Говорят, что всё скрыто внутри, – тоже несколько удивлённый не очень впечатляющей картиной полушёпотом ответил мне Инчаков. – Видно, духи лучше нас знают, как правильно строить крепость в таких условиях.

Борис тем временем помогал командирам расставлять людей. Около пятидесяти бойцов послали вниз для того, чтобы отрезать возможную помощь со стороны виднеющегося в утреннем тумане на берегу реки кишлака. Остальных расставил полукольцом с этой стороны, – в готовности открыть огонь. Подтянули самодельные установки, и «артиллеристы» – специалисты-наводчики начали колдовать над своими импровизированными прицелами. Прицелом служила палка с отметками-рисками, с помощью которой определялся необходимый для стрельбы угол наклона ствола. Этот угол экспериментально опробовали на полигоне, и было выставлено несколько белых рисок на палке с пометкой в дистанции. Рисок было три. Именно они определяли расстояние: близко, средне и далеко. Всё остальное предполагалось учесть на месте и, как говорится, на глаз.

Мы с Юрой саркастически смотрели на это прицеливание и думали о том, что попасть они смогут через забор этой «крепости» только случайно… Но Боря был совершенно другого мнения.

Наши действия уже не надо было маскировать. Солнце взошло, и стало абсолютно светло. Хорошо просматривалась со всех сторон общая диспозиция всех готовящихся к бою. Оперативный батальон был на удалении от «крепости» более оружейного выстрела. Борис и планировал так, чтобы ни одного своего бойца не подвергать опасности. Да и цепь из своих солдат он выстроил не для стрельбы, а для создания устрашающего вида окружения. Типа «Иду на вы!»[77]. Тем более вся наша позиция находилась по другую сторону достаточно глубокого оврага.

И тут Борис повысил голос и стал даже не просто говорить, а орать… Это был митинг-призыв перед боем. Ничего уже не мешало, и ничто не могло сдержать начало нашей атаки. Командир стал доводить до сведения своих солдат настоящую причину появления здесь отряда. Ему вторили таджики-переводчики.

В горах даже негромкий голос раздаётся далеко, а тут громовые раскаты почти крика, как будто на митинге перед тысячной толпой, тем более пронизанные свежестью и прозрачностью воздуха и тишины бадахшанского утра, произвели и на нас, и на солдат магическое впечатление…

– Мы находимся перед бандой врагов народной власти! Здесь, в этой крепости, засел со своими американскими друзьями Дин Мамад. Это по его приказу был убит молодой солдат, который не захотел воевать на их стороне. И мы все сюда пришли, чтобы отомстить за это злодеяние. Там, за этим никчёмным забором, находится их банда. Их там шестьдесят человек. И сейчас мы их уничтожим. Да здравствует народная власть! Нет пощады врагам Саурской революции…[78]

Его голос вдруг неожиданно затих, – так же, как и неожиданно раздался. Замолчали и переводчики. Это было как появление какого-то знамения в небе над горами. Мы с Инчаковым не ожидали такого грандиозного эффекта, который подействовал и на солдат батальона, и на нас с Юрой, в том числе. Но это, действительно, повлияло на всех присутствующих, как какой-то только что увиденный, самый патриотический фильм. Его слова звучали, как боевой марш нового, ещё не известного, но великого композитора, и воздействие имели тоже грандиозное.

Слышали и понимали его слова и там, как бы далеко это не находилось, на той стороне оврага. Потому что мы увидели засуетившиеся, забегавшие, пригибающиеся фигуры, которые заметались там от стены к стене. И понятно было, и видно нам, что они тоже готовятся к бою. А когда так громко и явно зазвучали голоса переводчиков, стало ясно и то, что они нас тоже слышат и понимают.

В завершение прозвучал какой-то гулкий далёкий хлопок непонятного и глухого взрыва. Мы догадались об этом лишь потому, что в нескольких местах из-под земли вдруг вылетели клубы пыли, грязи и сухой травы.

– Ага! Это банка сработала, – обрадовался Боря. – Смотрите, видите – это крышки от запасных входов в схрон полетели…

Действительно, похожие на подземные фонтаны, с двух сторон от забора пылили два столба сухой разлетевшейся земли…

Какая удача, что заряд нашего «сюрприза» сработал именно сейчас, когда неожиданно эффектно завершилось «выступление» оратора. Как будто бы жирная точка. Нет! Жирный восклицательный знак: за афганского парня, жестоко убитого этими бандитами в этой войне только за то, что он просто оказался не в то время и не в том месте…

– Огонь! – дал команду Борис своим «артиллеристам».

И тут, поколдовав ещё немного над прицелами, открыла огонь артиллерия оперативного батальона. Свист, гул, шум и шипение соединились в одну звуковую симфонию. Это заработали самодельные установки «Град». Поднимая клубы пыли вокруг телеги, с которой происходил запуск, в сторону крепости полетели снаряды. От происходящего и увиденного, первыми опешили и удивились те, которые были по ту сторону забора этой пресловутой крепости. Они могли ожидать от суетящихся вокруг солдат чего угодно: стрельбы из автоматов, пулемётов, винтовок, даже пешей атаки, и ко всему этому они были хорошо подготовлены… Но артиллерия и ракеты… здесь и теперь? Ни за что!.. В это поверить невозможно. Да и откуда вдруг они здесь? Ни советских машин, ни пусковых установок нет, их и не было… А чтобы вот так стреляли телеги для перевозки бочек с водой! Такого ещё в этих горах не видели… Из цепи солдат, которая стояла или лежала с автоматами и пулемётами, не прозвучало ни одного выстрела. Да и до крепости, откуда могли бы стрелять, было далековато. А вот из каких-то повозок для перевозки то ли воды, то ли хвороста… вдруг полетели снаряды! Это было ещё одно «чудо войны» сегодняшнего утра.

Ракеты, неожиданно для меня с Инчаковым, нисколько не удивляя Бориса, точно попали в площадку за забором и, почему-то не сразу взрываясь, начали носиться, как сумасшедшие бильярдные шары, разбитые опытной рукой игрока, отскакивая от стен забора и зданий, снося на своём пути нехитрый скарб внутреннего убранства «крепости». Внутренний бедлам дополнили взрывы тех ракет, которые, как будто бы уже наигравшись с жизнью и смертью, начали взрываться по всем углам территории. Вид от происходящего на территории крепости вызвал ужас из-за носившейся там смерти и одновременный восторг, от осознания того, что именно тебя там нет…

И вдруг наступила полнейшая тишина. Запас ракет оперативного батальона закончился… Запас зарядов «Града», который тащили с собой бойцы, был, конечно, небольшой. Но стало абсолютно понятно, что улетевшие ракеты сделали своё дело до конца. Ни живых, ни раненых там быть не могло… Цепи батальона лежали на земле и как бы наблюдали за спектаклем войны. Опасности для них не было. Мы все были свидетелями просто расстрела крепости на расстоянии. Тишина после этого гула, свиста и взрывов стала особенно пронзительной. Не слышно было даже шума ветра или рокота горной реки около кишлака. После такого внезапного звукового перенапряжения барабанных перепонок всего мгновение назад, от взрывов и шума ракет, остальные звуки уже не воспринимались вообще.

– Смысла идти туда, в крепость, и смотреть, я думаю, нет! – сказал Боря. – Да и вдруг там есть живые, будут стрелять, можем потерять людей. Добраться туда с этой стороны через этот овраг непросто… потеряем много времени. Как думаете? – обратился Борис к нам…

– В схрон бы надо залезть, – предложил Юра.

– Ага! Надо! – съехидничал Боря. – А в это время как раз вторая или третья банка рванёт, если они там… Тогда… Короче, в схрон не полезем, если там даже сам Шах Масуд[79]. Звание Героя Советского Союза… посмертно… получать не хочу. Живых в схроне всё равно никого нет.

– Ещё бы, – вставил я, – в банке всё же было пять кэгэ пластита упаковано… От двухсотграммовой шашки тротила там было бы полное поражение. Пространство же внутри закрытое. Вон, видели, как крышки от схронов в небо улетели?..

– Вот, – заговорил, обращаясь к нам, наш товарищ. – Воевать мы должны примерно так… По крайней мере, мне так больше по душе. Их надо доставать оружием, которое имеет большую, чем у них, дальность. Расстреливать на дальнем расстоянии, и на этом всё… Мы же не Москву обороняем, чтобы в штыковую ходить… Была бы моя воля, я бы вооружил батальон по-другому… Я бы на наши уазики поставил бы АГСы[80], крупнокалиберные пулемёты, НУРСы[81] и мини-установки «Град»… Да, дали бы мне оружие, которое я сам хочу, был бы совсем другой эффект от моих действий…А мне нужно то оружие, которое стреляет дальше, чем имеющееся у них… Чтобы я в этих горах и долинах мог бы доставать их, а они меня – нет. Я же не имею права терять личный состав… Да и мне самому зачем подставляться? Эй, рафик Джамрон! – обратился Боря к оперативнику из МГБ. – Надо вам речь сказать о том, что мы отомстили за голову солдата. Прямо на фоне этого дыма, который мы видим из «крепости», скажите, что жизнь каждого солдата для всех нас очень важна, и мы будем… Короче, сами знаете, что говорить, у вас есть шанс стать оратором, – подчёркнуто уважительно наставлял подсоветного Борис.

Джамрон собрал батальон и стал выступать перед солдатами. Бойцы, конечно, были воодушевлены такими событиями, в которых они приняли участие и где им не пришлось подставлять под пули свои головы и стрелять, а Борис отвёл нас в сторону и сказал, удивляя ещё раз своей дальновидностью и мудростью:

– Я специально дал этому афганцу сейчас перед батальоном выступить, – стал шептать Борис мне с Юрой, – ну, во-первых, это его информация о крепости, и что именно Дин Мамад убил солдата и водрузил его голову на заборе… Это именно он сообщил эту информацию. А, во-вторых, и это главное! Это должна быть его победа, а мне в таком виде слава не нужна. Завтра все будут рассказывать о победе Джамрона над Дином Мамадом, а мы с вами как бы в стороне останемся. Это правильно? Хотя и мы свою телеграммку об этой операции отправим… Как думаете, господа «каскадёры»?!

На боку у советника вдруг заработала радиостанция. Сначала прошёл тональный вызов, затем зашумел, зашипел эфир, и оттуда послышался голос:

– Рафик Борис! Это Абдул Сатар. Наблюдаем по горному хребту большую группу людей. Расстояние от нас километров двадцать… Приём!

– Ага! Это мои наблюдатели, оставленные в тылу, – пояснил нам Борис. А в рацию бросил:

– Вы можете определить, куда они идут и кто такие? – приставив переговорное устройство от радиостанции к голове, дал распоряжение Борис. – Приём!

– Рафик Борис! Рафик Борис! Идут в сторону кишлака Дарай Юсуф… Кто такие? Наверное, на помощь в крепость двигаются… Приём!

– Ну вот, – уже обратился Борис к нам, – зашевелились. Быстро у них связь работает. Идут на выручку Дину Мамаду… Ну, и нам здесь оставаться уже смысла нет. В кишлак не пойдём… там нам тоже делать нечего. По схронам лазать не будем. Искать на свою голову приключений. Эй! Джамрон, кончай митинг, снимаемся! Пошли домой!

Обратно мы двигались также быстро и дружно. Где бегом, где быстрым шагом. Расстояние домой – всегда короче, чем дорога в гости. Примерно первую половину пути проскочили быстро. И солдаты, и мы были ещё возбуждены от произведённого недавно налёта. В голове всё время стояла картинка от летающих от стенки к стенке ракет внутри крепости и сносящих всё на своём пути. Эта феерия смерти была и ужасная, и завораживающая…

– Слушай, а что ты сделал с ракетами, что они сразу не взрываются? – спросил я Бориса.

– Эх ты, сразу видно, что не артиллерист… Да тут всё элементарно… Я с ними ничего не делал. Просто расстояние до крепости было чуть больше километра. Правильно? – спросил Боря. – Для «Града» это очень мало. Установка стреляет до 20 километров. Поэтому там есть маршевый заряд, который срабатывает после запуска ракеты и тащит её до цели. Пока маршевый заряд не выработался полностью, сам снаряд на боевой взвод не становится… Вот они на маршевом заряде там и порушили всё… Я, честно говоря, сам не ожидал такого. Ах, мне бы пару расчётов настоящего «Града» в мои батальоны! Я бы им, по крайней мере здесь, в провинции, обстановку значительно улучшил…

А на самом деле, если говорить о том, что происходит здесь, в Афганистане, то мы к полной победе народной власти уже совсем подошли. Ещё пару шагов, и мы исламские комитеты загоним так далеко в горы, что они сами там уже никому не нужны будут…

– Эта борьба очень долгая, – вставил я свою фразу, – вон у нас в Средней Азии советскую власть до сороковых годов устанавливали. Больше двадцати лет прошло. Я знаю, потому что мой дед с двадцать пятого года за басмачами в Туркестане гонялся. Вы знаете, что банду самого главного басмача Ибрагим Бека удалось уничтожить только в 1938 году? Так наши офицеры и солдаты там жили постоянно, а не ездили в командировки, как мы… Так что до победы народной власти здесь ещё очень, очень далеко.

– Да, главное здесь не в том, кто лучше воюет, – включился в наш разговор Инчаков, – а у кого длиннее «скамейка запасных».

Глядя на наши удивлённые лица, Юра рассмеялся и добавил:

– Рекрутирование… База, откуда исламисты черпают новых бойцов для своих отрядов. Вот где главная борьба должна происходить. Война может вечно продолжаться, если солдаты на неё будут поставляться. Вон у тебя дед воевал… А я знаю, что басмачество в Средней Азии и в пятидесятых процветало, и в шестидесятых присутствовало… А ты говоришь, к сороковому победили…

– Да не я говорю. Дед мой говорит, – возразил я.

– Дед твой, насколько я знаю, – сказал Юра, – в сорок пятом, после войны, демобилизовался. И что там происходило в горах Средней Азии, уже не знал. А ещё дальняя история – это Кавказская война России. Помните такую? На неё всё наше русское офицерство ещё сто пятьдесят лет назад попало и против горцев воевало. А «свободолюбивые горцы», так у нас сейчас говорят, не желали, чтобы русский царь ими управлял. Так вот, та война сорок лет длилась… А здесь?

– Так и здесь уже восемь лет прошло…

– Всё правильно. Ещё лет тридцать, и все до одного афганцы на русском говорить будут, и станет Афганистан советской республикой. А мы совсем старыми будем. Вон Боря, наверное, минимум генералом станет.

Мы шли и болтали о всякой всячине, волнующей нас. День становился жарким и знойным. Солнце стояло высоко и припекало так, что вспоминалась теперь желанная утренняя прохлада. Наша «артиллерия», которую тащили несколько ишаков, была совсем не обузой, легкие фермы почти совсем не имели веса, а снаряды были все израсходованы. Поэтому и передвижение батальона вперёд практически ничто не задерживало.

Замеченная нашим охранением ещё утром большая группа людей на горизонте, якобы спешившая на помощь в крепость, так и осталось в стороне. Мы, честно сказать, так и не поняли, то ли они шли по своим, другим бандитским делам, то ли это было связано с нашим налётом на укрепрайон, но они, «пропав» из виду за каким-то очередным хребтом, так больше и не появились. Вдруг на одном из участков маршрута движение батальона остановилось.

– Рафик Борис! – подошёл доложить командир, – впереди по дороге две большие скалы… Наши наблюдатели заметили на обеих вооружённых людей. Похоже, стоят крупные пулемёты ДШК, и нас отрезали от Айбака по этой дороге. Что будем делать, рафик Борис?

Мы все стали наблюдать в бинокли за указанными холмами. Действительно, на скалах справа и слева от дороги, пролегающей посередине, мы разглядели явно вооружённых стрелковым оружием людей. Их было немного, насчитали человек двадцать, но пройти там, чтобы не попасть под перекрёстный огонь их оружия, уже не представлялось возможным.

– Хорошо заранее обнаружили, – сказал я, – а то бы попали в засаду и…

– Обнаружили? – засмеялся Борис. – Никого бы вы здесь не обнаружили, если бы я, когда сюда ещё ночью шли, не оставил бы своих наблюдателей… Они и «обнаружили». Они просто засекли, когда эти группы стали по холмам вверх подниматься. А так бы мы их и не увидели. Эта же лучшая точка, чтобы нас здесь запереть… Я это предвидел.

– Предвидел! – начал горячиться и волноваться я. – И что теперь делать?

– А для этого мы с вами к артиллеристам ездили. Помнишь? Пистолет наш, который я обещал подарить капитану, помочь должен…

Боря вытащил из своего вещмешка другую рацию, которой его снабдили артиллеристы, и начал налаживать связь. Антенна, головные телефоны, нужная частота…

– Чё стоите? – насел на нас Борис. – Определяйте по карте местонахождение…

Мы с Юрой стали искать точку на карте, где находимся… Борис тем временем стал вызывать Айбак.

– «Горка»! «Горка»! Я «Гром», прошу на связь…

«Горка» ответила сразу же, как будто бы они только и ждали вызова. Причём связь была настолько ясной и устойчивой, что мы все радостно заулыбались.

– У них стационарная радиостанция и включена всегда, – предположил Инчаков.

– «Горка»! Нахожусь на дороге в квадрате, – начал давать свои координаты Борис по «Улитке-6». – Впереди нас на высотах противник, силами до двадцати человек. Прошу поддержать огнём… Приём!

– «Гром»! Вас понял. Цель нашёл, – зазвучало из наушников, – даю два пристрелочных…

Мы задрали головы в небо и стали вертеть шеями, определяя сторону, откуда прилетят снаряды, и одновременно пытаясь разглядеть этот воображаемый полёт. Откуда-то сверху возник нарастающий гул и свист. И неожиданно, метрах в ста от нас бухнулись в землю один за другим два снаряда. Это было так близко к нам, что мы инстинктивно сжались, и сразу стало страшно, что они попадут в нас…

– Они что, с ума спятили? По нам-то зачем стреляют? – завопил я.

– «Горка»! «Горка»! – срывающимся от волнения голосом стал кричать в переговорное устройство Борис, – вы по нам стреляете…

– Извини, «Гром»! Мы далеко от вас, не видим. Для этого и нужен корректировщик… Давай поправку… Приём!

– «Горка»! Ближе 700, влево 200. Приём.

– Хорошо, «Гром»! Ловите…

Через несколько секунд гул от приближающихся снарядов появился вновь, и на горке разорвались, прямо в нужном месте, ещё две болванки пристрелочных снарядов. Мы явственно увидели, как на склоне взметнулось два небольших столба пыли, и видно было, как осыпались камни.

– Попал! Попал! – заорал Боря. – Прямо куда надо…

– Ну а теперь – боевые ловите, – раздался спокойный голос из радиостанции.

И ещё через несколько секунд гул в небе уже стал постоянным. И левая и правая сопка покрылись всполохами от разрывов снарядов, и постепенно их заволокло поднявшейся пылью и дымом. Что происходило там, на вершинах и склонах, можно было теперь только представить. Но нам было понятно, что там – ад. Камни сыпались сверху на дорогу, снося всё на своём пути. Теперь те, кто там, если даже и остался, остался в живых, был бы вряд ли готов для ведения боя. Артиллерийский обстрел продолжался недолго, минут пять-шесть, но эффект произвёл сокрушительный. Впервые так, со стороны, мы наблюдали работу советской артиллерии. Тем более происходило это по нашей наводке и с таким успехом в нашу пользу.

– Не зря артиллерию называют «богом войны»! – сказал Юра.

– Да! Действительно, бог! – поддержал его я. – Откуда-то с небес такая силища разрушительная спустилась и всех наших врагов наказала… Послушай, Борь! А если это люди из «договорных» банд?

– А ты что, проверить хочешь? – зло и напряжённо отрезал Боря. – Конечно, из «договорных»… Здесь, на этой территории, других не должно быть. Но я в данный момент проверять это и не собираюсь… Для меня понятно одно: в следующий раз все высоты, с которых тебя могут обстрелять, самим занимать надо…

Больше разговаривать не стали. После артиллерийского обстрела место засады прошли абсолютно спокойно, и вся дальнейшая дорога уже была без всяких происшествий и волнений.

Батальон вернулся в своё расположение без потерь, с победой и высоким боевым духом.

А вечером, после того как Боря побегал по МГБ с докладами, мы собрались на вилле опять за макаронами по-флотски – отметить успешное выполнение операции…

Откровение

Борина комната без лишних вещей и мебели была не просто спартанской, а попросту бедной. Армейская кровать в углу, с панцирной сеткой и аккуратно заправленным солдатским синим одеялом, стул и стол и подобие шкафа для вещей хозяина – вот и весь интерьер жилища советского офицера советнического аппарата Афганистана времён войны. Но это считалось по-царски… Потому что он жил на вилле, за нормальными стенами, а большинство армейских офицеров – в землянках или в палатках с кроватями или деревянными нарами в ряд, без столов, шкафов и стульев… В лучшем случае – стена из брезента и зимой, и летом, табуретки и гвоздики для развешивания вещей.

– Твоим солдатам в этот раз, – начал я, – даже автоматы чистить не пришлось… Сходили до крепости, увидели процесс её разрушения, посмотрели, как засаду на дороге артиллеристы уничтожили, и вернулись домой. Даже ни одного выстрела из автоматов никто не сделал…

– Слушай! – подхватил Юра. – Они у тебя так привыкнут воевать и непобедимыми себя посчитают. Зазнаются!

– Нет! Не зазнаются… А батальоны у меня, действительно, хорошие, – воодушевился разговором Борис. – С ними больше заниматься надо. Вон так же, как мы сейчас с вами. Они, главное, поверить в себя должны…

Боря с жадностью закурил, чувствовалось, что какая-то мысль, которую он, по всей видимости, собирался нам высказать, давно жгла ему душу:

– Почему у нас не получается воевать в Афганистане? – заговорил он. – А вернее, помогать воевать афганцам за свою светлую жизнь? Да потому, что у нас с ними разная система ценностей! Мы – советские граждане, находимся в системе ценностей общества справедливости или стремимся к этому, а они живут в системе ценностей религиозных… Мы пытаемся разрушить их представления об этом, но создать для них социалистические ценности пока ещё не смогли…

Он долгим вопросительным взглядом посмотрел на нас, как бы призывая согласиться.

– Действительно, – подхватил его мысль я, – удачнее война у тех же никарагуанцев или кубинцев, имеющих более понятные нам ценности… Но это не значит, что у вьетнамцев, кубинцев, корейцев, ангольцев создались или появились системы ценностей, близкие к социалистическим. У них просто перед глазами стоит ужас ценностей недавней американской жизни.

– А англичане в Афганистане? Ты знаешь? – спросил Юра Бориса и, обращаясь именно к нему, наверное, полагая, что я-то, об этом знаю точно… – Почему именно Афганистан признал Советское государство самым первым? Только большевики пришли к власти, и афганский шах признал Советскую Россию… Я теперь понял! Это не из-за того, что афганцы так любили русских или большевиков. И тем более не из-за того, что разделяли идеологию большевиков. Это из-за того, что афганцы так сильно ненавидели англичан! А Россия была врагом Соединённого Королевства… Всё просто.

– Поэтому можно продолжать, – поддерживая и соглашаясь, заговорил я. – Афганцы полюбили американцев, потому что они наши враги.

– А вот если бы американцы воевали против исламистов, – то афганцы полюбили бы нас? Но это не любовь! – сказал Боря, – это называется «дружба против».

– Вообще, воевать в чужой стране, за чужие ценности – занятие бессмысленное. Уважения это не приносит, – продолжил Юра. – У англичан с Афганистаном не получилось… У Штатов во Вьетнаме не получилось… А знаете почему? Дело в эгоизме! Эгоизме иностранного солдата в такой войне! Его самосохранение ради себя, и поэтому вся война тонет в эгоизме… Я сейчас не рассуждаю по поводу того, какие задачи ставит государство в такой войне. Любому солдату в войне на чужой территории через какое-то время становится безразлична задача государства. А вот желание выжить – важно. Когда воюешь за свою страну, за свою землю и свой народ, то возможно самопожертвование. А война за чужой народ и чужие проблемы подвержена сплошному эгоизму… Поэтому и обречена на неудачу.

– Не согласен, – возразил я, – в русском солдате очень сильна ментальность общинности и коллективизма. Мы дружим сильнее и бескорыстнее, мы ходим всегда вместе, мы даже живём лучше, когда в коллективе… Капитализм – это индивидуальность. Почему и советская идея в семнадцатом году пришлась по душе русскому человеку? Да потому, что там был коллективизм!

– То есть в России капитализм невозможен? – спросил меня Юра.

– Да, невозможен, – стал возбуждаться я, – капитализм в Советском Союзе – это нечто немыслимое… Если вдруг это когда-нибудь произойдёт… этот капитализм переделают, перекроят, да так, что его потом никто не узнает. Капитализм в России просуществовать долго не сможет. Нет, не сможет… А вот чем дальше человек от русского менталитета, тем ближе он к индивидуализму и эгоизму, вот таким в капитализме будет легко. Лозунг по жизни другой: «Живи один! Никому не верь! Надейся только на себя!» У наших «социалистических друзей» это получится просто.

– Правильно! Помощь любому другому – это ущемление собственных ресурсов.

– А вот помощь ради своей выгоды… Милости просим! – обрадовался я, что со мной согласились.

– Что ты хочешь сказать, что мы здесь помогаем афганцам ради своей выгоды? – спросил меня Инчаков.

– Конечно! Для выгоды государства и строя…

– Знаешь, на войне легко затеряться. Быть в Афганистане и ничего не делать – очень легко. Ещё бы, ты же на войне, здесь опасно, здесь стреляют… Тебя не спрашивают: а что ты там сделал? Глупых интересует: ты в человека стрелял? А умные вообще молчат. А надо бы спросить: что ты всё же здесь сделал? Сидел за колючей проволокой на блокпосту и охранял самого себя? И ещё со страху стрелял в любого, кто приближается к периметру колючей проволоки… Хотя такой тип поведения понятен и естественен для большинства. Страх! Несогласие, на подсознательном уровне, с тем, что происходит. Это же не защита Родины. Но это – разложение армии… А вот что ты здесь полезного сделал? Такой вопрос не задаётся. Достаточно того, что ты здесь был. А хотелось бы – не поступков ради выживания, а действий для приближения победы нашего оружия…

– Я согласен с тобой, – вставил Боря. – Не надо задавать дурацкий вопрос: «Что делать?» Надо делать и строить свою жизнь и жизнь вокруг. Как вы считаете, как вы сделаете – так и будет. Сделаете хорошо – будет хорошо вокруг. Сделаете плохо – за вас будут переделывать другие. И здесь надо поступать так же…

– Главное ещё и то, что отвечать за это «плохо» будут другие…

– Ладно! – кивнул Юра. – Хорошо, что наши мысли сходятся и в этом… Давайте лучше выпьем за то, чтобы Борю к ордену за эту операцию представили… Кстати, а что старший советник сказал по итогам-то?

– Да, честно сказать, ничего, – удручённо ответил Боря, – послушал. Почему-то повздыхал и говорит: «Ну хорошо. Отдыхайте…»

– И всё?!

– Да…

– Он, наверное, не понял, что произошло?

– А что, в провинции сейчас какие-то ещё операции происходят?

– Котов – человек умный и дальновидный. Я думаю, он ждёт сначала реакции руководства армии и представительства в Кабуле. А уж потом свою оценку выскажет…

– Знаешь, как доложишь, такая и реакция будет.

– Не скажи. Это для тебя так. А те, кто отвечают за всё… Им важно сообщить так, чтобы это соответствовало общей картине. Некоторые сначала ждут реакции начальства, а когда разберутся в ситуации, доклад делают… Хотя, что здесь может быть плохого?

– Да мне, по большому счёту, уже стало всё равно, что и как доложат, – грустно и как-то философски заговорил Боря. – Орденами и наградами я уже переболел. Мне другого хочется… Чтобы смысл всех наших действий был. Ведь здесь же можно пользу приносить, а можно просто срок пересидеть…

– Ну да! То, о чём мы только что и говорили… А ты, кстати, Борис, знаешь, каким способом победить в этой войне? – задал я свой провокационный вопрос.

– Нет, не знаю. Как победить в войне, не знаю, – стал рассуждать Борис. – А вот то, что здешняя власть должна уметь разговаривать с оппозицией… Что власти нужны сегодня хорошие переговорщики, которые основное население на сторону правительственных сил перетащат, – так это я точно знаю…

Борис подумал, поковырял вилкой в уже пустой тарелке нашего «праздничного» ужина и сказал:

– И ещё знаю точно, что местные старики говорят: «Мы не можем принять вашу веру…»

– Какую нашу веру? Православие? – изумился я.

– Да нет! – спокойно продолжал Боря. – Они говорят: «Ваша религия – коммунизм». Ну, не религия в прямом смысле этого слова, а то, чем мы живём, – идеология. Они говорят: «Не обращайте нас в вашу веру. Может, она и хорошая, но по ней жить мы не сможем». Они говорят, что и без этого мы сможем жить дружно и понимать друг друга… Вот я и думаю, что, уничтожая мусульманство в этой стране, мы теряем больше, чем если бы религию просто не трогали. Получается так, что, отвергая религию, мы как будто бы отвергаем и унижаем их родителей… Так нельзя!

– Да-а, – протянул задумчиво Инчаков, – они во время молитвы к Аллаху обращаются в день не один раз, а наши политработники и партия с ними общаются, извините, раз в неделю или и того реже, вообще не общаются…

– А я думаю, что вывод наших войск сейчас из Афганистана – это ошибка, – сказал я, – и ошибка, о которой афганцы первыми пожалеют, а потом и мы хватимся, но будет поздно. Вот ты послушай, что Боря рассказывает, – обратился я к Юре, – я с ним вчера вечером об этом говорил… Борь, расскажи про Мамадура…

– Ты имеешь в виду мою встречу с его агентурой?..

– Да-да…

– Наверное, неделю назад мы вместе с Мохаммадом Нуром встречались с его людьми, – Боря с видимым удовольствием стал рассказывать историю, которую поведал мне накануне. – Это были два пуштуна из его очень близкого окружения. Они живут там в горах, ближе к пакистанской границе. Я думаю, он специально для меня эту встречу и этот разговор устроил… Так вот, они говорят: «Если вы решили выводить свои войска и прекратить помощь власти Наджибуллы[82], то заберите и нас отсюда тоже. Заберите нас и наши семьи… После вашего ухода мы не сможем продержаться долго, нас всех через некоторое время убьют. А ещё они сказали: «Не бросайте нас… Или не надо было нас вести по этой дороге…» Мамадур, как бы хорохорясь, возражал им: «Да что там, мы справимся, у нас и сил много, и оружия достаточно». А я говорил: «Никто вас не бросает, помощь будет продолжаться всегда!» А у самого, честно сказать, появилось чувство вины перед этими людьми. Как ни крути, предательство получается. Я об этом раньше как-то так и не задумывался…

– Ну а что? За них мы же их вопросы не будем вечно решать! – сказал Инчаков. – Ведь наша задача их научить, как правильно бороться. Война-то их…

– Вот именно! Видно, мы лучше знаем, как бороться правильно и как умирать правильно. А как жить правильно, это уж точно только мы знаем… Вот мы учили, учили, и теперь нам надоело. Мы устали. Пускай сами доделают то, что у нас не получилось…

– Плохо получается, – сказал Боря. – Чем-то очень нехорошим попахивает…

– Ну мы что можем сделать? – как будто бы отвечая за то общее решение, заговорил Юра. – Это решение правительства. Знаете, в какую огромную сумму обходится война в Афганистане ежедневно?

– Ну вот, и ты на деньги меряешь эту проблему, – удручённо возразил я. – А сколько денег стоят жизни уже погибших в этой войне людей и тех, которых будут резать, как баранов, и вешать по законам шариата? Про жизни наших солдат я и не говорю. Таких оценок нет! Война оценивается не деньгами, а жизнями людей и ошибками полководцев. А решение о начале войны и её окончании принимаются теми людьми в государстве, которые не имеют права делать ошибки. А получается: мы бросаем их! Это не ошибки… Это предательство!

«О! Я только сейчас понял!» – вдруг проскочила у меня шальная мысль… – Почему Котов не высказывает радости по поводу нашей успешной операции?.. Вот оно что… Он, оказывается, намного мудрей всех нас, вместе взятых… Он уже знает и понимает то, что только сейчас рождается в наших головах… Ну, вы-то поняли почему?

– Нет, давай говори, до чего ты додумался…

– Война уже закончена и закончена не нашей победой, поскольку войска уходят… Вывод войск, всех до последнего солдата – это проигрыш, и чем демонстративнее это сделать, тем сокрушительнее поражение. Котов понимает, что оставшимся нашим людям, я имею в виду тех афганцев, которые на нашей стороне, придётся здесь не просто. Поэтому или надо продолжать войну до победы, или…

– Или?

– Или признать, что мы проиграли, и уйти, не принося более смертей… И Котов понимает это, и то, что мы победили какого-то одного из двухсот пятидесяти оставшихся только здесь ещё живых главарей, ничего хорошего, по сути своей, не даёт. Это будет ещё двести пятьдесят первый, который захочет убить и Мамадура, и Джангула, и всех афганцев из оперативного батальона, участвовавших в этом походе… Так что, ребята, мы празднуем сегодня победу своей глупости над здравым смыслом!

После этих слов все мы замолкли и как-то разом ощутили тяжесть всего того груза, который вдруг лёг на наши плечи и души. Победа! Та ли это победа, которая нужна сегодня народу Афганистана?

А я в этот момент думал: «Как хорошо быть необразованным, бездумным механизмом. Знай себе – выполняй приказы, планируй «гениальные» операции и ходи в победные атаки… А убьют – получишь свой орден и со славой и почестями отвезут твоё тело в Союз. Плохо додуматься до того, до чего додумались мы, а вернее, я…» На душе стало скверно и противно за глупость свою, за принесённые смерти, за позднее осмысление… Захотелось налить по полному стакану водки и пить, пить и пить…

И этот вечерний, а вернее, ночной разговор казался той незначительной мелочью в нашей командировке и большой, и очень «якобинской» мыслью в последующей жизни. По большому счёту, это был первый кирпич, вынутый из стены той крепости, которую возводила вся наша предыдущая советская пропаганда, вещая об интернационализме и братстве всех народов. Причём стена эта треснула не из-за подрывной деятельности наших врагов, а благодаря нашему собственному осознанию происходящего и из-за наших собственных поступков. А Юра Инчаков, как всегда точно, выразил философию момента:

– Мелочей в жизни не бывает. Неизвестно, какая мелочь повернёт твою жизнь наоборот. Поэтому мелочей не бывает. Никому не дано предугадать тот шаг, который изменит твою жизнь…

– Ты хочешь сказать, что крепость Ахтана – мелочь?

– По меркам девяти афганских лет – да, – сказал Юра, – но без неё и без предыдущей ночи нашего с вами похода эта «мелочь» позволила нам самим сделать выводы, к которым кто-то придёт позднее… А может, и не придёт никогда.

– Да, не нужен был нам этот груз, – уже пьяно покачивая головой, сказал Боря. – Груз понимания происходящего. Но вы уезжаете отсюда через неделю, а я-то его буду здесь нести ещё долго… Как мне быть?

– Да ты не бери близко к сердцу, – стал успокаивать его Инчаков, – я думаю, самое правильное дело – заниматься обучением батальонов. Это им в любом случае будет нужно и поможет здесь выжить… Ты не виноват ни в чём!

А ещё через день, напившись вместе с гэрэушниками в их землянке, я услышал от угрюмого и очень умного майора интересную историю. Непонятно, была ли она про него самого или вообще выдуманная, но впечатление на меня произвела потрясающее…

Он сидел, низко склонив голову, и, глядя мимо меня, говорил:

– Внутри каждого из нас – Бог. И мы не виноваты, что Бог в наших душах разный. Мы, как люди, всё равно носим в наших сердцах его единое имя. Виноваты наши правители и «духовные наставники»… Разделяя нас, они, воспитывая с детства разное восприятие Всевышнего, теперь уверены, что мы не полюбим друг друга…

Когда мы поймём эту истину, мы перестанем ненавидеть друг друга!

Как просто лежать у кормушки с духовной едой – тебе всё объяснят и за тебя продумают, что такое смысл бытия. Духовные отцы не терпят возражений и сомнений. Если есть они – ради чего стараться тебе?

Противостояние религий не позволяет человеку искать истину самому. Сомневаться непозволительно. Активность разрешена только в рамках своей веры. Даже умереть за неё можно. И те и другие умирают за одно и то же, но с разным наименованием.

Через эти разные наименования завоёвывают чужую землю и забирают накопленные богатства. Если бы не было этого посыла, как доказать воинам веры, за что им умирать? Солдаты делают свою работу, но не пользуются результатами своего труда. Их результат – это эфемерная слава. Их имена помогают вербовать других юношей…

А потом, выпив ещё немало водки, майор рассказал историю, которая врезалась мне в голову, да так крепко засела со своими философскими выводами, что кардинально изменило меня, как будто бывшего ранее «До!», а теперь, ставшего навсегда «После»… Он назвал её «Колодец».

Колодец

Девочкам в классе больше всех нравился именно он: высокий, статный с тонкими чертами лица и вьющимися волосами. Игривый изгиб густых бровей и синие-синие глаза. Спокойный, выдержанный и совсем не заносчивый. Ни с кем из девчат он не дружил и не встречался – он их боялся. А они думали: «Такой красавчик, разве он обратит внимание на меня?»

Прозвенел последний звонок в школе. Выпускные экзамены, и вот она, взрослая жизнь со всеми прелестями и открытиями, которая будет дарить судьба молодому, любящему жизнь человеку. Как хочется глубоко вдыхать полной грудью московский воздух и наслаждаться юностью и любовью матери и отца…

Он хороший, перспективный спортсмен. Пока шли сборы и соревнования, не успел даже сдать документы в институт – пошёл работать и продолжал ездить на тренировки.

Через полгода мать, со слезами на глазах, крутила в руках повестку из военкомата: «Ты, главное, вернись, сынок!» Потому что в это время шла война в Афганистане… Служить или не служить – вопроса не было. Честно отдать долг – это мечта, воспитанная отцом и теми книгами, которые прочитаны с трепетом и думами о героях, странствиях и открытиях. Стать мужчиной и опорой для будущего сына и жены… Так хотелось, как учили родители, школа и книги.

Перед уходом из дома мама надела на шею маленький алюминиевый крестик: «Пусть тебя это сбережёт, мой единственный…»

Верили родители в Бога или нет, он не знал, но, чтобы поддержать их, он перекрестился и сказал: «С Богом, мама!»

Он – из касты Воинов. Генетически потребность служить кипит в его крови и светится в его глазах. Поэтому он станет одним из лучших.

Через некоторое время он, ещё неопытный солдат спецназа в Афганистане, готовится вместе со своими старшими товарищами в рейд. Предстоит разгромить караван духов. Первая его операция… Никогда до этого не было так страшно и тревожно. И вот ночью, выдвинувшись далеко в пустыню, они лежат в засаде. Ему досталась самая дальняя точка. Здесь, посчитал командир, менее опасно для новичка.

«Воин Ислама»

Именно в то же самое время, когда началась история молодого русского солдата и тех дней его учёбы в школе, у афганского крестьянина родился третий сын. Отец, мусульманин, взрослый, сорокалетний мужчина, живет на окраине той войны, которая идёт в его стране… Кишлак находится вдалеке от тех мест, где гремят взрывы, – это на перевале Саланг взрывают русские бензовозы. Сюда редко заглядывают люди, воюющие против «неверных». Ещё реже – шурави. Его размеренная и счастливая жизнь не омрачается ничем. У него много очень больших и важных дел по хозяйству. Полить поле, достроить из самана кошару для баранов, заготовить дрова и повозиться с сыновьями.

Внешне он очень похож на того молодого русского. Такой же высокий и статный, с тонкими чертами лица и чёрными вьющимися волосами. Такой же игривый изгиб густых бровей, только глаза другого цвета – чёрные. Он так же любит жизнь и счастлив, потому что Аллах милостив к нему…

В один из тех дней пришла большая группа вооружённых людей из Пакистана. Остановились в его кибитке, а остальные – рядом с его домом. Жена бегала, подносила гостям чай, а они молчали, видимо, опасаясь говорить при нём. Не доверяли. Неизвестно откуда появились русские, и начался бой. Стрельба, крики, шум… И вдруг снаряд попал в дом. Крыша рухнула, и всех завалило… Когда он выбрался из-под завала, была уже ночь и вокруг – ни единой души. С трудом откопал он жену и троих сыновей и долго плакал над их телами. Он возненавидел тех, кто принёс ему горе.

Он – из племени крестьян. Потребность его – обрабатывать землю и выращивать плоды – умерла… Теперь уже год он воюет, потому что чувство ненависти настолько сжигает его душу, что он готов выполнять любые команды и мчаться хоть на край земли. Он – один из лучших и опытных солдат веры. Он знает хорошо свою землю и никогда не делает ошибок. Лучшего и более доверенного проводника не найдёшь.

Караван, который он ведёт сегодня, очень важен для всех, поэтому его маршрут проложен вдалеке от дорог и кишлаков. Здесь вокруг на сотни километров – пустыня, нет воды и ни одной живой души. Никто и никогда не найдёт эту тропу. И знает о ней только один, он – «Воин Ислама».

«Встреча на земле»

Бой возник неожиданно… Самое начало ночи, нападения не ждали афганцы, не рассчитали время и русские… Всё происходило внезапно и не по плану… Взрывы гранат, бегущие люди, погоня, снова взрывы, ранение, боль, потеря сознания… Последним взрывом тело, как одеялом, накрыло землёй… Так произошло и с одним, и с другим… Теперь их судьба соединилась. На едином пространстве, под одним песком. Каждому из них не хватило солдатского везенья…

Командир русского спецназа осматривает трофеи, подсчитывает потери: двое убитых, шестеро раненых, молодой солдат пропал… Искали всю ночь – безрезультатно. Часть банды ушла в пустыню и затерялась в песках. «С собой, наверное, утащили и парня…» – думал капитан ГРУ. «Попал в плен или погиб», – думал уходящий караван о своём проводнике. Так и разошлись пути русских и афганцев в разные стороны: одни бросились срочно спасать раненых, другие – выполнять наполовину сорванную задачу.

Свежее утреннее солнце осветило уходящих в разные стороны врагов: воинов Веры и советских солдат… и два забытых, основательно засыпанных тела. В середине дня, когда солнце уже высоко, подрагивают веки и открываются присыпанные песком глаза. Человек долго лежит в таком положении, до тех пор, пока не становится слышен рокот вертолётов, которые несколько раз проходят невдалеке от этого места. Но из песка видна только кисть руки с чуть шевелящимися пальцами. Нет сил подняться и позвать на помощь. А ветер настойчиво делает своё коварное дело – скрывает следы. И что здесь произошло вчера ночью, уже осталось только в памяти тех людей, которые пережили эту ночь.

Утомлённое солнце уже тысячи лет гуляет над этим местом. Оно дарит тепло и свет и всегда бесконечно одиноко, а если на него долго смотреть, оно становится злым и жестоким, и… убивает. Оно дарит жизнь, но оно и… ненавидит живое. В головах у обоих – одна и та же мысль: «Солнце, как Бог – дарит и наказывает…»

Любовь к жизни заставляет собраться и подняться. Болит нога и кровоточит рана. Гудит голова и всё – в тумане. Вокруг – ни души. Марево от песка скрывает очертание горизонта. Во фляжке несколько глотков воды, которые возвращают к жизни… Надо идти. Оставаться здесь – неминуемая смерть…

И они пошли, интуитивно в одном направлении, не видя друг друга, не подозревая, что в сотне метров находится ещё одна живая душа. Идут, падают, отдыхают… С трудом перетянуты раны, отброшено в сторону всё лишнее, любой грамм веса мешает движению. Так хочется жить и в восемнадцать, и в сорок. Боже, дай силы и терпения дойти. Ведь я сильный, я смогу. Так проходит остаток дня и вся ночь…

Раннее утро, расцвечивая горизонт, заставляет двигаться дальше и… что это? Мираж? Совсем рядом – человек! Они одновременно увидели и устремились навстречу друг другу. Но, как так? Рядом – враг! И видно, что он тоже тяжело ранен и почти беспомощен…

Бессмысленно в такой ситуации лишать его жизни. Добивать еле передвигающего человека – глупо. Пески, пространство и солнце сами добьют его, даже усилий не надо прилагать…

Но ненависть выше здравого смысла. Смерть Врага – высшее счастье. В пистолете осталось несколько патронов, и звучат первые выстрелы… В голове от стрельбы что-то лопается и рушится, и ты летишь вниз и видишь себя маленького, смеющегося на руках своей матери, а рядом друзья – улыбаются и обнимают тебя. Тебе так хорошо… у тебя было так много счастья и радостных минут в этом, только твоём детстве…

Открывая вновь глаза, ты видишь: враг не поражён и так же, приподнявшись на руке, смотрит на тебя. И ты готов устремиться в последний в этом жутком мире бой, бой за Жизнь! Бессмысленный, жестокий, для тебя и справедливый, коварный и ещё раз бессмысленный… Поражение одного из них всё равно приведёт к смерти другого! Только «от рук» пространства, одиночества, жажды. Ты сейчас бесполезен как воин, ты ничего не можешь сделать… Но всё равно подползаешь к врагу и видишь его глаза, наполненные такой же, как и у тебя, ненавистью и жаждой победы…

Уже кончились патроны, в бессознательном состоянии потеряны ножи. Нет уже сил, чтобы стиснуть ненавистное горло. Нет даже сил ненавидеть друг друга… Уходящая из тел жизнь лишь задаёт почему-то странный, один и тот же навязчивый вопрос: «За что? За что? За что?.. За что мы желаем смерти друг другу? Мы даже не знаем друг друга?»

А сверху звучит ответ: «Враги не могут не знать друг друга!» И это опять прибавляет сил.

Глаза открываются, и жизнь возвращается в тела. Нет сил драться, но есть силы и желание, чтобы жить и идти к людям…

Теперь не желание убить, а желание выжить двигает вперёд и русского, и афганца. Расползаясь, как змеи, и опять сближаясь, они ползут, два человека в десятках метров друг от друга, параллельными путями… И невозможно убить находящегося рядом, умирающего, цепляющегося за жизнь, и уже невозможно уйти от него, потому что это единственная живая душа на многие километры вокруг. «Кто он для тебя сейчас? Враг?.. Друг?.. Он единственный, который рядом… И уже нет одиночества пустыни, а значит – есть хотя бы маленькая надежда на жизнь! И только поэтому их путь продолжается…

Проходит ещё один день и одна бесконечная, тяжёлая ночь…

Солнце вызывает видения: ты в детстве купаешься с друзьями в большой и чистой реке, потом своими маленькими ручками срываешь с большого дерева яблоко и надкусываешь его, брызгая во все стороны соком спелого плода. Раскинув руки, счастливый, лежишь на зелёной-зелёной траве. И, испытывая счастье, прикасаясь пальцами и ощущая тепло и доброту близкого, любимого человека – это Друг!

Друг или враг? Оба понятия сливаются в непознанное тобой умозаключение. Кто поможет умирающему? Вокруг пески и только фаланги, и скорпионы. Человеческая рука инстинктивно поддерживает находящегося рядом. В воспалённом сознании – гамлетовский вопрос: «To be or not to be!» превращается в тривиальный: «Ради чьей победы и над кем, мы делаем всё это? Что с нами происходит?»

Зверь не понимает доброго устремления, даже тогда, когда человек пытается ему помочь и вызволить из тяжёлой ситуации. В нём – агрессия от природы. Защищая себя, животное готово убить того, кто в состоянии помочь ему. Защищая себя, человек, даже ненавидя, готов принять помощь и готов помочь сам…

Они поняли, что, только помогая друг другу, можно выжить и дойти… И они идут, не доверяя, но помогая друг другу… Путь бесконечен… Силы на исходе…

Теперь они уже нуждаются в присутствии второго. После очередного перехода через бархан, когда кто-то пытался присесть и не заметил на земле ядовитого каракурта – паука со смертельным ядом, другой остановил его и убил опасность. Сознательно или бессознательно? Но один спасает жизнь другому! Двигаясь вперед прямо внутрь раскалённого солнца в жажде, голоде и ранах, и в бесконечной любви к жизни их ненависть трансформируется во что-то другое… То ли это, что подвигло их на эти страдания? К какому колодцу с Истиной им – мудрому и юному, афганцу и русскому, верующему и просто любящему жизнь – надо припасть, чтобы ответить на этот вопрос?

А в голове от усталости и потери сил уже теперь торжественно звучат философские мысли: «Ходили в походы воины, ездили торговые люди, открывали новые земли путешественники – кто, где и когда из них и в каких землях оставил там своё семя, неизвестно… Но и там сегодня растёт его род и продолжается его Древо. Мы все перемешаны в этой жизни…»

Направляя на кого-то оружие с желанием убить его, знай – может быть, и в нём течёт твоя кровь…

Они вглядываются в лица друг друга и видят, и чувствуют схожесть, которая есть в каждом из нас на этой земле…

И это последнее, что отпечаталось в их глазах… Такое ласковое и доброе солнце, жажда и время убивает одного из них…

В мужественном лице второго видна скорбь… Кого потерял он сейчас? Врага или Друга?

А мираж продолжается: теперь дети их играют вместе. Они научились дружить и понимать друг друга. Вместе смеяться над шутками отцов и любить друг друга… Любить так просто, ни за что. Только за то, что ты – такой же, и за то, что ты тоже живёшь на этой земле…

Так кто ты? Друг или враг? И только эта мысль и ещё любовь к жизни заставляет делать усилия снова и снова и преодолевать пространство. За многими холмами песка осталось тело… Друга?.. Врага?..

Нет больше сил, но, продолжая движение, он всё же вышел, нет… выполз к людям. К чужим, к своим – какая разница… Его заметили, бегут, помогают, смачивают водой губы, защищают от солнца… Но поздно. Тело – мертво!

«Встреча на небесах»

И вот Душа этого Воина медленно поднимается над пространством пустыни… С высоты следит за происходящим, за усилиями людей, пытающихся вернуть тело к жизни… Звучит вопрос: «Почему? Зачем?»

И вдруг душа одного резко бросается к телу другого.

И опять виден жестокий смертный бой между ними, здоровыми и сильными… Только в бою теперь не их тела, а их души!.. А через мгновенье снова беспомощные тела лежат на земле, раненые и искалеченные, бессильно сжимающие пальцы на горле врага… «Зачем? Почему?» Они отстраняются друг от друга и видят, как их дети, которые только что беззаботно и весело смеялись, с кулаками бросаются в драку: «Что происходит? Ведь они даже не знали друг друга…»

Православная вера или ислам? Где правда? Чья правда нужнее и выше? Если сейчас православная и мусульманская души одновременно находятся… там! На небесах… Неужели только смерть может помирить нас?

