Андрей Юрьевич Ведяев

Незримый фронт. Сага о разведчиках

Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его.

(Откр. 22: 12–13)

Мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем.

(2 Кор. 6: 9—10)

Азы разведки

Волхвы не боятся могучих владык,

А княжеский дар им не нужен;

Правдив и свободен их вещий язык

И с волей небесною дружен.

Грядущие годы таятся во мгле;

Но вижу твой жребий на светлом челе.

А.С. Пушкин

Слово «разведка» происходит от глагола «ведать» — так же, как и слово «весть», которое означает «известие», «сообщение». Кстати, то же происхождение имеет и слово «Вече». Ведать — буквально знать. Поэтому «Аз буки веди» переводится как «Я знаю буквы». В немецком языке одним из вариантов слова «весть» является Nachricht — соответственно немецкая внешняя разведка называется Bundesnachrichtendienst (BND).

Согласно американскому лингвисту Кальверту Уоткинсу, праиндоевропейский корень «вед», который транскрибируется как weid— (ueid-), относится к числу наиболее древних. Веды (санскр. véda — «знание», «учение») — это древнейшие индийские тексты, которые несут добрую «весть». Впрочем, не только они: адаптированный немецкий перевод Библии называется Gute Nachricht — дословно «добрая весть».

Как известно, корневая гласная праиндоевропейских глаголов может меняться, что обусловлено последующими фонетическими изменениями в жизни языка. Русскому ведать соответствует украинское відати, лат. video, videre, англ. wit, witness, wisdom, vision, нем. wissen («знать», «знание»), норв. viten («знание»), швед. veta («знать»), польск. wiedza («знание»), чешск. vím («я знаю») или vidím («я вижу»), голл. weten («знать»).

Я так подробно остановился на этимологии слова «разведка», потому что тот же самый корень имеет и наша фамилия Ведяевы. Как утверждают некоторые источники, «в основу фамилии Ведяев легло прозвище Ведяй, которое восходит к древнему глаголу “ведать”, то есть “знать”, а также “управлять”, “заведовать”, “распоряжаться по праву” или, возможно, “вести”. Ведяем могли называть умного, осведомленного во многих областях знаний человека, знахаря (ведуна), а также управленца, заводилу или человека с лидерскими качествами — вожака».

Как и любой ребенок, я тоже с детства повторял за родителями свои имя и фамилию, отпечатывая в своем сознании те ощущения, которые рождают эти звуки. И в какой-то момент мне стало ясно, что эти звукосочетания и есть я сам. Мое имя — это смысл, символ моего существования, а разведка — мое предназначение.

Как пишет в «Этимологическом словаре русского языка» знаменитый немецкий языковед Макс Юлиус Фридрих Фасмер, слова с корнем «вед» — в том числе «разведка» и «ведун» — происходят от праславянского *vědti, от которого в числе прочего произошли: др. — русск., ст. — слав. вѣдѣти, русск. ведать, укр. відати, словенск. védeti, чешск. vědět, словацк. vedieť, польск. wiedzieć, в. — луж. wjedźeć, н. — луж. wjeźeś «знать». Отсюда наст. вр. ст. — слав. вѣмь, вѣси, вѣстъ / вѣ и т. д., чешск. vím, víš и т. д., далее, др. — русск., ст. — слав. вѣдѣ «я знаю». Чередование гласных представлено в «видеть». Древний перф. ст. — слав. вѣдѣ с индоевр. окончанием ср. з. — ai, как в лат. vīdī, соответствует греч. οἶδα «я знаю», др. — инд. vḗda — то же, авест. vaēda, готск. wait «я знаю», арм. gitem — то же. Ср., далее, вѣдѣти с др. — прусск. waidimai «мы знаем», лит. véiʒdmi «я вижу». Другая ступень гласного представлена в др.-в. — нем. wiʒʒan «знать», готск. witan, др. — инд. vidā́ «знание», vidvā́n «знающий», авест. viđvā̊, греч. εἰδώς.

Со словом «разведка» этимологически связано и популярнейшее ныне слово «медведь» (укр. «ведмідь») — разведчик мёда. Хотя можно встретить утверждение, что первоначально медведь в праславянском языке означал «поедатель мёда» (от слов мёд и *ěd-) — но это спорно. Если мы сравним польск. wiedzieć, в. — луж. wjedźeć, н. — луж. wjeźeś, с одной стороны, и соответствующие им сложные формы со словом «мёд», т. е. польск. niedźwiedź (диал. miedźwiedź), в. — луж. mjodwjédź, н. — луж. mjadwjeź, с другой — то совершенно очевидно, что речь идёт не о поедании мёда, а о его разведке — вижу, знаю, где мёд!

Это крайне важно в современном политическом аспекте, поскольку медведь, помимо всего прочего, является символом России. Равных ему в природе нет: единственный, кто может потягаться с ним — это тигр. Но тигр — не разведчик. А медведи, хотя на первый взгляд довольно медлительны и неуклюжи, однако способны быстро бегать, плавать и лазать, обладают прекрасным обонянием и хорошим зрением. Мощные мышцы и длинные острые когти позволяют им вставать на задние лапы, разрывать добычу на куски, взбираться на деревья и рыть землю.

А дубы-колдуны что-то шепчут в тумане,

У поганых болот чьи-то тени встают…

Но одной силы мало. Тут нужен интеллект, intelligence — поэтому англичане называют свою внешнюю разведку Secret Intelligence Service (СИС, или МИ-6), а американцы — Central Intelligence Agency (ЦРУ). Хотя, с другой стороны, умом Россию не понять. Как сказал поэт:

В заколдованных болотах

там кикиморы живут —

Защекочут до икоты

и на дно уволокут.

Будь ты пеший,

будь ты конный — заграбастают,

А уж лешие —

так по лесу и шастают!

Следует отметить, что, хотя «лес» на Руси всегда был прежде всего уделом мужчин, роль женщин в выполнении разведывательных задач не менее велика. Поэтому ведьмы (кстати, тоже от слова «ведать» — как и разведчики) всегда занимали здесь особое место. В отличие от «просвещенной» Европы их на Руси хоть и побаивались, но никакого суда инквизиции над ними не чинили и миллионами не сжигали. Напротив, их вклад в обеспечение государственной безопасности трудно переоценить. Это подтверждает и Владимир Высоцкий:

Все взревели как медведи:

«Натерпелись — сколько лет!

Ведьмы мы али не ведьмы,

Патриотки али нет?!»

Вершиной разведки, тончайшим её инструментом считается тайное нелегальное проникновение (внедрение) на интересующий объект для его всестороннего изучения с целью оценки исходящих от него угроз и выгод и последующего проведения соответствующих активных мероприятий. Как писал 24 ноября 1940 года Уинстон Черчилль: «Знание истинного положения вещей, каким бы оно ни было, — это великая вещь!» Причем это в равной степени касается как внешнеполитической, диверсионной или военной разведки, так и разведки природных объектов, например геологоразведки. Недаром легендарный советский разведчик и диверсант, личный враг фюрера, «дедушка спецназа» полковник Илья Григорьевич Старинов расшифровывал родную для него аббревиатуру «КГБ» как «контора глубокого бурения». При этом вместо буровой техники могут использоваться и иные физические среды, например, акустические или электромагнитные волны. В этом случае говорят о сейсмо— или радиоразведке. Существенным при этом является не способ проникновения на объект, а его нелегальный характер по отношению к противнику, в качестве которого может выступать как человек, так и природа. А иногда и сверхъестественные силы…

Лунный папа

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев — впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

Во все века сжигали люди на кострах.

Владимир Высоцкий

Я прилетел в Неаполь 30 апреля 2011 года. Позади были три месяца напряженных изысканий в горной части Сочи, где предполагалось построить объекты будущих зимних Олимпийских игр. Совместно с немецкими и южно-тирольскими геологами, геофизиками и егерями в тяжелейших погодных условиях нам удалось достаточно детально разведать внутреннюю структуру опасных оползневых склонов от Адлера до Красной Поляны. Особую озабоченность вызывали склоны хребтов Аибга и Псехако, где расположено большинство олимпийских объектов горного кластера. Эти склоны на отметках ниже 1100 м сложены древними глинистыми породами, возникшими в условиях глубоководного океанического жёлоба из турбулентных мутьевых потоков и подводных лавин (так называемый «флиш»). Эти породы, нестабильные уже по своему генезису, быстро теряют прочность при контакте с водой и подработке, что неизбежно в условиях масштабных строительных работ. После того как с помощью сейсморазведки нам удалось выделить наиболее опасные участки склонов, предстояло разработать технические решения по их стабилизации. В принципе это могли бы сделать и отечественные специалисты. Но, как и в случае с атомной бомбой, главным был вопрос времени — а это означало, что нужно было срочно найти готовые решения за рубежом. И мы их нашли в Италии.

Побродив с коллегами среди развалин Помпей, когда-то погребённых под слоем вулканического пепла, накрывшего город в результате катастрофического извержения Везувия в начале первого тысячелетия нашей эры, мы лишний раз убедились, что ничто не вечно под луной — и отправились в вечный город Рим. Город показался нам наэлектризованным — тут и там встречались возбужденные толпы странно одетых людей, говорящих на разных языках. Уж не на шабаш ли ведьм мы попали? Как-никак, а ночь на 1 мая носит название Вальпургиевой. Вернувшись в отель, я наугад открыл компьютер и тут же наткнулся на Булгакова: «Маргарита сделала еще один рывок, и тогда все скопище крыш провалилось под землю, а вместо него появилось внизу озеро (не слишком радужный прогноз для строящихся олимпийских объектов, подумал я. — А. В.) дрожащих электрических огней, и это озеро внезапно поднялось вертикально, а затем появилось над головой у Маргариты, а под ногами блеснула луна. Поняв, что она перевернулась, Маргарита приняла нормальное положение и, обернувшись, увидела, что и озера уже нет, а что там, сзади за нею, осталось только розовое зарево на горизонте. И оно исчезло через секунду, и Маргарита увидела, что она наедине с летящей над нею слева луною. Волосы Маргариты давно уже стояли копной, а лунный свет со свистом омывал ее тело».

В этом тексте немало геодинамики, поскольку автор прямо указывает на провал под землю. Для описания этого явления в науке используются такие геомеханические понятия, как зеркало скольжения, угол внутреннего трения, сцепление и опрокидывание — но я никогда не думал, что в них есть что-то дьявольское. Сразу же вспомнились слова из популярной песенки Юрия Антонова с диска, который мы часто крутили в машине по дороге с перевала на базу:

Лунная дорожка блистает серебром,

Она идет за мной, как след за кораблём.

Колдовскую дорожку выстилает луна,

И, чтоб прошлое мы не забыли,

Вдаль по темной воде убегает она

В те года, где мы счастливы были.

На следующий день, 2 мая, небо с самого утра было пасмурным. Проход на площадь Св. Петра оказался перекрыт карабинерами. Со всех сторон прибывали толпы паломников. Как выяснилось, ожидалась беатификация, то есть возведение в ранг святых папы Иоанна Павла II — поляка Кароля Юзефа Войтылы, правившего на римском престоле с 1978 по 2005 год и успешно развалившего все послевоенные мирные завоевания, а также ростки дружбы и доверия на европейском континенте, и ввергнувшего народы в новую череду религиозных войн и междоусобиц. Отметим, что за всю свою историю Ватикан ни единым словом не осудил фашизм — но всегда отличался ярым антикоммунизмом. Поэтому после того, как Войтыла под именем Иоанна Павла II занял папский трон, легко было предсказать стравливание литовцев с русскими, поляков с украинцами, хорватов с сербами с целью продвижения «цивилизации» и инквизиции на восток под лозунгами свободы и демократии и обращения варварских народов в истинную веру.

Когда мы подошли к оцеплению, у меня зазвонил мобильный телефон. Сказав несколько слов по-русски, я обернулся — но своих спутников уже не увидел. Кругом были только паломники, в основном поляки, которые напирали, стремясь попасть через оцепление на площадь Св. Петра. Карабинеры, приняв мой русский за польский, со словами: «Avante, avante!» толкнули меня вслед за какими-то монахинями — и через несколько минут я уже стоял посреди площади Св. Петра напротив папы Бенедикта XVI, который как раз объявлял о беатификации своего предшественника Иоанна Павла II. Опустившись, как и все, на колени, я вдруг почувствовал, что снизу от каменных плит исходит необычное тепло. Видимо, не случайно это место стало культовым еще во времена Древнего Рима, задолго до христианства — его особая аура безусловно связана с находящимися под землей действующими вулканическими очагами, готовыми в любой момент исторгнуть огонь.

Оглядевшись по сторонам, я понял, что едва ли нахожусь среди друзей. В основном это были поляки и латиноамериканцы — но никак не последователи Че Гевары. Я стал постепенно перемещаться вправо в сторону колоннады, где стояли турникеты для прохода в собор Св. Петра, перед главным алтарем которого было размещено эксгумированное накануне тело папы Иоанна Павла II. Безусловно, мне повезло, поскольку объявили, что доступ к телу продлится только до 18 часов, то есть в собор попадёт ничтожная часть из двух миллионов паломников, собравшихся в Риме. А как говорил Глеб Жеглов, «кому повезёт, у того и петух снесёт» — везение в нашем деле является обязательным условием профпригодности. Разведчик обязан оказаться в нужное время в нужном месте — невзирая на обстоятельства и руководствуясь интуицией и ощущением сопричастности.

Однако, полагая, что никто не догадывался о моем присутствии, я проявил известную долю самонадеянности, если не сказать — гордыни, за что вскоре и был наказан. Сто раз был прав герой одного из рассказов о Шерлоке Холмсе, утверждая: «Вообще-то я не боюсь никого, кто ходит по земле; вот те, кто лежат под землей, конечно, другое дело…» Двигаясь внутри колоннады, я начал ощущать слабость и головную боль. При этом было такое ощущение, что кто-то мешает мне идти вперед, постоянно толкая в грудь. Понимая, что на моих глазах вершится история и идет борьба сил добра и зла за души человеческие, я стиснул зубы и призвал на помощь всех православных святых, которых помнил. Трудно сказать, что двигало мной в тот момент: возможно, всплывавшие в памяти образы плачущих русских детей, которых бросали в огонь закованные в доспехи тевтонские рыцари, получившие от папы Григория IX благословение на крестовый поход против Руси с целью огнем и мечом крестить православных русских, которых они приравнивали к язычникам. «Воистину, — взывал папа Григорий IX, учредивший церковный трибунал инквизиции, — если бы все поднялись против подобных людей и, невзирая на возраст и пол их, целиком истребили, то это не было бы для них достойной карой!»

Уже входя в собор, я инстинктивно, будто в последний раз, взглянул на небо, показавшееся мне свинцовым. Но то, что я увидел и почувствовал в следующий момент, трудно даже передать словами. Людская цепь медленно продвигалась вдоль стен собора, мимо помпезных надгробий предыдущих пап, причисленных к лику святых. Перед алтарем на возвышении стоял деревянный ящик с раскрытой на нем Библией. Вокруг него с пиками несли охрану швейцарские гвардейцы, одетые как стражи из «Королевства кривых зеркал». Многие поляки падали на колени и рыдали. Периодически в глазах темнело. «Эх, была не была», — решил я и, достав из кармана свой мобильный телефон, начал фотографировать, делая это по возможности незаметно, поскольку секьюрити следили за каждым движением. Я понимал, что происходит непоправимое — Польша получает своего заступника перед небесным троном. А кто этот заступник? Тот, кто благословил крестовый поход против СССР и принял из рук Горбачёва позорный «акт капитуляции атеистического гуманизма».

«Но почему перед Богом? — пронеслось у меня в голове. — Откуда я знаю, перед кем все эти люди падают на колени? Да ведь и они не знают, перед кем преклоню колени я, — мелькнула мысль. — Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго», — произнес я, падая ниц.

И вдруг в окнах купола что-то промелькнуло, и я отчетливо увидел яркий солнечный свет. «Уж не знамение ли это, может быть, наш православный господь Бог поддерживает и укрепляет нашу матушку Россию», — подумалось мне. Как бы то ни было, с полегчавшим сердцем и ощущая всей кожей долгожданную бодрость, я шагнул из полумрака собора Св. Петра на ступеньки, где еще недавно стоял папа Бенедикт XVI — первый папа немецкого происхождения за последние тысячу лет.

Внизу на площади, куда ни кинь взор, колыхалось людское море. Взглянув на последние лучи заходящего солнца и ощущая себя немецким подданным, я заговорил так, как говорил Заратустра: «О великое светило! Подобно тебе, должен я закатиться, — так называют это люди, к которым хочу я сойти. Так благослови же меня, о спокойное око, без зависти взирающее и на величайшее счастье! Благослови чашу, готовую пролиться… Взгляни! Эта чаша готова вновь опустеть, а Заратустра хочет снова стать человеком».

Не помню, как я очутился в гостинице. Проснувшись утром, я первым делом подумал, что всё вчерашнее мне просто приснилось. И лишь когда я увидел в телефоне сделанные накануне фотки, то понял, что всё только начинается и самое худшее ещё впереди. Так оно и вышло — ровно через три года, 2 мая 2014 года, костры инквизиции запылали в городе-герое Одессе.

И хотя тогда, в 2011 году, я не мог себе и представить всей глубины этого кошмара, в висках стучали одни и те же слова: «Сжечь — не значит опровергнуть!»

Так говорил Джордано Бруно.

Сибирский дух

Я помню, давно, учили меня отец мой и мать:

Лечить — так лечить! Любить — так любить!

Гулять — так гулять! Стрелять — так стрелять!

Александр Розенбаум

Как бы то ни было, но очередной Drang nach Osten начался. Соответственно навстречу ему поднялся русский медведь — кстати, тогда, в 2011 году, во главе России стоял человек по фамилии Медведев. А эта фамилия для меня является знаковой. Во-первых, она имеет тот же корень «вед», что и фамилия Ведяев. Во-вторых, ту же фамилию носил Герой Советского Союза полковник Медведев (тоже, кстати, Дмитрий) — легендарный командир знаменитого партизанского отряда особого назначения 4-го Управления НКВД СССР «Победители», в составе которого в 1942–1944 годах под видом немецкого офицера Пауля Зиберта действовал разведчик Николай Иванович Кузнецов, Герой Советского Союза и мой земляк, родившийся на Урале в одной деревне с моей бабушкой Марией Фёдоровной Опрокидневой. Благодаря бабушке мне довелось познакомиться, хотя и заочно, ещё с одним моим знаменитым земляком — Григорием Ефимовичем Распутиным, во многом повлиявшим на судьбы России не только при царе, но и в конце ХХ — начале XXI века, о чем я расскажу подробнее в следующей главе.

А сейчас отмечу, что сам я родился 4 мая — для меня этот день всегда служил как бы мостиком между Первомаем и Днём Победы. Как пишет в своих воспоминаниях мой отец, «осенью 1958 года наша семья приехала в Тюмень и поселилась у родителей жены в двухэтажном деревянном доме дореволюционной постройки. Моя жена (т. е. моя мама Надежда Степановна Ведяева, урожденная Опрокиднева) поступила на работу в Детскую соматическую больницу врачом-педиатром. Руководителями больницы были известные врачи Станислав Карнацевич и его жена. Моя тёща (т. е. моя бабушка Мария Фёдоровна Опрокиднева. — А. В.) была знакома с Карнацевичем с 1922 года, когда она работала в “Доме малютки”, а он был главным врачом там же. Вот как вспоминала она Станислава Карнацевича: “Молодой, симпатичный, в военной форме под белоснежным халатом. Всегда весёлый, приветливый. Очень любил детей. Бывало, кто к нему из малышей руки протянет, он обязательно возьмёт его на руки, подержит, а потом уж передаст кому-то из нас”».

Меня он тоже держал на руках — я это прекрасно помню, поскольку в детстве часто болел и мама брала меня к нему на консультацию. Станислав Карнацевич происходил из семьи польских дворян, сосланных в Сибирь после Польского восстания. Он славился искусством диагностики болезней, особенно на ранней стадии заболевания. В его биографии есть поразительный факт, смысл которого я ощутил на себе лишь много лет спустя.

В июне 1914 года Григорий Распутин приехал в Тюмень и отправился в родное село Покровское. На почте, куда он зашел отправить телеграмму царице, у него попросила подаяние нищенка. Пока Старец шарил в карманах, женщина выхватила из лохмотьев нож и всадила ему в живот. Распутин оттолкнул ее, ударил по голове, а сам упал. Из раны текла кровь, наружу лезли кишки… И вот тем, кто оперировал Старца и участвовал в его лечении, был Станислав Карнацевич.

Григорий Распутин, родившийся 21 января 1869 года в селе Покровском Тюменского уезда Тобольской губернии в семье ямщика Ефима Яковлевича Распутина и Анны Васильевны, в девичестве Паршуковой, с детства страдал тяжелыми недугами. Долгое время он молился в Верхотурском Никольском монастыре, и ему пришло исцеление. Лично соприкоснувшись с чудом, он стал глубоко верующим человеком, перестал пить, курить и есть мясо, стал ходить пешком тысячи верст по святым местам. Он побывал в Иерусалиме, у Гроба Господня, на Афоне, был принят иерархами Церкви, в том числе и будущим патриархом Сергием. О сложных вещах Распутин мог говорить по-крестьянски просто, образно и убедительно. Император Николай II, впервые увидев Распутина 1 ноября 1905 года, записал в своем дневнике: «Человек Божий».

Не вызывает никакого сомнения, что Старец обладал экстрасенсорными способностями. Все, кому довелось встречаться с ним, отмечали его необычный взгляд — глубоко запавшие серые глаза, будто светившиеся изнутри и сковывающие волю собеседника. Столыпин вспоминал, что при встрече с Распутиным ощутил, что его пытаются загипнотизировать.

Из рапорта прокурора Омской судебной палаты министру юстиции от 7 июля 1914 года (за номером № 2521): «Имею честь донести Вашему Высокопревосходительству, что 29-го минувшего июня, около 3 часов дня крестьянин с[ела] Покровского, Тюменского уезда, Тобольской губернии Григорий Распутин, вернувшийся накануне из Петербурга в названное село, вышел из своего дома на улицу за ворота. В это время к нему подошла мещанка [из] гор[ода] Сызрани Симбирской губернии Хиония Козьмина Гусева и, выхватив из-под платка кинжал, ударила им Григория Распутина в живот. <…> Гусева привлечена к следствию в качестве обвиняемой в покушении на убийство Распутина с заранее обдуманным намерением и виновной себя в этом признала, причем дала следующие объяснения: <…> Она, Гусева, сочла его за лжепророка и поэтому, “ревнуя о правде Христовой, решила убить его, подобно тому, как Св. Илья Пророк ножом убил 400 лжепророков”. С этой целью она в гор[оде] Царицын (ныне Волгоград. — А. В.) купила за 3 руб. кинжал и поехала в село Покровское, куда прибыла 21–22 июня, когда Распутин еще не возвратился. 29 июня, узнав, что Распутин вернулся в село Покровское, она взяла кинжал и стала ожидать выхода Распутина на улицу, когда же он вышел, она пошла к нему навстречу и ударила его кинжалом в живот, а когда он бросился бежать, погналась за ним, чтобы нанести ему смертельный удар, но в это время сама получила от Распутина удар палкою по голове».

Хиония Гусева, обвиняемая по статьям 9 и 1454 Уложения о наказаниях, была подвергнута медицинской экспертизе, которая установила, что Гусева «при крайнем физическом уродстве, которое можно признать почти абсолютной гарантией против покушений на девственность Гусевой, полагает, что пребывание наедине с ней Распутина, вероятно, не знающего недостатка в женщинах, могло грозить её половой чистоте… Указанный дефект психики нужно поставить в связь с перенесенным Гусевой в 1912 г. психозом (весьма вероятно сифилис мозга); мотивом к такому толкованию служит наличность симптомов органического поражения центральной нервной системы: неравномерность зрачков, резкое изменение их конфигурации, вялость реакции на свет. Принимая во внимание приведенные данные и указания на тяжелую психопатическую наследственность, нужно признать, что Гусева страдает истерической дегенерацией и ослаблением умственных способностей органического характера, то есть сумасшествием».

Следствие по делу Гусевой продлилось около года. В июле 1915 года её объявили душевнобольной и освободили от уголовной ответственности, поместив в психиатрическую лечебницу города Томска.

Тяжелораненый Распутин с 3 июля по 17 августа 1914 года находился в хирургическом бараке Текутьевской больницы города Тюмени. Сохранились воспоминания Станислава Карнацевича, в которых он пишет: «В 1914 году студентом-медиком, перешедшим на 4 курс [Казанского университета], приехал я на летние каникулы в родную Тюмень. Стал работать в хирургическом отделении Тюменской городской больницы под руководством опытного хирурга Александра Сергеевича Владимирова. В июле или августе, точно не помню, в Тобольской губернии случилось чрезвычайное происшествие. В селе Покровском Тюменского уезда было совершено покушение на “святого старца” Гришку Распутина. Какая началась свистопляска! Из Тюмени на специальном пароходе выехал в Покровское хирург Владимиров, чтобы оказать “старцу” на месте нужную помощь. Раненый Распутин на этом пароходе был доставлен в больницу. Отсюда он послал телеграмму самой царице. Вот что он писал (дословно): “Кака-та стерва меня пырнула в живот. Григорий”… А сколько понаехало в Тюмень корреспондентов столичных газет — “Русского слова”, “Утра России”, “Петербургской газеты”, “Петербургского листка”, “Биржевых ведомостей” и т. д. (The New York Times вынесла этот сюжет на первую полосу. — А. В.). Все они стремились скорее нанять лошадей и первыми прибыть на место происшествия, в с. Покровское. Поговаривали, что в Тюмень инкогнито приезжала Вырубова, придворная дама, и даже сама царица. Распутин пролежал в больнице около месяца, так как заживление раны шло медленно. За время пребывания “старца” в больнице к нему на поклон приходили Тобольский губернатор и целый ряд поклонниц. Мне припомнился такой случай. Мы с доктором Владимировым в коридоре хирургического отделения моем руки, готовимся к операции. В этот момент из палаты “старца” выбегает со смехом молодая женщина (как оказалось, одна из поклонниц Распутина, жена нотариуса города Ялуторовска). Для “укрепления здоровья” ежедневно выписывалась “старцу” бутылка коньяку… Я хорошо помню серые с зеленоватым оттенком глаза, которыми он буквально впивался в тебя, лежа на перевязочном столе. В этих глазах вспыхивал животный страх во время наших манипуляций — как бы мы его снова не “пырнули”. “Старцу” в 1914 году было всего 42 года (на самом деле 45. — А. В.), и это был крепкий мужчина с окладистой бородой и длинными, как у попа, волосами. После окончания лечения “старец” соблаговолил сфотографироваться с персоналом больницы».

Однако Карнацевич не во всем искренен и явно сгущает краски, изображая из себя борца с религиозным мракобесием. Ведь в материалах следствия есть показания Матрены, дочери Распутина, находившейся рядом с ним в соседней больничной палате: «Государь присылал ему много телеграмм, прося у него совета. Отец всемерно советовал “крепиться” и войны не объявлять». Вот одно из таких писем Распутина царю: «Милый друг. Еще раз скажу: грозна туча над Россией, беда, горя много, темно и просвету нет; слез-то море и меры нет, а крови? Знаю, все от тебя войны хотят, и верные, не зная, что ради гибели. Тяжко божье наказанье, когда уж отымет путь, начало конца. Ты, царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победят, а Россия? Подумать, так все по-другому. Не было от веку горшей страдалицы, вся тонет в крови великой, погибель без конца, печаль».

Однако царь всё же вступил в войну. Не для этого ли Старца пытались вывести из игры, подослав к нему убийцу? Позднее полиция доносила, что Распутин говорил: «Если бы та потаскушка не пырнула меня ножом, никакой войны не было бы и в помине. Я бы не допустил этого».

Распутин был убит в ночь на 17 (30) декабря 1916 года во дворце Юсуповых на Мойке князем Феликсом Юсуповым, черносотенцем Владимиром Пуришкевичем, великим князем Дмитрием Павловичем (двоюродным братом Николая II) и офицером британской разведки SIS Освальдом Рейнером. Замысел убийства родился в недрах SIS с целью не допустить выхода России из войны. Феликс Юсупов, второй после царя по богатству человек в Российской империи, был завербован еще во время своего обучения в Оксфордском университете в 1909–1912 годах на почве нетрадиционной сексуальной ориентации, вступив в близкие отношения с Освальдом Рейнером, агентом SIS. После начала войны, 15 декабря 1915 года, Райнер был направлен в Петроград, где служил под началом резидента подполковника Сэмюэля Хора — впоследствии министра ВВС Великобритании, министра иностранных дел и одного из авторов Мюнхенского сговора. Освальд Рейнер благодаря своим близким отношениям с князем Юсуповым играл роль связующего звена между резидентурой SIS в Петрограде и высокопоставленными заговорщиками. По мнению ряда современных британских исследователей, именно Освальд Рейнер произвел контрольный выстрел в голову Распутина из револьвера.

Следствие по этому делу, которое вел директор Департамента полиции Алексей Тихонович Васильев, длилось два с половиной месяца, вплоть до отречения Николая II от престола 2 марта 1917 года. В этот день министром юстиции во Временном правительстве стал Керенский, который 4 марта спешно приказал прекратить следствие, арестовав Васильева. Сразу после этого по личному указанию Керенского освободили Хионию Гусеву. Вот телеграмма № 8539 от 15 марта 1917 года: «Поручаю немедленно освободить содержащуюся [в] Томской психиатрической лечебнице Хионию Гусеву обвинявшуюся [в] покушении [на] убийство Распутина, [о] последующем донесите. Министр Юстиции А. Керенский». Вот вам и ответ на вопрос, кто же разрушил империю — вовсе не большевики, а эсеры и стоявшие у них за спиной либералы.

По приказу Керенского начальника полиции Васильева посадили сначала в Петропавловскую крепость, а затем в тюрьму «Кресты», где его допрашивала Чрезвычайная следственная комиссия (ЧСК) Временного правительства в связи с обвинениями, выдвинутыми против царя, царицы и погрязших в коррупции в годы войны министров, генералов и чиновников царского правительства. Вся эта камарилья была кровно заинтересована в продолжении войны, против которой выступал Распутин, и фактически погубила империю. Однако Комиссии не удалось завершить свою работу, так как произошла Великая Октябрьская социалистическая революция, и первым декретом советской власти стал Декрет о мире. Естественно, что большевики продолжили расследование преступлений царизма. При этом часть материалов допросов Комиссии была опубликована в семи томах в 1924–1927 годах под названием «Падение царского режима». В частности, в них содержатся показания последнего министра внутренних дел Российской империи Александра Дмитриевича Протопопова от 21 марта 1917 года:

«ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Вам известно значение Распутина в делах Царского Села при Государе?

ПРОТОПОПОВ. Распутин был близким человеком, и, как с близким человеком, с ним советовались»

Это заявление подтверждает ходившие в последние годы царствования Николая II слухи об огромном влиянии Распутина на власть — по одной версии, Старец полностью подчинил себе царя и царицу и самостоятельно правил страной, по другой версии, власть при помощи Распутина захватила Александра Фёдоровна, по третьей — страной правил «триумвират» Распутина, Анны Вырубовой и царицы. Однако Васильев, который вел следствие по делу Распутина и был арестован Керенским, в своих воспоминаниях пишет: «Множество раз я имел возможность встречаться с Распутиным и беседовать с ним на разные темы. <…> Ум и природная смекалка давали ему возможность трезво и проницательно судить о человеке, только раз им встреченном. Это тоже было известно царице, поэтому она иногда спрашивала его мнение о том или ином кандидате на высокий пост в правительстве. Но от таких безобидных вопросов до назначения министров Распутиным — очень большой шаг, и этот шаг ни царь, ни царица, несомненно, никогда не делали. <…> И тем не менее люди полагали, что все зависит от клочка бумаги с несколькими словами, написанными рукой Распутина… Я никогда в это не верил, и хотя иногда расследовал эти слухи, но никогда не находил убедительных доказательств их правдивости. Случаи, о которых я рассказываю, не являются, как может кто-то подумать, моими сентиментальными выдумками; о них свидетельствуют донесения агентов, годами работавших в качестве слуг в доме Распутина и, следовательно, знавших его повседневную жизнь в мельчайших деталях. <…> Распутин не лез в первые ряды политической арены, его вытолкнули туда прочие люди, стремящиеся потрясти основание российского трона и империи… Эти предвестники революции стремились сделать из Распутина пугало, чтобы осуществить свои планы. Поэтому они распускали самые нелепые слухи, которые создавали впечатление, что только при посредничестве сибирского мужика можно достичь высокого положения и влияния».

Старца хотели похоронить на его родине, в селе Покровском, но в связи со сложностями с отправкой тела похоронили в Александровском парке Царского Села на территории строившегося Анной Вырубовой храма Серафима Соровского. После Февральской революции захоронение Распутина было найдено, и Керенский приказал Корнилову уничтожить тело. Несколько дней гроб с останками Старца простоял в специальном вагоне, а ночью 11 марта труп был сожжён в топке парового котла Политехнического института.

В 1978 году известная группа Boney M. выпустила альбом «Nightflight to Venus», главным хитом которого стала песня «Rasputin», выдержанная в духе западных штампов о Распутине («Russia’s greatest love machine», «Lover of the Russian queen»). В 2010 году, перед самым Новым годом, вернувшись в Москву из Сочи — это было еще до «Римских каникул», описанных мной в предыдущей главе, — мы неожиданно узнали, что группа Boney M. выступала в Санкт-Петербурге на новогоднем корпоративе компании «Газпром социнвест» — одного из главных спонсоров сочинских проектов. 30 декабря, как раз в ночь убийства Распутина, 61-летний фронтмен группы Бобби Фаррелл почувствовал себя плохо. Около 10 часов утра участники группы, обеспокоенные его отсутствием, обратились к сотруднику гостиницы «Амбассадор», который открыл дверь в номер Фаррелла и обнаружил его труп. Причиной смерти стала остановка сердца.

Андропология Москвы

Я люблю этот город вязевый,

Пусть обрюзг он и пусть одрях.

Золотая дремотная Азия

Опочила на куполах.

Сергей Есенин

В 1967 году папу перевели в Москву. Мама уехала с ним, а я до осени 1968 года еще жил с бабушкой в Тюмени. Это абсолютно точно, поскольку я прекрасно помню, как после уроков в школе ходил смотреть в тюменский центральный кинотеатр «Темп» вышедший в августе 1968-го фильм «Щит и меч». А вот «Мёртвый сезон», появившийся в декабре того же года, я смотрел уже в Москве — причем вместе с отцом и его сослуживцами, среди которых были и те, кто лично знал главного героя фильма полковника Лонсдейла, или, как они говорили, «Бена». Сначала я думал, что так называют актёра Баниониса. Но оказалось, что «Бен» — это Конон Трофимович Молодый, о чем я узнал только в 1973 году, когда стал бывать у своего друга Саши Громова в доме на Мосфильмовской улице. В том же подъезде, что и Саша, жили вдова Конона Трофимовича и его сын Трофим. Самого Конона Трофимовича тогда уже не было в живых.

Наша первая квартира в Москве находилась в Городке — так называли район Хорошёвки между Ваганьковским кладбищем и 7-м Холодильником. Напротив нас, в двухэтажном 8-квартирном доме немецкой постройки, жил Андрей Иванцов, с которым мы очень дружили и учились в одном классе в 643-й школе. Дружим мы и сейчас. Отец Андрея служил в Генштабе и часто ездил в загранкомандировки по линии ГРУ, каждый раз привозя нам крайне дефицитную тогда японскую жвачку с переводными картинками. Через дом от нас жили легендарные хоккеисты братья Рагулины, к которым мы ходили за клюшками — моя мама работала участковым педиатром и лечила их детей. Иногда хоккеисты брали нас с собой в старые Краснопресненские бани, которые находились тогда прямо у выхода из метро «Краснопресненская», напротив Зоопарка. Их еще называли «Бирюковскими», там можно было встретить много знаменитых хоккеистов ЦСКА. Я хорошо запомнил, например, олимпийских чемпионов и чемпионов мира 1968–1972 годов Игоря Ромишевского и Евгения Мишакова. С Валерием Харламовым я познакомился, правда очень коротко, уже позднее. Он был другом нашего динамовца Александра Мальцева, который в 1967–1984 годах играл только за «Динамо» и в 1969, 1970, 1971, 1973, 1974, 1975, 1976, 1977, 1981, 1982 и 1983 годах становился лучшим хоккеистом СССР. За сборную он провел 319 матчей, девять раз становился чемпионом мира, дважды — Олимпийским чемпионом и забросил 213 шайб — больше нет ни у кого, это абсолютный рекорд.

На Мальцева и Харламова ходили как в театр. Они не просто крутили невероятные финты перед воротами противника, были самыми техничными в истории хоккея игроками — они делали это с неизменной улыбкой. Из поездок по всему миру они привозили самые последние альбомы культовых рок-групп. Стоимость одной такой пластинки в то время могла превышать среднюю зарплату советского служащего. При этом Харламову в силу его испанского темперамента нравилась взрывная, импульсивная музыка в духе Rolling Stones или The Who, а Мальцев предпочитал мелодичные композиции в стиле Beatles.

Эту элегантность, изящество, легкость и красоту Александр Мальцев привнес и в жесткую борьбу настоящих мужчин на ледовой площадке. Хоккей для Мальцева был не просто одним из видов спорта, а искусством. Чего стоит одно высказывание известного советского комментатора: «Мальцев провальсировал между защитников». Правда, от этого «вальса» приходили в трепет лучшие хоккейные защитники мира.

Поскольку «Динамо» было спортивным обществом чекистов, делами его живо интересовался Юрий Владимирович Андропов. Как позднее рассказывал сам Александр Николаевич Мальцев, «Юрий Владимирович очень тепло ко мне относился. Как отец. Я на правах капитана команды приходил к Андропову и говорил, кому из ребят что нужно. И через неделю вопросы решались. Кстати, мы познакомились с будущим Генеральным секретарём, когда он работал во главе КГБ. Вечером я рассказал тёще, что наутро вызывают к Андропову, и пошутил: “Сушите сухари”. Так она всерьёз восприняла. Всю ночь сухари сушила. А меня предупредили, что одеться надо поприличнее. Я нацепил английский костюм и поехал. Опоздал минут на пять. Зашёл в кабинет, Андропов оглядел меня, усмехнулся: “Тебе в кино сниматься, а не в хоккей играть…” …Поговорили с Андроповым про команду. В конце разговора рассказываю ему про сухари. Он: “Это анекдот, что ли?” Я сумку открываю и показываю…»

Естественно, что и тогда, и сейчас я всей душой предан родному «Динамо», и других команд для меня просто не существует — даже в школе на физкультуру я ходил в динамовской форме, которую папа приносил со службы. Он тогда учился в аспирантуре Высшей школы КГБ при СМ СССР на Ленинградке. Школа была создана 4 июня 1930 года как Центральная школа ОГПУ СССР. 21 марта 1939 года указом Лаврентия Павловича Берии она была реорганизована в Высшую школу НКВД СССР. Постановлением Совета Министров СССР от 2 августа 1962 года Высшей школе КГБ было присвоено имя Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Все обязанности по службе в школе распространялись и на аспирантов — в том числе дежурства, полевые учения, мероприятия, проводимые центральным аппаратом КГБ. Тема диссертации моего отца, как я узнал уже позднее, была утверждена следующая: «Моделирование агентурной деятельности противника (по материалам деятельности английской разведки на территории СССР)». Как считает он сам, большой удачей было то, что научным консультантом его диссертации был утвержден начальник службы «А» (аналитическая служба) Второго главного управления (контрразведка) КГБ при СМ СССР, генерал-майор Алексей Михайлович Горбатенко, который с 1968 по 1982 год был консультантом Юрия Владимировича Андропова по контрразведке: «Горбатенко А.М. обеспечил мне небывалый до этого доступ к архивным и текущим материалам по теме диссертации. Мне разрешалось просматривать практически все архивные дела на агентов и разведчиков английской разведки, разоблаченных за все годы советской власти. Горбатенко А.М. приглашал меня к себе в кабинет, когда там обсуждались весьма специфические оперативные вопросы».

Вскоре Алексей Михайлович попросил папу подготовить в виде доклада основные результаты диссертационного исследования и кратко доложил их на встрече с председателем КГБ Юрием Владимировичем Андроповым, который, полистав доклад, сказал: «Думаю, это нужно передать во Второй главк товарищу Цинёву для ознакомления и возможного использования».

Это было в 1969 году. Примерно через месяц начальник научно-исследовательского отдела (НИО) ВШ КГБ при СМ СССР М.А. Козичев, который тесно взаимодействовал с Г.К. Цинёвым, сказал, что просили зайти в приёмную начальника Второго главка КГБ СССР генерал-полковника Георгия Карповича Цинёва.

«Георгий Карпович был в военной форме, — пишет отец. — Встретил меня с улыбкой, жестко пожал руку, пригласил сесть и без лишних слов сказал: “Я ознакомился с вашим докладом. Интересно. Хочу, чтобы вы провели по содержанию своего доклада чекистскую учебу часа на полтора-два с генералами Второго Главка в моем кабинете”. Взял календарь и наметил дату. Это была моя первая встреча с Г.К. Цинёвым. Предложение было неожиданным не только для меня, но и для руководства школы. Такого характера предложения в ВШ КГБ никто не только из аспирантов, но и преподавателей до этого не получал».

В то время в органах госбезопасности чувствовался некий дефицит фактической информации о деятельности английской разведки на территории СССР — что, по мнению генерал-майора Николая Владимировича Губернаторова, было связано с деятельностью трех предыдущих председателей КГБ. Последний из них, Семичастный, в работу разведки и контрразведки не вникал, подготовкой и обновлением кадров не занимался. Поэтому новые направления в деятельности органов, связанные с использованием прогностической информации, должны были в какой-то степени помочь компенсировать этот пробел.

«В назначенное время я прибыл в кабинет Г.К. Цинёва, — продолжает свой рассказ мой отец. — За длинным столом уже сидело восемь генералов, в том числе Евдокушин, Титов и Бояров. Из всех только один был в штатской одежде. Руководил беседой Г.К. Цинёв. Он представил меня, сказав, что все присутствующие готовы внимательно выслушать и постараются использовать все полезное в своей работе. Он подчеркнул, что вопрос для них, несомненно, актуален.

Перед беседой подали кофе. Георгий Карпович сказал, обращаясь ко мне: “Чувствуйте себя среди нас свободно, так как в данном вопросе вы разбираетесь больше, чем мы. Пейте кофе и говорите”.

Такое доброжелательное, демократическое отношение ко мне способствовало тому, что я спокойно доложил все, что хотел. Только два раза Г.К. Цинёв останавливал меня для уточнения сказанного. По его указанию по ходу моего доклада присутствующие делали записи в своих тетрадях. Беседа продолжалась более двух часов. После того как я закончил, Г.К. Цинёв попросил генералов, чтобы они не считали для себя неудобным задавать вопросы старшему лейтенанту. Вопросов было много, задавал вопросы и Г.К. Цинёв.

Эта ответственнейшая в моей жизни встреча завершилась для меня благополучно. По завершении беседы Г.К. Цинёв от имени всех присутствующих поблагодарил меня и сказал, что все сидящие здесь окажут мне любую помощь в организации дальнейшего исследования. После этой встречи мне был открыт еще более широкий доступ к необходимым материалам. Вскоре был решен весьма непростой вопрос моей московской прописки и с получением квартиры. В 1970 году я и моя семья стали жителями Москвы».

По штату папу зачислили на должность, которая освободилась после ухода на руководящую работу в МВД полковника Сергея Михайловича Крылова. В годы войны Крылов командовал особой снайперской группой войск НКВД СССР, а с 1956 по 1967 год работал в НИО ВШ КГБ при СМ СССР. Перед его уходом они с папой долго беседовали. Позднее Крылов передал папе ряд важных научных материалов, которые ему очень пригодились. До 1974 года Сергей Михайлович был начальником Организационно-инспекторского управления и начальником Штаба МВД СССР, создал Академию МВД СССР и с 1974 по 1979 год был ее первым начальником. 19 апреля 1979 года Сергей Михайлович застрелился в своем рабочем кабинете в Академии МВД, оставив предсмертную записку: «Нет сил жить. Если у человека убита вера и надежда, он труп. Господи! Как я работал! Как горел, как боролся! И чем благороднее была цель, чем вдохновеннее труд, тем больше ненависть власть имущих. Я оплодотворил своим талантом и фантастическим трудом интеллектуальную пустыню органов внутренних дел… и за все это я плачу жизнью. Это мир рабов, холуев и карьеристов».

«Власть имущими» для генерал-лейтенанта С.М. Крылова были министр внутренних дел Николай Анисимович Щёлоков, его заместитель, зять Брежнева Юрий Чурбанов и вся торговая мафия Москвы.

19 января 1982 года от огнестрельного ранения в голову скончался первый заместитель председателя КГБ СССР Семён Кузьмич Цвигун. Получалось так, что Семён Кузьмич застрелился на даче по пути от калитки к дому — что выглядит весьма странным для человека такого уровня. Причем случилось это незадолго до ухода Андропова из КГБ на освободившееся после смерти Суслова место секретаря ЦК КПСС. Ещё в 1975 году авторитетная индийская газета «The Hindu» со ссылкой на британский журнал «New Statesman» называла Цвигуна наиболее вероятным преемником Андропова на посту председателя КГБ (эта статья сохранилась, по словам внучки Цвигуна Виолетты Ничковой, в их домашнем архиве). Когда на место трагедии приехал Андропов, он несколько раз просил шофера повторить, как всё было. Сын Цвигуна Михаил Семёнович вспоминал: «Юрий Владимирович постоял — было видно, что ему тяжело. И он произнес одну фразу, которая врезалась как каленым железом в мозг: “Я им Цвигуна не прощу”. Кому им — как было, так и остается загадкой».

Однако нетрудно догадаться, о ком идет речь. Цвигун с 1946 года работал в Министерстве госбезопасности Молдавии. В 1952 году, когда первым секретарём ЦК компартии Молдавии был Леонид Ильич Брежнев, начинает раскручиваться дело Павленко, который в условиях военного времени создал собственную, неподконтрольную никому военно-строительную хозрасчетную организацию «УВСР-5». После войны Павленко установил связи с чиновниками различных рангов и учреждений, в том числе и из Министерства обороны СССР, и развернул на территории Молдавской и Украинской ССР масштабное строительство. Штаб липовой части находился в Кишинёве, так что Павленко во время парадов видели на трибуне рядом с Брежневым. Ордер за № 97 на арест Павленко в ноябре 1952 года подписал заместитель министра госбезопасности Молдавской ССР Цвигун. Некоторые считают, что Цвигун «вывел будущего генсека из-под удара». При этом с 1951 года первым заместителем председателя Совета Министров Молдавской ССР, а затем председателем СНХ Молдавской ССР был Николай Анисимович Щёлоков. С Брежневым он познакомился еще в 1939–1941 годах, когда работал председателем Днепропетровского горисполкома, а Леонид Ильич — секретарём Днепропетровского обкома компартии Украины. И вот в 1982 году возникает ситуация, когда Цвигун, знакомый с делом Павленко, реально мог обойти на государственной иерархической лестнице всесильного министра внутренних дел Щёлокова…

17 декабря 1982 года, через месяц после смерти Брежнева, Щёлоков был снят с поста министра внутренних дел в связи с расследованием фактов коррупции в МВД. Его место занял Виталий Васильевич Федорчук, который был председателем КГБ после ухода Андропова в ЦК КПСС. В ходе расследования были выявлены массовые превышения полномочий сотрудниками различных подразделений милиции Москвы, сопряжённые с причинением увечий, грабежами и убийствами, что привело к существенной смене кадрового состава МВД СССР.

Юрий Владимирович хорошо знал, что метастазы коррупции протянулись в центр из южных регионов Союза, таких, как Узбекистан, Азербайджан, Армения, Грузия — достигнув высшего государственного и партийного руководства. Уже в конце 1960-х годов специальные следственные бригады КГБ и Прокуратуры СССР выявили потоки взяток, стекавшиеся в ЦК компартии Азербайджана. В домах партийно-хозяйственных функционеров были обнаружены тайники, набитые золотыми украшениями и монетами, слитками драгметаллов и валютой. Здесь, как и в дружеских Узбекистане и Грузии, продавалось все: должности, звания, награды. Например, можно было купить должность секретаря райкома партии или орден Ленина. Кроме того, были вскрыты каналы, по которым вырученные средства переправлялись за границу. Отдельные нити тянулись и в аппарат ЦК КПСС в Москве.

Следует сказать, что условия для расцвета коррупции в стране и превращения партократии в неприкасаемую феодально-либеральную касту создал Никита Хрущёв, запретив органам госбезопасности собирать информацию в отношении партийных работников, начиная с уровня инструктора райкома партии. Поэтому открытую войну мафии Юрий Владимирович сможет объявить лишь в конце 1982 года, заняв кресло генсека. Но это не означает, что в 1970-е годы такая борьба не велась — тогда удар был нанесен по теневой экономике, так называемым «цеховикам».

В свое время я познакомился с начальником штаба следственной бригады Гдляна — Иванова, моим земляком Виктором Ивановичем Идоленко. Он в свою очередь познакомил меня с бывшим старшим следователем по особо важным делам Прокуратуры РСФСР генерал-майором юстиции Борисом Ивановичем Уваровым, с которым мы встретились в последние дни уходящего 2018 года:

«— Борис Иванович, принимал ли Юрий Владимирович Андропов участие в борьбе с теневой экономикой и какова была его роль? — Влияние Андропова на уголовную политику я могу раскрыть, начиная с 1976 года. В 1975 году я стал следователем по особо важным делам и сразу был направлен в Узбекистан в бригаду Генпрокуратуры СССР, которую возглавлял старейший «важняк», ныне покойный Юрий Александрович Зверев. Надзирающим прокурором был Герман Петрович Каракозов — начальник следственной части Генпрокуратуры СССР, руководитель уголовных дел о взяточничестве в системе Министерства рыбного хозяйства СССР, «сочинского» и «краснодарского» дел, хлопкового дела, убийства на Ждановской, дел о взяточничестве и злоупотреблениях высокопоставленных должностных лиц в системе МВД СССР, крупных советских и партийных руководителей различного ранга. Вот в эту бригаду по изобличению партийно-хозяйственной верхушки — включая МВД и прокуратуру Узбекистана — меня и направили в 1975 году. Я конкретно работал по Насриддиновой Ядгар Садыковне, которая с 1970 по 1974 год была Председателем Совета Национальностей Верховного Совета СССР. Она активно боролась за единоличную власть в Узбекистане и лидерство в дележе хлопковых дивидендов с первым секретарем ЦК компартии Узбекистана, кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС Шарафом Рашидовым — которого она, кстати, в 1959 году сменила на посту председателя президиума ВС Узбекской ССР. То есть она сама была его ставленницей, начиная с комсомола. И с Индирой Ганди она подружилась при участии Рашидова. И вдруг, после своего освобождения с поста Председателя Совета Национальностей ВС СССР — она стала выступать против него, имея к тому времени немалый вес среди советских и партийных руководителей. Одной из ее сторонниц была председатель Бухарского областного совета Хасанова…»

Из воспоминаний В.А. Реве, следователя следственной группы Ю.А. Зверева: «Следственная группа Прокуратуры СССР дислоцировалась в новом современном и комфортном здании МВД Узбекской ССР. Туда я и прибыл, где представился руководителям следствия — начальнику следственной части Генеральной прокуратуры Союза ССР — Каракозову Герману Петровичу и старшему следователю по особо важным делам при Прокуроре СССР Звереву Юрию Александровичу. Оба они — статные, крепкие, зрелого возраста, импозантные и представительные мужчины с внимательными и изучающими взглядами, задали необходимые в таком случае вопросы и сразу направили в группу следователя по особо важным делам при Главном военном прокуроре Ковалева Олега Илларионовича для участия в расследовании конкретного уголовного дела — по обвинению бывшего члена Верховного суда, затем старшего консультанта Министерства юстиции Узбекской ССР Абдуллаева, ранее занимавшего должность председателя Ташкентского городского суда, в получении взяток. Материалы следствия о получении Абдуллаевым взяток были выделены в самостоятельное уголовное дело № 3/47278—75 из другого расследуемого Прокуратурой СССР уголовного дела № 3/47251—75 по фактам взяточничества Председателя Верховного суда Узбекской ССР Пулатходжаева С.Х., его заместителя — Сиддикова М. и некоторых других судебных работников, в том числе и членов Верховного суда республики. Это было одно из тридцати девяти дел, расследуемых Прокуратурой Союза ССР в Узбекистане… Наш подопечный в обращении был тактичным и вежливым мужчиной, но однажды при упоминании фамилии Насриддиновой Я.С. его словно подменили. Насриддинова занимала высокий пост Председателя Президиума Верховного Совета Узбекской ССР, была вторым лицом в республике после первого секретаря ЦК КП Узбекистана Рашидова Ш.Р. Однако она была амбициозной женщиной. Сложилась ситуация, при которой, образно говоря, два медведя оказались в одной берлоге — республике. Поэтому в 1970 году она была назначена на ещё более высокую должность — Председателя Совета Национальностей Верховного Совета СССР и переехала жить в Москву. Кроме того, по должности она стала также заместителем Председателя Верховного Совета СССР. Как-то в перерыве между допросами, в разговоре, не для протокола, речь зашла о ней, и тут нашего обвиняемого прорвало: “Она во всем виновата, власти ей, видишь-ли, ещё больше захотелось, из-за неё мы тут все и сидим”. … Одной из подруг Насриддиновой была Абдуллаева Хакима — директор крупной швейной фирмы “Юлдуз”, дело сына которой, обвиненного в убийстве, рассматривалось в Ташкентском городском суде, председателем которого, на его беду (!), он, Абдуллаев, оказался… Денег на взятки ради спасения сына мать не жалела. По её показаниям, она дала взятки всем, от кого зависел исход дела, — следователям, судьям. Так наш подопечный оказался случайно (!) и косвенно втянутым в орбиту властных разборок… “Но почему я и другие из-за амбиций этой “бессовестной бабы” (т. е. Насриддиновой) должны сидеть?” — искренне возмущался и вопрошал считавший, что попал “под раздачу”, наш обвиняемый (в дальнейшем судом он будет осужден к длительному лишению свободы)… Так из уголовного дела № 3/47251—75, возбужденного в отношении отдельных работников аппарата Президиума Верховного совета Узбекской ССР и судебных органов, были выделены в самостоятельное уголовное дело № 3/47201—76 материалы следствия по обвинению Хасановой С.Х. Как установило следствие, Хасанова С.Х., работая с 1960 года и до марта 1972 года председателем Каганского горисполкома Бухарской области… используя своё положение систематически, путем вымогательства, получала в своём служебном кабинете от граждан города Кагана взятки за содействие в выделении им коммунальных квартир. Познакомившись в 1964 году с заведующим юридическим отделом Президиума Верховного Совета Узбекской ССР Муталибовым А., позднее ставшим заведующим отделом по вопросам помилования, Хасанова установила с ним преступные взаимоотношения, выразившиеся в том, что она по его предложению в период 1964–1969 годов передавала ему в служебном кабинете в Президиуме Верховного Совета республики взятки от заинтересованных лиц за обещанное содействие в помиловании их осужденных родственников… В 1963–1973 гг. Хасанова, являясь председателем горисполкома, а с марта 1972 года — начальником управления местной промышленности Бухарского облисполкома, систематически сама давала взятки Председателю Президиума Верховного Совета Узбекской ССР Насриддиновой Я.С. за оказываемое ею покровительство и обещание продвижения по службе, а также за содействие в удовлетворении различных просьб. Всего Хасанова передала Насриддиновой шесть взяток деньгами и другими ценностями (золотые изделия, женское украшение “марворид” (связки жемчуга), каракулевую шкуру) на сумму 16 730 рублей. Хасановой было вменено 23 эпизода совершения таких преступлений.

…И вот меня направили на это дело, — продолжает Борис Иванович. — Мне Хасанова показала, что она давала Насриддиновой взятки, а та в свою очередь ориентировала Хасанову и других выступать на всякого рода областных совещаниях против товарища Рашидова — проводя своего рода “критика снизу”. Меня даже приглашали по этому вопросу в ЦК вместе с надзирающим прокурором Каракозовым, поскольку предполагался арест Насриддиновой».

Из воспоминаний В.А. Реве: «В то время, когда велось это расследование, многоопытный генерал — старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Союза ССР — Любимов Ю.Д. (он вел следствие по уголовному делу в отношении руководителей и членов Верховного суда Узбекской ССР), как-то в приватном разговоре, когда зашла речь о Насриддиновой, заметил мне, что её не взять, она высоко в верхах плавает, её не отдадут. Бывалый следователь знал, что говорил. Насриддинова действительно была крупной политической фигурой в стране. Много позднее станет известно, об этом расскажет на следствии сама Насриддинова, что она тогда сумела с помощью Галины Брежневой получить доступ к её отцу — могущественному генсеку Брежневу Л.И. и заручиться его поддержкой (об этом мне рассказал следователь, расследовавший в отношении её дело). Это помогло ей остаться при своих интересах и не разделить участь многих своих знакомых, посаженных на скамью подсудимых».

Вот с такой тотальной коррупцией — с самых «низов» и до генсека Брежнева — и столкнулся председатель КГБ при СМ СССР Юрий Владимирович Андропов.

— Причем она была повсеместной, — продолжает Борис Иванович. — Еще в 1971 году я участвовал в расследовании ряда дел, связанных с коррупцией среди работников Прокуратуры и Верховного суда в Дагестане. Было закрытое решение ЦК КПСС 1970 года о направлении туда следственной группы. На эти дела была мобилизована большая часть следователей следственной части Прокуратуры РСФСР. Я работал в бригаде Валеева Мансура Кабировича. Были арестованы заместитель генпрокурора Дагестана, председатель Верховного суда и другие. Об этом я даже написал роман в стихах:

Кавказ! Я стану на колени и помолюсь твоим горам.

Ты столько создал вдохновений — дай крылья и моим словам.

Твои ущелья и вершины, долины и Казбек седой

Воспели славные мужчины — А. Пушкин, Лермонтов, Толстой.

Но мне за ними не угнаться — им невозможно подражать.

А после них зачем пытаться твое величье воспевать.

Но есть другие ведь картины — жизнь многолика и проста,

Простите горные вершины — не вас кладу на ткань холста.

Героем этого романа стал всего-навсего баран…

Простите, горцы Дагестана … и т. д.

— Замечательные стихи, Борис Иванович! Мы Вас охотно пригласим в Клуб творческих людей «Пегас» Ассоциации ветеранов внешней разведки.

— Спасибо, я приду и выступлю. Ведь мои фигуранты сидели в основном в Лефортово. Я знал очень многих ребят, чекистов — где они сейчас… И вот то главное дело, которым я руководил около пяти лет, создавалось именно мозгами и руками КГБ. По указанию Юрия Владимировича Андропова и за его подписью в 1975 году была создана оперативная разработка — есть её номер, название… Но поскольку следственная часть КГБ была тогда сравнительно небольшой и могла просто утонуть в волнах коррупционной стихии, то была привлечена Прокуратура СССР. Тайная разработка продолжалась примерно год. То есть уголовное дело не возбуждалось, а было возбуждено дело оперативного сопровождения. В результате этой филигранной работы чекистов была проведена операция против определенного круга дельцов — так называемых «цеховиков». История этого вопроса такова. «Цеховики» начали свою бурную деятельность в Грузии. В основном это были жители Тбилиси и Кутаиси, которые опирались на помощь криминальных авторитетов. Однако министр внутренних дел генерал-майор Шеварднадзе, пришедший к руководству Грузией в 1972 году, получил наказ Брежнева того плана, что ты там мол расплодил у себя «цеховиков»… Они по-умному вложили накопившиеся к тому времени коррупционные капиталы в наше и импортное текстильное оборудование и начали выпуск ширпотреба. В результате грузинские предприятия легкой промышленности частично производили государственную, а частично — левую, так называемую неучтенную, продукцию. Планы таким образом как правило перевыполнялись, но при этом шло разворовывание государственной продукции, которая реализовывалась преступным путем с участием работников торговли. Именно воровство — поскольку сырье было государственным. Оно получалось путем приписок — тот же узбекский хлопок — кому-то отправляли «корешки», а кому-то — «вершки»… К тому же они так научились «по-стахановски» настраивать станки, чтобы, например, вместо трех ниток пускать одну или две… И вот в разгар этой деятельности Шеварднадзе, имея наказ ЦК КПСС, вызывает руководителей соответствующих предприятий и говорит им: «Сворачиваемся, все убрать!» Легко сказать — убрать. Станки-то тоже неучтенные. Но они были куплены на собственные капиталы, не бросишь. Поэтому станки были перевезены через Кавказский перевал и оказались в Ставропольском крае, Чечено-Ингушетии, Дагестане и по всему Северному Кавказу. Здесь снова раздали взятки, купили площади, открыли новые «цеха», поставили их на баланс Министерства местной промышленности Чечено-Ингушской АССР — опять же за взятки. И преступная деятельность — выработка и сбыт неучтенной продукции — продолжилась уже на территории России. То есть Россия была «заражена» грузинским вирусом. Поэтому за «цеховиков» с января 1975 года взялось КГБ, которое вело их оперативную разработку, то есть аудио— и видеофиксацию посетителей, прослушку фигурантов, внедрение в их среду агентов и т. д. — я знакомился с многочисленными томами этого секретного дела. А в феврале 1976 года было дано указание того же Андропова по возбуждению уголовного дела, которым занялись следователи. Одновременно в 6.00 было проведено около 120 обысков в магазинах на территории России, куда шла реализация этой продукции, в квадрате Набережные Челны — Москва — Орёл — Чечено-Ингушетия — Саратов. Обыски дали прекрасные результаты. Только обыск, проведенный в Назрановском райпромкомбинате, подтвердил многие оперативные материалы на целый ряд фигурантов. Обозначилось преступное сообщество и были вскрыты денежные потоки и распределение прибыли. Данным «цехом» владели 5–6 человек, которые были его «акционерами». Они собирались раз в месяц, обсуждали производственные вопросы, выполнение плановых заданий, проценты по «неучтенке», проводили партийные собрания. И все это записывали в тетрадки. Прикрывал их министр местной промышленности Чечено-Ингушетии.

— И что, все это они записывали?

— Да. Прямо в тетрадку пишет: министру — 500 руб., замминистра — 400 руб., начальнику цеха — 2000, главному инженеру — 1000 и т. д. Вот они все пятеро сидят, и каждый записывает в столбик в свою тетрадку своим почерком. Потом все эти тетрадки сравнили. Но главная мудрость Андропова и руководителей оперативных подразделений заключалась в том, что была дана команда на изъятие всех бумажек, включая мусор. А воровство шло как: вначале делался «большой» счет для перевозки всей продукции. Если милиция остановит — все на месте. А чтобы изъять неучтенную долю, после звонка по телефону о приемке вылетает человек самолетом, например в Саратов, и привозит «малый» счет — уже за вычетом неучтенной доли. Разница между ними и составляет украденную прибыль. Послали продукции на 150 тыс., привозят счет на 50 тыс. — прибыль 100 тыс. можно изымать. Андропов на своем уровне понимал, что это капиталистические отношения, которые внедряются в социалистическую систему и разъедают ее. «Товар — деньги — товар», «все покупается — все продается». Поэтому операция была проведена филигранно. Когда взяли директора Ачхой-Мартановского комбината — солидный мужчина, выпускник Плехановского института — то у него было японское оборудование для производства сумок и набивных платков. Он специально ездил в Павловский Посад изучать опыт, и платки отлично расходились. Когда его арестовали, у него была небольшая бумажка: Мария — 6, Магомет — 15, Иван — 10, Рамзан — 7. Его спрашивают, что это за цифры — он отказывается, мол просто так, для себя. Но одновременно провели обыск в Нальчике, а там в магазине Мария заведует универмагом. Провели обыск — а у нее в сейфе лежат аккуратно упакованные 6 тысяч и написано: «Долг Назрани». Было еще такое, что возле бухгалтера, который переписывал счета и получал за это один процент, стояла мусорная корзина, в которой были разорванные «большие» счета, уже замененные на «малые». Вначале их сжигали, но потом потеряли бдительность и стали бросать в корзину. Таким образом в одной корзине лежало несколько ст. 93—1 УК РСФСР — хищение в особо крупных размерах (свыше 10 тыс. рублей), которая предусматривала 15 лет лишения свободы или расстрел… То есть, как мы тогда шутили, в одной корзине лежало пять «вышаков». Это к вопросу, как нужно собирать доказательства. Проведи одновременные обыски во всех точках — и доказательства у тебя в кармане. Эти правила действуют и сегодня — но почему-то пишут, что следователи разучились работать. А может, им проще иметь свою долю? Тогда одним из пяти «акционеров» был Жовкис, который имел 20 процентов. Это был опытнейший трикотажник-универсал, который знал, как отрегулировать станок, чтобы сэкономить. Случилось так, этот Жовкис собрался выехать за границу. Он начал скупать антиквариат и меха и переправлять все это за рубеж через сотрудников посольства Италии в Москве, которые вывозили эти ценности по поддельным документам. Затем Жовкис продал свою долю в предприятии за 60 тыс. рублей — по тем временам миллионное состояние — Жоре Бадалову, который одновременно отвечал за охрану «цеха», безопасность «акционеров» и логистику, возил счета в Москву, Саратов и другие города. Но Жовкис был к тому времени на «прослушке» — КГБ заинтересовалось контактами Жовкиса в посольстве Италии и источниками доходов. Его взяли прямо у трапа самолета в Москве и нашли у него «на кармане» те самые 60 тыс.! Взяли, что называется, с поличным. Тут же возбуждается уголовное дело по ст. 93 прим. — которое принял к производству следователь КГБ. Поэтому, если говорить о роли Андропова в борьбе с оргпреступностью, — то она очень велика и заключается в свойственной чекистам настырности, первичной оперативности при разработке подозреваемых объектов и дотошности, филигранности произведенных обысков. Но следователей КГБ катастрофически не хватало — ведь только по нашей группе проходило 12 «акционеров». Например, одним из крупнейших реализаторов неучтенной продукции в Московской области был Магидович. Он уже арестован, с ним работают, а пакет с его обыска лежит невскрытым — не хватает рук. Магидович гонит на допросах «пургу», а в пакете лежат, как выяснилось позже, черновые записи с двух или трех поставок, включая вынутый из корзины основной счет. Когда его сравнили с имеющимся в деле подложным — Магидович сразу «раскололся». Поэтому КГБ обратилось в Прокуратуру дать им следователей. Так пришел в это дело я во главе группы из 40 следователей. По этому делу мною лично было арестовано более ста человек — одновременно производилось более 120 обысков. Я, наверное, занимаю первое место среди коллег по числу тюрем, в которых я бывал. Потому что держать эти 122 человека в одной тюрьме было невозможно — я их распасовал по всей Руси. Тюрьма в Пятигорске называлась «Белый лебедь», в Златоусте — «Златхаузен» и т. д. по всей матушке России. А ведь помимо нашей бригады, КГБ работало и в других регионах. Ведь наш производитель неучтенной продукции был не единственным. Думаете, меня не пытались купить? Всякая работа с новым дельцом начиналась с того, что он предлагал мне штук пять «Волг». А за 122 арестованных никто тебе ничего не даст — могут только организовать случайный наезд одной из этих «Волг».

— Возвращаясь к Вашему узбекскому делу — получается, что борьба с коррупцией была инициирована борьбой за власть?

— Безусловно — это и ограничивало возможности Андропова, пока он еще не проник на вершину власти. Скажем, тот же Рашидов мог позвонить Генеральному прокурору Руденко и сказать: основные задачи решены, с коррупцией справились, дело можно закрывать. А у нас проходил такой Акзамов — начальник Узювелирторга. Не его ли золото оказалось в шести 32-литровых бидонах в пустыне Кызылкум, которые Гдлян уже позднее, в 80-е годы, вынимал при поддержке оперативников КГБ? Известно, что закопал их первый секретарь Сурхандарьинского обкома компартии Узбекистана Каримов. Следует вспомнить и о золотых бюстах, и о золоте месторождений Зеравшана, из которого изготавливались неучтенные золотые изделия — все это осталось нераскрытым. Я с Акзамовым работал только как со свидетелем — сколько он давал прокурорским работникам и следователям по особо важным делам прокуратуры Узбекской ССР. А как он воровал — об этом его допрашивали другие следователи, которые работали по Узювелирторгу.

— А по какому делу у Вас работал Тельман Гдлян?

— Он работал по «цеховикам» Чечено-Ингушетии. Конкретно по реализации неучтенной продукции через магазины Саратова. Там было четыре магазина. А Иванов работал по назрановскому ткацкому цеху, занимаясь вопросами сырья для неучтенной продукции — а это наиболее сложная работа, которая требует от следователя высочайшего умения искать доказательства. Проводились экспертизы, ценные показания дала учетчица этого сырья. А само дело длилось пять лет.

— Вы говорили, что сотрудники ЦК КПСС знали о «цеховиках». Они что, прикрывали их? И где находился «мозг» теневого бизнеса, его организаторы?

— Я не могу сказать, что кто-то из ЦК руководил созданием этих устойчивых криминальных структур. Таких данных у меня нет. Но они были информированы — тот же Шеварднадзе, например.

— Борис Иванович, 17 сентября 1978 года на станции Минеральные Воды состоялась известная встреча четырёх генсеков. Ехавшие в Баку Брежнев и Черненко встретились с Горбачёвым как «хозяином» Ставрополья и находившимся там на отдыхе Андроповым. Дело в том, что умер секретарь ЦК КПСС Кулаков — бывший первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС, заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС в 1964–1976 годах. Именно он двигал Горбачёва. По некоторым данным, Кулаков был найден 17 июля 1978 года в кровати с простреленной головой. Ему было 60 лет — он был самым молодым после Романова членом Политбюро и рассматривался как возможный преемник Брежнева. На похоронах Кулакова Брежнев, Косыгин и Суслов отсутствовали — зато выступил Горбачёв, сменивший Кулакова на посту заведующего сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС, куда стекались все сводки с полей — в том числе и хлопковых… Наверняка он знал, кто и как ворует, и сколько и чего из этого получается. Но вот кто продвигал Горбачёва после смерти Кулакова — вряд ли Андропов. Скорее всего, окружение Брежнева.