Видение обрывается, и души возвращаются к телам солдат… И беззвучно плача, тоскуя и проклиная бессмысленность смерти и войны, мечутся над двумя телами… Они дошли до Колодца, в котором почерпнули Истину Вечности…

Дойдём ли мы с вами до места, прикоснувшись к которому, утолим свою жажду Добра, Смысла Жизни и научимся совершать поступки сами, без подсказок извне?.. Поступки, за которые не будут краснеть наши дети?!

* * *

– Через неделю наша командировка закончилась, и наш отдел с разных точек провинции собрался к вертолётам в одном указанном месте. Шестью бортами МИ-8 нас доставили в Термез, а затем самолётом военной авиации в Москву.

Боря Сынков, советник МГБ по оперативным батальонам провинции Саманган, что охватывает большую территорию севера Афганистана, пробыл в стране практически почти до вывода войск. В активных операциях он больше не участвовал, а всё своё время и усилия тратил на обучение и общение со своими людьми в оперативных батальонах. Их теперь у него было три. Именно такие его старания, после ухода советских войск, сохраняли жизни многим его солдатам долгое время. А что ещё мог бы пожелать настоящий русский офицер, привыкший выполнять приказы в той войне, которую мы проиграли… Вернее сказать: «Проиграли за нас…»

А в феврале следующего года, действительно, под бравурные звуки марша с развёрнутыми знамёнами наша 40-я армия вышла с территории Афганистана. Теперь философия жизни гласила: «Дело спасения утопающих является делом рук самих утопающих…» Афганистан и его народ стал разменной картой в игре, которую предстоит понять теперь только нашим потомкам…

Часть четвёртая. Рубикон

История о событиях в Грузии в городе Тбилиси, происходивших в апреле 1989 года

Дружбе «Альфы» и «Вымпела» – посвящается

– Группа… на выезд! – объявили по внутренней связи.

Какая жалость: мы только что, закончив завтрак, устроились в большом кинозале, посмотреть американский фильм. А тут сорвали с первых кадров. Делать им, что ли, нечего?!

Одиннадцать часов утра, весенний погожий денёк. На улице – игривое солнце и ветерок, ещё не тёплый, но уже не холодный, спокойно шевелит новые листочки на деревьях. Четверг, 9 апреля 1989 года. Это было то, необычное, утро в Тбилиси.

Не совсем обычное – для меня и для моих друзей. И, наверное, и для той страны, в которой мы жили…

Именно с этого бесстрастного голоса в динамике жизнь наша разделилась на две половины: «До» и «После». Но этого пока никто из нас не знал…

Вчера после обеда спецрейсом из Москвы прилетели два отдела из «Вымпела» и один из «Альфы»[83] и разместились в тбилисской школе по подготовке оперативного состава КГБ. Ночь для нас прошла тихо, и утром все искали, чем себя занять. Придумали: смотреть кино…

Когда я выскочил из кинозала и быстрее своих коллег помчался в штаб, чтобы, как начальник, получить задачу и довести её до остальных, практически на полпути, нос к носу, столкнулся с нашим командиром. Контр-адмирал Хмелёв, такое ощущение, тоже спешил и искал меня:

– Где вы запропастились? – начал он вместо «Здрасти!» и, не интересуясь ответом, видно, времени, действительно, было мало, продолжил:

– Вон там, на аллейке, видишь, стоит автобус… Всю свою группу – срочно на выезд! Сколько у тебя человек?

– Со мной – двенадцать.

– Вы поедете с отделением из «Альфы», их тоже около десяти. С собой ничего лишнего не брать. Форма одежды – «спецназ». Документы прикрытия оставить здесь. Прошу быстрее. Оружие – только штатное. Давай, милый, быстрее!

Пока мы разговаривали, рядом с нами промчались группы, в чёрном – «Альфа», а в «спецназе» – «Вымпел», в сторону казармы. Я их догнал в спальном помещении около рюкзаков. Все после бега глубоко дышали и ждали, чем я их «удивлю». Да и действительно, такие «срочно-срочно» в последнее время начинали вызывать удивление. Примерно так же мы собирались в эту командировку.

– Так… – Я смотрел на своих ребят, а сам не очень мог сказать, что же им делать. – …Так! Отойдём-ка в сторону… Посоветуемся.

Мы выскочили на улицу с тыльной стороны помещения, где не было ни одной души.

– Я не знаю, что происходит… Но, судя по взволнованности Хмелёва, что-то особенное. Не уверен, что он тоже владеет обстановкой полностью. Сказано только, что мы выезжаем с ним. Рекомендовано взять минимум вещей и оружие. Документы прикрытия и спецсредства оставить.

То, что в Тбилиси – беспорядки, мы знали. Но, что происходит конкретно?

Все заговорили враз, высказывая свои суждения.

– Мы вернёмся сюда?

– Как-то странно, что нет конкретной задачи…

– Брать? Не брать… Неправильно. Надо с собой всё брать. Потом что? Посыльного сюда посылать?

– В такой обстановке документы прикрытия должны с собой быть обязательно. Без них даже в город не выйдешь…

– Без гражданки – тоже… Что, в спецназе по Тбилиси ходить будем?..

– Так, – прервал я рассуждения. Времени у нас действительно не было… – Берём с собой всё. Оставить здесь только спецсредства. Вперёд!

Через пять минут мы уже сидели в автобусе со своими рюкзаками. В них было всё. Группа была полностью автономна – как подводная лодка. Готовность к выполнению любой задачи была обеспечена.

Подтянулась практически одновременно с нами и «Альфа». По количеству их вещей было похоже, что они тоже, посовещавшись, с собой взяли полный комплект.

Большой красивый автобус с занавесками на окнах рванул по команде нашего адмирала через КПП в город. Я обратил внимание, что за рулём сидел прапорщик из ОУЦа. «Ничего себе! Мы что, свой автобус сюда, что ли, пригнали? – подумал я. – Да нет, автобус явно не наш».

Вчера, когда ехали из аэропорта, я вспомнил, что на всех четырёх или пяти автобусах тоже были наши водители. Вчера я не обратил на это внимания. Наши так наши. А сегодня… Я в Тбилиси, впрочем, как и большинство из нас, не был. Поэтому дороги не знал, и места, где мы ехали, нам были незнакомы. Город был обычный, не отличающийся от других. Да и разглядывать красоты нам было некогда. Среди нас уже витало какое-то непонятное напряжение. Мы не знали, что и где произошло. Молчал и Хмелёв. Но сама обстановка в городе была какая-то другая, в отличие от прошлой, даже вчерашней, жизни.

Теперь я знаю, что, по крайней мере, этот день для меня и моих боевых товарищей стал переломным.

Вчера мы въехали в столицу Советской Грузии, а сегодня – уже ехали совсем по-другому, не знакомому нам городу. Мы чувствовали эту метаморфозу и угрюмо молчали. Почти безразлично смотрели по сторонам. Хмелёв за время дороги тоже не произнёс ни слова. Честно говоря, я впервые получал такой невнятный приказ…

С командиром тоже происходило что-то необычное. Он как-то замкнулся в себе и, наверное, усиленно думал о происходящем, о том, чего пока мы не знали.

Проехали по улочкам старого города. Народу здесь было значительно больше, чем просто в будний день. Сегодня – четверг, но почему-то люди теперь не заняты своими обычными, семейными и хозяйственными делами. Группы, по десять и более – человек, перетекали от дома к дому. Даже солнце, хотя оно виднелось на небе, казалось, не светило. Город был какой-то хмурый и унылый.

Подъехали к дому, около забора которого стояло больше, чем во всех остальных местах, людей в милицейской и военной форме. Автобус, практически перегородив пол-улицы, остановился.

– Пошли со мной, – обращаясь ко мне, сказал Владимир Александрович. И вышел из автобуса.

Я помчался за ним. За мной без дополнительной команды последовал мой радист и, одновременно, телохранитель Николай. Адмирал шёл уверенно, видно, зная дорогу. Милиционеры расступились перед ним, даже не спрашивая документов. Это был верхний вход в здание правительства. Спустившись на несколько ступенек, мы направились в левое крыло огромного здания. Зашли в большую комнату, весьма скромно обставленную стандартной канцелярской мебелью. Комната милиции. В ней был народ, что-то решали, рисовали на листочках планы и схемы, кто-то даже спал в кресле в углу.

Хмелёв направился к главному столу. При виде человека в спецназе хозяин стола, грузный майор, стал медленно привставать.

– Комитет государственной безопасности Советского Союза… Контр-адмирал Хмелёв, – и показал удостоверение.

Вряд ли после таких слов майор смог что-либо разобрать в удостоверении перед своим носом. Его красивое лицо стало бледным, будто стеклянным.

За спиной командира стоял я в светло-песочном спецназе с необычным для того времени коротким автоматом наперевес, двумя пистолетами и большим ножом на ремне. Я угрюмо смотрел прямо в глаза милиционеру, потому что пока не знал, зачем Владимир Александрович пришёл сюда…

– М… м… майор… – проикал звание и фамилию грузин. – Начальник охраны зданий Правительства Республики Грузия…

– Доложите обстановку! Посторонние пускай выйдут. Что здесь произошло? – Хмелёв оглядел присутствующих.

Из помещения никто не вышел. Видно, это были все сотрудники отдела охраны. Хотя все встали и замерли по стойке «Смирно!».

– Сегодня ночью… Был митинг оппозиции… Народу было с вечера очень много. Я не знаю сколько, но там, внизу, площадь вся была заполнена и улицы вокруг тоже… Это здесь, прямо у здания Верховного Совета и Совета министров республики. С другого входа… Наверное, около двух часов ночи прибыл начальник ГУВД Тбилиси и стал призывать в рупор, чтобы митинг прекратили и люди разошлись по домам…

– Так какие требования выдвигались? Чего хотела толпа?

– Я не знаю… Товарищ генерал… Мои люди здесь все, в полном составе – уже неделю, эту ночь вообще никто не спал… Тут такое произошло… Мы все, кроме дежурной службы, которая на постах, были там, внизу, перед входом на ступеньках… А все выступления… короче, всё из-за Абхазии…

– Что было дальше?

– Дальше? Дальше, приехал Католикос Илиас Второй[84]. Я не знаю, сколько было времени, и тоже выступал. Говорил долго и просил разойтись по домам… Но толпа стояла на площади перед входом… Ещё вчера улицы снизу перекрыли машинами, грузовиками, мне доложили: машин много, очень много… Наверное, хотели, чтобы с той стороны люди не могли подойти… А с этой стороны, с другой, были военные, десантники. Тоже очень много…

– Кто перекрывал улицу машинами? Кто давал команду?

– Я не знаю, мамой клянусь… Я отвечаю за то, чтобы здесь, внутри, был порядок и чтобы сюда не попали посторонние. Мои люди только у входа, я клянусь: ни один мой человек туда даже не выходил…

– Дальше, – говорите!

– В четыре часа солдаты начали вытеснять людей с площади…

– Каким образом вытеснять?

– Я не знаю, хлебом клянусь. Мы стояли на лестнице, наверху… Услышали ужасные крики – оттуда, слева. Что там происходило, я не видел. Толпа начала двигаться, причём все – в разные стороны. Кто-то падал, и по ним сверху бежали люди, и тоже спотыкались, и падали. Мы ничего не могли сделать. Клянусь! С той стороны стояли машины, а с этой – давили солдаты… Куда же им было деваться?

– Я вас ни в чём не обвиняю. Я только хочу знать, что произошло. Пострадавшие есть?

– Говорят, девять человек гражданских зарубили сапёрными лопатками…

– Чем?.. Лопатками? Девять человек!

– Да, говорят, кто-то из военных дал команду, когда там, на том конце, началась потасовка, применять сапёрные лопатки… И люди побежали друг по другу. У нас тоже есть пострадавшие…

– У вас?

– Да, наши стояли в оцеплении со стороны Дома правительства. Одному разбили лицо, очень сильно… Ударили каким-то предметом, кто-то из толпы. Другому очень сильно повредили ногу, наверное, перелом. Он упал, и по нему просто ходили. А третьему что-то сунули в живот, то ли нож, то ли какой-то штырь… Но, слава Богу, только зацепило кожу. Крови много, но ничего…

– Кто сюда после этого приезжал?

– Приезжали много, но со мной никто не разговаривал, Вы – первый.

– Хорошо, садитесь и напишите подробную объяснительную. Пригодится. Приедут ваши начальники, заберут. Сколько у вас людей?

– Было – восемнадцать человек… Троих я отправил в больницу… Осталось… Я не знаю, ещё троих я отпустил. Утром подошли, попросили их отпустить. Сказали, что заболели… Я не знаю. Не надо было?

– Это – ваше дело… Вот вам, – Хмелёв показал на меня, – офицер из моего подразделения. Он вместе со своими людьми останется здесь. Покажите ему всё. Любую дверь при необходимости должны открыть… Понятно?

– Так точно!

– Найдите помещение, где их разместить, а мне надо уезжать.

Майор успокоился и впервые за эти пять минут расслабился. Этот приезжий, то ли адмирал, то ли генерал, единственный, кто с ним хоть как-то разговаривал. Остальные орали, ахали и уезжали. Требовали навести порядок, а его угрожали «послать пасти баранов». А когда московский начальник приказал: «Посторонним – очистить помещение!» – сам майор готов был уйти тоже. А как, когда у входа стоял ещё один, здоровый, в такой же форме, с автоматом наперевес? Мысли милиционера в этот момент гуляли в голове «от Москвы, до самых, до окраин!». – Он вспомнил, что всего два месяца, как на этой должности. Спасибо дяде Анзору. А какой пир закатил, чтобы созвать друзей и обмыть эту должность, стать начальником охраны Дома правительства было давней мечтой. Работа – «не бей лежачего». Тихо, спокойно… А тут это… Митинги, демонстрации… Какие-то демократы. Будь они прокляты! И до следующего звания, подполковника, остался месяц. Теперь, наверное, не дадут…

Хмелёв повернулся и пошёл к выходу. Майор и я – за ним.

– Как вас зовут, товарищ майор? – обратился я к милиционеру.

– Георгий! – ответил он. Это был высокий, немного грузный, уже с немаленьким животиком, мужчина. Чёрные глаза, волосы, усы и лицо выдавали в нём любимца женщин и хороших больших компаний. На руке был красивый золотой перстень. Физически сильный, с широкой костью и мощным стриженым затылком, как у десантника, он производил впечатление расторопного и умного человека.

Выйдя на улицу, остановились.

– Владимир Александрович, – спросил я, – ну что, людей – сюда?

Хмелёв шёл молча, наверное, переживая и оценивая услышанное. Не знаю, впервые он услышал эти факты или знал их с утра и хотел лишь ещё раз проверить, что произошло, а заодно дать и мне выслушать первоисточник, но видно было, что происходящее на него сильно давило. Это и неудивительно. Это мне – тридцать. А он – на закате службы, вот-вот шестьдесят…

Вообще-то, представить себе, что резиденту советской разведки в Японии, разведчику, дипломату, интеллигенту, на склоне лет придётся руководить событиями по сдерживанию беспорядков у себя, в родной стране, было противоестественно. Он шёл и думал. Думал, как быть ему и, наверное, как сохранить нас?

– Да-да, конечно, всех сюда…

Николай помчался передать команду, тем более всё было в зоне видимости, а контр-адмирал, взяв меня под локоть, отвёл в сторону от милиционера и, наклонив голову к моему уху, стал говорить:

– Ты видишь… полная ж… Короче, оставайтесь здесь и попытайтесь разобраться с обстановкой… Я – там… никаких команд не получал… Что делать и куда бежать? Никто не знает. Меня послали сюда, чтобы разобраться, что происходит… А что происходит? Уже всё произошло, – начал разговаривать сам с собой адмирал. Но локоть мне сжал ещё сильнее. – Дай спичек… – И, прикурив, продолжил: – Не подставляйтесь! Никуда старайтесь не влезать… Главное, сохрани людей! Эх, надо бы вас в гражданку переодеть, – глядя на бойцов в спецназе, спускавшихся от верхнего входа, – проговорил Хмелёв.

– Мы взяли гражданку, через десять минут нас не будет видно…

Адмирал с благодарностью посмотрел на меня и сказал:

– А я-то, старый… Молодцы!

Подошёл старший от «Альфы». И Хмелёв повторил, чтобы мы сами здесь приняли решение, и, уже на пути к автобусу, проронил:

– Я вернусь через два часа, надо…

Оставшись практически посреди двора, вдвоём с «альфистом» мы всмотрелись в глаза друг другу. Что в них? Какие испытания предстоит нам пройти в этом здании? Мы виделись с этим высоким, стройным парнем на совместных занятиях наших подразделений раньше. Видно было, что он – один из опытнейших и давно служащих в группе, намного старше своих подчинённых, на вид ему было около сорока лет. Своей неторопливой манерой поведения, решительным голосом и движениями он вызывал уверенность и спокойствие.

– Олег, – протянул он руку.

Я представился тоже, и мы познакомились. «Какая удивительная штука – жизнь!» – за секунду пронеслась у меня в голове мысль. В Москве я видел это лицо уже много раз… Мы встречались, что называется, но не близко. Я уже несколько занятий провёл с «Альфой» по стрельбе, приезжая к ним в подразделение на базу. И «альфисты» уже тоже начали приезжать к нам и проводить сначала показательные, а позднее и инструкторско-методические занятия по штурму: здания, автобуса, самолёта. Я его видел. По-моему, он был старшим группы при штурме автобуса или… самолёта. И надо же, познакомились ближе уже здесь, в Тбилиси, в центре двора Дома правительства Грузии!

– Ну, какие планы, командир? – обратился ко мне Олег.

– Наверное, надо зайти в помещение… – с глаз долой с этого двора. А то, смотри, как все на нас вылупились. У вас гражданка есть?

– А как же, конечно…

– Значит, переоденемся, автоматы убрать в рюкзаки, а потом соберёмся и придумаем, что делать… Кстати, – откровенно сказал я ему, – я пока не знаю…

– Да-а… – протянул Олег, а потом, подумав, можно ли мне доверять и говорить откровенно, добавил:

– Я – тоже не знаю…

Дом правительства, во дворе которого мы находились, был выстроен в виде глубокого, замкнутого курдонера[85]. Это здание, возведённое в стиле сталинских построек с мраморными колоннами и огромными окнами, ограничивает парадный двор с фонтаном и центральной лестницей, которая связывает террасы, устроенные на рельефе. Сверху, со стороны гор, и снизу, со стороны долины, – огромные аркады, превращающие корпуса зданий в единый комплекс. Слева было здание Верховного совета Грузии, а напротив, справа – Совета министров. Здесь находились исполнительная и законодательная ветви власти республики. С главного фасада корпуса соединяет высокая, мощная аркада. В трех её центральных проёмах сквозные пропилеи[86], откуда видны двор и ведущая к дальнему корпусу широкая парадная лестница, что обеспечивает плавный переход взгляда от внешнего пространства улицы к пространству внутреннего двора с фонтаном и подчёркнутыми порталами входов в боковые флигели здания. Большой двор простирается широкими, ровными террасами от верхнего входа – к нижнему, парадному. Помпезная аркада с пропилеями, красивые решётчатые ворота и огромная лестница с мраморными ступенями делают вход во дворец власти красочным и торжественным. Поскольку снизу, с улицы, дом устремлялся вверх, к вершинам гор, он казался ещё выше и великолепнее.

Пространство перед нижним входом назвать площадью можно было с определённой натяжкой. Это была просто чуть расширенная, тенистая аллея, с большими, красивыми деревьями. Поскольку здание правительства было смещено от красной линии улицы вглубь, это дало возможность организовать дополнительное пространство перед ним, но назвать его площадью можно было с трудом. Высокие колонны аркады главного фасада здания опираются на массивный цоколь, высотой в человеческий рост, и расположены на откосе перед наружными стенами корпусов зданий правительства так, что высокий цоколь с колоннами создаёт дополнительную массивную преграду перед стеной с окнами. К пропилеям ведёт широкая центральная лестница, настолько высокая, что посередине сделана промежуточная площадка, при этом слева и справа от лестницы вдоль фасадов здания расположены террасированные газоны с клумбами для цветов и молодыми деревьями. Они был задуманы как естественная баррикада перед фасадом здания.

Мы вместе с милиционером спустились вниз и зашли в правое здание. Прошли по коридору. Судя по окнам, сначала это был первый этаж, который, постепенно врезаясь в гору, превращался в цокольный, а затем – и вообще в подвальный. Остановились посередине, где было и достаточное заглубление, и какое-никакое окно. Выбрали две комнаты, одну – для нас, другую – для команды Олега.

Переоделись. Если не обращать внимания на то, что одежда была мятая, а кроссовки у всех не выглядели, как только что из магазина, мы стали такими же гражданскими, как и все вокруг. Пистолеты и всякие другие «игрушки» попрятали под пиджаки, курточки и в штаны, а автоматы удобно улеглись в рюкзаках. Распределили посты:

– Двое – к верхнему входу, двое – к нижнему… Пока – только наблюдать. Охрана – в комнате, тоже два человека. Впускать только по голосу, который узнаёте. Никуда не соваться. Об изменениях на улице докладывать немедленно!

Пока переодевались, занавешивали окно и прятали оружие, практически в полной тишине я рассказал всё, о чём услышал от майора милиции, и лишь добавил от себя:

– Что происходит в других частях города, я не знаю. Нам надо быстрее понять, чего ждать. Думайте все… Смена по всем постам – через каждые тридцать минут.

А через пятнадцать минут, уединившись на верхнем этаже с Олегом и наблюдая из окна за движением на площади, мы попробовали понять: куда попали? И что делать?

Время – час дня. Из окна была видна практически вся площадь, и сверху, с третьего этажа, хорошо различимы лица. Шеренги солдат стояли вдоль всего здания правительства. Я не мог понять, что это за род войск. Говорили про десантников, но не видно было ни голубых беретов, ни синих петлиц. Солдаты стояли плотной шеренгой, с утомлёнными и испуганными лицами. Люди, двигавшиеся вокруг них, выражали презрение и вражду. И только некоторые просто глазели с любопытством.

– Хорошо, что у солдат нет оружия, – проговорил Олег, словно чувствуя мои мысли.

– Да они настолько испуганы и напряжены, что, не дай Бог, рядом взорвутся ёлочные хлопушки, – они начнут стрелять во все стороны.

– Слушай, а что ты думаешь про лопатки?

– Вообще, я себе даже представить этого не могу… Это же – солдаты… Подготовка, как рукопашников, не думаю, что высокая. Они же не психи, чтобы начать рубить налево и направо головы людей… Если?..

– Если, ты хочешь сказать… – перебил Олег, – …если их «не достали» эти, с другой стороны?

– На другой стороне – тоже такие же люди. Мы же всё равно, как бы это пафосно ни звучало: «все, единый народ». Братство, дружба… Я не могу поверить.

– Вам когда дали команду на вылет в Тбилиси? – вдруг переменив тему, спросил Олег.

– Утром восьмого по прибытии в ОУЦ, – начал вспоминать я, – собрал начальник, Розин. Составили списки по группам. Кто учится, кто в загранку готовится… Через два часа построили на аллее перед первым корпусом, и – в автобусы…

– А нас собирали по тревоге рано утром. Зачем, не пойму, всё равно вместе полетели. А что говорили, куда летим, что делать?

– Официально – не говорили… Потом, в коридоре прозвучало, что в Тбилиси. А что здесь беспорядки, так кто-то по «Голосу»[87] слышал, кстати, толпа на площади была несколько дней… А вам что поведали?

– Ну, мы знали, что летим в Тбилиси, сразу же сказали: брать снаряжение для штурма здания. Каски, бронежилеты. Даже штурмовые лестницы привезли… Ладно, командир, всё-таки, какие планы?

– А ты что думаешь?

– Не знаю… У нас таких вводных пока не было.

– Об том и речь… Предлагаю: пока взять майора и обойти здание, посмотреть, где посадить наших, если что…

– Что «если что»? – иронично спросил «альфист». – Толпа пойдёт на штурм? А мы будем отстреливаться… И что, ты сможешь стрелять в них? – и Олег мотнул головой в сторону окна. За окном на площади ходили люди. В толпе было немало женщин и людей взрослых, и даже престарелых. – Надеюсь, ты не «психованный десантник».

– Да… – Я задумался о последних его словах. – …Да, не думаю, что это правда.

– Неправда, что их убили?

– Погибшие есть, но как?

– Но ведь говорят же…

– Да, говорят… Давай, Олег… Кстати, как тебя по отчеству?

– Евгеньевич.

– Юрьевич. – Мы демонстративно пожали друг другу руки. – …Олег Евгеньевич, начнём с того, чтобы людей наших в город выпустить. Вы же – «седьмой флот»[88], – не удержавшись, подколол я.

Олег в ответ только хмыкнул.

– Выходить в город – через верхние ворота… И спускаемся сюда, вниз. Внизу держим визуальный контакт, постоянно с нашей парой на лестнице. Если что, сразу же домой… Через любые ворота. Вход и выход обеспечивают наши наблюдатели у ворот.

– Легенду надо продумать.

– Ого! Как вас там готовят! – откровенно восхитился я. – Легенду? Легенда простая: здесь наши морды на врачей или учёных не подходят… Да и информации об этом у нас никакой. Ах, если бы нам хотя бы за несколько дней дали возможность знать, да зачем… Сейчас бы с друзьями-грузинами, там, на площади, как свои стояли и всё бы про них уже знали… Поэтому, предлагаю… – спортсмены. Команда из?..

– Ленинграда?

– Каждый из своего города. Я, например, из Южно-Сахалинска… Я там долго жил и служил, – стал я объяснять Олегу, – поэтому мне будет легко про это говорить, я всё там знаю… Нет! – оборвал сам себя. – Лучшая легенда всё же, что мы – из Прибалтики… Не русские – это важно… Тебе вообще легче. Вылитый эстонец…

Олег быстро перехватил игру и, подражая эстонскому акценту, сказал:

– Страствуй-те, я ис Таллина… Приехали на сборы, сдесь хорошие условия… папа Ярви…

– Здорово, – удивился я похожести на эстонское произношение. – Ну, с этим понятно, – подытожил я. – Теперь – безопасность: выходить и передвигаться по двое или, если нет пары, втроём. Далеко не отходить. На парапете, на этой лестнице внизу, свои «рожи» особенно не светить. Может, «инкогнито» ещё пригодится… А стоять наши дежурные, они – же охрана, будут в одном и том же месте… Скрытно, вон за той оградой, – стал я тыкать пальцем, показывая Олегу лучшее, по моему мнению, место.

– Вижу, вижу. Согласен.

– Тебе дополнительно задачка, – стал я ласково просить «альфиста», – ты старше других, опытный, да и одет ты более цивильно, нежели мы, люди из леса…

– Ты уже говори, куда клонишь?

– С военными начальниками надо наладить полный контакт. К себе пригласить, к ним сходить. Они свою историю расскажут про прошедшую ночь…

– Без вопросов…

– Только кагэбэшную ксиву[89] не показывай, – всё же посоветовал я…

– Да, естественно. С органами разговаривать не будут, испугаются, – даже обозлился Олег на моё предостережение. – Всё понятно, командир.

Теперь, как я понял, подколол меня он. Хмелёв перед отъездом назначил меня старшим, хотя для Олега наш контр-адмирал начальником не был. Поэтому принял ли он эту команду к исполнению или нет, было непонятно. Тем более я в начальство не лез. Ситуация была неподходящая. Самому бегать, действовать, решать задачи, помогать – да. А вот отдавать приказы – нет. Любое из распоряжений может лишить кого-то жизни. А вокруг, я считал, – свои люди, и надо сделать так, чтобы никто не пострадал. Поэтому с приказами повременим… И тут я чётко и явно осознал: «Хмелёв тоже не отдавал мне приказы. Значит, я в своих мыслях прав. Контр-адмирал – человек опытный и мудрый. Здесь – не Афганистан или Никарагуа, а там, на площади, – нет противника. За окном все – советские люди. И мой автомат явно не предназначен для того, чтобы убедить их в чём-то. Поэтому и Хмелёв был такой подавленный и расстроенный. Он верил, что я смогу удержать свою группу от безумных решений.

Более того, я был сейчас польщён, и это только что до меня дошло: из всего ОУЦа в самое сложное место сегодняшнего Тбилиси поехала именно моя группа! Я взглянул на Олега и подумал: «Видно, он самый опытный из всей «Альфы», если находится на самом острие сегодняшнего переломного периода нашей страны и наших жизней. Ему верят настолько, что доверяют быть здесь!»

Я ещё раз посмотрел на этого парня и, ничего не говоря, протянул ему руку.

Олег пожал руку и улыбнулся одними глазами.

– Ничего, прорвёмся…

Мне было ясно, что те же мысли были и в его голове. На сердце стало легко: «Я – не один, и у меня есть товарищ, который мыслит так же, как и я. Поэтому мы не ошибёмся… Вдвоём мы не ошибёмся!»

Внизу собрали всех вместе и доложили замысел своих решений. И для «Вымпела», и для «Альфы» это было первое совместное задание. Раньше у нас были всего лишь общие учебные занятия, а чтобы боевая работа – это впервые. Здесь сегодня встретились два самых уникальных подразделения: «Альфа», уже не однажды заслужившая в народе почёт и уважение. Группа, в которой служили мужественные и легендарные люди. Группа, созданная специально для противодействия терроризму, известная на всю страну, и даже – во всём мире. И мы – «Вымпел». Группа, о которой никто ничего раньше не знал. Даже название впервые рассекретили пару месяцев назад, и только для старших офицеров самого подразделения. Это произошло на одном из совещаний, поэтому мы по привычке называли себя ОУЦ. А чтобы понятнее было, если кто вообще без понятия, добавляли: «Афган, Каскад»[90]. И тогда становилось яснее.

– А, «каскадёров» – знаем…

ОУЦ – вообще подразделение Первого главного управления КГБ. Управления, которое всегда стояло особняком от всей системы государственной безопасности. Тем более мы были людьми Дроздова. Даже зарплата наша во время службы в Москве, была в полтора раза выше, чем у всех остальных. И выслуга шла год за полтора. Разведка специального назначения. Так было задумано, так нас и готовили…

Поэтому и предыдущий обмен опытом с «Альфой» шёл в одном направлении. Они учили нас… Мы им рассказать ничего не могли. Разве что, немного о «защитной стрельбе». Хотя и в этом направлении они шли своим, уверенным путём. Их инструктор Гриша Золотовский был мастером экстра-класса. Он болел за своё дело, и тир на объекте у «альфистов» был, что называется, «мечта любого стрелка».

Наша наука офицерам «Альфы» не нужна. Вряд ли им нужны знания об оборудовании схронов и секреты проведения тайниковых операций, умения скрытного проникновения на хорошо охраняемый объект и оперативные комбинации по внедрению в какую-либо среду. ОУЦ был подразделением, прямо противоположным «Альфе».

И вот, волею высокого руководства, на одном самолёте нас доставили в Тбилиси и объединили для решения задачи… А какой? Мы, все двадцать три человека, сидели в одном, не очень большом кабинете и решали, как сделать так, чтобы больше никто не погиб. И мы пока не понимали, почему решать такую задачу придётся нам.

Я сидел и слушал доклады всех младших офицеров, как они планируют проведение разведки, по каким местам и людям. Мне было важно всё, вплоть до предполагаемых диалогов. Ребята все опытные, поэтому проблем по постановке задач не было.

Совещание продлилось недолго. Все разошлись, получив последние инструкции.

Группа разделена по двойкам. Спать, ходить, есть, работать – только парой. Правило это я требовал выполнять неукоснительно. Всегда должен быть рядом человек, который видит, что происходит, и который сможет – или вмешаться и помочь, или, в крайнем случае, позвать подкрепление. Важно и то, что это – не та пара, которая им видна, а пара-невидимка, страхующая друг друга. Надо сделать так, чтобы со стороны никто и не замечал, что люди находятся вместе, вроде каждый в отдельности идёт по своим делам.

Послал я людей и к начальнику охраны. Нам нужны карты или хотя бы схемы и здания, и подходов к нему, и прилегающих улиц: «Если не добудете схем и карт – рисуйте сами».

Мы с Колей, моим телохранителем и связистом, в определённое мною же по графику время поднялись вверх по внутреннему двору и вышли на верхнюю улицу через оцепление солдат и милиции.

И как только мы пошли по улице, я ощутил совершенно другую атмосферу по эту сторону забора, как будто бы два разных климата. Там, во дворе, внутри здания правительства, – и здесь, на улице. Как будто бы две разные температуры. Это ощущалось всем телом. В воздухе висели агрессия и напряженность. Внизу, на площади, это чувство усилилось. Совладав со своими эмоциями и постепенно успокоившись, мы стали привыкать к угрюмым и злым лицам. И постарались надеть на себя такие же «маски». Мы шли, как будто бы не вместе, но всё время старались контролировать друг друга. Я был ведущий, он – ведомый. Иногда было и наоборот. Он говорил: «Юрич? Обрати внимание…» Я отвечал: «Изучай…» – и он шёл вперёд, а я уже прикрывал.

Через какое-то время мы оказались на том самом месте, где как раз и погибли люди. Непроизвольно здесь все останавливались и начинали вертеть головами, и как-то общаться друг с другом. Милиция и военные, которых здесь тоже было немало, подгоняли всех дальше: «Не задерживайтесь! Проходите… Не задерживайтесь! Проходите!» Ровно десять часов назад здесь было столпотворение, кричали люди, а над ними уже витала смерть… Место было напитано отрицательной энергетикой ещё больше, чем какое-либо другое, и я повернул в сторону. Попробовал разговорить милиционера. Но он лишь буркнул: «Людей убили… много…»

Прислонившись к одной из стен, я стал внимательно вглядываться в лица прохожих. В лица женщин, в глазах их слёзы, печаль и непонимание… В лица взрослых мужчин, в которых увидел тоску и разочарование, и недоверие… В лица молодёжи, которая явно не понимала происходящее, но именно поэтому у них в глазах были страх и злость. Чем больше страха – тем больше ненависти. Ненависти – пока не определённо к кому-то конкретному, поэтому она пока направлена на тех, кто в оцеплении, а значит – на солдат! Было и много просто безразличных и праздношатающихся людей. В большинстве то была будничная толпа. А я пытался увидеть агрессию и злость и даже разглядеть готовящиеся преступления. Но, как ни старался, от меня, по крайней мере, здесь это пока было скрыто.

Сейчас это была улица молчания. Здесь не пытались разговаривать. Каждый, услышав свою версию происходящего, пришёл, чтобы понять, что же произошло. Именно здесь, в эти часы, в головах людей начало зарождаться что-то, чего не было раньше. Поэтому все молчали и думали о своём. Видно было одно: внутри у каждого, молодого и старого, было раздражение, непонимание и пока – безысходность. Ходили, думали, молчали…

Стало понятно, что ни одного человека – ни со стороны властей, которых после ночи заменили на других, ни со стороны митингующих, которые, вероятно, отлёживались и перегруппировывались, – здесь сейчас не было. А все остальные, бродящие вокруг Дома правительства, пользовались слухами.

Мы с Николаем свернули на улицу, уходящую от площади вниз. Пройдя по ней совсем немного, присоединились к группе людей, обсуждающих ночные события.

И опять – удивительное дело! На совсем небольшом отдалении от того места, уже на самой улице, ощущались спокойствие и доброта. Там наверху – энергия злости и смерти. Тяжело даже ходить и просто смотреть. А отошёл в сторону, чуть-чуть удалился от площади – ощущение, как будто бы вышел из зоны радиации…

Если хотите послушать толки о происходящем, присоединяйтесь к какой-нибудь толпе и с любого места разговора вы будете в курсе событий. Тут рассказывают про митинги в других городах, там – об Абхазии, что она выходит из состава Грузии… В одном месте мы услышали, как грузинская милиция помогала митингующим и спасала их от военных. Рассказали о героях-шоферах, которые отказались везти ОМОН и, благодаря только им, омоновцы на площадь так и не приехали: «Не было автобусов»…

Наслушались всего, даже слишком. Уже стало сложно ориентироваться: где факты, а где – героический вымысел? Пора пойти всё разложить по полочкам.

Вернувшись обратно, размышляя, каждый наедине сам с собой, стали поджидать остальных.

– А, кстати, где Хмелёв? – задал я вопрос, обращаясь сразу ко всем. – Сколько времени прошло, когда мы сюда приехали?

– Сейчас семнадцать… Прошло пять с половиной часов.

– Ну, наверное, так надо… Собирайтесь, будем подводить итоги.

Опять, сидя в комнате, стали делиться впечатлениями от услышанного. Рассказы, что и как было, шли один за другим. Здорово поработали, как заправские разведчики. Мы с Олегом были довольны. В конце попытались уже своими словами передать, что здесь произошло сегодня ночью…

Подводя итоги, я рассказывал, Олег дополнял. Что-то мы знали и раньше. Были удивлены какими-то разрозненными сведениями, но теперь всё сложилось в единую картину:

– В середине марта, точнее, восемнадцатого числа, заседает совет старейшин в Абхазии, на котором принимается решение…

– Это – неофициальный орган Абхазии…

– Решение «О выходе Абхазии из состава Грузии и вхождении в состав СССР как самостоятельной республики». Это и явилось искрой начала всех сегодняшних событий.

В ответ появилась националистическая сила, которая стала выступать против решения Абхазии. Первый митинг прошёл 25 марта, потом – 1 апреля…

– Получается, все выступления – это реакция на решение Абхазии…

– 4 апреля появляются лидеры: Гамсахурдия… Свиат, – ошибся я.

– Звиад, – поправил меня Олег.

– Звиад Гамсахурдия, какой-то скульптор Це… Це-ни-те… как его, чёрт возьми?

– Церетели…

– Церетели… Тоже мне, Микеланджело недоделанный… И ряд других. Здесь, на площади, 4 апреля сего года начинается бессрочная забастовка. За эти пять дней до сегодняшнего числа через площадь проходят десятки тысяч людей. Появляются лозунги, тоже не сразу, на третий-четвёртый день, – «Долой русский империализм!», «Долой СССР!» и что-то там ещё… Появились группы боевиков. Боевики – это националистически настроенные грузины из числа спортсменов и воинов-афганцев. Их достаточно много…

– Вооружены цепями, арматурой, палками. Есть и огнестрельное, охотничье оружие…

– Олег Евгеньевич, давай про военных…

– Мы прибыли сюда в среду, вчера, в 16 часов. За сутки перед нами здесь уже были из дивизии Дзержинского ОМСДОНа[91] – шестьсот пятьдесят человек. Их перебросили из Армении, где они находились, помогая после землетрясения в городе Спитак, и Кировобадский 345-й десантный полк, около четырёхсот человек. Из Горького – курсанты школы милиции, четыреста шестьдесят человек. Кроме этого, говорили что-то про ОМОН…

– Пермский и Воронежский ОМОН, сто шестьдесят человек, находятся здесь, но к ночи прибыть не смогли, так как водители автобусов отказались ехать, а сами они транспорт достать не смогли…

Восьмого апреля произошли нападения на военнослужащих и милиционеров. Были избиты восемь солдат и офицеров и пять эмвэдэшников…

– Боевики-националисты стали себя называть «Грузинские соколы»… Пошли грабежи, насилие, воровство. Они же захватывают грузовики и перекрывают все улицы снизу, блокируя тем самым подступы к Дому правительства.

– Наверное, тем самым хотели отсечь подходы подразделений милиции с той стороны?

– Обращение Правительства СССР к грузинскому народу и приезд Шеварднадзе[92] результатов ни 7, ни 8 апреля не дали…

– Восьмого, вечером в среду, сюда были стянуты все силы, и началась спецоперация по вытеснению оппозиционного митинга от Дома правительства. Приказ отдавал командующий ЗакВО[93].

Сначала с народом разговаривал начальник ГУВД, потом – Патриарх всея Грузии Илия Второй. Но в ответ была агрессия. В ход пошли палки, цепи, арматура. Активизировались «Грузинские соколы». Это произошло здесь, наверху, у ступеней. В этом месте стоял 345-й десантный полк. Я разговаривал с офицером особого отдела полка. Всё происходило на его глазах. Было прямое нападение на военнослужащих. Был дан отпор. Действительно, применялись сапёрные лопатки. Толпа стала отступать… «Соколы» побежали по головам. В это же время с другой стороны началось вытеснение с площади. Всё перемешалось…

– Митингующих, по оценкам ГУВД, на площади в этот момент находилось десять тысяч человек. Похоже, что от страха, в основном, и подавили друг друга. Сейчас известно о четырнадцати погибших, около двухсот – в больницах, трое – в очень тяжёлом состоянии. Люди продолжают обращаться за врачебной помощью…

– Надо ещё добавить, со слов десантников, – грузинская милиция в разгон не вмешивалась, наоборот, препятствовала и помогала митингующим. Об этом говорят и на улице.

– Вот такая картина произошедшего…

Я не спешил переходить ко второй части постановки задач. Пусть всё уляжется и осмыслится. Молчали и все остальные…

Даже в глаза старались не смотреть друг другу. Было такое ощущение, что мы были виноваты в том, что это произошло. И думали о том: как же это могло случиться? В солнечной, любимой всеми Грузии… Семье братских народов, где чернобровая грузинская красавица-сестра в этом хороводе – жемчужина, бесспорная любимица каждого из нас… Мы все давно переплелись в дружеских взаимоотношениях, русские и татары, армяне и узбеки, и всегда у всех нас обязательно был и есть друг-грузин с добрым и открытым сердцем. С умением пить красиво вино и быть настоящим мужчиной. Почему его не было на этой площади? А если он был, почему его никто не услышал? А если его никто не услышал, почему он молчал? Или он вообще не говорил?

В этот день мы переживали за происходящее. Но если бы мы знали тогда, что именно с этих событий покатится череда изменений в нашей жизни! После этого все события станут позиционироваться как новая история… Правильно несколько часов назад сказал Хмелёв: «А уже всё произошло!» Но мы этого не знали и верили в торжество здравомыслия и ума. Мы пытались придумать что-то, чтобы как-то спасти ситуацию и не допустить, хотя бы здесь, ещё раз истерик и стрельбы. Как быть? Ну быстрее бы уже приехал командир! Может, он подскажет выход из этой мышеловки. Я был уверен, что они все там, «наверху», ищут варианты, как разрулить проблему.

Обстоятельно поговорив, что делать в каких-либо непредвиденных случаях, и приказав продолжать нести боевое дежурство, которое мы определили в том же режиме, мы с Олегом опять поднялись на верхний этаж.

Стояли, смотрели в окно и молчали. Начинало темнеть. Середина весны. А весны, по крайней мере в наших сердцах, не чувствовалось. Часы на руке показывали восемь часов пятнадцать минут. Как быстро пробежали последние три часа! Мы с Олегом успели набросать план наших действий в случае «вламывания толпы». Планы здания достали у начальника охраны. Откровенные разговоры с местными милиционерами вести перестали. Больше переключились на общение с военными на внешнем периметре охранения.

– Хмелёва так и нет, – проговорил я, больше констатируя факт, чем обращаясь к Олегу.

Сверху, уже в свете начинающих разгораться фонарей, мы увидели первые цветы, которые были положены около ступеней Дома правительства. Молчаливая женщина средних лет с чёрным платком на голове тихо и спокойно подошла к ступеням и положила букет на мраморный парапет подпорной стенки клумбы. Постояв минуту, она ушла. Букет долго одиноко лежал на виду у всех, пока не появился второй, затем – третий… Так же незаметно и очень спокойно, и умиротворённо загорелась первая восковая свеча рядом с букетами. Это был порыв душевных переживаний тех людей, которые сделали первый шаг, а остальные начали повторять это уже в силу необходимости поддержать друг друга.

Мы с Олегом спустились вниз и через верхние ворота пришли на площадь. На небольшом удалении за нами шли два наших боевых товарища: Николай и парень из «Альфы». Подойдя к свечам и цветам, мы остановились… От огня шло еле заметное тепло, которое попадало на наши лица. Между нами протиснулась женщина и установила ещё одну свечу. Потом она ушла, а за ней поставил свечу молодой парень…

Ощущение от этого крохотного огонька света и тепла сейчас было необходимо всем, и нам тоже. Мы также скорбели и сопереживали по поводу погибших и покалеченных.

Мы за этот день постарели сразу же на десятилетия. Мы увидели то, чего не хотели бы видеть, мы услышали то, чего не должны были бы слышать, мы поняли то, что отказывались раньше понимать. Мы готовы были понимать войну во всех её проявлениях против врага Отечества. Но войну против брата? Воспринять войну против своих – наше сознание, воспитанное пионерской организацией и комсомолом – не могло. Мы мучились вместе со всеми вопросом: «Как быть?»

Ответа у нас не было…

* * *

Горели свечи. Мы стояли рядом с парапетом – стояли, молчали и думали.

В людях, окружавших нас этим вечером, во всех – и гражданских, и военных, – возникало новое чувство. Сначала все испытывали страх и не понимали смысла происходящего: «Неужели нельзя разговаривать по-другому, почему сила оружия и сила власти является решающим аргументом?» Это зарождающееся чувство, более властное, заставляло их становиться другими и презирать опасность. Это чувство делает из человека – человека.

В своих планах с «альфистами» мы, как нам казалось, предусмотрели всё: часовых, патрули, проведение разведки, налаживание доверительных отношений с теми, от кого могли черпать информацию. Мы всё продумали, всё просчитали, кроме…

– С этими женщинами мы уже не справимся, – сказал Олег. – Здесь автоматы и рукопашный бой не помогут.

И опять наши мысли совпали. Звуки шагов двигающихся за нашими спинами людей сливались в шум, воздействующий на нас, как шум воды в реке. Достаточно громкий, но не резкий и обволакивающий…

Ночь была удивительно тихой и тёплой. И только горящие свечи говорили о том, что «Рубикон» уже перейдён. А запах воска от горящих свеч сулил большие перемены…

Часть пятая. Чёрный январь – «реквием братству народов»

Повесть о событиях в Баку в январе 1990 года[94]

Посвящается моим братьям: армянам, азербайджанцам, туркменам, русским… служившим со мной в «Вымпеле», не предавшим дружбу, сохранившим человечность и не изменившим Присяге

Посвящается моим боевым друзьям: Валерию Кшнякину, Юрию Инчакову, Юрию Егенмурадову

Здание КГБ Азербайджана в городе Баку в январе 1990 года напоминало осаждённую крепость. Длинные коридоры без окон были круглосуточно освещены белым, неживым светом. Человек, двигаясь по их серым, однообразным прогонам, терял ощущение времени и пространства. Перемещение массы людей вдоль этих коридоров по бесконечным вызовам, сигналам и командам начальства превратило это бессмысленное хождение в нудную забаву: лишний раз кого-то подковырнуть или посмеяться над заблудившимся в поисках очередного экстренного совещания. Огромное помещение современного чекистского логова, возведённого в духе социалистического архитектурного модернизма, как раз напоминало улей. По выражениям западных радиоголосов, «осиное гнездо советской контрразведки в Азербайджане» гудело и не спало уже много дней…

Вконец измотанный начальник моего отдела Валерий Витальевич Розин уже без первоначального энтузиазма и боевого задора собрал подчинённых на внеочередное совещание и разъяснял текущую задачу. Сегодня это было уже не первое такого рода собрание, поэтому и сам Розин, и мы были раздражены…

– Лидер националистического фронта, некий Панахов[95], мутит население, и всё дело идёт к уже неконтролируемым, стихийным беспорядкам и выступлениям против правительства и Советской власти, – обстоятельно втолковывал он нам то, что ему рассказали старшие начальники за полчаса перед нашим сбором. – На фоне межнационального конфликта Панахов собирает своих националистов против армян, вооружает их и организовывает на вооружённое сопротивление правительству. В двенадцать часов дня, то есть через сорок минут, на пересечении улиц, – и он назвал два незнакомых для нас названия улиц Баку, – будет происходить встреча этого самого Панахова с ещё одним антисоветчиком. Группа № 1 выдвигается на задержание…

Я, как командир этой сводной группы, в которой были собраны на такой случай лучшие офицеры, безнадёжно, с унынием посмотрел на своего друга Юру Инчакова. Он тоже, как проверенный и надёжный боец, был в этой сводной группе. Тягучим и многозначительным взглядом Юра смотрел на меня так, как будто бы спрашивал: «Что происходит? Я перестаю понимать смысл происходящего…»

Вчера мы с ним где-то ночью, хотя, наверное, это всё-таки было уже сегодня под утро (день и ночь давно для нас смешались в единое временное пространство), участвовали в задержании другого активиста из националистов… Местные сотрудники оперсостава снабжали наш штаб информацией о том, где, что готовилось и должно было произойти, а мы, получая порой противоречивые, исключающие друг друга команды, метались по наводкам «королей оперативной информации» и пока… впустую.

Это уже становилось злым роком и, по-настоящему, причиной того, что вся деятельность приехавших из Москвы подразделений под названиями «Вымпел» и «Альфа» была бесполезной. Местные опера, то ли специально, то ли по своей некомпетентности давали ложную информацию. Конечно, мы, как порядочные люди, не могли заподозрить своих коллег в предательстве: «Ведь как же так? Это же, как и мы, – лучшие кадры страны: чекисты, офицеры… Нет, они предать не могут! А вот быть неопытными или попросту недалёкими, без сомнения, могут… Ведь не все же люди – хорошие работники?»

Юра говорил мне:

– Втюхивают им, – имея в виду оперов, – дезу по полной программе – хорошо работает этот «фронт»…

– Да никакой дезы нет! – возражал ему Кшнякин, заместитель начальника нашего отдела, который тоже был в сводной группе № 1, – знаю я «этого брата», – подразумевая жителей Закавказья, – они и с агентурой не встречаются. Так, придумывают что-то, приплетают где-то услышанное, а нам… бегай потом. Вся информация высосана из пальца…

Действительно, этот недавний, несколько часов назад, наш налёт на квартиру показал нам всем, что Кшнякин прав. Если сказать, что Валерий Иванович был умным человеком, – это значит, ничего не сказать. Он был опытнейшим офицером разведки. По возрасту, что называется, – в «самом расцвете сил». Не очень высокого роста, кряжистый, как дуб, недюжинной силы, который своими руками легко мог бы согнуть подкову, имел при этом светлую голову. Он ещё отличался неординарным складом ума и неимоверной силой воли. Тот факт, что при прохождении службы на китайской границе в одном из подразделений разведки он самостоятельно, без преподавателей, выучил китайский язык и через полтора года после начала изучения сдал профильный экзамен по языку, вызывал у всех нас уважение. Экзамены по языку у этого самоучки тогда приехали принимать очень привередливые преподаватели, и желание у них было только одно – завалить. Тем более сдавал он экзамены в одиночку и за полный курс, а это – десять семестров кропотливой и длительной работы. Несмотря на придирчивый настрой комиссии, молодой офицер, удивив всех, получил высшую оценку! Нам с Юрой Инчаковым, как его друзьям, всегда было лестно, что мы – рядом с таким человеком. Было любопытно наблюдать, когда Валерий Иванович со своей широкой рязанской физиономией, открытой добродушной улыбкой, выдавал фразы на китайском. Вот и тогда вечером, перед штурмом, он произнёс певучую фразу на китайском языке, а мы с Юрой уставились на него, ожидая перевода. Кшнякин перевёл:

– Если я вам говорю о чём-либо, что совершилось в прошлом, а вы уже знаете, что последует в будущем, значит, с вами можно вести этот разговор… Это – фраза из Конфуция, – пояснил Валерий Иванович. – Они придумывают всю информацию о происходящем, потому что боятся соваться в среду единомышленников Панахова… Пока здесь я не увидел ни одного случая подтверждения их информации. Так у нас бывало на китайской границе в моменты обострения обстановки. Агентура боялась соваться к силам экстремистов. Убить могли! Поэтому безбожно врали, а мы занимались бесполезными операциями. Так и здесь…

– Вот и в эту ночь мы, действуя по всем правилам военного искусства, обложили квартиру в многоэтажном жилом доме, предварительно изучив схему квартиры, используя для этого нижние этажи, обеспечив невозможность отходов через окна, крышу и другие подъезды, в пять часов утра сломали дверь… ворвались в двухкомнатное, стандартное жильё гражданина города Баку! И…

По информации, мы ожидали увидеть в этой стандартной советской «двушке» заседание некоего боевого комитета с вооружёнными до зубов националистами и самим Панаховым, как нам и сообщали местные оперработники, поэтому и готовы были как минимум к перестрелке и взрывам гранат… А на самом деле наткнулись на семью из четырёх человек: двух взрослых и двоих детей, возрастом лет девяти-десяти, заспанных и, судя по всему, никогда даже не слышавших о бандитах. Обстановка квартиры была настолько убогой и бедной, что даже не вызывала сомнения: хозяин квартиры – абсолютно честный человек. Он долго испуганно ахал, искал паспорта свой и жены, а потом сказал такое, что я готов был провалиться от стыда сквозь землю:

– Я – рабочий на заводе, и стаж моей работы на одном месте – уже восемнадцать лет. Я знаю, почему вы пришли именно ко мне!

– Мы ищем Панахова…

– Я никогда в жизни не общался с Панаховым и даже никогда его не видел… Но я знаю, почему вы пришли ко мне. Я вчера выступил на общем собрании завода в связи с событиями, происходящими в городе, и сказал, что директор – вор и развалил предприятие… И ещё я сказал, что у меня в семье нечего жрать и мои дети часто бывают голодными. В магазинах ничего невозможно купить, всё надо доставать. И ещё я сказал… – И тут рабочий замолчал, видно, спохватившись… Стоит ли так откровенно разговаривать с вооружёнными людьми, ворвавшимися к нему ночью в квартиру?

– Вы арестуете меня? – спросил он. Но видно было, что его ничего уже не сдерживало, даже ответственность за детей и жену не были препятствием… – Арестуйте! Арестуйте за то, что я – рабочий человек и за то, что говорю правду…

Мы стояли молча, а он метнулся к какому-то подобию комода и притащил свой партийный билет. Показывая бордовую, знакомую всем партийную книжицу, он тыкал пальцами в отметки на листах и, причитая скороговоркой, как молитву святой Деве Марии, говорил:

– Вы посмотрите, сколько лет я – член партии… У меня даже уже за январь оплачены членские взносы! Я честно плачу партии деньги каждый месяц… Но денег не хватает даже на продукты. В городе такие цены… Что мне делать? У меня дома даже хлеба уже нет. Мне стыдно перед детьми, что я, здоровый мужик, не способен прокормить семью…

Так неловко я ещё никогда себя не чувствовал. От героического порыва, когда перед штурмом этой квартиры, двигаясь на вооружённого врага, мы мысленно захватывали некое конспиративное сообщество боевиков, не осталось и следа… Я понимал, что случаются ошибки и адрес по какой-то причине мог быть неверным… Но здесь явно прослеживался какой-то умысел против этого рабочего или вообще против всех сразу. В обыкновенную, глупую случайность я поверить не мог. Кто и как руководил этой неразберихой? У меня не хватало ни ума, ни опыта, чтобы это понять… И этот случайный – не случайный умысел теперь медленно и неотступно начинал работать против нас всех. И тех, кто пришёл, и тех, к кому пришли…

Из квартиры мы вышли притихшие. Кроме меня, Инчакова и Кшнякина с нами было ещё четыре офицера. Остальной группе, расположившейся и в подъезде, и на прилегающих улицах, мы сказали, что Панахова и боевиков в квартире нет! Да и поскольку шума борьбы и стрельбы из квартиры не донеслось. Объяснять, что там произошло, никому не стали. Мы не вдавались в подробности и детали произошедшего… Все дружно молчали, наверное, каждый для себя пытаясь разобраться: «А что же всё-таки происходит в городе? Почему мы, такие сильные и ловкие, не можем победить этот, как нам представлялось, неорганизованный, разрозненный, непонятный фронт? В чём же истинная проблема?»

Местные оперработники в большинстве своём, если даже сопровождали нас, почему-то за несколько домов до нужного нам места всегда находили способ, чтобы остаться там и ближе уже не подходить. Их некая «секретность» нахождения в этом месте в темноте улиц и безлюдности района была, по крайней мере, смешным и глупым объяснением… Но мы делали вид, что верили: «Ну, надо так надо… Вам здесь работать… Вам здесь жить…» Мы оставляли их со своей «правдой» и мыслями там, за поворотом улицы и далеко от домов, искренне жалея их, попавших в такую непростую ситуацию. Мы думали о них, переживали, беспокоились… Как бы сделать так, чтобы их оперская работа была успешной во благо общего дела? Они, несмотря ни на что, оставались нашими коллегами и братьями по службе. Мы верили, что мы – вместе. А что происходило у них в душе, мы боялись даже представить…

Тот многоэтажный дом, где должен был в очередной раз произойти арест, за эти несколько дней нашего пребывания был лично для меня пятым адресом, куда нас – «Срочно! Срочно! Уйдут – не поймаем!» – бросали… Но понимание, что что-то происходит не так, нарастало в нас с каждой следующей дверью. И в то утро, хотя и пришлось именно мне извиняться перед тем, ещё не причастным к национальному фронту простым рабочим, я понял, что у этого некоего неуловимого Панахова появился ещё один и, скорее всего, очень преданный сторонник. Этот рабочий – теперь его кадр! Им стал он, этот житель Баку, против которого стояли мы, вооружённые до зубов, а он – напротив нас, в одних трусах, со своей, как оказалось, никому не нужной правдой, принципиальностью и со своим партийным билетом с аккуратно уплаченными взносами. А выбитая плечом дверь его убогой квартиры, вряд ли затем отремонтированная силами местного КГБ, была лишь поводом для таких печальных умозаключений.

– Автобус – внизу, – тем временем продолжал совещание начальник отдела, – номер вы знаете. Действуете по обстановке… – И, немного помолчав, добавил:

– Я еду с вами!

В последних словах командира для нас уже ничего странного не было. Розин, вообще, – человек совестливый. Он сам был готов рисковать, импровизировать, ковать победу и не раз уже в своей жизни доказывал, что делать это умеет. Но в ситуациях, которые возникали в Баку в этот период, и события были непонятные, подлые, всё время происходящие повсюду. Всё случавшееся было какими-то туманным, неоткровенным, порой – даже лицемерным, и командир своих подчинённых подставить не мог. Не мог он их подвести – не таким был его характер. Оставить одних расхлёбывать – не мог! Нет, не потому, что не верил в них или не был уверен в правильности их решений, а потому, что не мог допустить даже мысли о том, чтобы самому уйти от ответственности за происходящее. Ведь сам всё время учил: «И в радости, и в горести – быть вместе!»

У всех нас в тот момент не было возможности оспорить или как-то отказаться от выполнения распоряжений сверху. Приказ – это святое! Некоторые уже знали историю с командиром «Вымпела», контр-адмиралом Хмелёвым. Она произошла перед нашей, тогда ещё первой такой командировкой, в Тбилиси. Тогда мы даже не подозревали, почему наш Хмелёв был такой подавленный, растерянный, неуверенный и, как нам показалось, – даже слабый… Дело в том, что перед самым отъездом в командировку в столицу Грузии, пытаясь защитить подразделение от несвойственных ему функций, навязываемых сверху, он уточнял задачи и способы их выполнения, пояснял, что эти офицеры имеют несколько другую направленность в функциональных обязанностях. Наш адмирал получил такой «разгон» за попытку вставить своё мнение в команду высшего руководства, что сник и замкнулся. А он, как оказывается, лишь пытался сказать: «Для этого же есть подразделения внутренних войск!» Им даже была не закончена та мысль, которую он пытался высказать… Ответ был жёстким: «Вы что о себе возомнили?! Будете делать, что приказывают… Или!» Видно, и высшее руководство уже находилось в положении и безысходности, и смятения, и неразберихи, и…

Да, сегодня в городе была, действительно, предвоенная обстановка. И если ещё не все из нас понимали это, то наши командиры знали уже точно. Если в городе стрельба раздавалась пока редко и чаще из-за глупости каких-то солдат или офицеров, то напряжение предстоящих очень серьёзных событий повисло тяжёлой свинцовой тучей. Невыполнение приказа в такое время грозило не просто взысканием или матом начальника, а как минимум трибуналом…

Чувствуя это, каждый из нас, конечно, был напряжён, как струна, и старался выполнить любую, даже абсурдную задачу беспрекословно, мастерски, филигранно: так, как мы это умели: без суеты и, главное, эффективно. Хотя, честно сказать, ни одна из возникающих задач для нас тогда не казалась какой-то бессмысленной, абсурдной, а тем более – невыполнимой. И в этой ситуации командир не мог позволить не быть рядом с теми, с кем так долго шёл бок о бок.

Десять лет, у кого – чуть больше или меньше, связывало его с каждым из своих офицеров. И неважно, кто из них сегодня стал полковником, или это были прапорщики, или молодые капитаны, с каждым из них была связана его жизнь. У нас стаж службы считался: год – за полтора, а во время боевых действий – один день за три. А этих опасных дней в Афганистане, Мозамбике, Анголе, Никарагуа, на боевых учениях в самых разных регионах Советского Союза, а затем – в кровавом Тбилиси было уже очень много. Поэтому, по такому расчёту – это была очень длинная и насыщенная жизнь. И Розин не мог, не имел ни морального, ни командирского права не быть с нами…

– Я иду с вами! Вопросы?

Вопросов ни у кого не было.

– Валерий Витальевич, – заговорил я, – вопросов нет, а предложение такое: пока есть у нас минут десять, давайте попробуем на листе бумаги составить схемку, – кто, где и как будет действовать.

После многих лет работы в ОУЦе и особенно после последней командировки в Тбилиси наша группа сумела стать абсолютно автономной, как подводная лодка в длительном походе. Мы научились вообще ни на кого теперь не рассчитывать. Сейчас, готовясь к любому из выездов, мы имели и подгруппу в гражданской одежде с соответствующими документами, готовую сработать под местных жителей. Это были уже очень профессионально подготовленные специалисты наружного наблюдения. А ещё – подгруппу тяжёлого вооружения, не только с автоматами, снайперскими винтовками, но и с уже опробованными нами огнемётами «Шмель»[96]. Практически у всех при себе, кроме всего прочего, имелись и бесшумное оружие, и стреляющие ножи, и специальные электрошокеры в виде также очень нужных ночью фонарей. Специальный слезоточивый газ в баллончиках, в основном, – против животных, но и как психологическое воздействие против толпы. Это достаточно новое изобретение – красный перец. У нас были прекрасные радиосредства для связи между собой и с Центром. А защита в виде бронежилетов и усиленных касок была на зависть всем окружающим. Надев всю эту экипировку, воин «Вымпела» был похож на рыцаря времён крестовых походов и выглядел устрашающе для противника. Вместе с этим все мы были физически сильны, достаточно мобильны и могли легко и быстро передвигаться по любой местности. Все офицеры знали и умели всё! Но главным достижением стало то, что в группе были подготовлены профессионалы высочайшего класса – профи по каждой из специальностей… Если это был врач, то это был в недалёком прошлом практикующий: или хирург, или терапевт, или реаниматолог, а сегодня – полноценный боец отдела. Если это был специалист наружного наблюдения, то недавно он, после окончания специальной школы, работал в боевых бригадах «топтунов» и умел маскироваться в городе, как никто иной. Если это был подрывник, то имел наивысшую степень допуска к взрывным работам. А оперработники – это специалисты из территориальных подразделений с опытом вербовочной работы – мастера своего дела…

Теперь мы были обеспечены и разнообразными документами прикрытия. Это был наивысший шик, отличающий нас даже от «Альфы». Всевозможные бумажки, к которым тогда советский человек относился с большим уважением, предусмотрели для нас на любой случай.

Быстро разбросав на белом чистом листе людей и задачи, мы, полностью экипированные, разместились в «своём» автобусе, ожидая задерживающихся по неотложным хозяйственным делам. Водителем был наш ОУЦевский прапорщик Протасеня. Очень опытный сотрудник, прошедший Афганистан и длительную подготовку оперативного и экстремального вождения. Неунывающий и жизнелюбивый, умный, находчивый и надёжный человек. В первые дни, оказавшись в бурлящем враждой и ненавистью городе и пока в непонятной для нас ситуации, мы, оставшись без транспорта, не могли решать практически никакие задачи. Кто-то из командиров поставил опытному Протасене задачу, дав ему в придачу оперов, – решить проблему передвижения. Через несколько часов у нас появился хоть и не новый, но надёжный рабочий автобус и довольный, счастливый Протасеня, сидящий за рулём. Он был абсолютно счастлив от сознания того, что мы без него не могли обойтись. Это и есть то настоящее предназначение воина, который знает, что он нужен своим товарищам по оружию. Каждый пригодился на своём месте.

Мы заняли почти половину автобуса, который стоял во дворе здания КГБ. Местные чекисты метались по двору с папками документов и делами агентуры. Эти неприметные папочки для нас были узнаваемы по характерной красной полосе вдоль обложки.

– Что они делают? – наблюдая за происходящим, спросил кто-то.

– Дела жгут, – сказал Кшнякин, – смотрите, вон – специальная печка во дворе, для уничтожения секретных документов… Работает на всю мощь своих кирпичных лёгких…

Раньше уничтожение документов в любых территориальных управлениях происходило всегда строго по плану и без суеты. Приходило время, и каждое оперативное подразделение проводило отбор устаревших документов. Составляли акты и, взяв ключ, который находился в сейфе дежурного в опечатанном пенале, шли, обязательно втроём, это называлась «комиссия», в это специально оборудованное место и сжигали подготовленные документы. После чего долго ворошили длинной кочергой кучу пепла, чтобы там, не дай Бог, не осталось несгоревшего клочка совершенно секретного или секретного материала. И только убедившись, что пепел «чист», ссыпали его вниз, в специальные поддоны. Комиссия расписывалась по несколько раз в актах и уходила… В этой печке даже труба была сделана по специальной технологии, чтобы из неё не мог случайно вылететь наружу ни один кусочек даже сгоревшей бумаги…

Сейчас всё было нарушено. Некоторые умудрялись жечь бумаги в нехитро оборудованных на скорую руку, с помощью нескольких кирпичей, кострищах. Сотрудники жгли всё. Вокруг летали, разносимые ветром, чёрные остатки жжёной макулатуры…

– Чёрные крылья смерти летают над КГБ Армении, – мрачно пошутил Инчаков.

– Азербайджана, – поправил его наш новый сотрудник Али, выходец из местного управления.

– Нет! Эти крылья – против Армении…

– Да! Взбодрили их, – также задумчиво и мрачно ответил Кшнякин, – видно, дела совсем неважны, если дали команду на уничтожение дел агентуры…

– Напоминает сорок первый год… В кино, по крайней мере, так же показывают, – сказал я, – только обоза с беженцами пока нет.

– А что получается? Если такая суета идёт сейчас, то за некоторое время до этого никто и не предполагал, что так может обернуться, – высказал своё мнение Юрий Игнатьевич, – они что, не знали, что у них под носом происходит?

– Ну а кто мог об этом знать? – проговорил Кшнякин, – для этого внутри этих самых националистов агентуру иметь надо было… И хорошую…

– Но ведь раньше всегда имели? – возразил я, – ведь кадры – те же. Работать-то умеют. Учебные заведения – те же…

– Отчитываться умеют! – вдруг вмешался в наш разговор опытный опер Владимир Иванович Голик. Он перед ОУЦ даже успел поработать начальником отделения в своём Черниговском УКГБ, и уж кто-кто, а он оперативную составляющую знал прекрасно, и опыт работы с националистами лучше, чем на Украине, вряд ли у кого-то был.

– А вот работать эффективно? Как видите… результат – налицо.

– Странно как-то… Ведь всего лишь несколько лет назад мне казалось, всё было по-другому, – сказал я, – ведь КГБ – это такая сила!

– А вы знаете, товарищи командиры? – вдруг задал вопрос Али. Это был достаточно молодой офицер, прошедший уже очень серьёзную командировку в Афганистане, в совершенстве владеющий фарси и очень неплохой оперработник. Выходец из Нахичевани, он пришёл в ОУЦ пару лет назад, работал какое-то время в КГБ Азербайджана, как местный кадр, естественно, говорил на местном языке. Сегодня он стал наиболее ценным звеном в нашей группе. Он сразу же влился в наш коллектив и стал абсолютно «своим парнем»… – Я вчера успел пообщаться с местными операми, своими прежними коллегами. Так вот, несколько месяцев назад у всех до одного оперов изъяли личное оружие… Теперь их во время работы в городе можно брать голыми руками. А сегодня от среднего звена руководства звучит основная рекомендация: «Сидеть и не высовываться! Не дай Бог спровоцировать людей на улице на какие-нибудь действия…»

В ответ на его слова все участвующие в разговоре и те, которые просто слушали наш трёп, замолчали и неожиданно для себя как будто бы соприкоснулись с грязью и подлостью. Даже на полёт и кружение чёрной, летающей по двору бумаги стали смотреть по-другому. Ребят, сидящих на корточках у костров, стало жалко… А Кшнякин, склонившись ко мне, прошептал горячими губами, прикасаясь к моему уху:

– Не хотел бы я быть на их месте…

Вдруг в автобус стали садиться «альфисты». Шутки, приветствия и такие же замечания от них в отношении летающих чёрных остатков от секретов разрядили гнетущую тишину. Кто-то из них даже сказал: «Очень напоминает последний день Помпеи…» Они не успели услышать предыдущее замечание Али, поэтому были ещё настроены на другую волну.

Мы с «альфистами» уже давно все сдружились. Даже в эти несколько последних дней побывали во многих совместных операциях. Где они впереди, а мы на подхвате, где наоборот, – мы впереди, а они страховали. После Тбилиси, а теперь, проходя Баку, все мы уже не сомневались, что и в дальнейшем нам придётся долго быть вместе. Правда, тогда не представляли, что это «вместе» продлится не одно десятилетие. Нас теперь почти ничего уже и не разделяло, только разная предыдущая жизнь. В наших подразделениях была почти одинаковая экипировка, разница лишь в касках и в цвете одежды: они – в своих чёрных комбинезонах, а мы – в песочном спецназе. Наша одежда была песочного, почти белого цвета. Кто-то, видя это неожиданное различие комбинезонов, пошутил: «Извечная борьба Белой и Чёрной розы закончилась любовью и достойным симбиозом…»

– В истории известна война Алой и Белой розы…

– Чёрный и Алый – уж очень близки по тону! – затеяли незлобивую перепалку сидящие в автобусе.

– А вы чего сюда? – спросил я. – Проветриться решили?

– Да! Вместе с вами на перекрёсток какой-то, будь он неладен… за Панаховым… Нам сказали, вы теперь без нас никуда не выезжаете и скучаете… Правда?

– Милости просим… А кто неладен? Перекрёсток или вы Панахова вспоминаете?

– Опять, наверное, без толку прокатимся? – предположил один из одетых в чёрное. – Сегодня третий раз выезжаем, – не обращая на мой вопрос никакого внимания, проговорил он.

– И мы – в третий, – подхватил одетый в песочный спецназ.

И опять все надолго замолчали, наблюдая за кружением чёрных ошмётков бумаги.

Дождавшись Розина, пришедшего вместе с каким-то опером «местного разлива», мы двинулись в путь. Опер был молчалив и смущён. Он показывал нашему водителю дорогу до нужного перекрёстка. Единственное, о чём я предупредил местного работника, что надо остановиться за квартал до места назначения… Об этом, конечно, знал и наш водитель, – по фамилии Протасеня.

Город был удивительным по своему колориту смешения Азии и Европы. Закавказский красавец Баку. Иногда широкие, иногда очень узкие улицы с домами, то возведёнными в стиле сталинского ампира, то с брежневскими бетонными коробками, чередовались с постройками дореволюционными и создавали ощущение единения времён. Ох! Если бы люди могли так уживаться между собой, как строения! Не было бы противоречий в жизни, не было бы вражды и ненависти – только мир, покой и согласие… На самих улицах всё так и происходило. Народ, ни на кого не обращая внимания, спешил по своим делам. Только каковы стали теперь дела этого народа? Ведь по движению пешехода нельзя определить, какое дело сегодня зовёт его. Благими заботами озадачен человек или вынашивает зло? В любом случае, в атмосфере движения людей чувствовались напряжение, растерянность и уныние. Пешеходы на улицах шли уже не по родному и радостно-счастливому городу, а по улицам, где зрело и вынашивалось недоброе… И неважно, какому количеству жителей оно предназначалось. Важно, что оно уже жило в движении и поступках всех этих людей…

Автобус прижался к обочине и остановился. Протасеня, не выключая двигатель, занялся своими делами. Работающий мотор стал уже привычной степенью готовности для всех наших водителей, чтобы при необходимости мгновенно рвануть с места. Шофёр углубился в изучение карты города. Где, как, у кого он её достал, известно было только ему. Но он не терял ни одной свободной минуты: пока не был занят автобусом или вождением, он изучал по карте город. Понимание, что знание улиц для него, как для водителя, когда-нибудь станет вопросом жизни и смерти, и выживаемости для всей группы, было впитано им в течение всей жизни в спецподразделении.

Мы выслали на перекрёсток свою наружку, подобающе одетых, именно под местный колорит населения города, разведчиков и выставили вокруг машины охранение: мало ли что? И стали ждать результатов рекогносцировки. Местный опер ушёл с бригадой наружного наблюдения и должен был связать там их с такой же местной бригадой специалистов «седьмого флота»[97].

– Самое главное – это не обучение и знания, – а дух! – сказал Кшнякин. Так говорит великий учитель Конфуций… А я добавлю: как раз именно этого самого духа сегодня нас пытаются лишить! Ещё немного побудем в этом бардаке, и от нас, хороших, останется только воспоминание. Вот увидите, они придут ни с чем. Бессмысленность работы быстрее всего уничтожает дух.

По поводу безрезультатности всей нашей поездки все понимали и без Конфуция, но промолчали, а Юрий Игнатьевич, как мудрый и опытный человек, стал развивать первую часть темы, только бы уйти от второй её части. Интуитивно мы понимали, но никто не хотел поверить в обречённость происходящего на неудачу. Отвлечься от серьёзности вопроса и пока, хотя бы какое-то время, не думать о происходящем здесь… Лучше уж о Китае, чем о Баку.

– Я, благодаря Валерию Ивановичу, – сказал Инчаков, – тоже начитался Конфуция и могу сказать, что конфуцианство – это разговор посвящённых на языке понятий: не словами, а домыслами!

– Нет, Юрий Игнатьевич! – понял причину этой темы разговора и поддержал своего друга Кшнякин. – Конфуцианство – это отношение к пониманию мироощущения. Свод правил: «что такое хорошо и что такое плохо…» Расписано всё, от отношения к одежде и еде до познания «правильного пути». За аксиому непререкаемых и незыблемых «столпов вероучения» взяты слова и мысли Учителя. И слово «Учитель» всегда пишется с большой буквы…

– Вы только посмотрите, – вдруг вмешался в разговор, к которому прислушивался от нечего делать, весь автобус, один из «альфистов», – молодцы китайцы! За всю свою историю никогда никого не хают и не унижают. Почитают всех, ни про одного своего императора плохо не говорят… У нас, как следующий приходит, все предыдущие виноваты…

– А что, Конфуций – из императоров?

– Конечно, – продолжил знающий «альфист», – я тоже много про него читал… Но я всё же – про нас… Цари – все, кроме Петра, плохие, Сталин – «культовая» личность, Хрущёв – «творец кукурузный», Брежнев – «позолоченное брюхо», страну до ручки довёл… У нас один только Горбачёв теперь – надежда, – сказал он это без уверенности в голосе и мрачно посмотрел на остальных.

– Это точно! Надежда на перестройку. Вон, за окном все плоды надежды и собираются, – сказал кто-то из присутствующих.

А Кшнякин продолжил как будто бы специально заученную для этого момента фразу:

– Учитель сказал: «Если государством управляют правильно – бедность и незнатность вызывают стыд. Если государством управляют неправильно – то богатство и знатность тоже вызывают стыд…»

– Сила конфуцианства в двусмысленности, а чаще во множестве смыслов слов Учителя, – вставил свою фразу Инчаков. – Учитель сказал слово, а затем каждый умный истолковал его, как сам понял… То есть так, как удобно сегодня ему. Это принцип… Как его там, Валерий Иванович?

– Принцип «Хэ»…

– Во-во… принцип «Хэ». Единение через разномыслие. Это один из принципов в делах управления государством…

– Как хорошо! Сказал фразу и трактуй её, как хочешь. И не требуйте у меня пояснять её… Вы же умные, сами додумаете, – сказал я. А в голове у меня, словно дежавю, возникло ощущение, что я уже присутствовал на этом разговоре… только где-то там, в другой жизни…

Прошло минут двадцать. Вернувшийся наш офицер доложил, что на площади и прилегающих улицах ничего, похожего на предполагаемые события, не предвидится. Люди ходят там обычные, никого, похожего на фотографии лидеров национального фронта, нет. Окружение ведёт себя спокойно, сборищ и митингов тоже нет. В близлежащих кафе под названием чайхана разведчики рассадили своих людей.

Вопрос «Что будем делать?» повис в воздухе. Внутри тела, там, где должна быть душа, одновременно и радостно, и горестно, но очень обидно звучало: «Ну, что я вам говорил! Опять обманули, послали «сосать пустышку», тоже мне – опера хреновы…» Розин дал команду усилить внимание, выслать дополнительные бригады наблюдения и… ждать.

Ждать и догонять – теперь наша работа. Правда, раньше наша работа была убегать и… ждать. Так что составляющая «ждать» у нас не изменилась. Поэтому продолжили затеянный Инчаковым разговор. Первым его опять начал Кшнякин:

– Учитель сказал: «Если утром познаешь правильный путь, то вечером можно умереть…» Правильный путь, или «Дао», – одна из основных этических категорий конфуцианства, – говорил наш «китаец», – включающая в себя все остальные категории учения. Если человек освоил «Дао», он выполнил своё предназначение. Но… Конфуций наряду с моральными принципами человека и якобы заботой о людях несёт главную свою мысль: «Преданность Государю!» И больше ничего!

– Ага! Что я вам говорил, – оживился офицер в чёрном, – император защищает императора…

– Поэтому Конфуций – такой популярный сегодня во всём мире – и в коммунистическом Китае, и в странах капитализма, – сказал ещё кто-то.

– Правильно, – продолжил Кшнякин, – как только человек будет жить по принципу преданности своему правительству, только тогда можно его считать, говорит Учитель, мудрым, благородным, человеколюбивым… короче, истинно познавшим жизнь.

– А если ты против государства? – спросил я.

– Значит, ты ещё не познал мудрости бытия… Да и в тебе не хватает образованности, – объяснял Кшнякин.

А у меня опять возникло навязчивое ощущение, что я как будто бы когда-то и где-то уже присутствовал на похожем разговоре. Только об этом говорили другие люди и в абсолютно другой ситуации. Но слова, мысли о жизни и о совершённых нами и с нами поступках повторяются и, может быть, даже не меняются. Меняются время, действующие лица, а сам смысл происходящего – нет. Где-то там, в Афганистане, так же сидели старшие наши товарищи и говорили о правителях, государствах и смысле жизни… Ещё тогда, перед событиями тех далёких дней, когда наше подразделение зарождалось. Я обратил внимание на Розина, который почему-то не вмешивался в наш разговор… Как-то очень печально и напряжённо он смотрел на всех нас, сидевших в автобусе и ждавших своего часа. Он, наш командир, как будто бы понимал, что сейчас перед ним – не просто автобус с офицерами спецназа, а автобус ожидания чего-то уже несбыточного, как мечта юности о далёких путешествиях и заморских странах. И неважно было теперь, будет ли проведена операция по обезвреживанию какого-то неизвестного нам Панахова или нет… Важно было уже другое – страна теперь требует от нас иного, а наши разговоры и мысли продолжали оставаться прежними…

– Да, против этого возразить нельзя! – сказал я. – Так же, как нельзя возразить против Святых книг: Библии, Торы, Корана… Возразишь – значит против всех! Не смей сомневаться в том, что тебе предписано… А предписано: твоя вера и верноподданническое служение государству…

– А чтобы запутать человека – продолжил Кшнякин, – и сделать так, чтобы он не сомневался: существуют такие учения как конфуцианство, нисколько не противореча ни Библии, ни Торе, ни Корану. Конфуций ведёт с человеком разговор на «понятиях»: «Ты – кто, человек? Как оценить тебя?» И сам отвечает: «Ты – сосуд! Жертвенный сосуд в родовом храме…» Вот и пойми, находясь в своём мироощущении, что такое сосуд, да ещё в жертвенном храме…

– Хотя, каждая его фраза, – продолжал говорить Кшнякин, – в отдельности настолько сильна и правильна, что начинаешь сомневаться в том, что он не прав в целом… Если столько умных, великих и уважаемых людей говорят об одном и том же, то неужели ты так глуп, что не понимаешь этого? Или неужели ты так умён и исключителен, что познал что-то особенное?

– Правильно вы говорите, Валерий Иванович. Но! Странное дело получается… Вы с такими мыслями и… Не верите в Бога! Своими словами и поступками всё время доказываете своё безверие. Но всё равно всё время обращаетесь именно к нему с просьбами… С большими, маленькими, но именно к нему… Разве не так? Каждый же из нас в душе говорит: «Ну, слава Богу! С Богом!» – и так далее. Даже когда побежим по команде, задачу выполнять, каждый про себя скажет: «С Богом!» – стал я доставать Кшнякина своими аргументами.

– И опять на этот вопрос отвечает Конфуций, – нисколько не смутившись, сказал Валерий Иванович. – Учитель говорит: «Учиться и не размышлять – напрасно терять время. Размышлять и не учиться – губительно!» Я продолжаю учиться. Пока мои знания и мировоззрение такие, какие есть. Я прохожу свой путь «Дао». И это – только мой путь… К чему я приду, покажет время. Встретимся с тобой через лет двадцать – тридцать – поговорим… И ещё тебе скажу, друг мой тёзка: «Не имей друзей, которые уступали бы тебе в моральном отношении!» Я в своём окружении таковых не имею. Поэтому и путь мой верен. По крайней мере, я так думаю.

В разговорах время летело быстро. Прошло часа три, но на улицах – никаких событий, интересных для группы захвата, не происходило. Почти каждый из нас, переодевшись в гражданку внутри автобуса, успел тоже походить по указанным маршрутам и уныло, ни с чем вернуться назад. Ждать было уже бессмысленно. Даже, казалось бы, интересный разговор о Боге, Конфуции, жизни, нашей судьбе постепенно угас…

* * *

Вернувшись в здание Комитета, убедились, что процесс сжигания бумаг во дворе продолжался. Зло пошутили по этому поводу, потащились со всем взятым с собой имуществом и оружием в отведённое для ночлега место. Коридоры Комитета гулким эхом сопровождали наше безмолвное шествие.

Среднего размера кабинет на втором этаже здания был переоборудован нами под какое-никакое спальное помещение. Правда, спать нам здесь почти не приходилось. До этого времени обычно полночи и почти весь день у нас проходил в поездках по городу. Чаще успевали поспать во время движения автобуса, а здесь, в нашем «спальном» номере – почти ни разу.

– Эх, с каким удовольствием сейчас бы душ принять, – размечтался Саша Мордвинов, один из офицеров нашей группы.

– Душ остался у нас в гостинице, – ехидно отозвался Володя Зайцев, – там надо было успеть и выспаться, и искупаться. Слушай, командир! – обратился офицер уже ко мне. – Не иметь возможности где-то помыться – так вообще нельзя! Вон, я утром наблюдал, как Геймур в туалете на нашем этаже пытался полоскаться – умора. Он под кран не помещается, поэтому вся вода – на полу, а на нём – только синяя кожа… Я уже так воняю, что автомат с собой брать не надо, скоро как химическое оружие меня использовать можно…

Дверь открылась, и на пороге появился Кшнякин.

– Давай, Юрич, на совещание, – обратился он ко мне.

Возражать и сопротивляться ни желания, ни сил не было, поэтому так, с галетами в руке, потому что собирались перекусить, мы втроём: я, Кшнякин и Инчаков и побрели по длинным коридорам в дальний конец здания. Вслед только услышал:

– Насчёт помыться – спросите…

А дожёвывать галеты с паштетом пришлось за дверью…

И опять эта длинная дорога по освещённым дневным светом, уже ненавистным нам, коридорам, переходам, то вниз, то вверх, лестницам и, наконец, – кабинет заместителя председателя КГБ Азербайджана, где уже собрались люди на совещание. Большое помещение, обставленное дорогой мебелью, со столом, на котором множество телефонов цвета слоновой кости, и специально притащенными, как оказалось, разнокалиберными стульями, со всех, наверное, соседних помещений, – напоминало штаб революции семнадцатого года. Здесь разрешали курить. Поэтому некоторые потягивали сигареты или папиросы, что тем более усиливало аналогию со временем революции. И поскольку в зале народ был одет в разнообразную военную и очень специфическую одежду, некоторые офицеры местного происхождения – в полевую форму с портупеями и кобурами на боку, картина военно-революционного времени проступала неотвратимо.

Розин был уже здесь. Здесь же были начальники и командиры групп других отделов, офицеры «Альфы», старшие офицеры КГБ Азербайджана, какие-то гражданские лица и даже заместитель председателя КГБ СССР. Когда собравшиеся успокоились и в огромном кабинете стало тихо, сидевший за главным столом маленький, вначале показавшийся невзрачным человек заговорил:

– У нас появилась информация, что около двухсот вооружённых боевиков собираются в помещении Дома культуры завода им. Шмидта. Это почти в центре города. Необходимо прямо сейчас выдвинуться туда и прекратить антиконституционные действия. Задача – не допустить этого сборища. Всех разоружить. Зачинщиков арестовать! Мероприятие проводит отдел Розина, ему придаются Первый отдел ОУЦа и отдел из Управления «А». С вами выезжают также два оперработника из местного аппарата КГБ, которые «обслуживают» это предприятие… Если вопросов нет, – выезд немедленно! Всё, все детали обсудите по дороге…

Сидящие в кабинете, до этого молча слушавшие говорящего, даже не шелохнулись. Все продолжали сидеть, ожидая каких-то других слов, объясняющих происходящее. Все понимали, что, вообще-то, вопрос стоит о штурме здания, где засели, как говорят местные оперработники, не менее двухсот вооружённых автоматами и ружьями человек, сторонников этого, уже надоевшего всем, но неуловимого Панахова, и… – будет бой!..

Человек, сидящий за столом, молчал тоже.

В этой напряжённой тишине прошла минута, вторая, пока кто-то не встал и не двинулся на выход. «Ну, всё так всё!» – подумал, наверное, каждый из присутствующих. «Если им сказать больше нам нечего, значит, так и быть…» – и все засобирались, задвигались, устремившись к двери.

Честно сказать, я был ошарашен такой постановкой задачи. Нам предлагают достаточно непростую боевую ситуацию и даже не собираются обсудить детали. Как отдаётся боевой приказ в аналогичной обстановке, я, как, впрочем, и все остальные, проучившись не в одном серьёзном военном и специальном учебном заведении, знал досконально. Знал ли, как это делается, приказывающий? Что за ерунда такая получается? Как у Райкина: «Забудьте, чему вас учили в институте… Забудьте индукцию – давайте продукцию…» Про душ спрашивать было бессмысленно. Будем продолжать вонять. Уровень вопросов и задач был настолько разным, что становилось неприятно от своей незначительности и никчёмности. Ты – всего лишь винтик этой машины, в которой, по большому счёту, если тебя не будет, ничего не сломается – никто, кроме друзей, твоей пропажи и не заметит. Помытый ты или нет, кому какая разница. Задавай вопросы, не задавай… У них, теперь я это знаю, – ответов для нас нет. Вопрос в другом: есть ли эти ответы у них хотя бы для себя? Как они себе объясняют, что происходит? А может, этому, сидящему за столом, даже безразлично уже, что будет происходить там, около Дворца культуры неизвестного нам завода… Мы не знаем, что производит этот завод, и в честь кого назван заводской клуб или сам завод… Шмидт? Может, это герой революции? Тогда почему в Баку? Или это немецкий коммунист? У нас даже плана или какой-либо схемы ни прилегающих улиц, ни самого здания нет… Интересно, во время Великой Отечественной войны так же всё происходило? Вызывал командующий подчинённого командира и говорил: «Взять такой-то объект! Ни сколько там обороняющихся, ни тебе схемы. С налёту и с боем. Не возьмёте – расстреляю!» После этих размышлений мне стало жутковато, и по причине того, что во время той войны так, действительно, наверное, и было, и оттого, что теперь это происходит не с кем-то далёким и не очень знакомым человеком, а со всеми нами и сейчас… Но осознание этого успокоило и заставило теперь мысли работать в направлении, как это сделать, да ещё и не осрамиться. Интересно: в этот момент мыслей о том, что это опасно, не было!

Мы молча шли за Розиным, не говоря ни слова, каждый со своими невесёлыми думами.

Вдруг Валерий Витальевич остановился и повернулся к нам:

– Я прошу вас, – обратился командир ко мне, – продумать операцию по овладению этим самым клубом… У вас всё же военное образование и опыт… Да и вообще, я вам верю! – вдруг, глядя немигающим взглядом прямо мне в глаза, сказал Розин. У меня по спине прокатилась дрожь от его проникающего взгляда, а ещё больше – от слов, касающихся доверия командира.

Сказать о том, что мой командир ко мне относился хорошо, это почти ничего не сказать. Он во многих наших и последних выездах, и на учебных занятиях держал меня всегда рядом, как бы присматриваясь, в какой ситуации и как я себя поведу. Давал часто возможность подменять его даже в сложных положениях. Меня это, конечно, очень радовало. А как же – доверяют, ценят! А вот некоторым в отделе это, конечно, не нравилось. «Любимчиков» и «выскочек» в военных коллективах не любят. Я это чувствовал тоже и пытался в присутствии всех с командиром держаться подчёркнуто независимо и даже холодно. Иногда переигрывал и был специально сдержаннее, чем было надо. Хотя Розин для меня являлся настолько безукоризненным во всём, что я готов был расшибиться в лепёшку, только бы не подвести его… Я уважал его настолько, что эта моя показная холодность была просто бессмысленной. Конечно, Розин, как опытный командир, прекрасно понимал моё состояние и поэтому, наверное, именно сейчас сказал эти слова при Кшнякине и при Инчакове.

– Валерий Витальевич! Я понял… – сказал я срывающимся голосом. – Всё сделаем, как надо. Мы же все – вместе… А я не подведу.

В голове речь моя была, конечно, более развёрнутая и пафосная, но выдавить наружу я смог только эти слова. Розин, как обычно, хмыкнул в усы, повернулся и зашагал дальше. А я, следуя за ним, весь горел и пылал от напряжения вдруг свалившегося на меня такого груза ответственности. Как просто быть подчинённым! Приказали – сбегал, выполнил – доложил… И как не просто быть командиром. Ответственным за свои поступки, когда они вдруг, эти поступки, становятся ценою многих жизней. Ответственность за происходящее сразу же явилась как нечто невообразимо огромное и неподъёмное. Мне показалось, что даже моя походка стала грузной и тяжёлой. Груз поставленной задачи давил уже не так, как всего лишь минуту назад, а так, что справиться с ним стало непросто. Только сейчас я понял ответственность того самого человека, сидящего за тем самым столом во время постановки задачи… Да, со стороны наблюдая за происходящим, событие не понять. Суть его не в том, что происходит внешне. Только тогда, когда ты сам, решая проблему, берёшь этот самый груз ответственности на себя, всё становится на свои места. На нужное, отведённое историей момента место встал и тот самый начальник, который сидел за столом. И вдруг я понял его и не то чтобы пожалел, а посочувствовал ему в том, что он оказался тем, который, наверное, вынужден был отдать этот приказ…

В голове, пока шли до дверей своей комнаты-спальни, теперь звучала одна-единственная мысль: «Неужели начинается война?» Если там – двести вооружённых людей с желанием чего-то добиться, то без крови, мирным путём ничего не произойдёт. Мы не сможем убедить их простыми мирными переговорами. Поэтому единственный путь наименьшей крови – это настолько стремительное проникновение на объект, чтобы они даже не успели опомниться… Тогда, рискуя и идя напролом, мы сможем занять объект. Надо сделать это так быстро, чтобы у них даже не было сомнений в бесполезности сопротивления. Опасно? Да! Опасно! Но если прозвучит хоть один выстрел, начнётся перестрелка, и тогда придёт беда. Мы завязнем в бесполезном поединке и, не зная ни улиц, ни расположения здания, проиграем. Значит, только одно решение – стремительно, напористо, нагло! От такого решения я успокоился и перед дверью нашей комнаты доложил замысел Розину и своим друзьям Кшнякину и Инчакову.

– Нагло, но правильно! – поддержал Кшнякин. – Я считаю, это верное решение.

Инчаков мудро промолчал, но в его глазах я видел понимание и поддержку. Розин возражать не стал, правда, и одобрения особого не высказал. Он как человек, увидевший в жизни уже немало, должен был всё же осмыслить предложение на каком-то своём, более углублённом уровне и только потом, разобравшись в деталях события, сказать: «Вы – командир! Вам виднее. Командуйте!»

Приказ «Срочно собраться всему отделу в актовом зале!» – никого не удивил… Розин рассказал в нескольких словах обстановку, задачу и назначил меня командовать операцией по штурму клуба.

Мне показалось, что народ как-то очень спокойно и без особенных эмоций отнёсся к происходящему. То ли сказывалась уже недельная усталость от пребывания в этой карусели событий, бессонницы и бессмысленных команд, сменяющих одна другую. То ли опыт подсказывал всем, что ничего из ряда вон выходящего не происходит, и, выслушав мой замысел овладения объектом, все молчали. Разделили на всякий случай зоны ответственности между отделами, кому – левый фланг, кому – правый, побежали, как обычно, за снаряжением и оружием и – по автобусам. Теперь машин было три.

Во дворе уже для нас привычно летал пепел от сожжённых бумаг, суетились работники местного Управления, каждый был занят своим, очень важным делом уничтожения нужных и ненужных бумаг.

– Дело всей жизни – уничтожить дело своего агента! – сказал кто-то из наших оперов. – Какая радость – работать с таким руководством…

– А у нас в управлении всегда было самым важным сначала найти, потом воспитать и сохранить агента… Даже когда сотрудник уходил из отдела – хоть с собой его забирай, настолько все становились родными…

– Да правильно они всё делают! Представляете, что будет, если дела агентуры попадут в чужие руки?

Автобусы выехали из арки здания. Впереди – наш, с нашим водителем, сзади – два управленческих автобуса, но тоже с нашими водителями. Мы, находясь в первой машине, на ходу продолжали уточнять задачи по тактике, кому и как действовать. Розин внимательно слушал, иногда добавляя свои комментарии. Я пытался с помощью различных подсобных предметов: каски, автомата и пальцев наглядно показать, кто где должен быть. По опыту предыдущих событий я уже прекрасно знал, что только сейчас возможно как-то повлиять на ситуацию. Ещё есть время корректировать задачи и изменять условия действий каждого из действующих лиц. После команды «Вперёд!» влиять на события уже станет намного сложнее… Каждый будет выполнять свою задачу так, как ему объяснил ещё на этапе подготовки командир. Конечно, его действия будут и целесообразными, и профессиональными, но будут ограничены рамками задач. Поэтому только сейчас эту самую задачу для каждого из действующих лиц надо было довести. Я спешил, не очень понимая, какое количество времени мы всё же имеем до момента начала операции. Местные говорили: «Ехать ещё двадцать минут…»

День начинал клониться к закату, хотя солнце стояло ещё высоко. И вдруг, наблюдая за автобусами, которые были за нами, я увидел неотступно следующие за нашей колонной военные грузовики. Сначала я подумал: «Это – случайность… Мало ли в городе сейчас двигается такого транспорта, каждый – по своим задачам…» Но после того, как дорога наша пару раз повернула и направление движения, присущее только нашему маршруту, явно изменилось, стало понятно: «Они преследуют нас!» Это уже становилось, как говорится, не смешно…

– Валерий Витальевич! За нами увязались какие-то машины… Кто сидит в кабине – отсюда не видно, – зашептал я на ухо командиру, машинально начав приводить своё снаряжение в готовность. – Предлагаю проверить: кто это?

Розин так же удивлённо уставился на наше сопровождение. Остальные, видя напряжённые взгляды командиров в тыл колонны, тоже заметили эти неожиданно возникшие ниоткуда грузовики и засобирались, подтягивая к себе автоматы.

– Стой! – скомандовал я водителю. – Открой дверь! Десять человек – со мной…

И я первым, ещё почти на ходу, выскочил из автобуса и помчался к неустановленной машине. Передёрнув затвор автомата, краем глаза отметил, что справа и слева от меня с разных сторон первый грузовик окружали наши офицеры. Из ехавших сзади наших же автобусов, которые остановились следом, тоже высыпали люди. Они уже давно заметили эту, никому неизвестную колонну сопровождения. Подскочив к грузовику, я резко рванул дверь кабины, где сидел водитель, полагая, что именно он старший и главный. Это был взрослый мужчина под сорок лет в гражданской одежде.

– Вы кто такие? – направив на него автомат, и очень тихо, даже слишком тихо, как будто бы больше своим видом, а не голосом пытался воздействовать на него, процедил я ему в лицо. – Что вам надо?

Наверное, лицо у меня было настолько решительное и ужасное, что водитель от испуга и стремительности происходящего молчал и продолжал медленно двигаться на малой скорости… Я даже не отдавал себе отчета, что на ходу автоматически запрыгиваю на подножку его грузовика…

– Да стой ты! – повысил я голос.

Он затормозил так резко, что я чуть не слетел с подножки машины. И тут я разглядел на месте рядом с водителем военного в какой-то необычной форме…

«Что это? Какое-то наваждение!» – это был незнакомый мне офицер в точно таком же спецназе, как и я. Видно было, что носит он его давно и с любовью. Такой же автомат с укороченным стволом, бронежилет и горящие возбуждённые синие глаза. Оттого и форма показалась мне необычной, потому что кроме нас её никто не носил в ближайшем нашем окружении и не должен был носить… И ещё самое главное: в лицо этого человека я не знал. Видно было, что он – молодой, физически очень сильный парень, уверенно смотрящий прямо мне в глаза, – совершенно мне не знаком. «Что это? Что за привидение какое-то?»

– Вы кто такие? Почему вы едете за нами? – обратился я уже к нему.

– Так… так нам приказано сопровождать вас и действовать совместно с вами! – изумившись ещё больше, чем я, заговорил молодой офицер. – Мы – приданное вам подразделение из бригады спецназа из Чирчика[98]. Мы будем действовать вместе с вами… Нам сказали ждать вас около ворот здания КГБ и следовать за автобусами… Мы вообще чуть не опоздали… Вы уже выехали из Управления, а мы вас еле-еле догнали.

Для меня его слова, как, впрочем, и для Розина, и двух других начальников отделов были неожиданностью и сюрпризом. Конечно, приятным сюрпризом. Ну, во-первых, потому что не надо устраивать прямо здесь на дороге разборки из-за неизвестной и несанкционированной слежки за нами и, во-вторых, как-никак – усиление… Да ещё какое усиление! В кузове каждой из трёх машин находилось по взводу армейского спецназа. Все были одеты в такую же, песочного цвета, ставшую почти белой от многих стирок спецназовскую форму. Вооружены. Да ещё и со спецсредствами!

– Удивительно! – хлопнул я водительской дверью, соскакивая с подножки машины. – Хоть бы нам про это кто-нибудь сказал! Валерий Витальевич! А вы об этом знали? Может, с нами и танки есть? Это просто «уму не растяжимо», – на манер Аркадия Райкина попытался пошутить я.

Розин промолчал. Понятно, что он тоже не был проинформирован ни о каком усилении.

В автобусе, уже продолжая движение, проинструктировали вновь появившееся подкрепление, возложив на него внешнее охранение. Оказалось, что у них все последние дни пребывания здесь идёт такая же чехарда из команд и событий. Они так же мечутся по городу в поисках чего-то и кого-то… «Хоть в этом мы не одиноки!» – возникла глупая мысль.

На полном ходу своих машин, подскочив к клубу уважаемого товарища Шмидта, автобусы затормозили, каждый – в отведённом ему месте, и наши подразделения посыпались из дверей транспорта, как будто бы занимать очередь за каким-то очень нужным дефицитным товаром. Пара вахтёров, мирно сидевших около дверей клуба, в оцепенении смотрела на приближающихся к ним стремительно бегущих людей в касках с автоматами, гранатомётами, одетых в белое, чёрное, необычное и невиданное. Буквально за мгновение мы заняли всё здание. Это оказалось почти традиционное строение советской архитектуры. Внутри находились просторные холлы и огромный актовый зал. Вахтёры, пока происходило это действо, не успели даже привстать со своих продавленных стульев-кресел. Из штурмующих на них даже никто не обратил внимания, наверное, потому что это были пожилые и седые люди. Под описание боевиков они уж точно не подходили. Кроме них, директора, буфетчицы, которая принимала товар, и ещё пяти рабочих-служащих, в помещениях никого не было. На всякий случай заставили всех поднять руки и обыскали. Удивительный результат: ничего не нашли! Отрядов самообороны, как себя называл народный фронт, не было…

Розин ходил, покручивая ус, как и все пытаясь понять: «Куда же так быстро испарилась эта банда вооружённых до зубов боевиков?» Позвонили по телефону в Управление, а также по своей закрытой радиосвязи сообщили о положении дел. Похоже, находящиеся там, в здании КГБ, не поверили нам, что здесь вдруг никого нет! Приказали тщательно обыскать помещение.