— Выше я рассказывал вам эпизод Насриддиновой. Она мне сама дала такие показания: «Да, я знаю, что ставился вопрос о моем аресте. Но я обратилась к Гале Брежневой, чтобы она свела меня с отцом и чтобы отец вмешался в это дело. Мы с ней поехали на Рублёвку, встретились с Леонидом Ильичом. Он меня выслушал — что проводятся обыски, был арестован председатель Верховного суда Узбекистана — ее друг, которому она, кстати, как и Хасановой, давала указания выступать против Рашидова. Уже был арестован Джумабаев, директор крупнейшего хлопкоочистительного завода, продукция которого (хлопковое волокно, хлопковый линт и волокнистые отходы) шла на производство искусственной кожи и клеенки, используемых «цеховиками». Джумабаев был арестован за взятки, которые он давал за сына, который совершил зверское убийство. Там была ст. 102 — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, до 15 лет или высшая мера, поскольку были множественные ножевые ранения. Джумабаев показал, кому и сколько давал — первому секретарю, второму секретарю, председателю Верховного суда. Но мне сказали — пока подожди с расследованием. А это «пока» случилось после визита Насриддиновой к Брежневу. И дали команду — Насриддинову не трогать». Вот вам и клан Гали.

Выходит, что под эгидой борьбы за власть открывались и закрывались дела о коррупции, создавались и сталкивались преступные группировки. Из-под асфальта нашей советской действительности, ломая его, росли мощные деструктивные силы капиталистического предпринимательства, которые пробивали этот асфальт — для них нужен был сталинский бетон. Ведь они уничтожали творческую инициативу масс в стране победившего социализма, передавая ее кучке криминальных дельцов, которым нужно было хапнуть «здесь и сейчас» — а потом хоть трава не расти. Так и вышло после вхождения страны в рынок — у «эффективных менеджеров» мозгов хватило лишь на перестройку «трубы» и торговлю сырьем…

Я помню, как примерно в 1983 году Николай Владимирович Губернаторов — до 1982 года помощник Андропова, перешедший затем в Высшую школу КГБ, — подарил мне книгу Лазаря Карелина «Змеелов». Случайность? Но Николай Владимирович был весьма информированным человеком и следователем по профессии. Во всяком случае, роман Карелина был написан еще в 1981 году и, очевидно, являлся своего рода «утечкой», призванной подготовить общественное мнение к назревшим переменам.

Нужно сказать, что уже первые страницы «Змеелова» повергли меня в шок. Я и не предполагал, что живу в обществе, где во всю заправляют воротилы теневого бизнеса, воры в законе, казнокрады и бандиты. Бывший директор крупного гастронома Павел Шорохов, вернувшись из мест заключения, после которого он еще год проработал змееловом в Туркмении, временно поселяется у «крёстного отца» столичной торговой мафии Петра Котова, владельца списков участников системы передвижения неучтённых товаров по Москве. Умирающий от саркомы Котов передаёт Шорохову тетрадь с зашифрованными записями нелегальных товарных сделок в торговой сети столицы.

«Павел наклонился над Петром Григорьевичем… Даже умирал этот человек, не пуская себя в крик, хотя его грызла, пожирала боль. Этот человек был тёмным дельцом, он так распорядился своей жизнью, так её прожил, а не иначе… Он умирал, никакой доброй не оставляя по себе памяти. Он умирал, ничего не находя для себя в утешение…

— Тетрадь… — произнес он невнятно. — Возьми… Ты поймешь…

Зашевелились губы Петра Григорьевича, невнятное дуновение слов коснулось Павла:

— Сына жаль… Жену… Деньги ничего не решают… Обман… — Он устал, смертельно устал, он отпускал себя. Он сказал напоследок, но Павел не сумел понять что. Короткое что-то: “Будь… Бить…”

Это был вовсе не дефицитный товар, не всегда дефицитный, но его было много, всегда много. Вагоны, машины, контейнеры… Серьёзные мужички стоят за этими буквами, оборотни. Волки, прикинувшиеся колобками. Павел начал писать, раздумывая, медленно выводя каждое слово: “В этой тетради прослеживаются воровские операции, прослеживается движение неучтённых товаров. Ключ к расшифровке всех схем — на странице восемнадцатой. Там заглавная буква “М.” получает имя: Митрич. Это — Борис Дмитриевич Миронов, заместитель директора рыбного магазина, знаменитый в Москве. Эту тетрадь передал мне, умирая, один из участников махинаций. Он многое знал, изнутри ему было легче всё разгадать. Когда всё размотаете, пощадите имя Петра Григорьевича Котова… Своей подписи я не ставлю, но это не анонимка. Через год я к вам сам приду. Хватит вам года, чтобы размотать?”»

Когда Павел вышел из прокуратуры и шел через двор, его окликнули. «Павел ударил. От всей души, от всей своей ярости, взорвавшейся в нём. Попал… Попал и свалил. Второй замешкался, не ждал, что этот пижон все так умеет. Павел ударил его левой. Попал, но не очень сильно. Ярость ушла на первого. Но… он забыл оглянуться. Он успел только увидеть еще одного, еще такого же, как те двое. Этот человек легко дотронулся до него, чуть ожег ему чем-то не больно бок и отпрыгнул, побежал. Падая, Павел увидел Лену, ее побелевшее лицо с громадными глазами. Это она крикнула, это она спасала его. Он понял, что его ударили ножом, хотя боли не было.

Лена упала возле него на колени.

— Павлик, родненький! Я тебя выхожу! Я тебя не отдам! Господи, помоги мне! Люди, помогите!

— Не плачь, Лена, не плачь, — сказал Павел и улыбнулся ей. — Змееловы… народ… живучий…»

Юрий Константинович Соколов, директор самого крупного в стране гастронома № 1 «Елисеевский», исправно снабжал отборными деликатесами партийную верхушку и творческую, научную, военную элиту страны. Он стал в Москве великой силой. Ему стало доступно всё. В 1983 году его арестовали. В поле зрения чекистов УКГБ по Москве и Московской области, установивших в его кабинете оперативно-технические средства аудио— и видеофиксации, попали многие высокопоставленные лица, а также то, что по пятницам к Соколову прибывали директора филиалов и вручали ему конверты. Еще до окончания следствия по делу Соколова начались аресты директоров крупных столичных торговых предприятий. Первыми арестовали директора столичного «Внешпосылторга» («Березка») Авилова и его жену — которая, кстати, оказалась заместителем Юрия Соколова в «Елисеевском». Всего в системе Главного управления торговли Мосгорисполкома (Главторга) начиная с лета 1983 года к уголовной ответственности были привлечены более 15 тысяч человек во главе с его бывшим начальником Николаем Трегубовым. 2 июня 1983 года был арестован заместитель начальника Главторга А. Петриков, следом за ним — директор Куйбышевского райпищеторга М. Бегельман, директор гастронома «ГУМ» Б. Тверетинов, директор гастронома «Новоарбатский» В. Филиппов, директор торга «Гастроном» И. Коровкин, директор «Диетторга» Ильин, начальник отдела организации торговли Главторга Г. Хохлов, начальник Мосплодовощпрома В. Уральцев и директор плодоовощной базы М. Амбарцумян, а также многие другие. По показаниям только 12 обвиняемых, через руки которых прошло взяток на сумму более полутора миллионов рублей (гигантская по тем временам сумма — за 10 тыс. рублей давали «вышку»), можно представить себе общий масштаб коррупции в стране.

Судебный процесс по делу Соколова был быстрым и закрытым. На суде Соколов с легким сердцем сдал всех — извлек из бокового кармана пиджака свою заветную тетрадку и зачитал имена и суммы… Однако это не спасло ему жизнь. Не спасло и то, что он был фронтовиком и орденоносцем. Коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР признала Соколова виновным по статьям 173 часть 2 и 174 часть 2 УК РСФСР (получение и дача взятки в крупном размере) и 11 ноября 1984 года приговорила его к высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией имущества. Его заместитель И. Немцев получил 14 лет, А. Григорьев — 13, В. Яковлев и А. Коньков — по 12, Н. Свежинский — 11.

Как и Соколов, к расстрелу был приговорен директор плодоовощной базы Мхитар Амбарцумян. Суд не нашел смягчающими такие обстоятельства, как участие Мхитара Амбарцумяна в штурме Рейхстага и в Параде Победы на Красной площади в 1945 году. Не дожидаясь суда, покончил с собой директор гастронома «Смоленский» Сергей Гарегинович Нониев. Все остальные руководители торговли и директора крупнейших магазинов получили реальные сроки.

Автор нашумевшей книги «Интимная жизнь Москвы» Анатолий Рубинов, который 33 года вел отдел социально-бытовых проблем «Литературной газеты», писал, что Соколов, закованный в наручники, свои последние шаги со второго этажа суда, а потом — к зеленой машине с решетками вместо окон — делал тяжко, словно разучился ходить, словно бы и на ногах были металлические цепи. Когда машина стала выбираться из двора, какой-то очень похожий на Соколова мужчина — по всей видимости, брат — крикнул ему вдогонку:

— Юра, прощай!

А какая-то молодая женщина:

— Юра, до свидания!

Свидания не было. Приговор привели в исполнение.

Начальник московской торговли Николай Трегубов, через которого проходили основные «транши» взяток, получил высшую меру, замененную на 15 лет тюрьмы. Когда-то блистательный человек среднего возраста, начинавший свою трудовую жизнь учеником повара, он вернулся из заключения жалким стариком.

Официальные сообщения об арестах в среде торговой и партийной мафии, погрязших в роскоши и барстве высокопоставленных чиновников большинство населения страны встречало с ликованием. Артём Тарасов вспоминал позднее, как однажды он попросил дочь первого секретаря Московского горкома партии Гришина Ольгу помочь ему «купить в их специальном, закрытом для общей публики магазине такой же костюм, который был на её муже. Ответ оказался неожиданным и очень поучительным.

— Знаете, Артем, — сказала Гришина, — я уже лет двадцать не была ни в одном магазине в Союзе. У нас есть специальная трехсотая секция на Кутузовском проспекте. Там нам дают разные западные каталоги. Я их листаю и, если что-нибудь понравится, просто подчеркиваю. А через несколько дней мне все это приносят…

Я понял, что мы с Гришиной живем на разных планетах и больше мне не стоит задавать таких вопросов».

Но разве не сказано, что «никто не может служить двум господам: Богу и мамоне» (Матф. 6: 24). Как может часть общества оторваться и улететь на другую планету? Пусть уж лучше плывет на архипелаг, не столь отдаленный… Было видно, что народ буквально истосковался по порядку и даже массовые отловы на улицах советских городов праздношатающихся граждан не могли уже подорвать доверия людей к генеральному секретарю ЦК КПСС Юрию Владимировичу Андропову. Люди видели, что в укреплении дисциплины, наведении порядка новый генсек строго спрашивает со всех, невзирая на прошлые заслуги и занимаемые посты. Были сняты с министерских должностей многие запятнавшие себя руководители, в том числе транспорта, черной металлургии, строительства. Та же участь постигла и всесильного при Брежневе заместителя Председателя Совета Министров СССР Игнатия Трофимовича Новикова — 20 июля 1983 года он был снят со всех постов.

Для многих советских людей коррупция и кумовство отождествлялись с именем первого секретаря ЦК компартии Узбекистана, обладателя десяти (!) орденов Ленина, дважды Героя Социалистического Труда Шарафа Рашидова. Он был крёстным отцом «хлопковой мафии». Андропов позвонил Рашидову и спросил его — насколько будет выполнен план по хлопку. Тот начал было с привычных победных реляций, но Андропов оборвал его: «А насколько эти цифры дутые?» Этот разговор стал началом конца эпохи Рашидова. 31 октября 1983 года Рашидов умер, находясь в поездке по республике, по другим сведениям — застрелился.

Именно Андропов направляет в насквозь коррумпированный Узбекистан следственную бригаду Гдляна — Иванова, в составе которой работало 200 лучших следователей страны. От начальника штаба бригады и моего земляка Виктора Идоленко, которого узбекские мафиози окрестили «Белый Шайтан» за умение читать мысли подследственного, я знаю, что замысел Андропова состоял в том, чтобы вырезать сегмент из многослойного пирога под названием «Советский Союз» и промоделировать на нем коррупционные связи по вертикали и горизонтали — включая кремлёвский след. Успех бригады был ошеломляющим — мы поговорим о нем в последней главе этой книги. Здесь же отметим, что после того, как следователи вышли на ЦК КПСС, старший советник юстиции Гдлян был обвинен в злоупотреблении властью и превышении полномочий, а бригада разгромлена.

Но это уже позднее — в годы перестройки. А в рамках проводимой Андроповым чистки был снят со своего поста первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС, друг Брежнева и хозяин «кремлёвских пляжей» Сергей Медунов — затем, после предъявленных ему обвинений в коррупции в связи с Сочинско-Краснодарским делом, он был выведен из состава ЦК КПСС с убийственной формулировкой: «За допущенные ошибки в работе». В ноябре 1984 года с должности первого заместителя министра внутренних дел был снят зять Брежнева генерал-полковник Юрий Чурбанов — позднее его арестовали по подозрению в коррупции по «узбекскому делу» и осудили на 12 лет.

За министром внутренних дел Щёлоковым и его семьей значились многотысячные растраты, нарушения служебной и финансовой дисциплины. Щёлокову ничего не оставалось, как внести в кассу министерства 124 тысячи рублей и вернуть присвоенные после московской Олимпиады автомобили. Что же касается результатов финансовой проверки, то новый министр МВД генерал армии Виталий Васильевич Федорчук, возглавлявший до этого КГБ СССР, поступил с ними согласно установленному порядку: направил их в распоряжение Главной военной прокуратуры. 13 декабря 1984 года Николай Анисимович Щёлоков застрелился из охотничьего ружья. По свидетельству его дочери, мозги разлетелись по всем стенам…

В жизни Юрий Владимирович Андропов отличался каким-то особым аскетизмом, был нетребовательным в быту, бескорыстным и честным. В тот роковой вечер, 19 февраля 1983 года, он вошел в лифт 5-го подъезда дома № 26 по Кутузовскому проспекту, где жили Брежнев, Андропов и Щёлоков. Неожиданно рядом оказалась супруга последнего Светлана Владимировна. Андропов пристально посмотрел ей в глаза и нажал кнопку своего этажа. Как только лифт начал подниматься, раздались выстрелы. Когда лифт остановился на шестом этаже, Андропов дополз до двери своей квартиры и вызвал охрану. А Светлану Щёлокову нашли в её квартире этажом ниже. Она застрелилась.

Так это было или нет — вряд ли мы когда-нибудь узнаем. Фактом остается лишь то, что осенью 1983 года состояние здоровья Юрия Владимировича Андропова резко ухудшилось. Умер последний советский змеелов 9 февраля 1984 года.

Русская распутица

А без меня, а без меня,

И солнце б утром не вставало, —

И солнце б утром не вставало,

Когда бы не было меня.

Лев Ошанин

В 1970 году мы получили квартиру в московских Раменках. Тогда здесь еще не было ни Мичуринского проспекта, ни Олимпийской деревни, ни здания Московского учебного центра (МУЦ) Высшей школы КГБ СССР имени Ф.Э. Дзержинского (ныне Академия ФСБ). Район был довольно шпанистый, в бараках и даже деревенских избах жили бывшие строители МГУ на Ленинских горах. Но были и наши — строители подземного резервного комплекса для управления страной на случай ядерной войны. Строился этот комплекс, как и наш дом, силами 15-го главного управления КГБ СССР. Начальник этого управления, генерал-лейтенант Владимир Николаевич Горшков имел статус заместителя Председателя КГБ СССР. Его внучка, актриса Аня Горшкова, сейчас достаточно известна — например, по главной роли в морской мелодраме Станислава Говорухина «Пассажирка». Помимо сотрудников 15-го Главка в нашем доме жили разведчики, контрразведчики и пограничники — например, в нашем подъезде жил заместитель командующего Пограничными войсками КГБ СССР контр-адмирал Николай Николаевич Козорезов. С его дочерью Леной мы дружим до сих пор. Так что бывали и торжества, и застолья — но за эти прошедшие полвека я ни разу не слышал ни от кого из соседей даже простого упоминания о своей работе.

Начало 70-х годов запомнилось мне прежде всего повальным увлечением рок-музыкой. На этом фоне монотонное пение штатных советских исполнителей типа Кобзона, Лещенко, Зыкиной или Магомаева откровенно раздражало — я их и сейчас недолюбливаю. В школах тогда западную музыку еще не играли — зато папа как-то взял меня на лекцию о современной музыке для слушателей Высшей школы КГБ на Ленинградке. Лектор сразу сказал, что его предупредили — западный балаган не жалеть. Однако он все больше увлекался, входил в раж, рассказ сопровождался прослушиванием прекрасных стереозаписей. Вначале речь шла о джазе, затем перешли на Элвиса Пресли — и вдруг из колонок грянули битловские «Can’t Buy Me Love». Воспринималось это примерно так:

В Ливерпуле в ночном клубе, в черных пиджаках,

Стоят четыре фраера с гитарами в руках, —

— А кто не знааааает! кто не лююююбит!

в Англии битлóв!

О-о битлооооов,

в Англии битлов!

Вот стали би́тлы выступать, раздался страшный крик (аааааа!)

Все стали все крушить-ломать, разбили в тот же миг.

— А кто не знааааает! кто не лююююбит!

в Англии битлов!

О-о битлооооов,

в Англии битлов!

А вот кружится Джон Леннóн, за ним Джордж Харриссóн, —

(ударение на последнем слоге)

Они энергию свою людям передают.

— А кто не знааааает! кто не лююююбит!

в Англии битлов!

О-о битлооооов,

в Англии битлов!

Опять контора на замке, опять кого-то бьют.

И юбки рвутся, швы трещат, а би́тлы все поют:

— А кто не знааааает! кто не лююююбит!

в Англии битлов!

О-о битлооооов,

в Англии битлов!

Любовь не куууупииииш! Куууукииииш!

Это каждый скажет вам!

Любовь не куууупииииш! Нет-нет-нет —

Неееет!

Отправляясь в пионерлагерь от Клуба имени Дзержинского на Лубянке, мы уже везли с собой битловские бобины и пластинки, крутили их в радиорубках и на танцах, хотя вожатые пытались настаивать на более лояльных «Весёлых ребятах», «Скальдах» или Ободзинском. Но куда там — если ты, скажем, сотрудник райаппарата, а у пионера отец — заместитель начальника резидентуры в Дании или Канаде.

Летом 1972 года первую смену мы провели с моим другом Андреем Иванцовым на море в элитном лагере Министерства обороны «Чайка» в Евпатории по приглашению его родителей. На вторую смену я поехал в любимую «Лесную заставу» — пионерлагерь ХОЗУ КГБ под Рузой. Вскоре там появился приехавший из Западного Берлина Андрей Габелко — его отец был начальником немецкого отдела ПГУ КГБ СССР. Андрей привез кучу хипповых шмоток и список из 100 лучших рок-групп по версии журнала «POP». Первые места в нем занимали Deep Purple, Led Zeppelin, Black Sabbath и Uriah Heep — что-то мы поймали на «Спидоле», но когда я после смены послушал их в хорошем качестве у Андрея дома на 3-й Фрунзенской, то был потрясен настолько, что достал себе маленький японский каcсетник STANDARD SR-T115 в чехле, засовывал его под школьную форму, наушник продевал через рукав и ладонью прижимал к уху — и в тот момент, когда учительница литературы Светлана Ивановна объясняла сюжетные перипетии тургеневских «Отцов и детей», я наслаждался цеппелиновской «Stairway to Heaven»:

Эта леди твердит:

Злато всё, что блестит,

И она купит лестницу в небо.

Стоит слово сказать —

И свое можно взять

В час, когда не достать даже хлеба.

Я смотрю на закат,

И на сердце тоска,

И рыдает душа, рвясь на волю.

Наяву, как во сне,

Кольца дыма в листве,

Голоса и глаза с давней болью.

Ooh, it makes me wonder,

О, как это странно.

В самом деле странно.

И на извилистом пути

В тенях нам душу не спасти.

Там леди светлая идет,

Она покажет нам вот-вот

Свой золотой небесный свод,

И если слух не подведет,

Тебя мелодия найдет,

Чтоб мир единство вновь обрел:

Уж лучше рок, чем просто ролл!

(Перевод В. Бойко)

Естественно, что после таких баллад ответ у доски, если вдруг вызывали, особенно на истории с географией у Аркадии Константиновны Лишиной, с которой мы дружны до сих пор, выглядел как у Евгения Леонова в «Большой перемене»:

— Еще в середине 19 века Германия была аграрной страной. Узкие улицы… Картина менялась… Рост капитализма…

— У Круппа работают… в 1845 году… 122 человека.

— В 1900… В 1871 году у Круппа работает 16 тысяч человек.

— 1913 год — у Круппа работает 18 тысяч двести человек.

— Сэр Джонс, ваша карта бита! Сдавайтесь…

— Товарищ майор, нарушитель скрылся…

— Что с Вами?

— Научный метод, научный метод… Записал на корку!

— Хм… Ну, продолжайте!

— Товарищ Иванов, заставу — в ружьё, немедленно вызывайте вертолёт!

— Да? И что дальше?

— Температура… воды в Прибалтике — плюс восемь…

— Спасибо. Садитесь. (Смех в классе.)

Но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Когда понадобилось послать кого-то на олимпиаду по математике, выбор, тем не менее, пал на меня. В РОНО всех рассадили по одному, раздали задания. Взглянув на задачи, я решил действовать по-другому — позднее я узнал, что данный метод называется агентурным. Приметив впереди и сзади себя двух явных вундеркиндов, я предложил им обменяться решениями. Они с радостью согласились. То же самое я проделал и еще с несколькими соседями. В итоге у меня на руках оказалось больше всех решенных задач, хотя сам я не решил ни одной. Затем меня послали на городскую олимпиаду, где я закрепил свой метод. В итоге, когда в РОНО мне вручали дипломы победителя, я думал про себя что-то типа: «Вот так рождаются Штирлицы».

Учителя были в полном восторге и даже разрешили нам сыграть на школьном вечере рок-н-ролл типа:

А муха тоже вертолет,

Но без коробки передач,

А по стене ползет пельмень,

И все коленки в огурцах,

Он деревянный как кирпич,

Он волосатый как трамвай.

А кому какое дело,

Может, он из контрразведки?

В конце августа 1973 года я вернулся в Москву и решил зайти в школу узнать расписание уроков, а заодно и посмотреть списки — в 9-й класс брали не всех, после весенних экзаменов многие отсеялись. Кто ушел в техникум, кто в ПТУ — а Гена Крысин, например, в школу олимпийского резерва на метро «Октябрьская». Через три года, в 1976 году, он станет серебряным призером Олимпийских игр в Монреале по спортивной гимнастике — и это при том, что он раньше других, еще в 6-м классе, начал курить и носил очки.

На школьном дворе как всегда было много раменской шпаны, то есть жителей бараков и деревенских. Я сразу увидел Серёжку Гребнева, моего друга и соседа по парте, который тоже был раменским, знал всех местных авторитетов и «королей», был прекрасно сложен и великолепно дрался, хотя не стремился жить по понятиям и явно выделялся интеллектом. Замечу, что раменские были серьезной силой и фактически явились предтечей солнцевской группировки.

Пожав руку Серёге и обменявшись приветствиями со стоящими чуть поодаль еще несколькими одноклассниками, в том числе Вовиком Самарёвым и Витьком Афониным, тоже очень жесткими «пацанами», я потянулся за сигаретами — и в этот момент почувствовал на себе чей-то взгляд. Это не был обычный взгляд, так как я почти физически ощутил направленный в область темечка незримый пучок энергии. Резко повернувшись, я увидел, что к нам приближается незнакомый чувак — невысокого роста, в джинсах, с длинными прямыми сальными волосами, округлым улыбчиво-мягкотелым угристым лицом и не по годам густой растительностью. Но главное, что меня поразило — это глаза. Глубоко посаженные, тёмно-синие и очень пристальные, они как бы впивались в тебя и проникали до печенок. Чувак явно не был «пацаном» — да и на русского не слишком смахивал. В какой-то момент взгляд его потемнел, — и в тот же миг я почувствовал невероятное облегчение, какую-то симпатию к этому странному чуваку в вельветовых джинсах, в висках радостно застучало: «Есть только миг между прошлым и будущим…»

Лишь спустя годы я понял, что это были глаза Распутина, которые как бы смотрели на меня из моего тюменского детства, отражаясь во взгляде незнакомца и возвращаясь ко мне, гипнотизируя и завораживая. Сейчас у меня не осталось никакого сомнения, что именно я замкнул эту «машину времени». А точнее — «адскую машинку», которая еще ахнет…

В принципе, по понятиям местной шпаны, подобное появление среди местных не должно было сулить чужаку ничего хорошего — его могли просто отвести за угол и популярно объяснить, «с чего начинается Родина». Однако, к моему удивлению, Вовик и Витек, а также подошедшие Маркиз и Картоня заулыбались и дружески похлопали хиппаря по плечу:

— А, Валя, привет!

Как выяснилось, моего нового одноклассника звали Валя Юмашев. Он жил вместе со своей мамой в Переделкино и каким-то образом оказался в нашей школе. Мы с ним сразу подружились на почве Beatles и Rolling Stones, сидели за соседними партами и уже через несколько дней в Матвеевском овраге он показал мне конверт, на котором было написано: «Для Вали. Чуковская». Тогда я еще не знал, что в доме Лидии Чуковской жил опальный Солженицын…

Вскоре после начала занятий мы узнали о событиях в Чили, где 11 сентября 1973 года на военных радиочастотах было передано: «В Сантьяго идёт дождь» (Llueve sobre Santiago). Это был пароль к началу военного переворота, в результате которого было свергнуто правительство Народного единства Сальвадора Альенде, и к власти пришла военная хунта во главе с главнокомандующим сухопутными войсками генералом Аугусто Пиночетом. Переворот начался ранним утром, когда корабли ВМФ Чили, участвовавшие в совместных с ВМФ США манёврах «Унидес», проходивших у берегов Чили, обстреляли порт и город Вальпараисо. Высадившийся десант захватил город, штаб-квартиры партий, радиостанции, телецентр и ряд стратегических объектов. В 1998 году Агентство национальной безопасности США рассекретило документы по «проекту FUBELT» — целому ряду операций ЦРУ, направленных на свержение Сальвадора Альенде. В 6.30 мятежники начали обстрел и штурм президентского дворца «Ла Монеда» в Сантьяго с участием танков и авиации. Президент Альенде отказался сдаться. Когда фашисты ворвались во дворец, он выстрелил в себя из автомата Калашникова, подаренного ему Фиделем Кастро.

Стадионы Сантьяго путчисты превратили в концлагеря, где без суда и следствия пытали и расстреливали сторонников левых сил. Именно в таком концлагере был зверски убит известный поэт и музыкант Виктор Хара. Коваными сапогами ему раздробили пальцы рук — в отместку за его революционные песни, потом сломали руки, пытали током, а затем расстреляли, выпустив в него 34 пули.

Уже через несколько месяцев к нам в школу приехали чилийцы, молодые ребята, спасшиеся из пиночетовских застенков. Школьный актовый зал был набит битком, все сидели. Когда чилийцы запели Venceremos, сидевший рядом со мной Валя Юмашев шепнул мне: «Это же гимн, давай встанем!» И вот из всего зала мы двое встаём и начинаем подпевать. Сначала на нас смотрят как на сумасшедших, но потом и директриса Антонина Ивановна, и любимая завуч Эльза Алексеевна, и ученики встают и начинают петь. Мы с Валькой чувствовали себя так, как будто оказались в одном строю с товарищем президентом Альенде и мужественными защитниками революции.

Ровно через двадцать лет, такой же холодной осенью 1993 года, мы с Валей окажемся уже по разные стороны баррикад — он будет в свите Ельцина, подписавшего грубо нарушающий Конституцию Указ № 1400 и тем самым совершившего при поддержке США и российских военных государственный переворот по той же схеме, что и Пиночет. Точно так же, как в 1973 году в Сантьяго, озверевшая солдатня и омоновцы будут расстреливать из танков защитников Белого дома, насиловать их на превращенном в концлагерь стадионе «Красная Пресня», ломать им руки и ноги и волочить к расстрельной стенке.

В начале 2011 года страницы желтой прессы облетела сенсационная новость: основным владельцем делового центра «Москва-Сити», выросшего как из-под земли прямо напротив Белого дома, стал Валентин Юмашев! Если верить первоисточнику, экс-главе президентской администрации Юмашеву принадлежит половина башни «Imperia Tower». Более того: он приобрел еще 46 процентов компании «Сити» у своего зятя — миллиардера Олега Дерипаски, который считался владельцем ОАО «Сити», управляющего деловым центром и выступающего техническим заказчиком строительства дорог, энергосетей и коммуникаций. Владеет названными активами кипрский оффшор с говорящим названием «Valtania», то есть «Валя + Таня». Как поётся в песне Маши Васнецовой:

Я ходила, я искала

По могилам, по гробааааам!

Я скакала, я скакала

По костям, по костям!

И нашла, и нашла, и нашла-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а

Одуванчики, одуванчики

Любят девочки, любят мальчики.

Одуванчики, одуванчики

Где же ручки ваши и пальчики?!

Вот о чем думалось мне, когда я, глядя на построенный на костях безвкусный новодел, вспоминал тот школьный вечер и раздробленные пальцы Виктора Хары…

Вообще мы с Валькой очень дружили, особенно когда завучем в школе стал Олег Всеволодович Лишин — один из теоретиков поискового движения, человек очень известный и необычайно увлеченный. Вместе с ним мы создавали клуб «Дозор» — один из форпостов коммунарского движения в стране, понимая коммунарство как возрождение утраченных традиций комсомольцев 20-х годов, очищенных от формализма и показухи советской бюрократии застойных лет. Именно Лишин познакомил нас с легендарными руководителями странички «Алый парус» в газете «Комсомольская правда» Валерой Хилтуненом и Юрой Щекочихиным, и мы фактически уже с 9-го класса работали внештатными корреспондентами. Захаживали мы и на передачу «Ровесники» в Государственный Дом радиовещания и звукозаписи на улице Качалова. В записи этой передачи, которая выходила на Всесоюзном радио, участвовали старшеклассники, а вел ее Игорь Васильевич Дубровицкий. На праздники здесь устраивали танцы, и он приносил из соседней студии неплохие пластинки. Мне запомнилось, как на 8 Марта слушали альбом Led Zeppelin III с заглавной Immigrant Song.

Бывая у Вальки в Переделкино, где его мама выполняла обязанности секретарши и экономки в доме Лидии Чуковской, я обнаружил, что событием года здесь был вовсе не военный переворот в Чили. Здесь все вертелось вокруг подготовки к изданию рукописи Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Я частенько ездил в Переделкино вместе с Валей после уроков — десять минут через овраг до станции Матвеевская и еще столько же на электричке до станции Переделкино, а там прямо через кладбище мимо могилы Корнея Чуковского — и мы на месте. Зимой 1973/1974 года в доме Чуковской жил Солженицын, и я помогал Вале по хозяйству — в частности, за нами была заготовка угля в сарае. Углем тогда отапливались дома в поселке. Лидия Чуковская боготворила Солженицына и считала его своим духовным отцом. При этом он постоянно сидел в своей комнате в плетеном кресле около приёмника «Telefunken» и слушал «Голос Америки».

В декабре 1973 года в Париже вышел «Архипелаг ГУЛАГ». Первым об этом мне поведал Валя, глаза его светились от восторга. Я тогда не придал этому особого значения — меня больше занимало, где достать последний альбом Led Zeppelin «Houses of the Holy» того же 1973 года. А тюремно-лагерный фольклор представлялся мне чем-то вымученно пошлым. Другое дело сейчас. Сегодня Солженицына изучают в школах и называют русским классиком. А осенью 2018 года ему даже открыли памятник — в центре Москвы, недалеко от дома моего друга Валерия Юрьевича Киселёва, ныне секретаря Союза писателей России, полковника запаса, ветерана группы специального назначения КГБ СССР «Вымпел». Когда мы заговорили с ним о Солженицыне, он показал мне свою рукопись, которую начал задолго до этого, изучая творчество Солженицына в… тюремной камере. После некоторых раздумий я написал предисловие к этой рукописи «Очерк по итогам открытия памятника А.И. Солженицыну в Москве. Опыт художественного исследования в 2018 году писателя В. Киселёва книги Александра Исаевича Солженицына “Архипелаг ГУЛАГ 1918–1956”» и опубликовал ее в газете «Завтра» под заголовком «Расколотый материк».

Как пишет Валерий Киселёв, «Солженицын и есть один из тех главных генералов, победивших Советский Союз. Генерал Идеологических войск. У меня с Александром Исаевичем … много общего, несмотря на полную, кажущуюся, несхожесть… Он и я воевали; он и я были в эмиграции за пределами России; он и я сидели в тюрьме; он и я писатели…»

Но Валерий Киселёв, как человек военный, да к тому же еще и чекист, сразу подмечает главную нестыковку в изложении Солженицына, который пишет: “Вооружённых наших соотечественников, поднявших оружие против своей Родины… было не менее 800 тысяч! 800 тысяч советских граждан входили в боевые организации, целью которых была борьба против советского государства…” А это означает одно: «На советское государство действительно напала внутренняя контрреволюция. И государство защищалось с помощью спецслужб НКВД, СМЕРШ и патриотически настроенных граждан, которых назвали обидным словом “сексот”. Может быть, надо было сдаться? Чего это вдруг государство решило защищаться… Да, и ещё по поводу количества всех репрессированных. Солженицын приводит какие-то невообразимые цифры — миллионы… А у меня засела в голове цифра из недавно раскрытых архивных данных: всех приговорённых к исключительной мере (расстрелу) за период с 1919 до 1953 года было 600 тысяч… Как вам такая цифра? Конечно, цифра огромная. Но — эта цифра с поля боя, где и одни, и другие воюют не на жизнь, а на смерть».

А чуть раньше Солженицын рассказывает о хорошем парне, с которым они вели долгие политические беседы в камере на Лубянке — Ю. Евтуховичем. Оказывается, этот друг-сокамерник — один из преподавателей школы абвера, трудился в ней аж два года и забросил в советский тыл сотни диверсантов: «Он — кто? Невинно репрессированный? Герой, заблудившийся за кого воевать? Ведь для таких, как Евтухович и ещё 800 тысяч явных врагов, власовцев, и строился ГУЛАГ — еще до нападения фашистов на СССР…»

Кроме того, «занятно, что Солженицын категорически отрицательно настроен против повести Михаила Шолохова “Судьба человека” (ниже я расскажу почему. — А. В.). Для всех нас известная история пленного Ивана Соколова и его побега… Так вот: Александр Исаевич говорит: “Чушь, выдуманная полностью галиматья, которой в СССР быть не могло… Ивана должны были посадить в ГУЛАГ и на этом — вся правда жизни…”»

В результате «главное различие моей позиции и позиции Солженицына — в том, что Александр Исаевич утверждает: “Сталин виноват в том, что, борясь за Советскую власть против шпионов и врагов, он заодно уничтожил тысячи невиновных, чтобы поймать и наказать одного реального врага!” Если это так, то это ужасно! А если на тысячу врагов было несколько случайных и невиновных?.. Поэтому книга из художественного повествования превращается в публицистику, исследование. И, следовательно, на первое место выходят факты, цифры, правда реальных событий, а не вымысел автора и тюремно-лагерный фольклор. Но автор “Архипелага” по-прежнему убеждает всех, что советский народ находился в большевистской неволе: в городе мол рабский труд на заводах и фабриках, в деревне — колхозный плен, трудодни, полный беспредел НКВДешников. Солженицын уверяет, что этот народ был готов взять в руки оружие во время войны с фашистами и восстать против советской неволи… Кстати, на это рассчитывал и Гитлер… Проблема в том, продолжает Солженицын, что Гитлер недостаточно опирался на предателей режима СССР. “Не разглядел! — говорит Солженицын, — а то бы Сталин проиграл…”»

Это уже измена. Личность Солженицына трансформируется настолько, что «во время войны против страшного врага у него в личных вещах органы госбезопасности находят тезисы планов Троцкого по свержению власти, рассуждения в письмах к товарищу, что нами управляют неправильно, жертвы огромные в войне… Ну кому, как не капитану артиллерии, со своей позиции недалеко от деревни Глупово виднее, как управлять фронтом и государством…»

Но оказалось, что позиции возле деревни Переделкино очень даже подходят, чтобы управлять государством. 12 февраля 1974 года Валя влетел в класс с дикими глазами и сходу сообщил мне, что Александра Исаича арестовали чекисты. А надо сказать, что, несмотря на нашу дружбу, он не знал, что мой отец работает в КГБ — более того, в непосредственном окружении Андропова. По словам Вали, прощаясь, Солженицын оставил ему свой «кожушок» — длинный овчинный тулуп до пят. Сразу после уроков мы бросились на электричку и до вечера по очереди надевали «кожушок», доехав в нем аж до Киевского вокзала и назад до Переделкино.

На следующий день, по словам Вали, «кожушок» упоминался в сообщении «Голоса Америки», который закончил свое посвящение Исаичу песней Окуджавы:

Потому что, виноват, но я Москвы не представляю,

Без такого, как он, Короля…

По моим наблюдениям, подлинным духовным лидером этого клубка диссидентов была Лидия Чуковская. Еще до высылки Солженицына, 9 января 1974 года, она была исключена из Союза писателей, на её публикации в СССР был наложен полный запрет. Этим событиям посвящена ее книга «Процесс исключения. Очерк литературных нравов», изданная в 1979 году в Париже, которую она писала вместе с мамой Вали Юмашева — Фаиной. В своём дневнике Чуковская так описывает происходящие в те дни события:

«30 декабря 73, воскр., среда. Гнусный год кончился великим событием: во Франции вышел “Архипелаг ГУЛАГ” Солженицына. Первые 2 тома. Что бы ни было дальше — великое событие совершилось.

Что теперь они сделают с А.И.? Лишат гражданства, вышлют?

А.И. страшно возбужден и счастлив. Ловит все передачи (Би-би-си, “Голос” и “Немецкую волну”). “Как они хорошо выбрали — главное: у немцев было 80 тысяч преступников и их судили, а русским не дали судить ни одного, хотя их было ¼ нации”.

В наших газетах чудовищная, невиданная, небывалая травля Солженицына за “Архипелаг”. “Литературный власовец”…

8 февраля, пятница, Переделкино. Хотела сегодня сесть за следующую главу книги, очень хорошо подготовленную мною и Финой (мамой Вали Юмашева. — А. В.).

Я спросила Ал. Ис., что он будет делать с прокуратурой, т. е. пойдет ли?

— Нет. Пусть они наденут на меня наручники и поведут. Сам не пойду.

10 февраля 74, воскр., Москва. Уезжала я с дачи в последний раз со странным чувством. <…>

Мы обнялись, как всегда — если встречаемся или прощаемся. Я вышла, уселась. И он, к машине, уже в своем кожухе (том самом. — А. В.). Помахали.

Пока этот человек рядом — счастье.

12 февраля 74, вторник, город. Вот и нет его рядом.

Увели.

Пришли Ю<лий> М<аркович>, Алик, еще много незнакомых, я пересела на кухню слушать радио. Пришли Сахаровы. Потом Таничка.

Би-би-си и “Немецкая волна” передали про увод в последних известиях. Затем откуда-то позвонили А<ндрею> Дмитриевичу (видно, дома дали здешний телефон). Он сказал хорошо — по-русски, а Таня записала и перевела на английский. Я сказала: “Давайте подпишем все”.

Потом Алик меня проводил домой — к Люше и Фине (т. е. к Валюше — Вале Юмашеву и его маме Фаине. — А. В.).

Вышлют ли его сразу без семьи за границу? Или на Восток, в лагерь?

Мне кажется, я умерла.

6 сентября 74, Переделкино. По радио: грядет книжка А.И. с разоблачениями Шолохова. Какой-то литературовед Д., который умер, произвел сравнение.

Я этой работы не знаю; уверена, что Шолохов не автор “Тихого Дона”…

Поглядим. Но мафия при Шолохове озвереет. Это им хуже, чем “Архипелаг”».

Ежегодно Лидия Чуковская в день рождения своего отца Корнея Чуковского во дворе их дачи в Переделкино устраивала праздник для детей, на который нередко приглашались артисты цирка. Однажды довольно крупному медвежонку что-то не понравилось и он, схватив одной лапой своего дрессировщика за шиворот, другой начал бить его по физиономии. Вспоминая тот случай, я сейчас жалею, что на месте дрессировщика оказался не Солженицын — но в любом случае, символ России в образе медведя продемонстрировал свое отношение к диссидентам.

Солженицын является, вне всякого сомнения, крёстным отцом всех предателей и разрушителей Советского Союза. Это следует хотя бы из того, что один из самых омерзительных изменников Родины, сотрудник «Фазотрон-НИИР» Адольф Толкачёв, продававший ЦРУ в 1979–1985 годах жизненно важные секреты нашей оборонки и нанесший накануне перестройки колоссальный урон Советскому Союзу, писал своим заокеанским кураторам: «Я могу только сказать, что значимую роль во всём этом сыграли Солженицын и Сахаров, хотя я с ними не знаком и прочитал только книгу Солженицына, опубликованную в «Новом мире». Какой-то внутренний червь стал мучить меня, что-то нужно было делать. … Основываясь на некоторых фактах, у меня сложилось впечатление, что я предпочёл жить бы в Америке. Это одна из главных причин, почему я предложил вам своё сотрудничество». В результате Толкачёва расстреляли, а Солженицыну поставили памятник…

После школы я поступил в МГУ, а Валя так и продолжал писать на молодежные темы то в «Комсомолке», то в «Комсомольце», постепенно переключаясь на угарную в те годы тему секса в среде комсомольцев. Но чья-то невидимая рука двигала его вверх по карьерной лестнице — сначала в отдел писем «Огонька», а затем и в кресло зам. главного редактора. В 1986 году главным редактором «Огонька» стал Коротич. Как говорится на сайте журнала, «с его приходом журнал повернул на 180 градусов. Трудно в мировой истории вспомнить издание, которое оказало бы на политическую жизнь страны такое же сильное влияние, как “Огонёк” эпохи перестройки. Разоблачения (т. е. ложь и клевета на советскую власть. — А. В.) стали культовым жанром всей журналистики. Начинал эту эпопею журнал “Огонёк”… С ним связана эпоха “гласности”, смена политической формации, крах советской власти — сначала в умах людей, а потом и в реальной жизни». Итогом этой деятельности стало то, что в феврале 1989 года Лидия Чуковская была восстановлена в Союзе писателей, а годом позже Солженицыну вернули советское гражданство.

В мае 1990 года председателем Верховного Совета РСФСР избирается Ельцин. И вот тут Валя использует тот же приём, что и Штирлиц в «Семнадцати мгновениях весны»: позвонив по спецсвязи из кабинета Коротича Ельцину, он вскоре по заданию редакции навещает Солженицына в США, а тот рекомендует Валентина Юмашева как талантливого писателя и своего духовного воспитанника Ельцину в качестве личного секретаря. После этого в декабре того же 1990 года Солженицын получает от Ельцина Государственную премию РСФСР за «Архипелаг ГУЛАГ». История пошла вспять.

После государственного переворота, совершенного Ельциным в 1993 году, и расстрела здания Верховного Совета Российской Федерации, Солженицын в мае 1994 года триумфально возвращается через Владивосток из США в Россию. Через некоторое время после этих событий я зашел к Вале в «Огонёк». У меня были документы на имя представителя крупной немецкой фирмы. Валя, видимо, истолковал это по-своему и сразу заявил мне, что он только что из Кремля, где они с Ельциным встречались с концерном «Бертельсман» и продали им свои мемуары «Записки президента» за полмиллиона долларов (по тем временам внушительная сумма).

«Так вот как были оплачены государственный переворот и расстрел Белого дома», — подумалось мне тогда.

Дело в том, что я неплохо знаю историю Германии и ее властные структуры. А штаб-квартира медиа-концерна «Бертельсман», который управляется международным фондом Bertelsmann Stiftung, как раз и расположена в Германии. Франк Бёкельман и Вольфганг Либ считают, что фонд фактически занимается «приватизацией политики» на глобальном уровне, покупая чиновников, политиков и партийных функционеров по всему миру и формируя из них частную институциональную власть богатства — господство собственников, то есть олигархию. Этот вид гражданского общества известен со времен Платона и называется тимократией (др. — греч. τῑμοκρᾰτία, от τῑμή «цена, честь» + κράτος «власть, сила»), которая не только усиливает неравенство между богатыми и бедными, но и вообще исключает большинство населения из политического процесса. Проще говоря, горстка сверхбогатых людей, кровно заинтересованных в войнах, чтобы постоянно получать неограниченный доступ к ресурсам сырья и рынкам сбыта, решает, где на земле будут царить достаток и процветание, а где будет гореть земля и литься кровь — как, например, в Ираке, Югославии, Сирии или Донбассе. Не зря еще в 1963 году английский писатель-экзистенциалист Джон Фаулз, последователь Сартра и Камю, писал: «Я просто в отчаянии… В отчаянии оттого, что людям в этом мире не хватает сочувствия, любви, здравого смысла. Оттого, что кто-то может запросто рассуждать о возможности сбросить ядерную бомбу, не говоря уже о том, чтобы отдать приказ ее сбросить. Оттого, что нас, неравнодушных, всего лишь горстка. Оттого, что в мире столько жестокости, подозрительности и злобы. Оттого, что большие деньги могут превратить абсолютно нормального молодого человека в злого и жестокого преступника».

В середине «святых» 90-х, открыв как-то журнал «Профиль», я с изумлением прочитал, что главным царедворцем и серым кардиналом Кремля является Валентин Юмашев — глава администрации Ельцина, который характеризуется как новый… Распутин! Пожалуй, только теперь я понял скрытый сакральный смысл тех странных метаморфоз, которые происходили со мной при первой встрече с Валькой.

Не так давно на заседании Клуба ветеранов внешней разведки зам. главного редактора «Российской газеты» и историк спецслужб Николай Михайлович Долгополов рассказал, как его незадолго до своей внезапной отставки в 1999 году вызвал к себе тогдашний Председатель Правительства России Евгений Максимович Примаков: «Ты знаешь, Коля — у нас плохие дела. Судя по всему, доживаем здесь последние дни. Нужно срочно сделать интервью. Сможешь?» Вскоре так оно и вышло — подтверждением этого стала знаменитая фраза Ельцина: «Не так сели». Долгополов вновь приезжает к Примакову, заходит в кабинет — мол, как же так, ведь вы с вашим первым вице-премьером подняли за девять месяцев страну, как она не поднималась с 1991 года. Примаков отвечает: «Забудь об этом, давай о том, что надо делать, какие планы». В общем, по словам Долгополова, получилась большая беседа, которая на следующий день вышла в «Труде». Вечером того же дня Примакова снимают с должности премьера. И уже спустя много лет Долгополов снова спросил его: «Евгений Максимович, расскажите, почему всё произошло именно так, как Вы предсказывали? Как Вы узнали об этом заранее, каковы были Ваши ощущения?» Примаков, подумав, ответил: «Окружение Бориса Николаевича боялось, что я стану президентом. Ельцин в то время был тяжело болен, не смог оценить ситуацию — и я его в этом не виню. Потому что давили на него самые близкие ему люди — самые близкие, семейка. Они нашептывали ему что-то такое, говорили про меня. И решение, которое он принял, было решением нездорового человека — и я его не осуждаю за него. Но и радости оно мне тоже не доставило».

Близкими людьми, давившими на нездорового президента, были Таня и Валя — дочь Ельцина Татьяна Дьяченко и Валентин Юмашев, бывший глава его администрации. В самом деле, к тому времени всей стране уже была известна формула ельцинской власти: Валя + Таня. А в 2002 году Татьяна Дьяченко и Валя Юмашев сочетались законным браком. Отныне две самые влиятельные фигуры ельцинского периода российской истории, чья дружба переросла в нечто большее гораздо раньше, стали официально жить вместе, по-прежнему сохраняя изрядное влияние на политику и экономику России вместе со всем своим окружением вроде Дерипаски и Абрамовича, с которыми их можно постоянно видеть по всему миру. Примечательно, что именно это семейство олигархических политиков настояло в августе 1999 года на назначении премьер-министром и официальным преемником Ельцина Владимира Владимировича Путина. А тот в прошлом году назначил своим советником Валю Юмашева — ученика и последователя Александра Исаевича Солженицына. После этого ближе к концу года в самом центре Москвы открыли памятник самому Солженицыну. Первыми цветы к его подножию возложили вдова писателя и президент России Владимир Путин…

А где живу? В простом обычном доме —

Простом своем особняке,

Простом своем особняке,

Что на Москве стоит реке.

Припев:

А без меня, а без меня

Там ничего бы не стояло,

Там ничего бы не стояло,

Когда бы не было меня.

А что я ем? А ем я осетрину —

Простую русскую еду,

Простую русскую еду,

Её ловлю в своём пруду.

Припев:

А без меня, а без меня

Вода бы рыбы не давала,

Вода бы рыбы не давала,

Когда бы не было меня.

А с кем живу? Живу с своей женою —

Простою русскою женой.

Простою русскою женой,

Почти «владычицей морской».

Припев:

А без меня, а без меня

Она не стала бы владыкой,

Она не стала бы владыкой,

Когда бы не было меня.

Весной 2012 года, во время проведения сложных изысканий и специальных монтажных работ с применением вертолётов в горном кластере сочинских Олимпийских игр, мы каждое утро проезжали мимо кабака с загадочным названием «Крутые яйца», расположенного на выезде из Красной Поляны. Сейчас этого названия уже нет, а тогда Олимпийский бог с «крутыми яйцами» стал для нас буквально культом, поскольку от него зависела погода в горах — а следовательно, и наша жизнь. Каждый из нас, проезжая, мысленно обращался к нему, чтобы он «да не растлити безгодною мокротою, и мрачным злорастворным воздухом, и темною мглою, землю и нищих людей Своих». Но то ли бог наш, как у Ницше, умер, то ли мы не так молились — во всяком случае, толку от этого было мало, и каждый день, возвращаясь на базу вымокшими до нитки, сил оставалось только на то, чтобы снять мокрое снаряжение и развесить его в сушилке.

И вот однажды под вечер — как раз незадолго до этого прошли выборы президента России, которым после Медведева вновь стал Владимир Путин — мы возвращались после трудного дня с перевала Аибга на базу. В районе Красной Поляны у кабака «Крутые яйца» мы пропускали президентский кортеж. Сонно взглянув на ряды мигалок, я почти невольно начал считать: «Рас-путин … Два-путин … Но третий, третий — кто же будет третьим?» — бормотал я во сне. И вдруг: «Третий, третий — я шестой, я шестой! Ответьте шестому, как слышите — приём», — назойливо раздавалось по рации. — «Третий, третий…»

Третий, где ж ты? Отзовись, ну где ж ты?

Я, может быть, издохну в час ночной,

А ты опять куда-нибудь уедешь

На машине с красной полосой.

Ах, где ж ты, друг, ку-ку… Наш третий друг, ку-ку?

На машине с красной полосо-о-о-о-й…

Мы пробивали сейсмопрофиль в районе будущей бобслейной трассы. Шёл дождь со снегом, ноги увязали в глинистой каше. Перед тем как начать «палить», то есть взрывать, я дал команду охране, и шоссе на Роза-Хутор перекрыли.

— Trigger frei, — привычно скомандовал я.

— Angekommen! — ответили по связи немцы.

Вдруг из остановившегося неподалёку лимузина кто-то окликнул меня.

— Здравствуй, Андрюша. Я, признаюсь, не ожидала увидеть тебя таким. Неужели ты у власти ничего не заслужил лучшего, чем рыться в земле. Я думала, что ты давно уже топ-менеджер, депутат или что-нибудь в этом роде. Как это неудачно у тебя в жизни сложилось, — заговорила она, идя рядом со мной.

Я вскинул тяжелую ручную лебедку на плечо и зашагал. И лишь пройдя несколько шагов, ответил:

— Моя грубость куда легче вашей, госпожа Татьяна, с позволения сказать, вежливости. О моей жизни беспокоиться нечего, тут все в порядке. А вот у вас жизнь сложилась хуже, чем я ожидал. Тогда ты была лучше, не стыдилась руки рабочему подать. А сейчас от тебя нафталином запахло. И скажу по совести, мне с тобой говорить не о чем…

…Проснулся я оттого, что двухметровый Йозеф («Зепп») Цвишенбрюггер, знаменитый егерь из Южного Тироля, который в свои 70 лет даст фору любому молодому альпинисту — отец Зеппа, кстати, воевал на этих же перевалах в составе горнострелковой дивизии «Эдельвейс» — тряс меня за плечо: «Aufstehen!» Оказалось, что я заснул, президентский кортеж давно проехал, и мы уже были почти в лагере.

А до войны — вот этот склон

Немецкий парень брал с тобою,

Он падал вниз, но был спасен, —

А вот сейчас, быть может, он

Свой автомат готовит к бою.

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы,

Они помогут нам!

Ты снова здесь, ты собран весь —

Ты ждешь заветного сигнала.

А парень тот — он тоже здесь,

Среди стрелков из «Эдельвейс», —

Их надо сбросить с перевала!

Отставить разговоры

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы,

Они помогут нам!

(В. Высоцкий)

В феврале 2014 года я получил от Зеппа такое письмо:

«Lieber Andrey!

Über die großartigen Winterspiele in Sotschi, will ich Deiner Nation ein großes Lob aussprechen. Die Eröffnung und die Abschlußfeier waren beeindruckend! Die ganze Organisation hat hervorragend geklappt. Ich bin etwas stolz, daß ich bei der Vorbereitung dabei sein konnte, und so Sotschi kennenlernte.

Viele Grüße an Timor, Alexander. Besonders herzliche Grüße an Dich — lb. Andrey sendet

Josef Zwischenbrügger,

Bozen, Südtirol».

«Дорогой Андрей!

Я хочу высказать большую похвалу твоей нации за великолепные Олимпийские игры в Сочи. Открытие и закрытие были восхитительны. Вся организация получилась прекрасно. И я чувствую гордость за то, что и я участвовал в их подготовке и познакомился таким образом с Сочи.

Большой привет Тимуру, Александру, а самые сердечные пожелания тебе — дорогой Андрей — посылает

Йозеф Цвишенбрюггер,

Боцен, Южный Тироль».

С тех пор минуло еще четыре с лишним года. Многим даже показалось, что началась совсем другая эпоха — крымнашенская. Эра если не милосердия, то уж точно патриотизма. Но вот 22 июня 2018 года, в день траура и скорби, на сайте Кремля появилось распоряжение о назначении Валентина Юмашева советником президента Путина…

Ну что же, «распутица» для России — дело привычное.

Эх, дороги…

Южный Крест

Из заморского из лесу,

где и вовсе сущий ад,

Где такие злые бесы —

чуть друг друга не едят,

Чтоб творить им совместное

зло потом,

Поделиться приехали

опытом.

Страшно, аж жуть!

Владимир Высоцкий

Зимние Олимпийские игры в Сочи завершились 23 февраля 2014 года не только триумфальной победой сборной России, но и сокрушительным поражением невнятной российской политики в отношении Украины. Уже 18 февраля там произошло резкое обострение ситуации, вылившееся в массовое кровопролитие в центре Киева. Одновременно на Западной Украине начались захваты органов государственной власти и госучреждений. Вечером 21 февраля экстремисты «Правого сектора» захватили в Киеве здания Верховной Рады, Кабинета министров, Администрации президента и МВД. Безусловно, все это было срежиссировано западными спецслужбами, когда Россия была повязана Олимпиадой по ногам и рукам. Президент Украины Виктор Янукович в 22.40 на президентском самолёте спешно покинул Киев — поступок сам по себе позорный и трусливый, если вспомнить, как действовал в аналогичных обстоятельствах президент Чили Сальвадор Альенде. Бегство Януковича, однако, никак не оправдывает последующего захвата власти оппозиционными прозападными силами. Вечером 22 февраля в обход конституции ответственность за политическую ситуацию на Украине взяла на себя Верховная Рада. 23 февраля, то есть параллельно с завершением Олимпийских игр в Сочи, она приняла постановление о возложении обязанностей президента Украины на председателя Верховной Рады Александра Турчинова. Переворот произошел при активной поддержке США и ЕС, которые назвали антиконституционный захват власти на Украине «революцией».

Однако 4 марта Президент Российской Федерации Владимир Путин заявил на пресс-конференции: «Как бы там ни называть — революция, нереволюция, — это госпереворот с использованием силы, боевиков». И не просто боевиков — а штурмовиков, националистов, использующих фашистскую символику и ставящих себя тем самым в один ряд с теми, кто был осужден за преступления против человечности Международным военным трибуналом в Нюрнберге. Поэтому автономные образования в составе Украины — Крым и Севастополь отказались признавать захватившую власть в Киеве хунту и в течение последующих двух недель объявили о своей независимости, а затем, на основании свободного волеизъявления граждан на референдуме 16 марта 2014 года — о вхождении в состав России. И хотя украинское законодательство не предусматривало понятия регионального референдума и предполагало решение вопросов территориального устройства только на общеукраинском уровне — но оно и не предусматривало возможности государственного переворота в Киеве. Нелегитимность захватившей власть киевской хунты означала возможность отзыва делегированного центру права суверенитета и наделения этим правом того местного органа власти, который народ того или иного региона сочтет законным. В соответствии с этим правом 11 мая 2014 года на территории Донецкой области был проведен референдум, по результатам которого власти Донецкой Народной Республики на следующий день объявили о своем суверенитете и выразили желание войти в состав России, а также объединиться с Луганской Народной Республикой в Новороссию. Аналогичный референдум прошел 11 мая и на территории Луганской области, который показал аналогичные результаты. Украинские власти, США и ЕС расценили эти референдумы как нелегитимные, поскольку уже начиная с середины апреля киевская хунта попыталась вернуть свой контроль над этими наиболее развитыми в экономическом отношении регионами и объявила о проведении там силовой «антитеррористической» операции.

Как ни странно, но Россия также не признала результаты референдумов в Донецке и Луганске. Более того, когда на внеочередных президентских выборах, прошедших на Украине 25 мая 2014 года, победу одержал Пётр Порошенко, то Москва, по сообщению ИТАР-ТАСС, признала его несмотря на все «нюансы». Об этом заявил на брифинге министр иностранных дел России Сергей Лавров: «Мы признали президента Порошенко и рассчитываем, что он использует мандат доверия, который получил, со всеми нюансами тех выборов, которые прошли 25 мая, для того, чтобы остановить войну, а не для того, чтобы разжигать конфликт и загонять его глубже и глубже».

Но ведь незадолго до этого Путин заявлял, что в Киеве произошёл классический вооруженный мятеж и свержение законной власти. Организованные затем мятежниками псевдовыборы в условиях массового террора, запугивания населения и разгона оппозиции не соответствовали даже минимальным международным стандартам и никогда не были бы признаны теми же властями США, если бы не они сами поставили хунту у власти. И вот вместо того, чтобы по просьбе властей ДНР и ЛНР ввести на территорию Новороссии войска для защиты её населения от украинской армии и возможной агрессии НАТО или как минимум для того, чтобы держать Запад в напряжении относительно возможности этих намерений, Москва неожиданно уступает и оставляет народ Донбасса один на один с прозападной хунтой. Но ведь если власть на Украине законная, то все, кто ей противостоит, — террористы и сепаратисты. Если власть на Украине законная, то референдум в Крыму не имеет правовых оснований, потому что не был согласован с Киевом. Если власть на Украине законная, то по какому праву Россия помогает Донбассу без разрешения Киева? И значит, права Америка, которая называет это вмешательством в дела суверенной страны и агрессией?..

Этот же вопрос был задан Путину 7 июня 2018 года во время «прямой линии» — однако президент, назвав вопрос «интересным», не стал отвечать на него. «Запад не признает Асада. Зачем вы признаете Порошенко?» — зачитал Путин присланный на прямую линию вопрос. «Интересный вопрос», — отметил он и перешел к следующему.

Объяснить подобные действия России можно только одним — опасением, что в случае непризнания украинской власти та поставит вопрос о том, что российская власть также незаконная, поскольку была установлена в результате антиконституционного государственного переворота. 21 сентября 1993 года Ельцин издал Указ № 1400 о роспуске Съезда народных депутатов и Верховного Совета, грубо нарушив действующую Конституцию РФ, статья 121.6 которой гласила: «Полномочия Президента Российской Федерации не могут быть использованы для изменения национально-государственного устройства Российской Федерации, роспуска либо приостановления деятельности любых законно избранных органов власти в Российской Федерации, в противном случае они прекращаются немедленно». Поэтому сразу же после издания этого указа Ельцин де-юре был автоматически отрешён от своей должности и обвинен в попытке государственного переворота. В ответ на это 3 октября он принимает решение о вводе в Москву регулярных войск. Вся площадь перед Белым домом со стороны стадиона «Красная Пресня» была усеяна убитыми и ранеными, которых не давали вынести. После этого неопознанные подразделения, по некоторым данным прибывший в Москву израильский спецназ, начали стрельбу из мэрии, с крыш гостиниц «Мир» и «Украина», целясь в омоновцев и мирных жителей. Со своей стороны Ельцин подписал указ № 1575 и освободил армию от уголовной ответственности, после чего танки Таманской дивизии начали расстреливать баррикады и открыли огонь по окнам Белого дома и защитникам парламента. В 16.45 из Белого дома начался массовый выход сотен людей. Они шли между двумя рядами солдат, держа руки за головой. Их загоняли в автобусы и увозили сортировать на стадион «Красная Пресня», превращенный в концлагерь. Начиная с вечера и всю ночь с 4 на 5 октября людей расстреливали. Периодически кого-то отпускали. Около пяти утра расстреляли казаков. По данным депутата от Челябинской области Анатолия Бароненко, на стадионе убили около 300 человек, включая школьников и женщин-врачей, у которых от увиденного началась истерика. Начиная с 5 октября в крематориях Николо-Архангельского и Хованского кладбищ три ночи подряд сжигали «трупы в мешках». Позднее власти заявили, что, по официальным данным, за два дня погибло 146 человек. Но есть документ, который это опровергает. В официальной справке за 1993 год, подписанной заместителем прокурора Москвы и заместителем министра внутренних дел, упоминается более 2200 неопознанных трупов, кремированных за 1993 год в городе Москве. Для сравнения: за весь 1992 год в столице было обнаружено всего около 180 неопознанных трупов, а за 1994 год — 110. Отсюда можно заключить, что за несколько дней в ноябре 1993 года в центре столицы было убито более двух тысяч человек. Знаменитый советский спортсмен, Олимпийский чемпион Юрий Власов написал, что сделано это было «под аплодисменты публики, скопившейся у американского посольства. И под молчаливое одобрение Европы, США, Японии… всего мира… Самые чистые и лучшие пали… Озверелая солдатня и милиция стреляли в Русь… Судьба её теперь — быть разодранной на куски, жить с замкнутым ртом, хиреть, терять память, все пуще проникаться страхом и умирать, умирать…»

В свою очередь причиной, бомбой замедленного действия, рванувшей в Москве и на Майдане, был умышленный развал Советского Союза в 1991 году. Я не раз говорил об этом с моим большим другом, бывшим заместителем председателя Государственной Думы Сергеем Николаевичем Бабуриным — ветераном-афганцем, мужественным защитником Белого дома в ноябре 1993 года. «Я возглавляю Общенародный союз, — рассказывает Сергей Николаевич. — Это была первая не коммунистическая, а народно-патриотическая оппозиция Ельцину. Мы его создали сразу после запрета КПСС. И мы собрали туда всех, кто понимал, что разрушение Советского Союза — это преступление. Мы попытались это предотвратить, но нас было мало, многие из нас были еще слишком молоды. И 12 декабря 1991 года я был единственным, кто выступил на сессии Верховного Совета РСФСР против ратификации Беловежских соглашений — при голосовании меня поддержало только шесть человек. А весь Верховный Совет стоя рукоплескал разрушению Советского Союза. Сегодня это выглядит каким-то кошмарным сном. Кажется, что это было только вчера — а ведь прошло уже четверть века. И те же Бурбулис и Шахрай снова на плаву — хотя тогда именно они подсовывали малообразованному аппаратчику Ельцину документы на подпись. Ведь не Ельцин писал Беловежские соглашения. И когда уже хмельной Кравчук спросил, что будет с Харьковом и Донбассом, именно эти деятели сказали — мы их оставляем вам, берите в Украину. Тогда Кравчук спрашивает — а с Крымом? Те отвечают — берите тоже… Вот как распорядились судьбами миллионов людей».

Никаких юридических оснований для подобных действий не было, поскольку в случае прекращения СССР теряло силу и закрепленное в советских законах административно-территориальное деление страны. Следовательно, необходимо было вернуться к границам, существовавшим до него. Но при царе территория Новороссии не входила и не могла входить в состав Украины, поскольку таких административно-территориальных единиц, как Украина и Россия, в рамках Российской империи не существовало. Губернии, административные центры которых находятся сейчас на территории Украины, относились к разряду 50 губерний европейской части Российской империи (с 1912 года их было уже 51). Харьков, например, был губернским центром Харьковской губернии Российской империи.

Если же иметь ввиду киевскую Центральную Раду, созданную в марте 1917 года, которая 20 ноября провозгласила Украинскую Народную Республику (УНР) в составе России, а уже 22 ноября в одностороннем порядке объявила об автономии УНР, то Новороссия, Слобожанщина (в том числе большая часть Харьковской губернии) и Крым в эту автономию не входили.

25 декабря в Харькове была провозглашена Украинская Народная Республика Советов (УНРС) в составе Советской России, которая объявила Центральную Раду вне закона. Тогда делегация УНР на сепаратных переговорах в Бресте обратилась к Германии и Австро-Венгрии с просьбой о помощи против советских войск, причем границы между Россией и УНР определены не были. Германские войска в короткий срок заняли Киев, куда вслед за ними вернулась и Центральная Рада. Под защитой немецкого оружия возникло недолговечное украинское правительство, страна должна была «создать противовес мощи России, Польше и Балканам» и одновременно стать житницей рейха, обеспечив немецкому народу «снабжение продовольствием и полезными ископаемыми на все времена». Однако 17–19 марта 1918 года на проходившем в Екатеринославе II Всеукраинском съезде Советов УНРС объединилась с Донецко-Криворожской Советской Республикой и Одесской Советской Республикой в Украинскую Советскую Республику. Исполняя условия Брестского мира, съезд провозгласил Советскую Украину независимой республикой в составе РСФСР, которая провозглашалась как федерация советских национальных республик.

Поэтому при разделе Советского Союза Ельцин, Шахрай и прочие бурбулисы имели все основания поставить вопрос о «самостийности» только Правобережной или вообще только Западной Украины — все остальные земли должны были остаться за Россией. И тот факт, что они этого не сделали, с морально-этической точки зрения следует расценивать как предательство, а с юридической — как преступление. Ельцин и его окружение — какими бы лозунгами «свободы» они ни прикрывались, — должны были понимать, что бросают народы, населяющие территорию нынешней Украины, в лапы крайне реакционных сил, по существу — фашистов. В результате в ХХI веке, в самом центре Европы, в Киеве, снова маршируют чернорубашечники с факелами в руках, отмечая под лозунгом «Вернем Украину украинцам» день создания УПА. Праздником его объявил президент с фамилией Порошенко. Подняли нацисты голову и в Прибалтике: ежегодно 16 марта по «узким улочкам Риги» проходят маршем ветераны латышского легиона СС — те, кто воевал на стороне Гитлера, а также их многочисленные сторонники.

В чем же кроются корни этого явления, которое называют чумой ХХ века и рецидивы которого мы воочию наблюдаем сегодня? Достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, что фашизм получил свое развитие по периферии католического мира — там, где римско-католическая экспансия наталкивается на противодействие «туземцев» и выдает индульгенцию любым силам, готовым, как некогда крестоносцы и конкистадоры, огнем и мечом утверждать власть правящей миром элиты. В Европе этот чёрный пояс расположен вдоль естественных границ бывшей Австро-Венгрии — это, помимо названных выше метрополий, прежде всего Италия, Испания, Бавария, Хорватия, Словакия, Трансильвания, Галиция, Литва и частично Латвия. Однако исторически фашистская идея зародилась на другом континенте — также на стыке католического и «туземного» мира, а именно — в южных штатах США.

По состоянию на 1860 год из 12 миллионов жителей пятнадцати южных штатов 4 миллиона были рабами. Крупнейшим теоретиком рабства был вице-президент США Джон Колдвелл Кэлхун, который отвергал тезис о том, что люди рождаются свободными и равными, признавал неравенство «необходимым условием прогресса» и считал «большой и опасной ошибкой мнение о праве всех людей на свободу». Для менталитета белых плантаторов — преимущественно английского происхождения — были характерны кастовость, ощущение избранности и культ силы. «Честь и слава — это всё, к чему должен стремиться мужчина», — заявлял генерал Роберт Ли, главнокомандующий армией конфедератов (то есть южан) в Гражданской войне 1861–1865 годов. Впоследствии Гитлер высказывался в том же духе: «Эсэсовец, твоя честь называется верностью!» — и девизом СС стал слоган «Meine Ehre heißt Treue!». В свою очередь в уставе ОУН(б) говорится: «Приветствие в организации производится в форме поднятия выпрямленной правой руки под углом вправо чуть выше головы. Действующие слова полного приветствия: “Слава Украине”, ответ — “Героям слава”».

Подведем итоги: «честь и слава» (Ли), снова «честь» (Гитлер) и дважды «слава» (Бандера) — вот и весь нехитрый багаж нациста. Главное ни в чем не сомневаться:

А перед нами всё цветёт —

За нами всё горит.

Не надо думать! — с нами тот,

Кто всё за нас решит.

Весёлые — не хмурые —

Вернёмся по домам,

Невесты белокурые

Наградой будут нам!