– Они точно там, по-моему… – и долго искал подходящее слово для определения действий наших начальников – «перетрудились», – сказал я сам себе.

Но, выполняя приказ, попросил составить план-схему здания и прилегающей территории, а сам, вместе с Розиным и местными операми, стал опрашивать очень нервничающего начальника клуба. Странным было то, что от сейфа, его личного сейфа, стоявшего у него в кабинете, не было ключей…

Кто-то принёс в кабинет начальника, где мы расположились для душевной беседы, найденную в одной из комнат Дома культуры винтовку.

– Это – рэквэзит для спэктакля! – с усмешкой сказал хозяин, коверкая русские слова. – Вы его нашли на складэ, гдэ хранытся всякий хлам для тэатра… Мы же здэсь ставим тэатральные постановки. У нас работает дрэмкружок.

– Какой, какой у вас кружок? – переспросил я.

– Дрэм…

– Драм. Спектакли ставят. Наверное, про революцию? Свою или чужую? – съехидничал Кшнякин.

Винтовка, действительно, была не из нашего времени. Похожа на ружьё времён покорения Сибири, поэтому мы её отставили в сторону до тех пор, пока ещё кто-то не притащил ящик бутылок с зажигательной смесью…

– А вот это уже другое дело! – воскликнул Розин. – Что это, уважаемый? Коктейль Молотова?[99]

– Что вы! Что вы! Это – тоже рэквэзит для спэктакла про войну, – взмолился начальник Дома культуры.

– Для реквизита сгодилась бы и вода внутри бутылки, а здесь – воняет керосином! Откройте сейф! Покажите, что у вас там хранится.

– Клуч – у бухгалтэра. В сэйфе – там её докумэнты…

– Вызовите её. Пусть придёт, откроет, – продолжал настаивать уже местный опер из КГБ.

Директор клуба стал куда-то звонить и опрашивать своих служащих в поисках ключа. Он специально часто переходил на азербайджанский язык, но видя рядом местного работника КГБ, не мог, наверное, сказать ничего лишнего, и чаще говорил, коверкая слова, на русском. Специально, чтобы остаться с непонимающими язык русскими, он выскакивал в коридор и там разговаривал со своими рабочими, уже переходя на азербайджанский. И вдруг там на родном языке он устроил выволочку одному из своих подчинённых, не опасаясь, что его кто-то может понять… Ох, как он его отчитывал и поносил… Но рядом был наш Алик. Не снимая надвинутой на лоб каски и никак не выдавая себя за местного, он исполнял негласную роль переводчика скрытых мыслей. Его карие глаза лишь выдавали напряжение, присутствующее в его голове. Он находился всегда недалеко от директора, чтобы слышать даже его полушёпот… А директор шипел на своего рабочего:

– Вы почему оставили бутылки? Я же вам сказал, везде всё проверить и убрать… Дураки бездарные! Вас ничего попросить нельзя… Тупицы безмозглые! Бараны паршивые! – а потом, перейдя на русский язык, добавил, улыбаясь, глядя нам в глаза, обращаясь к своему «безмозглому барану»:

– Схадытэ на пэрвый этаж, пожалуста, посмотрытэ у сторожа клуч с пэналом от сэйфа. И сдэлайтэ для наших гостей чай! Я вам сэйчас чайку сдэлаю, – говорил он, возвращаясь в кабинет, обращаясь уже к Розину, безошибочно определив в нём старшего.

А Алик уже успел мне на ухо шепнуть, для чего выходил директор в коридор на самом деле, а я, естественно, предупредил Розина. Конечно, мы и не собирались верить так вот просто всем словам служащих, которые нам встретились в клубе, тем более всё происходящее здесь, несмотря на отсутствие вооружённых людей, было нелогичным. В этот день и в это время здесь были все до единого штатные работники Дома культуры. Работал даже буфет с неимоверным количеством дефицитной любительской колбасы, которую буфетчица как раз раскладывала по холодильникам. Это вызывало большое сомнение лишь потому, что в городе почти никто и нигде не работал. Обходительность директора и его показная слащавость вызывали уже как минимум подозрение. А хозяин кабинета продолжал:

– Эё нэт, она уехала. А клуч толко у нэё…

– Извините, уважаемый, нам придётся не поверить в это и вскрыть сейф своими способами, – уже не уговаривая, а больше определяя дальнейшие действия, проговорил начальник отдела. – Действуйте! – обратился Розин ко мне.

Для меня это стало неожиданностью. «А, наверное, Валерий Витальевич вспомнил, что на Кубе мы проходили курс вскрытия дверей, сейфов и различных запирающих устройств, – стал размышлять я и примеряться к железному ящику, стоящему в углу кабинета. – Ну, для этого как минимум надо хотя бы какие-то отмычки и… что там ещё полагается?»

На выручку пришёл находившийся здесь же товарищ из первого отдела, Саша «Малыш». Его двухметровая фигура даже внешне вызывала уважение и нежелание возражать ему по любому вопросу. А его решительность – он меня отодвинул аккуратно своей ручкой в сторону – тем более.

– Юрич! Подожди минуточку… А ну-ка, принесите мне от наших водителей ключик для сейфа, – послал он одного из офицеров к Протасене, – там у него в комплекте автобуса должен быть. Вы его сразу узнаете, весит примерно три-четыре килограмма и по форме напоминает маленький ломик. Это и есть подходящий «ключик» для этого шкафчика.

Пока кто-то побежал к водителям, Саша взял железный сейф двумя руками и один, без посторонней помощи, вытащил его для своего же удобства на середину комнаты. Обследовав щель между стенкой железного ящика и дверцей, ударил в неё пару раз кулаком с такой силой, что дверь заметно погнулась… По помещению Дома культуры пошёл гул с перекатами, как будто бы от огромного африканского барабана.

– Ага! Поддаётся…

Ещё пара ударов, теперь уже прикладом автомата в угол полусогнутой двери позволила нашему «Малышу» просунуть пальцы в образовавшееся пространство, а далее рвануть дверь этого металлического ящика на себя с такой жестокостью, что замок вырвался от уже полусогнутой дверцы и… ларчик открылся. Всё это происходило на глазах у сначала ехидно ухмыляющегося начальника Дома культуры, а затем – ошалело понимающего, что дверь не устоит. Но он не успел сказать ни слова, потому что вскрытие ящика происходило стремительно, да и говорить ему было нечего… Когда посланный офицер прибежал с «универсальным ключом» от водителя, дело уже было сделано. Да, такого на сцене театра Дома культуры имени товарища Шмидта ещё ни разу не показывали, да и вряд ли покажут второй раз. На пол с грохотом упал брошенный ломик, дополняя «картину» Репина «Приплыли!» – сейф ремонту не подлежал. Начальник клуба, наверное, жалел, что всё же не нашёл ключи. Все присутствующие, кроме местных оперов и хозяина кабинета, заржали, видно ещё одновременно сбрасывая с себя то нечеловеческое напряжение, которое сопутствовало времени перед штурмом. Это был первый какой-никакой случай для разрядки обстановки, поэтому все смеялись даже больше, чем это предполагало происходящее событие. Но увидеть своими глазами, как человек голыми руками разорвал железный ящик, никому и никогда доселе не доводилось… Наверное, и Саша второй раз этого не повторит… Надо понимать то огромное внутреннее напряжение каждого из нас, в том числе и «Малыша», когда мы подъезжали к зданию клуба. Мы же были уверены, что нас ожидают здесь двести вооружённых боевиков! И того, что их здесь не было, мы в тот момент и не знали, и даже не предполагали. Тогда, когда по улицам Баку двигались к клубу наши автобусы, мы точно были уверены, что должны были встретить здесь тех, кого искали…

В сейфе оказался цинк с мелкокалиберными патронами от пистолетов типа «Марголин» и спортивной винтовки «ТОЗ». Пуля этого маленького патрончика опасна более чем на тысячу пятьсот метров дистанции и пробивает из-за своего маленького размера и большой кинетической энергии практически любой бронежилет, запросто убивая человека…

– Бутылки, патроны… Вот почему вы не хотели открывать сейф, – уже угрожающе заговорил опер местного КГБ, несказанно радуясь, что его инициатива вокруг событий, происходящих здесь, и выезд сюда становились хоть как-то обоснованными. – У вас здесь только что собиралось большое количество людей. Кто это? Где они?

Действительно, когда я ходил, осматривая залы, кабинеты клуба, у меня было такое ощущение, что всего десяток минут назад в этих же самых помещениях было очень много других людей. Я чувствовал это всем своим нутром и, казалось, ощущал теплоту окружающих меня незнакомых тел… Мне казалось, что здесь присутствует их недавнее, ещё оставшееся тепло, исходящее от разгорячённых движений и даже… запах их чужой одежды. Через некоторое время кто-то из наших действительно нашёл хорошо замаскированную, но полуоткрытую дверь запасного выхода. Дорожка, ведущая за огромный забор на территорию какого-то промышленного предприятия. Чуть позднее, сопоставив все факты происходящего, действия сторожей, какого-то другого персонала, появившегося в клубе, и самого директора, мы всё же сделали вывод, что люди здесь только что были… Сколько их? И с какой целью? Конечно, пока нам никто не ответил. Но мы все хорошо понимали, что приехали по правильному адресу.

В одном из больших и долго не предъявляемых нам кабинетов нашли большое количество окровавленных бинтов и ватных тампонов… Дверь этого кабинета пришлось взломать. А там, на столах, – как будто бы кто-то кому-то оказывал медицинскую помощь… Причём этих медицинских операций, судя по всему, было много. Спрашивать у местных работников Дома культуры: «Что здесь происходило?», по нашему мнению, было бессмысленно. Они все, как один, удивлённо моргали «честными» глазами и повторяли: «Я всего лишь здесь работаю, а что происходит, не знаю…» При всём при этом отношение к нам было даже больше нормальное, чем враждебное. В глаза нам улыбались и общались достаточно свободно и приветливо…

Юра Инчаков, наблюдая эту метаморфозу, это перерождение человека в какую-то неузнаваемую враждебную машину, понимая их лицемерие и ложь, весь кипел и горячился: «Почему? Почему это происходит? Буквально любой из них несколько недель назад был совершенно другим человеком. Они все до одного были советскими людьми…» Юра отвёл меня в сторону и спросил:

– Ты помнишь, когда по приезде нас поселили в гостиницу «Апшерон»?

– Конечно, помню.

– Так вот, я задержался внизу, на первом этаже, и поднимался уже не вместе со всеми в лифте на наш верхний этаж. Я был вдвоём вместе с кем-то из наших прапорщиков. В лифт с нами зашли несколько азербайджанцев. Они говорили на своём языке, что-то обсуждали и были очень возбуждены. Я, честно сказать, и не обращал внимания на них, ну, молодёжь и молодёжь. Мало ли чем они озабочены. Но… Они уже вышли из лифта, и дверь кабины уже почти закрылась, и… один из них ногой придержал полузакрытую дверь и в щель, когда ни ответить ему, ни достать его было невозможно, проговорил, обращаясь к нам: «Мы вас, русских, пока не трогаем, но имейте в виду: с армянами разберёмся и за вас возьмёмся. Всех поубиваем!» Затем он убрал ногу, и дверь резко закрылась, а мы остались, как будто бы плевок на лице закипел. Для меня это явилось открытием тех реальных отношений моего родного советского народа ко мне как к русскому и военному. Честно сказать, я… ты понимаешь, я не испугался и не боюсь этих сосунков, но… Мне стало не по себе от лицемерия и подлости, от предательства тех, кого я всю свою жизнь считал своими, родными и дорогими. Меня все до одного учили, что мы братья и есть вместе одно целое, неразделимое и близкое, а оказалось, что этой молодёжи кто-то говорит другие слова… Или у них это в крови, впитанное с молоком матери? Но по-любому, это во мне вызывает какую-то необъяснимую злость и ненависть. Только от его небольшой фразы с меня сразу же слетела вся интернациональная братская суть. Я не хочу этого, но именно они меня делают националистом… И все эти здесь, в клубе. Они издеваются над нами, считая нас как минимум дебилами, с которыми можно обращаться и разговаривать так, как они разговаривают с нами. Знаешь, хочется взять и поставить их на своё, предназначенное… место… А приходится улыбаться. Но они сами бегут к той невидимой черте, перейдя которую умоются кровью. Они сами несутся сломя голову в мир, в котором останутся одни со своим национализмом и гордостью великого и неповторимого народа. И я им не желаю успехов на этом пути. Я сюда ехал, чтобы помочь им, а они сами меня так быстро попросили этого не делать… Ну что ж, сами виноваты…

Слова Инчакова для меня стали тоже холодным душем, и то, что произошло с ним в гостинице десять дней назад, он носил это в себе, как мудрый человек, чтобы не настроить нас всех сразу на ненависть. Он жил с этими мыслями, прислушиваясь к себе. Может, этот молодой человек – случайность в большом коллективе людей, который зовётся азербайджанским народом, может, таких немного? Так зачем делать скороспелые выводы и настраивать всех: и своих подчинённых, и начальников на агрессию против всех сразу? Он, Юра, единственный, который всё время повторял, и теперь я вспомнил это, напоминал, чтобы никто из нас не расслаблялся, что ситуация – намного сложнее, чем она представляется кому-то, и даже хуже того. Я обратил внимание, что Юра стал особенно щепетилен даже в еде. Он перестал покупать любые продукты в местных магазинчиках и перестал питаться в местном управленческом буфете. И нас с Кшнякиным быстро убедил, что быть голодным полезнее, чем съесть что-либо не то из рук продавца, который улыбается тебе в глаза, а какую иголку засовывает в продукты, продаваемые тебе, – неизвестно…

Исходя из этого, оставив оперов и Розина беседовать с начальником клуба, я, вместе с Кшнякиным и Инчаковым, озаботился организацией обороны объекта. Каждый из наших офицеров знал, что делать. Кто-то уже дорисовывал схему здания, прилегающих улиц и даже района в целом. Очень пригодилась карта, добытая нашим водителем Протасеней. Распределились и заняли позиции для отражения возможного нападения. Правда, в это особенно не верилось: «Кто посмеет напасть на сотню вооружённых и хорошо подготовленных спецназовцев?» Но всё равно, как положено, нарисовали так называемые «карточки огня» и каждому определили сектора для стрельбы.

Наступал вечер. Смеркалось. Вокруг помещения Дома культуры засветились фонари уличного освещения.

– Непорядок это! – сказал Кшнякин, глядя на зажигающиеся лампочки на улице. – Мы здесь с этим светом будем через хорошо просматриваемые огромные окна нашего здания как на ладони… На улице свет на ближних подступах надо убрать! Как вы думаете? Оставить только дальний свет. Ближний свет будет слепить нам глаза, а оттуда, из тени противоположной стороны улицы, будет удобно вести огонь…

Все задумались, оценивая его слова…

– Да, он прав. Фонари надо погасить. Но не из автомата же по ним стрелять!

– Зачем автомат? Для чего выдали вот это? – показал Валерий Иванович пистолетик в мягкой кобуре у себя на поясе. – Как специально для этого придумали…

Валерий Иванович, взяв с собой Инчакова, вышел на темнеющую улицу. Они вдвоём, ловко прицеливаясь, затушили все окружавшие здание фонари. Со стороны это выглядело, как некое волшебство. Всё происходило почти в полной тишине. Как будто бы передача некой энергии из поднятых рук офицера спецназа в сторону светящегося столба… и сверху сыпались осколки от разбитой лампочки. Звука выстрела слышно не было, а пистолета в его крупных руках – не видно. Жужжание какого-то «шмеля», удар по колпаку фонаря, и разбитая лампочка осыпается вниз… Вернулись весёлые и возбуждённые неожиданно придуманным самими развлечением.

– Ну вот! Так значительно лучше… Согласны?

– Согласны… – ответил я, – только надо вернуться и гильзы от спецпатронов собрать.

– Ах, ты… Да-да! Сейчас соберём, – засуетился Валерий Иванович и помчался с Юрой собирать гильзы на уже тёмной улице.

В ожидании чего-то непонятного мы провели пару часов, уточняя диспозицию и действия каждого из нас на случай отражения атаки. Сидели в тёмном здании, окружённые неприветливым городом, и рассуждали о происходящем.

– Почему же так происходит, что это вдруг азербайджанцы накинулись на армянские семьи и давай их бить и крушить? Веками жили вместе, дружили, женились, совместно праздники проводили. И «вот тебе, бабушка, Юрьев день!» – начал разговор кто-то из темноты.

– Потому что одни – мусульмане, а другие – христиане…

– Да нет! Ерунда это. Большинство ни в Бога, ни в Аллаха не верит…

Голос из темноты на это откликнулся: «Так, между прочим, скажу: Бог и Аллах – это одно и то же!»

– Ну, я в смысле того, что вера здесь ни при чём… Большая часть людей у нас уже давно материалисты и коммунисты. О Боге давно никто не думает…

– Не скажи. В этих республиках вера намного сильнее пронизывает общество, чем у нас где-нибудь в Рязанской или Костромской областях. Если бы не парткомы, здесь мечетей было бы намного больше.

– Да какая разница, кто, как и какому Богу молится? Дело – не в вере…

– Это точно! Дело – в её отсутствии!

– …

– Ого! Кто это так глубоко копает? – вступил в разговор ещё кто-то.

– Считай, что это – голос свыше! Когда сюда ехали и из автобусов выскакивали, про Бога, наверное, каждый вспомнил? А потом кто-то вдруг говорит, что дело не в вере!

Именно в этом дело. Не нам определять, что есть на земле правильно, а что нет. Себя-то не обманешь. Была бы вера, не было бы такой расхлябанности людской.

…Помолчали, покурили тихонечко в кулачок, чтобы не видно было огонька от сигаретки.

– Из-за земли всё! Из-за Карабаха…

– Разговор с рабочими Дома культуры помните? – спросил, обращаясь и ко мне, и ко всем сразу Алик, который сидел рядом и пока в разговоре не участвовал. – Мужик один, такой взрослый, громче всех орал, что армян надо убивать… Что в Карабахе они убивают азербайджанцев, и за это надо мстить… Помните его? Мы ещё с ним спорили, что факты издевательств над армянами есть, а над азербайджанцами в Карабахе – нет. И про Карабах рассказывают лишь из уст в уста… приезжие и что верить им трудно, а здесь, как убивают армян, мы видим своими глазами… Помните, я долго с ним потом ещё отдельно разговаривал?

– Помним-помним, Алик! И что? – остановил я его пересказ.

– А то, что когда я с ним уединился… Он мне такое сказал!..

– ?

– Он мне сказал, что ему приходится громче всех орать против армян, потому что… У него в доме спрятана семья армянская! И чтобы отвести от себя подозрения, ему приходится ходить вместе со всеми… ходить и орать: «Бей армян!» Короче, чтобы его не заподозрили в этом…

Никто не спешил как-то прокомментировать услышанное и высказать своё суждение. Вообще, конечно, сказанное Аликом, с одной стороны, объясняло хоть как-то происходящее с нашим родным народом, поясняло, что далеко не все сошли с ума и среди нас ещё много порядочных и честных людей. С другой стороны, не могло объяснить, почему эти порядочные люди не предпримут усилия, чтобы остановить нахлынувшие жестокость и безумие! Неужели это стадное чувство толпы сильнее разума? Ведь их же, нормальных, должно быть значительно больше?! Ведь большинство местных, с кем нам удавалось встречаться и разговаривать, – были нормальные, адекватные и разумные граждане. Что это? Нас боялись и с нами не откровенничали? Нас ненавидели и поэтому лгали? Или мы, несмотря на свои знания, образование, ничего не понимали, что творится. Кто же так далеко ушёл в развитии сегодняшнего общества… Ушёл так далеко, что даже мы уже не могли понять происходящее? Неужели уже зародилось что-то из следующей формации человеческих отношений, которые нам, судя по всему, не понять до конца своей жизни. Неужели мы – уже отработанный материал, который, не зная этого, ещё будет продолжать какое-то время носиться с автоматами по улицам наших городов, спасая неведомо кого и не понимая, ради чего? Неужели мы не сможем спасти их? Неужели в этой гонке мы потеряем себя?

– А не сказал он тебе, куда делись люди из этого клуба? – спросил кто-то.

– Нет, не сказал…

Через пару часов нам поступила команда: «Сниматься и выдвигаться обратно в здание Комитета!»

И ещё ровно через три минуты здание опустело, и наши автобусы и грузовики покатили уже по ночному городу. Убеждать нас, что холодный мраморный пол Дома культуры имени уважаемого товарища Шмидта лучше «наших» спальных кабинетов в здании КГБ, было абсолютно не надо… Мы все были впервые за сегодня так довольны приказом, поступившим от руководства, что вечером устроили даже праздничный ужин с тушёнкой и шоколадом из сухих пайков. Но сегодня был особенный стол… Мы впервые за несколько последних дней наелись колбасы. В буфете Дома культуры завода Шмидта была колбаса. Юра Инчаков очень быстро убедил всех: «Поскольку нашего приезда «царица колбасных изделий», буфетчица, ждать не могла, значит, колбаса предназначалась для других и качество её хорошее. Давайте, скидываемся и покупаем, на все деньги, сколько есть…» Мы все накупили в буфете свежего диетического деликатеса и были счастливы от той маленькой удачи, которая улыбнулась нам в виде неожиданного разнообразия меню на вечер и утро следующего дня.

Посетили друзей из соседних отделов. Выпили вместе по сто грамм фронтовых и… опять вернулись к разговору о событиях, происходящих в Баку.

– Конечно, всё из-за Карабаха, – начал разговор Кшнякин.

– А мне всё же кажется, что Карабах – это был уже повод, причина – в другом, – возразил ему Инчаков.

– Всегда такие конфликты начинала армянская интеллигенция. Разогреют народ своими подстрекательствами и затем отходят в сторону, а народу разгребать приходится. Причём разгребают это простые армяне. Да и вообще, почему к армянам так давно приклеилось это понятие, «геноцид»[100]? А потому, что они, так активно распространяясь по земле, не могут ни с кем ужиться…

– Да брось ты. Армяне, наоборот, – наиболее уживчивые и миролюбивые люди. То, что они здесь, в Азербайджане, оказались наиболее образованной и грамотной частью населения, – это не их заслуга. Это недоработка азербайджанцев. Если одни работают, учатся, вкладывают всё своё старание и умение в детей, а другие «кайфуют»: чай пьют, а потом обижаются: «Почему это я так плохо живу? Это несправедливо, хочу отобрать у него нажитое…» А что сейчас происходит? Не против армян совершаются действия. Национальность – это повод! Причина – в имуществе! Это человеческая зависть, возведённая на время кем-то в национальную черту: «Почему кто-то живёт лучше?» Национализм – это явление временное, и возникает тогда, когда кто-то решает для себя другие проблемы… Здесь этой болезнью болеют азербайджанцы…

– Ну, это уже полный бред! – высказался я. – Ты хочешь сказать, что есть плохие национальности, а есть особенные? Так это уже было у Гитлера… Я скажу вам так, и вы не хуже меня это знаете: «И среди армян, и среди азербайджанцев есть великие умы и есть великие подлецы!» Так же, как и среди русских и любых других национальностей…

– С этим – согласны. Только скажи, кто это сегодня на улицах Баку кричит, грабит и убивает? А то, что он убивает по национальному признаку или из-за грабежа имущества, становится уже и неважно! Потому что он действует по законам пещерного человека: «Мне понравилась ваша квартира, женщина, палка-копалка… Могу убить, захватить, потому что нас больше и мы здесь сильнее. Это – чисто первобытные инстинкты. И почему вдруг в развитой и культурной нации они так слепо и бурно проявились? У людей, живущих сегодня, в период развитого социализма, а не тысячу лет назад! Проявились и у азербайджанцев, и у армян… У меня ответа нет! Это выше моего понимания…

– Потому что это повод, а не причина.

– …

– А зависть?! Как я сказал, «возведённая в национальную черту», так это пройдёт. И пройдёт, мне кажется, довольно быстро. Так быстро, как только сами они окажутся в подобном положении. Жаль, что к человеческим отношениям они уже не вернутся. Будут жалеть о тех прошлых днях, плакать на плече у русского брата, а уже – всё. Десятилетиями ненависть будет окружать эти земли…

– Что такое «хорошо», человек может понять, лишь сравнив с тем, что такое «плохо», – заключил я. – Для этого надо время, которое покажет, можем ли мы жить лучше, или всё происходящее приведёт ко времени, где будем только жалеть о прошлом…

С такими мыслями, ни до чего не договорившись и не закончив вечный спор о национальностях, мы все улеглись спать.

* * *

Рано утром, ещё не было и семи часов, опять собрались в кабинете заместителя начальника КГБ Азербайджана…

Его распоряжение нас порадовало! И поразило…

– У нас появилась информация, что около двухсот вооружённых боевиков собираются в помещении Дома культуры завода им. Шмидта. Это почти в центре города. Необходимо прямо сейчас выдвинуться туда и прекратить антиконституционные действия. Задача – не допустить этого сборища. Всех разоружить! Зачинщиков – арестовать! Мероприятие проводит отдел Розина, ему придаются первый отдел ОУЦа и отдел из «Альфы». С вами выезжают также два оперработника из местного аппарата КГБ, которые «обслуживают» это предприятие… Если вопросов нет – выезд немедленно! Всё, все детали обсудите по дороге…

Я наклонился к Инчакову и сказал: «Сеанс повторного кино какой-то… По-моему, вчера он говорил точно такие же слова? Или?» – и посмотрел в лицо друга, пытаясь понять, не сошёл ли я с ума. Юра улыбался, глядя на начальника так открыто и широко, как ребёнок, получивший большую конфету. Я даже испугался за него. «Это не я тронулся мозгами, а…»

– Подождите, подождите… Мы же вчера там были! – встал со своего места Розин и стал говорить, не веря, что команда правильная и здесь не закралась какая-то ошибка…

– Ночью поступила информация, что после вашего отъезда там вновь собрались люди! Поэтому – выезд немедленно.

На это ответить было невозможно. Но всё же некоторое время понять и переварить сказанное нам потребовалось. Опять, посидев почти в полной тишине пару минут, мы встали и двинулись выполнять приказ. Молча, без суеты и разговоров, опять разместились уже по прогретым и готовым к движению автобусам и направились штурмовать Дом культуры во второй раз…

А минут через десять мы ехали уже по знакомому маршруту, по ещё полусонному городу. Единственным отличием от вчерашнего дня было то, что теперь мы знали, куда едем. Но пока не знали, что там нас ждёт. Теперь мы хорошо представляли обстановку и даже расположение здания. Состав, сидевший в автобусах, был тот же, но теперь с нами не было приданного армейского спецназа… Некоторое время, пока отъезжали от огромного здания КГБ Азербайджана, все, и я в том числе, пытались разглядеть силуэты уже знакомых нам армейских грузовиков, но они так и не показались… Тогда, вчера, они ничем нам не помогли, потому что не было боя, не было стрельбы, но их присутствие оказалось для нас настолько необходимым и важным, что забыть это стало уже невозможно… И вдруг сегодня – их нет! Жизнь, видно, укатила их по другому маршруту, и неизвестно теперь, где и когда мы пересечёмся. Мне тогда подумалось только одно: «Дай Бог, ребята, чтобы вам всегда сопутствовала удача!»

А наши автобусы катили по городу, приближая всех к приключениям нового дня. Чем ближе мы продвигались к этому, теперь, в нашем понимании, – легендарному зданию Дома культуры завода, тем внутреннее волнение и дрожь вновь проявлялись сильнее и сильнее… Теперь нам сказали: «Они точно – там!»

– Может, сразу им в окно пару раз из «Шмеля» выстрелить? – предложил Кшнякин. – Чтобы больше негде было собираться…

На его предложение никто серьёзно не ответил. Хотя, с удовольствием, выдали пару шуток по поводу всеобъемлющей силы гранатомёта и убедительности довода огнестрельного оружия против доводов словесного характера…

Конечно, из нас серьёзно никто и не собирался стрелять без разбору направо и налево. Да и вообще, к выстрелу из гранатомёта, да даже из автомата, в сторону людей мы все относились настолько требовательно и щепетильно, что такие слова, высказанные сгоряча, не расценивались как серьёзные даже в мыслях. Это был, что называется, словесный трёп. Но всё равно мне показалось, что всё происходящее не было случайным! Ни повторяющиеся события этого утра, ни возникший разговор об оружии, – всё не случайно. Мы всё дальше и дальше отдалялись от мирной жизни и, как это ни странно, с удовольствием были готовы нажимать на спусковой крючок. Мы, взрослые, ответственные люди, становились всё проще и примитивнее. Мирная жизнь превращает человека в человека созидающего, а военная жизнь, тем более – война или некое приближение к войне и смерти, делает человека разрушителем. «Подумать только, – вдруг пронзила меня ужасная мысль, – как легко, не задумываясь, мы вчера стреляли по фонарям! Как какая-то детская забава. Страшно подумать… Да и к нормальному человеку никогда и не придёт подобная мысль… Попробовал бы ты сделать что-то похожее в городе, в мирной обстановке?» Неужели нам не случайно кто-то создаёт такие условия, в которых когда-то именно нас заставят выстрелить просто в гражданского человека? Не в солдата в форме врага, а в гражданского человека нашей страны? Судьба как будто бы специально проверяет нас «на вшивость»! Если бы такие команды получали другие, менее подготовленные и менее психологически устойчивые люди, то события в этом городе развивались бы уже по-другому… Где-то уже были бы убитые! Череда смертей и крови покатилась бы огромным комом по стране и по миру. Могло ли произойти по-другому? Нет! Не могло. Выстрел всегда вызовет выстрел в ответ. На самом деле, мы стояли настолько близко к гражданской войне, что не задумываться об этом уже не могли…

Вчера вечером кто-то рассказал услышанное о происшествии в городе: «Стоя, на блокпосту, солдаты, наверное, первогодки, из любопытства и из-за бесконтрольности, постреляли… так, от нечего делать, – в сторону толпы людей, находившихся далеко и ничего не подозревающих! Ни демонстраций, ни выступлений там не было. Люди вообще занимались своими мирными делами. Никто не пострадал. Но! Это я к тому, надо ли бояться человека с ружьём? Такого – надо! От такого надо бежать сломя голову, пока так, ради интереса, он не захочет «поковыряться» в тебе ножичком. Любопытство в человеке, помноженное на его тупость, заставляет иногда усомниться в том, что все люди – нормальные. Но именно это сомнение как раз и говорит: «Будьте всегда внимательными. А когда тебя окружают люди с оружием – тем более…» Среди всех: и военных, и гражданских всегда найдутся «индивидуумы», которые ждут своего часа, чтобы начать стрелять. Причём стрелять будут метко. Чем длительнее по времени будет происходить такая неразбериха в череде событий, чем дольше мы будем находиться в непонимании, что происходит, чем больше прольётся невинной крови, тем дальше мы отодвинемся от «точки невозврата». Нет, не то что мы станем другими. Нет! Мы просто никогда не сможем вернуться к разговору между собой и к разговору с собой, прежним. И никогда уже не узнаем о том, кто прав и почему это произошло…

В голове у меня от этой череды мыслей крепко засела одна: «Я не буду стрелять первым! Что бы ни происходило – я не буду стрелять первым…»

Почему люди, испытывающие дружбу и любовь друг к другу, стоит лишь им заспорить о социальном устройстве, политике, религии, даже если они до этого момента были почти похожими, становятся непримиримыми врагами? Ведь до этого разговора всё было так хорошо? Может, всем надо запретить, под страхом лишения нас чего-то дорогого, вообще даже разговаривать по этому поводу? Почему непреодолимая вражда начинается, когда мы разговариваем об общественном устройстве, государствах, политических партиях, национальностях, вере? Мы желаем своим противникам в этих случаях смерти и только смерти. Мы готовы разорвать их голыми руками, как вчера был разорван железный сейф Сашей «Малышом». А ведь для рождения каждого из нас ни государство, ни партия, ни религия усилий не приложили. Мы появляемся на свет без их участия. Родители – да! Они старались, мучились, рожали, растили. А эти, другие… Они присоединились потом. Одни сказали: «Мы отвечаем за тело», другие сказали: «А мы отвечаем за душу…», а кто-то – за всё сразу. Например, у нас, в Советской стране, и жизнь, и душа принадлежат партии. Именно она научилась рассказывать нам о правилах так красиво и убедительно, что поспорить с этим никому из нас до сих пор не удалось… Партийные начальники или кто там ещё, внушили нам, что всё происходящее в душе, – это на генетическом уровне! Нет, извините! Это всё – приобретённое с помощью общества, воспитателей и школы. Ни генетика, ни сам человек отношения к этому не имеют. Это они, наши идеологи-воспитатели, внушили нам ненависть к чужому и противоположному! Противоположному – в вере, к противоположности в социальном и государственном устройстве. Если ты не таков, ты имеешь право только на одно – умереть! А если ты думаешь не так, как тебе предписано, ты – изгой.

С такими нехорошими мыслями, наверное, приходящими от усталости, напряжения, а может быть, просветления перед чем-то необычным, мы подкатили к Дому культуры.

Всё происходило здесь так же, как и вчера. Несмотря на ранний час, два седоволосых человека сидели на продавленных стульях около входа, попивали чай из маленьких стеклянных чайных стаканчиков. Их глаза опять, как и вчера, стали расширяться всё больше и больше от стремительного приближения разношёрстной толпы людей с автоматами и гранатомётами… Правда, в этот раз они успели вскочить и поднять руки вверх. По их глазам невозможно было понять, ждали они нашего появления или…

– Ага! Привыкают к нам, – успел я обронить фразу бегущему рядом Инчакову, когда они вскочили с поднятыми руками.

– Точно! А директор при виде нас… начнёт сам сейф ломать…

В помещениях Дома культуры, кроме неприветливого человека, который оказался заместителем директора, никого больше не было. В его кабинете, который раньше был директорским, а теперь по праву наследования принадлежал ему, сиротливо стоял в углу тот же самый, сморщенный от нашего с ним знакомства, сейф.

Такое же кислое, сморщенное лицо было и у новоиспечённого начальника. В этот раз, хорошо зная маршрут к запасному выходу, я с частью людей первоначально кинулся именно по этому пути. Дверь оказалась закрытой, но не на замок, а заваленной или припёртой с противоположной стороны. Пока провозились пытаясь сначала безуспешно выбить её, а потом – всё же пришлось через окна выйти, чтобы дверь освободить от приваленной к ней уличной скамейки, – прошло время. Если кто-то и успел юркнуть в это отверстие, под названием запасной выход, то догнать его уже было невозможно. Убежать отсюда, в эту дверь, за минуту двести человек не могли уж точно…

– Что происходит? Почему нас сюда гоняют? Кому это надо? – сыпал вопросами Кшнякин. – Что это за ерунда такая? Я впервые такое руководство вижу… Неужели конец?

Опять по телефону и радиосвязи сообщили: «Находимся на месте! В Доме культуры, кроме работников учреждения, посторонних людей не обнаружено. Признаков совершения преступлений в соответствии со статьёй УК Азербайджанской ССР[101] не обнаружено. Сообщите наши дальнейшие действия. Розин».

Вчера ночью, после приезда, один из наших офицеров специально проштудировал и выписал статьи уголовного кодекса, чтобы точно знать, как сказал Розин, чем мы теперь занимаемся. Поэтому доклад был, что называется, с подтекстом…

Пока там, «наверху», принимали решение, мы, опять заняв круговую оборону, болтались внутри здания. В этот раз, случайно или нет, сам ли я искал повода, но у меня завязался разговор с новым директором Дома культуры. Это был мужчина около сорока пяти лет, который, в отличие от подобострастного поведения вчерашнего начальника, был настроен куда более агрессивнее и решительнее в связи с нашим появлением. Он не стеснялся в выражениях и в оценках сегодняшних событий. В отличие от вчерашнего директора, он очень грамотно и даже изысканно говорил на русском языке.

– Вы думаете, это само собой разрешится? – начал он разговор о событиях в городе. – Нет! Не рассосётся, потому что причина – не на поверхности… Это результат ошибки национальной политики за все годы Советской власти, а может, даже и больше… Посмотрите, уважаемый, – обращался он ко мне как к своему оппоненту, – всё происходящее говорит, что события в Сумгаите – это акция, специально подготовленная и спланированная армянскими националистами и центром в Москве. Почему это Горбачёв на следующее утро после погромов в Сумгаите даёт обещание делегации из Армении решить вопрос в пользу Армении? Ведь это он сказал: «Под сегодняшним контролем произойдёт маленький «ренессанс» для Нагорного Карабаха». Ведь вы же сами это в центральных газетах написали…

– Что сказал? Ренессанс? – спросил я. До этого историю о приезде армянской делегации к Горбачёву я ещё не слышал. – Может, он хотел сказать «реверанс»?..

– Да какая разница в слове? Хотя часто над его выражениями даже мы, азербайджанцы, смеёмся… Смысл в том, что он поддержал позицию одной из конфликтующих сторон. Он не имел права этого делать. Чтобы разжечь любую тлеющую точку межнационального конфликта, надо занять сторону одной из противоборствующих сторон или даже просто высказаться, что, мол, эти правее тех и – всё, можно уходить. Считай, что бензина подлил в костерок. Так будет полыхать, что отходи и грейся…

– Если бы Горбачёв этого не заявил, то митинг в Ереване на Театральной площади, который насчитывал около полумиллиона человек, – снёс бы на своём пути всё, – ответил ему за меня Инчаков. – А так это заявление генерального секретаря успокоило митингующих, и люди разошлись…

– Знаете… – возразил директор, – может, там люди и разошлись. Не знаю. Зато здесь собрались! Это заявление навсегда оторвало народ Азербайджана от этого самого генерального секретаря…. Такое мог заявить только человек, который продумал, что произойдёт дальше. Я всё-таки далёк от мысли, что он ну… извините, – дурак… Я теперь живу с мыслью: «Ему не нужны азербайджанцы!» А если ваш КГБ не знает, что это – акция, спланированная армянскими националистами, то… – мы и без этого самого КГБ в этом не сомневаемся…

Пока директор Дома культуры напирал на меня с такими крамольными мыслями, в голове у меня шла своя внутренняя беседа с самим собой, подтверждая многое, в чём я уже и не сомневался, но спорил ещё с тем, с чем был пока не согласен. Теперь, перед выездом в эту командировку, мы были подготовлены значительно лучше. Тем более в моей группе был вновь пришедший офицер, окончивший Высшую школу КГБ, азербайджанец по национальности, имеющий хороший оперативно-боевой опыт. Были в отделе и армяне… Честно сказать, пытаясь разобраться в хитросплетениях происходящего, я очень много времени провёл в беседах с ними. И Юра Апинян, и Карлен, и Али, – были очень эрудированными и начитанными людьми. А историю событий и вокруг Карабаха, и Сумгаита они знали не только из материалов прессы и документов партии, но из закрытых источников, скрупулёзно изученных ими во всех наших секретных библиотеках. К тому же их многочисленные родственники, проживающие и в Республике Азербайджан, и в Армении, и во всей нашей огромной стране, рассказывали им о информации, которую не знали даже местные кагэбэшники и которая не публиковалась ни в каких закрытых источниках. Всё, что я знал тогда, – была их заслуга…

Сумгаит – из серии страшных событий современной советской истории, разобраться в которой практически невозможно. Почему-то замалчивание и тайные интерпретации, непонятные нам, привели только к провокациям и лжи вокруг этих дней. Если добавить к этому стремление замолчать сумгаитскую трагедию, чтобы «успокоить» общество, стремление армян максимально их раздуть, изобразив продолжением геноцида 1915 года, а стремление азербайджанцев – свалить всё на армянскую провокацию, раздув таинственную роль одного из самых активных погромщиков, – сумгаитского рабочего-уголовника, какого-то там Григоряна, мы должны будем признать, что правдивая картина сумгаитских событий вряд ли когда-нибудь будет восстановлена… Но ясно, что в Сумгаите взорвалась (сама ли взорвалась, или кто-то бросил спичку?) горючая масса недавно прибывших из деревни и образовавших низы городского общества носителей традиционалистского сознания, приобретающего в городских условиях специфически криминальный оттенок…

Некоторые поговаривали, по крайней мере, в этом был уверен Али, что сумгаитские погромы были организованы «армянскими националистами», чтобы дискредитировать азербайджанцев. Армянские заговорщики якобы загодя установили скрытые камеры в местах будущих погромов, и отснятая пленка незамедлительно распространялась по информационным агентствам всего мира. Сумгаит, по мнению некоторых, вообще был ареной международного заговора против Азербайджана, подготовленного ЦРУ совместно с русскими и армянами с целью развала Советского Союза. Версия его связей базировалась на фактах, которыми он сыпал… Одним из таких фактов являлось то обстоятельство, что накануне событий сумгаитские армяне сняли со своих счетов в местных сберегательных кассах практически все свои деньги. Другой факт – это участие в погромах армянина, этого самого Эдуарда Григоряна, который якобы стоял за всеми сумгаитскими погромами. Уроженец Сумгаита, он после смерти отца, армянина, воспитывался русской матерью. У него было три судимости. Судя по одной версии, во время беспорядков Григорян подстрекал других к бесчинствам, а по другой версии, Григоряна принудили примкнуть к погромщикам его фабричные приятели-азербайджанцы… Ещё по одной из версий – резня в Сумгаите была организована для того, чтобы дискредитировать Горбачёва и его перестройку. Некоторые считали, что к армянским погромам имела отношение местная мафия, руководимая бывшим главой КГБ республики Гейдаром Алиевым, который в 1987–1990 годах находился на пенсии. (Это одна из версий… Она активно пропагандируется противниками Гейдара Алиева.)

Перед самым выездом в Баку Али рассказал мне историю, которая была им услышана от одного его родственника, работающего в прокуратуре: якобы имеются факты, свидетельствующие в пользу версии, что Сумгаитский погром был тщательно спланированной акцией. В город заблаговременно были завезены булыжники, местные функционеры составили списки армян, присутствовавших на митинге 27 февраля, которые прибыли на площадь по указанию руководителей предприятий и учреждений, толпе бесплатно раздавали водку и наркотики. На промышленных предприятиях заранее было изготовлено холодное оружие (заточенные арматурные прутья, пики, ножи и т. п.). В ряде районов были отключены телефоны. Партийные и советские органы власти бездействовали. Сумгаитская милиция в ряде случаев содействовала погромщикам. Проблема в том, что и сегодня здесь, в Баку, среди населения города все эти версии пересказывались друг другу по секрету из уст в уста, а затем и открыто, но только уже с ужасающими подробностями, после чего у многих сдавали нервы, и люди готовы были взяться за оружие… Тот же самый, последний вариант, – «о спланированной акции» затем, в ходе проверки Генеральной Прокуратурой СССР, отпал, потому что факты не подтвердились, но об этом уже никто не говорил. Но в этом молчании осталось ощущение спланированных событий… А может, прокуратура не смогла докопаться до истины? Или утаила эту информацию, чтобы не разжигать националистические настроения? Я не был удовлетворён ни одним, ни другим ответом. Я перестал верить официальной информации безоговорочно. Я научился собирать правду из разных источников. И, честно сказать, обсуждая и осмысливая и факты, и домыслы, уже не всегда чётко представлял, где ложь, а где правда.

А подкованный директор продолжал:

– Вы знаете, что армяне никогда не называют азербайджанцев азербайджанцами? Они говорят – «турки». И турок считают виноватыми в геноциде в начале века, в период Первой мировой войны, и вся эта ненависть тянется оттуда… И в Карабахе их ненависть не к азербайджанцам – там выплёскивается ненависть к туркам. Просто «под рукой» есть только мы…

– Но Советская власть передала эти земли в распоряжении Азербайджана, а земли-то исконно… – начал было возражать я, и хотел сказать: армянские.

– Только, прошу вас, не надо занимать чью-либо сторону, – перебил меня директор. – Мы это уже обсуждали, ни к чему хорошему это не приведёт… А что касается того, какой народ участвовал в беспорядках в Сумгаите… Там были и русские, и украинцы, и татары, да почти все национальности. Что, на площади в Баку сегодня только азербайджанцы собрались?

Короче, директор добил меня своими рассуждениями окончательно. И то, что он был во многом прав, я внутренне не сомневался, хотя внешне мы все пытались ему возразить, что, мол, важнее дружбы между народами ничего нет… Он так скептически выслушал эти слова, что даже обратного нам доказывать не стал. Он только сказал:

– Всегда и везде люди будут дружить не за кого-нибудь, а против. Даже у нас в Советском Союзе был интернационализм – против… капитализма!

* * *

В здании Управления как будто бы ничего не изменилось. Обратно мы вернулись часа через три. Автобусы, въехав во двор, заглушили двигатели. Все сидели внутри, некоторые даже спали, прикорнув каждый на своём сиденье. Выходить никто не хотел.

– Может, пока не стоит разгружаться? Валерий Витальевич! – обратился Инчаков к Розину. – Сходим в штаб, получим новую задачу и поедем дальше. Что через всё здание с вещами таскаться?

Розин посчитал идею правильной и, взяв меня с собой, пошёл в штаб. Остальные остались в автобусах. Так же работала печка для сжигания документов, носились сотрудники с красными от недосыпания глазами. Многие из местных были даже небритыми. Всего неделю назад неопрятно одетого или небритого сотрудника увидеть здесь было просто невозможно. Дисциплина в центральном аппарате КГБ Азербайджана всегда была на очень высоком уровне. А теперь на красивых лицах оперов проглядывала чёрная щетина, особенно проявлявшаяся именно на этих лицах какой-то обречённостью и запущенностью. Мне, когда мы выходили из автобусов, столкнувшись с группой молодых сотрудников, почудилось, что они избегают смотреть нам в глаза. Несколько офицеров, которые тоже куда-то спешили, почему-то отвели взгляды и, проходя мимо нас, смотрели в землю. А ещё неделю назад при виде нас они улыбались. Ещё неделю назад они верили в то, что всё будет хорошо. Что это? Почему? Неужели они считают себя виноватыми в происходящем сегодня? Или виноваты мы, что приехали сюда и мешаем им работать? Или, может быть, как местные, они знают ответы, которые ещё не понятны нам? Неужели мы с ними уже не коллеги? Что произошло за последние недели или месяцы, а может, за последние годы? Неужели плоды перестройки настолько пагубны и вредны, что разрушают систему изнутри? Но ведь Горбачёв, наш обожаемый и любимый генеральный секретарь, предать нас не может. Он, наконец, такой открытый и близкий к народу, так убедительно и красиво говорит. Мы верим ему. Мы готовы умирать во имя дела партии. Партия для нас – святое! Партия подвести не может!

В кабинете у высокого начальства Розин рассказал об итогах нашей поездки. Я стоял рядом и слушал доклад шефа. Невысокий человек, в отличие от рядовых сотрудников, выбритый и выглядевший свежо, выслушав доклад, разрешил всем отдыхать:

– Ждите очередных команд, – сказал он напоследок. Я ждал от него хотя бы каких-то пояснений, что мы делали в Доме культуры завода. Но никаких комментариев не последовало. Почему? Что: он не знает или он не считает нужным говорить об этом нам? Розин отпустил меня, чтобы я передал команду ожидающим в автобусах людям, а сам остался что-то обсудить в штабном кабинете. Не хотят говорить при мне, подумал я, когда шёл по коридору… И не надо!

Когда через полчаса Розин вернулся в наши «спальни», первым делом он сказал:

– Первая группа, на выезд! Через десять минут сбор в автобусе…

За это время, пока не было шефа, мы успели притащиться с вещами из автобуса, переодеться в подобие полуспортивной «домашней» одежды, умыться под единственным краном в туалете на нашем этаже и достать сухпаёк и остатки варёной колбасы из-за окна, чтобы перекусить… Как раз в этот момент пришёл шеф.

Сказать, что слова командира меня «достали», это значит ничего не сказать. Ну, я, как и все мы, понимал, что причина здесь не в Розине, – его внутреннее состояние было под стать нашему… Его вообще достаточно трудно было вывести из себя. Никто и никогда не видел, чтобы он ругался, тем более матерился. А здесь он выдал такую фразу, что я так быстро засобирался к автобусу, что конец его предложения не слышал, потому что был уже в пути… В автобусе он, догнав нас, сказал:

– Выезжаем с местным оперработником на очередное задержание… он сейчас подойдёт, – и в качестве пояснения добавил: – Я попросил, чтобы работник показал мне документы из суда и прокуратуры, подтверждающие санкцию на задержание или арест и проведение обыска… Он пошёл за документами к руководству.

Розин первым из нас тогда обратил внимание на эту сторону вопроса. Вначале, выезжая для проведения каких-либо операций по распоряжению руководства Комитета республики, тем более в присутствии руководства из Москвы, мы, естественно, таких вопросов никогда не задавали. Мы даже не могли предположить возникновение необходимости постановки вопроса о… – как это теперь говорят, – «о легитимности» отдаваемых приказов. Законность происходящего для нас была несомненна. И вдруг такой вопрос… Что? Неужели у Розина возникли подозрения в том, что мы делаем что-то не так? А Валерий Витальевич, как будто бы чувствуя наши мысли, проговорил:

– Антисоветские выступления, попытки вооружённого сопротивления… Всё это понятно, но… Любые следственные действия должны происходить по закону. Нельзя хватать и тащить человека только лишь потому, что кому-то что-то показалось – и командир отвернулся к окну, показывая, что сказал всё.

Долго ждали опера, который появился с папкой документов под мышкой.

– Ну, что у вас? – спросил Розин. – Покажите постановление следователя прокуратуры…

– Нет! У меня его нет, – сказал местный офицер. – Я же не следователь. Я оперативный сотрудник. Моё дело – информация… Свободных следователей нет…

Повисла напряжённая тишина. Мы старались не вмешиваться в этот разговор, понимая, что происходит что-то очень важное в тех наших взаимоотношениях, которые выстраиваются в событиях уже новой страны. Мы понимали, что события не должны происходить так, как происходят сегодня. А Розин, как более опытный и умудрённый, раньше всех нас ещё и почувствовал ту угрозу всем нам, бесшабашно кидающимся на выполнение приказов, которая грозила бы тяжкими последствиями любому, нажми мы хоть раз на курок, ранив или убив кого-то. Мы, из-за веры в справедливость любых решений руководства, были ещё далеки от понимания сути этой проблемы. Розин первым, по крайней мере при мне, вслух задал этот вопрос.

Ничего не объясняя, командир резко встал и выскочил из автобуса, бросив на ходу короткую фразу:

– Ждите!

Прошло минут тридцать, когда он вернулся. Видно было, что разговор с руководством состоялся, а мы все и без объяснений поняли, что он направился именно к начальству. Вернувшись, Валерий Витальевич был белый, как стена. И опять, ничего не объясняя, скомандовал водителю:

– Поехали!

Автобус тронулся, все уставились в окна, чувствуя какое-то неловкое состояние из-за того, что Розин там не получил внятных ответов. Валерий Витальевич молчал. Слов и объяснений со стороны командира не было. Но каждый из нас знал, что ответа у «высокого» начальства на правильный и обоснованный вопрос нашего командира не поступило, поэтому и Розину сказать было нечего. Это молчание дало нам ещё раз возможность задуматься: «Что происходит? Кто же принимает такие решения, которые не соответствуют той нашей, бесспорной для нас социалистической законности?» Странно, ровно час назад я был абсолютно уверен в правильности любого своего поступка, совершаемого здесь. А сейчас совершенно обоснованный вопрос Розина внушил и мне, и всем остальным, что называется, одним махом, сомнение в правильности наших действий. Да! Я готов выполнять любой приказ… Но я хочу не сомневаться в верности принятого моим начальством решения. В конечном итоге за последствия своих действий – отвечать мне, исполнителю. Так в наших раздумьях и тишине автобус доехал до нужного нам адреса.

– Здесь! – сказал оперуполномоченный. – Вот этот дом. Третий этаж. Квартира 12.

– Пойдёмте, – сказал Валерий Витальевич, обращаясь к местному сотруднику.

«Что задумал Розин? – пронеслось у меня в голове, – он что, один решил идти на штурм?»

– Валерий Витальевич, я с вами!

– Хорошо. Все остальные остаются здесь. Юрий Игнатьевич, двух человек поставьте на всякий случай у подъезда…

Мы втроём вышли из автобуса. Розин даже заставил меня оставить в машине автомат, и мы, сопровождаемые работником комитета КГБ Азербайджана, направились в подъезд.

Хрущёвская четырёхэтажка встретила нас ничем не приметным подъездом. Он был таким же, как подъезды в сотне знакомых нам домов по всему Советскому Союзу: гулким, разрисованным местными мальчишками, облупленным от времени, которое прошло с момента последнего ремонта, – неухоженным и неуютным. Ядовитый зелёный цвет стен, как-то неудачно подобранный малярами, вызывал только отрицательные эмоции. Как же работники наших жилищно-эксплуатационных контор по всей стране умудряются подбирать для подъездов жилых домов цвета красок, отрицательно действующих на психологическое состояние любого вошедшего внутрь? Наверное, от такого воздействия цвета у нашей молодёжи возникает желание что-то нацарапать, типа: «Здесь живут дураки»… Или со стороны ЖЭКа – это своеобразная борьба против вандализма? Даже надписи мелом и углём на таких стенах смотрятся не так ужасно. Или чтобы в таких подъездах молодежь не могла бы находиться долго, поскольку это неприятно? И не собиралась бы здесь вечерами? Так, пока поднимались на третий этаж, мою голову посетили какие-то нерадостные и «антистроительные» мысли…

Старая, неприметная дверь встретила нас облупленной краской обречённости и сострадания. Звонок, который нажал опер, гулко отозвался внутри помещения. Дверь почти сразу же открылась, как будто бы кто-то уже ждал этого сигнала. Действительно, на пороге стоял человек, по-зимнему одетый и, действительно, ждал нашего прихода.

– Гумбатов Аладдин здесь проживает? – немного растерявшись от вида ожидавшего нас человека, сказал оперуполномоченный.

– Да! Это я… Мне идти с вами? Или вы будете делать обыск?

Для меня это было шоком. Так, скажем мягко, «достаточно скрытая от всех операция» по задержанию некого опасного для общества преступника была почему-то известна ему? Но, самое главное, он настолько спокойно отнёсся к нашему приходу, что эту странность нельзя было не отметить. Он – или святой борец за «что-то, пока неизвестное нам», или просто сумасшедший… Если он знал, что за ним придут, то почему он просто не скрылся? А вообще, была бы хороша по своей бессмысленности «операция по вламыванию» десятка человек в его квартиру, от которой только что оградил нас Розин. Ответ был прост по своей философской значимости. В квартире кроме его жены находились ещё два его сына. Подростки лет одиннадцати-двенадцати, от которых он, как мужчина, убежать и скрыться не мог. Наверное, он размышлял так: «Пусть уж лучше всё будет происходить на глазах у семьи, чем кто-то задаст сыновьям неправильные вопросы…»

Бегло осмотрев квартирку в две комнатки и кухню в пять квадратных метров, опер, стесняясь почему-то происходящего, попросил этого самого Аладдина проехать с нами для выяснения обстоятельств недавних событий на площади. Мы с Розиным ни в разговоре, ни в осмотре квартиры участия не принимали. Молчали, переглядываясь между собой удручёнными взглядами. А я почему-то думал о сказочном имени этого человека… Если таких, как этот Аладдин, – много? То сказка будет для нас печальной…

Какой молодец командир, что не дал приказ на организацию штурма, с использованием всех имеющихся сил и средств, этой несчастной квартиры номер двенадцать… Как бы мы, стараясь и перестраховываясь, всей своей мощью влетели практически в открытую дверь и… оказались бы лицом к лицу с двумя мальчиками и женщиной? Как нам потом смотреть им в глаза? И что объяснять, что «переоценили силу удара?» Ведь ради таких, как они, я и служу. Не ради всех и вообще, а ради таких, конкретно: простых, советских, рабочих людей!

«Подожди, подожди, – возражала вторая часть моего сознания, – а если это замаскировавшийся враг? Если бы в этой квартире, наоборот, засели какие-то вооружённые люди? И началась бы стрельба, и погибли бы наши офицеры? Что было бы тогда?»

Поэтому Розин и пошёл сам. Рисковать своей жизнью – правильно. Это по-мужски. Рисковать чужими жизнями – подло. Но командиры вынуждены и часто обязаны рисковать жизнями своих солдат. И как важно, что в нашем случае это происходит не ради спасения себя, а только ради сохранения других. Такой поступок оправдан и понятен. Тогда риск существует не ради бравады и геройства, а ради жизни и целесообразности, а главное – спасения жизни многих. Он, скорее всего, уже был уверен, что происходить будет всё именно так. Розин это чувствовал… Видно, начиналось время, когда сначала командиры, а позднее и все мы будем подставлять свои жизни, карьеры, судьбы и отношения с совестью ради спасения жизней других. И не только жизней, а чести офицера, подразделения, страны. Ради того, что пока не может разглядеть большое начальство… Этот урок самопожертвования и готовности ради людей отдать жизнь, был уникален по своей простоте и вместе с тем – величию и значимости. Это такой же геройский поступок, как первым подняться в цепи атакующих солдат или пойти один на один на танк. Это то, что воспитано всей его предыдущей судьбой, от афганских событий – до сегодняшнего поступка. Не знаю, ощутил ли кто-то, как я, эту особенную минуту нашей жизни, которую принесла нам, казалось бы, неудачная операция. А на мой взгляд, это как раз и была самая удачная операция сегодняшнего дня. Операция, когда кто-то должен был взять всю полноту ответственности на себя. Рискуя своей жизнью сказать: «Делай, как я!» Эх, если бы такие поступки совершали работники ЦК партии, горкомов, парткомов с самого начала событий в Карабахе, Сумгаите и Баку и на своём примере доказывали, что власть Советов – это власть народа! Нет, они решили по-своему: силами спецназа и войск задавить непонимание. Получилось, что против своих же, родных и близких, мы пытались применить жестокость? Подавить. Усмирить… А надо бы было – понять!

Вот, наверное, почему я, да и все остальные наши офицеры, за всё время нахождения в Баку испытывали какую-то неудовлетворённость, раздражение, даже злость от всего, происходящего вокруг. Мы ходили, ворчали, ехидничали, откровенно подкалывали решения командования, но всё равно – честно делали свою работу. Мы свято верили, что от наших профессиональных качеств и знаний зависит чистота событий для истории. Мы были уверены, что правда – за нами… А на самом деле, нас всё глубже и глубже опускали в пучину событий, из которых выбраться никому и никогда уже не удастся. Правда, действительно, была за нами… Только это была наша правда, и почему-то с правдой других она не соприкасалась.

Именно нам повезло, потому что благодаря мудрости и жертвенности наших настоящих командиров мы не обагрили свои руки кровью людей из государства под названием Советский Союз. В нас стреляли, а мы, в обратку, – нет! Нас ненавидели, а мы любили всех, конечно, за исключением наших злейших врагов-капиталистов, и верили в справедливость наших поступков.

Теперь именно Розин показал пример и гражданской ответственности, и правил поведения, и сам принцип действий.

Так или иначе, это были великие шаги человека и гражданина нашей страны. Только таким самопожертвованием и риском можно было сейчас показать пример, чтобы народ продолжал верить в справедливость народной власти и не скатился в пучину гражданской войны. Он словно говорил: «Верьте нам, люди! Мы всегда будем на стороне закона и справедливости!»

Было понятно, что ни постановлений суда, ни каких-либо прокурорских бумаг не будет… Нашим начальникам отделов «Вымпела» и «Альфы» пришлось взять, таким образом, груз ответственности на себя, рискуя своими жизнями. Кроме того, рискуя своими званиями и карьерами, они впервые тогда начали разговор с руководством КГБ страны и республики о придании всем событиям законного статута.

Но все события в стране, приказы начальства и наши действия, пока, что называется, «доказывают обратное»: мы летим в пропасть! Это – неправильный путь. Интуитивно, с помощью чувств, неподвластных объяснениям, тем более тогда – в отсутствие осознания происходящего до конца, нам пришлось изменить его траекторию самим.

Правда, мы в своей истории уже имели и другой опыт решения межнациональных конфликтов. Мы все об этом хорошо знали. Это сталинский, жёсткий путь… Ну, так если идти им, то надо как минимум быть решительным и жёстким… Или даже жестоким! Таких приказов мы пока не получали. Наоборот, в распоряжениях руководства часто присутствовали нерешительность и неопределённость. А если бы было наоборот?

Вернувшись в Управление, на небольшом командирском совещании в своём отделе Инчаков сказал:

– Надо предложить, чтобы из офицеров ОУЦа, наших штабистов, была бы создана специальная группа для обработки информации, которая поступает от местных оперработников. Без решения этой группы и отработки ею плана мероприятий никуда не выезжать! Надо сократить эту суету и метания по городу. Надо систематизировать и заняться плановой отработкой и территории, и объектов…

Все до одного поддержали это предложение. А Розин взялся довести его до руководства.

* * *

В этот день, ближе к вечеру, мы в третий раз выехали на штурм Дома культуры завода Шмидта!

Когда наши автобусы шли по уже неплохо изученной нами дороге в направлении проведения «супер» – операции, в автобусе стоял такой настрой, как будто бы нас везут… на какое-то невиданное представление:

– Это просто дикость какая-то! Цирк уехал, а клоуны остались! – шумели одни.

– Третий раз едем в Дом культуры! Интересно, что там могло измениться за эти несколько часов? – говорили другие.

– Если бы кто-то со стороны снял бы нас на плёнку, получилась бы лучшая в мире кинокомедия… Штурм пустого, заколдованного дворца…

– Штурм пространства из ничего…

– Чёрной дыры… Лишь бы нас туда не засосало!

При виде автобусов два вечных старика у входа встали и любезно стали приветствовать наше очередное стремительное нашествие на их здание. Несмотря на комичность происходящего, план штурма соблюдался в деталях. Стремительность, скорость, напор и уверенность. Сейчас это, правда, напоминало, некое учебно-тренировочное занятие на полигоне. На этот раз все двери были предусмотрительно открыты хозяевами клуба, и мы, не задерживаясь, осмотрев помещение, стали докладывать руководству в Центр «об успешно проведённой операции».

Разговаривать с директором Дома культуры я не смог и специально выбирал маршруты движения по зданию так, чтобы не встретиться с ним.

Получалось, чем больше мы метались по городу, тем больше сторонников появлялось у этого фронта, тем смешнее и беспомощнее выглядели потуги силовиков в поисках решения проблемы. Для себя я решил: «Главное – ни в кого не стрелять. Здесь, в городе, с нашей стороны не должно быть ни единого выстрела…» У нас начало появляться ощущение, что партийные органы и власть в сегодняшней ситуации вообще не знали, как поступить. Находясь в самом центре событий, мы не видели и не чувствовали «руководящей силы» партии. Что: их в городе нет? Есть только мы, которые не очень знают, что делать. И задач, чтобы разобраться в ситуации, нам не ставят. Даже намёка не дают, спросив: «А что вы думаете по этому поводу?»

Нас успешно используют в беге на неизвестную дистанцию с такой интенсивностью, что времени даже оглянуться вокруг не хватает. Нам никто и не ставил задачу разобраться в происходящем и высказать своё мнение. Нас погрузили на самолёты и привезли сюда. А может быть, правильнее и важнее было бы поставить задачу не побегать с устрашающим видом по городу, а послать наше подразделение вглубь происходящих событий с целью разобраться в процессах и отрегулировать внутреннюю составляющую диспозиции организаторов националистических выступлений и в Армении, и здесь, в Азербайджане. И надо было это делать ещё тогда, в прошлом, или даже позапрошлом году, или хотя бы той осенью… Мы ведь считаемся разведкой специального назначения. Куда уж более специальная ситуация! Ведь в других странах мира мы способны были решать такие проблемы. Почему же здесь мы всего лишь «автоматчики»? А может быть, сегодняшние руководители не знают, кто мы такие? Может быть, нас считают таким же подразделением внутренних войск или милиции «для проведения арестов». Только это аресты более значимых преступников? Чушь и ерунда. Они знают, кто мы.

Даже наша психологическая готовность для решения поставленных задач была им известна. А она была заточена только на победу. Жертвенность каждого офицера – и «Вымпела», и «Альфы» – была на уровне, граничащем с безрассудством и сумасшествием. Меня просто поразил случай, произошедший всего пятью днями ранее, когда наш Юрий Игнатьевич Инчаков неожиданно свалился с высокой температурой. Жар был такой, что он лежал на сцене актового зала за кулисами этого огромного помещения, заботливо укрытый тремя лётными куртками: своей, моей и Кшнякина. Наш Юра нешуточно заболел.

Почему в актовом зале? Да потому, что первоначально весь наш отдел поместили здесь. Мы с Юрой выбрали место за кулисами и устроили свои спальные места в свалке какой-то наглядной агитации Комитета государственной безопасности Азербайджана. Рядом были устаревшие портреты членов Политбюро – Брежнева, Устинова и Алиева и множество разных газет и листовок. Даже когда показывали фильм, нам было удобно его смотреть лёжа, правда, снизу и… с обратной стороны экрана!

Таблетки, которые мы давали Инчакову, не помогали, и его состояние – не улучшалось.

Очередной приказ на выезд застал Юрия Игнатьевича не в лучшем положении.

– Валер! – обратился он ко мне. – Как быть? Вы поедете без меня! Я действительно не могу… весь горю, у меня температура и слабость, руку поднять – и то… с трудом…

– Ты не переживай. Отлежись хотя бы день…

– Какой отлежись… А если у вас там что-то случится нехорошее, я же себе этого никогда не прощу! Валера, я знаю что делать. Позови нашего доктора, Игоря Котова.

Доктор Котов, доктор нашего отдела, был уникальным человеком во всех отношениях. Врач общего профиля – терапевт по основной своей медицинской профессии, он был ещё и сильнейшим мануальным терапевтом и, кроме того, владел гипнозом. Его знания и умения по восстановлению позвоночника и суставов были просто универсальны. Со спиной у нас в ОУЦе после занятий в лесах и горах мучались все. Ещё бы, переноска тяжестей на расстояния сказалась на спинах многих офицеров, и обойтись без золотых рук Игоря уже никто не мог. Эта была уже практически традиционная процедура: доктор в любую свободную минуту, когда всем удавалось отдыхать, откладывал в сторону свой автомат и вместо отдыха занимался «больными». В его огромных, сильных руках тела наших спецназовцев пластично изгибались, а суставы спины, руки и ноги снова превращались в функционирующие, как он сам говорил, без боли и скрипа, органы… Игорь Котов, как высокопрофессиональный врач, учил каждого из нас всему, что знал сам… Благодаря ему мы учились не болеть, не надрывать спины и мышцы. Мы умели защищаться от непредвиденных простуд и болезней живота, мы даже учились у него правильно питаться и выживать. Со своим добрым, весёлым характером Игорь стал любимцем отдела и непререкаемым медицинским авторитетом для всех…

Согнувшись над скорченным телом Инчакова, доктор сразу же всё понял и сказал:

– Есть у меня одно очень ценное лекарство. Чудо, а не лекарство! Сделаю тебе укол, встанешь и пойдёшь. Но… – Котов замолчал, тревожно глядя в глаза Юры. Потом он посмотрел и на нас с Кшнякиным, тоже присутствовавших при разговоре, и продолжил: после укола, через некоторое время, будет очень плохо… Я говорю это серьёзно. Очень плохо! Подумай, стоит ли надрывать так организм?

– Без сомнения – стоит! – сразу же согласился Юрий Игнатьевич. – Давай, дорогой, делай свой чудо-укол… Я же знал, что ты обязательно поможешь. Поэтому и позвал. Давай, не сомневайся…

Инчаков в отделе всегда был самым информированным о том, что и где происходит, он хорошо разбирался во всех хитросплетениях между людьми и, наверное, не случайно знал об этом секретном чудо-лекарстве нашего Игоря. Конечно, знал он хорошо и последствия, которые могут наступить после введения инъекции. Знал, но осмысленно и уверенно согласился на это… Не мог он по своей натуре и воспитанию в тот момент, когда его группа шла по приказу на задание, заболеть и остаться.

– Ладно, готовь задницу, – сказал Игорь и стал собирать шприц.

Та операция, действительно, была особой. Это было самое начало событий. У нас не возникало ещё мыслей, что в получаемых нами командах что-то может быть не так. И Юра, офицер подразделения, которому доверили проводить эту операцию, что, по нашему мнению, являлась частью той огромной, целесообразной и очень нужной работы по воцарению мира и справедливости в этом городе – городе, где кем-то инсценирована несправедливость, не мог остаться в стороне, несмотря на болезнь, недомогание или просто усталость. Мы все свято верили, что без нас будет хуже!

Тогда мы получили задачу произвести захват квартиры, в которой находятся вооружённые отряды самообороны во главе с какими-то лидерами. Получив адрес и отправив разведчиков для установки квартиры, мы изучили, в том числе, и данные о том, что квартира находится на втором этаже многоквартирного дома, а на первом этаже с противоположной стороны дома располагается… отдел милиции.

Милиция формально уже стала нейтральной ко всем событиям, происходившим в городе. Она перестала выполнять свои задачи по охране общественного порядка, она всё чаще явно занимала сторону националистов и погромщиков. Почему это происходило, нам становилось с каждым таким событием всё более понятно. Но власти на этой проблеме почему-то внимания не заостряли и ничего не предпринимали, чтобы милицию превратить в полезную силу, содействующую разрядке обстановки и… Поэтому факт соседства безразличной, а возможно, и враждебно настроенной милиции мы рассматривали как «затрудняющий элемент операции».

– Если на втором этаже, в квартире, где будет проходить операция, возникнут шум и перестрелка, то милиция может вмешаться и примкнуть к бандитам, против нас, – сказал Кшнякин.

– Надо их как-то нейтрализовать, – предложил я.

– Да, да, – вмешался Юрий Игнатьевич, – надо послать в отдел милиции нашу группу во главе с Сашей Мешковым…

– Почему с Мешковым? – спросил Кшнякин, – у тебя есть зам…

Дело в том, что Мешков был рядовым офицером группы Инчакова. Физически сильный, высокий парень. По специализации Саша был радистом…

– Значит, что надо послать, ты не сомневаешься? Это уже хорошо. Первый вопрос решили. А почему Мешков? – повторил Юра. У него от температуры горели глаза, и яркий румянец полыхал на щеках. Наверное, от болезни интенсивность его мыслительного процесса достигла апогея, и он, как шахматный гроссмейстер, просчитывал сразу же любые комбинации на десятки ходов вперёд. Он почему-то знал, что руководить этой частью операции должен Саша, и уверенно сказал:

– Мешков готов быть лидером. Он по характеру способен, находясь там, в милиции, под предлогом, что группа заблудилась в городе, сделать так, что никто там не дёрнется. Ты посмотри, – обращаясь уже ко мне, сказал Юра, – у него, несмотря на доброту характера, такой тяжёлый взгляд. Он только своим видом и взглядом, если что-то пойдёт не так, остановит всех милиционеров, находящихся там.

– Правильно, правильно, – согласился я. – Мешков – подходящая для этого кандидатура…

Инчаков с благодарностью посмотрел на меня и не удивился, что в этом вопросе я поддержал его.

– Ну, Мешков так Мешков, – согласился Кшнякин. – Я думаю, человек пять автоматчиков, для усиления его «тяжёлого взгляда», не помешают?

– Не помешают.

– А разрешите, я с ними тоже пойду? – вставил своё слово Котов. – У меня тоже взгляд тяжёлый…

Игорь Котов, несмотря на свою самую мирную в мире профессию, по внешнему виду, действительно, никак не походил на ангела. Высокий, широкоплечий, с огромными, как у молотобойца, руками, а сегодня – заросший густой щетиной, и вправду был устрашающего вида. Мы все, взглянув на него, дружно рассмеялись.

– Доктор, ну куда же без тебя? Конечно!

А ещё через пятнадцать минут мы уже все вместе ехали по ночному городу к месту проведения операции.

В три часа ночи в помещение отделения милиции вошли семь по-военному одетых человек. Дружелюбно и вольготно расположились в помещении под удивленные взгляды сотрудников братского «Младшего Внука Дзержинского»[102]. «Заблудились… Надо бы отдохнуть и немножко набраться сил…» – такова была легенда появления людей. Саша Мешков, как старший этой группы, вёл себя безукоризненно: и сдержанно, и грамотно, и профессионально. Буквально за несколько минут он подружился со всеми, находившимися в помещении, рассказывая майору, по всей видимости, – старшему, о том, как они заблудились в городе, но – слава Богу! – Нашли их, своих! И теперь всё нормально… Он иногда уединялся с майором и на ухо шептал ему, как будто бы гипнотизируя, какие-то им же придуманные с ходу секреты обстановки. Милиционеры заварили чай и с удовольствием угощали неизвестно откуда взявшихся необычно одетых военных. Обстановка была абсолютно спокойная, хотя некоторые из местных всё же напряжённо поглядывали на истёртые до блеска необычные маленькие автоматы. Что это за оружие? Их, конечно, можно было узнать – это автоматы Калашникова. Но без приклада и с очень коротким стволом! И ещё – необычная форма одежды: не солдатская, не «афганка» и почти белого цвета… Но всё равно, можно расслабиться – обстановка приятельская, и даже все шутят и улыбаются. Кто-то сыпал анекдотами про Чапаева. Все в отделе немного успокоились. А Саша потом рассказывал:

– Я, главное, всё время прислушивался, что происходит там, наверху? Я же знал, что прямо над нами идёт операция по проникновению в квартиру… Удивительно! Я ничего не услышал. Когда пришёл условный сигнал: «Операция завершена. Разрешаю уходить», я подумал, что, вероятно, что-то пошло не так и вы даже не входили в квартиру…

На самом деле операция по захвату квартиры прошла, что называется, «в штатном режиме». Проникновение, блокировка всех находящихся внутри и… Первые наши удивительные минуты разочарования: «Оказались не там! Не в том месте!» Люди, мирно спавшие в этой квартире, ни к вооружённым отрядам самообороны, ни к националистам никакого отношения не имели… Судя по их возрасту (в основном малолетние дети и две женщины), вряд ли можно было их заподозрить в антиправительственной деятельности. К тому времени мы ещё не были готовы на такие явные подставы, поэтому списывали эту неудачу на ошибку в информации агента.

Через двенадцать часов, днём следующего дня, Юра Инчаков чувствовал себя как сильно перетренировавшийся спортсмен. Болели мышцы, ломило тело, суставы ныли, а по спине катился пот. Давали знать последствия укола. Какая в этот момент была нагрузка на сердце – страшно было даже представить. Юра терпел и только больше улыбался.

Через двенадцать часов, днём следующего дня, Юра Инчаков чувствовал себя как сильноперетренировавшийся спортсмен. Болели мышцы, ломило тело, суставы ныли, а по спине катился пот. Давали знать последствия укола. Какая в этот момент была нагрузка на сердце – страшно было даже представить. Юра терпел и только больше улыбался.

После возвращения с третьей операции по штурму Дома культуры завода Шмидта мы вечером решили хорошо напиться. Но даже этому в тот день не суждено было случиться… Когда мы подготовили «поляну», на которой стояла бутылка водки и консервы – колбаса к тому времени уже закончилась, в наш «кабинет» зашли несколько местных оперов. С улыбками и приветливыми лицами они принесли водку и предложили выпить вместе. До этого мы видели их часто и на совещаниях, и в коридорах Комитета, с кем-то даже перебрасывались какими-то словами приветствия, но… быть знакомыми настолько, чтобы подружиться, нет! Это стало для нас троих несколько неожиданным и очень сильно напрягло… Особенно Юра Инчаков пребывал в непонимании происходящего. Мне, как его близкому другу, сразу это стало понятно: Юра, чем сильнее раздражён и напряжён, тем больше и шире улыбается. У него в такие минуты появляется двигательная активность, окружающая повышенным вниманием предмет его непонимания, наверное, для того, чтобы сбить с толку и навязать правила своей игры…

– Ребята! – кинулся он к ним, тиская в объятиях. – Молодцы, что зашли! Надо посидеть, поговорить. Мы как раз на стол собираем, присоединяйтесь…

Обращаясь ко мне с Кшнякиным, он вдруг стал называть нас по именам и фамилиям, выработанным предварительной «легендой»[103]. Мы с Валерием Ивановичем хоть и не так быстро оправились от такой неожиданности, но сразу же приняли правила игры, предложенные Инчаковым. А я, выпив первую рюмку, думал: «Молодец, Юра! Нельзя нам расслабляться и выворачивать душу даже им, сотрудникам КГБ Азербайджана. Чего это они припёрлись? Тоже мне, друзей нашли! Им что, выпить не с кем? Неспроста они здесь…» И мы, расслабившись от выпитого, наперебой стали нести такую чушь, что только романы можно писать. О чём рассказывали они, я даже не старался понять и запомнить, наверное, их «игра» тоже имела свой смысл…

* * *

На следующий день мы получили команду выдвинуться двумя отделами на местное телевидение и провести задержание Панахова, который должен был выступить перед телезрителями.

Прибыв на место и укрывшись в довольно большом каскаде помещений телецентра, мы ждали приезда лидера Национального фронта, продолжая, теперь больше уже для удовлетворения собственного эгоизма, вести беседы с местными служащими. Разговорами, конечно, это назвать было сложно… Время для убеждения их в справедливости замыслов власти было безвозвратно потеряно. Мы уже были от них так далеки, что разговор происходил на разных смысловых уровнях. От одних и тех же слов у нас возникали совершенно разные образы. Было видно, что люди нас боятся. Они отвечали подчёркнуто сдержанно и ясно на все задаваемые нами вопросы. Но ответами это назвать было нельзя. Все до одного они ругали армян. Антиармянские настроения были настолько сильны и негативны, что спорить и переубеждать их в обратном мы уже и не стали, выслушивая невероятные, по нашему мнению, истории, как убивают азербайджанцев в Карабахе и Армении. Историй с подробностями зверств было всё больше и больше. Служащие делали свою работу. Телевидение работало. В эфире шли нейтральные программы. И они, и мы ждали Панахова. Они – для организации записи выступления перед телезрителями, мы – чтобы его арестовать…

Через пару часов ожидания, уже перед предполагаемым приездом Панахова на телевидение, нам поступила команда свыше: «Панахову дать возможность выступить. Перед эфиром провести разъяснительную беседу с ним по поводу, что говорить, и заставить его сказать что-то такое, чтобы люди в городе успокоились. Короче, попытаться его устами решить все проблемы сразу…» Ну вот, наконец, появилась первая более-менее задача нашего уровня, правда, с опозданием на такое количество времени и событий, что удастся ли догнать теперь ситуацию?

– Кто с ним будет беседовать, Валерий Витальевич? – обратился с вопросом я к Розину. Рядом стоящие Кшнякин и Инчаков тоже с вопрошающим видом ждали решения командира. – Это что же ему надо сказать, чтобы убедить выступить по нашему сценарию? – продолжил я.

– К таким разговорам надо готовиться настолько серьёзно, что с кондачка, ну… – просто бессмысленно, – вставил Кшнякин. – Он всё же – борец за идею…

– Нам! Только нам и – никому больше, так получается, придётся разговаривать и найти аргументы, чтобы убедить его сказать правильные слова. Правильные слова придётся найти нам… Слова, которые он скажет жителям и Баку, и всей страны, – сказал Розин. – Будем обращаться к его чувствам патриота. Скажем ему, что могут погибнуть люди. Это – главное. Уже много жизней унесено предыдущими событиями, и это невозможно оправдать никакими политическими вымыслами. Так уж получается: то, что не могут решить власти, придётся поправлять нам… На самом деле, с этого и надо было начинать нашу деятельность здесь.

Розин помолчал, покрутил по привычке ус и сказал именно то, о чём я в последние дни только и думал, разговаривая со своими друзьями:

– Нам надо было превращаться в местных, ставить задачу по изучению обстановки и сбору информации, а нас… Глупо, очень глупо – бегать с автоматами наперевес, подменив подразделения ОМСДОНа и ОМОНа… Глупость. И главное, сказать об этом некому. Кому говоришь, что надо бы по-другому, те отвечают: «Это не ваш уровень. Выполняйте приказы!» – ерунда какая-то получается…

– Ему, как лидеру Национального фронта, надо сказать о том, что ситуация находится на таком запущенном уровне, что её может разрешить только компромисс и со стороны одних, и со стороны других, – сказал Инчаков.

После поступления новой команды у меня даже настроение изменилось на более позитивное. Наконец-то на нас посмотрели как на офицеров – специалистов своего дела, а не как на солдат, вооружённых автоматами. О! Мы готовы и поспорить с ним, и убедить его в своей правоте. Правда, еще через полчаса пришла уточняющая команда: «Панахова не трогать. Максимально корректно провести с ним беседу, дать возможность выступить с обращением и, не задерживая, отпустить…»

– Это что же, он будет призывать к свержению власти, к антиармянским выступлениям, а мы будем сидеть и слушать? Я ничего не понимаю. Отпустить? – изумился Кшнякин. – Это зачем же они всех нас уже целую неделю гоняют за ним? Чтобы догнать и отпустить? Хотя бы кто-то из партийных начальников провёл с ним переговоры… Может, свою правоту бы доказали… Может быть, кто-нибудь из начальства сюда приедет поговорить с ним? Хотим мы этого или нет, но сегодня именно его имя звучит как имя лидера этого самого пресловутого фронта…

– А может быть, начальники и чего-то услышат в беседах с ним? – добавил Инчаков. – Может, чему-то научатся?…

– Видно, те команды, которые приходят из Москвы, не обсуждаются и даже не осмысливаются… Не подвергаются корректировкам, а приходят, могу уверенно сказать, с опозданием, во-первых, и абсолютно не учитывая существующую здесь обстановку, во-вторых…

От осознания происходившего разговора в голове закружилась какая-то непонятная карусель бессмысленности событий, лиц, разговоров, команд… И вдруг у меня впервые в этот момент в голове появилась мысль: «Я больше не хочу служить в этом подразделении. Я не понимаю, для чего я здесь нужен. Я здесь – абсолютно никчёмный, лишний человек. У меня не получается увидеть врага в тех людях, которые ходят по улицам советского города Баку. Я не понимаю, в чём виноваты они. Да, безумно было жаль те армянские семьи, которые подверглись погромам и насилию. Без сомнений, были преступники, которые инициировали такие события. Но произошло это в присутствии партийных лидеров республики. Поговаривали о том, что происходит массовый выход из партии простых рабочих и служащих. Обстановка такова, что люди перестали верить власти. Я не тот милиционер, который хочет решать проблему внутренних беспорядков. Я не тот человек, который хочет воевать со своим народом. Я готов и умею воевать против внешнего врага своего народа… Я готов воевать против скрытых врагов государства внутри нашего общества, но… Против народа, в котором русские, азербайджанцы, армяне, грузины, – это одна великая общность, единый народ, я воевать не хочу. Я не могу разделить их по национальностям, как врагов. Кто мутит эту историю так грамотно и продуманно, вплоть до приказов, отдаваемых нам? Приказов, которые, при всей их обоснованности, не являются целесообразными и по-настоящему мудрыми. Нет смысла во многих событиях, которые инициируются руководителями страны. Если, конечно, в это не заложен противоположный смысл? Но нет!..

Мы не можем усомниться в преданности наших первых лиц великому советскому народу и идеалам социализма. Это те, на кого мы смотрим с уважением и надеждой, как на лидеров, которые умеют принимать лучшие решения. Нет! Они предать не могут! Это мы что-то делаем неправильно на своих местах, неправильно решаем свои маленькие задачки. Не умеем сделать то, чему учились за народные деньги уже много лет. Я, рождённый в многонациональной стране, – русский по национальности, родился в Таджикистане и воспитывался в детстве в одном большом дворе с таджиками, узбеками, украинцами, евреями, немцами, чеченцами и грузинами. Я привык дружить не по национальному признаку – я привык дружить по признаку честности, преданности и любви. И сегодня меня нельзя переделать, сказав, что этот плох только потому, что он какой-то не той национальности. Я всё равно буду смотреть на него и оценивать его по человеческим качествам, воспитанию… В этом отношении с Панаховым мне, родившемуся в многонациональном дворе, разговаривать просто. С этих позиций мне очень легко доказать ему, что путь избранный им, – неправильный. Конечно, если он – тот человек, за которого себя выдаёт… Если он – тот человек, который за справедливость и процветание своей страны… А если он враг? Тогда – другое дело. Мы и будем обращаться с ним, как с врагом. Но пока мы были уверены, что это – заблудившиеся в череде страшных событий настоящие, честные граждане нашей общей страны. По крайней мере, большинство из них. И нам сейчас будет предоставлена возможность исправить положение и убедиться в правильности наших предварительных умозаключений…»

– Валерий Витальевич, пойдёмте вниз, на первый этаж, осмотримся, как там дела, – прервав свои внутренние размышления, предложил я Розину. Мне захотелось один на один задать ему вопрос, который взволновал меня, и ответ я должен был получить немедленно.

Розинский отдел занял второй этаж, он обеспечивал безопасность телецентра в помещениях студии, режиссёрских комнатах, разных технических помещениях и подсобках верхнего этажа. На первом этаже находился первый отдел, именно его сотрудниками контролировались и все прилегающие здания. Я предложил Валерию Витальевичу спуститься вниз и скоординировать наши действия с отделом номер один. Наступал вечер, и в вестибюле первого этажа горел тусклый свет. Ни одного человека видно не было. Мы вначале даже заволновались, что же такое произошло и где люди? Но оказалось, что волнения наши были абсолютно беспочвенными. Сотрудники первого отдела выбрали позиции настолько грамотно и обдуманно, что были они – везде, но видно их не было. Между дверями на входе, в маленьком тамбуре, стояли два офицера, совсем недавно пришедшие в подразделение после службы в девятой роте дивизии Дзержинского. Это были лучшие офицеры из «краповых беретов». Физически они были подготовлены настолько хорошо, что это нравилось даже нашему разборчивому кадровому аппарату. Между собой их называли «ниндзя». Особенно после одного случая, которому мы с Инчаковым сами были свидетелями несколько дней назад. После этого их авторитет дошёл до сказочного уровня. Считалось, что в наиболее нужный момент их умения пригодятся для нашего подразделения.

Произошло это в тех самых известных и бесконечно длинных коридорах Комитета государственной безопасности Азербайджана. К нам с Инчаковым как-то подскочил один из офицеров «Альфы» и сбивчиво, захлёбываясь в словах, стал объяснять: «Представляете, ваш сотрудник пропал! Я только что шёл по коридору за ним… Он завернул в туалет, ну, по необходимости, я тоже направлялся туда же. Захожу… а там никого нет. Комнатка туалета маленькая, раковина и открытая кабинка самого туалета и – никого внутри… Представляете? Я же явно шёл за ним и видел, как он зашёл именно в эту дверь… и я зашёл туда же через несколько секунд… Я даже окно проверил, но оно закрыто изнутри, даже форточка – на шпингалет… А его в помещении нет! Пойдёмте, посмотрите!» Мы с Юрой как-то недоверчиво последовали за «альфистом» в указанную им дверь… Сначала, оглядев известное убранство маленького помещения, мы действительно никого не увидели… Каково же было наше изумление, когда позднее, чувствуя какой-то дискомфорт и чужое присутствие, задрав голову, мы увидели нашего «вымпеловца», сидящего на потолке, прямо над нами… Используя небольшую ширину пространства между стенками, он поднял вверх прекрасно натренированное тело и завис под потолком… Вошедший следом за ним, почти шаг в шаг, человек, конечно, обалдел от произошедшего. Сначала был человек, идущий впереди, и вдруг – нет человека. А наш шутник в это время висел прямо над ним, вверху! После этого случая всю эту группу наших офицеров все постоянно стали называть «ниндзя».

Так вот, эти два «ниндзя» стояли первыми для встречи Панахова. Поставили лучших физически подготовленных сотрудников, что называется, чтобы не подвели… Я знал этих ребят очень хорошо ещё с тех занятий, на которых не раз присутствовал, когда они были солдатами девятой роты, потому что и там мы пытались найти достойных молодых людей. Спросил их на всякий случай:

– Сейчас должен появиться Панахов. Что будете делать? Как планируете его встречать?

Ответ ввёл нас с Розиным в состояние анабиоза… Столбняк!

– Ну, я его ударом с ноги в голову вырубаю, и мы вдвоём надеваем ему наручники…

Могу представить, как бы чувствовал себя этот Панахов после встречи с нашими «ниндзя». Слава Богу, что он пока не пришёл, а я потащил Розина на первый этаж. Но это, конечно, наша вина. Мы, получив новую вводную о том, как будет развиваться ситуация, ещё не успели довести изменения до всех. Мы уже планировали содержание мирной дружеской беседы с ним… А тут ещё продолжал витать настрой «ногой в голову»! Да, после этого наша планируемая с ним беседа удалась бы на славу! И их винить в этом нельзя. Один навязчивый приказ, уже неделю «висевший» над всеми: задержать Панахова любыми путями! Поэтому и реакция наших офицеров – соответствующая…

Розин – человек спокойный и сдержанный, объяснил смену задачи: теперь надо как можно более обходительнее встретить и проводить Панахова на верхний этаж. Он будет выступать в эфире.

На лестнице между этажами я всё же задал Валерию Витальевичу свой вопрос:

– Вы не верите, что всё происходящее здесь – справедливо? И с напряжением стал ждать ответа своего командира.

Я знал, что, как он скажет, – так и будет. Он – умнее, мудрее, опытнее. Он лучше и острее чувствует происходящее. Да он просто больше знает, потому что чаще общается с начальством. А начальство должно знать что-то такое, чего мы ещё не видим. Ведь для нас всех самым важным становится сейчас справедливость. Именно здесь и сейчас, именно город Баку становится своеобразной точкой отсчёта во всех последующих событиях. Ведь хочется потом сказать: «Я и здесь тоже был честен и справедлив, и пока ни разу не было стыдно за то, что мы делали». Был в нашей жизни ещё и Тбилиси. Там произошло всё так неожиданно и спонтанно, что нам казалось, что это случайность. Тем более там, в Тбилиси, везде, где нас задействовали, были приняты правильные решения. И лично мы не подвели ни наших командиров, ни наших предков, которые когда-то создавали дружбу России и Грузии. Мы не имеем права опозориться и здесь…

Но меня испугала тогда в первый раз пришедшая мысль, что из подразделения надо уходить! Из того подразделения, где каждая минута моего пребывания была лучшим временем в сравнении с предыдущей жизнью. Из разведки специального назначения – апогея развития спецопераций, в понимании безопасности любого государства, где я, уже имея военное образование, получил уникальные, особые знания… Благодаря этому подразделению я находился в полной уверенности, что знания мои и доказывают, что такой спецназ органов государственной безопасности, – это будущее любого мало-мальски понимающего, как защищаться от врагов государства. А служить в спецподразделении будущего – это не только ответственность, но и великая честь. И вдруг – эта предательская мысль! Я пытался отогнать её, пытался сказать, что это временное отступление от смысла разведки специального назначения… Неужели «Вымпел» заканчивает жизнь? Неужели эти события ржавчиной бессмысленности происходящего с нами и коростой непонимания тех, кто руководит этими событиями, уничтожат его? Или кто-то понимает, что делает? Или кто-то замыслил то, чего наши головы ещё не способны понять? Поэтому мой вопрос Розину и был рассчитан на то, что, может быть, он знает ответ…

Розин промолчал, как будто бы и не расслышал вопрос, и мы медленно, не спеша, поднялись на второй этаж в кабинет какого-то телевизионного начальника. Переключились на решение мелких, но неотложных очень важных дел. Розин иногда испытывающе исподлобья оглядывал меня… Я чувствовал эти взгляды и пытался перехватить, прочитать ответ. Наверное, у него уже было своё суждение по всему происходившему с нами, но… поделиться со мной он пока был не готов. А может быть, и сам не был ещё уверен в тех возникающих в его голове выводах и оценках. Мы все сейчас от ребят-«ниндзя», стоящих около входной двери, до начальников разного ранга, были озадачены вопросами: «Как не потерять своё лицо? Как остаться человеком в этой неразберихе?»

Не знаю, может, кто-то и не был обременён такими думами, а я отделаться от них уже не мог… Поэтому, пока возникли минуты затишья, я отозвал в сторонку своих близких и верных друзей и стал высказывать им все свои сомнения… И Юра Инчаков, и, особенно, – Кшнякин – это люди, которые и в простой ситуации за словом в карман не полезут, а сейчас их понесло, лишь только я сказал, что не случайна такая неразбериха и примитивность распоряжений…

– Да нас просто специально кидают в это дерьмо для того, чтобы уничтожить смысл и авторитет подразделения. И нас, и «Альфу»! – сразу же вскипел и взорвался Кшнякин. – Как вы этого не понимаете? «Альфисты» сейчас замараются в какой-нибудь никчёмной ситуации, и им – хана! Потом не отмоются. Они, в отличие от нас, – на виду. И ничего не поможет им доказать потом, что это – геройское подразделение антитеррора. Скажут: «Со стариками воюете! Против народа пошли…» Ещё и судить потом начнут. А с нами тоже понятно… Такое подразделение, как мы, это самая опасная составляющая против главного противника. Такую опасность ликвидировать – для них задача номер один. Именно здесь можно и нужно замазать и грязью, и кровью – всех и сразу. Учитель говорил: «Те солдаты, которые повоевали против своего народа, уже не в состоянии эффективно воевать против внешнего врага!» Конфуций не ошибается… Я чувствую, что нас специально заводят в ситуацию, где мы промахнёмся.

– Вот им… а не розовые пышки, – почти ругнулся Юрий Игнатьевич. – Пусть не рассчитывают, что мы идиоты какие-то. Действовать будем осторожно, внимательно, обдуманно и не спеша, советуясь между собой по каждому случаю, возникающему здесь… Договорились? Действительно, сейчас – самая сложная минута для нашего подразделения. Ошибаться мы не имеем права. Тем более ни перед старшими товарищами, ни перед подчинёнными…

– Так что договорились: ни одного необдуманного решения. Всё должно быть осмысленно и утверждено старшими начальниками. Или…

– Или – лучше не надо!

– Понятно, понятно! «Или» не будет…

Лидер народного фронта в этот вечер на телевидение так и не приехал. Напрасно ждали его все технические службы телецентра, напрасно его ждали мы для душевной беседы, напрасно ждали его телезрители… Так получается, напрасно мы рассчитывали на какую-то разрядку напряжённости, нависшей над городом с помощью Панахова. А каждый последующий день становился более нервным и безрассудным…

* * *

Приехали в Управление уже очень поздно. Завалились спать, не особенно радуясь ни сну, ни отдыху. А целый следующий день бесцельно слонялись по коридорам Комитета, не получив за всё время ни единой команды. В середине дня кто-то организовал показ фильмов. В актовый зал притащили дефицитный тогда ещё, но имеющийся у начальника местного оперативно-технического отдела, видеомагнитофон и поставили кассету для просмотра. Сидели в темноте и смотрели фильмы, почему-то всё время про убийства и американскую жизнь… Отвлеклись от происходящего за стенами здания, хотя к самим сюжетам фильмов были не всегда безразличны. Мы с Кшнякиным активно возражали против того, что нам показывают зверства и насилие. Но других кассет не оказалось… А потом была эта ночь, оказавшаяся совершенно бессонной. Ну, во-первых, мы привыкли уже ночами не спать, а во-вторых, за день безделья выспались, от нечего делать, на несколько ночей вперёд. Поэтому опять углубились в разговоры, которые волновали каждого.

– Знаете, – говорил Кшнякин, – часто бывает, что муж и жена жили-жили, а потом по причине непонимания или ещё чего-то, жена говорит: «Больше с тобой жить не буду, давай разойдёмся!» А наш советский суд не разводит, успокаивая: всё образуется…. Так вот, это – абсолютно неправильно! Не может этого быть, уже ничего не образуется, не будут они жить, как жили раньше. И суд, какой бы он «советский и самый справедливый» ни был бы, – не прав. Глупость! Если в семье что-то надломилось, жить вместе уже невозможно. Извините, эту вазу уже не склеить. Таким же и неправильным считаю решение Президиума Верховного Совета СССР о том, чтобы не утверждать решения местных властей и дать возможность Карабаху выйти из состава Азербайджана. Видно там, внутри между ними, накопились такие страсти, что… что даже убивать друг друга стали…

– Вообще, как при таком аппарате КГБ и МВД такое допустить смогли? – вставил Юрий Игнатьевич.

– А что мог сделать всесильный КГБ? – возбудился Валерий Иванович. – КГБ не мог предвидеть этого, этого не могли предвидеть и любые другие компетентные органы: партия, власть или армейская разведка. А потом, что предвидеть? Это знают все и без предвидения… Ведь все руководящие структуры до единой знали и видели, что из Армении прибывают тысячи и тысячи обиженных граждан азербайджанской национальности. Докладывать о чём? Что они живут на грани выживания в стране социализма? О том, что их терпение на пределе? О том, что завтра начнутся между местными армянами и приезжими, которым негде жить, стычки за квартиры и работу?

– Да опера́, скорее всего, и знали, и докладывали… Просто у нас некоторые из начальства зарапортовались. У нас теперь руководители, по-моему, не информацию в отчётах пытаются доложить, а показать, как они хорошо работают. Инспекторские подразделения, созданные в управлениях, превратились в настоящих сказочников, умеющих закомпостировать голову любому. Чёрное «сегодня» легко превращают как минимум в разноцветное. Вообще, перестали докладывать по сути. Главная цель – как бы втык не получить, как бы вывернуться пограмотнее… Неслучайно теперь инспекторское управление важнее любого оперативного. А должно быть наоборот. Сколько раз сам лично сталкивался: давал в своих справках какую-то информацию, докладывал начальству, а потом видел переписанную грамотным опером из инспекторской группы прилизанную бумагу и… обалдевал!.. Вроде – информация та же, но… подана так, что… на орден можно представлять! Это – яма! В которую сами мы и попали…

– Точно, я сам справки тоже не раз отдавал одни, а информацию, которую докладывали в Центр, видел уже очень «прилизанную»… А начальник всегда ещё и припевал: «Научитесь писать правильно!» Правда, у меня так никогда не получалось. Чего-то не хватало…

– Наглости врать не хватало…

– Может быть, может быть…

– Говорят, что сотни тысяч беженцев были с обеих сторон? Это скрывать и замазывать невозможно.

– Нельзя было Нагорный Карабах после этого куда-то присоединять… там к Армении или к Азербайджану. Надо было вообще сделать его какой-нибудь отдельной автономией со своим правительством в составе СССР.

– Ну, так год назад была же введена особая форма управления областью – Комитет особого управления НКАО?

– Да, а потом, в декабре прошлого года, она была упразднена…

– А Верховный совет Армении в ответ принял решении о включении Нагорного Карабаха в состав Армянской ССР – всё и началось…

– Ага! Получается, что армяне виноваты?

– Со стороны Азербайджана получается так. Со стороны Армении – совсем наоборот. Они вообще спасали граждан армянского происхождения от насилия и произвола.

– Да, проблема – не в этом… А в том, что было непонимание сути происходящего. Да и вообще, почему это смогло произойти? Все видели межнациональный конфликт и пытались разъединить армян и азербайджанцев, но главное было не это. Да ещё появилась между ними третья сторона конфликта, которая от своего неожиданного превосходства со стороны власти вдруг стала занимать то одну, то другую сторону. Кто-то принял на себя роль судей с точки зрения понимания истины и права рассудить, кто же прав: армяне или азербайджанцы….

– Это какая ещё третья сторона?

– Внутренние войска и милиция и, если угодно, мы, в виде КГБ, тоже!

– Молодец! Именно об этом я всё время сейчас думаю… Упаси Господи стать судьёй и сказать, кто же из них более прав. Как раз силовые структуры в конфликтах стали занимать чью-либо сторону… Кстати, касается нас тоже. Как только мы займём сторону одного из них, война будет и против нас – в полной мере. И ЦК Азербайджана, и ЦК Армении занимаются решением проблемы не на том уровне. Разговор у всех, по-моему, идёт не о том… Они пытаются доказать, что каждый из них исторически раньше стал владеть этой землёй, увязнув в этих спорах, а надо разговаривать не об этом. Надо говорить о единой общности советских людей и о ликвидации национальностей. Кто-то им нашёптывает на ушко какую-то другую позицию. И она – не в пользу народа.

– Эко ты куда хватил… Ликвидация национальностей. Это, брат, произойдёт лет через тысячу.

– Или никогда не произойдёт…

– Но в других странах разные народы живут дружно.

– Это где это они живут дружно?

– Да везде…

– Или мы не очень знаем, как они дружно живут?

– То, что воспитывается с детства родителями и обществом, – неискоренимо. Это основа, по которой строится последующая жизнь.

– Тогда тем более непонятно! Что-что, а уж в нашем обществе и школа, и пионерская организация, и родители всем детям, всем до одного, твердили о межнациональном братстве… Я далёк от мысли, что кто-то на ушко своему сынку или дочке говорил: «Ты – азербайджанец, человек особенный, исключительный… Все остальные мизинца твоего не стоят…» или, наоборот, с армянским акцентом своё рассказывали…

– Да, обычаи и язык – вот граница разделения…

– Ну, ты вообще неправ. Чем язык виноват в разделении людей?

– Да. Язык – это именно та граница, которая и разделяет, и соединяет людей. Люди, говорящие на разных языках, по-разному думают, по-разному воспринимают мир… У них, если хотите, даже разные чувственные эмоции возникают от одних и тех же по смыслу слов…

– Например?

– Например… Например, слово «коммунист»: у нас это символ честности, чистоты и служения людям, а у других – это непримиримый враг и злодей.

– Это не языковое различие, а различие идеологическое.