Но были и другие. В 1852 году американская писательница Гарриет Бичер-Стоу написала знаменитый роман «Хижина дяди Тома», ставший самым продаваемым романом XIX века и второй по продаваемости книгой столетия после Библии. Будучи направленным против рабовладения, роман, по некоторым оценкам, послужил одной из причин Гражданской войны. По утверждению сына Гарриет Бичер-Стоу, когда президент Соединенных Штатов Авраам Линкольн в 1862 году познакомился с его матерью, то он назвал ее «маленькой леди, которая начала эту великую войну».

Сам президент Линкольн вошел в историю как освободитель американских рабов и национальный герой американского народа. Через пять дней после окончания войны, 14 апреля 1865 года, сторонник южан проник в президентскую ложу на спектакле «Наш американский кузен» и выстрелил Линкольну в голову. Утром следующего дня, не приходя в сознание, президент скончался.

Через несколько месяцев, 24 декабря 1865 года, шесть ветеранов армии конфедератов, также раздосадованные поражением в Гражданской войне, создали тайную организацию, ставшую прообразом всех последующих расистских ультраправых организаций в мире. Она получила название «ку-клукс-клан». В этом названии присутствуют понятия «кюклос» (от греч. «κύκλος», т. е. circle, круг) и «клан», т. е. род. Лидером движения стал Натаниэль Бэдфорд Форрест, бывший генерал армии конфедератов, который получил титул Великого магистра. Как впоследствии СС, клан был организован по территориальному принципу — штату соответствовало «королевство», во главе которого стоял «Великий дракон». У него был штаб из восьми «гидр» и «циклопов». Рядовых членов именовали «вампирами». Ку-клукс-клан широко использовал мистические культы и ритуальные факельные шествия, которые впоследствии послужили прототипом для нацистских маршей в Европе. К концу 1868 года численность ку-клукс-клана достигала 2 млн человек. Они развернули настоящий террор по отношению не только к неграм, но и ко всем своим политическим противникам. По данным члена палаты представителей Г. Вильсона, к 1880 году было убито 130 тыс. человек, причем казни отличались средневековой жестокостью.

Если мы посмотрим теперь на движение, созданное Гитлером в Баварии, то оно как две капли воды повторяет ку-клукс-клан. В основе его лежит оккультное общество Туле, объявившее о существовании высшей «арийской» расы. Именно при активном участии членов общества Туле и была создана партия фюрера НСДАП, причем ключевую роль, как и в США, играли фронтовики, недовольные поражением в войне — особенно их возмущало то, что на берегах Рейна появились негры в составе французских оккупационных войск. 8 октября 1923 года произошел так называемый Пивной путч в Мюнхене, во время которого Гитлер потребовал выхода «вольной» («самостийной») Баварии из состава Веймарской республики. Таким образом, основными установками как ку-клукс-клановцев, так и гитлеровцев были расизм и сепаратизм. Мне приходилось бывать в среде немецких неонацистов, и могу сказать, что у них распространен культ генерала Ли, командующего армией конфедератов. Поэтому странно видеть боевое знамя Конфедерации — так называемый «Южный Крест» — в рядах защитников ДНР и ЛНР. Как и слышать некоторые названия батальонов — типа «Призрак»… На самом деле, и «крест», и «трезуб», и «призрак», и «циклоп» являются фетишами сепаратистов, в том числе и украинских националистов, против которых и сражаются ополченцы Донбасса под знаменем Республики.

Украинский национализм зародился в Галиции, располагавшейся на периферии Австро-Венгрии. Ку-клукс-клан нашел здесь воплощение в виде так называемых «сечевых стрельцов» — даже само название указывает на родство этих организаций. Считается, что раздельное написание «ку-клукс-клан» связано с характерным звуком (лязгом) затвора винтовки — точно так же и словосочетание «сечевые стрельцы», независимо от происхождения слова «сечь», воспринимается на слух как бряцание оружием. При этом само противопоставление украинцев русским высосано из пальца под диктовку западных русофобов по той же схеме, что и война дикси (южан) против янки (северян) в США или австрийцев и баварцев против пруссаков. Кстати, хотя для сегодняшнего обывателя все жители Германии являются немцами, и даже так называемое «объединение» Германии декларировалось как воссоединение немецкой нации, следует заметить, что баварский диалект отличается от восточносредненемецкого гораздо сильнее, чем русский от украинского. И конфессии у них разные: баварцы — католики, а пруссаки — лютеране. Почему же немцев упорно пытаются объединить, а русских — расколоть? А потому, что так выгодно закулисным силам, и прежде всего — Ватикану.

Не следует забывать, что Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли, он же папа Пий XII, правивший Ватиканом с 1939 по 1958 год и ни разу не осудивший фашизм, с 1917 года был папским нунцием (послом) в Баварии и приложил руку к подавлению Баварской Советской Республики в 1919 году — с чего, собственно, и началось восхождение Гитлера на политический олимп. С 1925 года Пачелли представляет Ватикан уже на всей территории Германии. Переехав из Мюнхена в Берлин, будущий папа привозит с собой Паскалину Ленерт — домработницу, подругу и ближайшую советницу, которая была немкой и родилась в Баварии. В 1939 году она стала первой женщиной, поселившейся в Ватикане, и ее влияние на папу было безграничным. В мае 1941 года папа Пий XII принял лидера хорватских усташей (от хорв. Ustaše — «восставшие», «повстанцы», ср. УПА — Украинская повстанческая армия от укр. Українська повстанська армія) Анте Павелича и благословил его на геноцид в отношении сербского населения.

До Первой мировой войны хорваты проживали на землях Австро-Венгрии, причем в некоторых из них сербы составляли большинство. В 1918 году, после поражения Австро-Венгрии, возникло Королевство сербов, хорватов и словенцев, которое в 1929 году было переименовано в Югославию. 6 апреля 1941 года Германия без объявления войны напала на нее, оккупировала и расчленила. При поддержке Гитлера, Муссолини и Ватикана значительные территории, в том числе, например, Босния, были отданы усташам, которые установили там фашистский режим. 25 апреля принимается закон о запрещении кириллицы, 30 апреля — о защите «арийской крови и чести хорватского народа» и о расовой принадлежности. Сербам предписывалось носить повязки с буквой «П», что означало «Православный». 5 мая усташи издали постановление, по которому в Хорватии запрещалась Сербская православная церковь. 2 июня последовало распоряжение о ликвидации всех сербских православных народных школ и детских садов. 22 июня, в день вероломного нападения фашистов всех мастей на Советский Союз, один из лидеров усташей, Миле Будак, заявил: «Одну часть сербов мы уничтожим, другую выселим, остальных переведём в католическую веру и превратим в хорватов». За первые же несколько недель усташи убили 180 тыс. сербов, которых тысячами сбрасывали в Дрину, Драву и Саву, связанными по двое металлической проволокой — с расчетом, чтобы трупы достигли Сербии, о чем свидетельствовали таблички «Паспорт до Белграда». Всю Хорватию покрыла сеть концлагерей, наиболее жутким из которых был лагерь смерти Ясеновац. 24 августа 1942 года среди надсмотрщиков лагеря прошли соревнования по так называемому «сербосеку» — специальному серповидному ножу для убийства сербов. На этих соревнованиях победил Петар Брзица, член католической организации «Крижари», который за один день «сербосеком» перерезал горло одной тысяче тремстам шестидесяти заключённым. Папа Пий XII прекрасно знал о творимом в Хорватии геноциде, поскольку осенью 1941 года Ватикан и Хорватия обменялись дипломатическими представительствами. Знал он и о том, что в убийствах и чистках принимают участие католические священники и монахи, однако отказался что-либо предпринять. По данным специальной комиссии Синода Сербской православной церкви, в 1941 году и первой половине 1942 года усташами были убиты 800 тыс. сербов, 300 тыс. были изгнаны и 240 тыс. обращены в католичество — за что хорватским католикам особую признательность выразил лично папа Пий XII. Немецкий посланник в Хорватии Герман Нойбахер писал: «Когда главные усташи утверждают, что убили один миллион православных сербов (в том числе новорождённых, детей, женщин и стариков), это на мой взгляд, чепуха. На основе документов, которые я получил, даю оценку в 750 000 убитых незащищённых людей»…

События на Украине развивались по схожему сценарию. Бывший командир корпуса сечевых стрельцов полковник Евген Коновалец еще в 1920 году создал Украинскую военную организацию (УВО), деятельность которой сводилась преимущественно к актам саботажа (поджоги, повреждения телефонной и телеграфной связи) и террористическим актам (взрывы, грабежи, убийства по политическим мотивам) — первоначально главным образом на территории Польши. В 1929 году Коновалец объединил УВО с еще несколькими аналогичными структурами и образовал Организацию украинских националистов (ОУН), которая уже с 1932 года активно сотрудничала с Гитлером и немецкими спецслужбами. Вскоре Коновальца на немецкий манер стали называть «вождем нации». Своему духовнику Андрею Шептицкому он писал: «Счастливое начало 1933 года создало условия, при которых наша освободительная акция набирает всё большие обороты и силы. Время проверило нашу дружбу и сотрудничество с немцами, а проверив, показало, что, несмотря на многократные соблазны примириться с поляками, мы выбрали единственно правильную ориентацию. Этим мы обязаны исключительно Вашему Превосходительству».

Нынешние националисты, марширующие по улицам украинских городов с факелами в руках и считающие своими героями Коновальца и Бандеру, тоже, наверно, думают, что им помогут немцы и прочие натовцы — сделают их надсмотрщиками на обширных газовых плантациях Сибири. Но можно ли эти действия назвать борьбой за независимость? На самом деле это не что иное, как экспансия ку-клукс-клановской бациллы, не знающая границ. За независимость боролись те же негры, сербы, русские — за право жить на той земле, где они родились. А усташи и оуновцы хотят захватывать чужие земли, на которых люди веками трудились сообща. Вот и бродят по карпатским склонам монстры, сосущие из людей кровь — взять хотя бы «кровавую графиню» Елизавету Батори или «князя тьмы» графа Дракулу. Галицкий граф Роман Мария Александр Шептицкий 23 сентября 1941 года писал Гитлеру: «Ваше Превосходительство! Как глава Украинской греко-католической церкви, я передаю вашему превосходительству мои сердечные поздравления по поводу овладения столицей Украины, златоглавым городом на Днепре — Киевом. Видим в вас непобедимого полководца несравненной и славной германской армии. Дело уничтожения и искоренения большевизма, которое вы себе, как фюрер великого германского рейха, взяли за цель в этом походе, обеспечивает вашему превосходительству благодарность всего христианского мира. Украинская греко-католическая церковь знает об истинном значении могучего движения германского народа под вашим руководством. Я буду молить Бога о благословении победы, которая явится залогом длительного мира для вашего превосходительства, германской армии и германской нации. С особым уважением, Андрей граф Шептицкий, митрополит».

Однако Бог не помог — «тысячелетнего» рейха не получилось. Уцелевшие нацисты хлынули в Южную Америку, где одна за другой стали возникать фашистские диктатуры. Однако в 1970 году в Чили, две трети которой исповедуют католицизм, к власти демократическим путем пришли левые силы, что означало полнейший триумф положений марксистско-ленинской теории о возможности завоевания власти трудящимися мирным путем. Ответ мировой реакции был молниеносным: в 1973 году, вслед за экономической блокадой Чили, последовал фашистский путч генерала Пиночета, которого активно поддерживали американские спецслужбы в лице Вернона Уолтерса, незадолго до этого назначенного заместителем директора ЦРУ. Именно он разработал сценарий путча, находясь на своем посту со 2 июля по 3 сентября 1973 года, то есть непосредственно накануне переворота. В 1976 году, когда два агента тайной полиции Пиночета DINA убили в Вашингтоне Орландо Летельера, бывшего министра обороны в правительстве Альенде, имя Уолтерса было обнаружено в их бумагах.

После этого успеха можно было перейти к нанесению удара уже непосредственно внутрь социалистического блока — естественно, используя все тот же католический фактор. 6 августа 1978 года умирает папа Павел VI. Срочно собравшийся конклав кардиналов избирает новым папой итальянца Альбино Лучани, который принимает имя Иоанн Павел I. Но папой он остается всего 33 дня — 29 сентября 1978 года его находят в своих покоях мертвым. Расследование показало, что он умер вскоре после состоявшейся накануне встречи с государственным секретарем Ватикана французом Жаном-Мари Вийо, во время которой Вийо дал папе бокал шампанского. Дэвид Яллоп приводит неопровержимые доказательства того, что понтифик был отравлен. В тот же вечер вопреки всем католическим канонам его тело было забальзамировано и вслед за этим также спешно кремировано. Никаких анализов внутренних органов не проводилось. А вскоре, 9 марта 1979 года, там же, в Ватикане, умирает и сам Жан-Мари Вийо…

На похороны Лучани прибывает советник президента США по национальной безопасности Збигнев Бзежинский — по национальности поляк — и остается в Риме вплоть до того момента, когда новым папой Римским был выбран тот, кто, собственно, и был ему нужен — такой же поляк Кароль Войтыла, принявший имя Иоанн Павел II. Вскоре после этого председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов информировал Политбюро, что решение Ватикана было принято под давлением советника президента США Збигнева Бзежинского и представляет реальную угрозу для всего Варшавского договора.

Знакомство Бзежинского и Войтылы имело давнюю историю и состоялось вскоре после того, как в 1958 году Войтыла был рукоположен в епископы. Обряд совершил львовский архиепископ Эугениуш Базяк. В 1962 году, когда последний умер и Войтыла стал капитульным викарием Краковского архиепископства, началась их активная переписка с Бзежинским. В результате сложилась мощная антисоветская лига, включающая ЦРУ, Ватикан и итало-американскую мафию, которая, судя по всему, стоит за убийствами Джона Кеннеди, Роберта Кеннеди и Альбино Лучани, неугодных мировой закулисе. Не брезговали ничем, включая незаконные валютные операции, наркоторговлю, торговлю оружием, отмывание денег и заказные убийства. Все вырученные от этого преступного бизнеса колоссальные средства шли на борьбу с коммунизмом в Латинской Америке, Италии, Польше, Белоруссии и Украине.

Здесь все было продумано до мелочей. Поляки являются, с одной стороны, рьяными католиками, а с другой — исторически крайне негативно настроены ко всему русскому. И приезд в Польшу в июне 1979 года папы-поляка стал настоящим взрывом. Уже год спустя в Гданьске возникло оппозиционное власти профсоюзное движение «Солидарность», во главе которого встал Лех Валенса, получивший благословение папы. «Валенса послан нам самим Богом», — заявил Иоанн Павел II.

Вскоре Бзежинский нанес еще один удар. 3 июля 1979 года, то есть еще до ввода советских войск в Афганистан, президент Картер подписал указ, санкционирующий финансирование оппозиционных сил в Афганистане, действующих против марксистского правительства Тараки. Последний был свергнут и тайно убит в сентябре 1979 года. Одновременно ЦРУ развернуло операцию «Циклон», которая является одной из самых продолжительных и дорогостоящих секретных операций американских спецслужб. Финансирование моджахедов началось с 20–30 млн долларов в год и достигло к 1987 году уровня 630 млн в год. При этом общая сумма, включающая помощь Пакистану, который отвечал за подготовку 100 тыс. боевиков, достигает 20 млрд долларов — астрономическая по тем временам цифра.

Андропов лучше других понимал, что установление в Афганистане лояльного американцам режима грозит размещением там нацеленных на Советский Союз ядерных ракет. Ведь 12 декабря 1979 года Совет НАТО уже принял «двойное решение», предусматривавшее размещение к 1983 году в Европе 572 ракет Pershing-2, имеющих подлётное время 6–8 минут, что давало США возможность нанести первый ядерный удар, поскольку ракеты средней и меньшей дальности не учитывались в существовавших на то время соглашениях об ограничении стратегических вооружений. Учитывая все эти факторы, 27 декабря 1979 года Андропов проводит при непосредственном руководстве на месте генерал-лейтенантом Борисом Семёновичем Ивановым спецоперацию «Байкал-79» по свержению проамериканского режима Амина и замене последнего на Бабрака Кармаля. Таким образом, КГБ сдерживал атаки ЦРУ сразу на двух направлениях — на западном и на южном, причем достаточно успешно.

Однако в 1981 году в США к власти приходят наиболее реакционные силы во главе с Рейганом, который активизирует контакты с Иоанном Павлом II, рассматривая его и Польшу как ключ к уничтожению «империи зла». Он направляет в Ватикан уже известного нам по Чили генерала Вернона Уолтерса и нового директора ЦРУ Уильяма Кейси, рьяного католика, который в 1981–1984 годах (т. е. до смерти Андропова) не менее пятнадцати раз посетил Ватикан, используя собственный самолет С-141 «Старлифтер», снабженный средствами прямого выхода на президента США. Уолтерс и Кейси заверили папу, что США обеспечат финансовую, материальную и политическую поддержку движению «Солидарность», что и было сделано. Когда в ответ на это Совет национального спасения Польши во главе с Войцехом Ярузельским ввел в Польше военное положение и арестовал лидеров «Солидарности», ЦРУ начало передавать Ватикану разведывательные данные о перемещениях советских войск, а полгода спустя, в июне 1982 года, Рейган лично посетил папу Иоанна Павла II, который благословил Рейгана начать «крестовый поход» против Советского Союза.

Вскоре Рейган подписывает секретную директиву, наполняющую идею «крестового похода» через Польшу против СССР материальным содержанием. В тайном сотрудничестве с Ватиканом и через него в адрес «Солидарности» контрабандным путем пошли деньги, факсы, компьютеры, копировальная техника, транспортные средства, полиграфическое оборудование, радиостанции. Самым серьезным образом рассматривались вопросы поставок оружия польским повстанцам.

По словам генерал-майора Николая Владимировича Губернаторова, в то время помощника Андропова, «находясь продолжительное время во главе КГБ, а затем возглавляя и все Советское государство, Ю.В. Андропов был одним из самых информированных людей в мире. Он получал сведения из самых разных надежных источников, включая радиоперехваты и “прослушку” телефонных разговоров тех лиц, которые попали в сферу пристального внимания КГБ как в самом СССР, так и за рубежом. Если к этому добавить природный ум, высокую порядочность, исключительную тактичность Юрия Владимировича, с одной стороны, и его безграничную преданность своей Родине и идеалам социализма (не омраченным кровавыми преступлениями и коррупцией), с другой, то читатель немного поймет, какими страшными дилеммами был озабочен этот человек. Ведь он, как никто другой, осознавал, откуда и какая опасность грозит самому существованию Советского Союза, социалистического содружества».

Далее события развивались по библейскому сценарию. Из всего своего окружения, среди своих «апостолов» Андропову предстояло выбрать человека, который мог бы стать достаточно «своим» среди западных политиков, убедить их пойти на смягчение курса. Как показывает анализ недавно опубликованных рабочих записей Андропова, уже в первой половине 1982 года, после его ухода из КГБ в ЦК КПСС, мы наблюдаем резкое изменение круга его общения. Главным направлением работы Андропова становится международная проблематика (11 встреч с заведующим Отделом ЦК КПСС по соцстранам Русаковым, 5 встреч с заведующим международным отделом ЦК Пономаревым и 6 встреч с консультантом Старой площади Арбатовым). В качестве генсека Андропов активизирует свою работу с руководителями экономических отделов ЦК Долгих и Рыжковым, а также Горбачёвым. Расклад становится понятным: СССР все труднее выдерживать экономический груз гонки вооружений, и договариваться с Западом предстоит Горбачёву как молодому динамичному политику, с начала 70-х годов совершавшему многочисленные продолжительные вояжи по капиталистическим странам, таким как Италия, Франция, ФРГ и Бельгия. Сам Андропов никогда в капстраны не выезжал.

Первой командировкой Горбачёва по заданию Андропова стала поездка в мае 1983 года в Канаду, в результате которой Горбачёв приобрёл на Западе репутацию амбициозного и энергичного политического деятеля, резко контрастирующего с более возрастными коллегами по Политбюро. При этом Андропов, вопреки слухам, никогда не планировал Горбачёва как своего преемника на посту руководителя партии и государства и никогда не поручал ему вести заседания Политбюро — об этом я совершенно точно знаю от Виктора Васильевича Шарапова, с которым хорошо знаком и который с 1971 года являлся помощником Андропова, в том числе и тогда, когда Юрий Владимирович стал генсеком. Так что грязные сплетни, распространяемые историками «со школьной скамьи» вроде Спицына, — не более чем гнусный миф. Ведь Иисус тоже приблизил к себе Иуду, поручил ему казну. А тот предал его за 30 сребреников. Но разве Иисус виноват в этом?

Если же говорить о привлечении Андроповым в качестве консультантов таких персонажей, как Бовин и Арбатов, то это в условиях жесткого противостояния с католической церковью выглядит вполне логичным. Многие евреи никогда не шли на компромисс с Ватиканом из-за холокоста — до сих пор многие израильские организации обвиняют папу Пия XII в том, что тот так и не осудил геноцид евреев в годы Второй мировой войны. По той же причине дипломатические отношения между Израилем и Ватиканом были установлены лишь в декабре 1993 года. В марте 2000 года папа Иоанн Павел II прибыл в Израиль, но лишь как частный паломник, впервые посетив мемориал «Яд ва-Шем» и Стену Плача.

А вот почему Горбачёв после своего избрания генсеком 11 марта 1985 года стал поэтапно сдавать страну своим западным первосвященникам и после этого не удавился, как Иуда, — это уже вопрос не к Андропову, что бы там ни сочиняли всякие Семановы и Легостаевы. О материальной подоплеке предательства Иуды прямо говорится в литургическом предании Церкви. Вот что поет Церковь в Святой и Великий Четверг на Страстной неделе в одной из стихир утреннего Богослужения: «Иуда, раб и льстец, ученик и наветник, друг и диавол, от дел явися: последоваше бо Учителю, и на него поучашеся преданию, глаголеша в себе: — предам Того, и приобрящу собранная имения (богатства)».

Сам же Легостаев — в прошлом помощник Лигачёва, то есть достаточно высокий партийный функционер, автор нашумевшей публикации «Кто предал СССР» — повторил судьбу Иуды. Через несколько месяцев после публикации в 2004 году своего очередного опуса об Андропове «Гебист магнетический» Легостаев погиб на Кипре в результате автокатастрофы, о чём сообщила газета «Завтра».

Пресловутая «Солидарность» была легализована по итогам круглого стола с властями Польши в 1989 году и набрала 99 мест из 100 на состоявшихся в том же году парламентских выборах. Начался распад Варшавского договора. В декабре 1989 года возглавивший этот процесс Горбачёв прибыл с докладом в Ватикан, где на встрече с Войтылой произнес покаянную речь, перемежающуюся с хвалебными и заискивающими высказываниями в адрес польского папы. Так завершился крестовый поход против системы социализма: в 1990 году лидер «Солидарности» Лех Валенса и лидер «перестройки» Горбачёв стали президентами, причем последний в 1992 году заявил: «Всё, что случилось в Восточной Европе в последние годы, не было бы возможным без присутствия во всем этом папы, без великой роли, даже политической, которую он сыграл на мировой арене» (La Stampa, March 3, 1992).

Однако страна, построенная такими выдающимися деятелями русской цивилизации, как Сталин, Брежнев и Андропов, оказалась не по зубам даже упомянутым выше инфернальным силам и существует назло всем западным шавкам до сих пор. И в этом немалая заслуга именно Юрия Владимировича Андропова. Такое впечатление, что это ему адресованы слова доктора Ватсона из советского сериала о Шерлоке Холмсе 1979 года: «Какая чудовищная неблагодарность! С этого дня я сам возьмусь за перо. Я буду Вашим летописцем. И не позволю присваивать Вашу славу. Да-да, мои рассказы будут читать. На языках всего мира: во Франции, в Австрии, в Японии, в России… Чёрт возьми!»

Кукурузные хлопья

Он лес пилил со мною вместе,

Железной воли человек,

Сказавший «нет» на громком съезде

И вдруг исчезнувший навек.

Я с ним табак делил, как равный,

Мы рядом шли в метельный свист:

Совсем юнец, студент недавний

И знавший Ленина чекист…

Анатолий Жигулин

В октябре 1949 года около четырех часов утра в квартире начальника диверсионно-разведывательного отдела («ДР») МГБ СССР генерал-лейтенанта Павла Анатольевича Судоплатова раздался телефонный звонок. В трубке послышался требовательный и как всегда уверенный голос министра госбезопасности генерал-полковника Виктора Семёновича Абакумова:

— В десять будьте готовы для выполнения срочного задания. Вылет из Внукова.

В аэропорту Судоплатова уже ждал заместитель Абакумова генерал-лейтенант Николай Николаевич Селивановский. Он, как и Судоплатов, был на чекистской работе с 1921 года, во время войны в качестве заместителя начальника Главного управления контрразведки Смерш отвечал за агентурную разведку и диверсии. Он рассказал, что во Львове бандеровцы зарубили известного украинского писателя-антифашиста Ярослава Галана, разоблачавшего связи украинских иерархов униатской церкви с гитлеровцами и Ватиканом, нанеся ему 11 ударов гуцульским топором прямо в его рабочем кабинете. Сталин потребовал срочно разыскать главарей бандеровского подполья на Западной Украине и ликвидировать их.

Во Львове чекисты сразу же попали на партактив, который проводил первый секретарь ЦК компартии Украины Никита Хрущёв. Он был явно не в духе: над ним висела угроза сталинской опалы из-за того, что не удалось положить конец разгулу бандитизма на Западной Украине. В безапелляционном тоне Хрущёв потребовал ввести для жителей Западной Украины особые паспорта и мобилизовать молодежь на работу в Донбасс. Обсуждалась также и возможность проведения общевойсковой операции.

Однако второй секретарь ЦК компартии Украины Леонид Мельников резонно заметил, что подобные меры способны лишь еще больше озлобить местное население, а Судоплатов предположил, что молодежь, уклоняясь от насильственной высылки, наверняка уйдет в леса и вольется в ряды вооруженных бандформирований. Хрущёв этого не забудет им обоим.

Нужно сказать, что пути Мельникова и Судоплатова уже пересекались — ведь Мельников, помимо пяти орденов Ленина и многих других наград, имел медаль «Партизану Отечественной войны I степени». В 1941 году, работая вторым секретарём Донецкого (тогда Сталинского) обкома партии, он занимался организацией подпольной работы на оккупированной территории Горловского района, используя связи с подпольщиками Енакиево, сёл Зайцево и Байрак, станции Никитовка. По предложению Мельникова секретарем Горловского подпольного горкома партии был утвержден Семён Николаевич Щетинин — в 1942 году он станет первым секретарём Сталинского подпольного обкома партии. Мельников встречался со Щетининым в ноябре 1941 года в Луганске (тогда Ворошиловграде). На обратном пути в Горловку Щетинин установил связь с людьми Судоплатова, возглавившего по линии НКВД СССР всю зафронтовую разведывательно-диверсионную работу.

С 1944 года бандеровским подпольем на Украине руководил Роман Шухевич, бывший заместитель командира специальбатальона абвера «Нахтигаль», который с 31 октября 1945 года находился в розыске (разыскное дело НКГБ Украины «Волк»). В 1946 году Шухевичу было присвоено звание генерала-хорунжего УПА. 30 мая 1947 года он объединил остатки УПА и действующее подполье ОУН(б) в единое целое и развязал беспрецедентный по своим масштабам и жестокости террор против мирного населения. Украинский историк Анатолий Чайковский приводит цитату из обращений Шухевича того времени: «ОУН має діяти так, щоб усі хто визнав радянську владу, були знищені. Не залякувати, а фізично знищувати! Не потрібно боятися, що люди прокленуть нас за жорстокість. Хай із 40 мільйонів українського населення залишиться половина — нічого страшного у цьому немає» («Не запугивать, а истреблять! Не надо бояться, что люди проклянут нас за жестокость. Пусть из 40 миллионов украинского населения останется половина — ничего ужасного в этом нет»).

Видя, что Хрущёв способен лишь подлить масла в огонь, Сталин снимает его с поста первого секретаря ЦК компартии Украины, а на его место 18 декабря 1949 года назначает Мельникова, который, будучи сам опытным подпольщиком, сразу же поднимает местные партийные и общественные организации, ставя перед ними задачу убедить население пойти на компромисс с советской властью и не участвовать в бойне. Этим путем удается выйти на некоторых родственников влиятельных участников бандеровского подполья с предложением как можно быстрее закончить войну и вернуть людей к нормальной жизни. Одним из таких ценных агентов стала «Полина», которая добровольно явилась в УМГБ по Львовской области с повинной. Поставив условием освобождение своего брата, она предложила чекистам помощь в задержании доверенного лица Шухевича — Дарины Гусяк по кличке «Нюся».

Оперативную группу во Львове возглавил лично начальник контртеррористического управления «2-Н», замминистра государственной безопасности УССР генерал-майор Виктор Александрович Дроздов, который в 1941–1943 годах работал под началом Судоплатова. 3 марта 1950 года «Нюся» была арестована. Как сообщает Дроздов в «Справке о ликвидации руководителя оуновского подполья в Западных областях УССР — Шухевича Р.И.» от 17 марта 1950 года, «при ней были выявлены пистолет “ТТ”, ампула с ядом, которую она пыталась проглотить. Во время активного допроса 3 и 4 марта с. г. “Нюся” отказалась указать место, где прячется Шухевич, и отвлекала внимание оперативных работников на территорию, где Шухевича не было. В связи с этим была разработана и проведена сложная агентурная комбинация, в результате которой стало известно, что в селе Белогорща Брюховецкого района, расположенного в предместье Львова, скрывается Шухевич и его ближайшая помощница Дидык Галина».

Операцию по захвату Шухевича утвердили Судоплатов и Дроздов. 5 марта 1950 года в 8.30 утра во время проверки дома, где предположительно находились Шухевич и Дидык, из-за деревянной перегородки на лестнице были произведены выстрелы. В это время по лестнице поднимались начальник отделения управления «2-Н» майор Ревенко и заместитель начальника УМГБ по Львовской области полковник Фокин. В возникшей перестрелке майор Ревенко был убит. В этот момент из укрытия выскочил бандит с пистолетом и гранатой и бросился вниз по ступенькам, налетев на полковника Фокина. Подбежавший Сержант Полищук, который стоял во дворе, выпустил по бандиту автоматную очередь. Труп был предъявлен для опознания сыну Шухевича Юрию, бывшей сожительнице Шухевича Екатерине Зарицкой по кличке «Монета» и еще бывшему хозяйственному референту центрального провода ОУН по имени Зиновий Благий. «Все они сразу и без всяких колебаний опознали в трупе Шухевича», — говорится в совершенно секретной записке, подписанной генерал-лейтенантом Судоплатовым и генерал-майором Дроздовым и направленной в тот же день по ВЧ министру государственной безопасности СССР генерал-полковнику Виктору Семёновичу Абакумову.

Обо всем этом не знали в Лондоне и Мюнхене. Расположенные там штаб-квартиры ОУН и лично Бандера, обеспокоенные отсутствием радиосвязи с Шухевичем, решили нелегально направить на Украину руководителя референтуры Службы безопасности так называемых иностранных частей ОУН(б) Мирона Матвиейко, который прошел обучение в спецшколе английской разведки СИС (кличка «Модди»). Он получил задание подчинить подполье напрямую руководству ЗЧ ОУН и передать ему новые инструкции по ведению шпионажа против СССР. Однако в МГБ СССР знали об этих планах благодаря Киму Филби, который возглавлял миссию связи СИС и ЦРУ в Вашингтоне и тесно сотрудничал с Отделом координации политики ЦРУ, в функции которого входили диверсии, саботаж и дезинформация, в том числе и на Украине.

В ночь с 14 на 15 мая 1951 года Матвиейко и еще пять эмиссаров ОУН, среди которых был и агент МГБ «Владек», были сброшены с английского военного самолета на территорию Тернопольщины — возле села Бышки в 80 км восточнее Львова. 22 мая замминистра госбезпасности Украины генерал-лейтенант Александр Анатольевич Вадис получил сообщение «Владека», и 5 июня оуновцы были захвачены спецгруппой МГБ УССР, состоящей из 19 легендированных сотрудников, на счету которых уже были десятки бандитов. При задержании использовался добавленный в питьевую воду спецпрепарат «Тритон». Матвиейко был доставлен в Москву и допрошен лично министром госбезопасности СССР Виктором Семёновичем Абакумовым и его заместителем генерал-майором Евгением Петровичем Питоврановым в присутствии генерал-лейтенанта Павла Анатольевича Судоплатова, выполнявшего роль переводчика, поскольку Матвиейко говорил только на западно-украинском диалекте. С согласия Абакумова Судоплатов связался с первым секретарем ЦК компартии Украины Леонидом Георгиевичем Мельниковым и попросил его принять Матвиейко в Киеве, чтобы тот своими глазами мог убедиться в том, что Украина — это не оккупированная русскими территория, а свободные земли, на которых живут и трудятся свободные люди. Матвиейко был настолько потрясен увиденным, что согласился на сотрудничество с МГБ и участвовал в оперативных играх с зарубежными центрами ОУН и спецслужбами стран НАТО (операция «Метеор»), не вставляя в тексты своих радиограмм контрольное слово «борщ» («работаю под контролем МГБ»). Позднее он был полностью помилован и выступил на устроенной украинским руководством пресс-конференции с осуждением бандеровского движения, призвав эмиграцию и вооруженное подполье на Украине к примирению с советской властью: «Я, бывший член провода ЗЧ ОУН, который в течение многих лет был неотступно соратником Лебедя, Гриньоха, Бандеры, Стецько, Ленкавського и которому было поручено укрепить остатки националистического подполья на Украине, во имя правды перед совестью народа, собственной и перед вашей, дорогие друзья, заявляю, что… украинский народ прозрел и возненавидел ОУН УПА за все лихолетья и страдания, принесенные ему в предыдущие годы группами националистов-террористов, которые выполняли волю немецких фашистов, а позже — американских империалистов».

Успешное завершение всей этой филигранной чекистской операции по ликвидации оуновского подполья стало оплеухой для Хрущёва. А в подобных случаях люди тщеславные и амбициозные склонны скорее принять сторону врага, нежели расписаться в своем бессилии или своей глупости. Так оно и вышло — придя к власти, Хрущёв первым делом расправится со всеми без исключения упоминавшимися выше руководителями органов госбезопасности — а также и руководителем Украины Мельниковым. Вот как это было.

Когда на Украине собрали небывалый урожай пшеницы, Сталин вызвал к себе Хрущёва и Мельникова. Леонид Георгиевич доложил, что еще перед посевной провел актив с работниками села. На этом активе селяне попросили Мельникова разрешить им сеять то, что сеяли их отцы и деды, и получили его согласие.

— А что же сеяли до этого на чернозёмах Украины? — поинтересовался Сталин. Ему рассказали, что большая часть земель была занята различными техническими культурами, включая кукурузу и кок-сагыз, из которого получают каучук.

— Какой же дурак придумал занимать чернозёмы Украины под эти культуры? — спросил Сталин.

Как рассказывал сам Леонид Георгиевич, ему ничего не оставалось, как указать пальцем на Хрущёва, и тот получил от Сталина хорошую взбучку. Как только вышли из кабинета, Хрущёв подошел к Мельникову и прошипел: «Я тебе этого по гроб не забуду».

Впервые они встретились еще в 1938 году, когда Хрущёв был назначен первым секретарем ЦК КП(б) Украины, а горный инженер Мельников, выпускник Донецкого индустриального института, был направлен на работу в Донецкий (Сталинский) обком партии, первым секретарём которого тогда был Александр Сергеевич Щербаков — человек незаурядный, выпускник Института красной профессуры, являвшийся одновременно первым секретарём Союза писателей СССР. Сталин доверял Щербакову безгранично. Когда Мельников приходил к Щербакову с докладом, тот, выслушав его, задавал вопрос:

— А что Вы вчера прочитали?

Обычно Мельников отвечал, что прочитал много документов, поступивших в обком, на что Щербаков возражал:

— А что Вы прочитали из художественной литературы?

Как-то при встрече со Щербаковым Хрущёв высказался в том смысле, что вот раньше, мол, были книжки по одной копейке, а Щербаков в разговоре с Мельниковым заметил:

— Хрущёв прочёл две книжки по копейке и считает себя грамотным…

Эти слова Щербакова, по-видимому, дошли до Хрущёва и отразились на их взаимоотношениях. Щербаков, в годы войны начальник Главного политуправления Красной Армии, руководитель Совинформбюро и главный идеолог страны, умер 10 мая 1945 года при загадочных обстоятельствах. Названному в 1946 году именем Щербакова городу Рыбинску в 1957 году по инициативе Хрущёва было возвращено старое название. А при Горбачёве станция метро «Щербаковская» тут же была переименована в «Алексеевскую».

В 1942 году Мельников и Хрущёв встретились под Сталинградом. Собственно, немцы там и оказались во многом благодаря Хрущёву, который, будучи членом Военного совета Юго-Западного фронта, докладывал в Ставку, что угроза со стороны немецкой группы армий «Юг» преувеличена. В результате к 26 мая окруженные под Харьковом части Красной Армии оказались полностью заперты, потеряв 270 тыс. человек. Из-за катастрофы под Харьковом был потерян Донбасс, и стало возможным стремительное продвижение немцев на Воронеж и Ростов-на-Дону с последующим выходом к Волге и на Кавказ (операция «Fall Blau»).

27 августа 1942 года на базе 8-й резервной армии была сформирована 66-я армия под командованием генерал-лейтенанта Родиона Яковлевича Малиновского. Членом Военного совета армии был назначен Леонид Георгиевич Мельников. 30 сентября армия была включена в состав Сталинградского фронта, членом Военного совета которого был Хрущёв. Армия занимала позиции севернее Сталинграда, нанося удар вдоль Волги навстречу группе Горохова, оборонявшейся в районе Сталинградского тракторного завода.

О том, что произошло дальше, рассказал в интервью газете «Завтра» приёмный сын Сталина Артём Фёдорович Сергеев, также участник обороны Сталинграда: «Звонят и говорят, чтобы Мельников летел в Москву. Идет Сталинградская битва, он — член Военного совета армии — отмахивается: “Подождут!” Опять вызывают — он не реагирует. Потом следует приказ Сталина: “Быть тогда-то!” Делать нечего — в самолет (Малиновский, провожая Мельникова в Москву, дал ему перчатки и бутылку коньяка, чтобы не замерзнуть в военном самолете. — А. В.). Сталин говорит: “Необходим уголь (для выплавки стали после утраты Донбасса. — А. В.). Нужно ехать в Караганду и удвоить его добычу”. И направляет Мельникова первым секретарём Карагандинского обкома партии. Мельников спрашивает: “А как же я буду со всеми разговаривать, убеждать, не зная языка?” Сталин дал рекомендации: “Пойдите на рынок, найдите старого акына, который там песни поёт. Это не песни в нашем понимании — это песни о текущей жизни. Он всё подскажет и поможет”. Мельников, приехав в Караганду, нашел акына, причем случайного, и рассказывает мне: “Я никогда не думал, что может быть такой результат”. Позже, когда добыча угля была удвоена согласно приказу, Мельников представляет этого акына к ордену Ленина. Оказывается, он пел на 300-летии дома Романовых. И за это ему дали пять рублей. “А когда я пел для советской власти, то получил золотой орден самого Ленина!” Сталин прекрасно понимал национальные особенности каждого народа. “Акын, — говорил Мельников, — очень помог. Какие вопросы надо было решать, я ему говорю о них, он шел на базар и пел. В песне рассказывал и призывал, убеждал в том, что это — нужное дело, и таким образом мобилизовывал людей на выполнение поставленной задачи».

Вместе с Мельниковым в Караганду выехал и заместитель наркома угольной промышленности Егор Трофимович Абакумов. Изучив обстановку, Мельников и Абакумов приехали на доклад к Сталину и предложили в кратчайший срок освоить Фёдоровское месторождение открытым способом, запросив для этого 400 студебеккеров, несколько иностранных экскаваторов, отозвать с фронта шахтёров и установить им гвардейский паёк. Все вопросы были решены, но по поводу гвардейского пайка Сталин сказал Абакумову:

— Егор, ты так споишь весь народ в России, — на что тот ответил:

— Товарищ Сталин, в России не пьёт только тот, что голый стоит на колоннаде Большого театра и управляет лошадьми. — Сталин рассмеялся и сказал:

— Уморил ты меня, Егор! — но паёк шахтёрам был установлен.

После освобождения Донбасса Мельникова по решению ЦК ВКП(б) в феврале 1944 года направляют на его восстановление. Прямолинейный и честный, чуждый угодничеству и несправедливости, уравновешенный и рассудительный, Мельников всегда быстро адаптировался к любому коллективу и любым обстоятельствам. Ученые до сих пор считают проведенную на Донбассе откачку воды из затопленных выработок одним из величайших достижений инженерной мысли.

В 1952 году на XIX съезде партии Мельников был избран членом ЦК КПСС, а на октябрьском пленуме ЦК КПСС — членом Президиума ЦК. После смерти Сталина 5 марта 1953 года, больше похожей на убийство, над Мельниковым также нависла смертельная опасность. Но он еще успел возглавить комиссию по определению личных вещей Сталина, весь объём которых вместился в один мешок: мундир генералиссимуса, несколько пар белья, сапоги — и практически всё. Зато была огромная библиотека, причем книги были с карандашными пометками.

26 мая 1953 года постановлением Президиума ЦК «Вопросы западных областей Украинской ССР» Мельников был снят с поста первого секретаря ЦК компартии Украины за «искривление» национальной политики в том смысле, что в руководящем партийно-советском активе западные украинцы составляли меньшинство, а преподавание большинства дисциплин в вузах Западной Украины велось на русском языке. В июне он был выведен из состава Президиума ЦК и фактически ему грозил арест, поскольку, по его словам, уходить из Киева ему пришлось, как в шпионском триллере — в багажнике автомобиля.

26 июня 1953 года в Москве группой военных, действовавших по указке Хрущёва, был застрелен Лаврентий Павлович Берия — первый заместитель Председателя Совета Министров СССР, министр внутренних дел СССР, которому удалось вновь объединить МВД и МГБ, то есть восстановить прежнюю структуру НКВД СССР. Военный переворот сопровождался масштабными репрессиями против чекистов — по самым скромным оценкам, было арестовано более двухсот руководителей госбезопасности. 23 декабря 1953 года были казнены ближайшие сподвижники Берии — бывший нарком госбезопасности СССР генерал армии Всеволод Николаевич Меркулов, первый заместитель министра внутренних дел СССР генерал-полковник Богдан Захарович Кобулов, начальник военной контрразведки генерал-полковник Сергей Арсеньевич Гоглидзе, министр внутренних дел Украинской ССР, бывший замначальника Смерш генерал-лейтенант Павел Яковлевич Мешик, министр внутренних дел Грузинской ССР Владимир Георгиевич Деканозов и начальник Следственной части по особо важным делам МВД СССР генерал-лейтенант Лев Емельянович Влодзимирский — то есть вместе с Берией первая семерка.

Под номером восемь в этом списке значился генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов. Его арестовали в своем кабинете в пятницу 21 августа 1953 года. Особая инструкция в отношении него гласила: «Необходимо сохранение в секрете самого факта содержания номерных заключённых. Сохранение в секрете их имён, фамилий, прошлого». Судоплатова доставили в Бутырскую тюрьму. На первом допросе ему объявили, что, как доверенное лицо Берии, он обвиняется в активном участии в заговоре с целью захвата власти, в планировании терактов против руководителей государства, создании особой группы при наркоме внутренних дел для устранения неугодных Берии лиц.

Судоплатова ждал неминуемый расстрел — ведь главная его вина состояла в том, что он слишком много знал о Хрущёве. Но помогла чекистская смекалка. Незаметно выбрасывая еду, он впал в состояние ступора — этому приёму его научил ещё Сергей Михайлович Шпигельглас. Но это было непросто — пришлось ещё выдержать болезненную спинномозговую пункцию. После того как врачи подтвердили его полную непригодность к допросам, Судоплатова поместили в Ленинградскую специальную психиатрическую больницу.

В один из дней 1954 года он обратил внимание на газету, в которую была обернута книга смотревшей за ним медсестры. В заметке говорилось о расстреле Берии и его соратников. Судоплатов понял, что нужно продолжать симуляцию своего состояния, тянуть время. Однажды книга медсестры оказалась обернута в старое письмо. Дальняя родственница писала, что «старика разоблачили на общем собрании колхозников». Судоплатов понял смысл «шифровки»: на ХХ съезде партии Хрущёв выступил с разоблачением «культа личности» Сталина.

Этот способ передачи информации придумала Эмма Карловна, супруга Павла Анатольевича, подполковник госбезопасности, старший преподаватель спецдисциплин в Центральной школе НКВД СССР. Она перевербовала медсестру и фактически спасла мужу жизнь. Вышел он только 21 августа 1968 года. В тюрьме он перенёс три инфаркта, ослеп на один глаз и получил инвалидность 2-й группы.

Подлая «суть личности» Хрущёва дорого обошлась стране. Началась «оттепель» партократов и карьеристов, причем возглавили этот процесс выходцы с Украины. В самом деле, с 1953 по 1991 год пост генерального секретаря ЦК КПСС, за исключением краткого периода пребывания на этой должности Юрия Владимировича Андропова, занимали выходцы с Украины — Хрущёв, Брежнев, Черненко и Горбачёв. Что касается Хрущёва, то он хотя и родился в Курской области на границе с Украиной, но с 14 лет жил и работал в нынешнем Донецке, а потом долго возглавлял Украину. Горбачёв же родился на Северном Кавказе и по матери украинец. Группу военных заговорщиков, арестовавших Берию, возглавлял украинец Москаленко: «Вначале мы поручили арест Берии Москаленко с пятью генералами, — пишет сам Хрущёв. — Он с товарищами должен был иметь оружие, а их с оружием должен был привезти в Кремль Булганин… Накануне заседания к группе Москаленко присоединился маршал Жуков и ещё несколько человек». Сразу же после ликвидации Берии Хрущёв назначил Москаленко командующим войсками Московского военного округа. Министерство обороны вскоре возглавил маршал Малиновский, затем маршал Гречко. Генеральным прокурором СССР с 1953 года и до своей смерти в 1981 году был украинец Руденко. КГБ СССР в 1961 году возглавил Семичастный. Первыми замами сменившего его в 1967 году Андропова стали Цвигун и Цинёв — оба с Украины. Еще одним замом, начальником контрразведки был украинец Григоренко. После Андропова председателем КГБ СССР стал украинец Федорчук, пересевший затем в кресло министра МВД СССР, а первым директором ФСК (впоследствии ФСБ) стал председатель КГБ Украины Голушко. Председателем Президиума Верховного Совета СССР (т. е. главой Советского государства) в 1965–1977 годах был украинец Подгорный, а затем — сам Брежнев, он же генсек, который, кстати, своим преемником видел опять-таки украинца Щербицкого. Так кто же правил Советским Союзом после Сталина?

В 1957 году опальный Мельников, который до переворота по-сталински руководил Украиной, был сослан в Казахстан, причем Хрущёв несколько раз демонстративно понижал его в должности, заявляя во время своих наездов туда, что не возьмет Мельникова в Москву даже дворником.

Но сработало правило бумеранга. 14 октября 1964 года пленум ЦК КПСС освободил самого Никиту, заведшего страну в тупик, «по состоянию здоровья». На следующий день указом Президиума Верховного Совета СССР Хрущёв был освобожден от должности главы советского правительства.

По словам Марата Петровича Васильчука, бывший председатель КГБ при СМ СССР Семичастный рассказывал ему, как на докладе у Брежнева он высказал мысль о том, что надо, мол, Мельникова возвращать в Москву, и через два дня Леонид Георгиевич был уже в Москве, вначале в должности председателя Госгортехнадзора РСФСР, а с 1966 года — председателя Госгортехнадзора СССР.

Как отмечает Васильчук, который долгие годы был первым заместителем и другом Мельникова, Леонид Георгиевич был человеком величайшей скромности. Он никогда не использовал своих старых связей. При этом он часто вспоминал период своей работы на Украине, когда во время уборочной выезжал в области. Тогда не были приняты обеды в ресторанах, и Леонид Ильич Брежнев, с 1947 по 1950 год первый секретарь Днепропетровского обкома партии, всегда принимал его у себя на квартире, а Леонид Георгиевич расхваливал вареники, которые готовила мама Леонида Ильича. Ссылаясь на это, Васильчук не раз пытался уговорить Мельникова позвонить Брежневу для решения того или иного вопроса. Но он этого никогда не делал.

Леонид Георгиевич Мельников пережил Хрущёва, который умер от сердечного приступа 11 сентября 1971 года, на десять лет. А Павел Анатольевич Судоплатов — на четверть века, дождавшись своей полной реабилитации и выпустив мемуары, ставшие мировым бестселлером. Но «бомба», заложенная в основание советского фундамента Хрущёвым, успела взорваться — на Украине уже появились другие герои…

«Соловьиная» песня

Я так толерантен, что даже, к примеру,

Признал бы героем Степана Бандеру.

Но люди Степана считают уродом,

А кто я такой, чтобы спорить с народом?

Профессор Преображенский

В славянской мифологии Соловей-разбойник нередко изображается в виде человекоподобного зверя, который проживал в киевских землях и грабил всех проезжающих мимо купцов, поражая недовольных чудовищным посвистом: «Геть!» Согласно легенде, приехал раз Илья Муромец, да на те леса Брынские, да на те грязи топучие, да на те мосты калиновы, да к той реке Смородинке. Соловей-разбойник прослышал о себе кончину и бессчастие великое и, не допуская Илью Муромца за двадцати вёрст, засвистал своим свистом разбойническим крепко — но богатырское сердце не устрашилось. Приехал Илья Муромец под самое гнездо, которое свито на девяти дубах, и Соловей-разбойник, на гнезде сидя, увидел святорусского богатыря и засвистал во весь свист: «Ге-е-е-е-е-ть!» — и хотел Илью Муромца убить до смерти.

А и тут старыя казак да Илья Муромец

Да берёт то он свой тугой лук разрывчатый,

Во свои берёт во белы он во ручушки,

Он тетивочку шелковеньку натягивал,

А он стрелочку каленую накладывал,

То он стрелил в того Соловья разбойника,

Ему выбил право око со косицею.

Он спустил то Соловья да на сыру землю,

Пристегнул его ко правому ко стремечку булатному,

Он повёз его по славну по чисту полю,

Мимо гнездышко повёз да соловьиное.

……………………………………………

А и он вёз то Соловья да во чисто поле,

И он срубил ему да буйну голову.

Говорил Илья да таковы слова:

«Тебе полно тко свистать да по соловьему,

Тебе полно тко кричать да по звериному,

Тебе полно тко слезить да отцей матерей,

Тебе полно тко вдовить да жен молодыих,

Тебе полно тко спущать то сиротать да малых детушек».

28 июня 1941 года Красная Армия отступила из района Львова — столицы Восточной Галиции. 30 июня в город вошли 2-я и 4-я роты 1-го батальона 800-го учебного полка особого назначения «Бранденбург», действовавшие в качестве разведотряда и передового охранения 1-й горнострелковой дивизии «Эдельвейс» из состава XXXXIX горного корпуса 17-й армии группы армий «Юг». 800-й полк, замаскированный под учебный, был спецназом отдела разведки Abwehr II (террор, диверсии и саботаж). Ему был придан набранный из украинских националистов специальбатальон «Нахтигаль» (нем. Nachtigall — «Соловей») имени Степана Бандеры, получивший свое название благодаря по-соловьиному голосистому батальонному хору. Командиром специальбатальона со стороны абвера был обер-лейтенант Ганс-Альбрехт Герцнер, а со стороны оуновцев — обер-лейтенант Роман Шухевич. Политическим руководителем «соловьёв» был один из вдохновителей этнической концепции «нового порядка» Теодор Оберлендер.

«Нахтигаль» являлся любимым детищем Степана Бандеры. Сам он писал: «В начале 1941 года появилась возможность сделать при немецкой армии школу для двух украинских подразделений, приблизительной численностью до куреня». Военной и специальной подготовкой «соловьёв» в силезском Нойхаммере со стороны ОУН-бандеровцев руководили Роман Шухевич, Д. Грицай, Перебийнис и О. Гасин-Лыцар.

Передо мной рапорт командира 1-го батальона 800-го полка «Бранденбург» майора Фридриха-Вильгельма Хайнца. Рапорт оригинальный, на немецком языке, и я буду приводить выдержки из него в моем переводе: «Батальон (2 немецкие, 3 смешанные роты, 1 стрелково-мотоциклетный взвод) уже в 2:00 29.6 путем объединения всех транспортных средств в транспортную колонну достиг указанного в приказе корпуса леса восточнее шоссе и смог еще утром пешим порядком выдвинуться к Ржесна-Русска. Разведгруппы из украинцев (в оригинале “укров”. — А. В.), высланные в Лемберг (Львов. — А. В.) в гражданском, вернулись 30.6.1941 к 1:30 и сообщили, что в Лемберге для обороны остались только тяжелые танки и бронеавтомобили, большая часть русских после жесточайших расправ, особенно над украинским населением, отступила еще до полуночи».

Относительно «жесточайших расправ» необходимо сделать уточнения. На сегодняшний день опубликованы машинописные подлинники списков из архива УСБУ по Львову всех расстрелянных 24–26 июня 1941 года. Во Львове было три тюрьмы: № 1 — на Лонцкого, № 2 — Замарстыновская и № 4 — Бригидки. Тюрьма № 3 находилась в замке города Золочева в 70 км от Львова. Согласно этим спискам, в тюрьме № 4 было расстреляно 197 человек, в тюрьме № 3—307 человек, в тюрьме № 2 — 186 человек, и в тюрьме № 1 (по семи спискам) — 1931 человек. Итого 2621 человек. Легко заметить, что составлялись списки в спешке, с большим количеством ошибок, дублированием имен одних и тех же людей по разным тюрьмам, исправлениями и т. д. Многие из помеченных как расстрелянные впоследствии оказались живы-здоровы, но продолжали числиться расстрелянными или были осуждены уже после войны. При этом имеющиеся документы говорят о том, что указания по вынесению приговоров к высшей мере наказания были даны лишь после того, как стало ясно, что дальнейшая эвакуация заключенных из прифронтовой полосы невозможна. Расстрелу подлежали только диверсанты и шпионы, которые накануне войны в массовом порядке забрасывались в приграничные районы, а также оуновские бандиты, которые по заданию абвера с весны 1941 года нападали на партийных функционеров, колхозников и советских активистов, а с началом войны обстреливали отступающие подразделения Красной Армии. Оставить их в живых наступающему противнику означало пополнить его ряды хорошо подготовленными диверсантами и карателями. Общая их цифра в 2 тысячи на всю Львовскую область выглядит совершенно реальной. Все остальные заключенные, осужденные по бытовым статьям, а также женщины и дети освобождались из тюрем, о чем свидетельствует следующий подлинный документ (ГАРФ. Ф. 9413. Оп. 1. Д. 21. Л.л. 66–67):

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР

тов. БЕРИЯ

Дальнейший вывоз заключенных из тюрем прифронтовой полосы, как вновь арестованных после проведенной эвакуации тюрем, так и в порядке расширения зоны эвакуации, считаем нецелесообразным, ввиду крайнего переполнения тыловых тюрем и трудностей с вагонами. Необходимо предоставить начальникам УНКГБ и УНКВД <совместно>, в каждом отдельном случае, по согласованию с военным командованием решать вопрос о разгрузке тюрьмы от заключенных в следующем порядке:

1. Вывозу в тыл подлежат только подследственные заключенные, в отношении которых дальнейшее следствие необходимо для раскрытия диверсионных, шпионских и террористических организаций и агентуры врага.

2. Женщин с детьми при них, беременных и несовершеннолетних, за исключением диверсантов, шпионов, бандитов и т. п. особо опасных, — освобождать.

3. Всех осужденных по Указам Президиума Верховного Совета СССР от 26.6, 10.8 и 28.12—1940 г. и 9.4 с. г., а также тех осужденных за бытовые, служебные и другие маловажные преступления, или подследственных по делам о таких преступлениях, которые не являются социально опасными, использовать организованно на работах оборонного характера по указанию военного командования, с досрочным освобождением в момент эвакуации охраны тюрьмы.

4. Ко всем остальным заключенным /в том числе дезертирам/ применять ВМН — расстрел.

Просим Ваших указаний.

ЗАМ. НАРКОМА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР ЧЕРНЫШОВ

НАЧАЛЬНИК ТЮРЕМНОГО УПРАВЛЕНИЯ НИКОЛЬСКИЙ

“4” июля 1941 г.»

Приговор приводился в исполнение выстрелом в затылок в спецкамере. Тела расстрелянных в обязательном порядке хоронились. Однако вскоре после занятия Львова немецкими войсками появились слухи о том, что заключенных расстреливали «массово» в камерах из «автоматического оружия» через окошечки для передач или бросали туда гранату. Откуда у конвойных войск НКВД в июне 1941 года автоматы, которые только накануне войны были приняты на вооружение? Кому придет в голову просовывать в камеру, переполненную людьми, ствол такого оружия — чтобы за него схватили? Или заблокировали окошечко первым же трупом — в камере ведь находились не «ботаники», а опытные боевики.

Попытаемся разобраться, что же случилось во Львове 30 июня 1941 года на самом деле. Из рапорта майора Хайнца следует, что он нарушил приказ следовать за горными стрелками, и его подразделение 800 вошло в город первым. Он мотивирует это тем, что «военнослужащие из состава украинских рот от своих родственников и т. д. узнали, что в горящих тюрьмах ГПУ еще остаются живые немецкие солдаты и украинцы», а «еврейское население и сброд как раз собирались грабить». Отсюда видно, какие задачи на самом деле были изначально поставлены перед «Нахтигалем»: взять под контроль тюрьмы и координировать антиеврейские акции. В 4 часа утра головная группа майора Хайнца занимает собор Святого Юра. «Митрополита графа Шептицкого нашли живым и невредимым в доме рядом с горящим собором и кратко приветствовали в торжественной форме», — пишет Хайнц. К 7 часам утра занятие всех объектов было завершено. Среди них вокзал, железнодорожные мосты и склады, главная продуктовая база, электростанция, радиостанция, почтамт, здание НКВД. Как только «соловьи» проникли в тюрьмы и заявили о якобы обнаруженных там трупах, сразу же появились боевики СБ ОУН(б), а также три фотографа пропагандистской роты СС, которые «случайно оказались в Лемберге» вместе с судмедэкспертами и запечатлели изувеченные оун-бандеровцами трупы на фотопленку. Дальше все шло как по плану. Получив эти материалы, армейское командование уже вечером 30 июня направило телефонограмму верховному командованию сухопутных войск (ОКХ) с просьбой «прислать представителей прессы Германского Рейха и нейтральных государств». И уже в 23 часа ОКХ сообщило о принципиальном согласии фюрера с внесенным предложением. В начале июля Геббельс записал в своем дневнике: «7.7. Я организую большую поездку журналистов и дикторов во Львов и на бывшие русские территории. Надо ковать железо, пока горячо. 8.7. Вечер. “Вохеншау”, в том числе бросающие в дрожь сцены большевистских зверств во Львове. Грандиозно! Звонит фюрер: это лучшее “Вохеншау”, которое мы когда-либо сделали».

Были сняты постановочные пропагандистские фильмы, в которых рассказывалось о том, что в тюрьмах Львова были найдены грудные дети, беременные женщины, приколотые к дверям штыками, жертвы рубились топорами живьём, выколотые глаза, кастрированные мужчины и т. д. Вот только кто стоит за этими зверствами? Ведь начиная примерно с 13 часов по всему городу шло избиение поляков, евреев и коммунистов. Их вытаскивали из домов и волокли к одной из трех тюрем. Один из выживших евреев вспоминает: «Когда мы пришли к воротам тюрьмы Бригидки, там на очень широкой улице собралась большая толпа. Мы натолкнулись на забитых насмерть евреев, которых пригнали к Бригидкам до нас. После многочисленных побоев я был весь в крови. Я видел, как передо мной маленького ребенка схватили за ноги и ударили о стену, так что на меня брызнула кровь». Тот факт, что резню устроили «соловьи», доказывает заявление штабного офицера городской комендатуры Львова, гауптмана Мейдинга: «Батальон полевой жандармерии получил задание взять тюрьмы под контроль и сменить находившиеся в них украинские роты». Однако неизвестно, было ли это сделано. В своем рапорте майор Хайнц по-своему истолковал эту смену, приписав ее начавшейся деморализации украинских рот: «30.6.41 и 1 июля произошли усиливающиеся акты насилия над евреями, которые частично приняли характер худших погромов. Задействованные при этом полицейские силы не справились со своей задачей. Они подстрекали население грубым и отталкивающим образом против беззащитных. Наше собственное подразделение, как доказывают донесения рот, возмущено актами жестокости и расправами. Хотя оно считает безусловно необходимым безжалостный суд над большевиками, повинными в массовых расправах, однако не понимает зверства и расстрелы согнанных вместе беззащитных евреев, в том числе женщин и детей. Особенно разлагающе с точки зрения дисциплины действует это на украинские роты. Они не в состоянии различить между вермахтом и полицией и колеблются, поскольку видят в немецком солдате пример для подражания».

На пресс-конференции в Берлине 22 октября 1959 года Альберт Норден, член Политбюро ЦК СЕПГ и руководитель комиссии ГДР по раскрытию военных и нацистских преступлений, заявил, что с 1 по 6 июля 1941 года специальбатальон «Нахтигаль» под командой Оберлендера, Герцнера и Шухевича совместно с фельджандармами и членами краевой экзекутивы ОУН(б) уничтожили в Львове от 3 до 4 тысяч человек, в основном советских активистов, евреев и поляков, среди которых свыше 70 известных ученых и деятелей культуры. С 30 июня по 11 июля 1941 года во Львове распространялось обращение Степана Бандеры: «Народ! Знай! Москва, Польша, мадьяры, жиды — то твои враги! Уничтожай их!» В книге Александра Кормана «Из кровавых дней Львова 1941 года» имеются многочисленные свидетельства трагедии: «“Нахтигалевцы” вытаскивали из домов коммунистов и поляков, которых здесь же вешали на балконах… Солдат-украинцев из батальона “Нахтигаль” жители Львова называли “птичниками”. Они были в немецких мундирах и с немецкими знаками различия. Разговаривали на украинском языке…» и т. д. Профессор Виталий Иванович Масловский, найденный 27 октября 1999 года в подъезде своего дома во Львове c черепно-мозговой травмой, писал: «Руководил этой акцией, бесспорно, Микола Лебедь — шеф Службы безопасности ОУН(б), а несколько позже — проводник всей ОУН(б) в крае. Его подручными стали: его заместитель по Службе безопасности Е. Врецёна и руководитель краевой экзекутивы ОУН(б) “Легенда” (И. Клымив), которые готовили списки и лично руководили расстрелами, унтерштурмфюрер гестапо Ярослав Мороз и командиры “Нахтигаля” Ганс-Альбрехт Герцнер и Роман Шухевич. Хотя над всем этим чувствовалась тяжелая рука гестапо (гауптштурмфюрер СС Ганс Кригер) и абвера (оберфюрер Теодор Оберлендер)».

Вскоре, однако, между бандеровцами и немцами произошел конфликт. Прибывшие во Львов во главе передовой походной группы ОУН(б) Степан Бандера и Ярослав Стецько вечером 30 июня провозгласили создание «Украинского Государства, союзного Великой Германии, во главе с вождём Степаном Бандерой» и заручились поддержкой Митрополита Галицкого Андрея Шептицкого. Они надеялись, что с Галицией пройдет тот же номер, что и с Хорватией: кусочек бывшей Австро-Венгрии станет самостоятельным государством, да еще получит от фюрера обширные пространства на востоке. Но тут они просчитались: еще в 1940 году Гитлер высказал идею переселения туда немцев. В недрах РСХА идея фюрера получила название генеральный план «Ост». Переселение планировалось проводить в течение 30 лет после окончания войны. На пространствах бывшего СССР, завоеванных Германией, в немецком районе расселения должны были остаться 14 млн славян. Их предполагалось поставить под контроль 4,5 млн немцев. «Нежелательных в расовом отношении местных жителей» собирались отправить в Западную Сибирь, 5–6 млн евреев, находящихся в восточных областях, подлежали ликвидации. Поэтому Гитлер отнесся к инициативе Бандеры крайне негативно: во Львов немедленно были направлены подразделения СД и гестапо для ликвидации «заговора бандеровцев». Как заявил гауляйтер Восточной Пруссии рейхскомиссар Украины Эрих Кох: «Украинцы — это оскотинившиеся русские, которые за идею Украинской державы готовы зарезать даже свою фрау. Это идеальные бойцы против Красной Армии, но после подлежат тотальной санации как самые страшные варвары». Бандера после упомянутых событий полтора года содержался в немецкой полицейской тюрьме в Кракове, а затем был переведён в концлагерь Заксенхаузен близ Берлина, где был помещен в одиночную камеру специального блока «Целленбау» для VIP-персон. 25 сентября 1944 года его выпустили и к началу 1950-х годов он обосновался в Мюнхене.

15 октября 1959 года внимание жильцов дома номер 7 по Крайтмайерштрассе в Мюнхене привлёк крик, и они выглянули из своих квартир. Это произошло приблизительно в 13 часов 5 минут. По свидетельству соседей, лежащий на полу Бандера, которого они знали как Штефана Попеля, был залит кровью и, вероятно, ещё жив. Так или иначе, по пути в больницу лидер ОУН(б) скончался, не приходя в сознание. Первичный диагноз — трещина в основании черепа в результате падения. Рассматривая возможные причины падения, врачи остановились на параличе сердца. Но поскольку при осмотре доктор нашёл у убитого кобуру с револьвером, в дело вмешалась криминальная полиция. Однако никакого расследования не было. Дело было закрыто, поскольку по заключению врачей Бандера умер от сердечного приступа.

Спустя два года после смерти Бандеры и буквально за день до сооружения Берлинской стены в Западный Берлин из Восточного Берлина на электричке приехал с женой 30-летний мужчина, представившийся сотрудником КГБ Богданом Сташинским и поведавший изумленным американцам душераздирающую историю о том, что он — убийца Бандеры. Перебежчик сообщил, что орудием убийства ему послужил изготовленный в «секретной лаборатории Берии» пистолет КГБ, стреляющий стеклянными ампулами при помощи «порохового заряда». Несмотря на абсурдность подобной идеи, уголовное дело на этот раз было возбуждено, и за его расследование взялась мюнхенская полиция.

Наиболее рьяным поклонникам данной версии следует, однако, иметь в виду, что в правовом отношении она абсолютно несостоятельна, поскольку известна нам со слов только одного человека — Сташинского. К сожалению, на юридическом языке слова того или иного человека — это всего лишь заявление, но отнюдь не доказательство. Ссылки на смертный приговор, якобы вынесенный Бандере осенью 1949 года на закрытом заседании Верховного суда СССР, также ничем не подтверждаются. Сомнительны и слухи о награждении Сташинского орденом за проведенную ликвидацию, который вручил ему председатель КГБ Шелепин.

Что же фактически удалось выяснить немецким следователям? Из материалов дела следует, что причина смерти Бандеры была точно установлена — «отравление цианидом», поскольку в желудке Бандеры были найдены «явные следы синильной кислоты». Однако каким же образом удалось исследовать желудок Бандеры через три года после его смерти? Как ампула-пуля из адского пистолета-трубки попала Бандере в рот? Пистолет, кстати сказать, так и не был найден — его «реконструировали». Кроме того, Сташинский заявил немецким следователям, что во время убийства его видели. Когда нагруженный покупками Бандера якобы пытался попасть ключом в замочную скважину, то он, Сташинский, спустился к нему сверху по лестнице и предложил помощь. Бандера оглянулся, и в этот момент Сташинский выстрелил ему в рот ампулой с ядом. Потом он, не глядя на Бандеру, спокойно пошел к выходу, где его должна была видеть женщина. И вот, два года спустя, эта женщина, оказавшаяся уборщицей, подтверждает, что тогда ей действительно повстречался молодой человек, хотя в 1959 году на вопрос, не видела ли она «подозрительных лиц» в парадной, она ответила отрицательно…

Скорее всего, немцы и их американские кураторы просто решили использовать перебежчика Сташинского в холодной войне против СССР, сфальсифицировав процесс, который открылся 8 октября 1962 года в Карлсруэ. Освещавшие его мировые СМИ обвиняли руководство СССР в убийстве политических оппонентов. Вспыхнул международный скандал. Однако сам Сташинский, по рассказам очевидцев, на суде вел себя довольно спокойно, будто знал, что приговор будет не слишком суровым. В итоге Сташинский был признан убийцей Льва Ребета и Степана Бандеры, получив при этом весьма мягкое наказание — 8 лет лишения свободы. Не отбыв и половины срока, он исчез в неизвестном направлении…

27 марта 1969 года на стол председателя КГБ Украины Виталия Федотовича Никитченко легло информационное сообщение № 205/н, в котором приводился перевод опубликованной в немецком журнале «Штерн» (№ 8 от 23 февраля 1969 г.) статьи: «Охранявшийся так же тщательно, как государственная тайна, Богдан Сташинский освобожден из баварской тюрьмы. Его встретили агенты американской секретной службы и военным самолетом сразу отправили в Америку. <…> Исполнитель двух убийств должен был до октября 1969 года содержаться в заключении, однако 31 декабря 1966 года человек, которому до этого федеральный президент Любке ответил отказом на прошение о помиловании, бесшумно исчез с западногерманского горизонта. Федеральный судья заменил ему оставшийся срок наказания “условным”. В США он был принят взявшими его на поруки лицами, которые расценивают Сташинского как спецагента № 1 американской секретной службы ЦРУ…»

Интерес Виталия Федотовича Никитченко, помощником и другом которого был мой отец, объясняется очень просто. Виталий Федотович возглавлял КГБ Украины с 1954 по 1970 год. В 1959 году одновременно в Москве и Восточном Берлине появились публикации, в которых были приведены свидетельства того, что некий немецкий офицер несет ответственность за организацию в 1941 году во Львове массовых убийств польской интеллигенции, коммунистов и евреев. Этот офицер оказался не кем иным, как Теодором Оберлендером, федеральным министром по делам перемещенных лиц, беженцев и жертв войны в правительстве Аденауэра.