– Ну, хорошо, слово «честь». У одних это – мало что значащее понятие, а у других это слово – черта национального характера, оно настолько в крови, что они готовы умереть, если их честь страдает. Или слово «частная собственность»… У нас – это зло, у них – символ уверенности и демократии…

– И опять не то. Потому что ты пытаешься рассуждать в одном русле. Тем более что азербайджанцы, что армяне имеют один общий язык, на котором общаются между собой, – русский… Это-то их как раз и должно было бы объединять.

– Общаются они между собой на одном языке, а вот думают на разных…

– А мне кажется, не в этом дело. Уровень жизни, который мы сегодня наблюдаем. Ничего без блата достать невозможно. Полки магазинов почему-то опустели. Как будто бы война только что закончилось. Реально купить что-то стало проблематично…

– Ерунда. Все в нашей стране сытые, одетые, какие-никакие дома, квартиры. Вон, посмотрите, какой город-красавец. А дома какие в частном секторе! Нет, не в этом проблема.

– Так в чём же проблема? Ведь мы, бегая сегодня по городу, пытаемся прикрыть какие-то ситуации, произошедшие как следствие. А бороться надо с причиной, это понятно даже ребёнку. А если никто не может сказать, в чём причина, подменяя это понятие рассуждением о следствии, – то до сути мы не докопаемся…

– Да, и проблему здесь не решим…

– Её вообще никто не решит…

Кшнякин, как более старший из нас, в этом непростом разговоре вдруг сказал то, о чём мы, наверное, все думали, но пока вслух не говорили:

– Если это происходит, я, как человек рациональный, хочу сказать: «Значит, это кому-то надо, значит, кто-то более умный и грамотный, чем мы все, вместе взятые, инициирует, что мы, пардон, со своими многочисленными образованиями даже не можем разобраться в причинах происходящего. Я далёк от мысли, что это происходит от перехода какого-то количества в некое качество. Качество новых событий и веяний… Нет. Этим кто-то умело руководит… А поскольку все беды идут от нелепых команд и распоряжений, причём начиная с партийных и правительственных команд, то – смею предположить, что причина – наверху…

– Межнациональную войну разжечь очень легко. Сумгаит – тому пример. И остановить её теперь уже невозможно. Это история на десятки лет, а может, и на сотни, – продолжил его мысль Инчаков.

– Ты хочешь сказать, что мы здесь ничего не добьёмся? – спросил я.

– Ничего. Мы погасим только ситуацию сверху… Это как ДК завода им. Шмидта. Вроде Дом культуры есть, и кто-то там внутри бывает и собирается, а нам ни разу не показался ни единый человек… Мы сможем погасить огонь, и то – только сверху, а внизу он будет тлеть с такой силой, что мы все туда провалимся вместе с милицией, ОМОНом, КГБ и партийными органами. Эта штука опаснее внешней войны. Всю страну засосёт, и никто не выберется.

– Этого быть не может. Сила партии настолько велика, что коммунисты этого не позволят. У нас теперь перестройка, вон, Горбачёв – ему народ верит, – стал горячиться я.

– Да, Горбачёву – верит…

Мы все замолчали, обдумывая, насколько сильна наша вера? В тот период у нас не могло возникнуть и тени сомнения в искренности задуманных Горбачёвым перемен. Мы верили ему, как человеку, который не может предать. Мы привыкли к тому, что партия не ошибается. Тем более мы все хорошо знали, что Горбачёв – ставленник Андропова…

Посидели, помолчали, расстроенные, что так лихо все вместе зашли в тупик в итоге нашего спора. Вскоре потихоньку угомонились и легли спать. А на следующее утро нас загрузили в вертолёты и отправили в Ленкорань.

* * *

Ленкорань, как оказалось, был одним из тех стратегических мест, где столкнулись интересы власти и националистов. Наши рассуждения о непричастности народа к событиям всё больше улетучивались, исходя из увиденного и фактов, которые подправляли наши первоначальные представления. Мы в событиях в Баку участвовали только там, куда нас посылала властная рука руководства. Многое, происходящее на соседних улицах, нам, к сожалению, было неведомо. Политинформации с нами никто не проводил. А времени читать газеты и смотреть телевизор у нас не было. Да и средства массовой информации, выражая официальную версию происходящего, вряд ли говорили о том, что происходило на самом деле. Мы «варились в собственном соку», формируя представление о происходящем на основании предыдущих слухов и отрывочных фактов из рассказанного очевидцами. А на самом деле в Баку уже было полномасштабное восстание против Советской власти. С каждым днём обстановка ухудшалась, а власть почему-то никаких решительных мер не предпринимала. Как оказалось, не было чётких указаний и из Москвы. Мы с ужасом узнали, что Бакинская флотилия была разоружена самим командующим ещё дней за десять до начала событий.

– Ну, так это же правильное решение, – говорил Инчаков. – Мы же сами постоянно говорим, что начать стрелять – это только подлить масла в огонь. Командующий – мудрый человек, он не позволил совершиться провокациям…

– Оставить безоружными офицеров! Против толпы погромщиков, – возражал ему Валерий Иванович. – Это – бред. Это неправильно!

– Нет! Правильно. Оружие и боеприпасы есть, разумеется, у караулов. И, если потребуется применить оружие для защиты войсковых частей, то такая возможность есть. Но зато это не получило массового распространения… Что будет, если кто-то из моряков не выдержит и откроет стрельбу? Я думаю, командующий – молодец. Без этого, если бы не убрали боеприпасы, крови в городе было бы значительно больше. А потом, согласитесь, это было ещё десять дней назад…

А известно нам стало то, что все боеприпасы Бакинской флотилии были из частей изъяты и вывезены на каком-то баркасе в море и там находились под охраной двух офицеров и четырёх матросов. На каком рейде и в каком месте стояло судно, никто не знал… А в это же время толпа погромщиков окружала войсковые части, громила и сжигала и квартиры уже не только армян, но и военных, и азербайджанцев. Тем временем из активных националистов создавались боевые дружины, как их называли сами местные, «отряды самообороны». В городе погибали люди, правда, пока от ножей, заточек и рук преступников. КГБ Азербайджана с помощью технических средств фиксировал эти преступления на плёнку и пытался с помощью спецназа «Альфы» и «Вымпела» как-то противостоять разнузданности толпы. Попытки арестов этих преступников были всё время неудачными. Нам ни разу не удалось изловить злодеев, а вот простых и нормальных людей нам кто-то подсовывал пачками. Кто-то усиленно называл бандитов, убивающих мирных граждан и насилующих женщин, «проснувшимся самосознанием масс». Средства массовой информации молчали. Не только город, но уже и мы жили слухами.

Розин был вчера целый день на совещаниях и, вернувшись оттуда, сказал нам, что председатель КГБ Азербайджана Вагиф Гусейнов сообщил на одном из совещаний, что он встречался с лидерами фронта ещё в прошлом году… И те высказались, что они для завоевания свободы готовы пролить кровь и чужую, и свою, и чем больше будет этой крови, тем лучше! Они говорят, что наша свобода будет желаннее, и тем лучше, как они выразились, «будет сцементировано мужество и идеология нации». Гусейнов утверждает, что беспорядки в Баку тщательно готовились фронтом, поэтому это чистейшая антисоветская деятельность, и они уже не просто граждане государства, а враги Советской власти…

– Любопытно. Это первая информация, которую я слышу о том, что и почему здесь происходит… Первый раз стали рассказывать, что кто-то встречался с лидерами фронта и есть какие-то результаты переговоров, – подытожил я. – Почему их, в таком случае, не арестовали ещё тогда и не прекратили преступление против государства?

– Значит, предполагаемый наш вчера разговор с Панаховым был бы бесполезным по своей сути? – сказал Инчаков.

– Как видишь, да! Они давно решили для себя, что кровь только, – заговорил Кшнякин, – как он выразился, «сцементирует свободу» Ах, какое лицемерие! А мы-то, наивные…

* * *

Город Ленкорань встретил нас яркой солнечной погодой. Январь в этих субтропических местах был ласковым и приветливым. Чего не скажешь о событиях, происходивших в самом городе. Здесь уже давно Национальный фронт, формально захватив власть, объявил о неподчинении Правительству и ЦК партии Азербайджана. Нас разместили в пограничном отряде, в каком-то огромном помещении с сотней заправленных по армейскому образцу кроватей, и заодно познакомили ещё с одной спецгруппой из нескольких десятков офицеров, находившихся здесь.

Это была группа «Москва». Оперработники из Управления КГБ по городу Москва и Московской области. Их прислали сюда срочно, собрав со всех подразделений столицы. Первый раз мы столкнулись с ними ещё в гостинице «Апшерон», куда нас первоначально поселили в Баку. Тогда встретились лишь только потому, что всё же земляки: и мы, и они – из Москвы. Общих задач не было и даже не планировалось. К тому же все мы попали в ситуацию, ранее не характерную ни для нас, ни для них. Для них чисто оперативная работа заменялась боевой, а для нас задачи за рубежом трансформировались в задачи внутри страны. Тогда нас удивило только одно: что эта группа офицеров, предназначенная вести какие-то оперативно-боевые мероприятия, была технически не подготовлена к боевым задачам. По сути, их направили на заклание. Все молодые, здоровые, физически крепкие московские ребята, вооружённые лишь пистолетами Макарова, должны были участвовать, как предполагалось, в каких-то оперативно-боевых операциях, не имея для этого ни соответствующего снаряжения и амуниции, ни оружия. Но настрой этих людей был настолько интернациональным и боевым, что не оставалось сомнения, что это могла быть очень действенная сила. Их надо было только правильно использовать. Они были одеты в некий гибрид военной формы с гражданской, как и положено операм, с огромным чувством юмора и любви к жизни. Большинство из них имели за спиной хорошую школу практической работы в органах. Их командир Романюк Николай Васильевич – высокий крепкий подполковник, общительный и доброжелательный, как и положено хорошему оперработнику, был явно очень доволен, что теперь вопросы, которые ему придётся решать, будут решаться вместе с «Вымпелом». По его мнению, теперь было на кого опереться…

Первую совместную задачу мы получили такую: «Задержать всех находящихся в штабе национального фронта города и провести с ними разъяснительные беседы, изъять документы антисоветского содержания и восстановить власть законного правительства города…» Нашей задачей было обеспечить силовую составляющую, их – зафиксировать следы преступной деятельности, направленные на свержение законной власти.

Подъехав всем отделом к зданию указанного нам штаба, – это был небольшой одноэтажный домик, похожий или на контору ЖЭК, или какого-то СМУ, – мы, высыпав из грузовиков, окружили указанное местными разведчиками из погранотряда строение. Увидев военных с автоматами и в необычных касках, из помещения, как тараканы, посыпались в разные стороны люди. Они прыгали в окна, прорывались сквозь двери и разбегались, перепрыгивая через заборы и кустарники. Картина, к сожалению, была достаточно комичная… Большинство бежавших, конечно, были остановлены нашими офицерами. Каждый из них говорил, что никакого отношения к этому помещению не имеет, что о «фронте» вообще слышит впервые. Все до одного, как они говорили, – случайные люди, проходившие мимо. Даже тот, который прыгал в окно, «случайно проходил мимо…» Составили списки всех задержанных, провели работу по поводу того, как сильно надо любить Советскую власть, и отпустили большинство восвояси…

Впервые за всё время нашей командировки возникло ощущение, что мы столкнулись с тягучей, грязной массой событий и людей, участвующих в процессах внутри Национального фронта, которые пока не представляли, почему они там оказались… Здесь было много случайных людей, любопытствующих или, действительно, просто окружавших это формирующееся движение и только начинавших обдумывать: как быть? Большинство именно сейчас решали, присоединяться к неким новоиспечённым борцам за свободу Азербайджана или так и пройти мимо? А вопрос «свободы» у многих вообще не возникал. Из всех разговоров было понятно одно: против русских настроя нет… В отношении Советского государства появилась обида, что их нацию унижают и обижают… К армянам – непримиримая ненависть, доведённая до каких-то гипертрофированных размеров. И произошло это за какой-то год с небольшим… Как наши партийные комитеты и бюро успели всё это проморгать и вовремя не исправить ситуацию в духе интернационализма и братства среди народов? Именно сейчас и с ними надо было работать здравомыслящим людям силами партийных органов. По большому счёту здесь проходила сейчас основная линия фронта, линия лезвия бритвы по границе, куда качнётся общество…

А вот готовность идти в отряды самообороны и выдвигаться на помощь обиженному Нагорному Карабаху была, как оказывается, уже сформировавшейся позицией. Это, как какая-то болезнь молодёжи, желающей доказать свою геройскую суть. Что, неужели люди соскучились по войне? Или действительно, в районе Нагорного Карабаха так плохо, и только им, готовым идти воевать, рассказали правду, а мы просто её не знаем?

Мы сидели в опустевших кабинетах занятого здания и вели разговоры с молодыми, пожилыми и старыми, пытаясь и доброжелательно и справедливо доказать, где правда, и что и почему происходит… Со стариками разговаривать было наиболее просто, – они, благодаря своей мудрости и опыту продолжительной жизни, знали, по своим собственным переживаниям, что такое война. А вот с молодыми разговор чаще всего не складывался. Было такое ощущение, что с ними кто-то уже провёл целенаправленную разъяснительную работу и переубедить их уже не удастся.

Но вместе с тем такие разъяснительные беседы с людьми оказались, по большей части правильными, потому что раньше с ними не разговаривал откровенно никто и никогда. Да и что, в принципе, можно было бы противопоставить нашему интернационализму, братству и дружбе между народами? Ведь только совсем сумасшедший или враг, ненавидящий общественный строй и государство, будет призывать к свержению строя, который за дружбу между народами. Ведь никто и никогда, по крайней мере, принародно и открыто не будет выступать против равенства и равноправия… Неистовый националист? Нет, таких мы не нашли… Хотя каждый из нас понимал, что есть индивидуумы, в которых бушует такая ненависть к системе, что единственный способ реализации этой ненависти – уничтожение…

А я сидел в кабинете с операми из группы «Москва» вместе с Кшнякиным и Инчаковым, периодически вставляя свои суждения в разговор с очередным собеседником, и думал о проблемах национальной непримиримости… Я думал о том, что Советский Союз имеет сегодня проблему намного серьёзнее, чем всё, вместе взятое, происходящее в этой республике. Я искал ответ на вопрос: «Кто породил эту проблему?» Почему получилось так, что общество перестало доверять государству, и члены этого общества перестали помогать государству? Члены этого общества конкретно здесь, в Азербайджане, перестали жить заботами построения достойной жизни, чем должны были быть озабочены все граждане. Они перестали помогать правоохранительным структурам, поддерживать законность, заботиться о безопасности в стране. Именно они старались перевернуть лодку, в которой мы все плыли. Это походило на всеобщее безумие… Но это происходило и почему-то никого не останавливало. И странно, что внутри самого общества даже не произошло раскола. Почти все до единого граждане этой республики объединились в непонимании своего государства. Как оказалось, легко «обидеть» свой народ, а вот доказать теперь свою любовь к народу совсем уже, наверное, невозможно…

Не было и системы идеологического убеждения людей. Люди, толпа, были предоставлены сами себе или, что значительно хуже, – агитаторам от народного фронта и националистам. Мне казалось, что все наиболее активные методы агитации партии большевиков стали исчезать ещё при Ленине. До революции листовки, газеты и агитаторы работали исключительно эффективно, а сегодня, когда можно было использовать всю мощь государства, почему-то ничего зажигающего не звучало, не печаталось, и агитаторы не шли «в народ»… Видно, из подполья работать проще. Что это? Глупость? Или нечего сказать по этому поводу? Или существует комбинация, которая приведёт к лучшему результату?

Вечером присели пообщаться, в том числе с офицерами группы «Москва», и, конечно, опять все разговоры о том, что происходит и как нам решать проблемы восстановления в городе Советской власти. Здесь ситуация, в отличие от Баку, была более прямолинейная. Накануне толпа людей напала на отделение милиции и, разгромив его, завладела всем оружием, которое хранилось в «оружейке» и сейфах у милиционеров. Как нам рассказали, милиция особенно и не сопротивлялась, просто отошли, что называется, в сторону и наблюдали, как взломали оружейку, достали оттуда автоматы, патроны, пистолеты и разбежались. Поиском преступников после этого никто и не занимался. Наступало время безнаказанности… Делай, что хочешь. Милиция перестала даже выходить в город.

– А зачем поиском заниматься? – сказал Кшнякин. – Они в лицо их видели и фамилии точно знают. Это называется: «милиция раздала оружие…»

– Да, по-другому это не назовёшь, – согласился я.

Именно эта безнаказанность и пугала больше всего. Поэтому, посидев и обговорив, как быть, мы решили действовать своими, уже проверенными, методами.

С утра – выслать людей в город, переодев их в гражданку, – ставил нам задачу Розин. – Цель – сбор информации о происходящем. А вот о произошедшем в отделении милиции… О том, как собрать похищенное оружие, у меня есть идея… Понятно, что без помощи милиционеров. Завтра с утра этим и займёмся. А пока – всем спать!

Ночь в Ленкорани была настолько звеняще тихой, что заснуть было непросто. Обычный шум большого города за окном не мешал, но именно эта тишина как раз и тревожила. Такое ощущение, что ты попал на самый край земли и за окном – уже только пустота. Это напрягало и не давало голове отключиться. Сон был тяжёлый, а утро пришло неожиданно, как будто бы вырвалось из засады от этой гнетущей ночной тишины. Завтрак в большой солдатской столовой, белый хлеб с маслом и сахар вприкуску вернули нас всех к действительности. Какое счастье, – после многодневного употребления сухпайка, – посидеть за обеденным столом с огромным солдатским алюминиевым чайником и только что приготовленной солдатской кашей. Казалось, что вкуснее таких завтраков мало что бывает в жизни…

На совещании в кабинете начальника отряда собрались его офицеры разведки и наши командиры групп. Начальник отряда, молодой и очень энергичный подполковник, обстановку в городе знал хорошо. Но его задача была – прикрытие государственной границы, и все его усилия были сосредоточены на этом… И ещё его волновало обеспечение безопасности отряда и членов семей живущих в городе офицеров. Для него хорошо было, что в его распоряжении оказалось более сотни вооружённых офицеров спецназа. Это было гарантией того, что на территорию отряда теперь уж точно никто не сунется и можно без оглядки заниматься границей. Поэтому кабинет хозяина с удовольствием был передан в наше распоряжение вместе с картами участка границы города и большим массивным рабочим столом. Правда, по привычке удобнее и комфортнее мы себя чувствовали, при планировании наших операций, в общей казарме, расположившись на небрежно застеленных кроватях…

В город вышли пары наших разведчиков. Одна из них, Алик и Юра Егенмурадов, являла собой пример нашего, «вымпеловского», подхода к делу. По нашему мнению, она была наиболее подходящая, чтобы проникнуть в любую толпу и в любое место. Алик знал местный язык, имел здесь друзей детства и даже кого-то из родственников, приехавших сюда, Юра – обаятельный, опытный сотрудник, похожий на местного жителя, хорошо дополнял эту «двойку». Одни его шикарные чёрные усы стоили того, чтобы с ним заговорил любой человек. Документы прикрытия, причины нахождения в этом городе, тоже были выбраны достойные… С территории отряда ребят вывезли незаметно в военном уазике и высадили в районе центрального базара, в мёртвой зоне для взглядов посторонних… Так они оказались на улице, прилегающей к рынку.

Побродив по торговым рядам, поторговавшись с продавцами, они окончательно слились с толпой горожан и стали местными и незаметными. То же самое с некоторым промежутком совершили ещё несколько пар наших разведчиков, тем самым увеличив население города всего-то на десять-пятнадцать человек… Но эти десять должны были принести теперь то, что ждали все мы… Нам необходимо было узнать, куда делось милицейское оружие, как его найти, кто стоит во главе боевых отрядов, где, в каких районах располагаются тайники с оружием и схроны и, главное, планы народного фронта по действиям против законной власти. Задача у ребят была непростая, но каждый из них знал, как добиться результата.

Алик в первую очередь повёл Юру к своим родственникам, которые давно жили в этом городе. Адрес он знал хорошо, тем более его отец из Нахичевани уже позвонил своей сестре, тётушке Алика, и сказал, что вот-вот должен приехать племянник… Так что и тётя, и дядя ждали своего племянника и готовились к встрече. Тётушка, увидев долгожданного родственника, ахала, хлопая себя по пышным бёдрам руками, и причитала: «Как же ты вырос, Алик! А какой красавец стал… Любая девушка мечтает, чтобы ты стал её мужем!» Алик учтиво улыбался и помалкивал. В свои тридцать лет он уже давно был женат на своей единственной и неповторимой Елене и даже уже обзавёлся детьми. Тётушка, конечно, знала это, но всё нахваливала достоинства племянника и одновременно собирала на стол. Появился и хозяин дома. Скупо обнялись и уселись поговорить. Попили чай, пока женщина собирала на стол всё, чем были богаты. А потом, отведав домашней, незабываемой по вкусу еды, углубились в мужские разговоры. Юра сидел да помалкивал, изредка помогая женщине то поднести вскипевший чайник, то переставить ведро с водой…

– Ну что, Алик?! Как закончилась твоя командировка в Афганистан?

– Как видишь, дядя, – жив-здоров… Всё слава Богу! А вот здесь у вас как будто бы к войне все готовятся… Что происходит? Кто это?

– Да ты многих из них знаешь. С кем учились вместе, с кем во дворе бегали… Они сегодня и выступают среди людей и призывают к армянским погромам и захвату освободившегося жилья…

– Ну а вы что думаете, они правы?

– А я не знаю, сынок, кому верить. Люди рассказывают, что с нашими очень плохо в Нагорном Карабахе обходятся… Убивают, насилуют, отрезают головы… Причём – всем азербайджанцам, без исключения, не жалея ни женщин, ни детей, и выгоняют с мест, где жили и отцы, и деды… Что делается? Беда – кругом, кровь. Ведь они несправедливо поступают? При чём тут женщины и дети? Вот наши здесь и бушуют, и собираются идти и защитить их… Разве это не справедливо?

– Защищать тех, кого обижают, – справедливо. Если это, действительно, – правда, то они правы. А если это ложь и в Карабахе не всё так, как рассказывают, тогда то, что они делают, – это преступление… И преступление в первую очередь против людей. Это незаконно и по правилам власти, и по правилам Всевышнего…

– Эх, сынок! Где правда сегодня, а где ложь? Кто разберёт? Послушай, о чём сегодня судачат…

* * *

Люди говорят: «То, что совершалось в прошлом, обязательно произойдёт и в будущем».

Для счастливой жизни человека не важно, из какой мудрости и какого народа взята история, рассказывающая об этом. Не важно, на каком первоначальном языке звучала эта мысль. Важно, что сегодня она стала нужна нашему народу и является настолько вненациональной, что имеет даже историю о том, кто это придумал. И говорят, что придумали это – … Я слышал это от стариков, которые на нашем местном базаре пьют свой излюбленный чай, проводя время в разговорах о жизни… А они за свои прожитые, если сложить вместе, – тысячу лет, – годы опыта и мудрости, знают это точно.

Смысл истории заключается в том, что без одной особенности человек никогда не обходится. Этим свойством обладает каждый из нас. Это свойство, которое присуще нам всем: и взрослому человеку, и неразумному дитя. Разница только в том, что себе мы приписываем его всегда, как достоинство, а любому другому, – как самый большой недостаток! Так что же это за черта человеческая, благодаря которой и ум, и знания – ничего не стоят?.. Благодаря которой начинаются войны и восстания… Свойство, с помощью которого управляют миром, свойство, рычагами которого разрушаются миры… Самое странное, что им владеет даже ребёнок, а уж мудрецы – тем более. Свойство, которое является пороком, но пороком, с которым бороться невозможно! С ним сложно бороться потому, что многие из нас сотканы из него.

Это свойство многолико и располагает огромным набором слов, определяющих глубину погружения в этот адский, и придуманный точно – не Богом, страшный порок человека.

Это свойство называется – ложь! Ещё его называют «неправдой», которую научился говорить человек… Этому самому страшному пороку, навязанному человеку от тёмных сил, сопутствует множество слов, по сути своей благородных: «честность, вера, искренность», теряющих своё величие от приставки «не»!

Удивительно?! Непонятно?! И страшно!

Но страшна и ужасна, конечно, не сама правда или честность. Страшно то, что эти понятия с приставкой «не» превращаются в самый подлый порок… Страшны, конечно, не сами слова или приставки, а их последствия. Все до одного учения, писания, книги, конечно, говорят о подлости лжи, но, по-моему, специально ставят это качество в череду таких же многих других преступлений человека против себе подобных. А надо бы выделить этот порок, как самый особенный и коварный. Хотя человек совершает преступление, управляемый другими пороками и против себя самого, и против окружающей его гармонии природы, животных, неба… и, наверное, ещё многого чего, но только ложью своей он может всё предыдущее «оправдать»!

Беда в том, что только он сам, человек, определяет, – когда применить эту самую приставку «не» в сочетании с Правдой!

Человек своими руками и действиями может убить, сломать, разрушить что-то. А вот уничтожить целые эпохи, предавая память отцов и целых поколений, он может не действиями и поступками, а только одним – ложью! Ложью можно уничтожить дружбу и любовь. Ложью можно уничтожить Героя, сделав из него предателя. Ложью можно поссорить целые народы…

Что происходит сегодня вокруг нас? Враньё, обман, лукавство… С помощью лжи сегодня одни возвышаются над другими. С помощью лжи, ради наживы, убивают друг друга. С помощью обмана задействуют силовые структуры. Хотя они, эти самые правоохранительные механизмы, давно знают, что законы, придуманные государством не всегда соответствуют смыслам справедливости и совести… С помощью лжи мы отдаляемся друг от друга на расстояния, которые затем никогда не преодолеем. Благодаря лжи мы навсегда теряем любимых и друзей. Посредством лжи мы становимся врагами.

Честность в человеке – это самое первое его приобретённое качество, которое, как только у него появляется жизнь, сразу же подвергается самому большому искушению, чтобы сразу же и пропасть. Ребёнок, чтобы получить от мамы желаемое, начинает притворяться и хитрить, чтобы его пожалели, приласкали… и дали то, чего он просит. Мать не учила его обманывать, а он уже догадался притвориться и заплакать, чтобы получить желаемое, ведь это – приятно, его покормили и взяли на руки, дали любимую безделушку. Неужели чувство голода – это явление, ради преодоления которого человек уже способен на хитрость и ложь? Наверное, да! По большому счёту, только ради удовлетворения чувства голода он, человек, построил сегодняшнюю цивилизацию. Удовлетворение остальных, любых других потребностей было так, «до кучи». Под милую улыбку мамы ребёнок приобрёл первый и свой главный порок! Подросток развил этот порок, юноша овладел им в совершенстве, а уж мужчина – стал непревзойдённым мастером и даже искусным магом лжи…

Умение врать – это то, что отличает нас от животных и одновременно делает нас самыми страшными хищниками на земле. Мы страшны не своими знаниями, оружием и слишком продвинутой цивилизацией, мы страшны своим коварством! Ложью! Неправдой! Обманом! И нет ни одного нормального родителя, который специально бы учил своего ребёнка быть лжецом. Так откуда же это берётся?

Объяснить это можно тем, что родители в течение своей жизни сами не были всегда правильными в своих поступках… Не следили за своими словами и мыслями. Они лгали, они совершали неправедные поступки, они хотели бы, чтобы их ребёнок стал другим, но не смогли научить его этому… Неужели они могли быть к этому безразличны?

Как это страшно, что мы не смогли научить ни одного человека на земле быть всегда честным! Или смогли?

* * *

Множество лет назад в горах Кавказа у Великой Царицы, которая называла себя дочерью Бога, родился сын, и назвали его Лат. Тогда Цари ещё умели воспитывать своих детей, и многочисленные родственники, умиляясь маленьким Латом, принцем по рождению, лелеяли его, но вместе с тем внушали ему правила, которыми он должен был руководствоваться и на престоле, и среди людей. И правила эти были с одной стороны просты, а с другой стороны – заставляли маленького Лата напрягаться и прилагать усилия для запоминания и следования им. Маленький принц быстро понял то, что это очень просто: говорить слова, которые никто и никогда не может проверить, и с их помощью добиваться чего-то… Вера ребёнку у них, у глупых взрослых, – непререкаема. Стоит только немножко притвориться и сказать неправду, можно получить желаемое и без напряжения, ожидания, обучения, нагрузки, терпения… короче, без того, чего от него требовали. А для взрослых капризы дитя – это лишь шалость, и причиной неудовольствия быть не могли. Шалость – штука безвредная. Ведь любовь к ребёнку выше капризов ещё не разумного мальчика. Никто не смог увидеть, что его неискренность и нечестность уже существует и несёт в себе смысл! Не может быть хитроумного лукавства, думали взрослые, в святом, малом, неразумном ребёнке! А в это время в сердце малыша укоренилось качество, с которым жить ему стало значительно легче. Неужели это мы, взрослые, виноваты в том, что это качество вдруг развивается в ребёнке?

Нет! Мы не можем быть виновны, потому что это качество было противоположно тому, чему учили мы, взрослые. Или думали, что учили?

По приказу богов родители своим личным примером ни разу не дали ребёнку повода усомниться в том, что они знают жизнь лучше и всегда правы. Но оказалось, что даже они, Великие Повелители Народа, не смогли заглянуть в мысли мальчика. А он в своём искусстве обмана пошёл ещё дальше и некоторое время спустя, научился даже «терять» свои собственные мысли! Говорят же: «Себя-то не обманешь!» А он – смог. Кто, как не он, знал, где к правде присоединена ложь… Где и в каком количестве разбавлена пища для ума неправдой и вымыслом. По этому поводу, чтобы не грызло сомнение неправедности поступка и не терзалась душа от вранья, оказалось легче отодвинуть эту мысль пока в сторону и забыть про неё на время, а потом и – потерять её навсегда! Получалось так, что он их терял… А за это, так думал он, никто осудить не мог.

И мальчик продолжал размышлять: «Обмануть любого находящегося рядом легко. Обмануть близкого – ещё проще. Обмануть Бога?! Попробовать тоже возможно… Можно обмануть даже себя! Тем более об этом никто и никогда не узнает. Если спрятать далеко внутри свои угрызения совести и борьбу за себя, справедливого и хорошего… и забыть про них, ни один человек, даже адепт, не проникнет в суть твоих мыслей».

Хотя в отношении Бога у него были сомнения… «Страшно ошибиться в этом! А вдруг Бог читает истинное содержание твоего разума? А вдруг он точно знает: Где? Когда? И зачем ты соврал? Обманул? И тогда – тебе нет прощения. Тогда ты будешь гореть в вечном огне страдания…»

Но ведь никто этого наказания ещё не видел собственными глазами. Поэтому, может, такого и не было? Поэтому можно попробовать обмануть себя, сказав, что это – правда. А потом ведь любой обман, который готовишь и говоришь ты сам, любимый и неповторимый, он – во благо всех других! Потому что он во благо себя, единственного… По крайней мере, ты доказываешь это себе, не предполагая, что это – обман. По крайней мере, ты так думаешь и хочешь этого. И через некоторое время ты уже веришь сам в то, что это правда…

Эта его внутренняя жизнь подтверждалась и внешними наблюдениями. Однажды мальчик, играя со стёклами, прикладывал их к глазам и обратил внимание, что, когда на предметы смотришь через одни стёкла, эти предметы приближаются и становятся больше, а через другие стёкла – предметы еле заметны и кажется, как будто они вдалеке. И Лат сообразил, что, рассказывая о своих ощущениях кому-то, точно так же можно или «приблизить», увеличив суть какой-то истории или проблемы, или, наоборот, «уменьшить» до такой степени, что даже уничтожить её.

Теперь, общаясь со взрослыми, он любую тему рассказывал так, как ему и только ему было выгодно. Он всегда аргументированно мог возразить любому, кто его уличал в неточности: «Я так это вижу».

Его Отец однажды заметил это и, услышав объяснения сына о предметах и стёклах, сказал:

– Стёкла приближают или удаляют предметы лишь в твоём сознании. На самом деле по отношению к тебе предметы всё равно расположены на том же расстоянии. Только твоё сознание меняет это расстояние. Ты даже можешь через разные цвета стекла увидеть жизнь в другом цвете. Но это не значит, что она стала розовой или… Жизнь осталась такой, какой она была.

И именно в этот момент мальчик понял, что его Отец не докопался до истинной причины «неточностей» в словах своего сына. То, что предметы дальше или ближе, – это понятно и без объяснений взрослого… А вот когда я это делаю, когда я меняю расстояние? Никто, даже мой Отец, а может быть, и Бог, не скажет и не заметит этого! Только я сам для себя определяю, когда и в каком свете подать любую историю… Интересно, что иногда это происходит со смыслом, чтобы чего-то добиться, а иногда так, ради баловства или шутки. Значит, этим можно умело пользоваться для достижения своих целей. Неправду могут заметить. Но глубину её и истинный смысл – нет! Тем более если тебе верят. Если тебя окружают близкие люди, истинный смысл твоей «неточности» скрыт твоим обаянием и любовью.

Счастье человечества в том, что «шкала ценностей» за многие столетия не изменилась! И приходящий к власти лидер государства должен суметь изменить в себе эту шкалу. Его, этого лидера, надо «проверять» не по уровню образования и жизненного опыта, а по Шкале Ценностей своего народа. Если он умеет быть честным, ценит семью, род и отечество, готов пожертвовать личным благополучием ради Правды и Справедливости – тогда это тот, которого ждёт история его страны. Государству всегда нужен тот, кто будет отвечать за судьбы всех живущих вместе с ними. Людям очень важно, чтобы своему Царю они могли верить.

Не хотел Бог вмешиваться в дела людей. Но подать «знак Правды» Он посчитали возможным.

Самолюбивый юноша воспитывался в почитании веры, но не знал он истинной силы Бога. Не понимал он и того, что «главное, не кем быть – это определяется рождением, а – каким быть…» Не предполагал принц и того, что всё с самого начала было понятно Богу. И ложь его Богу была видна.

И вот для того чтобы вразумить его, всевышний взял и на некоторое время включил Свет Правды вокруг мальчика. А чтобы было понятно, что Бог знает всё и обо всех, – этот Свет осветил весь Мир… И каждое слово лжи при этом Свете стало оставаться на каждом человеке чёрной, несмываемой краской. На лице, руках, теле и одежде. Солгал – испачкался. Это напоминало ультрафиолетовое излучение: его не видно, а в нём – всё проявляется! И Лат стал весь чёрным и никуда не смог спрятаться от своего настоящего цвета порока. У кого-то в этом Свете Правды, – черноты было меньше, у кого-то с избытком. Но каждый видел любого, кто он есть на самом деле по отношению к себе… Тогда впервые все до одного задумались, что от этого фиолетового божественного сияния, высвечивающего черноту порока, даже в солнечный день спрятаться невозможно! Невозможно обмануть высшие силы. Это – как твоё истинное существо, высвеченное по отношению к другим.

И от этой Силы спрятаться невозможно!

Но ещё более важным являлось то, что эта чернота проявлялась только по отношению к каждому конкретному человеку. Она не была – «вообще» чернотой для всех и за всё… Это – свет отношений только между конкретными людьми… Ведь каждый, стоя перед своим близким, знал причины этой черноты и на себе, и… на нём! И чем больше человек кого-то обманывал, тем более усиливался его порок при приближении к нему… Но одновременно человек видел и черноту своего «друга» по отношению к себе! И это поражало ещё больше. Это так испугало людей, что им было стыдно и неудобно даже приближаться друг к другу и особенно к своим близким и друзьям. Мужья стыдились своих жён, жены – подруг, дети чурались всех… Только одиночество и уединение могло спасти человека от всепоглощающего Стыда. Но этот Свет не прекращал своего действия даже тогда, когда человек оставался один. Ну, конечно, потому что ложь в самом себе и к самому себе тоже высвечивалась этим удивительным Светом Правды.

Прожив таким образом несколько дней, все, в том числе и юноша, стали говорить только Правду, и чернота порока на теле стала пропадать. И родители его впервые улыбнулись от понимания того, что в их ребёнке стали происходить позитивные изменения и ослабевать порочные наклонности. А главное, в нём навсегда появилось осознание того, что Бог видит неправду и может показать её всем окружающим.

Он стал другим. И государство это получило лучшего Правителя за всю свою историю, потому что Свет Правды для него горел всегда.

А что же для всех остальных людей Земли?

А для всех остальных, Всевышний выключил Свет Правды.

Сегодня мы все – в темноте. Проявлений такого человеческого порока, как ложь, без помощи Бога мы не замечаем. Без Него мы не видим ничего. Проходит время, и мы успокаиваемся, и думаем о том, что вся наша неправда скрыта от других этой самой темнотой. Мы даже становимся счастливыми, скрытые этой темнотой. Но мы всегда боимся, чтобы не включился бы вдруг по воле Божьей Свет Правды. Нам в темноте – безопаснее, хотя мы в этой темноте мечемся, как слепые котята, натыкаясь на сущности и друг на друга, беспомощно вытягивая руки, чтобы не удариться и не споткнуться. Ложь застилает нам глаза и строит несуществующий мир иллюзий, несбыточных надежд и обмана. Человек барахтается в придуманном ложью мире, но боится только одного: чтобы никто не увидел его, настоящего. Люди сталкиваются, получают большие и маленькие травмы, но всё равно остаются такими же, какими были! Люди так и будут ходить в темноте, пока не попадают в ямы… Но ещё больше они боятся, что ещё раз включится Свет Правды… Ведь тогда люди будут как на ладони даже перед теми, кого старались не обманывать, перед теми самыми близкими и дорогими… А когда последние увидят неискренность в отношениях с ними, возможно, будет потеряно всё, чем люди дорожили больше всего на свете… И самое ужасное, что этот порок увидят ещё и все остальные!

Погасив этот удивительный Свет Правды, Бог предупредил людей: «Каждого из вас, живущих сегодня в темноте, предостерегаю, что однажды этот свет обязательно зажжётся вновь. Бойтесь этого и живите так, чтобы вы не забыли, что этот день настанет. Я знаю, что вы, не доверяя Мне, будете сами «выковыривать» Правду из других, ибо жить по законам лжи, не зная Правды, – невозможно! Только «правду» эту вы придумываете себе сами из Порока… Но живите так, чтобы вы сами, выискивая Огонь Правды, не сожгли бы весь мир! Знайте, что Мой Огонь, идущий к вам с любовью и состраданием, имеет совершенно другие свойства, противоположные вашему огню. Ваш огонь, к несчастью для Меня, – огонь ненависти. Он не является огнём человеческой, земной справедливости. Мой Огонь – созидающий! Ваш огонь – истребляющий, это – огонь уничтожения… И если сам человек сумеет растревожить Свет Правды возле лжеца – смерть и проклятие суждены этому несчастному, как и тому, кто этот огонь вызывал. Чем больше сам человек сеет неправду – тем сильнее он жаждет наказания честности… Все вы пребываете во грехе лжи, и кто из вас более виноват – решать не вам!»

Смысл этих слов сегодня живёт в каждом человеке, и не важно, какой вы веры…

Осталось только задуматься: «А что же есть Бог для меня?

Возможно, это – совокупность правил, что есть хорошо и что есть плохо. Но эти правила подходят всегда под конкретную местность, где традиции народной культуры сформировали данного человека. При одних и тех же понятиях мы воспитывались с одинаковой материнской и отцовской любовью, а получились – разными, и воюем за те же самые ценности, но по-разному их пониманием. Нельзя иначе объяснить, почему тогда мы не можем договориться друг с другом.

Может, ложь – это и есть та причина, которая заложена в основе всех неудачах человечества?»

Сегодня мы обвиняем во лжи тех, кто стоит во главе нашей страны. В том, что погибают люди, граждане нашего государства, виновны они. За ложь и изощрённость происходящего отвечает только руководитель страны. Он изворачивается, лицемерит и лжёт! И Свет Правды сейчас нам пока недоступен. Но Бог сказал, что для каждого из нас Он этот свет обязательно зажжёт. Это не значит, что об этом мы узнаем после смерти. Это значит, пройдёт немного времени, и многое встанет на свои места. Это значит, что время – это и есть наш отблеск Правды. И время покажет то, что скрыто пока от нас. И вспыхнет Свет Правды вокруг каждого, кто виноват в конфликте между людьми и между народами. Сегодня мы лишь догадываемся о причинах и не подозреваем истинно виновных в этом…

Придёт время, и мы узнаем об этом точно. Но, что бы ни происходило сегодня, сила – всё равно, в Правде!

А Огонь Правды нам зажжёт время…

* * *

– Да, вы правы, дядя. Согласен, – сказал Алик, дослушав до конца эту историю. – Кто бы сегодня ни прятался за секретностью событий и своими должностями… как вы сказали, Свет Правды?

– Да. Свет Правды…

– Так вот, время и этот Свет выведет всех их на поверхность. А мы проклянём эти имена…

– Проклянём и вычеркнем из истории нашего народа…

– Я, к сожалению, наверное, знаю имя того человека, о котором вы говорите! Это…

– Не надо, – перебил его дядя. – Предательство Иуды надо ещё пережить. Это только начало больших перемен, и остановить это нам не под силу. Но его позор в истории будет несмываемым. Как было бы справедливо, если бы все вдовы устроили суд совести над этим человеком, чтобы он хоть немного смог почувствовать ту сокрушительную энергию горя, которую он запустил в нашу страну.

Юра сидел и внимательно слушал разговор родственников, хорошо понимая скрытый смысл недомолвок, долгих пауз… В каждой семье есть свои маленькие тайны и скрытые истории, о которых родные по крови люди говорят только между собой, уединённо, не затрагивая эти темы даже с друзьями. И чем дружнее семья, тем крепче эти секреты цементируют отношения – лучше любых праздников и застолий. Юра, будучи по своему характеру истинно восточным человеком, очень хорошо понимал всю ценность таких отношений этого народа, он думал о том, что великая мудрость целых поколений, живущих на этой благодатной и красивой земле, никогда не исчезнет от действий кучки стремящихся к власти и наживе экстремистов и завистников. Как здорово, думал он, что мы, туркмены, не подвержены влиянию извне. Как здорово, что люди моей национальности так сплочены и мудры и не покушаются на чужие земли. Мы, туркмены, – кочевники, но мы кочуем в пределах своих земель и своей веры. Нас никогда не заносит далеко от дома, и мы всегда возвращаемся туда, где родились… Азербайджанцы, а особенно армяне, так далеко разлетелись по всей планете, что, наверное, поэтому пожинают сейчас плоды того, что так сильно оторвались от корней своей Родины…

– Юра, Юра! Да очнись ты! – тряс Алик друга, задремавшего под свои мысли в глубоком кресле. – Нам пора прогуляться… Пошли подышим воздухом.

Юра мгновенно встал и потянулся, как кот после долгого сна, и, хитро улыбаясь, сказал:

– Да я не спал вовсе, я в засаде был…

– Пошли, пошли… Дела есть.

Пока Юра в своём кресле около часа «был в засаде», Алик успел в откровенном и прямом разговоре выяснить у своего родственника все фамилии интересующих его людей. Теперь надо было пробежаться по адресам, чтобы уточнить детали и повстречаться с друзьями.

Город был объят настоящей весной… Самый конец января для средней полосы России характерен снегами и метелями, а здесь был рай благодарной природы, как будто бы специально созданный для этих мест. От тепла уже весеннего дня в голове возникали мысли о том, что народ, у которого практически нет зимы, уже счастлив только потому, что имеет такую благодатную землю. Солнышко пригревало так ласково и приветливо, что хотелось раздеться до самой рубашки. На улицах все были заняты своими обычными делами: кто-то шёл по неотложным делам, кто-то лениво нежился в одинаково греющих всех на этой земле добрых лучах солнца. Солнечный луч не выбирает, кому дарить своё тепло: армянам, русским, туркменам. Все получают благодать от природы одинаково. Кто вправе сказать: «На этой земле дышать и греться разрешено только мне?» Эти мысли приходили в голову Юре потому, что только об этом он сейчас и думал… Его мысли, как по замкнутому кругу, всё время возвращались к конфликту между армянами и азербайджанцами… Колесо его размышлений, как карусель, неслось всё быстрее и быстрее, захватив в свою орбиту теперь и народы Туркмении: «Нет! У нас такого произойти не может…»

На двух прохожих, идущих по солнечной стороне, как будто бы они соскучились по теплу, никто не обращал внимания. Они ничем не выделялись. Два местных жителя… Наверное, с другого конца города?

Алик, немного зная город, привёл друга сначала на один адрес, где, к сожалению, никого не оказалось, а затем – на другой. Там, поговорив с хозяйкой, он направился опять к рынку, в названное женщиной место. В чайхане часть людей сидела на улице, подставляя лица доброму солнцу. Присев за свободный столик, заказали чай. Алик ждал, когда за дальним столом, где сидела большая компания мужчин, в разговоре, наконец, возникнет какая-то пауза. Этот момент настал, и он махнул рукой человеку за тем дальним столом. Оттуда сразу же отделился мужчина, который, судя по всему, за тем столом был главным, и приблизился к друзьям. В его глазах светилась радость от встречи и сквозил страх, который всё же перебивал его весёлое настроение.

– Алик! Откуда вы? Какими судьбами?.. Хотя я понимаю, вы обязаны быть здесь…

Присев за стол, подошедший напряжённо замолчал.

– Я слышал, ты сделал в последнее время быструю карьеру… Теперь от тебя здесь многое зависит. А ведь недавно ты был простой учитель в школе…

– Сами виноваты! Вы помните, Алик, меня не приняли в партию. Меня, человека, который…

– Вы лучше меня, уважаемый, знаете причину, почему это произошло. Не надо было увлекаться… Я тебя тогда предупреждал… Да и спешил ты очень. Пришло бы время – всё было бы нормально. Давно здесь живёте?

– Уже четыре года…

– А почему вдруг спешно уехал из Нахичевани?

– Так получилось…

– А здесь, я так понимаю, ты промолчал, что с нашей конторой дружил?

– …

– Ну, что ж ты молчишь?

– Я, когда вас увидел, сразу понял, что вы по мою душу приехали… Но вы меня лучше не трогайте! Я предупреждаю! Я с вами работать не буду. Я теперь – другой человек!

– Ты спокойней будь. Ты нам теперь и не нужен, чтобы с тобой работать… Чтобы с нами работать, заслужить надо, я вижу, ты, действительно, другим стал… Мы просто доведём до сведения вон той твоей компании, что ты – агент КГБ и…

– Я прошу, Алик, не надо… Меня… Но я, действительно, стал другим.

– Вы, уважаемый, уже никогда не станете другим. Я слишком хорошо знаю вашу прежнюю жизнь, а она говорит о том, что вокруг вас – только грязь… Вспомните хотя бы, как вы обошлись с директором школы… Короче, сегодня в двадцать один час будете ждать меня, – и офицер назвал место. – Я приду не один… поговоришь с нашими старшими товарищами. Я тебя лечить не уполномочен. Но лекарства я тебе пропишу… Иди пока.

Юрий Халбаич удивлялся напору, с которым Алик разговаривал с этим человеком. Он как будто бы мстил за всех оперов, которые жгли дела сегодня, потому что не смогли выстроить свои отношения с такими вот своими «помощниками»[104]. Офицер как бы специально иногда переходил на «вы», чтобы подчеркнуть отдалённость бывшего агента сегодня от себя и от старой, и теперь далёкой, дружбы. Но иногда продолжал обращаться к нему на «ты», как бы подсказывая: «Ничто не потеряно, ты ещё – мой друг»… Он как будто бы пытался наверстать упущенное время и изменить ситуацию. Он был уверен, что это хоть как-то разрядит обстановку в городе. Когда человек отошёл, Алик грустно, как будто был виноват в чём-то, проговорил на ухо Юре:

– Это – мой агент! Я работал с ним очень давно… И когда дядя назвал его фамилию как одного из руководителей фронта, я чуть не подпрыгнул на стуле… Дядя даже спросил меня: «Алик! Что с тобой?» Я промолчал, ведь он не имеет права знать этого… А сам я подумал: «Это – удача! Теперь мы их сможем взять хоть за какое-нибудь место…»

– Лишь бы это место не оказалось задницей, хотя лично мне оно нравится…

– Да, это очень здорово! – не обращая внимания на шутку друга, продолжал Алик. – Вечером на встречу приведём командира. Пусть он с ним поговорит. Думаю, он ему объяснит, что и как делать… Пойдём, Юра, нам надо ещё стариков собрать.

Походив ещё несколько часов по городу, Алик с Юрой поговорили со стариками и попросили их собраться к вечеру в какой-нибудь чайхане, чтобы вместе попить чайку. Алик говорил им: «Я приведу к вам одного очень важного полковника из Москвы, он хочет по секрету поговорить с вами…» Это была личная просьба Розина и его идея, как вернуть украденное у милиционеров оружие…

Ещё через пару часов встретились в городе, тоже в условленном месте, с командиром. Алик рассказал Розину о необычайном везении: один из лидеров местного фронта оказался сейчас здесь, и это – его бывший агент! Алик не мог сдержать эмоции, и очень возбуждённо напирая на Розина, говорил:

– Командир! Вы представляете, я же очень хорошо знаю этого человека… Это – не самый лучший мой бывший помощник. В нём столько противоречий и… извините, дерьма, что в обычной жизни я даже разговаривать с ним бы не стал… А тут, надо же? На лидера претендует! Кто его может слушать? Неужели вокруг него люди ничего не видят и не понимают? Кем же он тогда окружён? Командир! Надо это использовать. Может, засветить его перед окружением, чтобы этого дерьма там больше не было?..

– Да, и тем самым помочь народному фронту в укреплении своих рядов, – вставил я, потому что Розин меня тоже взял на встречу.

– Вы не спешите с выводами, Алик! – сказал Розин. – Есть более важные задачи, которые могут привести к нужному для нас результату. Кому делать ошибки, – и без нас хватает. Я предлагаю, чтобы он сейчас поработал на ситуацию, которая должна снять напряжение… Со слов начальника разведки погранотряда, националисты готовят листовки на азербайджанском языке с призывами к насилию над армянами, а теперь уже – и над русскими. Начинается следующий этап событий, который может привести к конфликту уже с русскоязычными жителями. А это полыхнёт так, что, считай, тогда никто ситуацию не удержит. Если они тронут русских, будет очень плохо.

– Да не может быть, Валерий Витальевич! Они не посмеют…

– Ещё как посмеют. Выступления против СССР и Советской власти здесь, считайте, – один шаг до выступления против русских повсеместно… Поэтому в разговоре с ним мы с вами должны оградить людей, втянутых в этот фронт, от необдуманных шагов в преступном направлении. И… – Розин сделал паузу и обвёл всех нас долгим взглядом, – в этом нам поможет ваш друг…

– Ну, Валерий Витальевич! Я вас прошу… не друг он мне, – взмолился Алик, – я даже не знаю, как его в этом случае и назвать…

Но было видно, что Алик очень горд, что именно его связи здесь, в этом месте, оказались такими важными, практически ключевыми. Лицо его покраснело, утончённые, красивые черты лица ещё более обострились, а глаза, как два огромных озера, искрились от чувств, полыхающих в душе.

Розин увидел эту какофонию чувств, бурлившую внутри его офицера, и подумал: «Хорошо, что этот парень сегодня – в нашем отделе. Как здорово, что я в нём не ошибся…» – а вслух сказал:

– Хорошо, хорошо! С его помощью мы решим очень важную задачу на первом этапе… А затем уже будем разваливать это движение… Теперь о встрече с аксакалами… – на среднеазиатский манер назвал Розин стариков, – вы договорились?

– Да, через час они соберутся. Отсюда совсем недалеко… А ещё позднее – встреча с этим… ну, короче, «другом»!

Мы посидели примерно ещё час, попили чай, слушая Алика, который после встречи со своим дядюшкой разговорился, высказывая мысли по поводу происходящих событий. Его грамотная речь, речь образованного человека звучала как напоминание о великой культуре его нации, и он, как будто чувствуя это единение сейчас и здесь, был особенно красноречив.

– Во как! – толкнул я в плечо Кшнякина, склонившись к его уху, – надо чаще с народом общаться, тогда и идеи будут возникать, и различные варианты работы будут появляться…

– Идеи могут взяться только из жизни, – философски заметил Валерий Иванович, также прошептав мне в ухо свой вопрос: – Ты помнишь, как мы в первые дни приезда в Баку «пошли в народ»?

Действительно, по распоряжению Розина, для того чтобы осмотреться и понять ситуацию, сложившуюся в городе, мы втроём: я, Кшнякин и Инчаков – вышли в город…

В первый выход в город маскировка была стандартной для того случая. В руках у Юрия Игнатьевича была авоська[105] с позвякивающими тремя пустыми кефирными бутылками, пучком зелёного лука и буханкой хлеба. От всех троих несносно разило пивом и рыбой. Маскируя меня, Юра специально ещё и на рукав моей невзрачной куртки вылил полкружки пива, чтобы придать мне нужную кондицию. Из-за этого мы с ним даже поскандалили, что придало нашей компании в какой-то пивнушке абсолютно местный колорит… Мы сразу же слились с толпой и превратились в своих. Там, где стояли большие группы людей, мы протискивались сквозь толпу и слушали, слушали, слушали… Вернувшись к себе, мы были несколько шокированы тем, что услышали и увидели в январском Баку. Тогда таких наших групп в городе было много. И мы, сидя перед командиром и отчитываясь об увиденном и услышанном, все до одного говорили, что происходящее здесь серьёзнее того, что мы видели раньше. Когда мы несколько раз пытались хоть как-то вмешиваться в ситуации при каких-то разборках с армянами около жилых домов, – а мы попали в такие ситуации трижды, – нас оттесняли решительные и хмурые люди в сторону и говорили: «Вы, русские, не вмешивайтесь… Мы сами, без вас здесь разберёмся. Мы же вас не трогаем… Пока!» И это слово «пока» произносилось зловеще, с подтекстом, от которого веяло жутью: что они творили с армянами! В таких случаях мы были бессильны. Зато мы набирались в этих разговорах «прозы жизни» и переживали крушение всех наших надежд на какое-то благоприятное завершение событий, происходивших вокруг. Именно после этого мы сразу же стали соображать быстрее и глубже. Именно после этого мы избавились от иллюзий раз и навсегда…

Местечко, в котором собрались за большим столом человек десять старцев, было уютным и насиженным любителями поговорить и попить чай. В зале чайханы, кроме компании седовласых людей, никого не было. Видно, все лишние заранее были удалены стариками при подготовке к встрече. За столом было оставлено место со свободными стульями – специально для поджидаемых гостей из Москвы.

Розин прошёлся по кругу, здороваясь за руку с каждым из сидящих за столом. За ним шёл, здороваясь также за руку, Алик, потом – я, Кшнякин, офицер из разведотдела и Халбаич. Получилась целая цепочка приветствий, в конце которой от множества улыбок и пожеланий всего хорошего создалась атмосфера дружеского взаимопонимания. «Молодец, мудрый Розин! – думал я. – Даже просто своим правильным, незаносчивым поведением с первых минут настроил стариков на благоприятный разговор…»

Усевшись на стулья, налили чай и заговорили о погоде. Поскольку на улице солнце уже зашло и стало прохладно, тема всё равно была о наступающей весне…

– Хорошо у вас здесь… Жить хочется. Радоваться весне. Детей растить…

– Да-да! Места здесь благодатные…

– Днём тепло, как у нас в Москве в апреле…

– Да-да! Весна…

– Помощи я хочу у вас попросить, уважаемые отцы…

– Да, да! Мы слушаем вас, говорите…

– Нехорошо получилось… Молодёжь напала на отделение милиции и утащила оттуда автоматы и пистолеты.

– …

– Что делают ваши дети сегодня с ружьями в лесу? Пока стрельбы нет, всё можно остановить… Завтра будут стрелять, а стрелять они будут в солдат и в милицию… Значит, станут врагами. А врагов, вы знаете, уничтожают. Товарищи старики, что думаете? Скажите им: «Надо вернуть!» Сделают ошибку – вся жизнь пойдёт насмарку. Вместо того чтобы детей растить, по лесам бегать придётся… да и убить могут. Поверьте мне, мир намного лучше войны… Да и вы, уважаемые, сами все до одного знаете, что такое война. Наверное, все воевали?

– Да-да! Воевали… Мы все воевали.

– Так помогите детям своим! Вразумите их. Оружие надо вернуть…

Сначала старики молчали, пряча взгляды и поглаживая свои белые бороды, а потом один из них, по всей видимости, самый старший, сказал:

– Мы поговорим. Но молодёжь сегодня не всегда слушает старших. Да и ситуация вокруг нехорошая… То, что творится в Нагорном Карабахе… Это ужасно. Что вы скажете? Как им объяснить, что наших женщин и даже детей там убивают? Понятно, что молодые горячатся… Но что делать, если власть и милиция защитить их там не могут? Вы лучше поезжайте туда, и там, в Карабахе, разберитесь, что происходит… А здесь мы обязательно поговорим со своими…

– Спасибо вам! За понимание… А то, что в Нагорном Карабахе происходит… Так то, что здесь рассказывают, – не всё правда…

– Правда! Мы разговаривали не с одним человеком, убежавшим оттуда. Всё – правда… Не здесь надо разбираться с нашими молодыми, а там – с армянами, которые первыми начали убивать и выгонять людей из домов. В чём виноваты люди, которые там жили? А теперь наши просто создают отряды самообороны и хотят идти туда, чтобы защитить людей. Разве это плохо? Наши дети – мужественные люди, которые хотят воевать за правое дело. Скажите, полковник, как нам убедить их, чтобы они этого не делали?

– Для того чтобы навести порядок в Нагорном Карабахе, сегодня там много и милиции, и людей из прокуратуры, которые не дадут уйти от ответственности ни одному преступнику. И военных там хватает. Так что наведут там порядок и не позволят твориться беззаконию. Никто не позволит убивать людей…

– Хорошо, мы поверим вам. Мы будем разговаривать с молодёжью. Но и вы должны сдержать слово!

Да, в этом разговоре Розину пришлось, что называется, обещать и то, что он даже теоретически сделать не мог. Но он брал на себя такую ответственность, свято веря, что государство, наше родное Советское государство, – не подведёт. Мы верили, что все, кому надо, денно и нощно уже занимаются проблемами погибших людей и что действительно ни один подлец, надругавшийся над женщинами и детьми, не уйдёт от ответственности. Мы все были уверены в том, что наш командир говорил абсолютно правильно, и под каждым его словом готовы были подписаться. Мы абсолютно верили в справедливость того дела, которым занимались. И как бы пафосно это ни звучало, мы все рядом с Розиным занимались спасением жизней всех людей в нашем государстве: армян, азербайджанцев, русских… – всех, живущих в Стране Советов, «где так вольно дышит человек!». Наш командир не имел права сказать по-другому, а наше правительство не имело права поступить по-другому… Никто из нас – ни мы, ни старики, ни молодёжь, находящаяся где-то там, в горах, не могли тогда знать, что кто-то среди своих думал уже не так! Всегда можно исправить глупость. Всегда можно научиться правильно что-то делать и решать, а вот предательство… Предательство предотвратить невозможно! Его не всегда даже можно предугадать. Тем более если предателем является тот, кому ты доверяешь больше всех на свете, – предвидеть это нереально…

Но никто из нас, сидевших тогда за тем столом, этого знать не мог. Никто не мог даже усомниться в честности тех лиц, которым мы доверяли… Мы не могли тогда знать, что и нас, военных, и их, стариков, уже предали и разменяли на другую, чуждую нам жизнь…

Мы ещё долго сидели со стариками и слушали их рассуждения о том, что с нами происходит. Единственно, на вопрос: «почему это происходит?», заданный то ли кем-то из нас, то ли кем-то из них, так никто и не ответил… А это всё же был самый главный вопрос. Неужели никто не знает? «Да, – думал я, – никто не знает… Потому что предательство предугадать невозможно. Предательство такого масштаба – тем более!»

Мы опоздали на следующую встречу с «другом» Алика минут на пятнадцать. Мы никак не могли расстаться с седовласыми старцами, увлекшись разговором о жизни, и с каждым словом и фразой стариков убеждались, что мудрость седин – это великое приобретение человечества. А я ещё раз убедился, что люди, прошедшие сами лично войну, становятся пацифистами. Они, эти люди, теперь и против войны, и против оружия, и против насилия. Разговаривать с ними было интересно и приятно. Хотя они говорили неприятные для нас вещи, связанные с тем, что и правительство, и правоохранительные органы бросили их народ на произвол судьбы и не желают ничего предпринимать, но у нас было общее понимание, как выйти из этой, уже глубокой, пропасти. Мы вместе точно знали, как из неё вылезти и спасти ситуацию. Расставаясь, мы были полны надежд…

Разговор с агентом был менее эмоциональным. По дороге к месту встречи Алик попытался дать всестороннюю характеристику этому человеку:

– Грамотный, умный. Но очень амбициозный. Считает, что его незаслуженно обидели тем, что отказали в приёме в партию. Всё время обижался на то, что его не назначали на должность руководителя… Короче, непризнанный гений. Вместе с этим там, у нас в Нахичевани, он имел очень обширный круг знакомых. Вникал во все детали жизни каждого из своих друзей. Они верили ему и рассказывали всё… Вы понимаете, эта бытовая ерунда нас не интересовала, а о ситуациях, связанных с антисоветской деятельностью, изменой Родине, у него информации не было. Поэтому особенной ценности он и не представлял, был на связи у самых молодых сотрудников – каждый опытный пытался от него избавиться. Поэтому, когда он неожиданно уехал, никто и не печалился…

В условленном месте «друг» Алика ждал, и было видно, что очень нервничал. Когда несколько часов назад его бывший опер назначил контрольную встречу, агент внутренне сжался. Любой знал: когда на встречу приходит начальник, хорошего не жди. Или проверять начнут, ставя невыполнимые, порой опасные, задания, или нагоняй за что-то получишь. Настрой у «друга» был, наверное, больше агрессивный, чем деловой: «Принесла же нелёгкая сюда этого кагэбэшника, и надо же, как он меня нашёл?» – думал, сидя один в тусклом свете маленького скверика, секретный сотрудник. А когда он увидел группу людей и признал в одном из них своего бывшего опера, он затрясся и готов был сорваться с места и убежать. Но ноги стали ватными и непослушными, он даже не смог подняться со скамейки: «Почему их так много? Они идут арестовывать меня за антисоветскую деятельность! Надо бежать!»

Вместе с тем группа русских уже была настолько близко, что даже мысли о побеге стали невозможными. Они поздоровались, и Алик сказал:

– Познакомьтесь, вот мой командир… Валерий Витальевич!

– У нас к вам есть предложение, – заговорил Розин, сразу переходя к делу, обращаясь к агенту. – Вы слышите меня?

Валерий Витальевич обратил внимание, что человек, с которым он разговаривал, был не в себе. На лбу, несмотря на прохладу вечера, выступил пот и блестел в тусклом свете фонаря. Тело его колотил озноб, как при лихорадке, а голос даже на обычном «Здравствуйте, уважаемый!» – срывался и пропадал… «Да, с таким кадром разговаривать бессмысленно», – думал Розин…

– Я прошу вас, успокойтесь… То, о чём мы собираемся вас попросить, – совершенно безопасно…

– Я слушаю вас, – еле выдавил из себя агент.

– Дело в том, что мы знаем: Вы готовите листовки, которые распространяются по всему городу…

– Честное слово! Я не имею отношения к этим бумажкам…

– Имеете, мы знаем. Так вот, надо сделать так, чтобы в них первоначально вы убрали призывы по поводу русских. Своим «коллегам», – Розин подчеркнул пренебрежительно-ехидно это слово, – поясните, что для вас всех выгоднее сегодня дружить с русскими, живущими здесь. Если русские будут хотя бы нейтральными, это даст возможность вам иметь хотя бы меньшее количество врагов фронта. А сейчас вы призываете к насилию над русскими. Скажите, что с ними не справиться… Я уверен, что к вам, как к уважаемому человеку, прислушаются… Что скажете, уважаемый?

– Да-да! Я сделаю это! Нам с русскими ссориться нельзя. Я всегда говорил об этом… Без России мы не сможем…

Розин, слушая это, откровенно вздохнул, демонстрируя понимание, что агент врёт, да так, что тот прекратил излияние своих интернациональных чувств и замолк на полуслове.

– Не надо объяснять свою позицию, – сказал Валерий Витальевич, – сделайте то, о чём вас просят. Или нам придётся принять другие способы убеждения. Русские не должны пострадать. Вы поняли меня?

– Да… – И человек безвольно склонил голову.

Распрощавшись, мы ушли, оставив со своими мыслями человека, ввязавшегося невольно или обдуманно в передел отношений между национальностями. А меня не покидали мысли: «Если бы люди знали, кто ими управляет! Если бы они только представили себе степень порядочности и честности тех, кто им говорит «слово», за которым они идут! Неужели у них у всех глаза завязаны правдонепроницаемой повязкой вражды и ненависти? Что с ними происходит? Кто воспитал таких одержимых людей? Посмотреть бы на них лет через двадцать-тридцать, пока ещё будут живы все сегодня действующие персоны, и сравнить их вчерашнее счастье с далёким будущим этих благодатных мест. Что будет с людьми, живущими в Нагорном Карабахе? Как изменится их понимание правды, справедливости и счастья по сравнению с днями мира и процветания земли и Азербайджана, и Армении? Сколько поколений теперь понадобится, чтобы межнациональные распри были забыты? Когда сядут за один праздничный стол и сын армянина, и дочь азербайджанца?»

Вернувшись в казарму, все мы долго сидели с Розиным, выстраивая на ближайшие дни планы по проникновению и разложению замыслов Ленкораньского фронта. Спать, несмотря на усталость, улеглись далеко за полночь. Утром, позавтракав в огромной солдатской столовой, опять выслав разведгруппы в город, стали ждать информацию о событиях в городе. Вести оказались для нас приятными, но ожидаемыми. Планы Розина сработали…

Алик и Юра, вернувшись значительно раньше запланированного срока, рассказывали:

– Под утро, у ворот пограничного отряда нашли сваленную кучу автоматов и пистолетов… Стариков предупредили, чтобы молодёжь похищенное оружие не приносила в отделение милиции. Не надо. Оно может опять там пропасть… А вот у пограничников – это надёжное место, поэтому сложите у ворот… Милиционеры, позднее узнав об этом, просто промолчали…

– Оружие, правда, не всё… Но, главное, подействовало! Молодцы аксакалы! Поговорили с кем надо, убедили… И ещё листовки, которые были распространены сегодня ночью, впервые отпечатаны на двух языках. Раньше печатались только на азербайджанском, а сейчас и на русском… Призывов против русских нет!

– Да, это уже хорошо! – сказал Инчаков.

– Плохо другое, – продолжил Алик, – все обсуждают ввод войск в Баку. Люди говорят, что танки давили мирных граждан без разбора, а солдаты стреляли во всех попадавшихся им прохожих… Короче, рассказывают о тысячах убитых и море крови. Настроение в городе ужасное. Люди очень злы на армию и власти, говорят, что во всём виноваты Советский Союз и правительство. Мы с Юрой, как могли, возражали против этого, но мы и сами не знали, что там происходило…

Этот и последующий дни для нас прошли более-менее прогнозируемо. Мы строили планы, собирали информацию, даже провели занятия по сколачиванию подразделения в этих непростых условиях. Настроение у всех, в принципе, было боевое. Пошла работа по городу, установили хорошие контакты с местным разведотделом погранвойск, даже начали находить источники среди местного населения и пытаться влиять на события. Город «принял» нас для работы.

Гром для нас грянул через ночь! Поздно вечером в штаб погранотряда пришла информация, что при проверке горно-лесистой местности десантными подразделениями погиб молодой парень, лейтенант, командир десантного взвода. Его подразделение по заданию командования прочёсывало местность с целью поиска и прекращения незаконной деятельности вооружённых формирований. Когда десантники находились в горах, со стороны леса прозвучало несколько выстрелов и… Пуля пробила каску, попав в голову. Смерть наступила мгновенно. Также мгновенно взорвались в своих эмоциях и все мы, услышавшие эту весть. Молодой парень, лейтенант, стал катализатором развития наших мыслей. Это уже был выстрел в нашу сторону. Это уже было убийство нашего человека, и сразу же все благодушные мысли улетучились, а разговоры «за мир и дружбу, и терпение» прекратились. По этому поводу очень мудро заметил Юра Инчаков:

– Вот и произошло то, что и требовалось доказать! Кто-то довёл ситуацию до логического завершения, и эта «точка невозврата» наступила теперь и для нас… К чему это приведёт, знает только тот, кто к этому стремился. Я – не знаю…

Все молчали, склонив головы, осмысливая то, о чём раньше даже боялись подумать. В принципе, это были предпосылки к началу гражданской войны…

– Да, азербайджанскую сторону с помощью ввода войск в Баку, что называется, до этой самой точки уже довели… И просто странно, что с нами здесь ещё кто-то разговаривает. Скоро на всех нас будут смотреть, как на… – Юра попытался подобрать подходящее слово и, как всегда, выдал очень правильную фразу: «лучших врагов», – резюмировал он.

Все засобирались в тот район. Каждому лично было необходимо участвовать в поиске преступников. Но поскольку было уже поздно, то приняли решение выдвигаться только с наступлением рассвета. Ночь для большинства была какая-то дёрганая и беспокойная. И мы, и группа «Москва» готовили снаряжение для жизни в лесу и горах не на один день. Но если для нас это было знакомым делом, то для оперов из московского управления это занятие было незнакомым, и поэтому ребята подходили к нему с большим волнением и напряжением. Каждый из нас понимал, что этот выезд в лес – уже не учебный и не за грибами, и расслабиться там не удастся. Подогнали снаряжение, подготовили вооружение и настроились на выезд. Часть оружия и снаряжения пришлось оставить в казарме, и тут появилась непредвиденная проблема. Эта часть снаряжения и радиостанции, которые мы собирались оставить в казарме, были секретными и даже совершенно секретными, поэтому остаться охранять такой ценный груз мы могли позволить только своим… Проблема была в том, что не нашлось ни одного желающего «посачковать» и побездельничать, валяясь на кровати, – остаться в казарме для охраны. Даже больных не оказалось…

Когда я по приказу Розина стал искать желающих остаться, то в ответ слышал однозначное «Нет!»

– Слушай, не обижай недоверием! Как это – остаться? Все идут на операцию, а я останусь… Это хуже взыскания. Я иду со всеми!

Действительно, в этот момент не оказалось ни больных, ни хворых, а хитрых и умных среди нас, судя по всему, уже давно не было… Я растерялся, потому что эта была непредвиденная ситуация. Я бы даже сказал, – нестандартная. А про себя думал: «Какое счастье быть рядом с такими людьми! Как мне повезло в жизни, что я попал в это подразделение, и я – его часть». Мои волнения из-за грядущей опасности от предстоящей встречи в лесу с вооружёнными бандитами и страх улетучились, как дым, только лишь от стыда, что какая-то трусливая мысль могла закрасться в какой-то далёкий уголок моего мозга. Я не имел права насильно приказать ни одному человеку остаться в отряде. И рядом с такими людьми, многие из которых были моложе меня, не имел права на предательские мысли. Такой настрой на боевую работу – это хорошо, но как быть с оставляемым оружием?

Выход, как всегда, нашёл мудрый Розин. Освободили по распоряжению начальника отряда часть оружейки, подготовили сейфы, куда и уместилось всё наше совершенно секретное оружие и радиосредства с документацией и боеприпасами. Розин опечатал всё это личной печатью и сдал под охрану ответственному офицеру. Все, над кем нависла угроза остаться охранниками имущества, расслабились и даже заулыбались.

– Интересно получается, – сказал по этому поводу Инчаков. – Все до одного рвутся на войну, как будто бы там мёдом намазано… Что, у всех чувство опасности полностью отсутствует?

– Нет, Юра! – сказал ему Кшнякин, – это результат лет, проведённых всеми нами в ОУЦе… А ещё – осознание того, что молодые мальчики-десантники будут продолжать погибать бессмысленно от неопытности и… Ты знаешь, с каждым из нас уже десять лет говорят о такой минуте. И каждый из нас к ней готов. Нас готовили к тому, чтобы выполнить приказ в любом месте, обдуманно и грамотно. Наверное, такой час наступает. Каждый знает это. Каждый, ну, например я, – не могу остаться в стороне от этого. Мы же все «сумасшедшие», в хорошем смысле слова, от этого стремления быть полезными тому делу, которому учились. Пусть даже здесь и сейчас произошла некоторая трансформация задач. Но… Погиб десантник. Это уже касается нас по полной программе. И этот выстрел в голову молодому лейтенанту будет звучать эхом очень долго…

– У меня такое ощущение, что я хорошо знал этого парня, – вставил я реплику, – и как будто бы я вместе с родителями этого десантника буду стоять на кладбище и оплакивать его гибель. Не знаю почему, но у меня вместе со страхом за свою жизнь впервые возникла ненависть к людям, сделавшим это… И теперь я не могу разделить их на правильных и хороших, на преступников и злодеев…

– Вот-вот, и ты туда же, – ухмыляясь и горько сожалея о моих словах, сказал Кшнякин, – злость, ненависть, как и страх, и непонимание, не имеют права служить нам подсказками в вопросе «Что делать?». Для того нас и учили все эти годы, чтобы быть выше этого.

– Да, я всё понимаю… Только от мыслей этих противных избавиться не могу. Да и потом, Валера, я ведь это только вам, своим друзьям, об этом говорю… Если я не выпущу пар, то крышу у меня быстро снесёт…

– Ну-ну! Смотри, осторожней…

* * *

Рано утром, почти на рассвете, машины выгрузили нас в намеченной для поисковой операции точке. Район уже был перекрыт практически со всех сторон. С одной стороны стояли заслоны пограничников, с другой – десантники. Хорошо охраняемая заслонами пограничников закрытая граница, а также и наша поисковая операция должны были замкнуть это пространство. Розин специально приказал выдвинуть нас даже дальше по предполагаемому маршруту уходящей от преследования разыскиваемой группы бандитов. Причём планы их передвижений прогнозировали мы.

Цепь отдела растянулась на несколько километров, от вершины пологого холма до подошвы горы. Склон, заросший крупными деревьями, напоминал красивый сказочный лес с вялой осенней растительностью. Было сухо, и снега нигде не было. Под ногами шуршали прошлогодняя листва и старая трава. Чувствовалось, что через неделю-другую здесь вовсю будет бушевать весна, а пока нас окружало некое затишье перед буйством жизни.

Шли молча и быстро. Нашей задачей было найти хоть какие-нибудь следы от пребывания большой группы людей: стоянку, лагерь, кострище, мусор, как следы жизнедеятельности, недавнюю натоптанную тропу, – короче, любой след, за который можно было бы зацепиться для организации преследования. Часа за три прошли, практически не останавливаясь, километров десять. Каждый из наших офицеров имел опыт поведения в подобной местности, приобретённый в предыдущей «лесной» жизни. Практически каждый был следопытом и специалистом по обнаружению следов, но за это время никто не заметил никаких свежих признаков пребывания здесь человека за последнюю неделю. Если какие-либо следы и попадались, то они были значительно старше по времени, и поэтому мы их не принимали во внимание.

Розин дал команду на пятнадцатиминутный отдых. Сохраняя цепь, каждый, присев на рюкзак или подвернувшееся случайно дерево, вытянул уставшие ноги. Раньше от такого расстояния никто бы не устал, но сказывался режим жизни последних недель… Хотя мы постоянно двигались, но регулярное ожидание чего-то и сидение в автобусах, помещениях, засадах постепенно атрофировало мышцы и начало отнимать выносливость на длительных переходах. Было видно, что все устали. Кто-то достал из сухого пайка чудом сохранившуюся шоколадку, припасённую практичностью спецназовского ума именно на такой случай, и стал жевать, пополняя калории, кто-то пил из фляги воду. Все молчали, оглядывая пространство. Вверху деревья шелестели кронами, унося вдаль ленивое щебетание птиц. Они сейчас вели себя спокойно и по-хозяйски, не тревожась и не беспокоясь по поводу присутствия людей. По всему было видно, что в этом лесу мы пока одни.

Продолжив движение и пройдя за следующие несколько часов ещё столько же, остановились на более длительный привал и организовали обед. Каждый обходился тем, что было в рюкзаке. Розин созвал небольшое совещание.

– Что думаете, отцы-командиры? – спросил он.

– Места прекрасные, – за всех ответил Кшнякин, – практически почти в любом месте можно делать и базу[106], и схрон[107]…

– И жить здесь можно припеваючи, – добавил Юрий Игнатьевич.

– Если правильно организовать лагерь с охранением, предупреждением и техническими средствами… Достать здесь, без заранее проведённой разведки, невозможно, – продолжил уже я, – это именно то место, где они могут быть. Надо продолжать поиски. Они должны быть именно в таком месте… Курорт, а не горы. Склоны пологие, лес редкий и просматривается далеко, заросли хорошие, легко можно найти укромное местечко для скрытного нахождения, ручьёв много…

– Согласен! Предупредите людей, чтобы не расслаблялись. Через пять минут выходим…

В конце четвёртого перехода, когда до заката солнца оставался час, кто-то из наших офицеров наткнулся на явный след лагеря. Все остановились, пытаясь обследовать этот участок местности. Почти сразу же нашли плохо замаскированный тайник.

– Ну вот, что я говорил! – обрадовался я, – они могут быть только здесь. Вон, смотрите по карте: в трёх километрах внизу – дорога, в километре – грунтовка, плохая, но на грузовике проехать можно. Кстати, надо наши машины именно сюда подтянуть. Смотрите, в тайнике сколько всего складировано… Мы сами всё не утащим, надо машины вызывать.

В тайнике, действительно, было всего очень много. Главное, это – несколько ящиков мелкокалиберных патронов и россыпью, в самодельных коробках, – огромное количество снаряжённых охотничьих патронов. Очень много разнообразной еды: говяжья тушёнка, рыбные консервы, сухари, масло, крупы… Было видно, что закладка свежая, прошло всего несколько дней с момента последнего посещения человеком этого места. Снарядили целую вереницу грузчиков для переноски ящиков вниз, к дороге…

И вдруг с вершины холма, чуть спереди относительно нашего местонахождения, прозвучали выстрелы. Сначала по стволу рядом стоящего огромного дерева что-то ударило, и сверху посыпалась кора, потом послышался характерный свист от полёта пули – это был жакан, выпущенный из охотничьего ствола, и только затем прозвучали хлопки от выстрелов. Как будто бы кнут пастуха щёлкал из-за деревьев. Большинство наших и так были на земле, прикрывая переноску ценностей. Упали и мы. Группа носильщиков в этот момент была как раз внизу, у дороги. У тайника в этот момент, кроме меня, Розина, Инчакова, Кшнякина и командира группы «Москва» Романюка, никого не было… По крайней мере, не было видимых фигур. Наверное, наблюдатели, подошедшие к этому тайнику с другой стороны, увидели только нас и решили пугнуть и – пострелять. Вряд ли, если бы они видели всю нашу группу, более чем из сотни человек, решились бы открыть огонь…

Мы упали там, где стояли, пытаясь понять, откуда ведётся стрельба. Со стороны нашего охранения зазвучали одиночные выстрелы в сторону вершины, а снизу послышался бег десятка людей, спешивших к нам на помощь. Я так и не выстрелил, потому что не видел никого из тех, кто представлял опасность. Я просто вообще никого не видел… Организовали прочёсывание местности в сторону гребня холма и на ту сторону склона. В этом месте обратная сторона вершины оказалась очень скалистой, вся в оврагах и заросшая густой растительностью. Преследовать, искать именно в этом месте было невозможно. Тем более наступила ночь и стало практически темно. Единственную помощь нам оказала яркая, полная луна. Немного света, который она давала, позволяло в редком лесу ещё как-то видеть, куда ступает нога. Мы не знали, какое количество людей скрылось от преследования, и не представляли их замыслы. Мы, конечно, предполагали, что некая группа, находившаяся в укрытии на той стороне горы, пришла сюда, чтобы пополнить запасы еды… Вряд ли им нужны патроны или ещё что-то. Да и выстрелы они, скорее всего, сделали по глупости. Так, доказать себе собственное предназначение и свою неуёмную смелость. Никакого тактического смысла эта стрельба не несла. Всё произошло, скорее всего, так: увидели, выстрелили, подумали, испугались и убежали. Алик, как больший знаток местного характера, заметил тогда:

– Теперь их можно только на иранской границе перехватить… Я думаю, из-за страха они все теперь побегут в Иран…

Машины, которые пришли за нами примерно через час на грунтовую дорогу, по распоряжению командования сверху, готовы были отвезти нас в отряд. Мы с Инчаковым пытались уговорить Розина, чтобы, организовав группу, начать преследование бандитов немедленно. Валерий Витальевич говорил:

– Никуда они не денутся. Завтра дадут вертолёты, перекроем район и всех достанем. Не спешите. Горы всё же – их родина, а нам надо привыкнуть к местности после города.

Конечно, с командиром нельзя было не согласиться. Он прав. Завтра будет проще. Те шифровки, которые мы отправляли в Центр, по нашему мнению, должны были дать основание для принятия решения о начале осмысленной оперативно-боевой деятельности. Налаживание связей в городе, обнаруженная база и даже точное месторасположение вооружённой группы отряда самообороны фронта сегодня ночью давали этому подтверждение. А источники, из числа местных жителей, давали нам основание думать, что преступные вооружённые формирования, банды и подполье, если таковые здесь есть, в этом конкретном регионе, будут успешно ликвидированы. Для того чтобы выполнить эту работу, мы чувствовали силы и готовы были применить свои профессиональные знания…

– Завтра, если нам дадут хотя бы пару вертолётов, эту группу мы изловим, – говорил Розин, – и ни в коем случае не надо упускать городскую работу. Всё равно – главное происходит в городе. Здесь надо собирать информацию и влиять на ситуацию… Мы не позволим им развернуться.

Но жизнь распорядилась совсем иначе. Пару дней была полнейшая тишина, и команды из Центра перестали поступать. Командир просил разрешения на проведения тех или иных операций, а нам отвечали: «Ждите указаний…» Мы, находясь в казармах погранотряда, маялись от безделья, лениво загорали на солнышке. Потом нам запретили выходить за территорию отряда и вмешиваться в какие-либо процессы, а ещё через день пришла команда: «Командировка окончена. Всем отбыть к месту дислокации в Балашиху!»

С одной стороны, это была радость. Ещё бы, уже длительное время мы были оторваны от семей, человеческих условий жизни. А с другой?.. Такое количество мыслей о причинах этого приказа! Неужели наш Центр получил какие-то распоряжения сверху, которые и для нас оказались и нелогичными, и даже вредными? Почему нас снимают отсюда, когда именно от нашего пребывания здесь впервые появилась польза?

– Именно поэтому и уезжаем! – высказал самую страшную мысль Кшнякин. Он вообще наедине с нами уже очень критически относился ко всем распоряжениям сверху. А здесь его понесло. – Знаете? Если бы Сумгаита не было… его надо было бы устроить. Показать, что в Советском Союзе не умеют решать межнациональные вопросы, что не умеют защитить малые народы, что нарушают права человека… и поссорить всех между собой. Короче, показать, что Советская власть уже не способна решать даже такие задачи. Причём любые тактические задачи по разрастанию конфликта сгодятся до кучи. Если бы мы здесь регионально решили задачу и навели порядок, то это могло бы звучать как опровержение того, что всё плохо… Поэтому нам лучше уехать.

– Знать бы, кому это нужно? – сказал Юрий Игнатьевич.

– Да, знать, кому это нужно, хотелось бы. И знать, кто разжёг этот многонациональный костёр? Костёр, в котором сгорели все предыдущие отношения дружбы и взаимопонимания… Советская власть, которая необдуманно разделила автономии и республики? Сталин, который сотни тысяч перемещал из одной местности в другую? Горбачёв, с попустительства которого всё это произошло?..

– Горбачёв? – изумился я. – Не может быть! Ты только посмотри, как говорит доходчиво, без бумажки, по-простому для всех нас. Ведь давно такого не было… Его слова – всегда правильные…

– Какой, к чертям собачьим, теперь смысл в его правильных словах! Как много нашего времени заняло внимание к его словам и к его чудаковатым выражениям… Мы все заслушивались его речами, забыв посмотреть в суть событий… А что он сделал фактически? Боже мой! Я только сейчас начинаю понимать масштаб задуманного и простоту исполнения… Он просто сказал одним, что они правы! А для других ответом было молчание… И наверное, неважно, кому что досталось. Неужели… – и Кшнякин замолчал. Прошло немного времени, он смотрел на нас, как будто бы увидел на наших лицах то, от чего можно прийти в ужас. Он, как сумасшедший, заговорил, уже глядя не на нас, а куда-то между нашими головами:

– Как всё просто задумано! Это предательство со стороны власти! Как всё произошло, уже никто и никогда не узнает… Ложь, окружающая нас, никогда не появится на свет. Нашим словам никто и никогда не поверит… Так, может быть, через много-много лет, а сейчас – попробуй об этом заикнись! А на поверхности – всё просто, для всех честных советских людей: «Нет противоречий между двумя фундаментальными принципами: с одной стороны, права народа на самоопределение, а с другой стороны, – принципа территориальной целостности, согласно которому возможно только мирное изменение границ по соглашению…» И всё правильно, скажите, что это не так! Будешь врагом и тех, и других, и третьих… Короче, я умываю руки!

– Валерий Иванович, – пытался успокоить его Инчаков, – может быть, всё не так плохо? Советский Союз – это такая сила… Армия, флот, партия коммунистов. Одни страны социализма чего стоят… Мы победим! Победа будет за нами! Враг будет разбит!

– Эх Юра, Юра! Уже виски седые, а не понимаешь, что какое бы тело не было, если голова прикажет разбежаться и в стенку врезаться, то и телу конец настанет… У меня, кстати, здесь всё время было ощущение, что нас пытаются все время куда-то засунуть, уронить или об стенку шлёпнуть… А у вас не возникало таких ощущений? Эти аресты Панахова, завод Шмидта, телевидение? Только здесь, в Ленкорани, кое-как и то без помощи сверху, – работа нормальная пошла… И на тебе! Как только что-то получаться стало – милости просим… До свидания! Нет! Не просто так это. Ну да ладно, посмотрим, к чему всё это приведёт… Как бы я хотел, чтобы я ошибался!

Но Кшнякин не ошибся!

Утром сначала вертолётами до Баку, потом самолётом отдел улетел в Москву.

И вся наша жизнь после этого стала другой… Теперь мы были чаще и больше предоставлены самим себе.

И для меня эта командировка в подразделении «Вымпел» стала последней. Так неожиданно все мы вдруг перестали ощущать свою нужность стране, государству, людям. Мы все стали лишними… От наших «услуг» отказались…

Произошло ли это оттого, что мы всё же не справились с поставленными задачами тогда, в январе – феврале 1990 года, в Баку?

Или что: со своими задачами хорошо справился тот – другой?

Если он – враг? Я его…

«О, Боже! У меня не поворачивается язык сказать слово «уважаю», хотя нас, как воинов, всегда учили уважать врага…» Но предатель – это не враг! Это…

Я очень хотел бы считать, что он сотворил всё по своей величайшей глупости недоумка, в противном случае мне придётся считать его скотиной, продавшей Родину за тридцать сребреников…

Как страшно, что эти мои «открытия» не смогут услышать и воспринять тысячи и тысячи людей, пронёсших через свои сердца смерть и унижение. Продолжающих даже сейчас переживать ужас глупости одного человека в самых разных местах: Баку, в том далёком январе девяностого года, и в Нагорном Карабахе, где нет спокойствия и поныне, и в покинутом Приднестровье, и в сошедшем с ума Таджикистане, и в Чечне, и… Сколько ещё этих мест в огромной развалившейся стране? А миллионы беженцев в государстве, разрушенном «меченым дьяволом», без права на счастье!

Заставить бы его посмотреть в глаза всем им, миллионам и тысячам людей, и напоить его из «Чаши Горя» всех страдающих, потерявших родных, друзей, страну и просто нормальную жизнь. Может, другие правители, от кого сегодня зависит жизнь народов, как-то призадумаются о смысле своих слов и поступков, ответственности перед теми, кому «служат».

Для меня «Вымпел», как особое подразделение разведки специального назначения, закончил своё существование… Всё произошло само собой: его не надо было уже использовать по назначению!

А всё, что происходило с этим подразделением потом, – это уже другая история и про других людей…

Эпилог. 20 Лет спустя

Посвящается нашим детям

Большой деревянный стол уставлен очень нехитрой закуской, минеральной водой «Нарзан» и водкой. Уже подняли третий тост… И всё больше горячась и распаляясь, вели неспешный разговор «за жизнь».

Нас десять человек за этим столом. Нет, он не праздничный и не поминальный. Просто так получилось… Созвонились и встретились. Десять офицеров из разных отделов, те самые десять, которые были вместе тогда, двадцать лет назад, и которые стали разными сегодня. Но именно они не стали другими…

Первый серьёзный вопрос прозвучал и повис в воздухе…

– Я до сих пор не могу понять, почему, когда «снимали» памятник Дзержинского на глазах у сотен вооружённых чекистов, никто этому не воспрепятствовал? Можно сказать, разрушали твой символ, топтали твоё знамя… Кто знает ответ на этот вопрос?

Все мучительно молчали.

– Если бы памятник не позволили демонтировать, может быть, страна пошла бы по другому пути? – высказал предположение кто-то из собравшихся.

– Вряд ли… – наперебой стали возражать все вместе.

– История не знает сослагательного наклонения, – заговорил до того молчавший. – Знаю лишь одно: то, что произошло с памятником, это и есть в каком-то смысле взаимоотношения между нами, чекистами, и властью. КГБ не воспрепятствовал этому, тем самым унизив всех своих сотрудников… И час, и место, и символ были выбраны очень точно… Нам как будто бы в очередной раз приказали: «Молчать!» Тогда, у меня впервые в жизни было ощущение, что измазался в дерьме… И отмыться не могу, и знаю, что не виноват ни в чём… Обида огромная, а сделать ничего не могу.

– Не было рядом «Вымпела»! Если бы он вмешался… – вдруг сказал, сидевший напротив.

– Когда происходила вакханалия вокруг памятника, уже сделать ничего не могли. В этот момент нас начали уничтожать, – уверенно возразил ему другой.

– Нет! Мы вмешались, – продолжал настаивать сидевший напротив. – Но я имею в виду не памятник, а более важное событие: когда отказались штурмовать в 1991 году Белый дом…

– А потом ещё раз – Белый дом в 1993-м, – поддержал его кто-то.

– Да, тогда получили приказ атаковать, и всех, кто будет сопротивляться, уничтожить… Это касалось событий и в первый, и во второй раз.

– Только сначала командовали одни, чтобы «мочить» этих… А потом эти, чтобы «мочить» тех.

– А инструмент один – «Вымпел», – поддакнул ему сидевший напротив.

– Мы тогда стояли на пороге гражданской войны, – одновременно заговорили и согласились с этим все.

– Первый раз на себя взяли всё Бесков[108] и начальники отделов, – хмуро сказал следующий. – Вы же помните? Подняли по тревоге. Привезли в центр. Провели рекогносцировку… Как штурмовать, по каким подземным коллекторам подойти вплотную, чем отвлечь, где сядут вертолёты на крыше… Готово было всё. Как говорится, операция по уничтожению была бы завершена в тридцать, ну максимум в сорок минут. Штурм сверху, сбоку и из-под земли… опомниться бы не успели… Одно «но»! Всё это происходило не в Кабуле, вокруг дворца Тадж-Бек, и не в Берлине, вокруг Рейхстага… А внутри были всем знакомые наши люди.

– А второй раз… – хмуро стал вспоминать другой, – второй раз тоже был важный, определяющий момент того часа истории. Вспомните… Пятнадцать человек вышли перед Белым домом и сложили перед собой оружие…

– Ещё бы не помнить! – скрежеща зубами, сказал другой. – Я с «братом» стоял перед этими окнами, и на нас были направлены автоматы… До сих пор идёт дрожь по телу, даже от воспоминания, как я сделал этот свой шаг добровольца вперёд… Я не думал тогда ни о какой гражданской войне, начале или конце чего то… Был уверен: так надо сделать, подставив себя, чтобы не пострадали те, кто в Белом доме…

– Да, накрошили бы там… Ужас! – вставил кто-то.

– Спасибо этим пятнадцати и нашим командирам, что кровью не напоили страну, – добавил другой.

– Это как второй день рождения «Вымпела», – высказался первый.

– Нет! Третий! Второй был, благодаря Бескову, при первом Белом доме. Помните? – возразили все сразу.

– Согласен! Третий… Да, Бесков и Герасимов[109], два человека совершенно разных судеб, но – с одной, важной именно для нас, человеческой чертой: ответственностью за людей, – продолжил говорить первый.

– И любовью к подразделению, – добавил кто-то.

– Да и ко всей стране, – вставил следующий.

– Не думаю, что они тогда мыслили о судьбе России в целом. Но, что они думали о своих подчиненных, – точно, – уверенно проговорил один из нас.

– Они – мудрые! Они знали, что делают. Они понимали ответственность и за страну, как бы пафосно это ни звучало, и за нас, как за своих детей.

– Наверное, да! Согласен. Я ни на минуту не сомневаюсь в их храбрости, – продолжал первый.

– А помните, кто-то говорил, что командир струсил, – вдруг то ли спросил, то ли воскликнул второй.

– Струсил? – взорвался один из нас. – Герасимов прошёл Афганистан. Бесков повидал многое в разведке. Уж чего-чего, а храбрости им не занимать. Именно им хватило мужества не испачкать «Вымпел» в крови. Они защитили нас от ужаса: стрелять в свой народ. Они спасли «Вымпел» от позора. Как нам повезло, что они были нашими командирами!

Мы, как по команде, встали и подняли бокалы за три дня рождения…

– За генерала Герасимова, – перебивая друг друга, заговорили мы. – И за генерала Бескова! (Мы абсолютно точно знали, что полковник Бесков – по-настоящему – наш спецназовский генерал. На следующий день, после того, когда «Вымпел» 18-го августа подняли по тревоге, ему должны были вручать генеральские погоны, которые уже лежали в сейфе у Крючкова. Приказ был подписан. Это должно было произойти 19-го августа, в день десятилетия создания подразделения.)

Разом, как по команде, мы резко опрокинули стаканы, а в голове у каждого звучала одна и та же мысль… Мы не высказывали её, но знали, что именно об этом думает сейчас твой друг: «Говорят, что очень часто, будет или не будет результат, зависит от случая или удачи, а не от человека. Так бывает всегда. И в тот раз итог деятельности ГКЧП не зависел от конкретного человека, от нашего командира… А намерение его было одно. Значит, значение намерения – важнее результата? Кто более чист душою? Как важно, чтобы это поняли и те, другие…»

Мы опять, не сговариваясь, встали и подняли наши гранёные стаканы.

– За то, что имели честь служить вместе с такими, как вы! – с полными от слёз глазами сказал кто-то.

Мы постояли, с жадностью глядя в глаза друг другу. В моей голове вихрем летели мысли об этих днях. Я думаю точно так же, как все. Как важно для меня это понимание. Как важно для меня, что мы – вместе…

– Но вопрос всё же остаётся, – подлил масла в огонь первый. – Почему никто не вмешался, когда демонтировали памятник?..

Как ответить на этот вопрос? И есть ли на него ответ?

Наступила тишина. Наш разговор состоял из слов, но больше – из молчания. Тишина в общении между нами занимала более важную часть нашего взаимопонимания, потому что в молчании мы думали об одном и том же. Такое молчание не было чем-то неловким, тягостным… Оно настолько органично продолжало наш разговор, что заменить его словами было, кажется, теперь невозможно.

– …

– Давно известно, – заговорил следующий, – что армия, замаравшая свой мундир кровью собственного народа, не способна воевать против внешних врагов…

– Я был в Тбилиси и Баку, около Белого дома, – опять заговорил первый. – И я понял, что не способен воевать после этого вообще. Тогда, до этого, я был готов не задумываясь погибнуть. А такая «война»… Я просто это ненавижу. И ненавижу тех, которые к этому стремятся. Я стал пацифистом… И кроме того, стал полностью «атрофированным патриотом»…

– Согласен! – проговорил стоявший напротив, отчаявшийся от собственных мыслей и переживаний, от услышанных и ещё не до конца осознанных слов. – Именно этими событиями они, – и он кивнул куда-то вверх, – отбили у нас желание быть солдатами своей страны…

– Вспомните Савинцева, – дополнил его другой, – ещё в восемьдесят восьмом году, уходя на пенсию, он предупреждал: «Ни в коем случае не влезайте во внутригосударственные разборки… Испачкаетесь – не отмоетесь никогда. Святое имя «Вымпела» не замарайте кровью своих соплеменников!» Кто-то спросит: «Чистенькими хотите быть?»

«Нет! – отвечал Евгений Александрович, – не чистенькими, а справедливыми!»

– Ещё Савинцев говорил: «Не становитесь на сторону ни одного лидера в политике. Живите так: мы не за личности, мы – за государство!» Вон, вспомните: «Альфу» заставили ездить за Ельцыным… Нас – не смогли… Пока не смогли…

– Не смогли тогда…

– Но, мы шли туда по приказу, – добавил второй.

– Прав был «дед», – продолжил другой, имея в виду Савинцева. – Это стало невидимым разрушением того, что делалось до этого десятки лет. Все империи, предшествовавшие сегодняшнему дню, все без исключения, гибли не от ударов внешних врагов, а от чрезмерного внутреннего перенапряжения. И первый надрыв – это отношения силовых структур и народа. СССР не смог остановиться и рассчитать свои силы… Может быть, это тоже – часть ответа на вопрос о памятнике Дзержинского…

– А как же приказы? Мы же привыкли выполнять приказы, – спросил второй.

– В период начала событий изменилось отношение командиров среднего звена к приказам? – сказал кто-то.

– Вряд ли… – опять возразили ему.

– Послушайте, это происходило незаметно… Это, как… как ржавчина… Мы перестали верить в справедливость приказа.

– А задачу решать надо!

– Если раньше командир получал приказ от вышестоящего руководства… Осмысливал, переживал… – продолжил говоривший.

– Даже – обязательно сопереживал, – поддержали его.

– А затем, приняв решение, отдавал его, как свой приказ. Он был в нём уверен. Он говорил: «Я приказываю!»

– И вот… Там… – опять он кивнул куда-то вверх – в какой-то момент наступил период, когда некое управленческое звено перестало отдавать приказы от себя. Получалось примерно так: мне приказали, и я вам передаю… И немой знак вопроса… Вы уж сами смотрите?

– Или – вы идите и разберитесь… А в чём разобраться? Дайте приказ, что делать-то?

– Мы всегда понимали, что делали, – неуверенно возразил кто-то.

– Согласен! Но вы посмотрите глубже в эту проблему… Думающий подчиненный…

– Подчинённый, даже «думающий», должен думать только о том, каким путём и как лучше выполнить приказ. А совсем не о том, выполнять его или… – возразил другой.

– Это сложнее… Поймите, думающий подчинённый находил повод, почему приказ не выполнен… Потому что причина была уже «зарыта» в другом. И причина эта была неопровержимая… Вот и получалось, люди – умные, приказы – правильные, и при железной дисциплине…

– Она была, согласен, именно железной…

– …результата уже не было!

– Да… Кстати, в Афгане, да и в других странах, такого не было… Приказы звучали чётко и ясно. Как в песне у Бориса Галкина: «Как важно, чтобы ясно звучал приказ. И не сомневались солдаты!»

– Ты хочешь сказать, нас переучили? Слишком умным солдат быть не должен?

– Конечно, нет! Перенапряжение произошло внутри государства… И происходило это не в войне с внешним врагом, а в конфликтах между своими… А то, что мы были слишком подготовленные, так это, наоборот, спасло ситуацию в целом. Не было бы «Вымпела» в событиях в Баку…

– «Альфы» – в Таллине…

– Конечно, и у Белого дома, то сегодня мы с вами продолжали бы воевать… Причём были бы по уши в крови своих близких.

Он говорил это с таким убеждением, что мы задумались: «А может, это тоже одна из причин?»

– Конечно, и в этом причина… Но главное, что не стало к этому времени Андропова – отца «Вымпела». Поэтому слева и справа, из-за непонимания сути, подразделение стали дёргать для других задач… Как рассуждали те, свысока и издалека: «Сидят, получают много, стрелять умеют… Чего без дела скучают?» «Обижать» стали проблемами уровня… «Чем бы их занять?»