30 сентября 1959 года (т. е. за две недели до убийства Бандеры) на пресс-конференции в Бонне Оберлендер попытался откреститься от львовской резни и свалить расправы над мирным населением на отступавшие советские части. 29 апреля 1960 года в ГДР состоялся открытый процесс над Теодором Оберлендером, который обвинялся в убийстве нескольких тысяч евреев и поляков в Лемберге (Львове) в 1941 году. Суд заочно приговорил его к пожизненному заключению. После вынесения приговора Оберлендер направил канцлеру ФРГ прошение об отставке, однако Аденауэр, являвшийся помимо прочего личным другом Оберлендера, отклонил это прошение. Но 4 мая 1960 года фракция СДПГ потребовала создать парламентскую комиссию для расследования прошлого Оберлендера, и он был вынужден снова подать прошение об отставке, которая на этот раз была принята.

Как выяснила комиссия, Теодор Оберлендер был одним из главных специалистов абвера по «восточному вопросу». Не без помощи полностью разделявших его взгляды Бухарина и Радека, он обосновал причины военных неудач Белого движения. С подачи упомянутых оппозиционеров Оберлендер высказал идею, что народы Кавказа устали от политического угнетения русскими. Иначе говоря, Бухарин и Радек надоумили абвер, как нужно структурировать сепаратистские настроения в этих регионах Советского Союза, чтобы добиться распада последнего. В 1934 году Радек имел конфиденциальную встречу с Оберлендером, в которой также принял участие и гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох. В беседе обсуждались вопросы содействия пророссийски настроенным военным кругам Германии в организации военного переворота в СССР. Все контакты и беседы Радека с Оберлендером фиксировались контрразведкой, однако участвовавший в заговоре нарком НКВД Ягода не дал делу ход. И лишь после снятия Ягоды со своего поста Радеку и Бухарину припомнили все их контакты с немецкой военной разведкой.

Накануне войны Оберлендер, будучи рейхсляйтером Союза германского Востока, был назначен политическим руководителем специальбатальона «Нахтигаль», который был ответственен за организацию кровавой оргии первых дней оккупации Львова. После войны, выйдя из американского лагеря, он занялся политикой, стал федеральным министром ФРГ и другом канцлера. И вдруг над ним нависает угроза разоблачения — есть и свидетель, Степан Бандера. Это реальный мотив для устранения нежелательного свидетеля. Тем более что к тому времени на сторону советской власти уже перешел главный командир УПА, генерал-хорунжий Василь Кук — преемник ликвидированного в 1950 году Романа Шухевича. Виталий Федотович Никитченко рассказывал, что Кука вычислили и захватили в 1954 году, после чего арестованный Кук попросил встречи с ним. И хотя председатель КГБ СССР Серов резко возражал против такой встречи, Виталий Федотович решил согласиться. Дело в том, что Никитченко в борьбе против ОУН-УПА проявил себя не только смелым, но и творчески мыслящим руководителем, понимавшим, что украинский национализм является весьма серьезным явлением и с ним нужно бороться не только силовыми методами, но и путем переговоров, компромиссов. Он считал, что национализм на Украине в ближайшее время не победить. Что, борясь с его острыми проявлениями соответствующими острыми методами, нужно учиться жить с ним, силой ума и компромисса разоружать националистов идеологически. После того как Кук предложил Виталию Федотовичу поговорить как «разведчик с разведчиком», состоялся полезный разговор. Арестованный попросил отпустить его, пообещав за это «отработать», заверив, что никаких неприятностей в ближайшее время в Киеве не будет, и при необходимости он вернется. Виталий Федотович решил поверить бандиту, и тот ушел.

Кук сдержал свое слово — через некоторое время он пришел сам и привел с собой более 50 человек разоружившихся активных соратников. Как пишет мой отец, «председатель КГБ Украины увидел в Василии Куке не просто бандита, а человека думающего, который был в состоянии реально оценить действительность и отказаться от своей бандитской деятельности». В 1960 году Кук был освобожден из тюрьмы и написал «Открытое письмо к Ярославу Стецько, Миколе Лебедю, Степану Ленкавскому, Дарье Ребет, Ивану Гринёху и всем украинцам, которые живут за границей», в котором признал советскую власть на Украине законной, отрёкся от ОУН-УПА, призвал украинское правительство в изгнании признать СССР и вернуться на Украину.

Правда, относительно полного идейного перерождения Кука высказывает сомнения ветеран внешней разведки, мой хороший знакомый Георгий Захарович Санников, который как раз в то время участвовал в ликвидации остатков ОУН-УПА на Западной Украине. Совсем недавно мы разговорились с ним о Василе Куке. Вот что рассказал Георгий Захарович: «Я хорошо знал Кука, потому что встречался с ним практически ежедневно в тюремной камере в течение нескольких месяцев. По его поиску и захвату были задействованы тысячи людей, проводились активные мероприятия. Он сидел у нас в тюрьме, о чем знал только узкий круг руководства страны — помимо нашего отдела, где я работал. А я занимался по воле судьбы его политическим воспитанием. Камера была оборудована как квартира. При этом Кук остался врагом Советской власти, абсолютно не изменился. Это был умный, хитрый, талантливый человек, с элементом обаяния. Он, кстати, выступал против тех пыточных изуверств, которые были присущи украинскому подполью. Их практиковали прежде всего боевики, Служба безпеки (СБ). Один из них, Смок, он же Мыкола Козак, даже изобрел станок для пыток: человек подвешивался таким образом, что выкручивались все суставы. Боль дичайшая. Кук даже сказал такую фразу: “Если бы я попал в этот станок, то признался бы не только в том, что я агент НКВД, но что я эфиопский негус”. Это были люди, которые имели свою идею, и то, что они предлагали переговоры — кстати, неоднократно — это чтобы переформироваться, получить передышку и так далее. Были, конечно, моменты, когда они просились выйти из подполья, полностью легализоваться, сдать оружие, но при этом хотели получить три министерства: внутренних дел, министерство просвещения и какое-то еще. Представляете, что было бы со страной? И на эти переговоры мы не пошли. Много было контактов, но все их усилия были направлены на то, чтобы продолжать свою борьбу. Истекавшее кровью подполье, уже практически не существовавшее — оно и то стреляло. И надо сказать, что какая-то часть из них, идеологически опасная, достойно уходила из жизни и вела себя очень мужественно. Но и с нашей стороны, если брать только пограничников и госбезопасность, погибло 25 тыс. человек. Это много — для сравнения, Афганская война унесла 15 тыс. за те же девять лет. Вот вам пылающая Украина. Много было ошибок с нашей стороны. Когда после Сталина к власти на короткий период пришел Берия, его посланцем на Украине был Мешик, министр внутренних дел Украины. Он состоял в нашем подразделении на партийном учете, и мы часто виделись. Его поведение говорило о том, что он был направлен Берия, чтобы идти на контакты. Была официальная команда Берия не ликвидировать, делать все, чтобы бандиты сдавались живыми. Так же, как мы сегодня уговариваем американцев, доказывая свою правоту. А их бить надо, они понимают только силу. И больше ничего, никаких уговоров. Это моя позиция, потому что иного выхода нет. Конечно, мы всегда предлагали сдаваться: жизнь гарантирована, справедливый суд. Но они либо стрелялись там внизу в бункере, либо сопротивлялись до конца. А что касается Кука — я не смог его перевоспитать. Но когда встречаешься с человеком на протяжении нескольких месяцев практически каждый день, включая выходные, то неизбежно возникает взаимная симпатия. Это известный факт из психологии. Но это был, конечно, враг. Ему нужна была своя Украина — но без Москвы. И тем более без поляков и без американцев».

Так или иначе, но к 1959 году ОУН-бандеровцы в основном были разгромлены, причем во многом благодаря усилиям самих же западных украинцев, которые никогда не жили так свободно и в материальном отношении хорошо, как при советской власти. Они стали терять интерес к находящимся в эмиграции проводникам ОУН, давно перекупленным иностранными разведками. Поэтому Степан Бандера неоднократно заявлял о своем намерении вернуться на Украину. Руководители советских спецслужб с полным основанием рассчитывали, что Бандера последует примеру Кука и пойдет на сотрудничество с советской властью. Однако такое развитие событий совсем не устраивало западногерманскую разведку БНД и федерального министра в правительстве Аденауэра, бывшего оберфюрера СС Теодора Оберлендера.

13 октября 1961 года на пресс-конференции в пресс-службе правительства ГДР был представлен агент БНД Штефан Липольц. Он заявил, что в 1959 году получил задание от западногерманской разведки физически устранить Степана Бандеру. «При этом мне передали белый порошок, — показал Липольц, — которым я должен был отравить Бандеру». Правда, агент признался, что был не в состоянии выполнить это задание. Но на Рождество украинец по имени Дмитрий Мисков, который имел доступ в столовую людей Бандеры, рассказал Липольцу, что «он по поручению службы Гелена (т. е. БНД. — А. В.) убил Степана Бандеру». По словам Липольца, «потом этого Мискова ликвидировали».

Мероприятиями по разоблачению Теодора Оберлендера руководил лично председатель КГБ Украины Виталий Федотович Никитченко. В 1962 году, в противовес происходящему в Карлсруэ суду над Богданом Сташинским, Советский Союз обвинил Теодора Оберлендера в убийстве Степана Бандеры.

«Председателю КГБ при СМ УССР

генерал-майору т. Никитченко В.Ф.

г. Киев

Совершенно секретно

Экз. № 1

В соответствии с Вашим указанием Управлением КГБ при СМ УССР по Львовской области в период с октября 1959 по апрель 1960 года проведены мероприятия по документации и сбору доказательств о злодеяниях в городе Львове и на территории области, совершенных Оберлендером и батальоном “Нахтигаль”. <…> Были выявлены и соответственно подготовлены свидетели, выступавшие по данному делу на пресс-конференции в Москве и на суде в Берлине. С учетом достигнутых положительных результатов в проведении специальных мероприятий по Оберлендеру, прошу Вас наградить нагрудным знаком “Почётный сотрудник госбезопасности” <…>».

После своей отставки Оберлендер был включен в список кандидатов ХДС от Нижней Саксонии на выборах 1961 года, но потерпел поражение. Однако 9 мая 1963 года, через неделю после смерти депутата Элизабет Фитье, Оберлендер занял её кресло в бундестаге и оставался там до очередных выборов 1965 года. В 1966 году по инициативе Чан Кайши была основана Всемирная антикоммунистическая лига, объединяющая ультраправых политиков разных стран, и Оберлендер вошел в ее руководство, тем более что в создании Лиги приняли участие многие бывшие коллаборационисты, такие как ОУН, БЦР (Белорусская центральная рада), хорватские усташи и другие нацисты. В руководство Лиги в разное время входили президент Китайской Республики (Тайваня) Чан Кайши, диктатор Парагвая с 1954 по 1989 год Альфредо Стресснер, первый заместитель Бандеры с 1941 года и председатель Правления ОУН(б) с 1968 по 1986 год Ярослав Стецько, создатель и руководитель «эскадронов смерти» Сальвадора Роберто д’Обюссон Арриета, организатор и руководитель гватемальских «эскадронов смерти», вице-президент Гватемалы, неофашист Марио Аугусто Сандоваль Аларкон, начальник полиции в Смоленске в годы войны, лидер Белорусского Освободительного Фронта Дмитрий Космович, французская писательница и политолог Сюзанна Лабин, лидер Национального фронта освобождения Анголы Холден Роберто, лидер Мозамбикского национального сопротивления Афонсу Длакама, члены королевской семьи Саудовской Аравии, крёстный отец японской якудза Ёсио Кодама, один из создателей ЦРУ, профессиональный диверсант Джон Синглауб (руководитель американского отделения Лиги), бывший сотрудник Совета национальной безопасности США Оливер Норт, сенатор Джон Маккейн и другие одиозные фигуры.

В качестве основного средства реализации своих политических целей этот «ударный отряд империализма и фашизма» признавал насилие: «Кровь и железо рассудят нас» (Ярослав Стецько). Отличительными чертами Лиги следует считать опору на терроризм, активное использование лозунгов защиты прав человека и альянс с криминальным миром. Серьезную поддержку Лиге оказывало ЦРУ, особенно его тайваньская резидентура во главе с Рэем Клайном.

На Х конференции Лиги в апреле 1977 года в Тайбэе выступил Отто фон Габсбург — на протяжении 88 лет глава дома Габсбургов, старший сын последнего австрийского императора Карла I. На XVIII конференции в сентябре 1985 года в Далласе к Лиге впервые напрямую обратился президент США — была зачитана телеграмма Рональда Рейгана. Начался крестовый поход против СССР, «перестройка» и «культ гласности». Поскольку на первый план выдвинулся прямой захват власти в Советском Союзе, Антикоммунистическая лига в 1990 году была переименована во Всемирную лигу за свободу и демократию (WLFD) — это чтобы российскому обывателю было понятней, что такое «демократия» и кто ее несет народам мира. 21 августа 1991 года, в день поражения ГКЧП в Москве, в Сан-Хосе собралась XXIII конференция Лиги. Следующая конференция 1992 года прошла уже в Будапеште. На XXV конференции 1993 года в Берлине присутствовал Далай-лама XIV, а следующая, XXVI конференция прошла в августе 1994 года в… Москве. Таков печальный итог «перестройки», выразившийся в криминальной фашизации постсоветского пространства. На московском сборище председательствовали тогдашний мэр Москвы Гавриил Попов и председатель WLFD Чжао Цзычи, с которым встретился премьер-министр Российской Федерации Виктор Черномырдин. В следующем году Тайбэй посетила российская делегация в составе генерального секретаря российского отделения WLFD Николая Жданова-Луценко, руководителя администрации президента Российской Федерации Сергея Филатова и мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака.

Вот так за одним столом оказались представители новой российской «элиты» и патологические нацисты, террористы и бандиты, среди которых и участник кровавых оргий первых дней оккупации Львова в 1941 году Теодор Оберлендер. 28 ноября 1993 года берлинский суд заботливо отменил в отношении него приговор Верховного Суда ГДР от 29 апреля 1960 года. И «отечественные» российские СМИ сразу же развернули кампанию по реабилитации этого нациста. Так, либеральное издание «Совершенно секретно» 24 августа 2015 года опубликовало заметку некоего Воронова под названием «Охота на Оберлендера». В ней говорится, что «6 мая 1960 года начальник Управления КГБ по Львовской области полковник Владимир Шевченко доложил руководителю украинского КГБ генерал-майору Виталию Никитченко об успешном завершении специальных мероприятий… Дело, можно сказать, завершилось большим успехом — не мытьем, так катаньем чекисты, выходит, “ушли” целого западногерманского министра… Действия товарищей из КГБ были продиктованы вовсе не пылким стремлением найти и покарать реального нацистского преступника: это была типовая спецоперация сугубо политического назначения. Специальная подготовка свидетелей (то есть, по сути, лжесвидетелей), компрометация, специальные мероприятия… — один лишь спецлексикон показывает, что все это и близко не лежало к праву как таковому».

Интересно, с каких это пор правовые вопросы решаются исходя из особенностей лексики? А заявление, что «действия товарищей из КГБ были продиктованы вовсе не стремлением найти и покарать реального нацистского преступника», тянет как минимум на встречное обвинение в клевете: а кто же, спрашивается, разоблачал все эти годы сотни нацистских преступников, зачастую рискуя жизнью? Может быть, смелые журналисты?

«В октябре 1962 года, — продолжает знаток “шаманских танцев с бубнами”, автор статьи Воронов, — надо было отвлечь внимание от громкого и скандального процесса перебежчика Богдана Сташинского, давшего показания, как Лубянка по указанию Кремля организовывала политические убийства за рубежом. В частности, Сташинский подробно рассказал, как он убил лидера украинских националистов Степана Бандеру в Мюнхене 15 октября 1959 года. К слову, именно тогда, в октябре 1959 года, и развернулась спецоперация по компрометации Оберлендера — интересное “совпадение”, позволившее чекистам сместить фокус внимания».

Далее идет самый настоящий ужастик, триллер: «Ранним утром 30 июня 1941 года “Нахтигаль” вместе с немецкими войсками вошел во Львов, заняв радиостанцию и ряд других объектов. При захвате трёх львовских тюрем обнаружилось, что все они завалены трупами — при отступлении сотрудники НКВД и НКГБ расстреляли 4140 заключенных (реальная цифра удвоена. — А. В.). Как бы в ответ на это во Львове началась кровавая резня евреев… Более того, среди расстрелянных чекистами в тюрьмах немало было и евреев: за несколько дней в городе было убито порядка 4000 евреев». Этот абсурд завершается глубокомысленным полунамеком: «Может, “нахтигалевцы” и в самом деле не стреляли, чтобы не тратить казённые патроны? Большинство жертв было тогда убито прикладами, топорами, ножами, дубинами, железными прутьями…» Окончательно запутавшись в своей лжи, автор, тем не менее, ничтоже сумняшеся, под аплодисменты «пятой колонны» и западных кураторов делает нужный вывод: «Вместе с Оберлендером и его “соловьями” на ту же скамью подсудимых должны сесть и каратели-чекисты…»

Я думаю, что настоящих чекистов этот Воронин из отряда «соловьиных» и в глаза не видел. И чтобы он понимал, на кого каркает, приведу слова из воспоминаний моего отца о председателе КГБ при СМ УССР генерал-полковнике Виталии Федотовиче Никитченко: «Это был человек исключительной порядочности, большого ума и такта. Он был единственный в своём роде человек, таких мудрых больших начальников у нас в системе никогда не было. В.Ф. Никитченко во многих отношениях был человеком и руководителем будущего… И еще мне хотелось сказать о супруге Виталия Федотовича — Елизавете Степановне. Она была гостеприимна и хлебосольна, создавая непринужденную домашнюю обстановку. Крайне приятно было наблюдать за их отношениями — отношениями любви и уважения друг к другу. Можно было лишь догадываться, что ей пришлось пережить за долгие годы совместной жизни в очень непростых условиях! Вскоре на семью Виталия Федотовича обрушилось большое горе. Из-за грубой врачебной ошибки в диагнозе умер младший сын. Через два года после этого в Киеве трагически погиб старший сын. Все это надломило здоровье родителей. Они переехали в Киев. Последний раз я встречался с Виталием Федотовичем в 1990 году в Киеве в госпитале. Несмотря на тяжелую болезнь, он был полон оригинальных мыслей и планов на будущее, волновался за партию и страну, скучал от недостатка общения. Попрощались мы с ним со слезами. Поблагодарили друг друга и судьбу за то, что она сделала нас друзьями. Он передал привет всем сотрудникам Высшей школы. В 1992 году Виталия Федотовича не стало. Какой был человек!»

А что касается Степана Бандеры, то судьба его во многом поучительна: пусть приспешники фашистов и западные прихлебатели знают, как поступают их немецкие хозяева со своими бывшими лакеями, когда те становятся не нужны.

Делись огнём

Дни работы жаркие,

На бои похожие,

В жизни парня сделали

Поворот крутой.

На работу жаркую,

На дела хорошие

Вышел в степь донецкую

Парень молодой.

Борис Ласкин

Планета людей, о которой писал Антуан де Сент-Экзюпери, весьма неоднородна по своему строению, что не может не сказываться на облике и поведении ее обитателей. На континентах есть участки с очень древней земной корой, возраст которой насчитывает миллиарды лет. «Узнаю тебя, Становой, — писал Григорий Анисимович Федосеев в повести “Злой дух Ямбуя”, — твои гигантские взмахи отрогов и поднебесные вершины, твои зияющие чернотою пропасти и древние руины скал, твой первозданный хаос и первобытную дикость. Я хмелею от ветерка, и мне чудится еле уловимый аромат горных лютиков, резкий запах рододендронов из холодных ущелий и пряная сладость влажного ягеля». Не прикоснувшись к тайнам этих гор, невозможно объяснить успехи Сталина в духовном воспитании стахановцев. В 1903 году, когда Сталину было 25 лет, он отбывал свою первую ссылку в Новой Уде, в 200 км от озера Байкал. На горе Кит-Кай, расположенной рядом с Новой Удой, ссыльный Иосиф Джугашвили поставил шалаш — в нём и поныне хранится трубка, подаренная ему Великим Шаманом из Усть-Илима. В начале 1934 года новоудинские школьники написали Сталину письмо. Ответ пришел быстро, доставили его не по почте, а трое военных. Сталин, в частности, писал: «Очень тронут вашим приветствием. Желаю вам здоровья и успехов в учении и в общественной работе». Вместе с письмом Сталин прислал школьникам подарки: большой чёрный радиоприёмник, патефон с пластинками и книги. Вскоре о Новой Уде узнала вся страна: о ней писали газеты, журналы, слагались стихи и песни. Летом 1934 года в район Новой Уды направили учителей из Москвы и Ленинграда, многие из которых впоследствии остались там работать. Именем Сталина назвали местный колхоз, клуб и школу. По селу стал курсировать единственный в районе автобус. Суда, проходящие по Ангаре, издавали долгий гудок и причаливали к берегу. В 1938 году с борта одного из таких судов сошел Григорий Анисимович Федосеев, которому предстояло возглавить геодезические изыскания на реке Ангаре, а также Средней и Нижней Тунгусках. На основе этих изысканий были созданы карты районов Братской, Усть-Илимской, Богучанской и Зейской ГЭС, а также БАМа. В конце 1940-х годов Федосеев выполнял секретные работы на Становом хребте, в результате чего здесь была выявлена Эльконская группа месторождений урановых руд, крупнейшая по запасам урана в мире. Общие ресурсы территории оцениваются в 600 тысяч тонн урана.

Геологические условия проживания оказывают колоссальное влияние на устремления и психический облик народов. Например, ушедшая под западный край американского континента океаническая плита Фараллон, которая затащила туда часть срединно-океанической зоны спрединга, продолжающей там на глубине расширяться, вызывая колоссальные растяжения на земной поверхности и формируя мощные энергетические потоки, весьма своеобразно влияет на американцев западных штатов, постепенно превращая их в истеричных психопатов.

Другим примером может служить хребет Черского — так называемая Колыма, где сочетаются жар действующих вулканов и крайне низкие температуры воздуха — при таких контрастах выжить практически невозможно. Серьезной проблемой является Трансильвания, представляющую собой окруженную молодыми вулканическими формациями Карпат котловину, постоянно генерирующую вампиров и оборотней, определяющих в свою очередь специфические черты населения Западной Украины. Подавляет и флишевый юрский бассейн в районе Красной Поляны — нестабильная по своему генезису черносланцевая толща, превращающаяся при контакте с водой в ползущие глинистые грунты, буквально заползающие в душу. Я, кстати, не раз говорил об этом Вале Юмашеву, предлагая использовать геодинамику в практике управления геополитическими процессами.

Донбасс представляет собой продолжение Урала, узким трогом заходящее в расколотое основание Украинского щита. Это древняя горная система, возникшая примерно 300 млн лет назад, когда вся суша Земли собралась в один суперконтинент Пангея. В процессе формирования Пангеи из более древних континентов в зонах их столкновения формировались складчатые горные сооружения, например Урал, Донецкий кряж, Судеты или Аппалачи. Горообразование сопровождалось небывалой вулканической деятельностью, в результате которой в атмосферу попадало огромное количество углекислого газа, водяного пара и вулканической пыли, что привело к возникновению парникового эффекта. В условиях теплого влажного климата широкое развитие получили вечнозеленые болотистые леса, которые дали начало развитию торфяников. Позднее торфяные залежи, погружаясь в толщу земной коры, под воздействием давления и высокой температуры превратились в пласты каменного угля.

Марат Петрович Васильчук является легендой угольной промышленности Донбасса, самым уважаемым горняком России, долгие годы руководившим Госгортехнадзором СССР и Ростехнадзором, то есть безопасностью в промышленности. «Судьба свела меня с Донбассом после окончания Харьковского горного института в 1956 году, — рассказывает он. — Я был направлен на работу в Донецкий угольный бассейн на шахты местной топливной промышленности. Был такой трест в Донецке “Сталинместуголь”, он располагался в районе Харцызска. В 1956–1957 годах существовала колоссальная потребность в угле, шло мощное развитие экономики, металлургии и было принято решение о строительстве в Донбассе ста (!) шахт на выходах угольных пластов на поверхность. Вот туда я и попал. Затем Министерство местной топливной промышленности было ликвидировано, и нас объединили с союзной промышленностью. Позднее, когда я работал уже управляющим трестом, все эти шахты — “комсомольские”, как их тогда называли, — подверглись реконструкции. Часть из них работает и сегодня. Так что шло активное развитие Донецкого бассейна. Я был молодой, энергия через край, и руководил одной из двух первых шахт, получивших звание Коммунистического труда. Их было две: “Трудовская” и “Коммунист-Новая”. Я был начальником шахты “Коммунист-Новая” в составе треста “Октябрьуголь”, в который входили и “комсомольские” шахты. А шахта “Коммунист-Новая” стала образцово-показательной шахтой Донбасса.

— Марат Петрович, а в чем состояла роль партийных органов в решении таких масштабных хозяйственных задач?

— Прежде всего в вопросах подбора кадров. Когда на бюро горкома меня утверждали начальником шахтоуправления, то вдруг обнаружили, что я комсомолец. Секретарем горкома был Архипов Владимир Григорьевич — потом в Москве он стал зам. заведующего отделом тяжелой промышленности ЦК КПСС. Ладно, говорит, давайте утвердим, возьмем грех на душу, но если “шкоду” сделает, голову снимем! И ведь как следили! Я предлагаю ряд мер по развитию местоповских шахт, а парторг и председатель шахткома — нет, не справимся. В общем, довели меня до того, что я их послал на три буквы — мол, обойдусь без вашей помощи! А парторг пожаловался в горком. Архипов меня вызывает. Ну, я план горных работ взял, показал ему, что есть возможность развития шахт. Он посмотрел, потом говорит парторгу: ты выйди из кабинета. И поворачивается ко мне: “Но я тебе советую — в будущем работников партийных органов никогда не посылай”. Много лет спустя уже в Москве готовилось постановление правительства после одной из крупных аварий в Донбассе — повышали зарплату шахтёрам. Я попросил помощника Тихонова — был такой Серебряный Аркадий Григорьевич — помочь и работникам Госгортехнадзора. Он звонит в Госплан и просит включить в постановление инспекторов на уровне замов главных инженеров шахт. Когда постановление вышло, мне позвонил Архипов — и как врубил: “Ты что, в обход ЦК?! Да к вам начальники шахт побегут на работу!” А я ему: “Владимир Григорьевич, да мы еще не всех возьмем…” Тогда он: “Вот это я плохо сделал, что в молодости, когда ты парторга послал, голову тебе не оторвал!” А ты говоришь! Они всё помнили. И конечно, была серьезнейшая школа резерва кадров.

— То есть все руководящие кадры утверждались в ЦК?

— Была номенклатура. Была номенклатура у горкома партии, у обкома партии, у ЦК КП Украины, у ЦК КПСС. Их две категории было: основная номенклатура и учётно-контрольная. Основная утверждалась Политбюро, учётно-контрольная заканчивалась беседой у секретаря ЦК. Он принимал решение. После того как путем опроса все подписи были собраны, секретарь вызывал и беседовал с тем лицом, которое он назначал. Когда я шел на должность главного инженера треста “Снежнянантрацит” — это была учетно-контрольная номенклатура ЦК КП Украины. Управляющий трестом — это была уже основная номенклатура ЦК КПСС. Интересно, что в ЦК утвердили, а потом утверждают на бюро горкома и бюро райкома! Так что это была серьезная система. Я даже тебе больше скажу — Братченко, министр угольной промышленности — однажды, в 1967 году, организовал курсы резерва министра. Отобрал 30 человек молодых ребят — всем было меньше 40 лет, я тогда работал главным инженером треста “Снежнянантрацит” — и полгода мы были в Москве на курсах: ходили на коллегии и т. д. А после окончания курсов товарищ Братченко всех расставил туда, где ему надо было заткнуть дыру. Все ребята пошли на более высокие должности. Меня назначили управляющим трестом “Октябрьуголь”.

— Значит, можно сказать, что в СССР существовала в высшей степени продуманная школа подготовки кадров?

— Да, была такая школа, которая начиналась с низов: райкомы, горкомы и т. д. следили за каждым твоим шагом. Шаг влево, шаг вправо — выговорняк, и тебя как руководителя забыли… Ведь решались колоссальные государственные задачи, например, обеспечения топливом страны. Под это выделялось соответствующее финансирование. Ведь чтобы эти шахты построить, нужно было собрать огромное количество народа. Шахты так и назывались: “Дрогобычская-Комсомольская”, “Житомирская-Комсомольская”, “Донецкая-Комсомольская”, “Крымская-Комсомольская” — по названию тех мест, откуда привлекался народ для их строительства.

— То есть огромный приток людей в Донбасс начался именно в 1950—1960-е годы?

— После войны. Но в этом притоке, я тебе скажу, были всякие. Когда произошли события в Новочеркасске, то в Кировске — раньше он назывался Крестовкой — тоже была крупная заваруха. На одной из шахт произошел смертельный случай. А ведь сброд был такой — ни родных, ни близких — и этого мужика додумались положить в гроб в чистой спецовке. Всё это стало известно братве, и началась заваруха. И уже через два часа «Голос Америки» во всю кричал о событиях в Крестовке, обстановка нагнеталась так, что четыре дня все шахты не работали. Пока не выявили всех зачинщиков и не начали бить морды этим бандюгам, которые провоцировали людей — наверное, среди них были и оуновцы и все остальные. А еще, там был летний кинотеатр, и падлюка киномеханик из пистолета в толпу стрелял. Так что район был непростой. У меня на шахте “Коммунист-Новая”, а это шахта Коммунистического труда, среди рабочих было 40 человек бывших оуновцев. КГБ, конечно, знал. Часто Гусев Арсений Иванович, начальник КГБ города, звонил мне: “Марат Петрович, товарища такого-то Вы переведите, пожалуйста, на такой-то участок…” Потому что этот товарищ приглядывал за этой публикой. И они вели себя нормально, и работали активно. И даже был такой случай — я уже работал начальником комбината. На шахту “Донецкая-Комсомольская” вдруг приезжают автоматчики и арестовывают главного бухгалтера. Оказывается, этот бухгалтер во время войны был карателем где-то в Белоруссии. После войны, во время колоссального перемещения рабочей силы, он растворился, получил образование и работал бухгалтером. Поехал в Белоруссию — там его кто-то узнал в магазине, сообщил в КГБ, те отследили, приехали и забрали.

— А когда Вы впервые столкнулись с проблемами промышленной безопасности?

— Когда я работал начальником шахты “Коммунист-Новая” — это была очень опасная шахта по внезапным выбросам, в год было 105 выбросов угля и газа. Но за все время у меня ни один шахтер не погиб. А производительность труда была 60 т в месяц — самая высокая по Донбассу (только в “Красноармейскугле” была близкой). У нас было много механизации, автоматики, система конвейеризации. Поэтому приходилось активно заниматься вопросами безопасности — дисциплина была на шахте высочайшая. Не дай Бог во время взрывных работ кто-то посторонний оказывался в шахте — это было ЧП, которое сразу становилось предметом разбора с жесточайшими выводами. А в “Снежнянантраците”, хотя шахты там были не газовые, произошла авария — главного инженера треста сняли с работы, а меня назначили вместо него. А там очень старый угольный район, свои кадры. Оттуда вышел Засядько Александр Фёдорович, министр угольной промышленности СССР и заместитель Председателя Совета Министров СССР. Кстати, мой шофер, который возил меня в “Снежнянантраците”, до войны работал на участке Засядько смазчиком — была такая должность. Засядько, кстати, механик по образованию. Район, конечно, очень интересный, с богатыми горняцкими традициями, но более старый, шахты отработаны, запасов уже не было, и у меня процентов тридцать времени уходило на работу с главным геологом. Мы все время искали дополнительные запасы угля, чтобы продлить жизнь району.

— А что представлял из себя город Снежное?

— В свое время это был угольный город, моногород — других производств там не было. Но плановая система хозяйства позволяла своевременно регулировать процессы трудоустройства людей и жилья. Закрылась шахта № 18 им. Сталина, кстати, ордена Ленина, и Запорожский авиационный завод на базе ее открыл цех по производству лопаток для реактивных двигателей. Цех имел свой вертолет, и они два раза в сутки в Запорожье отвозили эти лопатки. Затем построили в городе завод химического машиностроения — он даже выпускал пароперегреватели для атомной промышленности. Это было плановое использование рабочей силы, высвобождавшейся на шахтах. На базе наших центральных мастерских, где работало свыше 1 тыс. человек, развился станкоремонтный завод — мы купили станины в Москве на «Красном пролетарии», и начали не только ремонтировать токарные станки, но и выпускать новые станки для угольной промышленности. В тресте был кирпичный завод (еще один такой был только в» Интауголь»), и на его базе в городе наладили производство керамзита. Закрывалась шахта — помещения использовали для швейного производства. Это всё было плановое и позволяло использовать рабочую силу. А теперь что? Что теперь с моногородами? Теперь они гибнут. А плановая система нам позволяла их развивать.

— В Снежном ведь расположен легендарный курган Саур-могила, ныне разрушенный.

— Да, там погибло очень много наших солдат. И самими шахтерами был брошен клич: отработать два дня на памятник. В этом месте на 9 мая всегда стихийно собирался народ. Я даже был очевидцем такого случая. Сидит старушка, у неё узелочек, что-то покушать. Я спрашиваю: “Откуда вы приехали?” Отвечает: “Из Челябинска, сын у меня тут погиб”. Всё это брало за душу, и два дня шахтеры отработали бесплатно к 25-летию освобождения Донбасса. Но нужно было разрешение Совмина — послали главу Горисполкома Снежного Лазарева Александра Марковича в Киев, он привез все необходимые документы, заказали у архитекторов проект — и начали строить. В 1967 году на открытии памятника было 300 тыс. человек. Построили туда специально дорогу 16 км от Снежного. Еще был жив Юрий Борисович Левитан — поехали к нему и записали у него приказ Верховного Главнокомандования об освобождении Донбасса. Съехались все генералы, которые принимали участие в этих боях, и встал вопрос: как их принимать? По совету Артёма Фёдоровича Сергеева (приёмного сына Сталина) поехали в Артёмовск, взяли там штабную палатку, поставили, накрыли в ней столы. Не обошлось и без ЧП: когда оставалось 10 дней до открытия, поднимали голову статуи солдата — порыв ветра, голова ударяется о стелу и раскалывается. Сразу связались с консультантами в Киеве, хорошо, что форму они еще не разобрали — отливайте новую. А то бы разбили мою — ведь всё уже было задействовано, отменить ничего нельзя. А старую голову на заводе химического машиностроения — там через замминистра вызвали откуда-то сварщиков, которые могли варить чугун, — сварили, зашлифовали, закрасили, получилась как новая. Поставили ее у входа в музей.

— Я вот думаю, Марат Петрович, сколько же души было вложено в этот памятник, и сколь же бездуховны те «люди», которые сегодня эти памятники уничтожают.

— Да, очень обидно. В этот памятник вложено столько сил. Владимир Иванович Дегтярев, первый секретарь Донецкого обкома, в прошлом тоже горняк, приезжал и лично все контролировал. Помню, уже на завершающем этапе приезжает и говорит: “Я вот был в берлинском Трептов-парке, какие там надписи — а у нас что?” Сразу нашли поэтов… Стоим наверху, а у основания холма сделали киоски, чтобы народ покушать мог. Он спрашивает: “Ну что, водкой будем торговать?” Я говорю: “Ну как же, Владимир Иванович, такое событие, шахтёры нас не подведут, конечно, надо торговать”. Тогда он: “Ну, хорошо, быть по сему — но только под твою ответственность!” И всё прошло на высшем уровне. Так что это колоссальная обида, что теперь всё это уничтожено.

— А когда началось проектирование сверхмощных шахт?

— Вначале меня вернули назад в Харцызск, но уже управляющим трестом. И опять главная задача была — развитие, увеличение добычи, строительство. С этой целью объединили два треста — “Октябрьуголь” и “Шахтёрскантрацит” и меня назначили начальником комбината. Проектирование шахты “Комсомолец Донбасса” началось в конце 1960-х годов. Было постановление ЦК и Совмина о развитии Донбасса, и мне удалось включить в это постановление строительство двух шахт: “Комсомолец Донбасса” и “Шахтёрская-Глубокая”. При проектировании шахты “Комсомолец Донбасса” удалось добиться, чтобы стволы шахты были пройдены в самую глубокую точку шахтного поля — 800 м. Я подписал в ЦК бумагу, что это оригинальный проект. Через семь лет, когда шахту построили — я уже был в округе, — пришло поздравление от Брежнева, и в нём говорилось, что “шахта построена по оригинальному проекту”. В Кировске для “Комсомольца Донбасса” построили 100 тыс. кв. метров жилья, и потом еще столько же. И шахта и сейчас работает! Там была заложена идея, чтобы отработать пласт л3, прекрасный пласт, известняк в кровле — но вначале надо было снять пласт л4 и только потом работать л3. Для дегазации, и главное — не подработать л4, который был выше.

— А каковы были инвестиции государства?

— Инвестиции были огромные — 360 млн рублей теми деньгами! Меня возмущает, что вот теперь этому капиталисту Ахметову не нужно ломать голову, не нужно вкладывать деньги в нижние горизонты. Они уже пройдены, остается только вести подготовительные работы, вся основа была заложена тогда…

— То есть Вы всё сделали, потом пришли эти и начали выкачивать заложенные в проекте инвестиции, ничего при этом не вкладывая — разве что для видимости раздавая подачки под видом благотворительности…

— Я тебе больше скажу о всей этой приватизации: если бы мы тогда не построили, что бы они сейчас воровали? Им бы воровать нечего было. А вкалывали, ни дня, ни ночи покоя не было. Что досталось нашему поколению? Война досталась — в детстве. Детства у нас вообще не было. Учёба была в фуфайке. Благо, что стипендия была 395 рублей — на нее можно было жить. А работа была — в деревню глухую попал, ни дорог, ничего. Амнистия была — бандюги съехались. Помню, сидим мы в 1957 году — прибегает уборщица: там возле клуба голову отрубили. Приходим — и правда: лежит тело, а метрах в трех — голова, лысая такая. Один бандюга другому отрубил голову. Приехал участковый, пошли на поиски, я участковому говорю: “Ты подожди, кого-то поставь рядом, а то собаки голову утянут — нам потом будет с тобой”. Он одному: “Ты стой тут!”, — а тот: “Я боюсь…” Пришли в общежитие, где жил этот убийца. Народа набилась целая комната, и вдруг дверь открывается и входит мужик с этим окровавленным топором на плече. Все чуть стенку на улицу задницами не выдавили. А он говорит: “Я уже никого не буду, не бойтесь…”

— То есть он пришел сдаваться?

— Да, пришел сдаваться властям. А что у них произошло? Два вора, два бандита, по амнистии меня заставили взять их на работу. Я до сих пор помню — Колков фамилия его, этого бандюги — два брата их было. Они поспорили: кто из них больше вор. И поехали в воскресный день в Донецк — тут в поселке они никого не трогали. Поехали туда, состязались, и вот один проспорил другому — меньше украл за этот день. Тот взял топор и голову ему отрубил. Так это же всё пришлось пережить. А дальше? Сплошная работа, где ни дня, ни ночи покоя не было, всё время с колоссальным напряжением, под прессом. А что мы видели в жизни? Кроме работы ничего. Правда работали, создавали, чего-то достигали, и тут на безопасности что-то сделали. Я всё это веду к тому, что мы обеспечили развитие этих районов. Ведь в Шахтёрске тоже, кроме угля, ничего не было. Но в шахтах работало 400 женщин. Меня все время за это пытались наказать. А депутатом Верховного Совета СССР от Шахтёрска и Енакиево был космонавт Береговой Георгий Тимофеевич. Мы ему записали в наказ: построить в Шахтёрске швейно-трикотажную фабрику. И он добился построить фабрику на 3 тыс. работников. Привлекли шахтостроителей — построили эту фабрику. Правда, ни одна женщина с шахты не пошла туда работать. Пришлось построить еще профтехучилище для девчушек. Потом, при капитализме, всё это ликвидировали, но тогда шло активное развитие, активное строительство всего. В том же Кировске мне довелось построить профтехучилище для подготовки шахтеров. И я планировал на базе него сделать техникум и затем филиал института, чтобы иметь свои кадры. А потом этот удар перехода к рынку, к этому капитализму, развалу Союза — и, конечно, это чрезвычайно обидно видеть. А теперь докатились и до войны. Тем более что все эти бои попали в район Кировска. Вот “Коммунарская”, где по телевидению показывали, что нашли трупы, — она тоже входила в состав “Октябрьуголь”. Там чем интересна шахта — прошли диагонально-наклонный ствол, положили на него конвейер, этот ствол вышел в центр запасов, а погрузочная площадка на поверхности осталась старая. И вот показывали, где шахтеры по конвейеру едут — это все тоже довелось строить. Так что обидно, что всё, что создавалось таким непомерным трудом, теперь подвергается уничтожению.

— Даже из того, что Вы рассказали, становится ясно, что в Донбассе был построен уникальный промышленный комплекс, который создавался всем Союзом и сам себя обеспечивал.

— Что касается самодостаточности. Надо ведь было кормить народ. У нас были ОРСы. У них на откорме было 3 тыс. голов свиней. Как где проблема — в том же Кировске — 100 голов отвезли на мясокомбинат, мясо получили и проблему закрыли. Но тогда свинина в магазине стоила 1 руб. 80 коп., а нам она обходилась в 5 руб. 60 коп. А дотация за счет чего? Одну шахту закрыли — № 24, как раз рядом с “Коммунарской”, и на базе этой шахты сделали маленький заводик по производству безалкогольных напитков, т. е. “Ситро”, “Квас” и т. д. А надо сказать, что в Донбассе с водой величайшая проблема, особенно летом. И доходы от этого “Ситро” полностью покрывали убытки от свиноводства. Зачем мне как начальнику комбината было этим заниматься? Но это действительно было самодостаточное хозяйство. Но опять-таки подчеркиваю: всё это было планово, все это было с позиций интересов государства — но не с позиций интересов Ахметова. Вот тот же “Комсомолец Донбасса” — я хотел сказать, почему обида. Было 25 лет шахте — хоть бы чёрт, дьявол пригласил. Я бы, конечно, не поехал… А основа в проекте заложена надежная.

— А как Вы перешли на работу в Госгортехнадзор?

— В свое время зав. угольного отдела обкома партии Тарасенко Василий Константинович, умнейший, порядочнейший человек, звонит — мы тебя записали в резерв на начальника управления Донецкого округа Госгортехнадзора. Я говорю: «Ну, зачем, это ж такая должность, что там всегда можно быть виноватым». Это было в 1972 году. Происходит какая-то авария, моего предшественника снимают, и меня переводят с начальника комбината начальником округа. Но чтобы заниматься безопасностью, нужно было преодолеть большой психологический барьер. Ведь мы привыкли к тому, чтобы давать больше — то, что было добыто сверх плана, уже сгорело. Нам говорили: “Давай еще!” А тут нужно было останавливать, надо было запрещать. А в подкорке давило — как же это потом восполнить?

— То есть любое выявленное нарушение безопасности — и шахта останавливалась?

— А еще хуже не остановить — произойдет авария. И я заметил: когда в Донбассе происходили крупные катастрофы — в целом по региону происходило падение добычи тысяч на 20–30 в сутки. И потом эти потери не восстанавливались. Потому что после катастрофы более активно работали надзорные органы и более осторожно начинали работать сами производственники. Так что не простая это работа. Практически не было ни одного выходного дня: то тут авария, то там неполадка. Я проработал в Донецком округе с 1972 до 1979 года, и это была колоссальная школа. Там было много и горнорудного производства, и металлургического, и химического — контролировалась вся промышленность. А потом, как было тогда принято, снова позвали в ЦК — иди в Москву. Но тогда этот психологический переход от хозяйственника к надзорному работнику у меня уже произошел. Я семь лет проработал, походил за трупами — все кладбища в Донецкой области, к сожалению, знал. Ну а здесь и масштабы, конечно, другие, и задачи другие. А теперь после меня было уже пять председателей Ростехнадзора — не знаю, что они делают, как разваливают — надзора нет. Но главное — что же будет дальше? Ну начнет промышленность работать — а система надзора развалена. Начнутся катастрофы, начнутся аварии.

— Когда несколько лет назад мы занимались вопросами безопасности олимпийской инфраструктуры в Сочи, то были у председателя Комитета Совета Федерации по природным ресурсам Виктора Петровича Орлова, бывшего министра геологии России. Я обратил его внимание на то, что сейчас нет единого подхода к безопасности в горной сфере, на что он сказал, что все шахты сегодня в частной собственности, и мы только выставляем лицензии на тендер — после того, как объект куплен, влиять на него мы не можем.

— Ну, Андрей, не мне тебе рассказывать — а горная полиция в Германии? Там ведь частная собственность?

— Да, там инспектор может прийти на любое предприятие в любое время и, в случае выявления нарушений, закрыть его. А у нас инспектора скорее всего и на порог не пустят.

— У нас действует лозунг: “Не кошмарьте бизнес!” А бизнес кошмарит страну.

— Марат Петрович, а как Вы видите перспективы Донбасса?

— Во-первых, меня беспокоит, что во главе этих процессов, которые там сейчас происходят, стоят совершенно незнакомые люди. Тот же Захарченко. Что это за люди, что у них за спиной? И какая у них программа? Ясно что вместе с украинским правительством они жить не будут. После того что те натворили, вместе жить очень тяжело. Но как жить, какую систему выстраивать? И главный вопрос: а кто же будет собственником? Вот я недавно был на конференции в Крыму, и даже удалось посетить родную деревню, где прошло босоногое детство — всё уничтожено. Выращивали табак, выращивали фрукты, выращивали овощи. Теперь гордость этой деревни — ослиная ферма. Ослов выращивают. Поэтому необходима программа и в Крыму, и в Донбассе. А что же будет после? Уголь, если они будут самостоятельными — их уголь, конечно, никакой конкуренции не выдержит. Ну, может быть, несколько шахт смогут существовать. Но в остальном в составе России в силу горно-геологических условий дешевого угля там не будет. Никогда. Угольная промышленность Донбасса всегда была дотационной. Но Донецкая область давала 21 % союзного производства стали, тяжелое машиностроение. А сейчас вся эта инфраструктура разрушена. Кто будет восстанавливать? Об этом же нужно думать уже сегодня. У Украины духу не будет восстановить то, что натворили. А у России? И опять же, возвращаясь к кадрам, хочется спросить: а кто же там будет все это делать? Потому что Донецкая область всегда отличалась высоким уровнем руководителей. Я имею в виду и партийных, и хозяйственных. Чтобы работать с Дегтярёвым, нужно было иметь о-го-го сколько за плечами. Не один министр вышел из Донецкой области. А что будут строить? Будут продолжать капитализм строить или будут переходить к каким-то другим формам собственности? Ведь за эти годы и кадры, и психология развалились. Сейчас кадры — как украсть, как обогатиться. А у нас и мысли такой не было. Мысль была одна — вот там надо горизонт построить, там надо завод поставить, там — здание, там — вентилятор. Вот об этом у нас мысль была. Была мысль только на развитие.

— Но, видимо, сейчас на первый план выступает национально-освободительная борьба с оккупантами, с киевской хунтой?

— В своё время первый бой неолиберализму дали английские шахтёры. Маргарет Тэтчер стала первым политиком в истории послевоенной Европы, развернувшей широкое наступление на права трудящихся. В 1984–1985 годах произошла грандиозная забастовка английских шахтёров против антинародной политики западных монополий. Так вот советские шахтёры тогда безвозмездно отработали один день в фонд помощи борьбе английских трудящихся. А сегодня, когда трудящиеся Донбасса сражаются за свою свободу, где помощь наших крупнейших угольных компаний, таких как “СУЭК”, “Мечел”, “Северсталь” и других? Где солидарность трудящихся? Поэтому моё мнение предельно простое: надо сделать детальный анализ состояния экономики после того, как в ней очень активно поработали по её разрушению “агенты влияния”. Определить пути её восстановления. В Донбассе в комбинате “Артёмуголь” управляющим треста работал Гольба Владимир Никитович, так он одному начальнику шахты говорил: “В том, что шахта выполняет план, ты не виноват”. Это можно отнести и к нашим руководителям правительства. Времени прошло достаточно, чтобы экономику направить в нужное русло. Для этого необходимо, чтобы во главе крупных подразделений стояли не менеджеры, а специалисты. Надо иметь в виду, что санкции — это надолго».

Коррозия стали

Воркутинский снег

Сединой на голову ложится,

Воркутинский снег

Он над жизнью падая кружится.

Воркутинский снег

Все дороги к дому заметает,

Воркутинский снег на висках не тает.

Юрий Алмазов

В народном сознании Воркута прочно укоренилась как один из самых узнаваемых гулаговских брендов: Крайний Север, вечная мерзлота, полярная ночь и экстремальная угледобыча. В самом деле, когда мы в 2009 году вместе с немецкими геофизиками из Эссена возрождали подземную сейсморазведку на воркутинских шахтах, к тому времени приватизированных «Северсталью», легендарный воркутинский горняк, заведующий лабораторией горно-подготовительных работ ОАО «Воркутауголь» Лев Митрофанович Гусельников рассказывал мне, что, когда он в 1956 году приехал в Воркуту с одним из первых десантов вольнонаемных, то его учителями в шахте были два немца: один коммунист, а второй — бывший эсэсовец. Были здесь и уголовники, и власовцы, и бандеровцы, и латыши из числа лесных братьев — за свои дела надо платить.

Но все, по словам Льва Митрофановича, понимали, что выжить здесь можно только совместно. Как говорил на каком-то своем съезде главный либеральный демократ Жириновский: «Когда я был в Воркуте — там птицы не летают. Не то, что человек не может жить — птицы не летают. Им не хватает кислорода, и нету пищи».

И по тундре, по железной дороге,

Где мчится поезд Воркута — Ленинград.

По тундре, по железной дороге,

Где мчится курьерский Воркута — Ленинград.

Но все это дела давно минувших дней. Уже в 1960-е годы, когда злобный Солженицын сочинял на диссидентских дачах свои небылицы, вся страна строила в Воркуте прекрасный современный город, настоящую «жемчужину Севера», уникальную полярную цивилизацию, «столицу мира» — эту эпопею можно сравнить разве что с освоением космоса. И песни стали иными:

Ту-ту, ту-ту, поезд мой идет на Воркуту,

Далеко родимая земля,

Сколько лет не видел я тебя,

Ту-ту, ту-ту, из Москвы я еду в Воркуту,

Сердце холоднее, чем земля,

Знаю, отогреешь ты меня.

В годы войны Воркута снабжала углем блокадный Ленинград, не дав городу на Неве замёрзнуть. Несмотря на сложность угледобычи, Воркута располагает уникальным коксующимся углем, намного превосходящим по качеству уголь Кузбасса или Донбасса. Воркутинские угли содержат серы всего 0,7 %, а донецкие — 3 %. Кокс из воркутинских углей получается с большей механической прочностью. Увеличение содержания серы всего на 0,1 % требует увеличения расхода кокса на 2 %. И если для выплавки одной тонны чугуна требовалось 599 килограммов кокса, выжженного из углей восточных районов СССР, то кокса из воркутинских углей требовалось всего 506 килограммов. Если в Кузбассе для добычи одной тонны коксующихся углей приходится попутно добывать две-три тонны энергетического топлива, то в Воркуте почти весь уголь пригоден для нужд чёрной металлургии.

В Воркуте находится самая глубокая в России шахта «Комсомольская» (1200 м) и самая производительная в Европе шахта «Воргашорская» (дает более 9 т угля в минуту). Поэтому если в советское время в Кузбассе шахтёры зарабатывали от 600 до 1000 руб. в месяц, то в Воркуте 600 руб. получал шофёр автобуса, а шахтеры — до 2 тыс. руб. в месяц и могли позволить себе слетать в Сочи выпить пива и вернуться назад — ведь было несколько прямых рейсов Воркута — Сочи.

Вот именно эту «бесчеловечную систему, ни во что не ставящую человеческую жизнь», ринулись уничтожать в 90-е годы поборники «рынка» и «прав человека». Из 12 воркутинских шахт семь были признаны «нерентабельными» и закрыты. Понятно, что закрытие происходило на деньги МВФ — устраняли конкурента. Но не только. Прицел уже тогда был взят на предстоящую приватизацию — ведь находящиеся на грани закрытия шахты можно скупить по дешевке, а потом, не тратясь на инвестиции, эксплуатировать по полной…

Так оно и случилось. В 2003 году ОАО «Воркутауголь» было куплено Мордашовым, владельцем металлургического холдинга «Северсталь». Собственно, ничего удивительного в этом нет: под коксующийся уголь Воркуты и строились сталелитейные мощности Череповца, причем строились всем миром и для народа — но владеет ими теперь безраздельно Мордашов. В результате, если в советское время приоритетом развития угольной промышленности были безопасность и социальная сфера, то теперь всё это было ликвидировано как убыточное. Новые владельцы «Воркутауголь» первым делом разогнали институты (например, ПечорНИИпроект) и экспедиции — сейчас в Воркуте безопасностью занимаются два человека. В шахту они, естественно, не ходят. Ликвидация аварий стала прерогативой МЧС, хотя там нет профессионалов с высшим горным образованием, одни менеджеры.

25 февраля 2016 года на шахте «Северная» на глубине 780 метров произошло два мощных взрыва. На тот момент под землей находились 111 человек. Из шахты был эвакуирован 81 горнорабочий, еще четверо обнаружены мертвыми. В горных выработках остались 26 шахтеров. Их поиски велись более трех суток, пока в ночь на 28 февраля не прогремел третий взрыв, который унес жизни еще шести человек, в том числе пятерых горноспасателей. После этого операция по спасению оставшихся под землей 26 горняков была приостановлена, а сами они были признаны погибшими. Шахту «Северная» было решено затопить.

«Вчера по ТВ я увидел главного нашего генерала Ростехнадзора Алёшина на приёме у Путина, который врал нашему президенту, сославшись на некий природный катаклизм, унесший 36 душ, — говорит Владимир Тихонов, бывший сотрудник Воркутинского отделения ВостНИИ. — Но он проговорился — он сказал, что лава ехала по пласту “Мощному”. Но пласта “Мощного” в поле шахты “Северная” отродясь не было. Там есть “Тройной” и “Четвёртый”, где-то “Пятый”. Следовательно, они полем шахты “Северная” начали отрабатывать поле злополучной шахты “Юр-Шор” — это та же лава, взорвавшаяся на “Юр-Шоре”, только с другой стороны. То есть они залезли на поле старой погашенной шахты без подготовительных работ — а это самоубийство. Но сам по себе газ, датчики — это ерунда. Даже если 5–6 % — он инертен, без механических воздействий извне газ безопасен. Электрооборудование выполнено в шахте таким образом, что оно не может искрить. Всё произошло из-за горного удара, который они спровоцировали, въезжая на поле шахты “Юр-Шор” и не подготовив его. А то, что скопление метана в куполах — это было всегда, на любой шахте Воркутского месторождения. И при нормальных условиях оно не мешало работе. А горные удары появились на соответствующих глубинах — 600–700 м. И источником всех этих бед является тяжелая кровля, внезапное обрушение и фрикционное искрение. Я работал на шахте “Комсомольская”, условия схожи, но там было глубже — и соответственно опаснее, чем на “Северной” и на “Юр-Шоре”. Но с этим успешно боролись, абсолютно успешно. И врать с экрана, что этот процесс неконтролируемый, что с горой не поспоришь — это ерунда полная. Двенадцать лет благодаря нам не было ни одной аварии с групповым исходом. А с 1992 года понеслась душа в рай. Союз рухнул. Такая структура, как горный надзор, тоже начала деньги зарабатывать. На “Комсомольской” мы делали простые вещи: помимо опережающих скважин делали гидроразрыв непосредственной кровли. Мощность песчаника была 30 м — впереди забоя, людей выгоняли из забоя. Там находился я и еще один человек, управляющий насосом 400 атмосфер — людей струей порвет сразу, если лопнет шланг. Ставили репера, контролировали усадку на подсвежении. А что касается Алёшина — он доложил, что на этот процесс мы не могли повлиять, или же его самого обманули псевдогорняки-менеджеры. Ну а Путину это понравилось. А на самом деле с горой можно бороться. Но сейчас никто не борется. Не хотят тратить время. А тут увидели — пласт “Мощный”, много угля — и без предварительных работ кинулись туда. Потому что на самой шахте “Северной” пласта “Мощного” никогда не было. Он был как охранный целик между шахтами “Юр-Шор” и “Центральная”. И виновные в этом есть. Такова правда».

Больше девяти месяцев вся страна, а в особенности Республика Коми, находилась, так сказать, в коме — все ждали ответа на вопрос: почему случился взрыв на воркутинской шахте «Северная»? И вот момент истины настал. В отношении генерального директора АО «Северсталь Менеджмент» (управляющая компания ПАО «Северсталь») Вадима Ларина возбуждено уголовное дело по части 5 статьи 291 Уголовного кодекса России («Дача взятки в особо крупном размере»), сообщило 30 ноября агентство ТАСС. Ларина обвинили в даче взяток руководителям надзорных органов в Коми и Воркуте в ходе проверок АО «Воркутауголь». Иначе говоря, те, кто должен отвечать за безопасность предприятий, за деньги скрывали нарушения этой безопасности, чтобы не мешать «Северстали» гнать добычу и делать свои миллиарды.

По версии следствия, в 2014–2016 годах руководитель Печорского управления Ростехнадзора Александр Гончаренко (в прошлом главный инженер шахты «Воргашорская», с которым мне приходилось вместе бывать в шахте. — А. В.), командир филиала «Военизированный горноспасательный отряд Печорского бассейна» Леонид Лобков и начальник Воркутинского отдела государственной инспекции труда Пётр Гильц получили от представителей «Воркутауголь» деньги за «попустительство по службе при проведении проверок». Гончаренко — не менее 810 000 рублей, Лобков — не менее 900 000 рублей, Гильц — не менее 1 млн рублей. В Сыктывкаре и Воркуте, по месту жительства фигурантов, прошли обыски. Во время визита следователей к Петру Гильцу его сын, воркутинский врач-нарколог, выпрыгнул в окно и пытался босиком в 25-градусный мороз убежать от правоохранителей. Пытаясь скрыться от силовиков, он избавлялся от улик, разбрасывая по улице наркотики. Впоследствии беглеца задержали.

«Фигурантам дела о коррупции предъявили обвинения. При первоначальных следственных действиях Александр Гончаренко признал вину в совершённом преступлении и дал признательные показания. Пётр Гильц и Леонид Лобков вину не признали», — уточняют в Следственном комитете по Республике Коми. В итоге Сыктывкарский суд на два месяца арестовал Гильца и Лобкова. Гончаренко заключили под домашний арест.

Возникает резонный вопрос: кто те самые лица, действовавшие в интересах «Воркутауголь»? Долго ломать голову не пришлось: взятки должностным лицам, по сведениям прокуратуры Коми, давали топ-менеджеры «Северстали». Следствие заявило, что бывший гендиректор АО «Воркутауголь» Вадим Шаблаков лично передал взятку Гончаренко в декабре 2015 года в Сыктывкаре, действуя по указанию гендиректора «Северстали» Ларина, который работал в «Северстали» с 2003 года. До него гендиректором «Северстали» был Алексей Мордашов, занимавший этот пост с 1996 года. В декабре 2014 года Мордашов занял пост гендиректора АО «Северсталь Менеджмент» — управляющей компании «Северстали». В конце апреля 2015 года «Северсталь» сообщила, что Мордашов покинет пост гендиректора АО «Северсталь Менеджмент» и возглавит совет директоров «Северстали». Гендиректором АО «Северсталь Менеджмент» стал Ларин, который до этого занимал в компании должности первого заместителя и директора по производству. В настоящее время, по данным следствия, Ларин скрывается в Лондоне.

Задержание руководства учреждений, призванных контролировать работу угледобывающего предприятия, говорит об одном: нарушения под землей были. Собственники шахты закрывали этот вопрос деньгами — откаты оседали в карманах нужных людей. Вот так становятся миллиардерами. «На безопасность не обращает внимания никто, — говорит Владимир Тихонов, — ни Мордашов, “золотой мальчик”, ни комиссия из центра — присылают Дворковича, не менее “золотого мальчика”. Специалистов как таковых нет или они молчат. Почему молчат? Потому что им запрещают говорить».

В 2009 году мы проводили испытания немецкой сейсморазведочной станции Summit II Ex, в том числе на шахте «Комсомольская», о которой уже упоминалось выше как самой глубокой и самой опасной. Как сказано на сайте «Северстали», в 1958 году было воплощено в жизнь смелое инженерное решение: объединить шахтные поля действующих 17-й, 18-й и 25-й шахт в шахту № 18 «Капитальная» (впоследствии — «Комсомольская»). Строительство «Комсомольской» закончилось 30 декабря 1976 года. Сегодня шахта работает на глубинах порядка 1100 метров и является самой глубокой шахтой России. Поле «Комсомольской» расположено на западном крыле Воркутской мульды на расстоянии 11 километров от Воркуты. По оценкам специалистов, запасов угля в шахтном поле хватит до 2018 года. 25 июня 2007 года на шахте «Комсомольская» произошел взрыв метановоздушной смеси в вентиляционном штреке 622-с пласта «Мощный» в районе сопряжения его с конвейерным штреком 432-с бис. Количество погибших в результате аварии составило 10 человек, позже в реанимации скончался еще один горняк.

В шахту мы спускались с помощью немецкой «кошки» — дизельной монорельсы. Предварительно на участке разведки остановили все работы и подняли оттуда всех горняков — поскольку, как это ни парадоксально звучит, взрывать предстояло во взрывоопасной среде. С нами были генеральный конструктор немецкой сейсмостанции Йенс Швейцер, ставший весьма популярным в Воркуте за неизменную любовь к пиву «Балтика № 5» и гениальные способности отремонтировать любую электронную аппаратуру, один из крупнейших немецких маркшейдеров, по происхождению иранский князь, профессор Годрат Рафат, геофизик Фолькер Шёпе, а из наших — главный инженер шахты Андрей Коваль, старейшие воркутинские геофизики Андрей Таранда и Богдан Довгаль, а также Лев Митрофанович Гусельников, который взял с собой бригаду «смертников» — буровиков, которые бурят разгрузочные скважины непосредственно при появлении горного давления. А нужно сказать, что на глубине на «Комсомольской» это давление ощущаешь буквально кожей — как говорят шахтёры, шахта «трещит».

Когда мы добрались до участка, где предстояло закладывать взрывчатку в шпуры, производить взрывы и регистрировать каналовые волны, распространяющиеся по угольному пласту, в соседнем штреке произошел обвал кровли. Установив аппаратуру и ожидая взрывников, я, Фолькер и Рафат решили посмотреть, что же там случилось. Картина была ужасной: огромный купол вывала в кровле и погребенный под грудой аргиллита и окаменевших деревьев проходческий комбайн. Как у Высоцкого:

Спустились в штрек,

и бывший зэк —

Большого риска человек —

Сказал: «Беда для нас для всех,

для всех одна:

Вот раскопаем — он опять

Начнёт три нормы выполнять,

Начнёт стране угля давать,

и нам хана».

Вдруг от группы шахтёров, устанавливавших временную деревянную крепь, отделилась фигура в одной фуфайке, с перекинутым за спину самоспасателем и направилась к нам. В тусклом свете шахтёрских ламп были заметны выбивавшиеся из-под каски светлые волосы и голубые глаза.

— Можно с вами поговорить? — спросил незнакомец.

— Na bitte! — ответили мы.

— Я немец, моя фамилия Эрнст. Родителей выслали сюда из Поволжья перед войной. У меня есть родственники в Дрездене, они звали к себе на ПМЖ — но я отказался.

— Warum denn? — Почему же Вы отказались? — перевел я ему.

— Мне 50 лет, здесь похоронены мои родители. У меня маленький ребенок, нужно кормить семью. А пенсия всего 13 тысяч. На коммуналку, Интернет, телевизор уходит больше 10 тысяч. Можно на такую пенсию прожить? Поэтому приходится работать.

Эрнст явно принимал всех нас за немцев и говорил начистоту, как за кружкой баварского пива. В самом конце разговора он как-то странно взглянул на нас и обронил:

— И запомните: в этой стране власть не у русских. Потому что иначе русские так бы не жили.

Тогда я ему не поверил. А год назад оказалось, что он был прав: власть в Коми (или, точнее, «в коме») принадлежит организованной преступной группе, руководил которой Вячеслав Гайзер — глава Республики Коми. Как он сам рассказывал: «Отец — из высланных немцев. Всю жизнь он проработал на шахте».

Но сын по стопам отца не пошел. Прямо как у Высоцкого:

Пророчество папашино не слушал Витька с корешем —

Из коридора нашего в тюремный коридор ушел.

Да он всегда был спорщиком, припрут к стене — откажется…

Прошел он коридорчиком — и кончил «стенкой», кажется.

Свой путь Гайзер начал, как и положено либералу, в 1991 году на посту заместителя управляющего Сыктывкарским филиалом банка «Менатеп» — того самого, который принадлежал Ходорковскому и на деньги которого была приватизирована нефтяная компания «Юкос». Причем «прихватизирована» она была в результате хитрых залоговых аукционов, когда в банке «Менатеп» правительство разместило $120 млн, которыми банк затем стал кредитовать государство — а оно не смогло расплатиться по этим кредитам и в декабре 1995 года «вынуждено» было передать «Юкос» группе «Менатеп» Ходорковского. Всё по-честному.

Ходорковского все же посадили, а Гайзер в феврале 2009 года вошел в «первую сотню» резерва управленческих кадров, находящихся под патронатом Президента Российской Федерации, который в 2010 году сделал его главой Республики Коми. Кроме того, Гайзер стал членом Высшего совета партии «Единая Россия».

3 сентября 2015 года Гайзер принял участие в официальном визите Владимира Путина в Китай, а через две недели был арестован. В отношении Гайзера и ещё 18 человек было возбуждено уголовное дело по статьям 210 (преступное сообщество) и 159 (мошенничество) УК РФ.

Утром 5 сентября 2016 года сотрудники ФСБ пришли с обысками в московский офис группы компаний Виктора Вексельберга «Ренова» на Малой Ордынке. По делу Гайзера задержали Бориса Вайнзихера — гендиректора компании «Т Плюс», входящей в холдинг «Ренова» Виктора Вексельберга, а также управляющего директора «Реновы» Евгения Ольховика. В розыск был объявлен гендиректор «Вымпелкома» (торговая марка «Билайн») Михаил Слободин.

По версии следствия, в течение 2007–2014 годов подозреваемые, действуя в интересах ЗАО «КЭС-Холдинг» (Комплексные энергетические системы, предшественник «Т Плюс»), передавали фигурантам уголовного дела «о преступном сообществе Гайзера» вознаграждение за установление максимально выгодных тарифов на тепло и электроэнергию в Коми. Общая сумма взяток достигает одного миллиарда рублей. Среди фигурантов дела так называемые финансисты-технологи Д. Москвин, А. Гольдман, В. Веселов, П. Марущак, А. Фаерштейн, Л. Либинзон, Н. Моторина, М. Хрузин и Борис Вайнзихер — один из соратников Анатолия Чубайса по РАО ЕЭС и крёстный отец реформы электроэнергетики России. В 2012 году он стал гендиректором «КЭС-Холдинга», который позднее был переформирован в энергетическую группу «Т Плюс» — крупнейшую российскую частную компанию. Компания представлена в 16 российских регионах, ее клиентами являются более 14 млн физических и более 160 тыс. юридических лиц. В период с 2003 по 2010 год «КЭС-Холдингом», позднее реорганизованным в «Т Плюс», руководил скрывающийся сейчас в Лондоне гендиректор «Вымпелкома» Михаил Слободин, входящий в состав совета директоров «Т Плюс».

Стоит отметить, что «Т Плюс» является владельцем ООО «Воркутинские ТЭЦ», оборудование которых, как потом выяснилось, находится в критическом состоянии, и под угрозой подготовка энергосистемы Воркуты к зиме. И это после страшного взрыва на шахте «Северная».

Сколько за эти годы шахт позакрывали, сколько душ погублено — не перечесть. По мнению Владимира Тихонова, необходим закон, обязывающий собственника, приобретшего горнорудное опасное предприятие, нести полную ответственность за его безопасность. Во всяком случае, пострадавшим нужно самим это дело форсировать — иначе никто не будет. Никому это не надо. В принципе можно дойти и до швейцарских судов, потому что тут нарушены права человека. Напрочь нарушены. Дело даже не в компенсациях, не сравнимых с тем, что пообещал дать Дворкович, — три копейки. Люди не должны быть мусором, мешающим нуворишам делать деньги.

1 мая 2016 года завершилась благотворительная акция по сбору средств для помощи родным и близким погибших на шахте «Северная» горняков и спасателей. Было собрано 4,6 млн рублей. По сообщению информационного агентства «Комиинформ», общий объём выплат компании «Северсталь» (владельца АО «Воркутауголь») семьям погибших, а также пострадавшим горнякам составляет 153 млн рублей (примерно 2,5 млн долларов). За это же время (примерно за первую половину 2016 года) владелец «Северстали» Мордашов прибавил к своему состоянию 3 миллиарда долларов и стал самым богатым олигархом России. На костях погибших шахтёров…

Когда-то давно Николай Анциферов (1930–1964), родом из Макеевки, поэзию которого высоко оценил Жан Поль Сартр, написал стихотворение «Уголь», которое мне хочется здесь привести:

Белый-белый снег в Москве упал.

С ребятней в снежки играет вьюга.

Подкатил к подъезду самосвал

И свалил на землю чёрный уголь…

Уголь! Я припомнил о былом.

Мы с тобой знакомы по забою.

Мы к тебе врывались напролом,

Мы тебя в глубинах брали с бою.

Уголь!

В сентябре расстались мы,

Потянуло к знаниям и книжкам…

Я стою и прячусь от зимы

В куцее осеннее пальтишко.

А зима — необыкновенно зла

К телу подбирается без спроса…

Дама с собачонкой подошла:

Крашеные ногти. Папироса.

Так, не молода и не стара.

Точно королева разодета.

Морщась, провздыхала:

— В глубь двора

Вы не перебросите… вот это?

— Уголь перебросить? Отчего ж,

С давних пор, знакомая работа… —

Взял лопату — и пропала дрожь,

И рубаха вымокла от пота.

Дама курит, жалуется мне:

Дескать, пёс-малюточка простужен,

Искупать советуют в вине.

Говорят, покой собачке нужен…

Мне какое дело до собак?

Но, хозяйку чтобы не сконфузить,

Головой киваю: дескать, так.

Мол, бедняга Бобик или Тузик.

Кончена работа.

Вытер пот.

Поясницу ломит без привычки…

Мне пятёрку дама подаёт:

— Вот — на чай, на курево, на спички… —

Я не смог её подачки взять:

Уголь с брюк отряхивал фуражкой.

Дама нервно: — Сколько можно ждать? —

И под ноги бросила бумажку…

Нет, я не тянулся за рублём,

Я ушёл с закушенной губою…

Уголь, я припомнил о былом.

Мы с тобой знакомы по забою!

26 августа 2016 года у поселка Северного в Воркуте был открыт гранитный мемориал в память о погибших шахтерах и горноспасателях на шахте «Северная» АО «Воркутауголь». В центре композиции находится плита с символическими орудиями шахтерского труда: каской, кайлом и шахтерской лампой. На гранитных плитах выгравированы портреты с именами 36 погибших мужчин и надпись: «Мы перед вами в скорби головы склоняем и души ваши, и сердца живыми вспоминаем».

Уголь падения

Любой из нас — ну чем не чародей:

Из преисподни наверх уголь мечем,

Мы топливо отнимем у чертей —

Свои котлы топить им будет нечем!

Взорвано, уложено, сколото

Чёрное надёжное золото.

Владимир Высоцкий

Чем сильнее наступление капитала на права трудящихся, тем больше раздражают власть имущих яркие образы героев труда советской эпохи, тем отвязней становится развернутая в средствах массовой информации лживая кампания по их дискредитации. Одним из таких оклеветанных советских героев является Алексей Григорьевич Стаханов, нарубивший в ночь с 30 на 31 августа 1935 года отбойным молотком 102 тонны угля при норме на одного забойщика 7 тонн, в 14 раз превысив эту норму и установив мировой рекорд.

Старт травле героя дала статья «Человек-молоток», опубликованная 21 июня 2003 года в «Московском комсомольце» с характерным подзаголовком: «Легендарный шахтёр Стаханов взял в жены девочку…» Умелой рукой редактора желтого издания детские воспоминания дочери шахтёра Виолетты Алексеевны, перемежающиеся с высказываниями никому не известных функционеров, создают образ некого зловещего монстра: «Всё это откровенно первый раз в жизни рассказала репортеру “МК” Виолетта Алексеевна… Наследница громкой фамилии признает, что ее отец бил зеркала в “Метрополе” и ловил там рыбок в бассейне».

Почин «комсомольцев» подхватили «газетчики». В статье «От забоя до запоя» 30 августа 2015 года «Газета. Ru» публикует летопись «взлета и падения» самого известного в СССР передовика производства: «К началу 1930-х… некоторым шахтёрам повезло получить отбойные молотки, с помощью которых они принялись устанавливать рекорды… К концу августа 1935 года парторга шахты Константина Петрова осенила идея — он решил дать Стаханову помощников, чтобы тот рубил уголь, не отвлекаясь: крепить стены шахты бревнами должны были его помощники… В 1936 году Стаханова отправили учиться во Всесоюзную промышленную академию, а вскоре он стал депутатом Верховного Совета СССР… В столице герой-забойщик подружился с сыном Сталина Василием и пустился во все тяжкие, за что его прозвали Стакановым. Однажды сотрудники НКВД, которые должны были везти Стаханова в Кремль, обнаружили его не только спящим в кресле, но и обмочившимся во сне. Увидев соль, выступившую на сапоге героя труда, один из провожающих отдал ему свои сапоги… После смерти Сталина звезда Стаханова закатилась. Не сложились у легендарного забойщика и отношения с Хрущёвым… Подходим, а Стаханов лежит там же, под забором, и у него мальчишки шарят по карманам, а один потом расстегнул штаны и стал на него мочиться. Мы отогнали их. Подняли Алексея Григорьевича и поволокли в дом…»

Из приведенных выше текстов видно, что их авторы хорошо ориентируются в физиологических отправлениях, но вряд ли когда-нибудь спускались в шахту. Об этом свидетельствуют пассажи типа «крепить стены шахты бревнами». И с чего они взяли, например, что шахтёры только и делали, что мечтали об отбойных молотках? Как раз наоборот: «Многие шахтеры отказывались на них работать, ссылаясь на шум, грохот, которые не дают возможности следить за поведением кровли. А проще говоря — обушок не подведет, а молотку нужен шланг, трубы, компрессор», — пишет Пётр Михайлович Лень, бывший помощник министра угольной промышленности СССР.

Тем более когда работают на крутом падении — то есть на угольных пластах, залегающих под углом более 30 градусов — иногда 50, иногда 90 — а бывает и опрокинутое залегание! Представьте себе такую лаву — то есть вертикальный столб угля высотой около 100 м. «Лава разрезана на восемь коротких уступчиков, а людей в ней полным-полно, — пишет в своей книге “Жизнь шахтёрская” (1975) сам Алексей Григорьевич Стаханов. — Один другому мешает. Молотком рубаешь самое большее три часа, а нам твердят — техника решает всё. Что ж она решает, если, пока ты крепишь за собой, она бездействует… Мы решили, что я буду переходить из уступа в уступ, а два крепильщика пойдут за мной следом».

Поэтому иначе как курьез невозможно воспринимать слова некого историка Никиты Соколова на телеканалах «Москва Доверие» и «Москва 24» холдинга «Москва Медиа»: «Нагнали коногонов, чтобы они загодя спустились в шахту, все было заранее подготовлено, было освобождено восемь забоев для одного работника». Да ведь забой как был, так и остался одним! А уж количество коногонов точно на скорость проходки не влияет.

В ночь на 31 августа 1935 года Алексей Стаханов, пройдя все восемь уступов, установил мировой рекорд, добыв 102 тонны угля. Поскольку вырубал уголь только он, то норма добычи была превышена в 14,5 раза — это зафиксировано в соответствующих документах Наркомата тяжелой промышленности. Поэтому неправа Виолетта Алексеевна, которая в интервью украинским СМИ как бы подтверждает версию о том, что, мол, работала бригада, а всю добычу записали на ее отца: «Отцу помогали отгребать уголь двое забойщиков. И идею о разделении труда забойщика — один рубит, два за ним отгребают — отец и парторг придумали».

На самом деле, на крутом падении «отгребать» уголь не нужно — он сам падает вниз на нижний уступ. Но чтобы работать 6 часов отбойным молотком почти в полной темноте над 100-метровой пропастью — для этого нужны физическая сила, ловкость, выносливость, а также умение читать угольный пласт, чтобы вырубать его по кливажу (мелкой трещиноватости). Ну и, как в футболе, партнеров нужно расставить умело. Ведь рекорд считается на отбойный молоток — и как ни крутись, а до Стаханова никто не смог нарубить больше. Здесь, как на футбольном поле: считается только гол, а забил ты его с пенальти или с игры — никого не волнует. Кто и как тебе подыграл, вся ли команда толпой бегала, или ты в одиночку обыграл защиту противника — дело десятое. Забил Пеле тысячу голов — и это рекорд на века.

Вся страна следила за сводками с трудового фронта, и 4 сентября в «Правде» появилась небольшая заметка «Рекорд забойщика Стаханова» такого содержания: «Сталино (ныне Донецк. — А. В.). 1 сентября (кор. «Правды»). Кадиевский забойщик шахты “Центральная-Ирмино” тов. Стаханов, в ознаменование 21-й годовщины Международного юношеского дня… за шестичасовую смену дал 102 тонны угля, что составляет 10 процентов суточной добычи шахты, и заработал 200 рублей (вместо обычных 20 рублей. — А. В.)».

Нарком тяжелой промышленности и опытный политик Серго Орджоникидзе сразу понял значимость рекорда Стаханова. 18 сентября вышел его приказ, в котором говорится: «Значительно лучшее использование механизмов, более полная загрузка рабочего дня на основе правильного разделения труда дали возможность тт. Стаханову, Дюканову и другим в несколько раз превысить установленные нормы выработки и в соответствии с этим увеличить свою заработную плату. Быстрое внедрение стахановского метода на всех шахтах крутого и пологого падения открывает как перед Донбассом, так и перед остальными угольными бассейнами путь к дальнейшему резкому повышению угледобычи и одновременно к увеличению заработной платы работников».

14 ноября 1935 года в Москве состоялось первое Всесоюзное совещание стахановцев промышленности и транспорта с участием членов Политбюро во главе со Сталиным. Оно стало сенсацией международного масштаба: впервые в истории власть напрямую обращалась к простому человеку труда. Открывая совещание, Серго Орджоникидзе сказал:

— То, что было до сих пор освещено «научными нормами», учеными людьми и старыми практиками, — эти наши товарищи стахановцы опрокинули вверх ногами, выбросили как устарелое и задерживающее наше движение вперед.

Алексей Стаханов в своем выступлении рассказал о новых высоких заработках шахтёров и подчеркнул:

— На шахте нашлись люди, которые не поверили моему рекорду, моим 102 тоннам. «Это ему приписали», — говорили они. Но тут пошел парторг участка Дюканов и дал за смену 115 тонн, а за ним комсомолец Митя Концедалов — 125 тонн. Тут уж им пришлось поверить!

Как впоследствии с гордостью вспоминал Алексей Стаханов, он, вчерашний темный батрак и пастух, выступал перед руководителями народа, а они его внимательно слушали. «А ведь и они вышли из народа», — пронеслось тогда у него в голове…

В заключительном слове Иосиф Виссарионович Сталин отметил, что источник стахановского движения кроется в советском общественном строе. «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится… Если бы у нас жилось плохо, неприглядно, невесело, то никакого стахановского движения не было бы у нас».

Спустя несколько дней Стаханова, Дюканова, Петрова, Концедалова, Машурова и еще многих стахановцев Донбасса наградили орденами Ленина и Трудового Красного Знамени. Здесь следует отметить, что в современных СМИ нередко можно встретить спекуляции такого типа: «Звание Героя Социалистического Труда Алексей Григорьевич получил лишь через 35 лет…» Но дело в том, что в 1935 году этого звания еще не существовало. Оно было установлено Указом Президиума Верховного Совета СССР 27 декабря 1938 года, а еще год спустя первым Героем Социалистического Труда стал Иосиф Виссарионович Сталин.

10 марта 1939 года открылся XVIII съезд ВКП(б), который подвёл итоги второй пятилетки как переходного периода от капитализма к социализму и наметил курс на создание условий для перехода к коммунистическому строительству. В резолюции съезда говорилось: «Развертывание социалистического соревнования и его высшей формы — стахановского движения — привело к мощному подъему производительности труда в промышленности, которая за вторую пятилетку увеличилась на 82 процента против 63 процентов по плану».

После вероломного нападения фашистской Германии на нашу страну для нужд фронта требовалось все больше стали, для выплавки которой необходим уголь. Алексей Григорьевич организует эвакуацию донецких шахтёров в Караганду, их распределение по шахтам этого бассейна, обеспечение жильём. Вскоре его назначают на должность заведующего шахтой № 31. «Редкий день я не спускался в шахту, — пишет Алексей Григорьевич. — Терпеливо изучал и контролировал работу каждого участка. Старался превращать каждый свой обход в действенный урок для шахтёров, давать зарядку стахановскому труду передовиков».

И здесь мы снова сталкиваемся с ложью либеральных СМИ. Уже цитировавшаяся выше «Газета. Ру» пишет: «К 1943 году, когда Стаханов провалил все показатели, его вызвали в Москву, где он возглавил наградной сектор Министерства угольной промышленности».

Однако в передовой статье «Социалистической Караганды» от 21 мая 1942 года читаем: «На шахте № 31 участок № 1 за 18 дней мая выполнил план добычи угля на 119 процентов. Коллектив участка крепко держит переходящее Красное знамя горкома партии». 17 июня 1942 года в заметке «Уголь сверх плана» та же газета сообщает: «Горняки шахты № 31, которой руководит Алексей Стаханов, с каждым днем увеличивают добычу угля. Навалоотбойщик 4-го участка т. Теймуратов свое производственное задание в мае выполнил на 200 процентов, а за 11 дней июня — на 218. Больше двух норм дает ежедневно т. Гурфов. На 175 процентов выполняет норму т. Омаров, полторы нормы — т. Касенов. Участок № 4, руководимый т. Бобыревым, ежедневно добывает 50–60 тонн угля сверх плана».

Одновременно Алексей Григорьевич защитил диплом в Московском горном институте, эвакуированном в Караганду, и был переведен в Москву в наркомат — в штабную команду наркома угольной промышленности. А шахте № 31 было присвоено имя «Стахановская».

Всё изменилось, когда Стаханов отказался участвовать в кампании по осуждению «культа личности» Сталина, развязанной Хрущёвым на ХХ съезде КПСС. «Никита Сергеевич к отцу плохо относился — может, потому, что его уважал Сталин? — вспоминает Виолетта Алексеевна. — Хрущёв вообще был невежественным человеком и порядком наломал дров в истории… Хрущёв сказал ему: “Твое место в Донбассе. Ты должен понять меня как шахтёр шахтёра”. Отец вспыхнул: “Какой ты шахтёр?!”» Кстати сказать, ту шахту в Донбассе, на которой якобы трудился Хрущёв, так и не нашли…

В 1957 году Стаханова отправили заместителем управляющего трестом «Чистяковантрацит» (ныне город Торез Донецкой Народной Республики). Семья с ним не поехала — кому же хочется из «Дома на набережной», где соседями были министр путей сообщения Бещев и Маршал Советского Союза Жуков, ехать в деревню?

Вспоминает Николай Иванович Панибратченко, директор шахты № 2—43, на которую в 1959 году был переведен Стаханов: «Такое назначение — скорее походило на высылку из Москвы… Стаханов имел мировую известность. В славе ему равных не было, может, сравнима она по высоте с первым космонавтом планеты Юрием Гагариным… Стаханов спускался в шахту, занимался вопросами производства. За помощью к нему шли как к депутату, хотя давно им не был, а он решал вопросы. Бывало, последнюю копейку отдаст. Утром спускается в шахту, идет на участки. Молодежь в восторге: Стаханов, Стаханов! Потом, смотрю, наберут водки и приглашают его в лесопосадку. Ищем на шахте, куда исчезла смена. Позвонил первому секретарю горкома Власенко. Передаю Стаханову: Власенко вызывает. Он говорит:

— Если ему надо, пусть приедет на шахту.

Власенко приехал:

— Ты чего так ведешь себя! Я тебя раскоммунистю!

А он отвечает, дословно:

— А с чего я буду к тебе ходить. Я в партию не поступал. Мне партбилет домой принесли по команде товарища Сталина.

— Верно, что Стаханов ходил с наганом?

— Точно так, он ходил с наганом. Орджоникидзе Серго ему подарил. Именная надпись выгравирована была. На шахте, в городе, все знали о нагане. Он носил его с собой, никогда не стрелял. Давал подержать… Конечно, он помогал шахте. Вагоны загрузят, а железная дорога не берет. Тогда он едет на станцию:

— Я — Стаханов, почему забраковали уголь? Я сейчас министру путей сообщения Бещеву позвоню. Я с Борис Павловичем на одной лестничной площадке живу…

— Говорят, он из бескорыстных — для людей всё, для себя ничего?

— Истинная правда. Жил один — ни жены, ни детей. В комнате кровать с металлической сеткой. На ней тонкое байковое одеяльце земельного цвета. Ни простыни, ни матраса. Вместо подушки фуфайка. Ни мебели, ни продуктов. Говорю ему:

— Что же так жилище запустил? Почему к нам не обратился? Надо, Алексей Григорьевич, поправить дело.

Вижу, смущается, бормочет:

— Хорошо, хорошо, Николай Иванович, спасибо тебе. — А сам чувствует неловкость. Мужик он совестливый был, честный. Здоровый ростом, красив лицом и телосложением, Стаханов располагал к себе простотой. Женщины липли, как осы на мед. Знакомых имел море, а близких друзей не было.

— Иосиф Виссарионович к нему присматривался, относился с симпатией. Не исключено, имел дальнейшие виды на него?

— Стаханов однажды мне рассказывал, как после совещания передовиков в Кремле Сталин пригласил его ночевать на подмосковную дачу. О чем они проговорили в ту ночь — можно только догадываться.

Дорвавшись до власти, Хрущёв мстил всем, кто входил в окружение Сталина. Даже само слово «стахановец» исчезло, его заменили словом «ударник». Но и Хрущёв канул в Лету — а вот Стаханов пережил сладкий миг возрождения своей легенды. Свидетелем этого памятного события был горняцкий писатель Николай Ефремович Гончаров. Уже после отставки «дорогого земляка Никиты Сергеевича» в Донецке решили собрать молодых ударников семилетки. Вот тут и вспомнили про «торезского сидельца». Придумали символическое действо: Стаханов вручит свой отбойный молоток самому талантливому молодому забойщику…

Стаханов сначала уперся: не поеду. Но все же к началу слёта его привезли из Тореза. Он был бледен и хмур, с лица исчезла знаменитая белозубая улыбка. Его пригласили в президиум, и он, неловко сутулясь, прошел в самый последний ряд. Но первый секретарь Донецкого обкома партии Владимир Иванович Дегтярёв вернул его оттуда и усадил впереди, рядом со старым другом — парторгом шахты «Центральная-Ирмино» Константином Петровым. Представляя гостей, Дегтярёв просто сказал — Алексей Стаханов…

«Мне было хорошо видно Стаханова, — пишет Гончаров. — Он сидел сгорбившись, не поднимая головы. Несколько секунд в огромном зрительном зале было тихо. Потом в одном порыве все поднялись со своих мест и оглушительно захлопали. Эти аплодисменты, к которым в зените своей славы знаменитый шахтёр привык, теперь, казалось, его ошеломили. Он все еще недоверчиво, медленно поднял голову и глянул в зал. И тогда уже стал не спеша подниматься. Наконец, и сам захлопал в ответном порыве, всё выше поднимая голову. Так состоялось первое после долгого перерыва явление Стаханова народу…»

После этого Алексей Григорьевич вновь стал желанным гостем в рабочей среде. Правда, иногда он по-прежнему предавался одиночеству. Хрущёвская травма сказывалась. Но телеграммы от его имени победителям соцсоревнования печатались и в такие дни…

Ему суждено было пережить и полное возвращение славы. В 1970 году Указом Президиума Верховного Совета СССР Алексею Григорьевичу Стаханову было присвоено звание Героя Социалистического Труда.

О тех временах вспоминает Людмила Дмитриевна — невестка Стаханова. Вместе со своим мужем Виктором они стали навещать Стаханова в Торезе: «Он был трудяга в повседневной жизни, — рассказывает она о Стаханове. — Утром встаем, а его уже нет, убежал на шахту, в профтехучилище, по делам. К нему, как в скорую помощь, обращались за помощью. Помогал людям. Никому не отказывался, добивался справедливости. Куда-то ехал, звонил, выступал в разных аудиториях. Утром встает, выпьет квасу, перекусит — и на шахту, а к обеду подавай белые грибы, любил, чтобы я готовила. Алексей Григорьевич любил выпить, расслабиться за столом, чтобы попеть, порассказывать анекдоты, повспоминать. С ним же интересно было, много чего знал. А вот валяться, хулиганить — не могло быть и речи. Он умел себя держать при крепком мужском здоровье в разных ситуациях с достоинством. А злые языки страшнее пистолета».

Георгий Амвросиевич Читаладзе, в прошлом генеральный директор объединения «Свердловскантрацит» на Луганщине, ныне академик, полный кавалер звания «Шахтёрская слава», орденов Ленина, Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, «Знак Почета», начинал свою трудовую деятельность в 1957 году в тресте «Чистяковантрацит» на шахте имени Лутугина. «Я работал в тот период начальником участка, — вспоминает Георгий Амвросиевич. — Стаханов как закрепленный за шахтой руководитель в дни повышенной добычи постоянно приезжал на шахту, встречался с инженерно-техническим персоналом и в рамках своей должностной инструкции оказывал ему практическую помощь. Причем не только на нашем предприятии, но и по всему тресту. На нем лежала работа добычных участков и вопросы материально-технического снабжения. Инженерно-технические работники шахты отзывались о нем очень хорошо. Я был секретарем комсомольской организации шахты и слушал его на городской комсомольской конференции. Он говорил о сложной обстановке в целом по нашему тресту и вдохновлял нас на ударный труд. В свое время, когда страна была на пике индустриализации, он своим примером показал, что в сложных горно-геологических условиях крутого падения можно давать повышенную добычу сверх той нормы, которая была установлена. Это был его рекорд, поскольку он делал основную работу. Тогда шел процесс обновления основных фондов, решались вопросы нового строительства, реконструкции, технического перевооружения. И его рекорд внес вклад во все эти три основных фактора. Он как бы поднял людей на это дело. У нас тогда работал Александр Кольчик, бригадир рабочих очистного забоя — это всесоюзный маяк. Мы в тот период выступили с инициативой социалистического соревнования за экономию государственных средств и снижение себестоимости добытого угля. Горняки бригады Кольчика решили экономить на каждой добытой тонне антрацита по 1 рублю. Впервые был применен циклический метод организации труда в лаве, за что бригада Кольчика получила звание бригады коммунистического труда. Это было реальным продолжением дела Стаханова, который проработал у нас до 1958 года и был переведен на шахту № 2—43 помощником главного инженера по производству. Мне по-прежнему приходилось с ним встречаться на заседаниях, раза два я слушал его выступления. У меня о нем остались только положительные впечатления. Я даже присутствовал, когда ему вручали Золотую Звезду Героя. Я тогда уже был директором шахтоуправления. Это был простой скромный человек, не выпячивал и нигде не говорил, что он Алексей Стаханов. После выхода известного Постановления правительства по развитию Донбасса и Ростовской области, где вопросы строительства, реконструкции и технического перевооружения финансировались на 100 процентов, угольная отрасль начала модернизироваться. Появилась новая шахтопроходческая техника, механизированные крепи высокой надежности в очистных забоях, что позволило снизить до минимума долю ручного труда как в очистных, так и в подготовительных забоях. Как пример творческого развития метода Стаханова в бытность Марата Петровича Васильчука, впоследствии председателя Госгортехнадзора СССР и России, начальником комбината “Шахтёрскантрацит” по его настоянию на крутом падении свыше 55 градусов нам удалось внедрить узкозахватный комбайн 2К-52Ш на полном обрушении на тумбах. Следует подчеркнуть, что тогда по технике безопасности комбайны на крутом падении разрешались только до 35 градусов. Начальник инспекции и спрашивает меня — на каком основании вы работаете комбайном на падении свыше 55 градусов? А Марат Петрович тем временем уже стал начальником Донецкого горного округа Госгортехнадзора СССР. Я начальнику инспекции и отвечаю: “Слушай, спроси начальника округа…” В итоге если до этого лава давала 400–500 т, то после внедрения комбайна — 1100–1200 т в сутки. А победителей не судят! Вот вам пример новаторства, творческого развития идей Стаханова».

А тем ретивым писакам, которые хорошо разбираются в сплетнях и грязном белье, я бы посоветовал прежде, чем прикасаться к теме святого шахтёрского труда, подумать, кто они сами и благодаря кому живут в сильной независимой стране.

Планета Лубянка

Площадь, что ныне зовется «Лубянка»,

Просит вернуться, как мать-сирота!

Так не хватает там строгой осанки,

Той, что в народе зовут «красота».

Феликс Дзержинский, Вы честности Витязь!

Силы духовной источник святой!

Просит Россия: «Вернитесь, вернитесь!» —

Встаньте на площади бронзой литой!

Владимир Данилов

Феликс Эдмундович Дзержинский вошел в историю как один из самых бескомпромиссных и самоотверженных защитников угнетенных масс, как рыцарь революции — наряду с такими героями, как Спартак или Че Гевара. Он поражает своей цельностью — и в то же время он буквально соткан из противоречий. Судите сами: потомственный дворянин и сторонник диктатуры пролетариата, узник царских тюрем и глава правоохранительных органов республики, убежденный католик в детстве и последовательный атеист в зрелые годы, недоучившийся вольнодумец и созидатель, руководитель народного хозяйства страны, карающий меч революции и любящее сердце, кумир детворы. Попробуем разобраться в этих загадках и понять диалектику формирования личности этого выдающегося человека, опираясь на самые последние исследования и материалы, хранящиеся в архивах семьи Дзержинских.

Феликс Эдмундович происходит из древнего дворянского рода польского герба Сулима, известного как минимум с 1410 года. Он родился в Виленской губернии Российской империи на территории нынешней Беларуси в семье надворного советника Эдмунда-Руфина Дзержинского, выпускника Петербургского университета, который преподавал в Мариинской женской гимназии (1868–1873) и Таганрогской классической мужской гимназии (1873–1875). Среди его учеников был и Антон Павлович Чехов, что подтверждается сохранившейся работой Чехова по математике. Мать Феликса Елена Игнатьевна Янушевская была дочерью профессора Петербургского железнодорожного института. В семье было девять детей, и когда в 1882 году отец умер от туберкулёза, Феликсу было 5 лет, старшей из сестёр — 12, а самому младшему — год с небольшим. Однако Елена Игнатьевна создала все условия для развития детей при материальной поддержке своей матери. Впоследствии Феликс писал: «Мама наша бессмертна в нас. Она дала мне душу, вложила в неё любовь, расширила мое сердце и поселилась в нем навсегда». Именно мама со старшей сестрой Альдоной подготовили Феликса к поступлению в 1-ю Виленскую мужскую гимназию в 1887 году.

В то время по всей Белоруссии и Литве царскими жандармами, чиновниками и учителями преследовалось без разбора всё польское и католическое, что, естественно, не могло не вызывать протеста в пылкой душе будущего революционера. Первые годы учебы, по воспоминаниям самого Дзержинского, он даже мечтал об «уничтожении всех москалей». Перелом произошел в 1894 году, когда он познакомился с идеями марксизма и увидел в них практический способ достижения справедливости на земле. Оставшись в 1896 году без матери, он окончательно выбирает путь профессионального революционера.

В начале 1897 года его как агитатора направляют в Ковно (Каунас) — промышленный город, где, как он сам пишет в своей автобиографии 1921 года, ему «пришлось войти в самую гущу фабричных масс и столкнуться с неслыханной нищетой и эксплуатацией, особенно женского труда. Тогда я на практике научился организовывать стачку». Во второй половине того же года его арестовывают и высылают на 3 года в Вятскую губернию, откуда он бежит на лодке и в 1899 году возвращается в Вильно, а затем перебирается в Варшаву.

В феврале 1900 года его снова арестовывают и содержат сначала в X павильоне Варшавской цитадели, а затем в Седлецкой тюрьме. Отсюда он пишет своей сестре Альдоне Эдмундовне замечательные письма: «Я возненавидел богатство, так как полюбил людей, так как я вижу и чувствую всеми струнами своей души, что сегодня… люди поклоняются золотому тельцу, который превратил человеческие души в скотские и изгнал из сердец людей любовь. Помни, что в душе таких людей, как я, есть святая искра… которая дает счастье даже на костре» (8 октября 1901 года).

«Я всей душой стремлюсь к тому, чтобы не было на свете несправедливости, преступления, пьянства, разврата, излишеств, чрезмерной роскоши, публичных домов, в которых люди продают свое тело или душу или и то и другое вместе; чтобы не было угнетения, братоубийственных войн, национальной вражды… Я хотел бы обнять своей любовью все человечество, согреть его и очистить от грязи современной жизни…» (начало ноября 1901 года).

В своей автобиографии Феликс Эдмундович отмечает: «В 1902 году выслали на пять лет в Восточную Сибирь. По дороге в Вилюйск летом того же года бежал на лодке из Верхоленска вместе с эсером Сладкопевцевым. <…> Поселяюсь в Кракове для работы по связи и содействию партии из-за кордона. С того времени меня называют Юзефом».

Во время революции 1905 года «Юзеф» возглавил первомайскую демонстрацию, был членом военно-революционной организации. В июле 1905 года его арестовывают в Варшаве, но в октябре освобождают по амнистии после царского манифеста 17 октября 1905 года.

В 1906 году в Стокгольме на 4-м («Объединительном») съезда РСДРП Дзержинский знакомится с Лениным и Сталиным и входит в ЦК РСДРП в качестве представителя от социал-демократии Польши и Литвы. В августе — октябре он работает в Петербурге.

Именно тогда, в мрачные годы реакции, последовавшей за Первой русской революцией, в народе укореняются прозвища «Николай висельник» и «Столыпинский галстук». В указе Столыпина «Об учреждении военно-полевых судов» от 19 августа 1906 года говорится: «В местностях, объявленных на военном положении… когда учинение лицом гражданского ведомства преступного деяния является настолько очевидным, что нет надобности в его расследовании, предавать обвиняемого военно-полевому суду… разбирательство дела производится при закрытых дверях… приговор… не позже суток, приводится в исполнение».

В 1910 году в Берлине выходят «Заметки публициста о смертной казни» Владимира Галактионовича Короленко, которые высоко оценил Лев Толстой. «Висѣлица опять принялась за работу и еще никогда, быть можетъ со времени Грознаго, Россія не видала такого количества смертныхъ казней. Среди обычныхъ рубрикъ смертности (отъ голода, тифа, дифтерита, скарлатины, холеры, чумы) нужно отвести мѣсто новой графѣ: “отъ висѣлицы”, — пишет Короленко. — Всѣмъ еще памятно то одушевленіе, съ которымъ шли на смерть приговоренные къ казни или разстрѣливаемые безъ суда въ первомъ періодѣ нашей “революціи”. Такъ умирали интеллигентные люди, молодыя дѣвушки, желѣзнодорожные рабочіе, матросы. Теперь многое измѣнилось, и по мѣрѣ того, какъ смертная казнь превратилась въ будничное бытовое явленіе — отъ нея удаляется и обволакивавшее ее прежде одушевленіе. <…> Казнены уже въ Россiи ТЫСЯЧИ человѣкъ. Военное провосудіе по большей части совершается стремительно и, пока старая мать бредетъ пѣшкомъ или тащится на заморенной кляченкѣ, — дѣло часто бываетъ кончено».

В конце 1906 года Дзержинского в четвертый раз арестовывают в Варшаве, но в июне 1907 года освобождают под залог. В апреле 1908 года Феликс Эдмундович был арестован в пятый раз и заключен в X павильон Варшавской цитадели, где он и написал свой «Тюремный дневник», который открывается прекрасным призывом к борьбе: «Где выход из ада теперешней жизни, в которой господствует волчий закон эксплуатации, гнета, насилия? Выход — в идее жизни, базирующейся на гармонии, жизни полной, охватывающей все общество, все человечество; выход — в идее социализма, идее солидарности трудящихся. Эта идея уже близится к осуществлению, народ с открытым сердцем готов ее принять. Время для этого уже настало. Нужно объединить ряды проповедников этой идеи и высоко нести знамя, чтобы народ его увидел и пошел за ним. … Правительство убийц не наладит порядка, не повернет жизнь в старое русло. Не пропадет даром пролитая кровь ни в чем не повинных людей, голод и страдания народных масс, плач детей и отчаяние матерей — жертвы, какие должен нести народ, чтобы преодолеть врага и чтобы победить».

5 июня 1908 года Дзержинский записал в своем дневнике: «Кто живет, тот должен умереть, а кто умел так любить жизнь, сумеет и умереть, не отравляя отчаянием своих последних минут. И если бы нашелся кто-нибудь, кто описал бы весь ужас жизни этого мертвого дома, борьбы, падений и подъема духа тех, кто замурован здесь, чтобы подвергнуться казни, кто воспроизвел бы то, что творится в душе находящихся в заключении героев, а равно и подлых и обыкновенных людишек, что творится в душе приговоренных, которых ведут к месту казни, — тогда жизнь этого дома и его обитателей стала бы величайшим оружием и ярко светящим факелом в дальнейшей борьбе. И поэтому необходимо собирать и сообщать людям не простую хронику приговоренных и жертв, а давать картину их жизни, душевного состояния, благородных порывов и подлой низости, великих страданий и радости, несмотря на мучения; воссоздать правду, всю правду, заразительную, когда она прекрасна и могущественна, вызывающую презрение и отвращение к жертве, когда она сломлена и опустилась до подлости. Это под силу только тому, кто сам много страдал и много любил; только он может раскрыть этот трепет и борьбу души, а не те, кто пишет у нас некрологи».

В последний день уходящего 1908 года Дзержинский подводит итоги прожитому и размышляет: «Тюрьма лишила меня очень многого: не только обычных условий жизни, без которых человек становится самым несчастным из несчастных, но и самой способности пользоваться этими условиями, лишила способности к плодотворному умственному труду… Столько лет тюрьмы, в большинстве случаев в одиночном заключении, не могли пройти бесследно. Но когда я в своем сознании, в своей душе взвешиваю, что тюрьма у меня отняла и что она мне дала, — то хотя я и не могу сказать, что объективно перевесило бы в глазах постороннего наблюдателя, но я не проклинаю ни своей судьбы, ни многих лет тюрьмы, так как знаю, что это нужно для того, чтобы разрушить другую огромную тюрьму, которая находится за стенами этого ужасного павильона. Это не праздное умствование, не холодный расчет, а результат непреодолимого стремления к свободе, к полной жизни. Там теперь товарищи и друзья пьют за наше здоровье, а я здесь один в камере думаю о них: пусть живут, пусть куют оружие и будут достойны того дела, за которое ведется борьба».

18 февраля 1909 года в дневнике есть такая запись: «На месте казни установлены постоянные, а не временные виселицы. Обреченных ведут уже отсюда со связанными ремнем руками. Вешают одновременно до трех приговоренных. Когда их больше, вешают троих, остальные тут же ожидают своей очереди и смотрят на казнь товарищей».

А вот как встретил Феликс Эдмундович праздник: «Прошел день 1 Мая. Празднования в этом году не было. А у нас ночью с 1-го на 2-е кого-то повесили. Была чудесная лунная ночь, я долго не мог уснуть. Мы не знали, что недавно был суд и что предстоит казнь. Вдруг в час ночи началось движение на лестнице, ведущей в канцелярию, какое обыкновенно бывает в ночь казни. Пришли жандармы, кто-то из начальства, ксендз; потом за окном прошел отряд солдат, четко отбивая шаг. Все, как обыкновенно. Оказалось, что повесили рабочего-портного по имени Арнольд. Так прошло у нас 1 Мая».

11 июля Дзержинский делает следующую запись: «Во время казни ведется теперь подробный протокол, как вел себя обреченный, записываются его слова, отмечаются стоны и предсмертное хрипение. Делается это с “научной” целью».

16 июля Феликс Эдмундович пишет: «Рогов оставил следующее письмо: “Дорогие товарищи! Я осужден за дела, в которых я не принимал ни малейшего участия. Но какое до этого дело правительству палачей и вешателей? Случилось то, что уже повторялось не раз, то, что встречается на каждом шагу в государственной жизни современной России. Преступление, преступление и преступление. А жертвой этих преступлений является пролетариат, и самые сознательные его сыны. Настоящий момент — момент застоя в нашем движении, и в этот момент я хочу сказать вам несколько слов со своей теперешней трибуны — из камеры смертников: за работу, товарищи! Пора! Давно пора! Пусть совершаемые теперь преступления побудят вас усилить борьбу, которая не может прекратиться. С этой верой я сойду в братскую могилу у крепостного вала. С горячей верой в наше будущее, с верой в нашу победу, с возгласом: “Да здравствует революция! Да здравствует социализм!” Прощайте все, все!”»

Приговоренный к вечному поселению в Сибирь, Дзержинский был сослан в село Тасеевку Енисейской губернии, откуда спустя семь дней после прибытия бежал в конце 1909 года. 23 июня 1911 года у его супруги — Софьи Сигизмундовны, также профессиональной революционерки — в варшавской женской тюрьме «Сербия» родился сын Ян. Однако увиделись они лишь спустя 8 лет — в то время Дзержинский уже был председателем ВЧК. Он встретил семью на перроне, отвез домой, а сам сразу же уехал на службу. Квартирка у Дзержинского состояла из одной комнаты, в которой стояли стол и две кровати…

1 сентября 1912 года Дзержинского вновь арестовывают в Варшаве, судят за побег с поселения и присуждают к трем годам каторги. В 1914 году, после начала Первой мировой войны, его вывозят в Орёл на каторгу, то есть теперь он постоянно закован в кандалы, а затем пересылают в Москву, где в 1916 году судят за партийную работу периода 1910–1912 годов и прибавляют еще 6 лет каторги. Проведя в общей сложности в заключении 11 лет, имея 20-летний стаж нелегальной работы, Феликс Эдмундович выходит на свободу лишь 1 марта 1917 года, после того как Февральская революция смела самодержавие вместе с царем. Однако власть в стране захватили оголтелые либералы и демократы, сформировавшие Временное правительство из представителей правой буржуазии и крупных помещиков, ликвидировавшие спецслужбы в лице Штаба отдельного корпуса жандармов и Департамента полиции, запустившие процессы децентрализации и разложения государственной власти, в том числе и в армии, откуда только с июня по октябрь 1917 года дезертировало более двух миллионов солдат. Стали создаваться сепаратистские движения в Польше, Финляндии, Украине, Закавказье и Сибири, которые стремились выйти из бывшей империи. Октябристы, кадеты и поддерживающие их меньшевики и эсеры бросили страну в лапы криминальной буржуазии и поставили перед угрозой германской оккупации. И лишь после этого на первый план политической борьбы выступили большевики, выражавшие интересы рабочих, крестьян и широких народных масс.

Сергей Герасимович Уралов так вспоминает свою первую встречу с Дзержинским: «День, о котором идет речь, был особенным: в Московский Совет привезли политзаключенных, освобожденных из Бутырской тюрьмы. Среди них был и Феликс Эдмундович Дзержинский. Его высокий рост и тонкие черты болезненно-бледного лица сразу привлекли внимание всех присутствующих. Рукоплескания, бесконечное “ура”, крепкие рукопожатия и объятия друзей, слезы радости сопровождали прибывших, пока они поднимались на второй этаж».

На VI съезде РСДРП(б), проходившем с 8 по 16 августа 1917 года в Петрограде, Дзержинский был избран членом ЦК партии большевиков, участвовал в заседании ЦК, принявшем решение о вооружённом восстании, был введён в состав Военно-революционного центра. 25 октября (7 ноября) 1917 года в 22.45, в разгар начавшегося в Петрограде вооруженного восстания, в Смольном открылся II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, который учредил и сформировал временное рабочее и крестьянское правительство — Совет Народных Комиссаров (СНК) во главе с Лениным, в состав которого из-за отказа левых эсеров вошли только большевики (остальные партии, кроме левых эсеров и большевиков, покинули съезд). Правительству сразу же пришлось столкнуться с всеобщим бойкотом (саботажем) чиновников, представленных Комитетом спасения Родины и Революции, который 28 октября 1917 года потребовал от большевиков отказаться от власти, и Петроградским союзом госслужащих, который 29 октября призвал своих членов к всеобщей забастовке. В ноябре в ней приняли участие банки, почта, телеграф, типографии, аптеки, с 12 ноября — Министерство путей сообщения. 1 декабря в Москве прошёл Всероссийский продовольственный съезд, постановивший не отгружать продовольствие в Петроград. Но особенно болезненной для большевиков стала забастовка Госбанка и Государственного казначейства, окончательно парализовавшая работу нового правительства. Начинается подготовка к всеобщей забастовке служащих по всей стране.

В этих условиях правительство идет на чрезвычайные меры. В него включают семерых представителей партии левых эсеров, возглавивших, в частности, наркоматы земледелия, юстиции, почт и телеграфов. Следует отметить, что социальной базой левых эсеров было трудовое крестьянство, имевшее более глубокие корни вооруженной борьбы против засилья помещиков и чиновников, нежели большевики. К концу 1917 года левые эсеры отстаивали идеи общины, построенной на принципах самоуправления и национального равенства. Как впоследствии Мао Цзэдун и Че Гевара, основной формой борьбы они видели революционное народное восстание, партизанскую войну (герилью) против любого правящего класса капиталистов, помещиков, чиновников и олигархов, независимо от их национальной принадлежности — будь то русские, немцы, американцы или японцы. Поэтому именно левые эсеры ускорили создание регулярной Красной Армии и принципиально нового аппарата подавления сопротивления свергнутых эксплуататорских классов — Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией и саботажем, которая была создана по предложению Ленина при СНК 20 декабря 1917 года. Ленин называл ВЧК «нашим разящим орудием против бесчисленных заговоров, бесчисленных покушений на Советскую власть со стороны людей, которые были бесконечно сильнее нас».

C момента своего создания и до роспуска в 1922 году ВЧК объединяла в себе сыскные, следственные, судебные, исполнительные и законодательные функции, что безусловно диктовалось условиями открытой внешней и внутренней контрреволюционной борьбы против молодой Советской республики. Председателем ВЧК был назначен большевик Феликс Эдмундович Дзержинский, а заместителем председателя — левый эсер Александрович (Пётр Александрович Дмитриевский). Именно он возглавил Отдел по борьбе с преступлениями по должности — коррупцией и саботажем. Дзержинский говорил об Александровиче: «…Права его были такие же, как и мои, имел право подписывать все бумаги и делать распоряжения вместо меня. У него хранилась большая печать… Александровичу я доверял вполне. Работал с ним все время в Комиссии, и всегда почти он соглашался со мною, и никакого двуличия не замечал».

Тем временем Германия, воспользовавшись ослабленностью России внутренним саботажем и контрреволюцией, переходит в наступление и угрожает Петрограду. 21 февраля 1918 года было принято и на следующий день опубликовано постановление СНК, в котором говорилось: «Чтоб спасти изнуренную, истерзанную страну от новых военных испытаний, мы пошли на величайшую жертву и объявили немцам о нашем согласии подписать их условия мира. Наши парламентеры 20 (7) февраля вечером выехали из Режицы в Двинск, и до сих пор нет ответа. Немецкое правительство, очевидно, медлит с ответом. Оно явно не хочет мира. Выполняя поручение капиталистов всех стран, германский милитаризм хочет задушить русских и украинских рабочих и крестьян, вернуть земли помещикам, фабрики и заводы — банкирам, власть — монархии. Германские генералы хотят установить свой “порядок” в Петрограде и в Киеве. Социалистическая республика Советов находится в величайшей опасности». В постановлении, призывающем мобилизовать все силы на борьбу с врагами, говорилось: «Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления. Социалистическое отечество в опасности! Да здравствует социалистическое отечество! Да здравствует международная социалистическая революция!»

В ходе Брестских переговоров среди большевиков оформляется оппозиция в лице «левых коммунистов», призывающих к немедленному экспорту революции в другие страны и выступающих против мира с империалистическими державами. В группу «левых коммунистов» вошел и Дзержинский. «Левые коммунисты» призывали к полному уничтожению банков, отмене денег, децентрализации государственного и хозяйственного управления, были против привлечения к работе буржуазных специалистов, в том числе из царской армии и охранки.

Среди «левых коммунистов» были такие известные революционеры, как Куйбышев, Урицкий, Арманд, Коллонтай, Фрунзе, Ярославский, Бухарин, Радек, Бокий, Уншлихт, Землячка, Косиор, Штернберг и другие, — но не было Троцкого, что с самого начала делает несостоятельным тезис о том, что Дзержинский якобы был троцкистом и боролся против Ленина.

3 марта 1918 года в Брест-Литовске был подписан сепаратный мирный договор между Советской Россией и Центральными державами (Германией, Австро-Венгрией, Османской империей и Болгарским царством), продавленный Лениным. Он ознаменовал собой поражение и выход Советской России из Первой мировой войны. Вскоре ЦК левых эсеров приговорил к смерти немецкого посла графа фон Мирбаха. Там рассчитывали, что после этой акции Германия разорвет Брестский мир и начнет военные действия против России, а возмущенные этим немецкие рабочие свергнут кайзера. В качестве исполнителя выбор пал на 18-летнего «романтика революции», левого эсера Якова Блюмкина, которого Александрович назначил в ВЧК на должность начальника специально созданного для него немецкого отделения контрразведывательного отдела по наблюдению за охраной посольств. Готовясь к теракту, Блюмкин написал «Письмо к товарищу», своего рода предсмертную записку: «Черносотенцы-антисемиты с начала войны обвиняют евреев в германофильстве, и сейчас возлагают на евреев ответственность за большевистскую политику и за сепаратный мир с немцами. Поэтому протест еврея против предательства России и союзников большевиками в Брест-Литовске представляет особое значение. Я, как еврей, как социалист, беру на себя совершение акта, являющегося этим протестом».

6 июля 1918 года Блюмкин явился в посольство Германии якобы для обсуждения судьбы племянника посла, которого арестовала ВЧК. Блюмкина сопровождал фотограф того же отдела ВЧК, также левый эсер Николай Андреев. Около 14 часов 40 минут Блюмкин несколько раз выстрелил в посла, а Андреев, убегая, кинул в гостиную две бомбы. Посол погиб на месте, а нападавшие скрылись. Убийство фон Мирбаха послужило сигналом для вооружённого левоэсеровского мятежа.

После получения известия об убийстве графа фон Мирбаха Александрович отправляется в отряд Попова в Покровские казармы для участия в заседании ЦК партии левых эсеров, захватив с собой все наличные деньги ВЧК, которые он передает в партийную кассу. Александрович лично разоружил прибывшего для ареста Блюмкина Дзержинского и его охрану, заявив Дзержинскому: «По постановлению ЦК партии левых эсеров, объявляю вас арестованными».

Около 18 часов Александрович в сопровождении членов ЦК партии левых эсеров приехал в здание ВЧК на Лубянке, где арестовал заместителя Дзержинского Мартына Лациса. Однако на следующий день, при активном участии латышских стрелков и в результате артиллерийского обстрела главного штаба восставших в Трёхсвятительском переулке, где в это время находился и арестованный Дзержинский, мятеж был подавлен. Александрович был арестован и в ночь на 9 июля 1918 года расстрелян «за измену служебному долгу» в числе 13 активных участников мятежа. Блюмкин, также приговоренный к расстрелу, скрылся.

В августе 1918 года Дзержинский лично руководил ликвидацией заговора западных дипломатов. Он послал недавно поступивших на службу в ВЧК Яна Буйкиса и Яна Спрогиса в Петроград с заданием проникнуть в антисоветское подполье под видом представителей некой московской контрреволюционной организации. Чекистам через английских матросов удалось познакомиться с руководителем заговора, британским военно-морским атташе в России Фрэнсисом Кроми, к которому в начале марта 1918 года был прикомандирован Сидней Рейли, числившийся в картотеке британской разведки под кодовым именем S.T.-1 (настоящее имя Соломон Розенблюм, место рождения Одесса). Перебравшись в Москву, Рейли легко и свободно вербовал советских служащих (в том числе и секретаршу ЦИК Ольгу Стрижевскую) и получал от них нужные ему документы, в том числе свободный пропуск в Кремль по подлинному удостоверению сотрудника ЧК на имя Сиднея Релинского. Атташе Кроми отправил чекистов в Москву к Рейли с письмом к главе британской миссии Роберту Локкарту, профессиональному разведчику, который хотел установить контакты с командирами латышских стрелков. В Москве после совещания с Дзержинским и Петерсом было решено «подсунуть» Локкарту командира артиллерийского дивизиона латышской дивизии Эдуарда Берзина, выдав его для солидности за полковника. 14 и 15 августа Берзин встречался с Локкартом, а затем с Рейли, который передал Берзину 1 млн 200 тыс. рублей в качестве платы за свержение латышскими полками советской власти в Москве (для сравнения: зарплата Ленина составляла тогда 500 рублей). 30 августа было совершено покушение на Ленина и убийство в тот же день председателя Петроградской ЧК М.С. Урицкого. В ответ на это ВЦИК объявил «красный террор». Чекисты штурмом взяли британское посольство в Петрограде и арестовали заговорщиков. Фрэнсис Кроми, затеявший стрельбу, был убит. Ночью 1 сентября у себя на квартире в Москве был арестован Локкарт, а 3 сентября 1918 года газета «Извѣстія Всероссійскаго Центральнаго Исполнительнаго Комитета Совѣтов Крестьянских, Рабочих, Солдатских и Казачьих Депутатов и Московскаго Совѣта Рабочих и Красноармейских Депутатов» опубликовала официальное сообщение: «Ликвидирован заговор, руководимый британско-французскими дипломатами, во главе с начальником британской миссии Локкартом, французским генеральным консулом Гренаром, французским генералом Лавернем и другими, направленный на организацию захвата, при помощи подкупа частей советских войск, Совета Народных Комиссаров и провозглашения военной диктатуры в Москве».

Впечатляет и операция по ликвидации так называемого Тактического центра. За спиной заговорщиков стояла английская разведка SIS в лице ее резидента Пола Дьюкса, скрывавшегося в своих донесениях под псевдонимом S.T.-25. Чекисты установили его еще в июне 1919 года. Современный английский исследователь Филипп Найтли пишет: «SIS засылала своих лучших агентов, свободно говоривших по-русски и хорошо знающих страну и ее народ, в Москву и Петроград, предоставив им практически неограниченную свободу действий в создании агентурных сетей, финансировании контрреволюционной деятельности и возможность делать все ради уничтожения большевистской заразы еще в зародыше… Основными сотрудниками SIS, действовавшими в России, были Сидней Рейли, Джордж Хилл, Сомерсет Моэм, работавший также на американцев, и Пол Дьюкс. Сюда же мы отнесем и Роберта Брюса Локкарта, агента британской дипломатической службы в Москве, который, не будучи офицером SIS, принимал активное участие в ее деятельности в России».

С выходом частей Юденича к Петрограду контрреволюционеры планировали поднять восстание в городе. Сигналом к выступлению должен был послужить взрыв бомбы, сброшенной с аэроплана на Знаменскую площадь. Перед чекистами встала задача обезвредить опаснейший заговор. Операцию по его ликвидации лично возглавил приехавший в Петроград Феликс Эдмундович Дзержинский. На допросе один из заговорщиков подтвердил, что организация непосредственно связана со штабом Добровольческой армии Московского района, которая считает себя частью Добровольческой армии Деникина. Участники заговора разбиты на подразделения, есть и разведка. Во главе штаба стоит Всеволод Васильевич Ступин, начальник 6-го уставного отделения Всеглавштаба Красной Армии, а бывший начальник Ступина — руководитель оперативного отдела Всеглавштаба С.А. Кузнецов снабжал Деникина и Колчака особо ценными секретными документами. Деникин планировал взять Москву до зимы и уже заготовил «Приказ № 1» о расстрелах большевиков и «Воззвание к населению Москвы». Срок контрреволюционного выступления в Москве был намечен на 21 сентября 1919 года, когда войска Деникина подойдут к Туле.

Но накануне, 19 и 20 сентября, чекисты нанесли упреждающий удар и ликвидировали заговор. 23 сентября газета «Извѣстія Всероссійскаго Центральнаго Исполнительнаго Комитета Совѣтов Крестьянских, Рабочих, Солдатских и Казачьих Депутатов и Московскаго Совѣта Рабочих и Красноармейских Депутатов» опубликовала список из 67 главных организаторов заговора. В общей сложности было арестовано около 700 участников контрреволюционных организаций.

В последнее время было опубликовано немало прекрасных исторических работ, в которых строго документально доказано, что заговоры контрреволюции — это вовсе не выдумки ВЧК. Достаточно хотя бы бегло пробежать глазами прекрасное исследование Э.Ф. Макаревича «Заговор профессоров. От Ленина до Брежнева» (М., 2017), чтобы убедиться в этом.

«Я вижу будущее, — писал Дзержинский сестре Альдоне 15 апреля 1919 года, — и хочу и должен сам быть участником его создания… Задумывалась ли ты когда-нибудь, что такое война в ее действительных образах? Ты отталкивала от себя образы разорванных снарядами человеческих тел, раненых на поле боя и воронов, выклевывающих глаза у еще живых людей. Ты отталкивала эти страшные картины, ежедневно стоящие у нас перед глазами. Меня ты не можешь понять. Солдата революции, борющегося за то, чтобы не было на свете несправедливости, чтобы эта война не отдала на растерзание победителям-богачам целые многомиллионные народы. Война — ужасная вещь. На нас двинулся весь мир богачей. Самый несчастный и самый темный народ первым встал на защиту своих прав — и дает отпор всему миру. Хотела б ли ты, чтобы я оставался в стороне? Альдона моя, ты не поймешь меня, поэтому мне трудно писать. Если б ты видела, как я живу, если б ты мне взглянула в глаза — ты бы поняла, вернее, почувствовала, что я остался таким же, как и раньше».

На посту председателя ВЧК Дзержинский добился преобразования этого органа из гражданского учреждения в централизованную военную организацию, в основе которой лежали принципы единоначалия и система боевых приказов. В сентябре 1920 года все сотрудники ВЧК были приравнены к военнослужащим Красной Армии. В итоге молодая республика смогла выйти из Гражданской войны, сохранив почти всю территорию Российской империи — и в этом безусловно немалая заслуга чекистов. Согласно новейшим архивным данным, за три года из четырех органами ВЧК были расстреляны 17 тысяч человек, причем в основном за уголовные преступления (без учета Кронштадтского мятежа). Исследование протоколов заседаний чрезвычайных комиссий свидетельствует о том, что применение высшей меры наказания было скорее исключением, чем правилом.

Первая мировая и Гражданская войны оставили в наследство молодой Советской республике не только голод и разруху, но и детскую беспризорность. По стране скиталось около 7 миллионов бездомных детей. 27 января 1921 года при ВЦИК была создана комиссия по улучшению жизни детей. Председателем комиссии был назначен Дзержинский. Он сам нередко в ночные часы, по пути с Лубянки в свою квартиру в Кремле, лез в котлы для плавки асфальта и вытаскивал оттуда чумазых малышей и подростков. Созданные в большом количестве детские дома, «дома ребенка», детские коммуны, колонии, интернаты и другие меры дали свои результаты. Количество беспризорных и безнадзорных детей в стране резко сокращалось. Многие из них впоследствии стали известными учеными, писателями, инженерами, геройски защищали нашу страну в годы Великой Отечественной войны.

Подтверждением этому являются замечательные строки поэта и переводчика Павла Железнова (1907–1987), члена Союза писателей с 1935 года, в прошлом беспризорника и вора по кличке «Цыган», воспитанника Трудовой коммуны ОГПУ № 1:

Давным-давно призвал друзей Дзержинский

всем бедам и невзгодам вопреки

спасать ребят от беспризорной жизни,

как тонущих спасают из реки.

А нас тогда тонуло миллионы,

и надо было доставать со дна

подростков, нарушающих законы,

на клички поменявших имена.

Кто нам помог, ни в чём не упрекая,

зажёг у нас в душе огонь живой?

Чекисты —

люди с чистыми руками,

горячим сердцем, хладной головой!

И по каким бы мы ни шли дорогам,

какую б ни набрали высоту,

спасибо им, чекистам-педагогам,

за справедливость,

чуткость,

доброту!

Может быть, это простое совпадение, но памятник Дзержинскому был воздвигнут там, где высятся здания не только госбезопасности, но и универмага «Детский мир», построенного в 1953–1957 годах как часть архитектурного ансамбля площади Дзержинского по проекту архитектора Алексея Душкина. Строительство курировал сам Анастас Иванович Микоян. Универмаг «Детский Мир», открытый 6 июня 1957 года, стал самым большим детским магазином в СССР и первым торговым сооружением, сделанным по мировым стандартам. Памятник Дзержинскому по проекту скульптора Евгения Вучетича — автора ансамбля-памятника советскому воину-освободителю в берлинском Трептов-парке и ансамбля героям Сталинградской битвы на Мамаевом кургане — был открыт 20 декабря 1958 года в День чекиста.

Был ли Дзержинский троцкистом? Обычно ссылаются на вырванную из контекста цитату из стенограммы заседания Военного совета при наркоме обороны 2 июня 1937 года, где Сталин констатирует наличие в стране военно-политического заговора и далее переходит к раскрытию некоторых заблуждений внутрипартийной борьбы. Он говорит, что нельзя записывать кого-то в троцкисты лишь на основании того, что тот однажды голосовал за Троцкого — пусть даже Дзержинский активно поддержал Троцкого против Ленина в каком-то вопросе. «Скажу больше, — говорит Сталин. — Я знаю некоторых нетроцкистов, они не были троцкистами, но и нам от них большой пользы не было. Они по-казенному голосовали за партию. Большая ли цена такому “ленинцу”? И наоборот, были люди, которые топорщились, сомневались, не все признали правильным и не было у них достаточной доли трусости, чтобы скрыть свои колебания, они голосовали против линии партии, а потом перешли на нашу сторону». Таким образом, Сталин на примере данного весьма частного спора о милитаризации профсоюзов в 1921 году полностью снимает с Дзержинского всякие обвинения в троцкизме и считает его надежным товарищем. Да так оно и было — уже через год Дзержинский поддержал Сталина в споре с Лениным по вопросу устройства СССР. Сталин и Дзержинский считали, что республики должны входить в состав Союза как автономные образования, и вместе выступали с этой инициативой. К сожалению, прошло положение Ленина, и спустя полвека Союз рухнул.

По решению партии Дзержинский, сохраняя за собой пост председателя ОГПУ, последовательно взваливает на свои плечи все новые и новые тяжелые обязанности по реанимации российской экономики. В 1921 году он был назначен наркомом путей сообщения. Собрав лучших и опытнейших специалистов железнодорожного транспорта, наладив дисциплину и контроль, он сумел преодолеть систему хищений и бесхозяйственности на железных дорогах страны и организовать их нормальную работу. А с 2 февраля 1924 года Дзержинский стал еще и председателем ВСНХ, то есть главой всего народного хозяйства молодого государства. На этот пост его рекомендовал лично Сталин.

Дзержинский разработал очень интересную «локомотивную» программу, суть которой заключалась в немедленном развертывании паровозостроения в Советском Союзе. По абсолютно справедливому и обоснованному мнению Феликса Эдмундовича, программа дала бы возможность полностью загрузить паровозостроительные заводы, что в свою очередь резко подтягивало за собой другие, смежные производства. А для них нужен металл, соответственно паровозостроение требует опережающего развития металлургии. На базе интенсивного роста металлургической промышленности появляется возможность резко интенсифицировать металлообрабатывающую промышленность, а соответственно насытить рынок металлоизделиями, обеспечить доходность государственной промышленности, обзавестись оборотными средствами и сделать остро необходимые для восстановления основного капитала промышленности накопления. Образно говоря, Дзержинский решил сделать паровоз локомотивом советского экономического роста. Сталин безоговорочно поддержал его план, который позволял решить главную политическую задачу — сбросить экономическую власть крестьянства путем создания крупных товарных производств, основанных на крупномасштабном применении машин и оборудования, произведенных на советских заводах. Отсюда главным методом решения этой задачи становилась индустриализация, то есть сосредоточение управления промышленностью в одном штабе и концентрация государственного капитала в едином промышленном бюджете.

С присущей ему энергией Дзержинский активно включился в гигантскую работу по экономическому преобразованию страны и достиг, без преувеличения, фантастических результатов. Когда он возглавил ВСНХ, в СССР выплавлялось 1,55 млн т чугуна, 1,62 млн т стали, производилось 1,40 млн т проката. По состоянию на 20 июля 1926 года, когда Дзержинского не стало, выплавка чугуна составила 2,20 млн т, стали — 2,91 млн т, производство проката — 2,26 млн т. То есть рост составил соответственно 70,4, 55,8 и 61,8 %!

Следует указать, что загрузка заводов в 1926 году впервые превысила уровень 1913 года, составив 101 %. Более того. В том же году СССР вышел на 7-е место по выплавке чугуна и на 6-е место по выплавке стали в мире. Уже в 1926 г., т. е. через 2 года, на долю СССР приходилось 3,2 % мировой выплавки стали!

И еще об успехах Дзержинского в сфере экономики. Именно в этот период под его руководством в ОГПУ была разработана высокоэффективная система борьбы с экономическими преступлениями, функции которой были возложены на Экономическое управление ОГПУ. Одновременно в это же время были заложены первые камни в фундамент ставшей впоследствии чрезвычайно мощной научно-технической разведки СССР, сыгравшей колоссальную роль в развитии экономики и росте оборонного могущества Советского Союза.

Дзержинский был ярым противником бюрократии, ее методов управления государством и экономикой, всеми силами стремился изжить бюрократический «паралич жизни» и, по его выражению, «неслыханную возню со всевозможными согласованиями». Он выступил за развитие мелкой частной торговли, за то, чтобы поставить частного торговца «в здоровые условия», защитив его от произвола чиновников. Его труды не пропали даром. До марта 1953 года в СССР существовал развитая система частного предпринимательства, насчитывавшая, по разным оценкам, от 114 до 142 тысяч частных предприятий различных организационных форм (в основном артели и кооперативы) и частных предпринимателей (почти аналог современного ИП). Эта система давала 6 % национального ВВП! Причем не только в гражданских отраслях экономики, но и в сфере оборонного производства и даже в прорывных, наукоемких отраслях. Например, во время ВОВ частники производили знаменитые автоматы ППШ. Первые советские телевизоры были произведены также частниками. И что особенно важно, так это то, что система функционировала со столь ясным порядком регистрации и прозрачного, понятного налогообложения, что не было никаких препятствий для развития частной инициативы.

Не пользуясь никакими привилегиями, отличаясь подлинным аскетизмом во всем, вплоть до отказа от личной охраны и питания в одной столовой с рядовыми сотрудниками, Феликс Эдмундович работал по 18 часов в сутки. Эдуард Эррио, премьер-министр Франции, дал Дзержинскому такую характеристику: «Золото всех тронов мира не могло отклонить Дзержинского от предначертанной цели. Перед его моральной чистотой порой склоняют головы даже его непримиримые враги». Кстати сказать, Эдуард Эррио выступал за дружбу с Советским Союзом, посещал СССР в 1922, 1933 и 1945 годах, незадолго до своей смерти писал: «Я был другом русских. Наша дружба не была чем-либо омрачена, хотя я ни в коей степени не являюсь коммунистом… Но я считаю, что наша дружба с Советским Союзом необходима для поддержания прочного мира». В августе 1933 года, посетив СССР, он заявил, что все сообщения о голоде на Украине являются большой ложью и выдумкой нацистской пропаганды.

Но успехи Советского Союза, в том числе и лично Дзержинского, приводили в бешенство Троцкого и возглавляемую им оппозицию. Именно они организовали травлю Дзержинского на всех уровнях. Однако Дзержинского поддерживал Сталин, а этот тандем был Троцкому не по зубам. В конце концов, поняв невозможность сломить его сопротивление, Троцкий принял решение отравить Дзержинского. Во время пленума ЦК ВКП(б) 20 июля 1926 года у Феликса Эдмундовича стало плохо с сердцем. В начавшейся суматохе кто-то быстро убрал стакан с водой, из которого во время выступления пил Дзержинский. Так что никаких следов не осталось.

Но остались родственники. Я и сегодня дружу с Владимиром Михайловичем Дзержинским — внучатым племянником Железного Феликса, внуком его старшего брата Станислава, причем по мужской линии. После того как в 1991 году вандалы снесли памятник на площади Дзержинского, заковали его в цепи и бросили на пустыре у Крымского моста, Владимир Михайлович — сам по профессии военный летчик — буквально своими руками отскребал дорогую фигуру своего предка, добивался реставрации памятника и сейчас «Железный Феликс» восстал из пепла на зло врагам.

Владимир Михайлович, потомственный дворянин, занимается родословной семьи Дзержинских с 90-х годов.

— Мы нашли много документов, фотографий и, главное, родственников. Только за границей проживает более 20 семей, — рассказывает он. — Эту работу мы начали вместе с Феликсом Яновичем Дзержинским — к сожалению, ныне покойным. Наше родовое имение находится в Минской области Беларуси и называется Дзержиново. Трое братьев Феликса Эдмундовича закончили университеты, были высокообразованными людьми. Двое из них участвовали в Сопротивлении. Казимир и его жена Люция под чужими именами были внедрены в гестапо, три года действовали в 15 км от усадьбы, но были выданы немцам и казнены, а усадьба сожжена. Та же судьба постигла и Владислава, известного врача-невролога. В свое время, еще до создания ВЧК, он так резко выступал против революционных преобразований, что попал под расстрел — Феликс Эдмундович лично подписал приговор. Однако Ленин, узнав об этом, вычеркнул его брата из списка, сказав Феликсу: «Надо больше работать с семьей». А вот немцы в 1942 году расстреляли Владислава. Наша семья чтит память всех братьев. 11 сентября 1957 года в Ивенце в Белоруссии открылся первый музей, куда было передано более 600 предметов. После того как имение Дзержиново в 2004 году было восстановлено по инициативе руководителей спецслужб России, Беларуси и Украины, часть этих экспонатов была передана в Музей-усадьбу Дзержиново. Сейчас КГБ Беларуси проводит там торжественные мероприятия — встречи ветеранов, посвящение в чекисты.

— А каким запомнился родственникам юный Феликс?

— Он родился в красивейшем месте — в окружении лесов, на берегу реки. Естественно, одежда быстро изнашивалась, и ему покупали новую. Но он вновь приходил домой в поношенной и на удивленные вопросы отвечал: «Я поменялся со сверстниками — они больше нуждаются в этом». А когда он учился в школе, то отдавал завтраки бедным детям.

— Наверное, помимо обостренного чувства справедливости нужно отметить и его смелость — как он, например, повел себя во время левоэсеровского мятежа 6 июля 1918 года в Москве.

— Да, после убийства германского посла фон Мирбаха Блюмкиным он лично явился в левоэсеровский штаб ВЧК и, угрожая расстрелом на месте, потребовал немедленной выдачи Блюмкина. При этом он сам был арестован и взят левыми эсерами в заложники. Это поступок. Мне приходилось бывать в Бутырской тюрьме — там есть музей, а в нем раздел, посвященный Дзержинскому, где хранятся записки с его словами, что в тюрьме должны работать не черствые, не жестокие по отношению к заключенным люди.

— Наверное, благодаря этим качествам — смелости, любви к людям, самопожертвованию, абсолютной преданности делу — его и назначили председателем ВЧК? Ведь Феликс Эдмундович и по сей день пользуется непререкаемым авторитетом среди работников спецслужб, от которых нередко можно услышать: «Мы — дети Дзержинского».

— Я думаю, когда Владимир Ильич Ленин на заседании Совнаркома предложил кандидатуру Феликса Эдмундовича, он сделал этот выбор сознательно, зная Дзержинского как преданного делу борца, прекрасно разбиравшегося в людях, знал его личную смелость и стойкость — ведь, проведя столько лет в застенках, этот человек не сломался и не очерствел в душе. Благодаря этому он и стал председателем ВЧК.

— Видимо, Ленин был уверен, что, встав во главе могущественной организации, выполняющей карательные функции по отношению к врагам революции, Дзержинский не будет злоупотреблять данной ему властью, не будет использовать ее в личных целях.

— Так оно и было. Более того, многие из арестованных контрреволюционеров и заговорщиков, будучи арестованными, стремились попасть на допрос именно к нему. Потому что знали, что Дзержинский справедлив и во всем разберется. А в апреле 1919 года, когда был сильный голод, Совнарком издал постановление о добровольной сдаче золота и драгоценностей для закупки хлеба. Находясь в тот момент в имении Дзержиново, он собрал все семейные драгоценности и сдал государству — в семейном архиве хранится его письмо старшей сестре Альдоне, в котором он пишет, что не мог поступить иначе, так как закон для всех одинаков. Как-то в один из вечеров он приехал к своей сестре Ядвиге, проживавшей в Москве. И та, зная, что брат плохо питается и болен, сделала ему оладьи. Он спросил, где она купила муку. Ядвига созналась, что купила у спекулянтов. В ту же секунду Феликс Эдмундович схватил тарелку и вместе с оладьями выбросил в окно. То есть он требовал и от семьи неукоснительно соблюдать революционную законность. Однажды, когда он находился на лечении в Кисловодске, его посетила делегация горцев, которая, зная, что ему требуется улучшенное питание, привезла ему баранью тушу и бочонок меда. Он поблагодарил горцев и попросил их отдать все в расположенный напротив детский сад детям. Это произвело такое сильное впечатление на жителей Кисловодска, что они до сих пор вспоминают об этом случае.

— А каким образом, не имея необходимого образования, ему удалось возглавить народное хозяйство и добиться колоссальных успехов?

— Ты знаешь, мы, родственники, думаем, что помогла природная одаренность, которая была привита его родителями, благоприятная наследственность. Ведь его лозунг «Чистые руки, горячее сердце, холодная голова» применим не только к работе спецслужб — это формула и успеха хозяйственников, наделенных высоким чувством государственности. Актуален он и в наше время как формула для преодоления чиновничьего беспредела и коррупции. Отсюда умение подбирать кадры, правильно расставлять людей, грамотно ставить им задачи.

— Но тогда напрашивается вывод: если человек столько сделал для страны, полностью отдав себя людям, почему же они так неблагодарно обошлись с его памятью? Не следует ли исправить эту ошибку и вернуть памятник на свое место?

— Феликс Эдмундович был строг, но справедлив. За 18 дней до своей внезапной смерти он писал в правительство, что он против проводимой политики — против засилья чиновников, раздутых штатов, бумажной волокиты, пренебрежения к людям. И в этой же записке он поднимает вопрос неоправданных репрессий и ненужной жесткости проводимого курса. То есть как раз то, в чем его сегодня обвиняют — он с этим, наоборот, боролся. И это подтверждено документально. А на последнем пленуме, после которого у него случился инфаркт, он говорил, обращаясь к аудитории: «Я никогда не щажу себя, я всегда говорю правду». То есть человек этот был кристально чистым. Он переживал за людей, чтобы не было ни бедности, ни угнетения, ни национальной вражды, чтобы страна была сильной. Поэтому после его смерти его имя присваивалось улицам, заводам, коллективам, а в 1958 году было принято решение об установке памятника Дзержинскому в центре Москвы на площади Дзержинского. И до 1991 года этот памятник работы выдающегося архитектора Евгения Викторовича Вучетича прекрасно вписывался в архитектурный ансамбль площади. Памятник имеет огромную художественную ценность, поскольку был занесен в список ЮНЕСКО. Незаконный демонтаж памятника в 1991 году был первым ударом по развалу Советского Союза, за которым последовали колоссальные потрясения и бедствия для населения страны. По результатам многочисленных опросов москвичей, процентов 70–80 выступают за возвращение памятника на Лубянку. Следует подчеркнуть, что это не будет возвращением к прошлому. Это будет напоминанием правоохранительным органам строго соблюдать заповедь Железного Феликса: «Чистые руки, горячее сердце, холодная голова».