– Исподволь людей это стало разъедать…

– «Вымпелу» стали навязывать другие задачи. Завуалировано говорили: «У вас же хороший молоток, вот и заколачивайте гвозди…» А то, что молоток золотой…

– Ещё бы, каждый стоил очень больших денег…

– …Не понимали, пытались растащить на частные и порой бессмысленные задачи… Лучшие умы, лучшие силы десять лет работали над созданием подразделения, вкладывались огромные средства, наращивался профессиональный потенциал, оттачивались навыки и умения, а затем, по законам физики, накопленная энергия выплёскивалась в действии… И уже настало время, когда «Вымпел» с лихвой возвращал затраты Родине…

– Но отдано не всё, эта энергетическая структура, некогда сформированная, требует действия, выхода, полна сил и готова работать… Создать такую структуру – искусство, высшее военное искусство… А разрушить её – преступление, которому нет равных…

За столом сидели люди, пытающиеся понять причины произошедшего. Тогда, двадцать лет назад, эти причины были не видны. Со временем телом становимся мы более немощны, время всё-таки неумолимо… Но духом и душою – сильнее! Время укрепляет душу, оттачивает знания и делает человека сильнее. Может, и ума добавляется? Жаль, тогда не хватило нашего ума, чтобы всё это увидеть и просчитать…

– Не хватило ума? – как почувствовал мысли всех остальных, сказал молчавший до этого. – Мудрости нам не хватило…

– И правильно, и… неправильно, но не это главное, – заговорил один из нас. – Само подразделение, как задумывалось, было и стало таким, что могло решать абсолютно автономно любую задачу, в любом месте… Ничего дополнительно для этого не надо. Это был смысл «Вымпела»… Взяли «горсть людей», сказали, где, что и когда, и – в любую часть земного шара… Можно не переживать: они самоорганизуются, добудут всё недостающее и выполнят задачу…

– Но направлено это должно было быть против врага государства…

– Вот именно. Враг и пытался противостоять и сопротивляться этому! Он как раз и боялся больше всех остальных именно этой силы. Враг-то знал, что он делает, а вот те, чьими руками это делалось, сути не понимали… Да и мы тогда недооценили происходящее… Любая боевая группа ОУЦа – это как подводная лодка: запас хода на несколько кругосветных переходов, знаний, воли и психологической устойчивости – на века, только скомандовать надо правильно…

– И против врага… Понятного и конкретного врага Отчизны.

– А нас незаметно «подсунули» в другую постель… А в той постели – уже другая жизнь… Мы просто оказались самыми опасными для противника. И при первой же возможности он… переориентировал задачи подразделения!

– !.. И всё это – чужими руками…

– А у них такие подразделения продолжают существовать, процветать и быть востребованными и нужными. И остаются такими же секретными. И такими же самыми высокофинансируемыми…

– Даже сценарии многих сегодняшних самых крутых кинобоевиков – все взяты из истории работы такого подразделения…

– У них продолжается война…

– И с нами, и с врагами внутри своего государства…

– И с наркодельцами…

– И с террористами, и с организованной преступностью.

– Обратите внимание, и всё – на чужой территории…

– В Англии и США, – заговорил снова один из нас, – вычитал недавно… Хорошего опытного работника после проводов на пенсию оставляют шефствовать за подразделением.

– Райская группа?..

– Райская группа – это у нас генералитет… Нет! Берут полковников, майоров, прапорщиков. Короче говоря – специалистов… Они также ходят на работу, только теперь – по необходимости, в свободном режиме…

– Или когда позовут посоветоваться…

– …И лет пять-десять эти люди, закреплённые за своим же подразделением, продолжают активную жизнь, помогая ничего из прошлого опыта не упустить. Главное – не утратить знания… И к ним уважение, как к отцам своим.

– А у нас – на следующий день, чтобы пройти на объект, уже пропуск не закажешь…

– И смотрят, как на врага! Как будто бы, увольняясь, ты перешёл на другую сторону.

– У нас нет врагов. У нас теперь – «партнёры»…

Вот и я о том же… Глядя на вас, ещё молодых и уже – ветеранов, полных сил, я спрашиваю: «Неужели никому не нужно то, что вы знаете?»

– Ну, это как посмотреть, – заговорил молчавший до этого, – не переоценивайте себя… Вспомним хотя бы себя, нашу историю. Я был всё же начальником отдела боевой подготовки… Начали с нуля: ни методик, ни инструкций, ни учебной базы. Ни-че-го! Ходили, выпрашивали: у кого пострелять, да и наш тир – две мишени на триста человек… Стыдно. Обещали – любое укомплектование! Отбор был такой, что… Никого не отдавали. Только на первом этапе удалось заполучить, кого хотели, а потом… Вспомните Лысюка… Хороший офицер: и подготовка, и методические знания, и организатор отличный.

– Зато теперь – Герой России… У нас – получил бы пару выговоров…

– И знаете, почему не взяли?

– ???

– Кто-то из родственников оказался из поволжских немцев! Посылать в любую дыру, где ты готов погибать, можно, а доверия нет… Это и разъедало страну.

Я в то время столько литературы перелопатил и в одной из книг вот что нашёл: «…спецназ готовят с юношества, с десяти лет. С детства воспитывают, психологически выстраивают, ум, физические данные, специальные навыки и знания дают… И только по прошествии ещё пятнадцати лет получается подготовленный воин». Вспомните, сколько мы с вами спорили: «Годичный курс, трёхлетний курс или…» И тогда же пришли к выводу: «Пятилетний курс! Как минимум. А в некоторых случаях – семилетний…»

– Это ещё одно высшее, специальное образование…

– При том, что каждый, вновь приходящий, был со своим, готовым уже высшим образованием… Или военным, или гражданским.

– Да ещё при этом был спортсменом не ниже мастера спорта, и со знанием языка…

– Да! И курс этот, вы знаете сами, прошли не все. Я считаю, что таких было… всего человек пятьдесят…

– !!!

– Ну, от силы сто! Но мы были готовы полностью «открыть» нашу школу уже на поток.

– Спецназ по нагрузкам – сродни профессиональному спорту…

– Нет! Спецназ – хуже спорта. Нагрузки – не меньше. Только у одного проигрыш – это медаль другого качества, а у другого – жизнь…

– Согласны!

– Согласны, потому что сами – из этих ста. Поэтому я и говорю: не все, кто служили в «Вымпеле», прошли эту подготовку. И поэтому не все могут, как ты говоришь, быть полезными сегодня…

– Я не об этом. Я говорю, что было создано за десять лет такое уникальное, если хотите, высшее учебное заведение спецназа и вдруг… Это стало не нужно?

Даже само имя «Вымпел» отражало уникальность его предназначения. Это меткое название определило первенство его в рядах существующих на тот момент…

– О! Как ты прав! «Вымпел»… Это гордое, краткое, как беззвучный выстрел, слово, навсегда вошедшее в наши сердца…

– Да-да! Вы только вдумайтесь: «Вымпел»! Даже священные знамёна церкви, хоругви, считающиеся символом победы над смертью, украшены вымпелами, а значит – это священный символ…

– И этот священный символ так легко сняли со всех «штандартов» и… отнесли в запасники…

– Уверен, что тогда уже не было в руководстве, которое принимало решение, людей, глубоко понимающих проблему… А среднее звено наших командиров даже не допускали до бесед, тем более до объяснений.

– Тот же Круглов с трудом сдерживал ситуацию, чтобы на «Вымпеле» после 93-го года просто не поставили крест.

– Нет! Извините, поставили!

– Ну, сейчас же другое время?

– Не уверен… Хотя очень хочется в это верить…

– Да, вы загнули! Высшая школа спецназа и мы – консультанты…

– А что, в этом что-то есть. Ведь есть школа спецназа у кубинцев, у вьетнамцев. У нас же есть военные академии. Для оперсостава и следователей – свои академии…

– О, если бы там, наверху, поняли, что пора усовершенствовать системный подход к самому понятию «спецназ»… Сегодня наработан качественно новый боевой опыт этих подразделений. Причём они полностью изменили свой подход в работе. Сегодня это хорошо отточенный нож. Но этот инструмент при применении даёт много крови…

– Правильно, и сегодня они пытаются проанализировать предыдущий опыт. «Вымпел» был слишком засекреченной службой государства. Это – стилет. Удар, смерть – и нет ни капли крови.

– Помочь бы им в организации такого процесса…

– Тем более все спецназы – и наш, и армейский, и милицейский – «варятся» в одном котле. Вначале всех учат одинаково…

– Вот именно! Начало подготовки у всех должно быть одинаковым, а вот специализацией должна заниматься Академия спецназа.

– Но мы ведь – не коллекция раритетов, которую можно просто так вот взять и разрушить… Ветераны «Вымпела» – это живые люди, реальная сила, носители той совокупной энергии, которая когда-то была «единым полем». Именно эта энергия сегодня не даёт нам всем вот так «просто жить», – говоривший обвёл всех взглядом и задал вопрос: – Наверное, все вы и не сможете, и не должны «просто жить»?

Наш уважаемый полковник скептически смотрел на всех, выслушивая рассуждения, а потом сказал, как будто бы облил ведром холодной воды:

– Как жаль, жизнь я прожил зря… Учились, готовились… Были на уровне самых лучших профессионалов в мире. Могли решить любую задачу… Но не задействовали нас ни разу по прямому предназначению… Поэтому, выходит, и жизнь прожил зря!

– ???

– О! Позвольте не согласиться с вами, – возразил самый спокойный из нас. – А я, наоборот, хочу поблагодарить Бога. Вы знаете, как гласит китайская пословица: «Солдата кормят всю жизнь, чтобы, возможно, использовать его всего лишь для одного выстрела». Таких, как мы, готовили кропотливо и настойчиво. Прошло десять лет. Десять самых прекрасных лет… И мы стали теми, какими должны были стать. И именно потому, что мы были такими, мы и не сделали тот выстрел у Белого дома. Или в Тбилиси. Уметь стрелять – это хорошо… Но уметь в нужный момент не стрелять, наверное, стоит больше, чем пальнуть по окнам Белого дома из танка… Поэтому ваша заслуга – в подготовке этих людей, которые мудростью и умом были выше даже своих правителей… Поэтому жизнь вы прожили совсем не зря!

– Согласны, – поддержали остальные, – мы должны гордиться этими годами…

Он, успокоившись, склонил голову, не в силах смотреть нам в глаза от нахлынувших чувств, от братского, дружеского понимания. В его глазах были слёзы благодарности. Как нужны ему были именно эти слова! Как важно, что мы сказали ему об этом.

– А мне в последнее время снится один и тот же сон… – сменил тему стоявший напротив. – Я – молодой, учусь в военном училище, и… меня за какую-то незначительную провинность отчисляют. Таких страданий и мучений: что делать, как быть? – я никогда в своей жизни не испытывал. Во сне мои переживания переносятся на утро, и, проснувшись, я с ужасом думаю: «Не дай Бог, моя жизнь изменилась бы…»

– Поступил бы в университет, стал бы биологом.

– Ботаником…

– Я серьёзно… Я точно знаю, что время службы в «Вымпеле» – это главное моё предназначение. И даже мысль о том, что это могло не состояться, – ну, я же не закончил во сне военное училище – меня бросает в холодный пот…

– Поэтому я и повторяю ещё и ещё раз: «Жизнь прожил не зря!»

Подняв стаканы, прокричали: «Ура! За «Вымпел» и ребят, с которыми вместе служили…» И опять заговорили о тех, кого с нами нет. Стали перечислять имена. Кто ушёл от болезней, кто трагически погиб. И долго говоря об одном из них, кто-то произнёс:

– Как жаль, что я не знал его так хорошо раньше. Да, мы с ним дружили и много общались. Но как же этого не хватает сейчас. Как жаль, что не смог прикоснуться к нему дружбой своей ещё плотнее, и душу свою, и любовь разделить с ним… Как жаль, что не смог я вовремя дать нужное ему, помочь и поддержать…

– Не терзай себя. Свою дружбу мы оставим для ещё живых и нуждающихся в добром слове…

Мы стояли и, не стесняясь слёз, плакали. Слёзы скатывались откровенно и открыто. Мы стали слишком сентиментальны… В любом уголке мира слёзы – это горе, это боль, это несчастье… Слёзы в России – это большее…

Только у нас плачут, перемешивая боль и радость, горе и счастье. Плакать от благодатного состояния души, которое называется любовью к людям и является огромной силой поддержки и понимания ближнего своего, от радости общения с ним, – это счастье!

И слёз этих мы не скрываем! Только была бы любовь между ближними, только было бы понимание между нами… Слёзы скорби и радости – одновременно, и тогда слёз этих мы не стыдимся…

– Я хочу поблагодарить Бога, что, выполняя приказы, мне лично не пришлось кого-то убить, – грустно и печально, но с явным воодушевлением проговорил кто-то из нас. И, подумав, добавил:

– Я счастлив ещё и потому, что не потерял в боевой ситуации ни одного из своих товарищей… Потому что вся моя жизнь, проходившая в ОУЦе, связана с каждым из них настолько братскими узами, что потерять любого из них – это то же, что лишиться части своего тела или души… К сожалению, сегодня уже не боевые потери уносят многих из них, но это уже зависит только от Всевышнего… И остановить это невозможно.

Немного помолчав и затем продолжая разговор, он начал свой рассказ-притчу:

– Эта история о нас с вами, а называется она «Счастливый Принц», – он глубоко вдохнул, пытаясь представить картину, которую хотел нарисовать…

* * *

У каждого человека, рождённого на этой Земле, со временем наступает вечер. Закат – это одно из самых красивых явлений природы. Ещё полное сил светило медленно опускается за горизонт, и к тебе вот-вот придёт темнота. Последний луч уходящего солнца – самый желанный свет, который ты ловишь полными любви и слёз глазами…

Чтобы не скатилась слеза, ты задираешь голову вверх и видишь большие деревья рядом с собой. Им уже сотни лет, и не впервые они провожают день. На самой верхушке ты с ужасом замечаешь мальчика, который залез на это дерево чтобы… Потому что он молод и ловок, так он познаёт жизнь…

Верхушка исполинского древа ещё в фантасмагорических лучах… И мальчик, и красивые ветви в свете самой яркой звезды, как в радуге мироздания, висят над планетой. Уже почти невидимый тёмный ствол, оказавшийся в тени, и яркое пятно зелени листвы, и фигура ребёнка – только подчёркивают эту разницу…

Сильное, непреодолимое желание, которое ты маскируешь необходимостью спасти ребёнка, вдруг загорелось у тебя, – подняться туда, к вершине и насладиться последним вздохом светила… Ты сам доказываешь себе: «Надо бы вразумить мальчика… По деревьям лазать опасно… Он может разбиться…» И так же безрассудно, как в молодости, устремляешься к вечному стволу исполина и взбираешься вверх. Есть ещё в руках силы, и движения твои надёжные и уверенные.

И вот ты опять в лучах солнца… Оно полным, ярким и неповторимым диском застыло на горизонте, даруя последними отблесками жизнь и радость.

Ты поворачиваешь голову к мальчику, чтобы сказать ему то, ради чего взобрался сюда, и вдруг, видишь… – себя!.. Себя – маленького, на этом же дереве… Мальчик – это ты!.. Тебе всего десять лет, и ты только начал познавать мир… Сказать самому себе, десятилетнему, что по деревьям лазать опасно – бессмысленно, и ты… молчишь!

Как две ящерицы: одна большая, другая – поменьше, вы сидите в лучах миража на ветвях мощного гигантского дерева и смотрите на оранжевый диск Ярила… И вдруг мальчик уверенным и ясным голосом задаёт тебе вопрос:

– Ты хотел поговорить со мной? Спроси то, чего ты ещё не успел познать в этой жизни… Счастлив ли ты от того, как прошёл твой день?

И мучаясь, выбирая свой вопрос, с надеждой ища поддержки в лучах света и кроне дерева, ты, наконец, всё же решаешься спросить:

– Тем ли я занимался в своей жизни? Не ошибся ли я в выборе пути?

– Конечно, тем. Он, этот путь – только твой. И в каждом своём шаге ты был прав.

– А откуда ты знаешь это? Ведь ты так мал?

Он молчит… Но ты чувствуешь, что твой вопрос не обидел его. Он – мудрый, даёт тебе время осознать услышанное…

Глядя в себя самого, ты думаешь: «…Мы, люди, по-детски задаём себе и друг другу самые глупые и ненужные вопросы… А потом мучаемся в поисках ответов на них… На любой вопрос, какой бы я ни задал себе или кому-то… Ответа всё равно нет! А если он есть – этот ответ, тебя – всё равно не устроит. И не оттого: правильный он или неправильный… Будучи живым, на этой Земле, ответов тебе не понять… Потому что вопросы твои пока не о том… А если тебя уже нет на этой планете, то ответы тебе уже не важны, даже если они и правильные…»

– Если бы тебе пришлось повторить свой жизненный путь? Что бы ты не стал повторять в своём существовании? – уловив мои мысли, спросил подросток, внутренне настроенный на мою волну…

Рассматривая до боли красивый закат, я, вздрогнув от этого вопроса, всё же со спокойствием ответил, но так, чего, оказывается, никогда раньше мне не приходило в голову… Чаще в моей жизни, даже, наоборот, я делал всё, чему сейчас на закате – не верил… Происходило ли это от высоты дерева? От неповторимости солнца? Или бессмысленности обманывать себя – маленького? Мысль-откровение звучала как приговор всем: «… Не стараться кого-то сделать счастливым… Быть счастливым самому? Не бороться за… «всеобщее счастье», и никогда не надеяться на то, что это кому-то подвластно…»

«Надо же, а мне всегда казалось, что я живу ради кого-то: детей, близких, друзей, страны, народа и…» – этот ответ испугал меня, я занервничал. «Как хорошо, что свою жизнь я начал с противоположной позиции… А вот почему-то пришёл к обратному… Правильно ли это?»

И страдая, и нежась в лучах уходящего, живого отблеска, я из уст мальчика, услышал эту сказку:

«В маленькой и красивой стране жил народ. Страна эта не была богатой, поэтому всем приходилось очень много работать, чтобы прокормить свои семьи. Люди здесь, как и везде, были разные: и честные, и обманщики, и трудолюбивые, и ленивые, и герои, и подлецы… Было правительство. Были суды и полиция. Была армия. Всё так же, как и на другом краю Земли. Каждый, рождаясь в этой стране, выбирал себе путь – кем быть. И всё было так устроено, что любой думал, что он занимается своим делом…

Правил здесь, опираясь на мудрость старших, молодой Принц.

Он искренне хотел, чтобы государство, управление которым было ему доверено, стало богатым, а народ – счастливым. Принц очень много сил и времени тратил на устройство жизни своих подданных… Но успехов не было. Если ему удавалось сделать что-то в одном месте, то неудачи происходили в другом. И этот круг он проходил изо дня в день – всё время, вызывая улыбку у одних, и слёзы – у других.

Его образованность и воспитание позволяли ему понимать, что жизнь – это не ровная дорога, и всё происходящее, связанное между собой и есть – та Жизнь, которую получил каждый из людей, пришедший на эту Планету… Но не мог он понять лишь одного: «Почему не все принимают его благоволение и стремление помочь им? Почему, несмотря на его откровенность и любовь ко всем, многие его ненавидят?.. Почему он не может сделать счастливыми всех, имея для этого и желание, и власть, и деньги? Почему ему не подвластно счастье просто человека, несмотря на то, что он, Принц, всё для этого делает…?»

Мудрецы говорили ему: «Сделай счастливыми нас. На всех тебя не хватит, как не хватает тепла и света солнца на каждого, живущего на этой Земле… Кто-то всегда будет находиться или в тени, или в ночи, или в холоде…»

И это была правда!

Другие говорили: «Счастливыми всех может сделать только Вера. Потому что у Веры в Бога нет тени и этот свет приходит к каждому…»

И это – правда!

Третьи говорили: «Сделай счастливым себя. Через свои ощущения ты поймёшь счастье других…»

И это тоже была правда!

Каждый из советов был правильный. Ответы были понятны, но не делали Принца счастливым. Молодой Правитель знал: «Счастье это – состояние, в котором ты пребываешь. Если ты хочешь быть счастливым – будь им!» Но ничто из познанного им не приносило успокоенности душе и сердцу…

Однажды Принц, оказавшись в лесу на поляне, около огромного, вечного дуба, встретил незнакомого человека. Это был Старец с красивой седой головой и светлыми голубыми глазами. Даже его молчание было ясным и понятным. Он знал, какой вопрос мучил Принца.

– Посмотри на этот дуб. – сказал старик. – Сколько в нём величия и силы. Это дерево не только символ вечности и благородства… Строение этого дерева даёт возможность понять ответ на твой вопрос и найти путь к твоему спокойствию… Взгляни, как щедро природа усыпала ветви этого исполина листьями! В кроне кипит жизнь птиц и насекомых, ползающих и летающих, поющих и шипящих, полезных и безвредных. В стволе есть дупло, в котором живут белки. В корнях – норы, где прячутся кроты и черви. Здесь же, в тени ночи, кормится стадо кабанов…

Это дерево – как твоё государство… Кто ты в нём?

Если ты, не источая гордыню, правильно ответишь и правильно оценишь себя в этой жизни – это и будет одним из твоих шагов к счастью… Садовник? Лесник? Охотник? Сторож? Дровосек? А может, ты есть тот, кто живёт на нём?

– Я – один из листьев этой кроны…

– Да! Но, ты же понимаешь, что даже самый важный листок на этом дереве, находящийся на самой высокой и близкой к солнцу ветке, один – ничего из себя не представляет… Конечно, этот лист – самый красивый, трепещущий на ветру… но всё равно, он – всего лишь один из всех… Ты видишь, каждый из листьев от порыва ветра ведёт себя по-разному… Кто-то бьётся от дыхания природы, кто-то, скрывшись в тени под защитой ветвей, даже не шелохнётся, а кого-то отрывает от всех и уносит вдаль… Согласись, это напоминают нашу, человеческую жизнь. Каждый из нас похож на лист этой огромной кроны, каждый думает, что ветер, подхвативший его, и есть – Судьба… А разница ощущений, смена штиля и ветра – и есть Жизнь… И в вопросах своих, в поисках смысла жизни мы обращаемся к ветру и его изменчивым порывам… Мы, заблуждаясь, считаем, что кого ветер круче подбросил, у того и жизнь сложилась интереснее и богаче на впечатления… Нет! Ветер – это всего лишь движение воздуха, от которого ничего не зависит для такого огромного дерева… Всё равно каждый из этих листьев со временем оторвётся от ветки и упадёт на землю, став удобрением для корней… Ещё раз доказав, что он – часть целого, и именно поэтому станет полезным второй раз…

Мы ищем ответы не у того Судьи. И вопросы наши не о том…

Для дерева важно, что они, листья, просто есть!.. И все вместе делают работу, перерабатывая энергию солнца в тот живительный процесс, который доходит до ствола и корней. Важно, что они все вместе! Дерево рождает листья и живёт, благодаря им, так же, как и сами листья живут, благодаря дереву…

Но не судьба, а Всевышний ведёт нас всех по жизни: и маленьких, и больших, и толстых, и тонких, и красивых, и очень красивых вне зависимости от наших желаний и устремлений. Мы в состоянии только предоставлять ей себя, всецело веря в удачу и случай, который именно для тебя уготован. Ты даже при большом желании меняешь лишь скорость своего трепетания на ветру. Ты хорошо знаешь, что ветер дует не потому, что качаются деревья, шевеля листьями… Не мы двигаем Судьбу. Он повелевает нами… Успокойся! Ты один из многих… Где бы ты не произрастал, ты – всего лишь один из многих! На вопрос о смысле жизни ты получишь ответ, когда придёт время. Никто из ныне окружающих тебя этого ответа не имеет… Но знай, что этот ответ уже готов в тебе самом… Задай только правильный вопрос!

Старик, как видение, растворился вдали, оставив Принца с мыслью, что он общался с самим собой, только уже седым, и, наверное, сделал его счастливым…»

Пропал и мальчик, сделав меня за эти минуты ещё старше… А хотелось бы – мудрее.

Никто не поможет тебе разобраться: кто ты и что ты? Ни одна книга и ни одна история не даст тебе ответ… Разговаривай с собой юным и старым… Постарайся только раньше времени не сойти с ума…

Я слез с дерева уже в кромешной темноте. Вся жизнь была видна как на ладони: от маленького мальчика до почтенного старца…

Мысль ещё теплится в моём сознании…

А я до сих пор не знаю, жду ли я ответа?..

* * *

После такого красивого рассказа, несколько неожиданного для нашего разговора, но вместе с тем и ожидаемого, мы долго молчали, осмысливая эту историю. Да, мы все уже близки к черте, за которой остаётся только память. К тому вечеру и к тому закату Солнца, который окажется последним…

Курили, глядя друг на друга, и никто не решался высказаться. Каждый из находившихся за нашим столом был уже причастен к услышанному, хотя бы по своему опыту и мудрости. Каждый делал для себя выводы, не зная, прав ли он…

– Так, значит, не надо задавать вопросов? – вдруг прервал молчание один из нас.

– На неправильные вопросы нет правильных ответов.

– А кто же определит правильность вопросов? – не унимался он.

– Твой опыт, твоя мудрость – короче, только ты сам.

– Да! Сегодняшняя жизнь, после всех революций и изменений, уже не та, – начал хриплым осипшим голосом говорить следующий. – И страна наша стала другой, и мы стали другими…

– Страна, в которой мы живём, – не та… Согласен. А вот мы всё же остались теми же, – стали возражать мы. – По крайней мере, теми же в чувствах между собой и по отношению к долгу перед своими детьми.

– Детьми? Это верно. Ещё лет сорок назад нашли каменную табличку с письменами, которым было семь тысяч лет, – вмешался в разговор последний. – Написана она была на очень непонятном языке. И только несколько лет назад её смогли расшифровать. Знаете, что на ней было написано? – и почти без паузы произнёс: «Дети наследуют грехи родителей. Держитесь детей своих», – сказавший задумался и замолчал…

Молчали и мы. Каждый из нас думал об одном и том же: «Какова доля моей вины в том, что случилось с моей страной и подразделением, в котором я служил? Зависело ли от меня то, кем я был, и мог ли я предотвратить то, что произошло».

Об авторе

В.Ю. Киселёв родился в городе Душанбе Таджикской Советской Социалистической Республики 5 января 1956 года. Ветеран группы специального назначения КГБ СССР «Вымпел», полковник запаса ФСБ, член-корреспондент Петровской академии наук и искусств, писатель, член Общественного совета при Президенте России по противодействию терроризму, вице-президент общественной организации «По защите прав человека», вице-президент Федерации боевого самбо России.

Окончил Высшее пограничное военно-политическое училище КГБ СССР им. К.Е. Ворошилова, Высшую школу КГБ СССР. В середине 1980-х годов прошёл дополнительную подготовку на Курсах усовершенствования офицерского состава (КУОС), а затем – в школе войск специального назначения Кубы и Краснознамённом институте им. Ю.В. Андропова.

Служил в различных подразделениях госбезопасности: погранвойсках, КГБ – ФСБ, спецподразделении «Вымпел», в Управлении по борьбе с организованной преступностью и контрабандой. Принимал участие в контртеррористических операциях и спецмероприятиях по обезвреживанию вооружённых преступных группировок на территориях Афганистана (1985–1986, 1987, 1988), Никарагуа (1985), бывшего СССР – в Москве (1991, 1993), Тбилиси (апрель 1989), Баку (январь 1990).

Лично участвовал в 450 боевых операциях по захвату вооружённых преступников, в том числе – в трёх операциях по освобождению заложников.

Длительное время возглавлял Общероссийский фонд ветеранов и сотрудников подразделений специального назначения и спецслужб «Вымпел-Гарант». Известен как в структурах, обеспечивающих национальную безопасность, – ГРУ, МВД, ФСБ, МО, СВР, так и среди политиков, бизнесменов, творческой интеллигенции, деятелей спорта.

Владеет несколькими иностранными языками. Имеет чёрный пояс по карате. Мастер спорта по рукопашному бою и стрельбе, кандидат в мастера спорта по спортивному ориентированию, гиревому спорту и лыжам. «Мастер Де Гри» по «Защитной стрельбе». Серебряный призёр чемпионата США 1999 года по «Защитной стрельбе» (Лас-Вегас, штат Невада). Трёхкратный чемпион зональных соревнований по служебному троеборью (рукопашный бой, стрельба, спортивное ориентирование).

Известен как первый специалист, разработавший курс стрельб по «Защитной стрельбе» и внедривший этот вид стрельбы в работу спецподразделений «Вымпел», «Альфа», «Витязь», ГРУ.

Участник спецопераций КГБ СССР в Афганистане.

Награждён боевыми наградами СССР, РФ, Республики Афганистан, а также многими ведомственными и общественными медалями.

Дополнительная информация об авторе

• Автор семи книг прозы, двух книг учебно-методических пособий (монографии по боевой подготовке).

• Секретарь Союза писателей России.

• Член Высшего творческого совета Московской городской организации Союза писателей России.

• Заместитель главного редактора журнала писателей России «Невский альманах».

• Заместитель главного редактора военного литературного альманаха «Рать».

Свои отзывы о книге Валерия Киселёва присылайте на личный сайт автора: www.валерий-киселёв.рф или www.v-kiselev.ru

На сайте В. Киселёва вы также можете поучаствовать в диспутах о произведениях автора и познакомиться с новыми работами, которых ещё нет в широкой печати.

То, о чём я не имею права не сказать

Работа над книгой заняла у меня более пятнадцати лет…

Задумана она была мною в 1999 году, и тогда же появились первые наброски этого труда.

И одно из самых важных, о чём я обязан сказать по завершении своей работы, что книгу невозможно было бы написать без постоянной поддержки моих друзей ветеранов-«вымпеловцев». Я тепло и искренне благодарю моих братьев по службе в ГСН «Вымпел», которые боролись вместе со мной за каждую удачную строчку этого повествования: Юрия Игнатьевича Инчакова, Владимира Константиновича Цветкова, Юрия Борисовича Климова, Владимира Евгеньевича Клюкина, Льва Ивановича Королькова, Бориса Степановича Сынкова, Петра Евгеньевича Суслова, Валентина Ивановича Кикотя, Владимира Ивановича Суродина, Вячеслава Алексеевича Павлова, Алика Исмаилова.

Мне давали ценные и весомые советы мои командиры: Юрий Иванович Дроздов, Эвальд Григорьевич Козлов, Евгений Александрович Савинцев (и его жена Светлана Александровна), Валерий Витальевич Розин, Валерий Иванович Петров. После разговоров с ними часто менялись даже не только какие-то отдельные фразы, а целые параграфы и главы.

Я не смог бы работать над книгой и без участия многих гражданских лиц, которые первоначально и не знали ничего об этом спецподразделении. Возникающая у них после моих рассказов любовь к «Вымпелу» буквально заставила меня трудиться больше и больше. Именно они убедили меня, что умолчать о «Вымпеле» как уникальном явлении спецслужб советской разведки было бы большой и непростительной ошибкой.

Я горжусь, что мне помогали в создании книги и писали аннотации и вступительные статьи замечательные люди: профессиональный разведчик, друг братьев Кастро и Эрнесто Че Гевары, генерал-лейтенант Николай Сергеевич Леонов; пятикратный чемпион мира, пятикратный чемпион Европы, десятикратный чемпион СССР по пулевой стрельбе Юрий Григорьевич Кудряшов; лауреат Государственной премии России, заслуженный работник культуры России, поэт-классик Владимир Александрович Силкин; секретарь Исполкома Международного сообщества писательских союзов Николай Александрович Стародымов; заслуженный работник культуры России, секретарь Правления Московской областной организации Союза писателей России Игорь Евгеньевич Витюк; политический обозреватель, известный российский журналист, телеведущий Игорь Станиславович Виттель; надёжный помощник Ю.И. Дроздова Маргарита Викторовна Зарубина.

Я благодарен семье Валерия Ивановича Кшнякина: Тамаре Евгеньевне Исаевой и их сыну Юрию за умение дорожить памятью мужа и отца и так трогательно переживать за каждое слово в книге, сказанное о нём.

Я говорю: «Большое Спасибо!» – Владимиру Рауфовичу Шакулову и Кириллу Александровичу Радцигу за создание аудиокниги рассказов о «Вымпеле» и приданию истории о спецназе героической эмоциональности и поэтичности. Не случайно появилось и музыкальное название «реквием» как вокально-симфоническая Ода, посвящённая памяти героев.

Спасибо моим друзьям Юрию Васильевичу Кирюшину, Алексею Петровичу Стаднюку, Анатолию Анатольевичу Мещерякову, Александру Борисовичу Толтову, Василию Ивановичу Денисюку, Вячеславу Анатольевичу Николаеву, Вячеславу Николаевичу Шишелину, Владимиру Анатольевичу Чеснокову, Роману Спартаковичу Сепиашвили, Матвею Георгиевичу Чатову, Виктору Петровичу Груздеву, Андрею Витальевичу Ярошевскому за долгие беседы о смысле жизни и сущности человеческих отношений. Именно эти разговоры для меня, как писателя и творческого человека, становились важнейшими вехами в осмыслении повествования книги и источниками появления в ней новых диалогов и сюжетов, а порой и смыслов.

Главным редактором по подготовке к печати и изданию моей книги выступил поэт-классик современной российской литературы Владимир Степанович Скворцов. Без его таланта организатора и удивительно отзывчивой души не было бы в нашей литературе многого… Я не могу представить сегодняшнюю литературную жизнь без его ярких, умных, глубоко патриотичных стихов и тем более без его лирики и иронической поэзии. Не было бы существующего сегодня уровня литературы и без возрождённого им журнала «Невский альманах». По-другому – скучно и серо протекала бы жизнь огромного количества современных писателей, питающихся энергетикой «скворцовского» согревающего огня. И он дарит этот свет профессионала и тепло души каждому, приблизившемуся к нему. Не было бы и меня, как писателя, не было бы и этой книги. Он учил, рассказывал, помогал и создавал страницы повести о «Вымпеле» вместе со мной. Владимир Степанович – Великий Человек. Эти слова признания и благодарности сказаны сейчас мною не потому, что вышла моя книга… а потому что это – на самом деле так и об этом говорят тысячи поклонников его писательского таланта. Для меня его оценка этой книги, как результата писательского труда, великая честь и приглашение к будущей работе. С такими людьми, как он, мы – сила! Вместе мы победим!

И, как говорится, в завершение: кто-то, может быть, выскажет мысль, что уж слишком заумно я подошёл к написанию книги. «Какие-то новеллы, слишком много философии, рассуждений…» Но, обращаясь к Вам, к своим читателям, я скажу следующее: «Я вижу в Вас разумных и интеллектуальных людей. Я всегда мечтаю «дотянуться» до Вашего уровня, поэтому и не хочется упрощать общение с мудрыми, интересными и мощными людьми. С такими, о которых эта книга! И, уверен, она – о таких, как вы!

Особая благодарность – Марине Скворцовой, которая взяла на себя работу редактора и частично – корректора. Общение с ней было для автора истинным удовольствием и не только по поводу грамматики и синтаксиса, но и в совместном поиске логически правильных построений русского языка. Только с ней книга приобрела то стилистическое единство, которым автор гордится.

Автор выражает благодарность за помощь в издании книги ветерану «Вымпела» Рустаму Турсункулову. Рустамходжа сам, будучи молодым лейтенантом ГРУ Советской Армии, был участником боя 27 декабря 1979 года у дворца Тадж-Бек в Кабуле. И если бы не его инициатива и изобретательность в ходе штурма… события могли бы развиваться совсем по другому сценарию. За тот бой Правительство СССР наградило лейтенанта Турсункулова орденом Ленина. Большинство ветеранов тех событий считают, что он был достоин Звезды Героя Советского Союза…

Рустам долгое время прослужил в подразделении «Вымпел», в становлении которого принял непосредственное участие. Сегодня он – один из самых уважаемых и достойных ветеранов спецназа.

В. Киселёв

Сноски

1

Курсы усовершенствования офицерского состава. Учебное заведение Первого главного управления (разведка) КГБ, созданное в 1967 году (официально в 1969). Прототип «Вымпела». Практически под этим названием существовало подразделение спецназа ПГУ. Все преподаватели были подобраны с учётом возможности и готовности выполнить любую задачу в любой точке мира.

2

«Дедом» между собой звали офицеры «Вымпела» Евгения Александровича Савинцева, человека, принявшего непосредственное участие в организации, формировании и комплектовании «Вымпела». За плечами супругов Савинцевых – 55 лет совместной жизни!

3

Отдельный учебный центр – легендированное название группы «Вымпел».

4

«Каскад» – легендированное название группы специального назначения КГБ СССР при действиях в Афганистане.

5

Служба государственной безопасности в Демократической Республике Афганистан.

6

Органы и войска внутренних дел Демократической Республики Афганистан.

7

Мохаммад Наджибулла – афганский государственный и политический деятель, президент Афганистана (1987–1992).

8

Дорожный научно-исследовательский институт.

9

Высокочастотная связь.

10

Саид Мохаммад Гулябзой (другое написание: Гулабзой); родился в 1951 году в провинции Пактия, афганский политический и военный деятель, министр связи (1978–1979) и внутренних дел Афганистана (1980–1988), посол ДРА в СССР (1988–1990), генерал-полковник.

11

ПЗРК – американский переносной зенитно-ракетный комплекс (ПЗРК), предназначенный для поражения низколетящих воздушных целей (самолётов, вертолётов, БПЛА). Разработан в США компанией «Дженерал Дайнемикс».

12

«Стингер» (англ. Stinger – жало) – ракета для борьбы с воздушными целями с тепловым наведением. США поставляли в Афганистан в большом количестве для вооружённой оппозиции. С помощью этого устройства часто сбивались гражданские пассажирские самолёты.

13

Якши – хорошо (тюрк., араб.).

14

Диктор Всесоюзного радио, в годы Великой Отечественной войны (1941–1945) читал сводки Совинформбюро и приказы Верховного Главнокомандующего И.В. Сталина.

15

Мы победим! (исп.).

16

Чекан – топор (старослав.).

17

Наследок – потомок (старослав.).

18

Лагвица – чаша (старослав.).

19

Червленый – красный (старослав.).

20

Жежёнка – молодая жена (старослав.).

21

Окрест – вокруг, около (старослав.).

22

Языки – народы (старослав.).

23

Полудне – юг (старослав.).

24

Епанча – войлочный или кожаный панцирь (старорус.).

25

Шелом – шлем (старослав.).

26

Сходатай – выходец, потомок (старослав.).

27

Харалужный – булатный (старослав.).

28

Сулица – короткое метательное копье (старослав.).

29

Наказатель – наставник, учитель (старослав.).

30

Дружина – товарищи, община, спутники; войско; жена (старославянское).

31

Навь – смерть (старослав.).

32

Обочь – рядом (старослав.).

33

Пестун – воспитатель (старослав.).

34

Приспособление для крепления оружия.

35

Ведущий телевизионных программ, называющий себя целителем и экстрасенсом.

36

Словацкая народная сказка.

37

Войска специального назначения Вьетнама. Во время вьетнамской войны эти войска очень успешно действовали против подразделений армии США и наводили страх и ужас даже на «зелёных беретов».

38

В астрологии – десятый знак зодиака.

39

В астрологии – соответственно первый и второй знаки зодиака.

40

Обладатели тайных знаний, дававших им власть над людьми. Свои обряды исполняли в священных рощах или лесах. Существовало мнение, что там друиды проявляли свои необыкновенные способности: изменяли погоду, появлялись в облике животных, предсказывали будущее и превращались в невидимок.

41

В астрологии – последовательность участков, на которые делится пояс на небесной сфере вдоль эклиптики, по которому проходят видимые пути Солнца, Луны и планет.

42

«Скрывающийся» – разведчик-диверсант в средневековой Японии.

43

Участники вооружённых формирований Афганистана.

44

Парень, мальчик.

45

Мазари-Шариф – четвёртый по величине город Афганистана, расположенный на севере страны. В переводе с дари – «благородная гробница», «величественная гробница». Столица провинции Балх.

46

Отдельный учебный центр КГБ СССР, законспирированное название группы специального назначения «Вымпел».

47

Здравствуйте (фарси).

48

Как дела? Как здоровье? (фарси).

49

Глиняный забор.

50

Министерство государственной безопасности.

51

Начальник сил безопасности провинции Саманган. Значимая фигура в формировании политического мировоззрения населения провинции.

52

Милиции.

53

Советник (фарси).

54

«Бур» – самая первая винтовка Ли Энфильд (Lee-Enfield Mk.1), была разработана и принята на вооружение британской армией в 1895 году. Название данной винтовки происходит от имени оружейного конструктора Джеймса Париса Ли. Одно из встречающихся наименований винтовки – «Бур 303». Название «Бур» происходит, скорее всего оттого, что данное оружие активно использовалось в период англо-бурских войн. Англия активно вела боевые действия, направленные на расширение границ своих колоний. В это время и появились первые образцы данного оружия в Африке, Индии, Афганистане.

55

ДШК – 12,7-мм крупнокалиберный станковый пулемёт Дегтярёва – Шпагина образца 1938 года.

56

Товарищ.

57

Аббревиатура по заглавным буквам: Главное разведывательное управление (ГРУ) Министерства обороны СССР – подразделение, занимающееся, как и КГБ, разведкой и оперативной работой на территории противника.

58

Григорий Иванович Бояринов – руководитель Курсов усовершенствования офицерского состава (КУОС). Погиб в 58 лет во время штурма дворца Тадж-Бек в Афганистане в 1979 году. Из участников Афганской войны ему первому было присвоено звание Героя Советского Союза.

59

Реактивная система залпового огня «Ураган» – неуправляемые реактивные снаряды с боевыми частями: с кассетной осколочного действия (масса 80–85 кг) и фугасной (масса 100–105 кг). Дальность полёта 10–40 тысяч метров.

60

Руководитель небольшой банды непримиримой оппозиции в провинции Саманган. Действовала также в окрестностях города Пули-Хумри.

61

Традиция у пуштунов: подавая лепёшку на стол, сам хозяин, выказывая уважение к гостям, разламывает руками хлеб, как бы поднося угощение и показывая, что хлеб без изъяна…

62

Русские (фарси).

63

Солдаты.

64

– Давай выпьем за наше здоровье и за нашу дружбу! Как прежде…

– О! Как хорошо, ты говоришь на испанском? Будем практиковаться потом… (исп.).

65

Учитель (фарси).

66

Главарь небольшой банды, действующий на территории провинций Саманган и Бадахшан.

67

Производное от слова «бача» – парень, мальчик (фарси).

68

Народно-демократическая партия Афганистана – правящая партия в стране.

69

Один из главарей Исламского комитета провинции Саманган и Севера Афганистана.

70

Магазин.

71

Переносной зенитный ракетный комплекс (ПЗРК) «Stinger» предназначен для поражения как на встречных, так и «на догонных курсах» самолётов, включая сверхзвуковые, а также и вертолётов, совершающих полёты на малых и предельно малых высотах. Этот комплекс, созданный фирмой «General Dynamics», является наиболее массовым средством борьбы с воздушными целями, состоящим на вооружении иностранных армий.

72

Полевая 122-мм дивизионная реактивная система залпового огня БМ-21 «Град» предназначена для поражения открытой и укрытой живой силы, небронированной и легкобронированной техники, артиллерийских и миномётных батарей, командных пунктов и других целей противника при нахождении их в районах сосредоточения и в ходе боевых действий.

73

«Договорные» банды не принимали участие в войне против советских войск и правительства Афганистана. С ними заключался договор о нейтралитете. За это они получали какие-то привилегии от власти. Чаще деньги, продовольствие, бензин. Поэтому они и назывались «договорные».

74

Труба зрительная (зенитная) командирская – увеличение десятикратное. Предназначена для обнаружения воздушных целей и наблюдения за ними.

75

Лазурит – «небесный камень». Очень красив именно при солнечном свете. Лазурит обладает сильным противовоспалительным, противоожоговым, обезболивающим действием, а также применяется при ушибах. Название «лазурит» произошло от арабского слова azul – синева, небо, персидского слова lazurite – синий. Месторождения: Бадахшан (Афганистан), Южное Забайкалье (Россия), Калифорния (США). В народной медицине бытует мнение, что лазурит является прекрасным средством для восстановления зрения. В Древнем Египте лазурит считался божественным камнем, с помощью которого можно общаться с богами. Современные специалисты утверждают, что этот минерал очищает ауру своего владельца от негатива, который тот накопил за свою жизнь (старые обиды, неблаговидные поступки и мысли и т. д.).

76

Сражение между частями германской и советской армий в ходе оборонительной фазы Курской битвы. Произошло 12 июля 1943 года на южном фасе Курской дуги. Традиционно советские источники указывают, что в сражении участвовало около 1500 танков: порядка 800 – с советской и 700 – с германской стороны.

77

Старинное выражение из русского языка, означающее: «Объявляю вам войну!»

78

Революция, произошедшая в Афганистане в 1977 году, в результате которой был смещен шах.

79

Ахмад Шах Масуд, (1 сентября 1953 г. – 10 сентября 2001 г.) – афганский полевой командир. Известен также под прозвищем Панджшерский лев. Против него советские войска предпринимали 9 военных операций. По национальности – таджик. Масуд – прозвище (лакаб), что по-арабски означает «счастливый».

80

Автоматический гранатомёт на станке. Предназначен для поражения живой силы и огневых средств противника, расположенных вне укрытий, в открытых окопах (траншеях) и за естественными складками местности (в лощинах, оврагах, на обратных скатах высот). Максимальная дальность стрельбы 1700 м.

81

Неуправляемый реактивный снаряд «земля – земля» – простейшая ракета, оснащённая двигателем, боевой частью со взрывателем и аэродинамическим стабилизатором (оперением). Прицеливание осуществляется заданием первоначального угла запуска, обычно с помощью направляющей балки или трубы, а также иногда с помощью задания времени работы двигателя. Такие снаряды используются в системах залпового огня, например, «Катюша», «Град» и других.

82

Мохаммад Наджибулла (1947–1996) – афганский государственный деятель, генеральный секретарь ЦК НДПА (1986–1992) и президент Афганистана (1987–1992). На посту президента проводил политику «национального примирения», способствовал преобразованию политической и социальной жизни страны. Спустя три года после вывода советских войск из Афганистана, в 1992 году правительство Наджибуллы было свергнуто вооружённой оппозицией. В 1996 году Наджибулла был захвачен, а затем убит талибами.

83

Спецподразделение КГБ СССР, основными задачами которого являлись силовые операции по предотвращению террористических актов, освобождению заложников и т. д.

84

Католикос – Патриарх всея Грузии.

85

Парадный двор перед дворцом – cour de hmueur (фр.).

86

Парадный проезд между портиком и колоннадой.

87

Радиостанция «Голос Америки».

88

Наружное наблюдение (опер. сленг).

89

Удостоверение (сленг).

90

Отряд особого назначения КГБ СССР в боевых действиях в Афганистане.

91

Отдельная мотострелковая дивизия особого назначения.

92

Э. А. Шеварднадзе – министр иностранных дел СССР.

93

Закавказский военный округ.

94

Эта книга о событиях января 1990 года в городе Баку, столице Азербайджанской Советской Социалистической Республики, которые произошли в результате беспорядков, возникших ранее в Нагорном Карабахе, Сумгаите и других местах… Январь 1990 года начался с погромов армян в столице Азербайджана со стороны местных националистов и закончился вводом армейских подразделений и танков на улицы города. Официально, погибших в момент использования армейских подразделений – более 80 человек. Количество погибших от рук националистов с одной и другой стороны, как армян, так и азербайджанцев, до сих пор доподлинно неизвестно. Это время теперь называют «Чёрный январь».

95

Неймат Панахов (Панахлы) (1962 г.р.) – вождь «Чёрного января», активист Народного фронта Азербайджана. Родился в Нахичеванской АССР. Работал слесарем завода им. Саттархана в Баку. Активный участник и оратор («народный трибун») митингов в ноябре 1988 года. Инициатор выступлений за открытие ирано-азербайджанской границы. После событий «Чёрного января» эмигрировал в Иран. После образования Республики Азербайджан некоторое время был советником президента Азербайджана.

96

Огнемёт с термобарическим боеприпасом. Толчком появления нового типа оружия послужили боевые действия советских войск в Афганистане. Там выяснилось, что пехота не имеет эффективного оружия для уничтожения противника в укрытиях. Применять артиллерию и авиацию было не всегда возможно. Куда лучше для борьбы с подобными целями подходили термобарические боеприпасы. Первым советским образцом оружия с термобарической боевой частью стал реактивный пехотный огнемёт «Шмель». Он был разработан в Туле в Конструкторском бюро приборостроения. «Шмель» является безоткатным оружием, аналогичным по устройству одноразовым противотанковым гранатомётам. Как и в гранатомёте, пусковое устройство предназначено не только для стрельбы, но и для хранения переноски боевой части. Главное отличие этого вида оружия от противотанковых гранатомётов заключается в том, что его боевая часть не кумулятивная, а термобарическая.

97

Седьмой флот – сленговое название разведчиков Управления КГБ СССР номер 7. От номера управления – Седьмой флот. Называли его так ещё и потому, что работа их была вечно в отрыве от родных берегов.

98

Город в Узбекистане, где располагалась Бригада специального назначения МО СССР.

99

Бутылка с зажигательной смесью (керосин с маслом) с характерным выступающим концом материала наружу для более простого её поджигания. Применялась во время Великой Отечественной войны для борьбы с танками и другими бронированными целями. Получила название – «коктейль Молотова».

100

Действия, совершаемые с намерением уничтожить полностью или частично какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую.

101

Призывы к насильственному изменению конституционного строя. Призывы к совершению преступлений против государства. Нарушение равноправия граждан по признаку расы, национальности или отношения к религии. Бандитизм. Массовые беспорядки. Организация или участие в незаконных вооружённых формированиях. Недонесение о государственных преступлениях.

102

Расшифровка ведомства МВД – шуточное название Министерства внутренних дел, ходившее среди сотрудников КГБ.

103

Вымышленные персональные данные для скрытия истинных паспортных и других сведений, касающихся легендируемого объекта.

104

Так оперсостав любовно называл свою агентуру.

105

Сетка для переноски продуктов. Культовый советский предмет каждого взрослого гражданина страны социализма. Название предположительно может происходить от слова «авось». Выходя утром из дома, никто не знал, что придётся купить, поэтому сетка, размером не больше носового платка, лежала в кармане – «авось пригодится!»

106

Месторасположение спецназа для длительного или короткого привала, отдыха.

107

Скрытая база под землёй.

108

Бесков Борис Петрович – начальник ОУЦ КГБ СССР (январь – август 1991 года). Командир группы «Вымпел» во время событий у Белого дома в августе 1991 года.

109

В 1992–1994 годах подразделением руководил генерал лейтенант Дмитрий Михайлович Герасимов, бывший начальник Управления специальной разведки в структуре ГРУ ГШ МО (ещё ранее, в Афганистане командир 22-й бригады спецназначения ГРУ). Командир группы «Вымпел» во время событий у Белого дома в августе 1993 года.

Content

Валерий Киселёв
Реквием «Вымпелу». Вежливые люди

С легендой, придуманной для службы

О названии этой книги

Энциклопедическая справка

Часть первая. В поисках знаков препинания

Часть вторая. В лесу

Часть третья. Колодец

Исповедь советского офицера

Засада

Оперативные батальоны

Сынков

Мохаммад Нур

Джангул

Банки с тротилом

Анатолий Петрович

Ночной поход

Ахтана

Откровение

Колодец

«Воин Ислама»

«Встреча на земле»

«Встреча на небесах»

Часть четвёртая. Рубикон

История о событиях в Грузии в городе Тбилиси, происходивших в апреле 1989 года

Часть пятая. Чёрный январь – «реквием братству народов»

Повесть о событиях в Баку в январе 1990 года

Эпилог. 20 Лет спустя

Об авторе

Дополнительная информация об авторе

То, о чём я не имею права не сказать

Сноски