Кулачный бой

Себе, себе… только и знаешь «себе» да «за что». Эх, темный ты человек. Бая собакой называешь, а сам баем хочешь стать. Наберешь батраков, будешь их нагайкой лупить. Будешь. Это, брат, марксизм, от него никуда не денешься… наука.

«Свой среди чужих, чужой среди своих»

Начавшаяся в СССР индустриализация требовала огромного количества хлеба, хлопка и другой сельхозпродукции. Однако частный сектор и индивидуальные хозяйства не были заинтересованы в быстром приросте хлебозаготовок. Напротив, они стремились всеми силами препятствовать этому, чтобы сохранять высокие цены на рынке и держать деревню под своим контролем.

О кулаках со времён «перестройки» принято говорить с придыханием «как о лучшей части российского крестьянства», «динамичных и предприимчивых» крестьянах. На самом же деле это была наиболее беспринципная и жестокая часть крестьянства. Большая часть кулаков делала своё состояние не на труде, а на самом гнусном ростовщичестве и подлой эксплуатации попавших в трудное положение соседей.

Знаменитый русский агрохимик Александр Николаевич Энгельгардт писал в своих письмах из деревни («Из деревни: 12 писем», 1872–1887), что среднестатистический кулак «землей занимается так себе, между прочим, не расширяет хозяйства, не увеличивает количества скота, лошадей, не распахивает земель. У него все зиждется не на земле, не на хозяйстве, не на труде, а на капитале, на который он торгует, который раздает в долг под проценты. Его кумир — деньги, о приумножении которых он только и думает. Капитал ему достался по наследству, добыт неизвестно какими, но какими-то нечистыми средствами».

Министр земледелия и государственных имуществ Российской империи Алексей Сергеевич Ермолов в своей книге «Неурожай и народное бедствие» (1892) пишет: «Однажды задолжав такому ростовщику, крестьянин уже почти никогда не может выбраться из той петли, которою тот его опутывает и которая его большею частью доводит до полного разорения. Нередко крестьянин уже и пашет, и сеет, и хлеб собирает только для кулака… Эти самые опасные его элементы, как пиявки высасываюшие последние соки народного благосостояния и находящие себе тем более раздолья и поживы, чем беднее и обездоленнее крестьяне».

Важной статьей дохода кулака была сдача в аренду сельскохозяйственного инвентаря и тяглового скота. Понятно, почему с такой ненавистью кулак относился к тракторам и портил их при первой возможности. Начиная с 1924 года кулацкий террор и вредительство быстро шли по нарастающей. Это был открытый вызов советской власти. Рост терактов происходил за счет активного противодействия хлебозаготовкам и был направлен прежде всего против деревенского актива, участвующего в их проведении. В 1929 году в стране значительно выросло число убийств коммунистов, активистов, учителей, милиционеров и трактористов. Так, если в 1926 году было зафиксировано 711 терактов, то в 1927 — 901, в 1928–1027, а в 1929 — уже 8278.

В конце концов власть в лице местных Советов начала принимать решительные меры — началось целенаправленное разрушение сложившейся сетевой мафиозной структуры кулаков и лишение её материальной базы, т. н. раскулачивание. Первоначально кулакам предоставлялось право занятия соседних неудобных земель (они выселялись на «кочки» и «песочки»). При этом участились поджоги, поэтому крестьяне настойчиво просили чекистов полностью ликвидировать «также и семейства кулаков, так как без этого колхозы все равно сгорят» (ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 835. Л. 40–42).

В органах ОГПУ на местах в следственном и оперативном производстве были заведены дела на 56 429 человек. Стало очевидным, что в деревне идет сращивание бывших белогвардейских элементов, главарей банд и кулаков, что представляло собой серьезную угрозу для советской власти. 30 января 1930 года вышло постановление ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации».

Для организации бесперебойной отправки выселяемых создавались сборные пункты. При отправке им в обязательном порядке предлагалось брать с собой топоры, пилы, лопаты, плотницкие инструменты, по возможности хомуты и шлеи, а продовольствия — из расчета на месяц, общим весом не больше 5—30 пудов на семью. Расселяли кулаков небольшими группами в поселках под управлением комендантов (так называемые трудовые поселки), именуя их при этом «спецпереселенцами» (до 1934 года) и «трудпоселенцами» (1934–1944 гг.). Управлялись спецпоселки спецкомендатурами, во многих случаях фактически являвшимися неформальными низовыми органами советской власти на местах.

Июньский 1931 года пленум ЦК констатировал завершение коллективизации в основных зерновых районах СССР. К сентябрю 1931 года массовые операции по выселению кулацких семей были прекращены. По данным члена комиссии по определению потерь населения АН СССР доктора исторических наук Виктора Николаевича Земскова, который опирается на рассекреченные архивы МВД и МГБ, имеющее широкое хождение в западной советологии утверждение, что во время коллективизации 1929–1932 годов в СССР погибло 6–7 млн крестьян, не выдерживает критики. В 1930–1931 годах в «кулацкую ссылку» было направлено немногим более 1,8 млн крестьян, а в начале 1932 года их там оставалось 1,3 млн. Убыль в 0,5 млн приходилась на смертность, побеги и возвращение по реабилитации. За 1932–1940 годы в «кулацкой ссылке» родилось 230 258, умерло 389 521, бежало 629 042 и возвращено из бегов 235 120 человек. Причем с 1935 года рождаемость стала выше смертности: если в 1932–1934 годах в «кулацкой ссылке» родилось 49 168 и умерло 281 367, то в 1935–1940 годах — соответственно 181 090 и 108 154 человека.

Более того, не подтверждается и либеральный миф о том, что благодаря уничтожению «хозяина» в деревне производство хлеба в Советском Союзе снизилось. Реальные цифры говорят об обратном. Например, по данным Сигизмунда Миронина, валовое производство зерна в СССР за все предвоенные годы составило (млн тонн):

1922 — 50,3

1923 — 56,6

1924 — 51,4

1925 — 72,5

1926 — 76,8

1927 — 73,4

1928 — 72,3

1929 — 71,7

1930 — 83,5

1931 — 69,5

1932 — 66,1

1933 — 69,4

1934 — 69,7

1935 — 75,0

1936 — 61,1

1937 — 97,4

1938 — 95,0

1939 — 82,5

1940 — 95,5

По абсолютным объемам промышленного производства Советский Союз в 1937 году вышел на второе место в мире после США. Была создана материальная база для развития промышленности: хотя численность крестьян сократилась на треть и в отдельные годы наблюдалось некоторое падение валового производства зерна, его государственные заготовки в период с 1928 по 1934 год выросли в два раза. Это реальный успех советской власти и сталинской политики, позволивший выстоять в тяжелейшей войне против объединенной Европы.

На XII съезде ВЛКСМ в 1954 году была создана «Книга почёта Всесоюзной пионерской организации имени В.И. Ленина», в которую под № 1 был внесен Павлик Морозов, отважно разоблачавший преступления кулаков против советской власти и подло убитый ими за это. Когда в результате «перестройки» власть в стране захватили выразители кулацкой идеи, Павлик Морозов, естественно, оказался одним из первых, кого те решили свергнуть с пьедестала. Особенно отвратительным и циничным в данном случае является то обстоятельство, что бессовестно поливать ложью и шельмовать стали ребёнка. Больше всех неистовствовали вчерашние диссиденты, дорвавшиеся до долларовой кормушки. Вот как, например, бесновалась жена музыканта Ростроповича певица Галина Вишневская: «И появляется достойнейший образец для подражания — двенадцатилетний предатель Павлик Морозов, “геройски павший в классовой борьбе”, удостоенный за своё предательство памятников, портретов, прославленный в песнях и стихах, на которых будут воспитываться следующие поколения. Павлик Морозов, которого и сегодня миллионы советских детей славят за то, что он донёс на собственного отца и деда. Как в гитлеровской Германии учили немецких детей доносить на своих родителей, так и у нас в России начали сознательно воспитывать поколение стукачей, уже начиная со школы».

Однако факты говорят об обратном: в годы войны именно бывшие кулаки и прочие коллаборационисты сотрудничали с гитлеровцами, донося на советских патриотов. Разумеется, либеральная пресса преподносит эти предательства как благо, как проявление чаяний русского народа освободиться от гнёта «поработивших» его большевиков. Например, журнал «Дилетант», являющийся детищем спикеров «Эха Москвы» — от Венедиктова и Дымарского до Быкова и Бильжо, — 29 ноября 2017 года, то есть как раз в тот день, когда была повешена Зоя Космодемьянская, по-своему отметил эту трагическую для советских людей дату, опубликовав статью некой Марии Молчановой под названием «Автономная Локотская республика в годы Великой Отечественной войны». Цель этого текста совершенно очевидна — низвести героев до уровня предателей, показать моральную ущербность комсомольцев и «силу духа» обиженных советской властью поборников свободы — кулаков.

Но, во-первых, ни республики, ни вообще какой-либо самостоятельной от немцев власти в Локотском округе никогда не было — обер-бургомистр округа Воскобойник (кстати, не русский, а украинец) и его преемник, впоследствии бригадефюрер СС Каминский (наполовину поляк, наполовину немец) полностью подчинялись немецким оккупационным властям в лице коменданта генерал-майора Адольфа Гамана и командующего тылом 2-й танковой армии генерал-лейтенанта Фридриха Густава Бернгардта. Этих двоих судили в Брянске, причем были вскрыты многочисленные факты прямого сотрудничества с ними обер-бургомистра Локотского округа Бронислава Каминского, выполнявшего преступные приказы немецких наместников. 30 декабря 1945 года Гаман и Бернгардт были приговорены к смертной казни и в тот же день принародно повешены на Театральной площади Брянска. Каминский к тому времени уже был ликвидирован самими немцами после того, как его штурмовая бригада РОНА, переименованная в 29-ю пехотную дивизию СС, в августе 1944 года участвовала в кровавом подавлении Варшавского восстания.

Первоначально Русская освободительная народная армия (РОНА) была создана как районное, затем окружное подразделение вспомогательной полиции — то, что принято называть «полицаями». Все «полицаи» оккупированных территорий, т. е. «хипо» (Hilfspolizei), «шупо» (Schutzpolizei) и т. д., не были самостоятельными частями и подчинялись немецким полицейским управлениям и комендатурам. Термин «вспомогательная» также подчёркивал несамостоятельность полицаев по отношению к немцам. Особая роль РОНА состояла в том, что в условиях разворачивающейся партизанской борьбы советского народа против оккупантов в недрах немецких спецслужб родилась операция Aktion Kaminsky, которая была направлена на раскол партизанского движения и организацию братоубийственной войны русских против русских — соответствующие откровения автору этих строк приходилось читать в различных немецких документах. В частности, об этом упоминает в своей записке «Решение русского вопроса», написанной в 1945 году для английской разведки МИ-6, бывший руководитель отдела (группы) ВIII (расовая политика и онемечивание нацменьшинств) 3-го Управления (СД) Главного управления имперской безопасности (РСХА) оберштурмбаннфюрер СС Фридрих Бухардт. Так что говорить о каких-либо идейных мотивах вступления в РОНА, в том числе и в случае дезертирства и перехода на сторону РОНА партизан, не приходится. Причины здесь чисто меркантильные — подачки немецких властей, право облагать крестьянские дворы поборами — в том числе на надвижимость и скот, равно как присваивать и делить собственность и вещи расстрелянных партизан и членов их семей.

Особое умиление у антисоветчиков всегда вызывают некие мифические достижения новой коллаборационистской власти в экономической сфере, которые они характеризуют как «экономическое чудо». «Отмена коллективизации на территории Локотского самоуправления, — пишет автор-дилетант, — положительно повлияла на новые экономические свершения жителей автономной республики. Вполне в духе НЭПа, были запущены новые промышленные и сельскохозяйственные предприятия, восстановлены некоторые церкви, работали с десяток больниц, школ и даже городской художественный драматический театр с балетными номерами в репертуаре». Однако в действительности не только не было запущено никаких новых предприятий, но и были порушены те, что существовали при советской власти. Так, например, бывший конезавод в поселке Локоть был превращен в тюрьму, исполнительницей смертных приговоров в которой служила Антонина Макарова — пресловутая «Тонька-пулемётчица», самая кровавая из всех доселе известных в истории человечества женщин, собственноручно убившая полторы тысячи человек и скрывавшаяся после войны под фамилией Гинзбург, выступая перед школьниками как ветеран войны. Я недавно специально расспрашивал относительно «экономического чуда» следователя Управления КГБ, затем ФСБ по Брянской области, одного из тех, кто вел дело Макаровой-Гинзбург — подполковника в отставке Александра Геннадьевича Чистихина. В процессе сбора доказательной базы и поиска свидетелей он в 1976–1977 годах улица за улицей обходил все дома в поселках Локоть и Брасово, которые сейчас объединены в одно городское поселение. Выявлялись все члены семей, которые в годы оккупации находились в поселке. Основной вопрос, который им задавался, звучал так: «Слышали ли вы о женщине, которая расстреливала людей?» И многие отвечали положительно. Например, можно было услышать такой рассказ: «Мы с сестрой шести лет пошли через кладбище в лес Левада за грибами, и увидели, как из ворот конезавода выкатили телегу, а на ней — пулемёт. За ней шла женщина в сапогах, одетая в красноармейское обмундирование без знаков различия. Затем вывели группу мужчин со связанными за спиной руками. Их поставили цепью на краю оврага, метрах в шестидесяти от нас. Затем пулемет спустили с телеги на землю. Женщина присела за ним на одно колено, положила руки на рукоятки и нажала на гашетку. Мужчины попадали в ров».

По словам подполковника Чистихина, об «экономическом чуде» толкуют те, кто сам никогда не был в Локте и не говорил там с людьми, так же как создатели фильма «Палач» 2014 года, увидевшие в «Тоньке-пулемётчице» жертву, опаленную войной, никогда не держали в руках дела Антонины Гинзбург. И напрасно — пусть сначала съездят туда и попробуют найти людей, которым при немцах хорошо жилось — за исключением, разумеется, карателей и коллаборационистов, которые обогащались на грабежах и убийствах. А подавляющее большинство населения жило в постоянном страхе, что придут полицаи и отберут последнее, или сосед напишет донос о связях с партизанами — и тогда окажешься в лапах у «Тоньки-пулемётчицы». Так что вряд ли права дилетантка, которая заканчивает свой опус многозначительной фразой: «Подпольная деятельность преданных идеалам самоуправления жителей бывшей автономной республики продолжалась вплоть до 1980-х годов». Факты опять же говорят об обратном. Я специально спросил об этом бывшего начальника Брасовского отделения УКГБ СССР по Брянской области, впоследствии заместителя начальника брянского управления ФСБ, полковника в отставке Владимира Алексеевича Дьяченко. Он рассказал, что когда к нему в Локоть привозили подследственную Гинзбург — ту самую «Тоньку-пулемётчицу», то он сажал ее рядом с собой в машину и вез по местам совершения ей массовых расстрелов и других преступлений для опознания. При этом приходилось принимать меры, чтобы исключить сход местных жителей во избежание самосуда. Вот о чем я бы посоветовал подумать автору-дилетанту Марии Молчановой…

По словам полковника Дьяченко, такие, как Макарова-Гинзбург, были изначально готовы к предательству, сознательно выслуживались перед оккупантами ради пайки и тряпок, которые снимали с убитых, а затем напивались в солдатском казино и устраивали оргии с местными полицаями и немецкими солдатами. Но за свои деяния им пришлось ответить. Чекисты Брянщины сделали всё, чтобы эти изверги в человеческом обличье понесли заслуженное наказание.

Возвращаясь к делу Павлика Морозова, убитого кулаками и оклеветанного либералами, могу сказать, что знаю об этом деле побольше некоторых Вишневских. Дело в том, что Павлик Морозов — мой земляк. Он родился в селе Герасимовка, что в 60 км от Тюмени. Тела Павлика Морозова и его восьмилетнего брата Фёдора были найдены в лесу 3 сентября 1932 года. Как сказано в Акте осмотра тел, «Морозов Павел лежал от дороги на расстоянии 10 метров, головою в восточную сторону. На голове надет красный мешок. Павлу был нанесён смертельный удар в брюхо. Второй удар нанесён в грудь около сердца, под каковым находились рассыпанные ягоды клюквы. Около Павла стояла одна корзина, другая отброшена в сторону. Рубашка его в двух местах прорвана, на спине кровяное багровое пятно. Цвет волос — русый, лицо белое, глаза голубые, открыты, рот закрыт. В ногах две берёзы (…) Труп Федора Морозова находился в пятнадцати метрах от Павла в болотине и мелком осиннике. Федору был нанесён удар в левый висок палкой, правая щека испачкана кровью. Ножом нанесён смертельный удар в брюхо выше пупка, куда вышли кишки, а также разрезана рука ножом до кости».

Павел и Фёдор Морозовы были похоронены на кладбище села Герасимовка. На могильном холме был поставлен обелиск с красной звездой, а рядом врыт крест с надписью: «1932 года 3 сентября погибши от злова человека от острого ножа два брата Морозовы — Павел Трофимович, рождённый в 1918 году, и Фёдор Трофимович».

Их отец Трофим Морозов, участник Гражданской войны, бывший до 1931 года председателем Герасимовского сельсовета, задолго до описываемых событий бросил жену Татьяну с четырьмя детьми (всего в семье Морозовых было пятеро братьев — но один из них умер в младенчестве) и стал сожительствовать с женщиной, жившей по соседству — Антониной Амосовой. По воспоминаниям учительницы Павлика, отец регулярно пил и избивал жену и детей как до, так и после ухода из семьи. Дед Сергей — отец Трофима — сноху также ненавидел за то, что та не захотела жить с ним одним хозяйством, настояв на разделе. Со слов брата Павлика Алексея (1922 года рождения), отец «любил одного себя да водку, жену и сыновей своих не жалел, не то что чужих переселенцев, с которых за бланки с печатями три шкуры драл… Дед с бабкой тоже для нас давно были чужими. Никогда ничем не угостили, не приветили. Внука своего, Данилку, дед в школу не пускал, мы только и слышали: “Без грамоты обойдешься, хозяином будешь, а щенки Татьяны у тебя батраками”».

26 ноября 1931 года Трофим Морозов был арестован и осуждён на 10 лет за то, что «будучи председателем сельсовета, дружил с кулаками, укрывал их хозяйства от обложения, а по выходе из состава сельсовета способствовал бегству спецпереселенцев путём продажи документов». Ему вменялась выдача поддельных справок раскулаченным об их принадлежности к Герасимовскому сельсовету, что давало им возможность покинуть место ссылки. Такие липовые справки вскоре стали появляться на строительстве Магнитки. Органы начали проверку, и 22 ноября 1931 года на станции Тавда был задержан некто Зворыкин, у которого были обнаружены два чистых бланка со штампами Герасимовского сельсовета, за которые, по его словам, он отдал 105 рублей. По результатам расследования Трофим Морозов был осужден на 10 лет и отбывал срок на строительстве Беломорско-Балтийского канала, откуда вернулся через три года с орденом за ударный труд и поселился в Тюмени.

Весь вопрос в том, имел ли его сын Павлик отношение к аресту отца, доносил ли он на него, как утверждает Вишневская? В 1932 году в обвинительном заключении по делу об убийстве самого Павлика и его брата Фёдора следователем Елизаром Васильевичем Шепелевым было записано, что «Павел Морозов подал заявление в следственные органы 25-го ноября 1931 года». Отсюда и делается вывод о том, что Павлик якобы «предал» своего отца. Однако сам Шепелев в интервью редактору журнала «Человек и закон» Веронике Кононенко и старшему советнику юстиции Игорю Титову заявил: «Не могу понять, с какой стати я всё это написал, в деле нет никаких подтверждений, что мальчик обращался в следственные органы и что именно за это его убили. Наверно, я имел в виду, что Павел дал показания судье, когда судили Трофима… Выходит, из-за моих неточно написанных слов мальчишку теперь обвиняют в доносительстве?!»

По результатам журналистского расследования Евгении Медяковой, опубликованного в 1982 году в журнале «Урал», было установлено, что показаний мальчика в следственном деле нет. Показания его матери есть, а Павлика — нет! Павлик с матерью только присутствовал на суде Трофима, причем мальчик даже пытался выступить, но был остановлен судьей ввиду малолетства.

Таким образом, Павлик не давал показаний против отца в 1931 году. Следовательно, убит он был — кстати сказать, год спустя, что тоже мало согласуется с версией мести за «донос» — совсем по другой причине. И причина эта лежит на поверхности — местные кулаки прятали в голодном 1932 году зерно, а Павлик, будучи пионером, помогал органам разоблачать саботажников, срывающих хлебозаготовки, необходимые для помощи голодающим. Ведь в 1932–1933 годах засухой и голодом были охвачены обширные территории СССР, входившие в состав не только Украинской ССР, но и РСФСР (включая Казахстан, регионы Центрального Черноземья, Северного Кавказа, Поволжья, Южного Урала, Западной Сибири) и Белорусской ССР.

Об этом прямо заявила мать Павлика, когда ее в 1979 году разыскал в Алупке (куда она переехала с сыном Алексеем после войны) крымский журналист Михаил Лезинский. Вот что рассказала ему Татьяна Семёновна Морозова: «Мне уже восемьдесят годочков стукнуло, не помню, что вчера было, а то далекое занозилось в башке… Голодала Россия. “Нету хлеба у населения, сами голодаем!” — рапортовал председатель Трофим Морозов. Ему верили… Трофим Морозов — отец Павлика — был председателем сельсовета. Бывало, нажрется самогону и давай орать на всю округу: “Я тут власть советская. Я тут бог, закон и воинский начальник! Ишь, чего захотели — хле-буш-ка! Нетути-и, и весь сказ!” А хлебушек был: прятали его кулаки по ямам разным да укромным местам, и никому бы из пришлых в жизнь не найти. Объявил Павлуша тогда войну отцу и кулакам: только уполномоченные в деревню, а Павлик со своим пионерским отрядом тут как тут. И точно — все расскажет и покажет, где какой мироед зернышко припрятал… Возненавидел сына Трофим Морозов. Приходит он однажды домой, приносит бутыль самогона и кус сала. Зажарила я на сковороде и ставлю закуску на стол. Позвала Павлушу. Трофим наливает стакан самогону и подносит Павлику: “Пей!” Павел отстраняет стакан: “Коммунисты не пьют!” Берет Трофим сковороду и салом кипящим в лицо сыну плещет… Кожа враз лоскутьями пошла. Закричала я. А он огрел меня кулачищем — враз памярки отбил. Пришла в себя, плачу, а Павлуша меня успокаивает: “Не плачь, родненькая, мне ни чуточки не больно, заживет…” У Трофима, как у председателя, все печати сельсоветские хранились, и стал он кулакам за большие деньги бумаги государственные выписывать… Арестовали Трофима Морозова, дали десять лет строгого режима, а мы остались жить в деревне. Зачем остались! Бежать надобно было подальше от этих мест: знала же, не простят Морозовы ничего моему Павлу… Позже призвал дед Сергей Морозов одного своего внука Данилу — тому уже за двадцать было — и ставит перед ним вопрос: “Сможешь порешить Пашку? Дам тебе бутылку водки и три метра красной материи на рубаху”. Тот и согласился. И вот позвала как-то моя свекровь Павлушу по клюкву. С ними и братишка меньшой, Федюшка, увязался… Завела Морозиха внуков в лес, а там дед Сергей да внук Данила давай ребятенок ножами полоскать… После суда над убийцами я вроде сознанием тронулась и слегла в больницу. А когда отлечилась, встретил меня Алексей Горький и по Москве стал водить, места хорошие показывать — от тяжких дум отвлечь старался. А у меня все мысли с детьми; как им в сырой земле лежится? Как могилку прибрали? Утешал меня Алексей Максимович: “Поставим мы вашему сыну лучший памятник, и имя его никогда не будет забыто…”»

Тот факт, что Павлик был пионером, подтверждают воспоминания его первой учительницы Ларисы Павловны Исаковой: «Школа, которой [я] заведовала, работала в две смены. О радио, электричестве мы тогда и понятия не имели, вечерами сидели при лучине, керосин берегли. Чернил и то не было, писали свекольным соком. Бедность вообще была ужасающая. Когда мы, учителя, начали ходить по домам, записывать детей в школу, выяснилось, что у многих никакой одежонки нет. Дети на полатях сидели голые, укрывались кое-каким тряпьем. Малыши залезали в печь и там грелись в золе. Организовали мы избу-читальню, но книг почти не было, очень редко приходили местные газеты. Некоторым сейчас Павлик кажется эдаким напичканным лозунгами мальчиком в чистенькой пионерской форме. А он из-за бедности нашей эту форму и в глаза не видел, в пионерских парадах не участвовал и портретов Молотова, как Амлинский, не носил, и “здравицу” вождям не кричал». Однако Павлика отличало стремление учиться: «Очень он стремился учиться, брал у меня книжки, только читать ему было некогда, он и уроки из-за работы в поле и по хозяйству часто пропускал. Потом старался нагнать, успевал неплохо, да еще маму свою грамоте учил…»

Относительно истории создания первого пионерского отряда в Герасимовке Лариса Павловна пишет следующее: «Пионерский отряд в Герасимовке я тогда не успела организовать, его создала после меня Зоя Кабина. <…> Однажды привезла из Тавды красный галстук, повязала его Павлу, и он радостный побежал домой. А дома отец сорвал с него галстук и страшно избил. <…> Коммуна распалась, а мужа моего кулаки до полусмерти избили. Меня же спасла Устинья Потупчик, предупредила, что Кулаканов с компанией собираются убить. <…> Вот, наверное, с тех пор Павлик Кулаканова и возненавидел, первым в пионеры вступил, когда отряд организовали». Вероника Кононенко со ссылкой на Зою Кабину подтверждает, что «именно она [Зоя] создала первый в деревне пионерский отряд, который и возглавил Павел Морозов».

Ну о чем здесь, казалось бы, говорить? Павлик мешал кулакам прятать хлеб, и они его за это убили. Однако в 1987 году, в разгар «перестройки», некий писатель Юрий Израилевич Альперович (Дружников) выпустил в Великобритании книжонку «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова», в которой утверждал, что Павлик дал показания против отца (мы видели, что это не так), заслужив якобы тем самым «всеобщую ненависть» и кличку «Пашка-куманист». С другой стороны, опять же согласно Альперовичу, на суде по делу отца Павлика мать давала показания, чтобы отомстить бросившему её мужу. А вот убийство Павлика, согласно Альперовичу, явилось результатом провокации ОГПУ, организованной с участием помощника уполномоченного ОГПУ Спиридона Карташова и двоюродного брата Павла — осведомителя ОГПУ Ивана Потупчика. В доказательство Альперович приводит документ, который он якобы обнаружил в материалах дела № 374 об убийстве братьев Морозовых. В итоге, по мнению Альперовича, «расстрел невиновных в ноябре 1932 года был сигналом к массовой расправе над крестьянами по всей стране».

Вот это уже откровенная ложь. Выше мы говорили, что 1932 год — это как раз последний год коллективизации. И уж тем более в ноябре 1932 года никаких «массовых расправ» над крестьянами быть не могло.

После выхода упомянутой книжки Альперовича с ее резкой критикой выступила Вероника Кононенко, которая приводит отрывок из письма Алексея Морозова, родного брата Павлика: «Что за судилище устроили над моим братом? Обидно и страшно. Брата моего в журнале назвали доносчиком. Ложь это! Павел всегда боролся в открытую. Почему же его оскорбляют? Мало наша семья горя перенесла? Над кем издеваются? Двоих моих братьев убили. Третий, Роман, пришел с фронта инвалидом, умер молодым. Меня во время войны оклеветали как врага народа. Десять лет отсидел в лагере. А потом реабилитировали. А теперь клевета на Павлика. Как все это выдержать? Обрекли меня на пытку похуже, чем в лагерях. Хорошо, что мать не дожила до этих дней… Пишу, а слезы душат. Так и кажется, что Пашка опять стоит беззащитным на дороге. …Редактор “Огонька” Коротич на радиостанции “Свобода” заявил, что брат мой — сукин сын, значит, и мать моя [сука] … Юрий Израилевич Альперович-Дружников к нам в семью втёрся, чаи с мамой распивал, всё нам сочувствовал, а потом издал в Лондоне мерзкую книжку — сгусток такой отвратительной лжи и клеветы, что, прочитав её, получил я второй инфаркт. Заболела и З.А. Кабина, всё хотела в международный суд на автора подать, да где ей — Альперович живет в Техасе и посмеивается — попробуй достань его, учительской пенсии не хватит. Главы из книги “Вознесение Павлика Морозова” этого писаки растиражировали многие газеты и журналы, никто моих протестов во внимание не принимает, правда о брате никому не нужна… Видно, одно мне осталось — облить себя бензином, и дело с концом!»

В 2005 году профессор русского языка и литературы Оксфордского университета Катрина Келли издала книгу «Comrade Pavlik: The Rise and Fall of a Soviet Boy Hero». Книга была переведена на русский язык и опубликована в Новом литературном обозрении в 2009 году. В последовавшей затем полемике Катрина заявила, что «хотя есть следы замалчивания и сокрытие второстепенных фактов работниками ОГПУ, нет никаких оснований полагать, что само убийство было спровоцировано ими». По оценке Катрины Келли, книга Альперовича представляет собой отвратительный заказной пасквиль.

В заключение нашего рассказа о замечательном советском пионере-герое Павлике Морозове, павшем от рук нанятых кулаками убийц, приведем официальную версию обвинения. Она гласит следующее: 3 сентября кулак Арсений Кулуканов, узнав о том, что мать Павлика и Феди уехала в Тавду продавать телёнка, а мальчики пошли в лес за ягодами, сговорился с пришедшим к нему в дом Данилой Морозовым убить Павла. Кулуканов дал Даниле 5 рублей и попросил того пригласить для убийства также деда Сергея Морозова, «с которым Кулуканов раньше имел сговор». Данила отправился домой и передал разговор деду Сергею. Последний, видя, что Данила берёт нож, ни слова не говоря вышел из дому и отправился вместе с Данилой, сказав ему: «Идём убивать, смотри не бойся». Найдя детей, Данила, не говоря ни слова, вынул нож и ударил Павлика. Федя бросился бежать, но был задержан дедом Сергеем и также зарезан Данилой. Убедившись, что Федя мёртв, Данила вернулся к Павлу и ещё несколько раз ударил его ножом».

На суде Данила Морозов признал все обвинения. Сергей Морозов держался противоречиво, то сознаваясь, то отрицая вину. Главными уликами явились хозяйственный нож, найденный у Сергея Морозова, и окровавленная одежда Данилы. Решением Уральского областного суда виновными в убийстве Павла Морозова и его брата Фёдора были признаны их собственный дед Сергей и 19-летний двоюродный брат Данила, а также бабушка Ксения (как соучастница) и крёстный отец Павла — Арсений Кулуканов, приходившийся ему дядей. Он же в качестве деревенского кулака был инициатором и организатором убийства. После суда Арсений Кулуканов и Данила Морозов были расстреляны, восьмидесятилетние Сергей и Ксения Морозовы умерли в тюрьме.

Весной 1999 года сопредседатель Курганского отделения НКО «Мемориал» (организация является иностранным агентом, финансирующимся из США) Иннокентий Хлебников направил от имени дочери Арсения Кулуканова Матрёны Шатраковой ходатайство в Генеральную прокуратуру о пересмотре решения Уральского областного суда, приговорившего родственников Павлика Морозова к расстрелу. Генеральная прокуратура России пришла к следующему выводу: «Приговор Уральского областного суда от 28 ноября 1932 года и определение судебно-кассационной коллегии Верховного Суда РСФСР от 28 февраля 1933 года в отношении Кулуканова Арсения Игнатьевича и Морозовой Ксении Ильиничны изменить: переквалифицировать их действия со ст. 58—8 УК РСФСР на ст. 17 и 58—8 УК РСФСР, оставив прежнюю меру наказания. Признать Морозова Сергея Сергеевича и Морозова Даниила Ивановича обоснованно осужденными по настоящему делу за совершение контрреволюционного преступления и не подлежащими реабилитации».

Серебряный век

Меж тем как неуклонно тает

Рать рыцарей минувших дней,

Небрежно-буйно подрастает

Порода новая… людей.

И те, кому теперь под тридцать,

Надежд отцовских не поймут:

Уж никогда не сговориться

С возникшими в эпоху смут.

И встреча с новой молодежью

Без милосердья, без святынь

Наполнит наше сердце дрожью

И жгучим ужасом пустынь…

Игорь Северянин

По традиции 8 мая на Донском кладбище Москвы собираются родственники тех, кого можно назвать «серебряным веком» советской разведки. Дата эта выбрана не случайно — в этот день родился Анатолий Павлович Судоплатов, сын Павла Анатольевича Судоплатова.

Именно Анатолий Судоплатов стал первым публичным историком советских спецслужб, в том числе и разведки, когда в начале 1990-х годов стал помогать отцу в работе над его мемуарами, впервые рассказавшими о спецоперациях советских спецслужб 1930—1950-х годов. К сожалению, Анатолий преждевременно ушел из жизни в 2005 году, но дело его живет.

Еще при его жизни появилась традиция встреч родственников легендарных разведчиков. Инициатором этих встреч стала переводчица, в прошлом сотрудница НКВД СССР Зоя Васильевна Зарубина — дочь легендарного советского разведчика генерал-майора госбезопасности Василия Михайловича Зарубина и приемная дочь величайшего советского разведчика ХХ века генерал-майора госбезопасности Наума Исааковича Эйтингона. К сожалению, в 2009 году Зоя Васильевна ушла из жизни.

Но встречи продолжаются. Сегодня среди участников «бессмертной резидентуры» сын магистра нелегальной разведки Анатолий Яковлевич Серебрянский — фамилия его отца и послужила поводом для заглавия «серебряный век», хотя правильнее было бы его назвать «золотым веком». Это и уже известный читателю внук Феликса Эдмундовича Дзержинского — Владимир Михайлович Дзержинский, сын и дочь мастера советских тайных спецопераций генерала Эйтингона — Леонид Эйтингон и Муза Малиновская, дочь лучшего советского разведчика (по мнению Юрия Владимировича Андропова) Иосифа Ромуальдовича Григулевича — Надежда Григулевич вместе с его внуками и правнуками, сын Героя Советского Союза полковника Дмитрия Николаевича Медведева — Виктор Медведев, сын Героя Советского Союза участницы ликвидации гауляйтера Белоруссии Кубе Надежды Викторовны Троян — известный кардиохирург Алексей Коротеев, дочь легендарного полковника Лонсдейла — Конона Трофимовича Молодого, которого многие знают по роли Донатаса Баниониса в фильме «Мёртвый сезон» — Елизавета Молодая, внучка знаменитой разведчицы и писательницы Зои Ивановны Воскресенской-Рыбкиной — Елена Рыбкина, внучка Павла Анатольевича Судоплатова — Елена Шилова. Кроме того, по традиции приходят ветераны внешней разведки и спецподразделений госбезопасности ОМСБОН, КУОС, «Зенит», «Вымпел». Раньше неизменным участником этих встреч был «майор Вихрь» — Герой России Алексей Николаевич Ботян. Сейчас, в 102 года, ему уже, конечно, трудно принимать участие в таких мероприятиях, но он знает о них и приветствует участников по телефону. Ведь для разведчиков, вопреки расхожим домыслам, семья означает многое — это и надежный тыл, и необходимая психологическая опора, и чисто профессиональная поддержка. Родственники знают многое не понаслышке, им есть что вспомнить и что обсудить. Это совершенно особая атмосфера — ведь здесь каждый прикоснулся к величайшей тайне. Но не для того, чтобы получить власть над другими, а для того, чтобы на эту власть никто не покушался.

Начну я свой рассказ с Серебрянского. Во-первых, Анатолий Яковлевич старше всех по возрасту, и я всегда приезжаю к нему за советом, если предстоит важное решение. Во-вторых, и «по положению» — его отец, полковник госбезопасности Яков Исаакович Серебрянский, является одним из основателей советской нелегальной внешней разведки.

Осенью 1923 года председатель ОГПУ Феликс Эдмундович Дзержинский отдает распоряжение о создании в Палестине нелегальной резидентуры, поручив выполнение этой задачи Якову Блюмкину (оперативные псевдонимы «Макс», «Исаев»), бывшему левому эсеру, о котором мы уже упоминали в предыдущей главе. Когда в феврале 1919 года Красная Армия вошла в Киев, Блюмкин, скрывшийся из Москвы после убийства графа фон Мирбаха, явился к председателю Всеукраинской ЧК Мартыну Лацису с повинной. С согласия Дзержинского это оформили как чистосердечное раскаяние и восстановили Блюмкина на службе. Но теперь уже левые эсеры приговорили Блюмкина к смерти — как предателя. Эсеровские боевики пригласили его за город якобы для того, чтобы обсудить линию поведения в новых условиях. Там в него выпустили восемь пуль, но Блюмкину удалось скрыться. Через несколько месяцев изменившего внешность Блюмкина два боевика обнаружили сидящим в кафе на Крещатике. Расстреляли оба револьвера. Истекая кровью, Яша упал, но… остался жив. Разочарованные эсеры отыскали его в больнице. Не доверяя больше стрелковому оружию, они бросили в окно палаты, где Блюмкин лежал после операции, бомбу, но за считаные секунды до взрыва тому удалось выпрыгнуть в окно и вновь остаться живым. После этого Блюмкин становится начальником личной охраны Троцкого, колеся с ним по фронтам Гражданской войны, в июне 1920 года оказывается в Персии, где произошло восстание против шахского правительства и поддерживавших его англичан. При поддержке советской Волжско-Каспийской военной флотилии гилянские партизаны, провозгласившие Гилянскую Советскую республику, усиленные советскими командирами и комиссарами, потеснили белогвардейцев и англичан и смогли захватить целый ряд стратегически важных городов на южном побережье Каспийского моря. Совсем небольшое расстояние оставалось до Тегерана, и на повестке дня уже стояло провозглашение советской власти в Иране. Блюмкин приводит к власти Эхсанулл-хана, которого поддержали местные левые, создает Иранскую коммунистическую партию, становится членом её ЦК и военным комиссаром штаба Персидской Красной Армии в провинции Гилян. В боях он был ранен шесть раз. За эту операцию Блюмкин был награжден орденом Красного Знамени. Там же, в Персии, он знакомится и привлекает к работе в Особом отделе Якова Серебрянского, также эсера, уроженца Минска, оказавшегося в Баку после тяжелого ранения, полученного в составе 105-го Оренбургского полка русской армии на Западном фронте. В Баку Серебрянский работал электриком на нефтепромыслах, был членом Бакинского совета, сотрудником Бакинского продовольственного комитета, представлял партию эсеров на 1-м съезде Советов Северного Кавказа. После падения Бакинской коммуны в 1918 году он был вынужден бежать в Персию.

В ноябре 1921 года восстание в Гиляне было подавлено и шахскому режиму удалось восстановить контроль над всей территорией страны. Вернувшись в Россию вместе с Блюмкиным в 1920 году, Яков Серебрянский по его рекомендации становится сотрудником центрального аппарата ВЧК в Москве. Блюмкин тем временем обучается на Восточном отделении Военной академии имени Фрунзе, где готовили разведчиков, осенью 1921 года занимается расследованием хищений в Гохране, для чего под псевдонимом «Исаев» (взят им по имени деда) едет в Таллин под видом ювелира и выявляет закордонные связи работников Гохрана. Именно этот эпизод был использован Юлианом Семёновым в книге «Бриллианты для диктатуры пролетариата». Осенью 1923 года по предложению Дзержинского Блюмкин становится сотрудником внешней разведки ИНО ОГПУ. Когда его направляют нелегальным резидентом в Палестину, он берет Серебрянского своим заместителем. После отзыва Блюмкина в Москву в 1924 году руководителем резидентуры становится Серебрянский. В том же году в Палестине к нему присоединяется супруга — Полина Натановна Беленькая, которая с тех пор сопровождала его практически во всех зарубежных командировках.

Работа Серебрянского в Палестине была признана успешной: ему удалось внедриться в подпольное сионистское движение, боровшееся против экспансии англичан, рвавшихся к иракской нефти и контролю над Суэцким каналом. Он привлек к сотрудничеству с ОГПУ целый ряд действовавших там эмигрантов из России, обещая им по согласованию с руководством переброску в Россию. Именно они составили впоследствии ядро боевой группы, известной как «группа Яши».

Как отмечает в своей книге «Сталин и разведка» известный историк, ветеран внешней разведки Арсен Мартиросян, уже с начала 1925 года советская разведка доносила о новых агрессивных планах Англии по подготовке консолидированной Европы к войне против СССР. Так, в секретном письме французскому правительству от 2 марта 1925 года Чемберлен прямо указал на необходимость включения Германии в англо-французский блок, направленный против СССР. Со всей очевидностью стали вырисовываться контуры новой мировой войны.

В ответ на это в 1926 году в Москве было принято постановление «Об активной разведке». Создание нелегальных резидентур для глубокого проникновения на военно-стратегические объекты противника для проведения диверсий и ликвидаций в случае начала военных действий было поручено Якову Серебрянскому. С этой целью он в 1926 году направляется нелегальным резидентом в Бельгию, а затем в Париж, где находится до 1929 года.

После возвращения в Москву Серебрянский был назначен начальником 1-го отделения ИНО ОГПУ (нелегальная разведка). Теперь у него личный кабинет на Лубянке, свой аппарат сотрудников центра и сеть созданных им нелегальных резидентур за кордоном, включающих многочисленных глубоко законспирированных агентов. Фактически это была параллельная разведывательная сеть, подчинявшаяся лично председателю ОГПУ Вячеславу Рудольфовичу Менжинскому. Уникальность ситуации заключалась в том, что Серебрянскому и его заместителю Науму Эйтингону было дано право вербовки агентов без согласования с центром. Такого в истории разведки не было ни до, ни после. Созданная структура состояла из агентов, которых знали только три человека: Серебрянский, Эйтингон и нарком внутренних дел. Но её эффективность невозможно переоценить: казалось, для нее нет ничего невозможного. Агенты Серебрянского пускали на дно следующие в нацистскую Германию суда со стратегическими грузами, доставали американские ядерные секреты, занимали высокие должности в различных странах — например, в Израиле ликвидировали предателей и пособников нацистов. Имя Серебрянского было настолько засекреченным, что, как пишет Павел Анатольевич Судоплатов, вернувшись из своей первой загранкомандировки, он не знал, что беседует с руководителем «группы Яши». Многие материалы, связанные с этой группой, находятся на особом хранении и не будут рассекречены никогда.

26 января 1930 года в Париже «группой Яши» была проведена операция по захвату и вывозу на советскую территорию председателя Российского общевоинского союза (РОВС) генерала Кутепова, развязавшего террор и диверсии против СССР. Кутепова втолкнули в автомобиль и сделали инъекцию морфия. Генерал исчез бесследно, вызвав среди части эмиграции панику из-за «всемогущества ГПУ». За эту операцию Яков Серебрянский был награждён орденом Красного Знамени.

Его сын Анатолий Яковлевич на сегодняшний день является самым старшим из потомков «великих нелегалов». В его архиве хранятся многие уникальные материалы об отце, и я благодарен судьбе, что она подарила мне радость общения с этим замечательным человеком.

— Анатолий Яковлевич, сегодня не так много людей, которые могут похвастаться тем, что их отца на работу принимал сам товарищ Дзержинский. А слышали ли Вы сами об этом от отца?

— Отец никогда не рассказывал о своей работе. Но точно известно, что бывшего одно время его заместителем Наума Эйтингона (в прошлом тоже, кстати, эсера) в центральный аппарат ВЧК пригласил лично Дзержинский — об этом рассказала дочь Эйтингона Муза Наумовна.

— Мне приходилось слышать от Николая Владимировича Губернаторова, помощника Юрия Владимировича Андропова, работавшего и с тремя предыдущими председателями КГБ СССР, что Эйтингон и Судоплатов были крупнейшими аналитиками разведки и мастерами уникальных спецопераций, пострадавшими, как и Ваш отец, в ходе необоснованных репрессий по «делу Берии». Можно ли считать, что Ваш отец был их учителем?

— Отец был старше их по возрасту, однако было бы неправильно утверждать, что он был их учителем. Для Судоплатова, например, учителем скорее был Сергей Михайлович Шпигельглас. А Эйтингон уже в 1933 году занял место отца, возглавив нелегальную разведку (1-е отделение ИНО). После этого Эйтингон был направлен в США, где он работал в нелегальных резидентурах до своего назначения заместителем резидента НКВД в Испании под именем генерала Котова. Это говорит о том, что отец сосредоточился в это время на деятельности СГОН — специальной группы особого назначения. Недаром в одном из фильмов о нем было сказано, что «Серебрянский не работал в разведке — он создавал её». И в первую очередь нелегальные сети за кордоном для организации диверсий на промышленных объектах на территории потенциального противника в случае возникновения войны. В составе Особой группы при наркоме Берия он участвовал в организации партизанского движения, руководил подготовкой агентов для отправки в тыл противника. Недавно из воспоминаний разведчицы Анны Филоненко-Камаевой, которые вы мне прислали, я узнал для себя нечто новое о работе отца в военные годы. Оказывается, осенью 1941 года по указанию Ставки ВГК сотрудники Особой группы под руководством Судоплатова и Эйтингона приступили к подготовке операций на случай захвата Москвы фашистами. При этом боевой подготовкой оставляемых в подполье чекистов занимался непосредственно Яков Серебрянский.

— Известно, что 10 ноября 1938 года, после бегства на Запад резидента в Испании Александра Орлова, Ваш отец был арестован, объявлен шпионом и приговорен к расстрелу. Но началась война, и по предложению Судоплатова он был амнистирован и снова приглашен на работу в НКВД. А до ареста отца в 1938 году Вы жили в Москве?

— Да. Первые мои детские воспоминания — это особняк на Гоголевском бульваре, дом 31. Там мы жили, и там же, как теперь известно, была явочная квартира, где отец принимал своих работников. Затем в моей жизни был Тверской бульвар, где после ареста родителей я жил с тётушкой — маминой сестрой. Затем война, эвакуация. В декабре 1941 года отец, возвращенный в органы НКВД, вызвал нас в Москву. Мы с мамой поселились в гостинице «Москва», как сейчас помню, в номере 646 — окна выходили прямо на нынешнюю Думу. Через два номера от нас жил полковник Дмитрий Медведев со своим адъютантом Николаем Королёвым, абсолютным чемпионом СССР по боксу. Их разведывательно-диверсионный отряд «Митя» из состава ОМСБОН НКВД как раз вернулся после своего рейда по Брянщине и Смоленщине.

— Позднее Дмитрий Медведев командовал заброшенным в 1942 году в Западную Украину партизанским отрядом специального назначения «Победители», в составе которого под видом немецкого офицера действовал Николай Кузнецов. Оба они стали Героями Советского Союза.

— Да, именно так. После этого мы переехали на улицу Горького, д. 41, кв. 126. Но самое первое московское впечатление — это посещение отца, лежавшего в больнице на Варсонофьевском переулке. Это было, как я потом установил, 26 декабря. Почему я запомнил дату — у него на столике стоял динамик, и Левитан как раз зачитывал приказ Ставки ВГК по случаю взятия Наро-Фоминска.

Как рассказал Анатолий Яковлевич, в последующие годы у его отца режим был такой: он приезжал домой около 4 часов утра, спал до 9—10 часов. Сын к этому времени уже уходил в школу. Затем отец ехал на работу и иногда приезжал обедать. Вот в эти редкие моменты они и виделись. Когда в 1946 году Серебрянского отправили в отставку, они с сыном стали намного ближе. Отец занимался переводами, перевел несколько книг по географии. Одна из них посвящена Португалии, другая — Канаде.

— Анатолий Яковлевич, а каким был Ваш отец в жизни?

— Он был очень уравновешенным, сдержанным человеком. Я даже не могу припомнить, чтобы он меня целовал. Обнимет, прижмет к себе… Я с большой любовью вспоминаю о теплых взаимоотношениях родителей. Я не помню случая, когда они бы повышали голос друг на друга. Не помню, чтобы отец наказывал меня, хотя я наверняка давал немало для этого поводов. Ни разу не видел отца нетрезвым. Хотя, когда по праздникам приходили гости — на столе была бутылка вина. Из друзей помню Николая Варсанофьевича и Полину Ароновну Волковых. Ну а что касается привычек: отец много курил, хотя ему врачи запрещали из-за инфаркта. Мы снимали дачу в Ильинском — так он уйдет куда-нибудь подальше, чтобы мама не видела, и покуривает…

— А ведь о Николае Варсонофьевиче Волкове есть упоминания в специальной литературе?

— Да, после того как отца в начале войны по личному распоряжению Берии выпустили из камеры смертников и включили в состав Особой группы, преобразованной затем в 4-е Управление НКВД СССР, он под руководством Судоплатова принял участие в организации партизанского движения. Волков, также сотрудник этого управления, с небольшим отрядом из 12 человек был заброшен в Словакию. Там его отряд вырос в партизанскую бригаду численностью свыше 600 человек, которая участвовала в освобождении города Баньска-Бистрица, и Волков стал его почетным гражданином.

По словам Анатолия Яковлевича, в мае 1953 года, после смерти Сталина, его отец, будучи на пенсии уже много лет, был снова приглашен генерал-лейтенантом Павлом Анатольевичем Судоплатовым на работу в 9-й (разведывательно-диверсионный) отдел вновь образованного МВД СССР, которое объединило ранее существовавшие МВД и Министерство госбезопасности. Возглавил МВД Берия. Полина Натановна была против решения мужа вернуться на службу. Но для него в этом была вся его жизнь, и он не смог отказаться.

Предчувствия Полины подтвердились. Вслед за арестом Берии последовали аресты его сотрудников. Им были предъявлены абсурдные обвинения в «измене Родине». Серебрянский был арестован вместе с женой 8 октября 1953 года. «Для меня, — рассказывает Анатолий Яковлевич, — это было неожиданно. Я пришел из института, у нас какие-то люди копаются, в книгах роются. Спрашиваю: “Что случилось, где родители?” Мне отвечают: “Родители арестованы”. Затем они опечатали две комнаты из трёх — одну мне оставили. Но я думаю, что родители догадывались о предстоящем аресте. Единственный раз в жизни я увидел маму плачущей, когда стало известно об аресте Судоплатова и Эйтингона…»

Бывший старший майор госбезопасности Яков Исаакович Серебрянский умер под следствием во время очередного допроса в 1956 году. За три года его заключения следователи так и не смогли доказать его вины и поэтому не нашли лучшего для себя решения, как оставить в силе обвинение в шпионаже, предъявленное ему в пресловутые годы Большого террора.

— А как Вы узнали о смерти отца?

— Меня пригласили в Военную коллегию Верховного суда и сказали: «Ваш отец умер». Какое-то время я приходил в себя. «А вы знаете, что он был эсером?» — «Знаю». — На меня недоуменно посмотрели: «Так вот, у него было много грехов против советской власти, он был эсером. Ставим вас в известность». Где захоронен — сведений нет. Маму освободили раньше, также не найдя доказательств её вины. При этом как имеющую судимость (по обвинениям 1938 года) её выслали за 100 км от Москвы. Затем ей разрешили вернуться в Москву, и она уже здесь добивалась реабилитации — и своей, и отца…

Видя, как трудно сыну говорить обо всем этом, я вновь возвращаюсь к профессиональной деятельности Якова Серебрянского и узнаю невероятно интересные подробности. Дело в том, что среди сотрудников «группы Яши» был и ныне легендарный Вильям Генрихович Фишер, более известный как Рудольф Абель.

— Он был очень близок к отцу, — говорит Анатолий Яковлевич, — был его подчиненным, и отец к нему очень хорошо относился. Фишер попал в группу отца еще до войны. Явно об этом нигде не пишут, поскольку принадлежность к “группе Яши” была глубоко засекречена, но отдельная информация всё же иногда просачивается. Например, как писал Судоплатов, большую школу боевой подготовки в составе “группы Яши” в Китае прошел Константин Михайлович Кукин (“Игорь”). Опытнейший разведчик, впоследствии резидент в Англии, у которого на связи была “кембриджская пятерка”, он в свое время был начальником отделения “группы Яши”. В 1947 году в связи с реорганизацией внешней разведки полковник Кукин был назначен по совместительству Чрезвычайным и Полномочным послом СССР в Англии… А что касается Фишера, то известно, что он был уволен из органов в 1938 году после бегства Орлова. А когда Серебрянский в 1941 году вернулся на службу, он первым делом разыскал Фишера и снова взял его к себе в группу. Их отношения базировались на высоком взаимном уважении. Живший в то время в одной квартире с Вильямом Фишером и Рудольфом Абелем (именем которого Фишер воспользовался после своего ареста в Нью-Йорке) Кирилл Хенкин в своих воспоминаниях пишет, что Вилли и Рудольф относились к Серебрянскому с большим уважением, между собой называли его «Старик» и считали своим учителем.

— А когда Фишер узнал о смерти Якова Исааковича?

— Видимо, сразу после своего возвращения из американской тюрьмы. Летом 1962 года он позвонил мне и пригласил к себе на дачу в Челюскинскую. Относительно судьбы отца он уже был в курсе дела. Расспрашивал обо мне, где учусь, чем интересуюсь, нуждаюсь ли в чем-нибудь.

— А что представлял из себя учебный центр, который создал Ваш отец?

— Об этом хорошо написано у Константина Константиновича Квашнина. Он был учеником отца из того самого набора 1937 года — первого и последнего. Туда брали людей с высшим образованием (Квашнина, например, взяли из аспирантуры Института связи) и обучали организации диверсий на крупных предприятиях потенциального противника. Для обучения привлекались ведущие специалисты из различных отраслей промышленности СССР, которые рассказывали, как минимальными средствами быстро нарушить работу того или иного промышленного объекта. Кроме того, их обучали хорошим манерам, этикету, иностранным языкам. То есть это была школа для нелегалов-диверсантов.

— Которые являлись в том числе и карающим мечом?

— Нет, «карающий меч» — это лишь одна из многих задач, стоявших перед СГОН. С точки зрения советской власти такие перебежчики, как, например, бывшие сотрудники НКВД Порецкий или Агабеков, — это изменники, выдавшие многих советских нелегалов. И они должны были понести заслуженное наказание. Поэтому их ликвидацию я считаю правильной. При этом отмечу, что, несмотря на горы слухов и клеветы, в специальной литературе подробно описана только одна спецоперация СГОН — упоминавшееся выше похищение генерала Кутепова. Об этой операции я впервые услышал от мамы, которая в то время была рядом с отцом. Но к похищению генерала Миллера, ставшего после Кутепова руководителем РОВС, отец не имел отношения. Главное в работе СГОН лежало совсем в иной плоскости. Так, после начала гражданской войны в Испании «группа Яши» занималась нелегальной закупкой и поставкой оружия для интербригад. В сентябре 1936 года у французской фирмы «Девуатин» закупили 12 военных самолетов и тайно перегнали в Барселону. За эту операцию отец получил орден Ленина. В ноябре 1936 года нелегалам СГОН с помощью агента Зборовского («Тюльпан»), внедренного в окружение сына Троцкого, удалось захватить часть архива Международного секретариата троцкистов. Несколько ящиков с документами были переправлены в Москву. К этому времени Серебрянским было создано в различных странах 16 нелегальных резидентур. Это была фактически «разведка в разведке». Известно, что агенты глубокого залегания, внедренные отцом в 30-е годы в США, впоследствии использовались для получения американских атомных секретов. Руководил ими как раз Вилли Фишер (Абель), ученик отца, который был направлен на нелегальную работу в США в 1948 году и оставался там вплоть до своего разоблачения в 1957 году.

Как отмечает в конце нашей беседы Анатолий Яковлевич, ни Серебрянский, ни Судоплатов, ни Эйтингон на своей работе миллионов не заработали. В описи изъятого при аресте Серебрянского имущества, поместившейся на одной страничке, содержится: «Костюм мужской — 1; кальсоны мужские — 2; и т. д.». У него не было ни собственной дачи, ни машины, ни драгоценностей — несмотря на то, что во Франции он в качестве прикрытия был владельцем фабрики по производству искусственного жемчуга, а занимаясь закупкой оружия для Испании, возил при себе чемоданы денег. Но он считал, что лично не имеет к этим деньгам никакого отношения. Это была особая когорта — советские разведчики 20—30-х годов — бессребреники, кристально чистые и преданные своему делу люди.

Эти традиции, изрядно утраченные в годы «хрущёвской оттепели», стали возрождаться после того, как председателем КГБ СССР был назначен Юрий Владимирович Андропов, который приступил к масштабному обновлению чекистских кадров путем их всесторонней подготовки и переподготовки. Юрий Владимирович однажды сказал в узком кругу, что высокая мораль и духовность исторически свойственны советскому народу, составляют его нравственную сущность, следовательно, данные качества должны отличать и тех, кто защищает безопасность и саму государственность этого народа.

При поддержке Андропова прошло организационное оформление Курсов усовершенствования офицерского состава (КУОС) при первом факультете Высшей школы КГБ СССР. С 1969 года КУОС базировались в Балашихе. Там готовили действующий резерв КГБ на случай ведения партизанской войны, то есть продолжили традиции, заложенные Серебрянским, Эйтингоном и Судоплатовым. Выпускники КУОС, составившие в дальнейшем костяк спецназа «Зенит» и «Вымпел», могли выполнять поставленные задачи практически в любой точке земного шара, находясь на нелегальном положении в условиях войны между государствами. Представители этой профессии называют себя разведчиками специального назначения, сочетающими в себе качества легального разведчика и спецназовца.

Для их подготовки понадобились учебники, среди которых оказалось и пособие, написанное Яковом Серебрянским в тюрьме (!) в ожидании приговора. Ознакомившись с ним, Ю.В. Андропов заинтересовался судьбой Серебрянского, и в мае 1971 года решение Военной коллегии Верховного суда СССР было пересмотрено. Яков Серебрянский был посмертно реабилитирован по всем статьям предъявлявшихся ему ранее обвинений. Тогда же была полностью реабилитирована и Полина Серебрянская. В апреле 1996 года Яков Исаакович Серебрянский был восстановлен в правах на изъятые при аресте награды.

Долгое время для Анатолия Яковлевича оставался нерешенным вопрос о восстановлении родителей в партии, из которой они были исключены после ареста. В его архиве хранится письмо, направленное из Центрального архива КГБ СССР в Контрольно-ревизионную комиссию МГК КПСС от 26.10.1989 за № 10/А-4241 следующего содержания: «По просьбе т. Гончарова В.П. (инструктор МГК) сообщаем, что данных о нарушениях социалистической законности бывшим сотрудником госбезопасности Серебрянским Я.И., 1892 года рождения, в архивных материалах не имеется. Приказом Председателя КГБ при СМ СССР от 7 сентября 1977 года за высокие заслуги в деле обеспечения безопасности нашей Родины Серебрянский Я.И. в числе других чекистов был занесен на Мемориальную доску Кабинета чекистской славы. Зам. начальника архива В.К. Виноградов».

Яков и Полина Серебрянские были посмертно восстановлены в партии в ноябре 1989 года.

Сейчас Кабинет чекистской славы, расположенный в Ясенево, называется Музеем Службы внешней разведки Российской Федерации, и имя Якова Серебрянского значится на Мемориальной доске в первом десятке самых выдающихся разведчиков советской эпохи.

11 декабря 2016 года мы отмечали круглую дату — 125 лет со дня рождения Якова Исааковича Серебрянского. А совсем незадолго до этого события у него родился праправнук, которого в его честь назвали Яшей. Будем надеяться, что в этот раз группа Яши будет только в детском садике. Именно этому посвятил свою жизнь его прапрадед.

28 июня 2017 года Президент России Владимир Владимирович Путин посетил штаб-квартиру Службы внешней разведки Российской Федерации в Ясенево, где принял участие в торжественном мероприятии по случаю 95-летия нелегальной разведки. Он сказал: «Историю нелегальной разведки создавали люди-легенды. Такими были Яков Серебрянский, Дмитрий Быстролётов, Николай Кузнецов, Иосиф Григулевич, Рудольф Абель, Конон Молодый, Геворк Вартанян, Алексей Козлов, Юрий Дроздов — всех, конечно, не перечислить. В этом славном ряду и ныне здравствующие Гоар Вартанян, Алексей Ботян и многие-многие другие сотрудники. <…> Специфика трудной профессии разведчика не предполагает известности. Не случайно в девизе нелегальной разведки такие слова: “Без права на славу — во славу державы”. Разведчики-нелегалы — люди особого склада, особой нравственной закалки и твёрдости духа. Всю свою жизнь они посвящают Родине, многим жертвуют, от многого отказываются, но отказываются во имя главного — служения Отечеству; ведут повседневную, напряжённую, кропотливую работу, в которой нет выходных и праздников. Это скромные люди, они не любят, когда их называют героями. Они говорят, что просто делают своё дело, “как учили”, и добиваются результата. Но хочу подчеркнуть: наша страна, наши граждане должны знать, что в рядах российской разведки служат настоящие бойцы, мужественные и честные профессионалы. Мы гордимся ими».

Cherchez la femme

Приедет — я скажу по-польски: «Проше, пани,

Прими таким, как есть, не буду больше петь!»

Но что ей до меня? Она уже в Иране, —

Я понял — мне за ней, конечно, не успеть.

Ведь она сегодня здесь, а завтра будет в Осле —

Да, я попал впросак, да я попал в беду!

Кто раньше с нею был и тот, кто будет после, —

Пусть пробуют они. Я лучше пережду.

Владимир Высоцкий

31 декабря 1900 года родилась самая «обаятельная и привлекательная» разведчица ХХ века — Елизавета Зарубина. Она проникала в замыслы Троцкого, была связной Штирлица — точнее, одного из его прототипов, гауптштурмфюрера СС Вилли Лемана (Брайтенбаха), с лёгкостью добывала американские атомные секреты.

Ночью 12 октября 1941 года, когда бои шли уже в 80 км от столицы, заместитель начальника 1-го Управления (внешняя разведка) НКВД СССР майор госбезопасности Василий Михайлович Зарубин — среднего роста блондин с редкими волосами, в круглых металлических очках, необычайно плотного телосложения — был вызван в Кремль.

— Товарищ Зарубин, — произнес Поскрёбышев. — Сейчас вас примет товарищ Сталин.

Когда Зарубин вошел в кабинет, Сталин поднялся, сделал несколько шагов ему навстречу и, пожав руку, предложил сесть. Сам продолжал стоять, затем начал не спеша ходить по кабинету. Зарубин знал, что его назначают главным резидентом в США. Как отмечает Александр Семёнович Феклисов, в беседе принял участие начальник 1-го Управления НКВД СССР старший майор госбезопасности Павел Михайлович Фитин. После короткого доклада Зарубина Сталин сказал: «До последнего времени у нас с Америкой, по существу, не было никаких конфликтных интересов в мире. Более того, и президент и народ поддерживают нашу борьбу с фашизмом. Нашу тяжелую борьбу. Но недавно мы получили данные, что некоторые американские круги рассматривают вопрос о возможности признания правительства Керенского в качестве законного правительства России в случае нашего поражения в войне. Этого им никогда не дождаться. Никогда! Но очень важно и необходимо знать об истинных намерениях американского правительства. Мы хотели бы видеть их нашими союзниками в борьбе с Гитлером. Ваша задача, товарищ Зарубин, не только знать о намерениях американцев, не только отслеживать события, но и воздействовать на них. Воздействовать через агентуру влияния, через другие возможности…»

Когда Зарубин уже встал, чтобы уходить, — беседа была закончена, — Сталин сказал:

— Исходите из того, товарищ Зарубин, что наша страна непобедима. — Он немного помолчал и добавил:

— Я слышал, что ваша жена хорошо помогает вам. Берегите её.

Лиза Зарубина, урожденная Розенцвейг, родилась в последний день уходящего 1900 года в селе Ржавенцы Бессарабской губернии Российской империи, неподалеку от Хотина — известного центра еврейской словесности. Её двоюродный брат Карл Паукер, родом из Львова, живший в Будапеште, в годы Первой мировой войны попал в русский плен, впоследствии стал сотрудником Самаркандской ЧК, а с 12 мая 1923 года — начальником Оперативного отдела ОГПУ СССР. В 1924 году он стал начальником личной охраны Сталина, в 1935 году получил звание комиссара госбезопасности 2-го ранга (генерал-полковник), а в 1937 году был расстрелян.

Когда в 1918 году Бессарабия оказалась в составе Румынии, Лиза вступила в подпольную молодежную организацию. На ее мировоззрение во многом повлияла ее двоюродная сестра Анна Паукер, с 1921 года лидер Румынской компартии, после Второй мировой войны — член Политбюро ЦК и секретарь ЦК РРП, в 1947–1952 годах — министр иностранных дел Румынии. В 1948 году журнал Time поместил её портрет на обложку и назвал «самой влиятельной из живущих женщин».

В 1920 году Лиза окончила гимназию в Черновцах, училась на историко-филологических факультетах Черновицкого университета и парижской Сорбонны. В 1924 году она окончила Венский университет, получив диплом переводчика французского, немецкого и английского языков. Помимо этого, она свободно владела идиш, румынским, украинским и русским языками.

В 1923 году Лиза вступила в компартию Австрии (партийный псевдоним «Анна Дейч») и работала по линии Коминтерна. В 1924 году она начинает работать переводчицей полпредства и торгпредства СССР в Вене и с марта 1925 года состоит в негласном штате Венской резидентуры ИНО ОГПУ (оперативный псевдоним «Эрна»). В этот период она выходит замуж за Василия Спиру — участника революционного движения в Австрии, лейтенанта австрийской армии, участника революции в Венгрии в 1919 году — и некоторое время носила его настоящую фамилию Гутшнекер.

В феврале 1928 года Лизу вызывают в Москву, где она получает советское гражданство и новую фамилию — Горская. «Иностранка, шпионка, и, наконец, просто красавица» (а, может быть, и «кавказская пленница») завоевывает сердце — ни много ни мало — самого Якова Блюмкина. Романтик революции, чекист, убивший по заданию ЦК партии левых эсеров германского посла графа фон Мирбаха, был Джеймсом Бондом и Лоуренсом Аравийским в одном лице, поэтом, звездой московской богемы, другом Сергея Есенина и Владимира Маяковского, атлетом, знатоком восточных единоборств. Владея двумя десятками языков, он по заданию ОГПУ 17 сентября 1925 года под видом паломника проникает на территорию Афганистана, а оттуда — в Индию. Там он изменяет свою внешность, став монгольским ламой, и прибывает в столицу Княжества Ладакх — Лех, расположенный на территории Британской Индии, где встречается с экспедицией Рериха. Вот как художник описывает эту встречу в своем дневнике: «Приходит монгольский лама и с ним новая волна вестей. В Лхасе ждут наш приезд. В монастырях толкуют о пророчествах. Отличный лама, уже побывал от Урги до Цейлона. Как глубоко проникающа эта организация лам!»

«Первому зам. Наркома

Внутренних Дел

Союза ССР Тов. МЕРКУЛОВУ В.Н.

Виза: Л. Берия 10/01

С Л У Ж Е Б Н А Я З А П И С К А

Об экспедиции

в Лхасу (Тибет) 1925 года

и об организации новой экспедиции в Тибет

В соответствии с личным распоряжением Пред. ОГПУ тов. Дзержинского, в сентябре 1925 года в Тибет в Лхасу была организована экспедиция в кол-ве 10 чел. под рук. Я. Блюмкина, работавшего в научной лаборатории ОГПУ в Краскове (под рук. Е. Гопиуса). Лаборатория входила в состав спец. Отдела ОГПУ (Г. Бокия). Целью экспедиции являлось: уточнение географических маршрутов, поиск “города богов”, с целью получения технологии ранее неизвестного оружия, а также рев. — агит. пропаганда, что, как следует из докладов Блюмкина не нашло “соответствующей востребованности” среди властей Тибета.

Первоначально Блюмкин выступал под легендой монгольского ламы, а по прибытии в Леху (столица кн. Ладакх) был разоблачен. От ареста и депортации его спас мандат, выданный ему за подписью тов. Дзержинского с обращением к Далай ламе, встречи с которым он ожидал в течение трех месяцев.

Из доклада Блюмкина следует, что в январе 1926 года во дворце в Лхасе его принял Далай лама XIII-й, который воспринял послание тов. Дзержинского как добрый знак и далее, по приглашению правительства Тибета он, Блюмкин становится властным гостем. Тибетские монахи рассказали ему о некоторых секретах, хранящихся в глубоком подземелье под дворцом Потала.

Блюмкин описывает, что после того, как он прошел своеобразную процедуру “посвящения”, пообещав Далай ламе организовать крупные поставки оружия и военной техники из СССР в кредит, а также помочь в предоставлении золотого кредита правительству Тибета, по личному указанию Далай ламы, 13 монахов сопроводили его в подземелье, где существует сложная система лабиринтов и открытия тайных дверей. <…>

Под землей монахи хранят секреты всех минувших цивилизаций, которые когда-либо существовали на Земле. По утверждению Блюмкина их было пять, вместе с той цивилизацией, которая существует сейчас. <…>

Для совершения экспедиции Блюмкину были выделены 100000 зол. руб. <…>

Указанная информация о Тибете, известная нам, стала достоянием германской и японской военной разведки в результате нескольких зарубежных поездок Блюмкина за кордон весной и летом 1929 года, после которых Блюмкин пытался осуществить побег из СССР со своей сожительницей.

Информация, которую сообщил в своем рапорте тов. Савельев, возвратившийся из Германии, целиком полностью совпадает с той, что сообщил Блюмкин в своих отчетах. <…>

Начальник 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

(подпись) /Деканозов/».

Известный писатель и телеведущий РЕН ТВ Олег Анатольевич Шишкин, автор нашумевшей книги «Битва за Гималаи. Магия и шпионаж», высказал сомнение в подлинности этого и других документов из дела Блюмкина, опубликованных генерал-полковником Леонидом Григорьевичем Ивашовым. Однако, при всем уважении к Олегу Шишкину, в программах которого я охотно участвую, — должен отметить, что я совсем недавно вместе с Леонидом Григорьевичем выступал на Первых сталинских чтениях в бункере Сталина в Измайлове и в перерыве, после посещения подземного кабинета Сталина, спросил Леонида Григорьевича, который в 1991 году был начальником управления делами Министерства обороны СССР, насколько можно доверять опубликованным им документам из дела Блюмкина. Так вот, Леонид Григорьевич еще раз подтвердил мне, что он спас подлинные документы, доставленные в 1991 году из архива КГБ по приказу Ельцина для передачи их масонской организации Бнай-Брит, в преамбуле к уставу которой сказано, что «Бнай-Брит видит свою цель в объединении лиц еврейской веры в работе, направленной на удовлетворение их важнейших интересов и интересов всего человечества». Экс-министр печати и информации Михаил Полторанин в своей книге «Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса» утверждает, что все правители современной России назначаются с согласия Бнай-Брит (Сыновей Завета), а их детишки, жены, челядь, любовницы давно живут на Западе, в том числе и из соображений заложничества. Кого ни выбирай — все ставленники Олигархата (Сынов Завета). «А что такое Бнай-Брит? — пишет Полторанин. — Это иудейский международный финансовый интернационал, это ядро и мозг мирового масонства. Часто его называют не орденом, а Глобосистемой — член Бнай-Брита может быть масоном, а может и не быть, может быть евреем, а может — русским, англичанином, латышом, узбеком, поляком, лишь бы он исповедовал иудаизм».

Как бы то ни было, в 1928 году Блюмкин становится резидентом внешней разведки ОГПУ в Константинополе и на Ближнем Востоке. Когда в 1929 году здесь оказывается высланный из СССР Троцкий, Яша не может отказать своему бывшему покровителю. Он привозит в Москву письмо Троцкого Карлу Радеку и рассказывает обо всем Лизе. А когда письмо оказывается в ОГПУ, Яша почувствовал недоброе и исчез.

Через пару дней он попросил ее заехать к нему на квартиру, взять вещи. Она отказалась: опасно. «Ладно, — согласился Блюмкин, — поеду налегке. Проводишь?» — «Конечно!» На вокзале все было чисто. Кроме одного: поезд на Ростов, которым Блюмкин собирался ехать на юг и дальше на Кавказ, отменили. «Это катастрофа, — произнес он побелевшими губами. — Был последний шанс. Теперь меня точно шлепнут». Звериное чутье его не подвело. Их взяли на Мясницкой, по дороге с вокзала. Такси остановили люди в штатском. Блюмкину предложили пересесть в другую машину. Он вышел молча. Потом обернулся к спутнице и сказал с улыбкой: «Ну, прощай, Лиза. Я ведь знаю, что это ты меня предала». Она не ответила. Они оба были профессионалами и знали правила игры.

В справке, подписанной начальником ИНО (внешняя разведка) ГУГБ НКВД СССР Абрамом Ароновичем Слуцким, сказано: «…Зарубина была женой осужденного троцкиста Блюмкина. В 1928 году Блюмкин рассказал ей о своей связи с Троцким и подготовке побега за границу. Об этом Горская доложила Трилиссеру и приняла участие в аресте Блюмкина…» А в деле Леонида Гргорьевича Ивашова есть Акт передачи старшим уполномоченным ОГПУ Чертоком Наркомату финансов СССР двух миллионов 440 тысяч долларов, изъятых при обыске на квартире Блюмкина.

В решении Политбюро ЦК ВКП(б) от 30 октября 1929 года в одном из пунктов значится:

а) Поставить на вид ОГПУ, что оно не сумело в свое время открыть и ликвидировать антисоветскую работу Блюмкина.

б) Блюмкина расстрелять.

в) Поручить ОГПУ установить точно характер поведения Горской.

Выписка послана т. Ягоде».

Ягода провел расследование, которое пришло к выводу, что Лиза Горская в деле Блюмкина вела себя вполне достойно, о чем и было доложено Сталину. В итоге Лизу вместе с опытным нелегалом Василием Зарубиным отправляют в Европу под прикрытием легенды «супружеской четы», где они успешно работают во Франции и в Германии с перерывами практически до самой войны. И вот осенью 1941 года Зарубин с женой едет резидентом в Нью-Йорк. «Берегите её», — напутствовал Сталин. Он никогда ничего не забывал.

Нужно сказать, что тогда, в 1930 году, «служебный роман» Лизы Горской и Василия Зарубина быстро перерос в настоящую любовь, продлившуюся на всю жизнь. Пройдя ускоренный курс спецподготовки, Лиза получает назначение на должность оперуполномоченного 7-го отделения ИНО ОГПУ (оперативный псевдоним «Вардо»), после чего супруги Зарубины под видом чехословацких коммерсантов Кочек направляются для легализации в Данию, а оттуда в Париж, где в 1931 году у них родился сын.

С декабря 1933 года Василий Зарубин руководил нелегальной резидентурой в Германии. Незнание немецкого языка стало бы для него непреодолимой преградой, если бы не Лиза. «Вардо» оказывала помощь мужу и вела самостоятельное направление. Именно у неё на связи находился агент А-201. Еще 7 сентября 1929 года начальник ИНО ОГПУ СССР Трилиссер отправил в берлинскую резидентуру телеграмму: «Ваш новый источник А-201 нас очень заинтересовал. Единственное наше опасение заключается в том, что вы забрались в одно из самых опасных мест, где малейшая неосторожность со стороны А-201 может привести к многочисленным бедам». Агентом А-201 был сотрудник гестапо гауптштурмфюрер СС Вилли Леман, он же «Брайтенбах» — один из прототипов Штирлица.

В задачи Вилли Лемана входило наблюдение за советским посольством, а также противодействие советскому экономическому шпионажу. По сути, именно Леману была поручена работа по пресечению деятельности советской разведки в Германии. После прихода нацистов к власти по рекомендации Геринга он был переведен на работу в гестапо, которое в качестве IV Управления вошло в Главное управление имперской безопасности (РСХА). Вилли Леман часто бывал не только у шефа гестапо штурмбаннфюрера СС Генриха Мюллера, но и у начальника РСХА группенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха. По имевшимся в Центре материалам была составлена следующая справка: «За время сотрудничества с нами с 1929 г. без перерыва до весны 1939 г. “Брайтенбах” передал нам чрезвычайно обильное количество подлинных документов и личных сообщений, освещавших структуру, кадры и деятельность политической полиции (впоследствии гестапо), а также военной разведки Германии. “Брайтенбах” предупреждал о готовящихся арестах и провокациях в отношении нелегальных и “легальных” работников резидентуры в Берлине… Сообщал сведения о лицах, “разрабатываемых” гестапо, наводил также справки по следственным делам в гестапо, которые нас интересовали…»

В конце 1937 года Зарубины были отозваны в Москву в связи с целой серией предательств со стороны знавших их высокопоставленных сотрудников внешней разведки. Среди них были Игнатий Рейсс (Натан Маркович Порецкий) и Вальтер Кривицкий (Самуил Гершевич Гинзберг). В июле 1938 года стало известно о бегстве в США резидента НКВД в Испании Александра Орлова (Лейбы Лазаревича Фельдбина), тоже хорошо знавшего Зарубиных по работе во Франции.

Правда, Елизавета Юльевна все же еще раз побывала в предвоенной Германии в конце 1940 года с целью восстановления утраченных связей. В частности, она восстановила контакт с Аугустой, женой германского дипломата, которую еще в 1931 году завербовал предшественник Василия Зарубина в Германии Фёдор Парпаров. Влюбленная в Фёдора Аугуста передавала важную информацию, исходящую от ее мужа-дипломата, одного из помощников министра иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа. При этом Аугуста не скрывала, что ей всё равно, какой стране передавать информацию: она работала ради своего возлюбленного. Но в 1938 году Фёдор был отозван в Москву из-за предательства Кривицкого. Елизавета Зарубина встретилась с Аугустой и передала ей письмо Фёдора, освобожденного в Москве из-под ареста и продолжившего службу под началом Павла Анатольевича Судоплатова. Сотрудничество с Аугустой продолжалось вплоть до начала войны. Елизавета Юльевна покинула Берлин 29 июня 1941 года вместе с другими сотрудниками советского посольства. А судьба Аугусты сложилась трагически — впоследствии она оказалась в психушке и попала под программу «расовой гигиены» германской нации Т4, то есть по вердикту комиссии СС была умерщвлена.

В США Василий Михайлович Зарубин получил должность секретаря советского посольства, а Елизавета Юльевна под фамилией Зубилина возглавила в резидентуре линию ПР (политическая разведка). Трудно себе представить, но у неё на связи находились 22 агента, с которыми надо было встречаться, соблюдая строгую конспирацию, получать от них информацию, анализировать её, обрабатывать и отправлять в Центр. «Обаятельная и общительная, — пишет о ней Павел Анатольевич Судоплатов, — она легко устанавливала дружеские связи в самых широких кругах. Элегантная красивая женщина, натура утонченная, она как магнит притягивала к себе людей. Лиза была одним из самых квалифицированных вербовщиков агентуры».

О том, что в США реализуется английская программа создания атомной бомбы, в Москве уже знали (подробная история атомного шпионажа будет рассмотрена в одной из следующих глав). Советский резидент в Сан-Франциско Григорий Маркович Хейфец наладил доверительный контакт с научным руководителем Манхэттенского проекта Робертом Оппенгеймером, а Елизавета Зарубина, которая могла легко выдать себя за американку, француженку, немку и даже за активистку сионистского движения, завязала тесную, если не сказать нежную, дружбу с женой Оппенгеймера Кэтрин, которая в прошлом была членом компартии США. По этому каналу началось осуществление мероприятия по ненавязчивому внушению Оппенгеймеру, что-де негоже США так поступать с союзником, ведущим кровопролитную войну с Гитлером, — в том числе и ради спасения еврейского народа от полного уничтожения. Мол, не грех и поделиться с Советами научно-техническими разработками. По просьбе Лизы Кэтрин стала убеждать «отцов» атомной бомбы Энрико Ферми и Лео Силарда пролоббировать участие в Манхэттенском проекте ряда завербованных нашей разведкой специалистов. Лиза же завербовала жену выдающегося физика Георгия Гамова, покинувшего СССР в 1933 году, тоже физика, работавшую, как и ее муж, на проект.

Еще одной удачей Елизаветы Зарубиной было привлечение к разведывательной деятельности Маргариты Ивановны Воронцовой, известной красавицы, жены проживавшего в то время в США русского скульптора Сергея Конёнкова. Она была знакома со многими известными людьми того времени: Фёдором Шаляпиным, Сергеем Есениным, Анатолием Мариенгофом, Сергеем Рахманиновым, Всеволодом Мейерхольдом и другими. Когда в 1933 году в США перебрался Альберт Эйнштейн с женой Эльзой и Нобелевский лауреат получил должность профессора физики в Принстоне, администрация университета в 1935 году заказала Конёнкову скульптуру знаменитого физика. На вилле Эйнштейна и произошла знаковая встреча 56-летнего учёного с 40-летней женой русского скульптора, которому было уже за шестьдесят. Взаимные визиты, прогулки, ужины… В 1936 году от болезни сердца умирает жена Эйнштейна Эльза, и одиночество автора теории относительности скрашивает Маргарита, которой он посвящает стихи и придумывает всевозможные поводы, лишь бы она почаще оставалась с ним. Домашние вещи и рисунки получают подпись «Аль-Мары» — нежное соединение имён Альберт и Маргарита (вот уж точно Мастер и Маргарита). И хотя автор теории относительности от прямого сотрудничества с советской разведкой отказался, но отношений с Маргаритой не прервал, называя её, по некоторым сведениям, «моя маленькая русская шпионка»…

Казалось, роману не будет конца. Но летом 1945 года чета Конёнковых вдруг стала готовиться к отъезду в СССР. Маргарита на две недели поселилась в доме Эйнштейна, присылая оттуда распоряжения мужу насчёт упаковки багажа. Чету Конёнковых ждал целый пароход «Смольный», зафрахтованный по прямому указанию Сталина. А в Москве — роскошная квартира на улице Горького (ныне Тверская, 17), выделенная по прямому указанию Берии. Сегодня в ней находится Мемориальный музей-мастерская Конёнкова, с директором которого — Светланой Леонидовной Блиновой, самым авторитетным исследователем наследия знаменитого скульптора — мне довелось обсуждать излагаемую здесь «конспирологическую» версию. По словам Светланы Леонидовны, Маргарита Ивановна Конёнкова была также знакома и с Робертом Оппенгеймером.

Собственно говоря, версия перестала быть «конспирологической» после того, как вышли в свет мемуары Павла Анатольевича Судоплатова, в которых он назвал Маргариту Конёнкову агентом «Лукас», у которой было задание сблизиться «с крупнейшими физиками Оппенгеймером и Эйнштейном», чтобы проникнуть к атомным секретам. Так что, похоже, пароход «Смольный» вёз в Москву не только скульптуры, но и горы чертежей.

Комиссар госбезопасности Василий Михайлович Зарубин был отозван в Москву в конце 1944 года из-за доноса сотрудника резидентуры В.Д. Миронова — одновременно в НКВД и ФБР. Миронов обвинял Зарубина в шпионаже в пользу Германии и Японии. Как выяснилось впоследствии, Миронов страдал шизофренией.

25 июня 1947 года генерал-майор Василий Михайлович Зарубин был переведен в распоряжение Управления кадров МГБ СССР, а 27 января 1948 года уволен в запас по состоянию здоровья, которое, нужно сказать, у него было отменным.

Елизавета Юльевна Зарубина, награжденная за участие в операции по добыванию американских атомных секретов орденом Красной Звезды, также была уволена из органов госбезопасности в сентябре 1946 года в звании подполковника «за невозможностью дальнейшего использования». Когда в день смерти Сталина новым главой МВД СССР, в которое влилось и МГБ СССР, был назначен Лаврентий Павлович Берия, по ходатайству генерал-лейтенанта Павла Анатольевича Судоплатова супруги Зарубины были восстановлены в органах и приняты на работу в возглавляемый им 9-й (разведывательно-диверсионный) отдел МВД СССР. Но после того, как в результате совершенного Хрущёвым 26 июня 1953 года государственного переворота Берия был застрелен, а Судоплатов, Эйтингон и другие руководители советских спецслужб брошены за решетку по сфабрикованному «делу Берии», в августе 1953 года Зарубины были окончательно уволены из органов.

Чета разведчиков, или, как ее еще называют, «семейная резидентура» проживала недалеко от Киевского вокзала, на Дорогомиловской улице, в том же доме, что и Эйтингоны. Впервые о Зарубиных вспомнили в декабре 1967 года, когда отмечалось 50-летие ВЧК. Елизавета Юльевна никогда ни на что не жаловалась, ни в чем не раскаивалась. Всё приняла как должное. Даже дожила до перестройки с гласностью, пережив мужа на 15 лет. Она трагически погибла в центре Москвы под колесами автобуса 14 мая 1987 года…

Сын Елизаветы Юльевны и Василия Михайловича — Пётр Васильевич Зарубин, родившийся в Париже, скоропостижно скончался 19 марта 2017 года, оставив автобиографическую книгу, изданную небольшим «семейным» тиражом.

А легендарный Яша Блюмкин — красный Джеймс Бонд — был расстрелян 3 ноября (по другим данным — 8 ноября) 1929 года. Надзиратель открыл дверь камеры, и его повели в подвал. Он понял, что наступает конец его короткой бурной жизни (ему было 29 лет). По одной версии, он воскликнул: «Да здравствует товарищ Троцкий!» По другой, запел: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!» Ушедший в 1930 году на Запад предатель Георгий Агабеков в книге «ЧК за работой» пишет со ссылкой на неназванного сослуживца-чекиста, что Блюмкин ушел из жизни спокойно, как мужчина. Отбросив повязку с глаз, он сам скомандовал комендантскому взводу: «По революции, пли!»

Однако, несмотря на то, что решение о расстреле Блюмкина существует, акта о его смерти найти не удалось… Поэтому вполне логично предположить, что версия с расстрелом была придумана именно для того, чтобы объяснить сослуживцам, куда же исчезла столь заметная фигура. Не исключено, что после своего «расстрела» Блюмкин нелегально работал в Германии (на это намекает Юлиан Семёнов, выбрав для своего героя фамилию Исаев — ведь именно псевдонимы: «Исаев», «Макс», «Владимиров» носил реальный Блюмкин), а после войны оказался где-нибудь в Испании или Аргентине.

Если это так, то можно считать, что Яша Блюмкин переиграл всех — кроме своей возлюбленной Лизы Зарубиной. Так что не зря поговорка парижского полицейского чиновника из романа Александра Дюма-отца «Могикане Парижа» 1854 года «Cherchez la femme, pardieu! cherchez la femme!» стала крылатой — и мы еще затронем эту тему в последующих главах.

Лестница в небо

Только что нам тревожиться, если

Наши зубы, как пена, белы?

И качаются наши песни

От Баку до Махачкалы.

Борис Корнилов

Герой Российской Федерации 90-й космонавт России Юрий Михайлович Батурин в детстве мечтал стать разведчиком. В доме, где он рос, жили преимущественно семьи сотрудников госбезопасности, и практически все мальчишки мечтали пойти по стопам родителей. Однако отец Юры рассудил иначе: «А откуда ты знаешь, что ты нужен разведке? — спросил он сына. — И почему ты думаешь, что разведка нужна тебе? Если ты действительно ей нужен, то тебя обязательно найдут. А пока выбери какую-нибудь специальность и постарайся ее освоить».

Михаил Матвеевич Батурин знал, о чем говорит. Он родился 6 ноября 1904 года в Таганроге, но уже в 1913 году семья переехала на заработки в Баку, который встретил удушливым запахом нефти, дымом и копотью нефтеперегонных заводов. Стояла невыносимая жара, горячий ветер гонял по улицам клубы пыли. Вскоре началась Первая мировая война, которая принесла переполненные госпитали, острую нехватку продовольствия и рост цен. Оставшиеся без кормильцев женщины подняли «Бабий бунт», стали громить магазины, воздух сотрясали возгласы «Хлеба!», «Долой войну!». Забастовали рабочие нефтепромыслов и нефтеперегонных заводов. А 2 марта 1917 года, в день отречения царя, над городом разнеслось многоголосие заводских и пароходных гудков. На улицы высыпали толпы людей с флагами, они обнимались и поздравляли друг друга. Вооруженные отряды громили полицейские участки, освобождали из тюрем политзаключенных. В ходе последовавшей Октябрьской революции Бакинский совет по инициативе Бакинского комитета большевиков первым в Закавказье вынес постановление о переходе власти в руки Совета. Против выступили местные буржуазные националисты в лица партии Мусават, которые 30 марта 1918 года подняли в Баку антисоветский мятеж. В ответ 25 апреля на заседании Бакинского совета был образован Бакинский совет Народных Комиссаров (СНК), вошедший в историю под названием Бакинской коммуны. Термин «коммуна» восходит к примеру Парижа 1871 года (Парижская коммуна) и означает диктатуру пролетариата в местном масштабе, но в союзе со всей Россией, которая в условиях экономической блокады остро нуждалась в бакинской нефти. Были изданы декреты о национализации нефтяной промышленности, 80 % которой до революции принадлежало иностранным компаниям, а также банков, Каспийского торгового флота, о реформе судебных учреждений, конфискации беко-ханских земель и передачи их крестьянам. Со своей стороны мусаватисты провозгласили 28 мая в Тифлисе Азербайджанскую Демократическую Республику, которая 4 июня заключила договор с Турцией. На основе этого договора турки при поддержке Германии направили в Баку Кавказскую исламскую армию под командованием генерала Нури-паши. Развернулась борьба за бакинскую нефть. 19 июля в Баку из Царицына по приказу Ленина прибыл хорошо вооружённый отряд Григория Петрова в составе эскадрона конницы, роты матросов, команды конных разведчиков и батареи шестиорудийного состава. Но когда турки приблизились к Баку, правые эсеры, меньшевики и армянские социалисты (дашнаки) 25 июля на чрезвычайном заседании Бакинского совета провели резолюцию «О приглашении в Баку англичан», находившихся в иранском порту Энзели. Это был чистой воды удар в спину — четверть фракции большевиков находилась в войсках — и 31 июля 1918 года Бакинская коммуна после 97 дней героической борьбы пала. 4 августа 1918 года Баку был оккупирован английскими войсками из состава экспедиционного корпуса генерал-майора Лионеля Денстервиля, которые, однако, вскоре бежали, и 15 сентября в город вошла исламская армия Нури-паши. Бакинские комиссары, в том числе Степан Шаумян, Прокофий Джапаридзе, а также Григорий Петров, попытались уйти морем в Астрахань, но были остановлены англичанами и их приспешниками и расстреляны в Закаспийских песках. Вместе с ними расстреляли и охранников Шаумяна и Джапаридзе — Ираклия Метаксу и Ивана Николайшвили, которых хорошо знал Миша Батурин.

Дело в том, что наш герой, которому тогда не было и 14 лет, успел стать порученцем самого Прокофия Апрасионовича Джапаридзе — комиссара внутренних дел и одновременно продовольствия Бакинской коммуны. Миша окончил начальное училище именно в тот день, 28 мая, когда в Тифлисе была провозглашена Азербайджанская Республика и турки при поддержке немцев начали поход за бакинской нефтью. И хотя отец хотел, чтобы Миша и его брат продолжили учиться, брат сказал:

— А где учиться? Идет война. Надо защищать город.

На следующий день Миша с братом вступили в Красную гвардию. Брату выдали винтовку, удостоверение и послали патрулировать город. А Мишу с запиской отправили в Совнарком, где он стал порученцем 38-летнего наркома Джапаридзе. На выдранном из школьной тетрадки листке Джапаридзе выписал Мише удостоверение:

— Сбегай-ка, земляк, в Совет, отнеси этот пакет, возьми расписку и через час будь здесь.

В секретариате Бакинского совета пакет у Миши принял молодой человек в студенческой тужурке.

— А расписка? — спросил Миша.

«Студент», как окрестил его про себя Мишка, вздохнул и написал на клочке бумаги: «Пакет принял сотрудник секретариата Баксовета Лаврентий Берия». Затем расписался, поставил дату и время…

Когда над комиссарами нависла смертельная угроза и они попытались уйти в Астрахань, Миша находился на пароходе «Туркмен» вместе с Джапаридзе. Здесь же был и Анастас Микоян. Однако вместо Астрахани их привезли в Красноводск. Впоследствии Михаил Батурин вспоминал: «Джапаридзе сказал мне: “Дело плохо. При первой же возможности уходи с парохода. И друзьям скажи”. Я послушался, и мы с товарищами ночью покинули пароход вплавь. Кто не ушел, погиб».

После восстановления советской власти в Закавказье, в сентябре 1920 года, останки бакинских комиссаров были перевезены в Баку и торжественно захоронены на площади 26 Бакинских комиссаров. В 1958 году здесь был установлен памятник, который был демонтирован азербайджанцами 12 января 2009 года. При перезахоронении на скелетах были обнаружены многочисленные повреждения от огнестрельного оружия двух типов.

Почти месяц добирался Миша до Баку, нанявшись матросом на небольшое судно. Дома его уже не чаяли увидеть в живых. Тем временем англичане разбили турок в Палестине и открыли себе путь к Дамаску, Алеппо и далее в Северную Сирию. 30 октября 1918 года в Мудросе было подписано перемирие, по которому Англия становилась полновластной хозяйкой на всем Ближнем Востоке. 17 ноября Кавказская исламская армия Нури-паши оставила Баку и туда снова вошли англичане. Кроме Баку, англичане заняли Батум, захватили все торговые суда Каспийского флота, Закавказскую железную дорогу и начали качать нефть через Батум в Великобританию, укрепляя тем самым западную демократию и права «человека».

С севера англичанам помогала Добровольческая армия Деникина, при ставке которой постоянно находились английские военные представители — до февраля 1919 года генерал Пуль, затем генерал Бриггс и уже при передаче командования барону Врангелю — генерал Хольман. В свою очередь в Баку у англичан находился представитель Деникина генерал Арнсгофен — так что взаимоотношения были самыми союзническими.

Но борьба продолжалась. 6 мая 1919 года бакинские рабочие объявили забастовку под лозунгом «Да здравствует Советская Россия!» Они выступили одновременно и против англичан, и против деникинщины. Михаил, который несмотря на свои 14 лет мужал не по годам — война, кровь, страдания людей, голод, оккупанты, — вновь в первых рядах демонстрантов, рядом с Анастасом Микояном, которого в очередной раз арестовывают. Но рабочие создают новый комитет. Большевики вооружали рабочих и готовили боевые дружины. В апреле 1920 года Азревком послал телеграмму Ленину с просьбой о помощи, и 25 апреля Реввоенсовет направляет в Баку 11-ю армию. 28 апреля в 4 часа утра в Баку прибыл бронепоезд «III Интернационал», а 1 мая в Бакинскую бухту вошли эсминцы Волжско-Каспийской флотилии. И нефть пошла в Советскую Россию.

Нас на грешной земле качало,

Нас качало в туманной мгле.

Качка в море берет начало,

А кончается на земле.

Михаил объявил родным, что уходит в Красную Армию. Он стал красноармейцем 283-го полка 32-й дивизии 11-й армии. Бои шли непрерывные — голову поднимали то англичане, остававшиеся в Батумской области, то недобитые деникинцы, то исламисты Нури-паши. Однажды Михаила попросили зайти в штаб, и он помог чекистам, которые проводили свою операцию. Они были в черных кожанках, перекрещенных ремнями, на одном боку — наганы, на другом — полевые сумки, у всех — солдатские фуражки со звездой. Миша услышал их разговор и, зная местные условия, что-то подсказал. Совет им понравился, и его спросили: «Хочешь работать у нас?» Так Михаил стал чекистом.

Его назначили в Особый отдел 11-й армии, а в апреле 1921 года перевели в Особый отдел 1-го Кавказского корпуса. Когда Михаил прибыл в АзЧК за назначением, показал пропуск и предписание дежурному, то в ответ услышал:

— К товарищу Берия, в СОЧ.

Секретно-оперативная часть (СОЧ) занималась охраной границы оперативными средствами и располагала, во взаимодействии с контрразведкой КРО, сетью осведомителей. Ей было известно, что в Ленкоранском уезде с территории Персии действовали банды крупных землевладельцев. Они получали деньги от англичан, которые вынашивали планы поднять восстание и присоединить этот район к Персии. Задача Михаила была познакомиться с обстановкой, местностью, завязать контакты с людьми. Но главное — искать пути на ту сторону, установить английских разведчиков и их агентуру. А это старая опытная секретная служба, и начинающему контрразведчику тягаться с ней непросто. Но все же чекисты смогли подготовиться к вторжению банд.

Михаил приобретал опыт оперативной работы. Пули щадили его — единственное ранение он получил в бою от осколка гранаты. В 1929 году он оканчивает Высшую пограничную школу ОГПУ и направляется сначала в СОЧ 37-го Батумского погранотряда на турецкую границу, а в 1931 году — в разведотделение Управления пограничных войск Закавказского ГПУ в Тифлис, где ему разъяснили задачу: «Пограничная разведка должна вскрывать подготовку разведорганами сопредельных стран агентуры для переброски в нашу страну, устанавливать участки и время переброски, характер заданий… Разведка пограничных войск должна добывать и данные военного характера, чтобы командование знало о намерениях противника». Его работой остались довольны: в 1932 году коллегия ОГПУ СССР наградила Батурина именным оружием, а затем нагрудным знаком «ВЧК — ГПУ. 1917–1932» (Почётный чекист) — этим знаком было награждено в общей сложности порядка 800 человек.

Но судьбе было угодно, чтобы свою пограничную эпопею Михаил Батурин завершил в родном Баку, куда в 1935 году он был направлен начальником Отдельного бакинского морского контрольно-пропускного пункта (ОБМКПП).

Я стою один, успокоясь,

Я насмешливо щурю глаз:

Мне Каспийское море по пояс,

Нипочем, уверяю вас!

В 1937 году Михаила Матвеевича Батурина направляют на учёбу в Москву в Институт востоковедения им. Нариманова, в турецкий сектор Особого факультета, а в 1939 году переводят в 5-й отдел ГУГБ НКВД СССР — во внешнюю разведку.

С 1940 года он становится резидентом в Анкаре, затем заместителем резидента в Стамбуле, а в мае 1942 года — главным резидентом НКВД СССР в Турции под фамилией Бакланов. Под прикрытием должности заместителя торгового представителя СССР он внес немалый вклад в срывы планов Турции по вступлению в войну на стороне Германии и лично завербовал девять ценных агентов. Вернувшись в Москву в 1947 году, полковник Батурин был назначен начальником контрразведывательного факультета Высшей разведывательной школы и одновременно начальником отдела Управления нелегальной разведки.

Его сын, Герой России Юрий Михайлович Батурин, с которым мы хорошо знакомы и который стал одним из инициаторов написания настоящей книги, имеет не менее удивительную судьбу, которая полна неожиданных поворотов и загадок. По совету отца он окончил в 1973 году факультет аэрофизики и космических исследований Московского физико-технического института (МФТИ) по специальности «Динамика полёта и управления» и поступил на работу в ЦКБЭМ (ныне РКК «Энергия» им. С.П. Королёва). Сам он утверждает, что потом хотел перейти на работу в КГБ СССР, но в тот момент Юрий Владимирович Андропов подписал новые требования к отбору кадров — не более 1,9 единиц на оба глаза. В 1980 году Юрий Михайлович оканчивает Всесоюзный заочный юридический институт, а в 1981 — факультет журналистики МГУ (вечернее отделение) по специальности «Журналистика». С этого момента он пишет статьи и рассказы и приносит их в журнал «Огонёк» Валентину Юмашеву, моему однокласснику и школьному другу, о котором я уже упоминал выше.

В итоге астрофизик по образованию в течение 10 лет — с 1980 по 1990 год — трудится в Институте государства и права АН СССР, пройдя путь от младшего до старшего научного сотрудника, защищает кандидатскую, а затем и докторскую диссертацию по теме «Компьютерное право». 17 мая 1990 года Юрий Батурин становится консультантом помощника президента СССР. Он соавтор первого в нашей стране закона о свободе печати (1990), а затем и российского закона «О средствах массовой информации» (1991). После того как СССР рухнул и власть в стране перешла к президенту Ельцину, пошел на повышение и Юрий Михайлович — теперь он уже помощник президента Российской Федерации по правовым вопросам, а с 1994 года — помощник президента Российской Федерации по национальной безопасности, руководитель Комиссии по высшим воинским должностям, высшим воинским званиям и высшим специальным званиям. По существу — комиссии по люстрации, которой по большому счету в России так и не случилось, несмотря на то, что её яростно добивались правозащитники вроде Сергея Ковалёва. Но вот кому мы обязаны, что органы безопасности полностью не разогнали — Ельцину или Батурину? А может быть Юмашеву или Березовскому?

С 1996 по 1998 год, когда главой администрации Ельцина становится Валентин Юмашев, Юрий Батурин продолжает работать помощником президента Российской Федерации. Но накануне дефолта, 13 августа 1998 года, он внезапно покидает администрацию президента и отправляется в свой первый космический полет, к которому готовился с 1997 года, на орбитальную станцию «Мир» на корабле «Союз ТМ-28». После возвращения, 1 июня 2000 года, Юрий Михайлович назначается заместителем командира отряда космонавтов РГНИИ ЦПК им. Ю.А. Гагарина по научно-исследовательской и испытательной работе. Это первый случай назначения гражданского лица на административную должность в военном отряде космонавтов, каковым является отряд ЦПК.

Свой второй полет Юрий Батурин совершает в 2001 году на космическом корабле «Союз ТМ-32». Это была первая экспедиция, в которой принял участие космический турист — американский предприниматель и мультимиллионер итальянского происхождения Деннис Тито, который по возвращении на Землю заявил: «Это величайшее приключение в моей жизни. Я побывал на небесах и парил, как ангел, глядя вниз на Землю. Знал, что это будет рискованное приключение, и готовился к худшему. Однако все шесть дней я испытывал эйфорию».

В 2005 году Юрий Михайлович Батурин, который владеет английским, шведским, японским, французским, немецким и сербохорватским языками, опубликовал книгу о своем отце «Досье разведчика: опыт реконструкции судьбы». «Честно говоря, я не думал, что буду когда-нибудь писать книгу об отце, понимая всю секретность данных о более чем половине его жизни, — сказал Юрий Михайлович на встрече в Ассоциации ветеранов внешней разведки. — Однако он сам написал несколько автобиографий в разные годы — в том числе одну подробную на 15 страницах в последние годы своей жизни для меня и моего брата. Я добавил туда некоторые дополнительные сведения — а было их очень мало. Но, по счастью, еще школьником, учась в 9—10 классах, я записывал рассказы отца. Особенно в то время, когда мы вместе смотрели премьеру фильма “Семнадцать мгновений весны”. Этот фильм консультировал Михаил Иванович Филоненко, хороший друг отца. Кстати, именно отец готовил Филоненко к латиноамериканской командировке. А когда Филоненко вернулся, то его пригласили консультировать фильм “Семнадцать мгновений весны”. Кстати, жена и боевой товарищ Михаила Ивановича Филоненко — Анна Фёдоровна Филоненко-Камаева — послужила прототипом радистки Кэт. Отец же отказался быть консультантом, потому что считал, что, подписав расписку о неразглашении, он не имеет право никому и никогда рассказывать что-либо из своей жизни. Фотографироваться он тоже не любил — он делал фотографии только в фотоателье КГБ СССР на документы. Очень хорошо помню, как во время просмотра фильма он говорил: “А вот так быть не может!” Нередко мы ходили в гости к Филоненко, которые жили на проспекте Мира. Я очень хорошо помню и Михаила Ивановича, и Анну Фёдоровну. Бывало, я записывал рассказы отца о них, а иногда и о нем самом. И постепенно я начал добавлять эти записи к той его автобиографии, которую он написал для нас с братом. Вначале этого было мало — но в 2000 году часть архивных данных рассекретили. Вышел сборник Кабинета истории внешней разведки, в котором уже было что-то и об отце. После этого мне позвонили из издательства “Молодая Гвардия” и попросили написать книгу о нём. Я обратился в СВР с просьбой предоставить мне документы, и мне предоставили большую подборку соответствующих материалов. А пограничники просто разрешили мне приходить в Центральный пограничный архив ФСБ России в Пушкино, где я день за днем знакомился с делами. И по мере того, как я сидел и читал все эти бумаги — я проживал жизнь своего отца. Но самую большую помощь мне оказал Сергей Вадимович Степашин, директор ФСК, затем ФСБ, затем министр юстиции, министр внутренних дел, Председатель Правительства России и с 2000 года — председатель Счётной палаты Российской Федерации. Он дал мне возможность ознакомиться с личным делом моего отца. Это было что-то невероятное: я сел за стол, передо мной эта папка — и я не мог открыть первую страницу. И я понял, почему — ведь я прочитаю там много такого, о чем сам отец не знал. Я спрашивал себя: а захотел бы он, чтобы кто-то прочитал это? Но я все же начал читать и постепенно проживал его жизнь. Вот так родилась эта книга, в которой речь идет не только об отце, но и о людях, о поколении, с которым он работал. Ведь всё, что он делал, он делал не один. И мне кажется, что мне удалось остаться объективным. Мне также помог Павел Георгиевич Громушкин — он в годы войны изготавливал документы для Абеля, Судоплатова, Феклисова и других советских разведчиков. Он сам вышел на меня, позвонил мне, когда в 2000 году многое рассекретили, и сказал, что работал с моим отцом. Мне кажется, что книга получилась, потому что она оказалась востребованной среди профессионалов. Уже после того, как она вышла, мне звонили те, кто работал с отцом, приглашали встретиться и рассказывали о нем. И я узнал еще много нового. Например, что одним из важных результатов отца во время войны было то, что он вскрыл сепаратные переговоры с нашими союзниками, англичанами, которые велись из Венгрии. И мне написал венгр, который оказался сыном венгерских супругов, которые помогли отцу получить этот результат. Он сказал, что мама его умерла и оставила записку с одним словом: “Миша Бакланов”. Это был псевдоним моего отца. Потом мы с ним встречались, я помогал ему найти сведения о его родителях».

— Юрий Михайлович, Ваш отец пришел в разведку в 1939 году. Обычно считается, что в это время разведка была «выкошена» Сталиным и срочно восполняли недостающие кадры. Состав разведки действительно поменялся. Но означает ли это, что она была ослаблена? А может быть, «коминтерновские» кадры уже не соответствовали новым задачам?

— Я не могу утверждать, что новые кадры набирали в связи со сменой задач. В разведке всегда нужны новые кадры. В какой-то момент старые могут быть раскрыты, причем целыми резидентурами. А подготовленных людей в то время было не так много — и их бросали то в Китай, то в Германию, где был жесткий контрразведывательный режим и людей все-равно раскрывали. Восполнить это можно было только подбором толковых людей, которые не светились здесь, в Москве. С другой стороны, отец всегда хотел учиться. Так что здесь наложился целый ряд факторов. Кстати, он хотел изучать фарси с прицелом на Иран. Но ему ответили — ты уже практически говоришь, жил в Азербайджане, просто тебе нужно поставить правильный турецкий.

— При этом нужно признать, что пришедшая в 1938–1939 годах новая плеяда разведчиков под руководством Фитина, Судоплатова и Эйтингона внесла колоссальный вклад в Победу не только в Великой Отечественной, но и холодной войне. Но все же во главе всех их стоял Берия, начинавший на Кавказе. И Пётр Васильевич Федотов, возглавивший в 1938 году контрразведку, тоже начинал на Кавказе. Не означает ли это, что и ваш отец пришел в составе «кавказской группы»?

— Относительно Берии я могу сказать, что отец его видел. Первый раз, когда папа был порученцем у Джапаридзе. И он, конечно, Берию запомнил. Более того — и этого нет в моей книге «Досье разведчика» — еще раньше, до революции, Берия ухаживал за старшей сестрой отца. Её звали Вера. Об этом мне рассказали позднее, это как бы следствие выхода книги. Он пытался за ней ухаживать, но получил от ворот поворот. Поэтому какое-то воспоминание, скорее негативное, у него могло быть. Вот это факт. При другом повороте он мог бы стать моим родственником. Но у Веры тогда уже был жених, и она Берию сразу отвергла.

— И как это он потом не расстрелял и её, и брата в годы репрессий. Если придерживаться «мемориальной» логики, это было совершенно неизбежно. А он не только не расстрелял их, но и помог снять необоснованные обвинения с их младшего брата Александра. С другой стороны, ведь вся внешняя разведка — 5-й отдел ГУГБ НКВД — была невелика, порядка 450 сотрудников, включая загранаппарат. Из них в 1937–1938 годах было уволено, нередко с последующим арестом и расстрелом, 275 человек. Таким образом, если говорить о новом бериевском наборе, то речь шла о нескольких сотнях человек. И Берия, обладавший феноменальной памятью, наверняка знал каждого.

— Я, конечно, ничего не могу утверждать, но, наверное, он посмотрел их дела — что-то вспомнилось из молодости. И сыграло свою роль — возможно даже положительную. К тому же у отца был огромный опыт. Он поработал в отделе военной контрразведки, а затем в пограничной разведке. В Пограничной академии ФСБ, предшественницей которой была Высшая пограншкола ОГПУ, в экспозиции их музея представлен и отец, — при обсуждении книги особо отметили, что в ней рассказывается и о пограничной разведке — теме, мало раскрытой в литературе. И когда он уже работал в Турции, контрразведывательный опыт сыграл большую роль, потому что он видел систему конспирации, организацию получения и передачи информации глазами не только разведчика, но и контрразведчика. Он очень тщательно изучил турецкую контрразведку и перестроил всю работу резидентуры — я читал некоторые его доклады. Отец очень гордился тем, что за время работы за кордоном он не потерял ни одного помощника. Более того, некоторые из них там еще долго работали после его отъезда из страны.

— Мне кажется, что все это свидетельствует о высочайшем уровне Берии в подборе кадров.

— Безусловно. Причем в очень сжатые сроки. Например, Фитин стал руководителем разведки, не проработав в ней и года. То же самое отец — за год он вырос до резидента. А Лягин, Квасников, Молодцов, Кузнецов, Кудря? Все это попадания в «десятку».

— Кроме того, мне бы хотелось выделить в судьбе Вашего отца тот факт, что он причастен к подвигу 26 Бакинских комиссаров. И пусть сейчас известно, что среди расстрелянных не все были комиссарами, что туда попали и их охранники — но это яркая страница нашей истории, так же, как и подвиг 28 Панфиловцев. Вспоминал ли Михаил Матвеевич об этом в разговорах с Вами?

— Да, на него огромное впечатление произвела личность Джапаридзе. Отец обращал мое внимание на отношение Джапаридзе к людям, с которыми тот работал. Он ощущал свою ответственность перед ними и заботился об их судьбе. Если бы Джапаридзе не приказал ему бежать с парохода и забрать товарищей, то они оказались бы среди расстрелянных. И отец на всю жизнь запомнил, что в юности ему спас жизнь человек, который был его руководителем. Это был урок, как нужно относиться к своим помощникам. И отец так же относился к тем, с кем работал. Он гордился не тем, что он добыл какие-то секреты, а тем, что он никого не потерял. Отца даже раздражало слово «агент». Он говорил: «Ну, какой агент? Помощник». Понятие «агент» применимо к деловым отношениям, к которым работа чекиста не сводится. Чекиста отличает забота о своих помощниках.

— И в продолжение темы формирования личности разведчика. В своей книге Вы пишете, что когда Михаил Матвеевич пришел в разведку, его готовил Сергей Михайлович. Возможно, это Шпигельглас. В какой-то момент Сергей Михайлович произносит потрясающие слова о сути работы разведчика. Вот они: «…Разведка — это образ жизни, образ мышления, в конце концов — судьба. Прикажут — и вы забудете своё имя, станете другим человеком. Встретите старого товарища и скажете ему: “Извините, мы с вами незнакомы”. Захотите жениться и будете долго ждать разрешения, но не факт, что получите. А может быть, вам назначат жену. Иногда вы будете замечать, что за вами следят (я имею в виду не за кордоном, а здесь, в Москве)… У вас будет мало друзей, гораздо меньше, чем вам бы хотелось. У вас будут проблемы с родственниками, которые знакомятся, женятся, живут и работают так, как сами считают нужным. Кстати, они не будут знать точно, где вы работаете. А тех, кто будет знать, вы сами перечислите, и их список будет в вашем личном деле. Разумеется, они будут под особым присмотром. Вы перестанете верить даже близким людям и будете обижать их подозрительностью просто автоматически, по профессиональной привычке. Вы будете проверять и перепроверять всё, забыв, что такое верить. И всё это только для того, чтобы однажды, ну, может быть, дважды добыть действительно важные сведения, которые в трудную минуту помогут нашей стране. О судьбе других ваших сообщений вы сможете только догадываться. Вы будете уезжать на годы и, возвращаясь, не узнавать своей страны. Те, кто был младше по званию, за это время станут начальниками и будут снисходительно похлопывать вас по плечу. Вы увидите, что вас награждают, но не доверяют. Вы столкнётесь и с героизмом, и с подлостью, и с предательством. А когда действительно наберётесь большого опыта и захотите отдать свои знания государству, окажется, что вы государству не нужны. Впрочем, не стоит забегать так далеко вперед. Мы долго не живем…»

— Заканчивая школу я как-то завел с ним разговор о будущей работе и прямо сказал, что хотел бы пойти по его стопам. Он посадил меня перед собой и завел разговор, фрагмент которого я изложил в книге практически дословно. Только он называл меня на ты, а не на вы. Просто в книге я вложил их в уста Сергея Михайловича, о котором отец упоминал, не называя фамилии. Эти слова отец сказал мне. Видимо, так же честно он обращался и к своим помощникам. Недавно на меня вышел венгр, сын супружеской четы, которая в свое время в Турции помогла отцу раскрыть сепаратные переговоры Венгрии о выходе из войны. Когда его мать умирала, она оставила сыну записку со словами: «Миша Бакланов». И добавила — это единственный человек, которому можно доверять. И лишь гораздо позднее он натолкнулся в интернете на фрагмент моей книжки и понял, что Бакланов — это Михаил Матвеевич Батурин, советский разведчик.

— А насколько серьезными были эти переговоры венгров с англичанами?

— Очень серьезными. Не менее серьезными, чем те, которые вел в Швейцарии Даллес. К тому же турецкая дипломатия отличалась высочайшим уровнем. У меня осталась масса материала после публикации первой книги, и я сейчас заканчиваю вторую под названием «Анкара-1942».

— Ну и в заключение интересно было бы услышать о причинах, побудивших Михаила Матвеевича уйти из разведки, можно сказать, в расцвете карьеры. Что он сам об этом говорил? Здесь мы очевидно вновь возвращаемся к теме Берии — ведь Ваш отец был из его команды, как и Эйтингон, Судоплатов, Мордвинов, Воскресенская, Зарубины, Серебрянский, Фитин и остальные, репрессированные или уволенные.

— Я хочу отметить, что при Берии отец в Москве работал недолго. Накануне войны он быстро уехал за кордон. Вернулся только в 1947 году и через некоторое время его перевели в нелегальную разведку. Именно он готовил супругов Филоненко. И, как я понимаю, сам он тоже хотел уехать нелегалом. Об этом мне уже рассказывала мама, что он и ее хотел сделать нелегалом, чтобы поехать вместе. И если бы отцу не сказали, что на него готовят материал, то, возможно, они бы куда-то уехали, и моя судьба была бы тоже другой. Дело в том, что когда он несколько лет поработал здесь, в стране, то понял, что ему совсем не нравится то, что происходит. И еще меньше ему нравится, что его когда-нибудь посчитают причастным к этому. Ведь политическая борьба обострялась, вперед вырывался украинский клан Хрущёва. Вначале отец хотел уехать, чтобы все это переждать за кордоном, занимаясь оперативной работой. Когда это не получилось, он имитировал травму ноги и какое-то время ходил с палочкой. Я сам читал в его личном деле рапорт, в котором он просился в отставку по состоянию здоровья. А врач заключает, что отец совершенно здоров и просто не хочет выполнять работу — это я тоже прочитал в деле. Это интерпретировали так — и это тоже есть в документах — что он не хочет делиться с молодыми сотрудниками своим богатейшим опытом. А у меня было ощущение, что он просто не хотел ввязывать молодых сотрудников в дела, которые им бы потом повредили. Друг отца, контр-адмирал Родионов, работавший с ним в Турции по линии ГРУ, сказал ему: «Уезжал бы ты, Миша, в командировку. Для нынешних мы — динозавры и здесь уже никому не нужны…»

Но проходят годы, и такие вот «динозавры» становятся легендой, наполняя сердца новых поколений жаждой неизведанного и романтикой борьбы. Ведь «бойцов не редеет строй — должен и сын героем стать, если отец герой». Призванием Юрия Михайловича Батурина стал космос. Я не знаю, увез ли он с собой на космодром ордена отца, как об этом пела Майя Кристалинская, но семейные традиции он не только продолжил, но и приумножил. И возможно, именно из космоса ему по-новому открылся путь семьи Батуриных, начавшийся в далекие двадцатые годы там, где «качаясь, бегут валы от Баку до Махачкалы».

Адъютант дьявола

Пей, товарищ Орлов,

Председатель Чека.

Пусть нахмурилось небо

Тревогу тая, —

Эти звезды разбиты

Ударом штыка,

Эта ночь беспощадна,

Как подпись твоя.

Пей, товарищ Орлов!

Пей за новый поход!

Скоро выпрыгнут кони

Отчаянных дней.

Приговор прозвучал,

Мандолина поет,

И труба, как палач,

Наклонилась над ней.

Михаил Светлов

Размышляя об избитом понятии «национальная идея», нашедшем свое воплощение в девизе «За Веру, Царя и Отечество», я вдруг остро ощутил, что в советское время чаще говорили не об «Отечестве», а о «Родине». Лозунг «За Родину! За Сталина!» звучал на фронтах Великой Отечественной войны, с ним шли в бой — и не случайно с вершины Мамаева кургана своих сынов призывает Родина-мать. Дело в том, что слово «Родина», имеющее тот же корень, что и «народ», есть только в русском языке. «Отечество» же как земля отцов присутствует и в других языках: например, в немецком это «фатерлянд» (от нем. Vater — отец), в украинском «батьківщина» (от укр. батько). Но вот «Родина» как общность породнившихся людей есть только в русском — даже английское «motherland» не несет этого глубокого смысла. Но новой российской, как и прежней, царской, власти вовсе не нужно, чтобы народ поднимался на свою защиту. Поэтому в лексиконе «россиян» на смену Дню Красной Армии и Флота (в 1946–1993 годах День Советской армии и Военно-морского флота) пришел День защитника Отечества. Отсюда появилось представление о патриотизме как о чувстве любви к своему Отечеству и его элите, что таким образом ставит знак равенства между патриотизмом и национализмом.

На самом деле патриотизм воплощается в преданности и верности советской Родине, с которой человека могут связывать не только кровные, но и духовные узы — с которой можно «породниться». Поэтому в сознании советского народа патриотизм означал преданность всему содружеству социалистических стран и органически включал в себя солидарность с трудящимися всего мира. Высшим проявлением патриотизма является готовность пожертвовать собой ради общего дела по защите завоеваний трудящегося народа там, где им угрожает опасность. Классическим примером является гражданская война в Испании, выполнение интернационального долга в Афганистане, а в наше время — на Донбассе, в Сирии или Сербии. Величайшие разведчики, такие как Рихард Зорге и Ким Филби, отрекались от своего реакционного отечества, чтобы обрести подлинную Родину. Поэтому они не предатели, а патриоты, которые, говоря образно, «родились заново», породнились со страной, выражающей интересы угнетенного человечества и на деле реализующей принципы социальной справедливости.

И напротив, национализм, пусть даже под лозунгом спасения «поруганного» отечества, является изменой Родине в форме захвата власти этнически окрашенными политическими группировками, спекулирующими на национальных чувствах определенной части населения, которому внушается чувство исключительности, превосходства, обещается быстрое материальное обогащение за счет других «неполноценных» народов. В результате националисты, какой бы псевдонаучной фразеологией они ни прикрывались, неизбежно оказываются в стане врага — международного фашизма и империализма, финансируемого крупным международным капиталом, который с помощью фашистских режимов стремится не допустить социалистических преобразований в мире.

В День 100-летия Красной Армии, шагая вместе с Владимиром Михайловичем Дзержинским в первой шеренге праздничной колонны, мы обратились с вопросом о долге офицера в переломный для Родины момент к председателю Общероссийского политического движения в поддержку армии, оборонной промышленности и военной науки, бывшему командующему 58-й армией генерал-лейтенанту Виктору Ивановичу Соболеву. Он пояснил, что, не дожидаясь окончания Первой мировой войны, войска 14 государств — как наших союзников по Антанте, так и противников — вторглись в пределы России и начали интервенцию с целью оккупировать и расчленить нашу страну, захватить ее природные ресурсы. И самое удивительное, что этих оккупантов поддержало Белое движение, которое кичливо прикрывалось лозунгом «За веру, царя и отечество». Но Черчилль поставил все на свои места: «Не надо думать, что мы сражались в России на стороне русских, которые противостояли красным. Наоборот, это они сражались за наши интересы». Это чтобы не было вопросов, кто же виновник Гражданской войны. Виновники — Антанта и белогвардейцы. А большая часть офицерского корпуса перешла на сторону советской власти. Фронтами командовали опытные военачальники — генералы и офицеры старой русской армии. Из двадцати командующих фронтами Рабоче-крестьянской Красной Армии семнадцать были генералами и офицерами царской армии. Сыграл ли какую-то роль в создании Красной Армии Троцкий? «Это притянуто за уши, а по большому счету ложь», — считает генерал-лейтенант Соболев. 2 сентября 1918 года Троцкий возглавил Реввоенсовет, созданный после того, как 30 августа на заводе Михельсона был ранен Ленин. Троцкий был назначен его председателем. Ленин, поправившись, не стал упразднять Реввоенсовет, а включил туда своих соратников — в том числе Иосифа Виссарионовича Сталина. Но чуть позже, 30 ноября 1918 года, был создан Совет рабочей и крестьянской обороны, высший военно-политический орган страны, который возглавил Ленин. И был учрежден пост главнокомандующего всеми вооруженными силами Советской республики. Почти всю Гражданскую войну главнокомандующим был Сергей Сергеевич Каменев.

Если говорить о русском офицере, то можно вспомнить, что вот уже несколько десятилетий многие люди при встрече называют известного актёра Юрия Мефодьевича Соломина… Павлом Андреевичем Кольцовым. Никому, кроме него, не удалось так ярко сыграть русского офицера. На экране он само воплощение отваги, выправки и чести. Но до сих пор мало кто знает, что скрывающийся за фигурой адъютанта Его Превосходительства штабс-капитана Кольцова красный разведчик-чекист не выдумка, а подлинный факт. Более того, в 1969 году выход в прокат 5-серийного художественного телефильма «Адъютант Его Превосходительства» о работе разведчика-нелегала решался на Коллегии КГБ СССР! Дело в том, что еще был жив прототип главного героя — подлинный «адъютант Его Превосходительства» Павел Васильевич Макаров.

События в фильме разворачиваются следующим образом. Весной 1919 года Председатель Всеукраинской ЧК Мартын Лацис направляет в белую Добровольческую армию, оккупировавшую Донбасс, Киев, Орел и Воронеж, капитана Кольцова (актёр Юрий Соломин), который по случайному стечению обстоятельств и благодаря личным качествам становится адъютантом командующего армией генерал-лейтенанта Владимира Зеноновича Май-Маевского (в фильме Владимира Зеноновича Ковалевского). Успешно пройдя все проверки, Кольцов начинает активную разведывательно-диверсионную работу, завоевывает сердце дочери начальника контрразведки Добровольческой армии полковника Щукина (на самом деле Щучкина) Тани.

Ещё одна важная сюжетная линия — судьба Юры Львова, сына белогвардейского полковника, погибшего в бою. Юра догадывается, что Кольцов — разведчик красных. Однако Кольцову удается убедить Юру, что он действует с добрыми и благородными намерениями. Вот их разговор, не потерявший своей актуальности и сегодня:

— Пал Андреич…

— Да?..

— Вы шпион?

Наступает тягостное полуминутное молчание, после которого Кольцов откликается вопросом на вопрос:

— Как ты думаешь, Юра: Владимир Зенонович — хороший человек?

— Да! Очень!

— Мне он тоже нравится. И я совсем не против него. Я против того, что он хочет сделать! — старался быть понятным Юре Кольцов.

— А что он хочет сделать? — встрепенулся Юра, испытывая непередаваемую благодарность к Кольцову за то, что тот ведёт с ним прямой, мужской разговор.

— Подожди, подожди… Ты говорил, у вас в имении был садовник?

— Да.

— Ты помнишь, как жил этот садовник, а? И как жил ты? Но ведь садовник — тоже человек. Он хочет жить по-человечески. Что, разве его требования не справедливы? А? Справедливы. Так вот я хочу помочь ему, а не Владимиру Зеноновичу…

— Да-да! Вы ему помогите! Этот садовник вместе с другими такими же спалил наш дом. Помогите, помогите ему! — взорвался Юра, несколько уязвленный последней фразой.

— Ты должен его простить, — негромко сказал Кольцов, внимательно поглядев на Юру.

— Простить?

— Да, простить! Потому что он сделал это по глупости. От злобы на вас.

— Но мы ему ничего плохого не сделали!

— А хорошего?

Юра промолчал.

— Вот видишь, тоже ничего. Зато они вам только хорошее делали. Вот дом построили. А сами жили, ты знаешь где. И так из года в год… Несправедливо? Несправедливо. Вот они и озлобились. На папу твоего. На Владимира Зеноновича…

— Хорошо, он будет равным со мной, — сказал, внезапно успокаиваясь, Юра. — Чей же тогда будет садовник?

— А ничей. Ничей! Он будет просто садовник.

— Но я тоже хочу иметь свой сад…

— Пожалуйста! Пожалуйста, имей. Но только тебе придется ухаживать за ним самому.

— Я садовником быть не хочу!

— Видишь, садовником ты быть не хочешь. А сад иметь ты хочешь. Тогда — рано или поздно — кто-то опять захочет спалить твой дом.

— Да?..

— Да!

— Я подумаю, Пал Андреич, — задумчиво сказал Юра.

— Подумай…

«И они еще долго сидели рядом, молча, на Юриной кровати — взрослый, живущий все время, как сжатая пружина, и мальчик, который хотел и мог верить только сильному и правому», — пишут в своем романе «Адъютант его превосходительства» (Воениздат, 1987) Игорь Болгарин и Георгий Северский.

Прототип главного героя романа Павла Кольцова — тоже Павел, только Макаров — родился в 1897 году в городе Скопине Рязанской губернии, в семье кондуктора товарных поездов. После смерти отца семья перебралась в Крым, где Павел начал учиться в реальном училище. Когда в 1914 году вспыхнула Первая мировая война, он добровольцем ушёл на фронт. В звании прапорщика (первый офицерский чин в царской армии) он участвовал в боях на Румынском фронте.

После Октябрьской революции Павел Макаров становится убеждённым большевиком. В начале 1918 года председатель Севастопольского военно-революционного комитета, позднее Верховного военно-революционного штаба Республики Тавриды Юрий Петрович Гавен поручает Павлу Макарову создание отрядов Красной гвардии в Крыму. Но, находясь в Мелитополе, Павел при попытке прибыть к месту службы был задержан разъездом белого отряда полковника Дроздовского, пробивавшегося на Дон на соединение с Деникиным. Павел не растерялся и на вопрос офицера-дроздовца, кто он такой и куда следует, четко, по-военному представился штабс-капитаном (повысив себя сразу на три ранга), воевавшим на Румынском фронте.

— Назовите полк и своего командира! — потребовал дроздовец.

— 134-й Феодосийский полк, командир — Шевардин. Дислоцировался на реке Серет.

— Все правильно! — подтвердил офицер. — Зачисляю вас в третью роту!

В конце 1918 года белый главком Деникин назначает командовать дроздовцами генерал-лейтенанта Владимира Зеноновича Май-Маевского. Макаров ищет подход к генералу, докладывая ему о разговорах в офицерской среде. Видя, что потомственные дворяне пользуются здесь большим уважением, Павел придумывает легенду о том, что он дворянин, сын бывшего начальника Сызранско-Вяземской железной дороги, что его семье принадлежит богатое имение в Рязанской губернии, а начинает искать возможность перехода на штабную работу. В итоге Май-Маевский назначает штабс-капитана Макарова своим личным адъютантом. Эту должность Макаров сохранил и тогда, когда Май-Маевский пошёл на повышение, став командующим Добровольческой армией.

Добровольческая армия являлась на тот момент основой Вооружённых сил Юга России, её костяком, на котором у Деникина всё и держалось. Численность её на тот момент достигала 40–60 тыс. человек, и она быстрыми темпами продвигалась к Москве. Личный адъютант главнокомандующего имел доступ практически ко всем сведениям: дислокации войск, размеру группировок, наступательным и оборонительным планам и т. д. Он фактически в одиночку мог свести на нет все усилия белых — разведчиком такого уровня могла бы гордиться любая разведка мира!

Карьера Макарова была столь головокружительной, что однажды сам барон Врангель заметил штабс-капитану: «Я в Ваши годы был всего лишь подпоручиком». На что Макаров встал и дерзко возразил: «Но в мои годы Вы не имели Анны на темляке. А у меня кроме неё еще три боевых креста и два ранения». Врангель рассмеялся: «Сидите, капитан, я не хотел Вас обидеть. Обещаю, что Вы еще будете генералом и комендантом нашей Первопрестольной столицы».

Пользуясь вечным похмельным состоянием Май-Маевского, Павел доводил до него только те армейские сводки, которые уже устаревали. В итоге белые получали генеральские приказы, которые мало соответствовали реальной боевой обстановке. Параллельно штабс-капитан умело сталкивал между собой командиров отдельных белых корпусов, играя на их взаимной неприязни. К примеру, во время похода на Москву осенью 1919 года Макаров довёл до генерала Юзефовича нелицеприятные слова, высказанные в его адрес другим генералом — Кутеповым. И когда в критический момент наступления красные ударили во фланг кутеповским дивизиям, то корпус Юзефовича не двинулся с места, чтобы прийти кутеповцам на помощь. Это во многом и предопределило конечное поражение деникинских войск под Орлом.

Конечно, белая контрразведка чувствовала что-то неладное, и её начальник полковник Щукин (по другим сведениям — Щучкин) уже давно подозревал именно Макарова. Но доказательств не было. Они появились лишь тогда, когда в январе 1920 года белым удалось разгромить Севастопольское подполье. В ходе допросов кто-то назвал имя Макарова…

Его ждал неминуемый расстрел на крейсере «Корнилов», который служил тогда плавучей тюрьмой и расстрельной площадкой контрразведки. Однако Павел организует побег: вместе с сорока заключенными обезоруживает охрану Севастопольской тюрьмы и уходит в горы, где создаёт отдельный партизанский красный Симферопольский полк, который воюет с белыми в горах Крыма до самого окончания Гражданской войны. Именно его отряд уничтожил Бешуйские копи и тем самым лишил барона Врангеля накануне холодов такого важного стратегического сырья, как уголь. Были сожжены заготовленные ранее шпалы для постройки железной дороги Джанкой — Перекоп, что сорвало планы оперативной переброски белых войск. Целый район Керченских каменоломен был красным партизанским краем с весны 1919 по ноябрь 1920 года. И белые туда не смели соваться.

Расскажи мне, пожалуйста,

Мой дорогой,

Мой застенчивый друг,

Расскажи мне о том,

Как пылала Полтава,

Как трясся Джанкой,

Как Саратов крестился

Последним крестом.

Ты прошел сквозь огонь —

Полководец огня,

Дождь тушил

Воспаленные щеки твои…

Расскажи мне, как падали

Тучи, звеня

О штыки,

О колеса,

О шпоры твои…

Если снова

Тифозные ночи придут,

Ты помчишься,

Жестокие шпоры вонзив, —

Ты, кто руки свои

Положил на Бахмут,

Эти темные шахты благословив…

Когда начался штурм Перекопа, отряд Макарова, совместно с другими партизанскими соединениями Крыма, ударил в тыл белых войск, обратив их в бегство. После занятия Крыма Красной Армией за проведение успешных операций против белогвардейцев Макаров был награждён золотыми именными часами. Бывший же его покровитель, генерал Май-Маевский, после всех этих событий был вынужден уйти в отставку. Он умер от алкоголизма в Севастополе в октябре 1920 года, накануне вступления туда Красной Армии.

Сразу после освобождения Крыма Макаров поступает (или, по другим сведениям, возвращается) на службу в ЧК. Он возглавляет отряд специального назначения, боровшийся с бандитизмом. Затем служит в крымской милиции. А в 1929 году он публикует воспоминания под названием «Адъютант генерала Май-Маевского», ставшие самым настоящим бестселлером того времени. В 1937 году Макаров был арестован в связи с тем, что его бывший руководитель, председатель Комиссии по борьбе с бандитизмом Крымской ЧК Гавен, который в 1932 году входил в оппозиционную «Группу О.» и был одним из тех, кто осуществлял связь между оппозицией в СССР и Троцким, 4 апреля 1936 года был арестован по обвинению в участии в контрреволюционной троцкистской организации. Гавена расстреляли, а Павел Макаров в 1939 году был полностью оправдан.

С началом Великой Отечественной войны в ноябре 1941 года Макаров был назначен командиром 3-го Симферопольского партизанского отряда. Причём в этом отряде также были его жена и дочь, которые наравне со всеми участвовали в боевых действиях против фашистских захватчиков. Оказалось, что о партизанском командире (оперативный псевдоним «Хамелеон») и его прошлом немцы прекрасно знали от своих добровольных помощников из числа бывших белогвардейцев, воевавших против Макарова ещё в годы Гражданской войны. Немцы назначили за его голову огромную сумму, которая выражалась шестью нулями. Отчаявшись поймать самого Макарова, фашисты в декабре 1941 года, после жестоких пыток, ослепили на допросе его мать Татьяну Саввичну, а потом расстреляли. После этого немцы повесили родителей его жены, а также других ее родственников.

В апреле 1942 года, после ожесточённого боя, каратели загнали отряд Макарова на гору Абдугу и установили жёсткую блокаду. За четыре зимних месяца от голода погибло около 70 человек. Сейчас там установлен памятник. Самого Макарова в октябре 1942 года, едва живого, эвакуировали на Кавказ, и больше в боевых действиях он не участвовал. Его сын попал на фронт после окончания летного училища и погиб в 1943 году в районе Лисичанска. После окончания Великой Отечественной войны Макаров издал вторую свою книгу под названием «Партизаны Таврии».

Адъютант Его Превосходительства Павел Васильевич Макаров прожил удивительную и насыщенную жизнь, пережив многих из своих друзей и врагов, и умер в 1970 году.

Приговор прозвучал,

Мандолина поет,

И труба, как палач,

Наклонилась над ней…

Выпьем, что ли, друзья,

За семнадцатый год,

За оружие наше,

За наших коней!..

Не так давно Юрия Мефодьевича Соломина, блестяще сыгравшего роль штабс-капитана Павла Андреевича Кольцова, прототипом которого является Павел Васильевич Макаров, спросили по поводу фильма «Адъютант Его Превосходительства». Он начал рассказывать: «На той стороне “белые”, а на этой — “наши”»… Ангажированный репортер с испугом переспросил: «Наши?..», на что Юрий Мефодьевич, секунду помолчав, ответил: «Да, наши».

Нелегальная династия

Солдат, учись свой труп носить,

Учись дышать в петле,

Учись свой кофе кипятить

На узком фитиле,

Учись не помнить черных глаз,

Учись не ждать небес —

Тогда ты встретишь смертный час,

Как свой Бирнамский лес.

Борис Лапин

В фильме «Адъютант Его Превосходительства» нелегал Павел Андреевич Кольцов, адъютант командующего Добровольческой армией, выдает себя за дворянина, хотя таковым не является. Не был дворянином и его прототип Павел Васильевич Макаров. Однако его судьба очень похожа на судьбу нелегала Леонида Леонидовича Линицкого, которая не менее достойна того, чтобы снимать о ней полнометражные фильмы. В надежде, что рано или поздно это случится, я расскажу о ней так, как услышал от Аллы Владимировны, внучки и дочери выдающихся советских нелегалов Линицких.

Согласно семейной легенде, дворянский род Линицких происходит из запорожских казаков, которые несли службу на границах Российской империи, то есть на «линии». В 1792 году Степан Линицкий был произведён надворным советником и в 1796 году пожалован на дворянское достоинство дипломом, копия которого хранится в герольдии. «Моя мама перед войной в Харькове, где жила семья, видела его оригинал, который хранился у пожилых родственников — с кистью на шелковом шнуре, огромной красной сургучной печатью и подписями Екатерины и графа Потемкина, — рассказывает Алла. — Но во время оккупации родственники погибли от голода, и все документы канули в небытие».

Все мальчики в семье Линицких по традиции воспитывались в духе чести, достоинства и верности Отечеству, а также храбрости и отваги, заканчивали Кадетский корпус и шли служить. Леонид Иванович Линицкий — отец будущего нелегала — не был исключением, но незадолго до окончания кадетского корпуса крупно поссорился со своим отцом — богатым помещиком, владевшим двумя заводами — конным и сахарным, и тот лишил его наследства. Оставшись после окончания учебы без средств и протекции, Леонид был направлен в самое опасное в то время место в Российской империи — на границу с Маньчжурией, в войска по охране строящейся КВЖД, которая подвергалась постоянным набегам со стороны китайско-кавказских банд. Так, в сентябре 1906 года в Харбине кавказцами был ограблен китайский банкирский дом, а спустя несколько дней — поезд КВЖД. В мае 1907 года станция Пограничная дважды подвергалась налётам банды из 40–50 китайских бандитов — хунхузов и 20 «черкесов», под которыми в те стародавние времена подразумевали едва ли не всех горцев Северного Кавказа, пришедших вместе с русской армией на войну против Японии и затем оставшихся в тех краях. В результате был смертельно ранен начальник охраны станции ротмистр Иванов. После этого случая Генконсул России в Харбине заявил посланнику в Пекине о необходимости срочных мер по выдворению из полосы отчуждения КВЖД «неблагонадежного кавказского элемента».

Несмотря на опасности, жена Леонида — Надежда Петровна, урожденная Арцыбашева из древнего боярского рода, совершала частые трехнедельные поездки из Харькова в Харбин, чтобы побыть с мужем, который был в ту пору штабс-капитаном и командовал казачьей сотней. 21 июля 1900 года в Харбине у них родился сын, названный в честь своего отца Леонидом. Но там как раз начались волнения, и мать увезла сына в родовое имение под Ахтыркой Харьковской губернии, где он и был зарегистрирован. То есть по документам Леонид-младший родился в Ахтырке, но в реальности — в Харбине, где по странному стечению обстоятельств спустя много лет он и закончит свой жизненный путь…

Линицкий-старший тем временем успел повоевать на Русско-японской войне, дважды стать георгиевским кавалером и выйти в отставку перед Первой мировой войной в чине ротмистра, поскольку год службы на границе с Маньчжурией шел за два. С началом войны он оставляет свое имение, добровольцем уходит на фронт и храбро воюет во главе кавалерийского полка, так что о его подвигах писали газеты. В 1915 году он погибает смертью храбрых в Галиции. Узнав об этом, его сын, 15-летний Леонид, убегает из дома на фронт вместе со своим двоюродным братом Сергеем Солодовниковым, который впоследствии будет его верным спутником во многих делах. Однако их сняли с поезда и вернули домой. В 16 лет Леонид повторяет попытку, на этот раз успешно. К этому времени он увлекся марксизмом, слушая в Харьковской гимназии лекции братьев Межлауков. Один из них, Валерий Иванович, в 1921–1922 годах будет заместителем Дзержинского в Наркомате путей сообщения и ВСНХ, а потом председателем Госплана СССР, автором книги «О плановой работе и мерах её улучшения», под его руководством будет осуществляться индустриализация СССР.

— Дед стал ярым борцом за справедливость, — продолжает свой рассказ Алла, — и из-за участия в беспорядках был исключен из гимназии. Дальнейшие университеты он проходил на фронтах Первой мировой. После завершения подготовки в учебной команде и получив звание младшего унтер-офицера, он был направлен в район боевых действий, в гвардейский Финляндский полк, где вскоре получил чин старшего унтер-офицера. Юный командир был в окопах вместе с солдатами, ощущал их настроения и разделял их. В начале 1917 года в дивизию, где он служил, прибыл бывший тогда военным министром Александр Керенский. Линицкого, оказавшегося активным участником срыва митинга, на котором должен был выступать Керенский, взяли под стражу. Ему грозила смертная казнь, но дело ограничилось направлением в штрафную роту, где он получает первое ранение. А в октябре 1917 года его, как несовершеннолетнего, отправляют домой. Вернувшись в Харьков, дед экстерном оканчивает гимназию. В Харькове Линицкие жили в огромном доме, который занимала семья Солодовниковых. Владимир Иванович Солодовников, муж родной сестры Надежды Петровны Линицкой, был известным в Харькове врачом. Вместе с его сыном Сергеем дед поступил на физико-математический факультет Харьковского университета. В 1918 году, во время оккупации города кайзеровской Германией, Леонид и Сергей вместе с другими молодыми патриотами создают небольшой партизанский отряд, действовавший в районе Харькова. В одной из боевых операций против немцев Леонид получает тяжелое ранение в сердце. Думая, что их командир погиб, товарищи под шквальным огнем немцев спрятали его, закидав ветками, и он сутки пролежал без сознания. Под покровом ночи они забрали тело и принесли в дом, где доктор Солодовников понял, что Леонид жив — пуля застряла в сердечной сумке. “Если бы Леонида сдвинули с места сразу после ранения, — сказал доктор, — он бы неминуемо погиб. Но за то время, что он пролежал без сознания, пуля успела обрасти тонкой пленкой из соединительной ткани, что спасло ему жизнь”. Благодаря богатырскому здоровью дед выжил и после окончания первого курса университета снова ушел на фронт, но теперь уже в Красную Армию.

— Пуля так и осталась в сердце?

— Да, поскольку в те годы операции на сердце не делали. Он так и ходил всю жизнь с этой немецкой пулей в нескольких миллиметрах от сердца. Затем он воевал в рядах 4-го Сумского и 3-го Лебединского полков, участвовал в боях с белогвардейцами на Южном фронте, а в августе 1919 года снова был ранен (уже в четвертый раз) и признан негодным к строевой службе. Учитывая его дворянское происхождение и упорное желание быть полезным Красной Армии, он был направлен в разведотдел 13-й армии и начал проходить подготовку для засылки в тыл противника подобно герою фильма «Адъютант Его Превосходительства». Как и Макарову в 1918 году, деду в 1920 году было всего двадцать лет. В ходе подготовки он носил форму без знаков различия, только в каблуке был зашит документ о принадлежности к красным. Еще продолжая готовиться, он выехал в штаб одной из дивизий. Прибыв на место, он оказался в гуще ожесточенного боя с внезапно прорвавшимися подразделениями белых, в разгар схватки получил тяжелое ранение и остался лежать на поле боя без сознания, а красные отступили. Собирая своих раненых, беляки прикладами добивали раненых красноармейцев. Сейчас принято обелять белогвардейцев, выставлять их несправедливо обиженными революцией мучениками и чуть ли не ангелами, — но факты их зверств говорят сами за себя. И первое, что они сделали, когда нашли моего 20-летнего дедушку, — они разбили ему голову прикладом. Затем приехали с подводами сестры милосердия, и одна говорит другой: «Ой, смотри какой молоденький, и уже погиб». Тогда другая наклонилась над ним и услышала его слабое дыхание. И они забрали его вместе с другими ранеными белыми в полевой госпиталь врангелевцев. Мама мне рассказывала со слов дедушки, что, как только он пришел в себя, его стали допрашивать: «Кто такой, откуда, из какой части?» Но ничего вразумительного он ответить не мог и вынужден был молчать. Тогда они решили, что он красный лазутчик, и приговорили его к расстрелу — уже второй раз в его жизни. Об этом факте нигде до сих пор не упоминалось. Когда его вместе с другими пленными повели на расстрел, офицер стал зачитывать приговор и вдруг увидел в списке фамилию Линицкий. Тогда он спрашивает: «А генерал Линицкий — он кто вам?» — и дед признался, что это его родной дядя. В самом деле, Александр Иванович Линицкий был генералом у Врангеля. Тогда Леонида решили помиловать и отдать как запутавшегося юнца на поруки его дяде.

Войска Врангеля стремительно отступали, и Леонид вместе с госпиталем очутился в Севастополе. А когда началась эвакуация врангелевских войск из Крыма, раненых погрузили на корабль. Так Леонид оказался в Турции. Но турки приняли не всех, и часть врангелевских войск, включая и самого барона Врангеля, отправилась в Сербию, которая дала им легальный статус пребывания в стране. В Белграде образовалась большая русская колония, и вскоре под руководством генерала Кутепова возникла организация Российский общевоинский союз (РОВС), сердцем которой стало Общество галлиполийцев. «Одним из руководителей этого Общества стал дядя моего деда, тот самый генерал Линицкий, — продолжает Алла. — Параллельно со своей деятельностью в РОВС он организовал и возглавил кадетский корпус в Белграде, в котором учился также сын Кутепова. Дядя приглашал и Леонида, оставшегося без средств к существованию и без паспорта, учиться в этом корпусе, и любой другой на его месте принял бы это предложение — но не таков был наш герой. Он был очень гордым и независимым и оставался верен своим принципам всю жизнь. Будучи убежденным большевиком, он считал для себя невозможным пользоваться услугами идейного врага — пусть даже и родственника. Помня о своем разведывательном задании — проникнуть в стан врага, Леонид не стал раскрывать себя и упорно искал возможность связаться со своими».

Чтобы обеспечить себе прожиточный минимум, ему пришлось работать чернорабочим в порту. Затем он устроился кочегаром на самую крупную в Белграде текстильную фабрику «Коста Илич и сыновья». Фабрика располагалась на окраине Белграда, в том месте, где Сава впадает в Дунай — в районе Карабурма. «Условия труда там были кошмарные, — рассказывает Алла, — на фабрике работали дети и подростки, которым платили гроши. Это была эксплуатация в чистом виде, и дед говорил, что именно там он получил настоящую рабочую закалку. На этой же фабрике работала одна из первых красавиц русской колонии в Белграде Екатерина Фёдоровна Дракина, дочь купца первой гильдии из Приазовья. Поскольку их семья тоже оказалась без средств к существованию, она была вынуждена устроиться на работу. Она имела хорошее образование, окончила институт благородных девиц, знала иностранные языки, бухгалтерское дело. Поэтому ее взяли на фабрику бухгалтером. Там же работали её отец и сестра Ольга. В свободное от работы время сестры Дракины посещали литературные кружки, где Леонид и познакомился с Катей. Моя будущая бабушка прекрасно декламировала, обожала стихи Писемского, Бальмонта, и ей прочили карьеру актрисы театра или немого кино. На этих кружках устраивали светские рауты и даже балы, где Катя познакомилась с внуком Льва Толстого Владимиром. Он начал за ней ухаживать и уже готов был сделать ей предложение, но произошла заминка из-за того, что бабушка не имела дворянского звания. Толстому сказали, что это мезальянс и семья её не примет. Леониду тоже вначале отказали — он хоть и был дворянином, но нищим. Однако благодаря своей настойчивости и постоянству он все же добился своего. Бабушка рассказывала, что она вышла за него не потому, что была страстно влюблена в него, а потому, что почувствовала в нем некую внутреннюю силу и будущую надежную опору в жизни. Она отказала другим кавалерам, и они обвенчались в 1925 году. К тому времени дед поступил на медицинский факультет Белградского университета, что также способствовало тому, чтобы быть принятым в семью Дракиных. Днем он учился в университете, а ночью работал кочегаром, позднее подрабатывал в больницах. 20 декабря 1926 года у них родилась старшая дочь, которую назвали Галиной — это моя будущая мама. Дедушка, будучи студентом-медиком, сам помогал принимать роды акушерке — в Югославии тогда роддомов не было. Роды были тяжелыми, и бабушка едва выжила.

— А жили они у родственников?

— Нет, они были самостоятельными, но очень бедными. И уже вернувшись в Советский Союз, дедушка с бабушкой высоко ценили заботу со стороны нашей Службы. Они вообще очень тосковали по Родине, потому что хлебнули немало горя на чужих берегах, оказавшись в джунглях капитализма, всеми забытые и никому не нужные. Многие не выдерживали и стрелялись, спивались, в том числе белые офицеры и генералы, поскольку чувствовали себя на чужбине всеми покинутыми, выброшенными из жизни. Это была трагедия. И многие по этой же причине вербовались в националистические и террористические организации — это был способ выжить любой ценой. Таких людей, как мой дед, были единицы, большинство ломались. Было много разочарований, в Белом движении начались разброд и шатания. Дед видел это и, будучи очень сильной и притягательной личностью, стал окружать себя единомышленниками. Постепенно он сколотил группу патриотов, включая ближайших родственников, которые были готовы действовать в пользу своей Родины. Дед постоянно пытался восстановить связь с Россией, писал письма в полпредство, сообщал, что он из разведотдела — но ему не отвечали. Так продолжались годы, пока наконец один югослав-интернационалист не принес в полпредство письмо, в котором дед сообщал, кто он такой и какой информацией о РОВС располагает. К тому времени он стал врачом, слыл прекрасным диагностом и пользовал генералов РОВС, был вхож в их семьи, знал очень многих лично. Восстановив связь с Центром и став нелегальным резидентом ИНО ОГПУ в Белграде, дед по рекомендации Москвы сам также вступает в РОВС и вскоре становится членом правления Общества галлиполийцев — костяка РОВС, а затем секретарём 4-го отдела РОВС, в то время особо интересовавшего ОГПУ СССР. Он получает доступ к секретнейшей информации, идущей из Парижа, где находилась штаб-квартира РОВС. Сотрудники его резидентуры проникают также в НСНП/НТС. Они практикуют тайные операции по вскрытию сейфов руководителей различных отделов РОВС и НТС и становятся в курсе всех замыслов белоэмигрантских центров, направленных против России, а также получают списки всех забрасываемых на территорию России террористов и диверсантов. Им также удается выявить связь этих центров с фашистскими структурами и спецслужбами ряда западных стран. Всю работу секретаря резидентуры, насчитывавшей более десяти человек, взяла на свои плечи Екатерина Фёдоровна. Дома был сделан тайник, в котором хранилась переписка с Центром. Так, в одном из писем в Центр Линицкий сообщал: «Сегодня меня вызывал в Союз инвалидов генерал Скворцов по делу. К слову, я уже около полутора месяцев состою врачом Всеюгославского союза русских военных инвалидов и особо — врачом Белградского отделения этого союза». Однако вскоре произошло событие, во многом повлиявшее на дальнейший ход событий. Центр прислал нового сотрудника резидентуры, некого Шклярова. Он был сыном белого офицера-энтээсовца и работником ИНО ОГПУ. Центр официально назначил его помощником деда и приказал ознакомить его со всеми делами резидентуры. К сожалению, по характеру Шкляров оказался мелочным карьеристом и завистником, стремился доказать, что это он должен возглавить резидентуру. В обход Линицкого, не поставив его в известность, он 5 декабря 1935 года организовал выемку документов из сейфа одного из руководителей НТС и привлёк для этого двух югославских уголовников, один из которых оказался осведомителем тайной полиции Белграда. Их взяли с поличным, и как только Шкляров оказался в контрразведке и ему, как рассказывали у нас в семье, пару раз дали по физиономии, он тут же раскололся и выдал всё и всех. Начались аресты. За дедом пришли, когда он с бабушкой находился в здании центра русской белоэмиграции в Белграде «Русском доме» на опере «Наталка Полтавка», где должен был петь Шаляпин. Они как раз вошли туда, и дед пошёл в гардероб сдавать вещи, а бабушка прошла в зал. В тот момент, когда он беседовал с главой местного отделения РОВС генералом Барбовичем, к нему подошли двое в штатском и надели на него наручники. Когда его выводили из театра, он увидел одну из своих пациенток, резко поднял руки в наручниках и крикнул: «Скажите Кате!» Бабушка бросилась домой, где находились ее дети (Галя и Боря, который родился в 1930 году) и родители. Едва она успела уничтожить все документы, свидетельствующие о связях с советской разведкой, как раздался стук в дверь и нагрянула полиция. Но обыск ничего не дал, что и позволило им в дальнейшем избежать более сурового наказания. Вообще бабушка, несмотря на то, что росла в достатке и была избалована, отличалась исключительным самообладанием и могла сконцентрироваться в нужный момент и не паниковать, хотя не имела разведывательной подготовки. После обыска бабушку и её родителей — Марию Николаевну и Фёдора Ардальоновича Дракиных — забрали в тюрьму, а дети остались с няней. Но Марию Николаевну вскоре выпустили, и она вернулась к детям. И надо сказать, что наша Служба позаботилась и организовала выезд детей вместе с Марией Николаевной через несколько стран, в том числе Францию, в Москву. В Париже они провели около полугода. Дети говорили только по-сербски — русского они не знали. Некоторое время они жили в гостинице «Москва». Шел 1936-й год. Тем временем в белградской контрразведке жестоко пытали Леонида Леонидовича, пытаясь выбить из него признательные показания о работе на Москву. Ему загоняли под ногти иголки, пихали за пазуху вынутые из кипятка яйца, швыряли со второго этажа спиной на булыжную мостовую — это только то, что я запомнила в детстве из разговоров в семье. Югославы в этом отношении были очень жестокими, у них уже вовсю процветал фашизм. Пытки эти продолжались в течение трех месяцев. Но он не только не назвал ни одного имени, но и не признался ни по одному пункту обвинения. Более того, он поддерживал всех остальных товарищей. Когда они встречались на очной ставке или в коридоре, он успевал шепнуть, какой линии придерживаться. Важно было ни в коем случае не признавать шпионаж против Югославии и связь с советской разведкой. Они утверждали, что работали исключительно из патриотических соображений против террористических белоэмигрантских организаций, что во многом соответствовало действительности. Нужно сказать, что югославский режим тогда был настроен во многом профашистски, и нацистские настроения процветали не только в Загребе, но и в Белграде. Мама в Белграде училась в немецкой школе, где преподавание всех предметов велось на немецком языке. Югославская контрразведка активно сотрудничала с немцами и итальянцами, а усташи действовали по всей территории Югославии. Усташи, как и бандеровцы, отличались звериной жестокостью, и, оказавшись в белградской тюрьме, дед на себе испытал их фашистские методы работы.

— А как проходил суд?

— Благодаря правильной линии, избранной дедом, шестерых из десяти пришлось оправдать — в том числе и Екатерину Фёдоровну, которая как раз и была ближайшей помощницей деда по резидентуре, принимала и отправляла сообщения, вела документацию и т. д. И чем дольше они жили вместе, тем сильнее становилась ее любовь к нему — об этом она сама мне говорила. Естественно, она целиком и полностью разделяла его убеждения, а из-за любви к дочери таким же образом настроился и её отец, Фёдор Ардальонович. Именно он, внедрившись в одну из местных фашистских организаций и став там комендантом, доставал списки засылаемых с территории Югославии в СССР террористов и диверсантов, причем не только их биографические данные, но и их фотографии. Согласно архивам ОГПУ, во многом благодаря этому на территории СССР к середине 30-х годов было обезврежено 17 диверсионных групп.

— Я читал, что Леонид Леонидович использовал суд в качестве трибуны, чтобы столкнуть РОВС и НТС. Так ли это?

— Да, совершенно верно. Он стремился сделать так, чтобы их руководители заподозрили друг друга в измене — то есть расколоть эмиграцию. В качестве членов своей организации арестованные сотрудники резидентуры назвали несколько одиозных фигур из среды российских эмигрантов, от которых они, дескать, получали информацию. К примеру, был упомянут ротмистр Комаровский, подозревавшийся резидентурой в сотрудничестве с польской и британской разведками. Разразился скандал. Руководители РОВС затеяли свое собственное расследование, что вызвало серьезную обеспокоенность в белоэмигрантских кругах не только Югославии, но и в Европе в целом. Процесс был шумный, он широко освещался в прессе. Сенсационные репортажи из зала суда печатались во всех газетах Западной Европы. Появились призывы наказать террористов, использовавших для своих целей территорию западных стран. Среди лидеров РОВС и НТС в Париже началась паника, а Общество галлиполийцев прекратило свое существование, как и аналогичная террористическая организация «Дружина» на территории Румынии. Она действовала в тесном контакте с румынской сигуранцей и находилась под особым покровительством представителя РОВС в Румынии генерала Геруа. Работа белоэмигрантских центров была парализована на длительное время, РОВС и НТС практически разошлись.

— И чем закончился суд?

— Благодаря грамотной работе адвокатов, нанятых нашей Службой, подсудимых не смогли признать виновными в шпионской деятельности против Югославии и в связях с советской разведкой. А ведь резидентуре удалось достать и передать в Москву документы, подтверждающие сотрудничество РОВС и югославских спецслужб с гитлеровской Германией. Суд признал Линицкого виновным лишь в «проведении коммунистической пропаганды в полицейской тюрьме в ходе следствия» и в «нанесении ущерба белоэмигрантской организации, связанного с кражей документов из сейфа». Он был приговорен к двум годам и восьми месяцам каторжных работ с отбыванием в тюрьме для политзаключенных. Фёдору Ардальоновичу дали год тюрьмы. Правда, заключение далось им обоим нелегко, так как условия содержания были крайне тяжелыми. Находясь в заключении, Леонид Леонидович вступил в члены компартии Югославии, вел пропагандистскую работу среди узников. На неоднократные предложения югославских спецслужб о сотрудничестве он неизменно отвечал отказом, несмотря на угрозы физической расправы. После того как в 1938 году он вышел на свободу, чекисты вывезли его на частном самолете в Москву, поскольку белые вновь в который уже раз приговорили его к смертной казни. Из Москвы дед прибыл в Харьков, где тогда жила его семья. В свои 38 лет он выглядел лет на семьдесят — абсолютно изможденным, весь в морщинах. К тому же оказалось, что в 1937 году расстреляли его мать из-за ее дворянского происхождения. Из органов деда уволили, хотя и признали его работу и поведение в тюрьмах безупречными. Так что сами представляете, что он пережил.

— А как складывалась его дальнейшая судьба в СССР?

— Деду помогли устроиться на работу врачом сначала в больницу, а затем в военный госпиталь. Однако условия жизни в довоенном Харькове не могли сравниться с тем положением, которое он занимал в Белграде в бытность свою преуспевающим врачом. Но, несмотря на все разочарования, он был человеком несгибаемой воли. По его просьбе в Москве провели повторное рассмотрение дела матери. В 1940 году деду сообщили, что его мать была репрессирована по ложному доносу и полностью реабилитирована. В первые же дни войны Леонид Леонидович направляет рапорт на имя Павла Анатольевича Судоплатова, в котором пишет: «Должен сказать, что не могу считать себя удовлетворенным решением моего вопроса, хотя бы и временным. Считаю, что мне, опытному и испытанному разведчику, профессиональному врачу, знакомому с радиоделом, прошедшему два курса подрывного дела, знающему парашют, мотоцикл, чекистские дисциплины, физически здоровому и закаленному, готовому к любым опасностям и испытаниям можно было бы иметь другое применение, чем в нынешнее суровое время работать военврачом тылового госпиталя, где меня окружают одни женщины и инвалиды». В свою очередь 20 сентября 1941 года его супруга Екатерина Фёдоровна направила на имя наркома внутренних дел заявление, в котором, в частности, указывала: «Имею некоторый опыт подпольной работы в тылу у врагов и подвергалась репрессиям с их стороны в период 1935–1936 годов. В настоящий момент напряжения всех сил страны для отпора врагу твердо решила отдать все свои силы, а если понадобится и жизнь для этой великой цели. Предлагаю себя для любой работы в тылу у врага. Желательно работать вместе с мужем, посвятившим уже себя этой деятельности. Заверяю, что с честью выполню свой долг и пронесу незапятнанными через все испытания честь и достоинство гражданки великой страны социализма. Прошу не оставить своим попечением двоих детей моих Галину и Бориса». Судоплатов удовлетворил их просьбу, и супруги были направлены в район Сталинграда для создания там нелегальной резидентуры. Накануне отправки дед отмечал в рапорте на имя руководства разведки: «В отношении даваемых мне заданий хочу предупредить начальство, что с моей стороны оно не услышит отказа даже в том случае, если задание будет связано с неминуемой гибелью. С моей стороны могут быть те или иные возражения, та или иная борьба мнений, но там, где кончается обсуждение и начинается боевой приказ, — отказа не будет. Порукой в этом собственная моя жизненная философия, дело, которому я служу беззаветно… Имел случай испытать себя под пытками в условиях фашистского застенка и убедиться в том, что в состоянии через пытки пронести незапятнанными честь и достоинство гражданина и глубоко убежденного большевика». Но фронт приближался столь стремительно, что реализовать эти планы не удалось. Бабушку вместе с другими женами командиров Красной Армии эвакуировали в Куйбышев после того, как выяснилось, что она вновь беременна. Дед отступал с боями вместе с частями Красной Армии и тоже оказался в Куйбышеве, где стал работать в военном госпитале. Вскоре он начал готовиться к новому заданию — заброске в тыл к немцам. Здесь же у них родилась дочь Гордана.

— А где находились в то время старшая дочь Галя, которая после войны тоже станет разведчицей-нелегалом, ее брат Боря и их бабушка?

— Они в это время находились в эвакуации в Кемерово. Галя вела дневник, в котором 10 мая 1943 года она пишет: «Узнала (из письма мамы из Куйбышева) про большое несчастье. Папа в своем госпитале узнал раненого Алексея (родственника из Харькова. — А. В.). Алексей рассказал папе, что он прочёл в газете Правда от 28/II, что дядю Сережу, жену Алексея, мать и тещу расстреляли (речь идёт о расстреле немцами Сергея Солодовникова и его родных за связь с партизанами). Какой ужас. Что с бедной семьей дяди Сережи (женой и двумя детьми), живы ли они? Проклятые изверги эти немцы. Надо мстить этим проклятым гадам за родных, за маленького брата Юрочку и Верочку. Мерзавцы! Не пройдёт им даром пролитая кровь малюток и их отцов! Будем их бить до конца!» А вот запись от 8 июня: «Утром бабушка прибегает с сияющим лицом: “Галочка, папа приехал!” Я попятилась и не поверила своим ушам. Не знала, за что схватиться. Это было 14 мая часов в 11, в пасмурный дождливый день Прибежала. Вот вхожу в квартиру, в коридор… Открываю комнату, и там стоит папа. В военной форме, похудел, поседел… Бросаюсь ему в объятия, папочка милый! Оказывается, папа приехал забрать всех нас с вещами». Запись от 10 сентября: «Мы уже живём в госпитале. Здесь очень хорошо. Во-первых, есть библиотека, кино, столовая, хлебный магазин и чудный сад. Замечательный воздух. Горданочке уже скоро годик, она уже ходит… Потом ещё огромное известие: Харьков снова наш, и вообще наши перешли в наступление и очистили весь Донбасс». 15 октября: «Случилось ужасное несчастье. От Алексея получили письмо из Харькова… Вести очень печальные. Тёти Веры, тёти Саши и любимого моего дедушки Владимира Александровича нету в живых, они умерли с голоду. Бедные старики, их постигла жуткая смерть. Мусю убило бомбой, когда она ехала в Харьков из Брянска перед взятием, чтобы забрать Леночку, и бедняжка Леночка осталась сироткой. Малютка, у неё нет ни папы, ни мамы, ни её любимых бабушек… Вот какой ужас. Мне еще больше хочется в Харьков. Я думаю весной ехать туда по окончании школы. Учусь уже в 9 классе. От Иры получила 2 письма, в которых она тоже пишет ужасы, которые случились в жилкопе. Во-первых, Нарыжная Света тоже сиротка, ее мать убили. Нина Подщеколдина была очень серьезно ранена и лежала в больнице. Неизвестно, выжила ли? Ее мать немцы увезли в тыл, а отца Нины убили на фронте. Сергиенко Шуру, Пояркова Володю тоже увезли в тыл немцы. Кошелева Коли мать и Ураловы умерли с голоду. Коля Ильин был в плену у немцев и сбежал из плена, и снова на родине. Капустик Иван был в партизанском отряде, а Жана Головацкого убили в отместку за его отца. Вот ужасы. Боже, как подумаешь, то сердце сжимается». На Новый год 2 января 1944 года Галя пишет: «Вот и настал Новый год 1944. Недавно, кажется, была в Белграде в 1935 году, в начале 1936. Совсем вчера, кажется, жила в Харькове, была маленькой девочкой и мечтала стать 17 или 16-летней девушкой, а вот сейчас и себя не узнаю… я стала больше и выше своей мамы. Из Харькова много известий. Какое счастье! Тетя Нина (жена расстрелянного фашистами Сергея Солодовникова) с детьми жива и здорова. Они съели 11 собак, 4 кошки, 1/2 лошади и много всякой несъедобной гадости. Ужас такой претерпели они там, бедные. А про дядю Сережу и вспоминать ужасно. Наши все старики погибли. Мне они часто снятся. Какая ужасная судьба постигла их. Какая была чудная, культурная семья. А бедный, чудный дедушка Владимир Александрович. Он так любил меня. Он все мечтал дожить до моей свадьбы и выпить чарочку… Как-то в голове не вмещается, что в течение нескольких лет такая большая семья исчезла совершенно, и остался только отпрыск этого огромного семейства, Леночка, которой суждено жить одной среди чужих людей.

— Леонид Леонидович был уже за линией фронта?

— 26 января 1944 года Галина записала в своем дневнике: «25/I уехал папочка в 5 утра. Как-то неожиданно произошло это… Тяжело было расставаться. Папа говорил, что на случай, если он не вернется, то чтобы мама Боре часы отдала его, когда ему исполнится 20 лет, и чтобы Горданочке напоминать о папе и петь ей папины песенки, которые он сочинял». Уже позднее семья узнала, что он был заброшен с парашютом к партизанам Народно-освободительной армии Югославии, которыми командовал Иосип Броз Тито. Во время приземления ночью в лесу он сломал ногу. Со сломанной ногой он полз практически наугад, не зная попадет ли он в лапы к немцам, базирующимся в этом же лесу, или к партизанам. Но ему повезло, он попал в расположение партизанского отряда. В отряде Тито дед выступал в качестве партизанского врача, но, помимо этого, активно участвовал в разработке разведывательно-диверсионных операций, сам ходил на задания. Кроме этого, в его задачи входили анализ политической ситуации внутри Югославии и оценка личности Тито как будущего кандидата на управление страной. По обрывкам детских воспоминаний могу сказать, что в семье, видимо со слов деда, отмечали деспотичный и крутой нрав Тито, его завышенную самооценку и снобизм. В перерывах между боями дед выпускал партизанскую стенгазету, сам ее раскрашивал и публиковал в ней свои стихи и песни. Вот одно из стихотворений, написанное им в Хорватии 17 апреля 1945 года, полное любви и тоски по России и озаглавленное «Родина»:

Золотые горы,

Красные поля,

Дивные просторы:

Родина моя!

Ты благоухаешь

Вешнею порой.

Горя Ты не знаешь

В роскоши такой.

По тебе тоскуя

Здесь, в чужом краю,

О тебе пою я

Песенку свою.

О твоих левадах,

О твоих полях —

Умирать не надо!

Там в Твоих краях.

Все это время семья не знала, где он находится. На последней страничке своего дневника Галина написала (уже без даты): «От папы получили письмо с его партизанскими фотографиями. Уж год, как папы с нами нет. Сколько мы без него намучились и пережили, но он еще больше. Он оглох совершенно на одно ухо, у него было растяжение жил и сломана была нога. Хоть бы скорее возвращался».

Вернулся Леонид Леонидович в конце мая 1945 года. И только тогда семья узнала, где он все это время находился, что он был контужен, но не оставил поля боя, был награжден югославским боевым орденом Партизанская звезда 3-й степени.

— Наверное, имея за плечами такую сложную жизнь, любой на его месте захотел бы уйти на заслуженный отдых…

— Но только не наш дед. От лечения он категорически отказался и продолжил работу в нелегальной разведке. Более того, он стал наставником своей старшей дочери Галины. Заместитель начальника ПГУ КГБ при СМ СССР генерал-лейтенант Виталий Григорьевич Павлов возглавлял в те годы американский отдел нелегальной разведки. Я помню его, хотя мне было лет шесть. Он иногда бывал у нас дома — ведь он курировал мою маму. Для меня он был олицетворением самого мужественного и благородного мужчины из всех, кто бывал в нашей семье. До него с дедушкой работал Александр Михайлович Коротков, которого в нашей семье тоже очень уважали. Это была выдающаяся личность. Деда начали готовить к новому заданию практически уже в 1945 году. Громушкин писал, что он с ним познакомился в 1946 году, когда деда готовили в очередную командировку. Вначале он и бабушка поехали с маленькой Горданой на четыре года в одну из европейских стран, где они работали с нелегальных позиций. Когда они вернулись, Гордана не говорила по-русски — русский она изучала, как и старшие дети, на Родине. Галина — моя мама — в то время училась в Военном институте иностранных языков. После его окончания она год преподавала немецкий язык в Академии имени Фрунзе, а затем на офицерских курсах советских оккупационных войск в Вене. В сентябре 1950 года родилась я, дедушка к тому времени вернулся и еще успел съездить в Индию. Сохранилась интересная фотография, на которой в первом ряду сидят Джавахарлал Неру, Индира Ганди, Раджив Ганди, а через ряд прямо за Индирой Ганди мой дедушка. И вот после этого они поехали уже вместе с моей мамой в Харбин, который оказался как началом, так и концом его жизненного пути. Работали они там с нелегальных позиций, под чужими именами, как граждане одной из западноевропейских стран. По легенде они были бизнесменами. Мама постигала премудрости нелегальной разведки под руководством отца и в свободное время танцевала в народном театре в Харбине, где исполняла китайские, индийские и другие танцы.

— Здесь уже просматривается сходство с Мата Хари…

— В этом отношении, да. Так же, как и дедушка, мама обладала очень общительным веселым нравом, яркой внешностью, легко заводила знакомства. Видимо, ее хобби тоже было рассчитано на то, чтобы не просто удовлетворять свою любовь к танцам, но и расширять контакты в эмигрантских и деловых кругах. С Леонидом Леонидовичем они там очень сблизились духовно. Он ей немало рассказывал из своей биографии, о родственниках, о семье — это все она узнала, когда они были вдвоем в Харбине и проводили вечера за такими доверительными беседами. Но прежде всего он обучал ее премудростям профессии нелегала, которые он постигал сам в своих жизненных университетах. У них получился очень хороший тандем. Индия и Китай были для них промежуточными странами пребывания — далее планировалось послать их в длительную командировку в одну из ведущих стран Запада. Причем легендировали их не как славян — в отличие, например, от «чехов» Филоненко — а как представителей совсем другой языковой группы. Однако этим планам не суждено было сбыться — Леонид Леонидович Линицкий скоропостижно скончался от сердечного приступа в Харбине на 54-м году жизни. Для мамы, которой было всего 26 лет, это было тяжелейшим ударом. К тому же ей пришлось организовывать в Харбине фиктивные похороны: под чужим именем и по католическому обряду, как того требовала легенда. Гроб был закрытым, тела в нем на самом деле не было. Как маме все это удалось выдержать, одному Богу известно. С помощью нашей Службы тело тайно вывезли в Советский Союз в цинковом гробу на самолете, снова через несколько стран. В Москве бабушке предложили два варианта — Новодевичье или Ваганьковское кладбище. Бабушка была настолько скромной, что сказала: «Мне все равно — давайте на Ваганьковском». И только после смерти дедушки наша семья в Москве получила первую отдельную квартиру. Нашими соседями дверь в дверь была семья Рудольфа Абеля — Вильяма Генриховича Фишера. Полковник Абель в то время отбывал срок в американской тюрьме. Помню, я часто гостила у соседей и сидела на коленях у его супруги Елены Степановны и дочери Эвелины. Они очень любили меня и всегда старались угостить повкуснее.

— А как сложилась дальнейшая судьба Вашей мамы — ведь она тоже стала профессиональной разведчицей-нелегалом?

— Моя мама продолжила дело своего отца — Леонида Леонидовича Линицкого. Она знала десять иностранных языков, из них три диалекта одного из европейских языков, на которых говорила абсолютно без акцента, что является редкостью даже для разведчиков-нелегалов, имела фотографическую память и энциклопедические знания в самых различных областях, прекрасно рисовала, обладала очень красивой внешностью и исключительным женским обаянием. В течение многих лет она успешно работала в различных странах. Я все эти годы жила без мамы с бабушкой. Глядя на Гордану, с которой мы росли вместе как сестры, я тоже называла бабушку мамой. Когда мама Галя вернулась из длительной командировки, нам нелегко было привыкать друг к другу. Однако мама сделала все возможное, чтобы стать мне самым лучшим другом на всю жизнь. Она очень заботилась обо всех членах семьи Линицких, стараясь облегчить им раннюю утрату мужа и отца. Во время маминой нелегкой работы руководство нашей Службы также постоянно оказывало помощь нашей семье, обеспечивая лечение в ведомственных поликлиниках и летний отдых в соответствующих санаториях и пионерских лагерях, а также решение жилищных вопросов по мере изменений в составе семьи. Бабушка Екатерина Фёдоровна пережила мужа на сорок лет и сейчас покоится вместе с ним. Стало хорошей традицией, что молодые сотрудники того подразделения Службы, в котором работали Линицкие, регулярно приносят цветы на скромную могилу деда на Ваганьковском кладбище в юбилейные даты и в День Победы».

Записки резидента

Зачеркнуть бы всю жизнь, да сначала начать,

Полететь к ненаглядной певунье своей…

Да вот только узнает ли Родина-мать

Одного из пропащих своих сыновей?

Евгений Агранович

Утром 7 ноября 1944 года тяжелая железная дверь в камеру смертников токийской тюрьмы Сугамо открылась. По торжественным и в то же время театральным жестам вошедшего чиновника Зорге понял, что в этот праздничный день — конечно, праздничный не для его палачей, а для него, коммуниста и советского разведчика — он умрёт. Это была 27-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции, и день этот для приведения приговора в исполнение был выбран не случайно. Юда Тамон, возглавлявший отдел по идеологическим преступлениям прокуратуры Токийского округа, впоследствии утверждал, что день годовщины русской революции был выбран исходя из кодекса самурая, описывающего путь воина. «Однако, — как пишет в недавно вышедшей монографии “Верный вам Рамзай” Михаил Алексеев, — представляется, что выбор 7 ноября для приведения приговора в исполнение скорее свидетельствует об изощренности японских инквизиторов».

И с этим нельзя не согласиться. Какой там кодекс чести, когда 13 декабря 1937 года, после взятия Нанкина, столицы Китайской республики, солдаты японской императорской армии в течение шести недель устроили невиданную в истории кровавую бойню, изнасиловав и изрубив на куски более 300 тысяч китайских женщин, стариков, детей и безоружных солдат. Так, Tokyo Nichi Nichi Shimbun и Japan Advertiser вели спортивный репортаж о том, как два японских офицера соревновались, кто быстрее убьет сто человек, используя только меч. Международный военный трибунал для Дальнего Востока оценил количество изнасилованных в 20 тысяч, не считая детей и старых женщин. Часто сразу после изнасилования женщин убивали, нередко путём засовывания в половые органы штыков, бутылок или бамбуковых палок. Для детей исключения не делалось, «самураи» вспарывали их, чтобы совершить насилие. «Г-жа Ся была вытащена из-под стола в комнате для гостей, где она пыталась спрятаться вместе со своим годовалым ребёнком. Она была раздета и изнасилована, а затем заколота штыком в грудь, а в её вагину засунули бутылку. Ребёнок был убит штыком. Некоторые солдаты затем перешли в следующую комнату, где [находились] родители г-жи Ся, их возраст 76 и 74 года, и две её дочери 16 и 14 лет. Они собирались изнасиловать девочек, когда бабушка попыталась защитить их. Солдаты застрелили её из револьвера. Дедушка обхватил её тело и был убит. Девочки были изнасилованы, старшая 2–3, а младшая 3 мужчинами. Старшая девочка затем была зарезана, а в её вагину засунули трость. Младшая также была заколота, но избежала ужасной участи своей сестры и матери. Затем солдаты закололи штыком другую сестру в возрасте 7–8 лет, которая также находилась в комнате. Последними в доме убили двух детей, 4 и 2 лет от роду. Старший был заколот, а голова младшего разрублена мечом». Это выдержка из дневников Йона Рабе, генерального директора филиала компании Siemens AG в Китае, изданных в США в 1998 году. Несмотря на то, что Рабе был членом НСДАП, он выступил против зверств японских солдат и организовал «Нанкинскую зону безопасности», благодаря которой спаслись не менее 200 тыс. китайцев, за что Рабе по возвращении в Германию был арестован гестапо по подозрению в симпатиях к коммунистам. На беременных женщин охотились специально, их животы прокалывали штыками, часто после изнасилования. Тан Цзюньшань, выживший свидетель массовых убийств, рассказывает: «Седьмой и последней в первом ряду была беременная женщина. Солдат решил, что может изнасиловать её перед убийством и, отделив от группы, оттащил примерно на десять метров в сторону. Когда он попытался совершить изнасилование, женщина оказала отчаянное сопротивление… Солдат резко ударил её в живот штыком. Она издала последний стон, когда её кишечник вывалился наружу. Затем солдат зарезал плод, было отчётливо видно его пуповину, и отбросил его в сторону». 19 декабря 1937 года священник Джеймс Маккаллум записал в своём дневнике: «Я не знаю, где остановиться. Никогда я не слышал и не читал о такой жестокости. Изнасилование! Изнасилование! Изнасилование! Мы насчитали как минимум 1000 случаев за ночь и много днём. В случае сопротивления и даже намёка на неодобрение они наносят штыковое ранение или посылают пулю… Люди в истерике… Женщин уносят каждое утро, день и вечер. Кажется, всей японской армии разрешено творить всё, что угодно, чего бы они ни захотели». Цифра в 300 тысяч впервые была озвучена в 1938 году журналистом Гарольдом Тимперсли по данным опросов прямых свидетелей резни. Другие источники, включая Айрис Чан, автора книги «Изнасилование Нанкина», также заключают, что общее количество жертв достигало 300 тысяч. В декабре 2007 года были представлены ранее засекреченные американские документы, включая телеграмму посла США в Германии, посланную через день после взятия города японцами, в которой он пишет, что слышал, как посол Японии в Берлине говорил о 500 тысячах китайцев, уничтоженных на марше от Шанхая до Нанкина.

Вот что грозило России в случае вторжения в нее японских орд, а в целом агрессия стран «оси» во главе с Германией и Японией ставила своей целью почти полное истребление проживающих на территории СССР народов. И ведь у этих варваров нашлась поддержка внутри нашей страны — шпионы, заговорщики, диверсанты и вредители подняли голову сразу после начала Второй мировой войны, то есть нападения Японии на Китай 7 июля 1937 года.

В случае если бы их поддержали сотни тысяч раскулаченных, контрреволюционеров и уголовников, внутреннее выступление могло принять массовый характер. Но советские спецслужбы оказались к этому готовы: 30 июля 1937 года вышел совершенно секретный приказ народного комиссара внутренних дел СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», на основании которого с августа 1937 года по ноябрь 1938 года была проведена операция НКВД СССР, которую иногда называют «большой чисткой» или «большим террором» — кому как нравится. Однако факт остается фактом: подавляющее большинство населения поддержало эти меры — кто бы что об этом ни говорил.

Одним из тех, кто помогал раскрывать планы милитаристской Японии в отношении СССР и, пользуясь своей близостью к правящей верхушке Японии, умело влиял на них, был легендарный советский разведчик, резидент IV (разведывательного) Управления Штаба РККА Рихард Зорге. «Я, может быть, слишком русский, я русский до мозга костей!..» — говорил он сам о себе друзьям. Он родился 4 октября 1895 года в посёлке Сабунчи Бакинской губернии в семье немецкого инженера-нефтяника Альфреда Зорге и Нины Семёновны (урождённой Кобелевой). Двоюродный дед Рихарда — Фридрих Адольф Зорге — был одним из руководителей Первого интернационала, секретарём Карла Маркса. В 1898 году семья Зорге, весьма обеспеченная, вернулась в Германию. В октябре 1914 года, не окончив реального училища, Рихард Зорге добровольцем уходит на фронт. Летом 1915 года в боях под Ипром он был ранен, после этого воевал в Галиции, где вновь получил осколочное ранение, был произведен в унтер-офицеры и награжден Железным крестом II класса. В 1916 году он сражался под Верденом, в апреле 1917 года был очень тяжело ранен разрывом снаряда — один осколок попал по пальцам руки, ещё два — по ногам и трое суток провисел на колючей проволоке. После госпиталя в январе 1918 года он был уволен со службы по инвалидности — одна нога стала короче на несколько сантиметров. Испытав, таким образом, на себе все ужасы войны, Зорге пришел к убеждению, что только социализм может остановить это безумие. В 1919 году он поступает в Университет Гамбурга на факультет государства и права, где защищает докторскую диссертацию по экономике. Именно в Гамбурге, в одном из пионерских отрядов, произошла встреча Рихарда Зорге с будущим лидером Коммунистической партии Германии Эрнстом Тельманом. 15 октября 1919 года Зорге официально оформил свое вступление в КПГ, получив партбилет № 086781. В 1924 году, после запрета компартии, Зорге по приглашению Коминтерна приезжает в Москву, в 1925 году вступает в ВКП(б), получает советское гражданство и поступает на работу в аппарат Коминтерна, а в ноябре 1929 года переходит в военную разведку. По заданию Яна Берзина и Семёна Урицкого в 1930–1932 годах Зорге работает с нелегальных позиций в Шанхае. В 1933 году, одновременно с приходом Гитлера к власти, Зорге направляют резидентом в Токио. При этом он легализуется в Германии как журналист и, пользуясь ветеранскими связями среди однополчан, получает рекомендации для работы в Японии в качестве представителя ряда немецких изданий у самого Карла Хаусхофера — учителя Адольфа Гитлера и Рудольфа Гесса, читавшего им лекции по геополитике в Ландсбергской тюрьме и называвшего их «молодыми орлами». Все это, и не в последнюю очередь глубокий аналитический ум, обширные познания и личное обаяние, способность располагать к себе людей быстро делают Зорге незаменимым в германском посольстве и немецкой колонии в Токио, куда он прибыл 6 сентября 1933 года в качестве корреспондента влиятельных немецких газет «Бёрзен курьер», «Франкфуртер цайтунг» и журнала «Цайтшрифт фюр геополитик». Вскоре он вступает в партию Гитлера НСДАП и становится одним из руководителей ее токийской ячейки. С этого времени и до октября 1941 года — то есть на протяжении долгих восьми лет, что для нелегальной разведки является невероятно большим сроком, — под его руководством в Токио успешно функционировала нелегальная резидентура советской военной разведки «Рамзай» (по инициалам «Р.З.» — Рихард Зорге), в которую входили его ближайшие соратники — корреспондент французского агентства «ГАВАС» югослав Бранко Вукелич, владелец фирмы по изготовлению множительной техники немец Макс Клаузен и японские коммунисты — журналист, советник премьер-министра Японии принца Фумимаро Коноэ, писатель и поэт Хоцуми Одзаки и художник Ётоку Мияги. Благодаря своим статьям Зорге вошел в доверие к послу фон Дирксену, которого поразила эрудиция журналиста, его осведомленность, умение заглядывать вперед, обобщать и делать выводы. «Рамзай» заводит дружбу с подполковником Ойгеном Оттом, «стажером германской армии в японских войсках». Чтобы завоевать его доверие, Зорге, прекрасно разбиравшийся в сложившейся на Дальнем Востоке военно-политической ситуации, снабжает его информацией о вооруженных силах и военной промышленности Японии. В результате докладные записки Отта приобретают несвойственную им ранее аналитическую глубину и производят хорошее впечатление на берлинское начальство. Когда же военный атташе Ойген Отт становится германским послом в Японии, Зорге тут же получает место пресс-секретаря посольства и, пройдя проверку в немецких спецслужбах СД и гестапо, становится ближайшим доверенным лицом посла Германии в Токио.

После того как в конце декабря 1940 года немецкая журналистка Ильза Штёбе (оперативный псевдоним «Альта») передала в Москву полученную от сотрудника МИД Германии Рудольфа фон Шелиа («Ариец») информацию о подписании Гитлером Директивы № 21 (Вариант «Барбаросса»), перед группой Зорге была поставлена задача выяснить сроки вторжения Германии в СССР. В 1960-е годы с подачи антисталинистов Никиты Хрущёва и Айно Куусинена появился миф о том, что Зорге назвал точную дату нападения — 22 июня 1941 года, но Сталин ему якобы не поверил. В действительности Зорге не смог установить точную дату нападения. Более того, 15 июня Зорге докладывал в Москву:

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

ТОКИО, 15 июня 1941 года

По радио

Германский курьер сказал военному атташе, что он убежден, что война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня. Военный атташе не знает — будет война или нет…»

В радиограмме от 20 июня Зорге сообщает, что «германский посол в Токио Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна… Инвест [Одзаки] сказал мне, что японский генштаб уже обсуждает вопрос о позиции, которая будет занята в случае войны» — однако эта радиограмма, полученная 9-м отделением Разведуправления 21 июня в 17.05, была расшифрована только днем 22 июня, когда по всей западной границе Советского Союза уже шли ожесточенные бои.

Начиная с этого момента Гитлер и Риббентроп ставят перед послом Ойгеном Оттом задачу по ускорению выполнения Японией союзнических обязательств и вступлению в войну против СССР. В свою очередь, Отт настолько доверяет Рихарду Зорге, что поручает ему зашифровывать донесения в Берлин. Таким образом, Зорге получает доступ к секретной переписке между Германией и Японией.

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

ТОКИО, 14 сентября 1941 года

По радио-телеграфу

Paula сказал мне, что очередное большое наступление немцев будет направлено на Кавказ через реку Днепр. Paula думает, что если немцы не получат нефти в ближайшее время, то дальше они должны проиграть войну. Поэтому бои около Ленинграда и Москвы являются более или менее для показа, а главная атака должна быть на Кавказ».

Вот это для Сталина было крайне важно. И ошибается тот, кто полагает, что Верховный Главнокомандующий не прислушивался к информации Зорге — напротив, Сталин уже в сентябре 1941 года начинает готовиться к отражению немецкого удара на Кавказ. Об этом неопровержимо свидетельствуют архивные данные — в частности, уже 2, а затем 9 октября и 11 ноября 1941 года он отдал первые распоряжения о подготовке обороны на кавказском и сталинградском направлениях (ЦАМО РФ. Ф. 48а. Оп. 1554, Д. 91, Л. 314; ЦАМО РФ. Ф. 48а. Оп. 1554. Д. 10. Л. 352–353). С другой стороны, поскольку, по информации Зорге, наступление на Москву становилось для Гитлера отвлекающим маневром, то для Сталина появлялась возможность нанесения неожиданного для немцев контрудара, что и было сделано. Вот как это было.

Начальник штаба Западного фронта генерал-лейтенант Василий Данилович Соколовский, выходец из бедной крестьянской семьи, родился, как и Рокоссовский, в Польше. В 1918 году, окончив семинарию, он в первые же дни создания Красной Армии вступил в нее добровольцем, поскольку сердцем чувствовал, что большевики — это те, кто выражают чаяния таких же, как он, «кухаркиных детей» и открывают им путь в большую жизнь. Окончив 1-е советские московские пехотные командные курсы РККА, он в составе 2-го горного советского полка воевал на Урале, где вначале стал начальником команды пеших разведчиков, а затем — помощником командира полка, осваивая первые навыки штабной работы. Вряд ли он тогда мог предположить, что станет начальником Генерального штаба Вооруженных сил Советского Союза.

14 октября 1921 года Василий Данилович окончил Академию Генерального штаба и был направлен в Туркестан на борьбу с басмачами. За спиной басмачей, прикрывающихся лозунгами «джихада», стояли англо-американские империалисты, снабжавшие их оружием и деньгами. В должности начальника оперативного отдела штаба Туркестанского фронта Соколовский с помощью легендарного разведчика Хамракула Турсункулова, кавалера ордена Красного Знамени, а впоследствии трижды Героя Социалистического Труда, создает вместе с органами Туркестанской ЧК разведывательную агентурную сеть, которая очень помогла в ликвидации ферганского басмачества. Как позднее вспоминал Турсункулов, «Василий Данилович знал все тропинки, горы, кишлаки, настроения людей, обстановку. С товарищем Соколовским я встречался много раз и позднее, когда он командовал дивизией и войсками Ферганской и Самаркандской областей. У Василия Даниловича я учился дисциплине в работе, оперативности, краткости, умению не распыляться по мелочам, а браться за главное».

Басмачи отвечали террором. Однажды они подсыпали яд в стакан с водой в кабинете Соколовского. Он выпил и замертво рухнул на пол. Врачи констатировали смерть и отправили тело в морг. Ночью он пришел в себя и выбрался из-под груды трупов, которыми уже был завален.

В другой раз подосланный басмачами человек выстрелил в него из ружья в упор в тот момент, когда Соколовский объезжал строй красноармейцев. Но в момент выстрела конь вздыбился и заряд пришелся в ногу. Однако ранение оказалось тяжелым, и Соколовского пришлось отправить в Москву.

В апреле 1938 года Соколовский становится начальником штаба Московского военного округа, а в феврале 1941 года — заместителем начальника Генштаба РККА по организационно-мобилизационным вопросам. В тот момент данное направление было решающим, поскольку в связи с ожидавшимся нападением Германии на Советский Союз Политбюро в марте 1941 года приняло решение о скрытой мобилизации 900 тыс. военнослужащих запаса, чтобы доукомплектовать полки и дивизии, сформированные по сокращенным штатам мирного времени. 13 мая Генштаб распорядился о переброске на запад четырех армейских управлений и дивизий. Они должны были прибыть к новым местам дислокации в период с 10 июня до 3 июля 1941 года. Однако к моменту начала войны из 939 эшелонов с войсками к месту назначения пришли только 83, тогда как 455 находились в пути, а 401 еще не приступал к погрузке.

Тем не менее именно эти дивизии сыграли решающую роль в стабилизации ситуации на смоленском направлении в июле — августе после того, как войска Западного фронта были практически полностью разгромлены в первые дни войны в Белостокском и Минском котлах по вине своего командования во главе с генералом армии Павловым. Под Смоленск были срочно переброшены сформированная в Забайкальском ВО 16-я армия и сформированная в Северо-Кавказском ВО 19-я армия, первоначально прибывшие на Украину, а также сформированная в Орловском ВО 20-я армия. 2 июля командующим войсками Западного направления был назначен Маршал Советского Союза Тимошенко, а начальником штаба — генерал-лейтенант Соколовский. Немцы, уверенные в разгроме главных сил Красной Армии на пути к Москве, внезапно столкнулись с новыми боеспособными соединениями. В течение двух месяцев, с 10 июля по 10 сентября 1941 года, на огромной территории (600–650 км по фронту) развернулось грандиозное Смоленское сражение. В результате прорыва немецких танковых групп 16 июля немцы ворвались в Смоленск, начались уличные бои. 19-я, 20-я и 16-я армии оказались в окружении. 17 июля в штаб Западного фронта прибыл генерал-майор Рокоссовский, которому было поручено нанести контрудар в районе Ярцево. И хотя наступление группы Рокоссовского 18–20 июля было отражено, 23–24 июля начались встречные боевые действия оперативных сил Западного фронта в направлении Смоленска.

28 июля Смоленск был оставлен. Однако группе Рокоссовского удалось возобновить контроль над переправами через Днепр, по которым переправились остатки 16-й и 20-й армий. Немцы в свою очередь вынуждены были перейти к обороне. Лишь 16 сентября, когда близилось к концу сражение за Киев, немецкое командование группы армий «Центр» издало директиву о подготовке операции по захвату Москвы под кодовым названием «Тайфун». В результате, как передал из Токио Рихард Зорге, Япония отказалась от своих планов — ее условием для вступления в войну на стороне Германии был разгром советских войск под Смоленском до конца августа. Но этого не случилось. Поэтому, несмотря на большие потери, Смоленская оборонительная операция сыграла огромную роль в срыве планов немецкого командования по взятию Москвы.

4 октября 1941 года Зорге отправляет еще одну радиограмму, которая оказалась для него последней:

«НАЧАЛЬНИКУ РАЗВЕДУПРАВЛЕНИЯ

ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ

ТОКИО, 4 октября 1941 года

Радио-телеграф

Только 3000 различных грузовиков и других машин были направлены (речь идет о переброске из Северного Китая в Маньчжурию). 1000 грузовиков перед этим были переброшены из Маньчжурии в Северный Китай. В течение первых недель подготовки выступления против СССР командование Квантунской армии распорядилось призвать 3000 опытных железнодорожников для установления военного сообщения по сибирской магистрали, но теперь это уже отменено. Все это означает, что войны в текущем году не будет».

Это сообщение позволило Сталину снять 17 свежих сибирских дивизий с Дальнего Востока и оперативно перебросить их под Москву, где ситуация становилась критической. В ночь на 28 ноября боевая группа под командованием полковника Хассо фон Мантойфеля захватила неповреждённый мост через канал Москва — Волга и стремительным ударом ворвалась в Яхрому. Между правым флангом 16-й армии Рокоссовского и левым флангом 30-й армии Лелюшенко образовался большой разрыв. 30 ноября немцы захватили Красную Поляну (Лобню) и были уже в 17 км от границы Москвы и в 27 км от Кремля. Ожесточенные бои в районе Ленинградского шоссе и у деревни Крюково вели 8-я гвардейская панфиловская дивизия, 2-й гвардейский кавалерийский корпус генерала Доватора и 1-я гвардейская танковая бригада генерала Катукова, станция Крюково восемь раз переходила из рук в руки. Создалась угроза окружения 16-й армии.

И вот в этот критический момент сказал свое слово начальник штаба фронта Василий Данилович Соколовский. Он почувствовал, что немцы выдыхаются — ведь они катились на восток по «белоснежным полям», не имея понятия, что их ждет впереди. А там непрерывно выгружались сибирские части. Соколовский следил за соотношением сил и докладывал об этом Жукову. 29 ноября Жуков позвонил Верховному Главнокомандующему и предложил нанести контрудар. Напомним, что Сталин знал по информации Зорге, что для Гитлера удар на Москву скорее всего носит отвлекающий характер. Поэтому поздно вечером 29 ноября Ставка приняла решение о начале контрнаступления и потребовала от Военного совета Западного фронта план операции. Этот план был разработан Соколовским в течение ночи и представлен к утру 30 ноября в виде карты с пояснительной запиской. Эта записка, написанная рукой Соколовского, на которой стоят подписи его, Жукова и члена Военного совета Булганина, была рассекречена только в этом году. На ней размашисто написано: «СОГЛАСЕН» — и подпись: «СТАЛИН».

Для нанесения контрудара 30 ноября на базе оперативной группы полковника А.И. Лизюкова в районе Лобня — Сходня — Химки была сформирована 20-я армия под командованием генерал-лейтенанта А.А. Власова. Между ней и 30-й армией наступала 1-я ударная армия генерал-лейтенанта В.И. Кузнецова, сформированная в Загорске (Сергиевом Посаде) из прибывающих сибирских стрелковых бригад и лыжных батальонов.

1 декабря части 1-й ударной армии выбили боевую группу Мантойфеля с восточного берега канала и продвинулись на 5–7 км. Утром 2 декабря в наступление перешли части 20-й армии с задачей окружить и уничтожить противника в районе Красной Поляны. К 5 декабря немецкие войска были вынуждены перейти к обороне по всему фронту. Но Зорге к тому времени уже находился в токийской тюрьме.

Еще в октябре 1941 года по подозрению в принадлежности к компартии агентами японской тайной полиции был арестован один из помощников Хоцуми Одзаки. На допросах он среди прочих назвал имя Мияги, обыск у которого позволил обнаружить целый ряд разведывательных материалов. Арест самого Одзаки не заставил себя ждать. За ним последовали аресты всей группы «Рамзая»: сначала Макса Клаузена и Бранко Вукелича, затем и самого Рихарда Зорге. Это произошло 18 октября 1941 года. Однако все обстоятельства провала группы «Рамзая» остаются невыясненными до сих пор.

В полутемной камере, то налитой зноем, то превращавшейся в ледяной склеп, Рихард Зорге долгие часы проводил над листами бумаги. Прислушиваясь к тому, что жило в нем самом, в его сердце, что запечатлелось в его памяти и отложилось в мозгу, он писал. Это были строки, обращенные в будущее. Это были его «Тюремные записки», это было его Слово перед казнью. «Знания Японии, которые я получил в результате самообразования, ничуть не уступали тому, что мог дать немецкий университет, — писал он. — Мне были хорошо знакомы европейская экономика, история, политика; я провел три полных года в Китае, изучал его древнюю и современную историю, его экономику и культуру и занимался обширными исследованиями в области его политики. Кроме того, еще будучи в Китае, я написал несколько работ о Японии, стараясь получить общие представления об этой стране. <…> Я с большим усердием занимался японской древней историей, древней политической историей, а также древней социальной и экономической историей. Я скрупулезно изучал эпохи императрицы Дзингу, Вако и Хидэёси, довольно многое написанное мной основано на материалах истории экспансии Японии с древних времен. <…> Используя всё это как отправную точку для исследований, мне было легче взяться за проблемы современной японской экономики и политики. <…> Вскоре после моего прибытия в Японию для меня были сделаны переводы различных работ по истории Японии. У меня дома было очень много таких рукописей. Кроме того, для меня регулярно готовились выдержки из ряда японских журналов. <…> Если бы я жил в мирных общественных и политических условиях, я, вероятно, стал бы ученым, но, несомненно, не стал бы разведчиком. <…> Наконец, благодаря исследованиям я мог вырабатывать собственные суждения о положении в экономике, политике и военной сфере, а не только просто получать необходимую информацию, аккуратно ее передавать. Многие мои радиограммы и письменные донесения содержали не только подлинную информацию, но и результаты анализа, проведенного на основе отрывочных сведений. Я всегда был предельно откровенен. Когда я считал, что моя точка зрения или политический анализ были правильны и необходимы, я без каких-либо колебаний передавал их в Москву. Москва также поощряла подобную практику. Мне даже неоднократно давали понять, что высоко оценивают мои аналитические способности. <…> Изучение Японии имело большое практическое значение для моей разведывательной деятельности, но одновременно оно было абсолютно необходимо и как маскировка для нелегальной работы. Если бы я не занимался изучением Японии, то, вероятно, никогда не смог бы занять то прочное положение, которое было у меня в германском посольстве и среди немецких журналистов. Мое положение в посольстве определялось не только дружескими связями с его сотрудниками. Напротив, некоторые сотрудники возражали против моего влияния в посольстве и даже открыто возмущались по этому поводу. Я занял такое положение в посольстве, главным образом, благодаря большой общей эрудиции, исчерпывающим знаниям о Китае и детальному изучению Японии. Без этих знаний, т. е. без моих детальных исследований, никто из сотрудников посольства не стал бы обсуждать со мной своих проблем или спрашивать моего мнения по конфиденциальным вопросам. Многие из них обращались ко мне именно потому, что знали: эта беседа даст им что-либо пригодное для решения проблемы. Никто из них не обладал такими знаниями о Китае и Японии, какие я приобрел в результате многочисленных путешествий и многолетних исследований. Многие из них не имели также той общей политической подготовки, которую я получил благодаря своим связям с коммунистическим движением, начиная с 1924 года. Мои исследования были очень важны и для того, чтобы утвердиться в положении журналиста. Без такого фона мне было бы очень трудно превзойти даже не слишком высокий уровень начинающего немецкого репортера. Благодаря же такому фону я был признан в Германии лучшим немецким корреспондентом, аккредитованным в Японии. Газета “Франкфуртер цайтунг”, на которую я работал, часто хвалила меня и заявляла, что мои статьи повысили ее международный престиж. Газета “Франкфуртер цайтунг” в германском журналистском мире отличалась самым высоким уровнем и с точки зрения содержания статей превосходила прочие газеты. Это не только мое мнение. Так же считали и в германском посольстве, и в министерстве иностранных дел Германии, да и все образованные немцы» (Рихард Зорге. Тюремные записки. Перевод проф. А.А. Прихожаева. Подлинность мемуаров Зорге подтвердили американцам под присягой причастные к делу Зорге прокурор М. Ёсикава и профессор Ё. Икома, осуществивший перевод документа с немецкого языка в феврале — апреле 1942 года).

Важнейшим источником информации «Рамзая» была группа лиц, вращавшихся около японского премьер-министра принца Коноэ, своего рода «мозговой центр», в который входил Хоцуми Одзаки. «Информация, исходившая от группы Коноэ, — пишет Зорге, — касалась внутриполитического курса кабинета Коноэ, разнообразных сил, оказывающих влияние на формирование внутренней и внешней политики, а также различных планов, находящихся в стадии подготовки. Иногда Одзаки представлял экономическую информацию и, в очень редких случаях, общеполитическую и военную. Одзаки иногда встречался непосредственно с принцем Коноэ, но наедине или нет, не знаю. Информация, получаемая им в результате этих встреч, не представляла собой конкретные политические доклады, а отражала лишь мнения и соображения по общеполитическим вопросам, а иногда даже настроение принца Коноэ. Такая информация хотя и не отличалась конкретностью, была чрезвычайно важной, так как давала более глубокое понимание политики японского правительства, чем целые горы подробных фактов. <…> В интересах работы моей разведывательной группы Одзаки использовал двух или трех помощников».

По данным японских спецслужб, сам Зорге поддерживал связи с 52 женщинами. Конечно, прежде всего, для сбора информации — но не только. Обаятельный, остроумный, симпатичный, он умел подобрать ключи к сердцу дамы. Достоверно известно, что у Зорге был роман с женой Ойгена Отта фрау Хельмой. Из-за этой любовной истории советский разведчик едва не утратил наиболее ценный источник информации — посол стал подозревать супругу в измене. Были чреваты разоблачением и другие амурные похождения Рихарда. Например, его увлечение немецкой клавесинисткой Этой Харих-Шнайдер или немецкой коммерсанткой Анитой Мор, с которой его познакомил Бранко Вукелич. В Рихарда была влюблена мисс Джульетта Пигготт, дочь британского военного атташе в Токио генерал-майора Фрэнсиса Стюарта Пигготта: «Зорге? С трудом припоминаю. Я, кажется, играла с ним. Только в теннис. По вечерам? Ах да, кажется, встречалась и по вечерам. Но так, из девичьего любопытства. Это был яркий мужчина, красавчик. Было интересно взглянуть и понять, в чем же его знаменитые в Токио чары. Встречался ли с Зорге отец? Не знаю, хотя почему бы и нет? Хотя между немцем и англичанином разговор мог быть и не самым лучшим и легким. Но все-таки могу сказать главное, что запомнилось: он в теннис играл лучше других, по крайней мере лучше меня… Я от него многому научилась…»

В полицейских архивах Токио хранятся многочисленные записи о выходках Зорге в нетрезвом состоянии. Он мог глубокой ночью, вдрызг пьяный, оседлать мотоцикл и на сумасшедшей скорости помчаться на очередное свидание. Впрочем, подобная бесшабашность не была для него помехой в работе. Даже в пьяных компаниях разведчик не давал повода раскрыть себя. Ивар Лисснер, которому адмирал Канарис поручил проверить Зорге, выбрав момент, подложил ему газету на русском языке. Рихард, выпивший больше пятнадцати порций виски, громко захохотав, ответил, что на этом наречии ничего не понимает.

В мае 1938 года, после шумной вечеринки в отеле «Империал» — излюбленном месте встречи иностранцев в Токио, — Зорге, будучи в изрядном подпитии, сел на свой мотоцикл «Цундап», нажал на газ и, не вписавшись в поворот, влетел в глухую стену. Удар был очень сильным. Зорге получил сотрясение мозга, лишился зубов и с тех пор носил вставную челюсть. При этом он позволил себе потерять сознание только после того, как передал Максу Клаузену секретные бумаги и доллары, бывшие при нём. Клаузен приехал на место аварии по вызову Зорге, переданному через знакомых, не посвящённых в тайную деятельность обоих. Клаузен также успел изъять из дома Рихарда Зорге компрометирующие документы до того, как сотрудники германского посольства опечатали его бумаги.

В целом деятельность резидентуры «Рамзая» нанесла колоссальный ущерб нацистской Германии и милитаристской Японии, где правительство по результатам следствия вынуждено было подать в отставку, а немецкий посол был объявлен персоной non grata. Впервые за многовековую японскую историю произошло неслыханное событие — иностранец проник в самые секретные государственные тайны Страны восходящего солнца. При этом в ходе следствия и на суде Рихард Зорге неоднократно заявлял, что не признает себя виновным: «Ни один из японских законов нами нарушен не был. Я уже объяснял мотивы своих поступков. Они являются логичным следствием всей моей жизни. Вы хотите доказать, что вся моя жизнь стояла и стоит вне закона. Какого закона? Октябрьская революция указала мне путь, которым должно идти международное рабочее движение. Я тогда принял решение поддерживать мировое коммунистическое движение не только теоретически и идеологически, но и действенно, практически в нем участвовать».

Приговоры основным обвиняемым были вынесены 29 сентября 1943 года. Зорге и Одзаки были приговорены к смертной казни через повешение, Вукелич и Клаузен — к пожизненному тюремному заключению, Мияги умер в тюрьме ещё до вынесения приговора. Казнь Рихарда Зорге состоялась в токийской тюрьме Сугамо 7 ноября 1944 года, после чего был казнён и Одзаки. В печати об этом ничего сообщено не было. Японские власти, кроме заявления от 17 мая 1942 года, никакой информации об этом деле не давали.

Все обстоятельства смерти Рихарда Зорге стали известны лишь в 2004 году, когда в одном из букинистических магазинов Токио среди старых документов штаба оккупационных войск США в Японии исследователь деятельности группы «Рамзая» Томия Ватабэ обнаружил выписки из Регистрационной книги приведения в исполнение смертных приговоров в тюрьме Итигая и токийском изоляторе Сугамо за 1932–1945 годы. Фотографии четырёх листков с описанием казни Рихарда Зорге и его ближайшего помощника Хоцуми Одзаки опубликовала газета «Асахи». Как сообщил Ватабэ, эта находка ставит точку в череде домыслов о последних минутах жизни выдающегося разведчика.

Утром 7 ноября 1944 года за ним пришли. Как говорится в выписке, «начальник тюрьмы Итидзима, проверив имя и возраст осужденного, сообщил ему, что, согласно приказу министерства юстиции, приговор будет исполнен в этот день и от него ожидают, что он спокойно встретит смерть. Начальник тюрьмы спросил, не желает ли осуждённый что-либо добавить к своему завещанию, составленному ранее, относительно своего тела и личных вещей. Зорге ответил: “Моё завещание остаётся таким, каким я его написал”. Начальник спросил: “Хотите ли вы ещё что-то сказать?” Зорге ответил: “Нет, больше ничего”. После этого разговора Зорге повернулся к присутствовавшим тюремным служащим и повторил: “Я благодарю вас за вашу доброту. Я готов”. Рихарда Зорге провели через тюремный двор к железобетонной камере. Он взошел на эшафот и сам надел на шею петлю. Он плохо владел японским языком, но последнюю фразу произнёс именно на нём, а не на русском или немецком, чтобы все присутствующие во время казни запомнили его слова: «Сэкигун (Красная Армия)! Кокусай кёсанто (Коминтерн)! Собиэто кёсанто (Советская компартия)!» В 10 часов 20 минут люк под Рихардом Зорге провалился. Врач зафиксировал в протоколе, что после того, как Зорге сняли с виселицы, его сердце билось ещё 8 минут…

Таким образом, вся жизнь Рихарда Зорге озарена немеркнущим светом Великой Октябрьской социалистической революции. Даже свою смерть он встретил именно в этот день — 7 ноября, и забывать об этом никто не вправе — ни президент, ни рядовой. Поэтому неприятным резонансом прозвучали слова Пескова, который, не моргнув глазом, заявил, что Кремль не планирует каких-либо официальных мероприятий по случаю столетия Октябрьской революции.

Зато либеральные фальсификаторы истории уже не один год упражняются в изобретении мифов, направленных прежде всего на дискредитацию Сталина, а Зорге используется просто как повод — им на него наплевать. Они ведь вместе с американцами считают, что резидентура Зорге была резидентурой влияния, и через Одзаки сделала все, чтобы отвести удар японцев от СССР и направить его на юг, в том числе и на Пёрл-Харбор. Еще при Хрущёве была запущена утка, что Зорге сообщил точную дату нападения на СССР, а Сталин ему не поверил. Кроме того, навязчиво муссируется слух, что японцы якобы предлагали Сталину обменять Зорге, на что тот не согласился и обрёк Зорге на виселицу. На самом деле нет ни одного подтверждения того, что японцы предлагали обмен. Взятый в плен в Маньчжурии японский генерал-майор Томинага Кёдзи рассказывал, что японцы якобы через советских представителей в Токио трижды предлагали обменять Зорге на кого-либо из провалившихся в СССР японских разведчиков. И трижды получали ответ, что такой человек нашим представителям неизвестен.

В 2000 году в Москве генерал-лейтенант Сергей Александрович Кондрашев, бывший заместитель начальника ПГУ КГБ СССР и старший консультант Андропова по разведке и внешней политике, один из авторов «Заключения по архивным материалам в отношении Рихарда Зорге» КГБ при СМ СССР от 2 ноября 1964 года, заявил, что «нельзя простить деятельность бывшего начальника ГРУ генерала Ильичева, который проигнорировал предложение японской стороны о совершении обмена Зорге на японских военнопленных, находившихся у советской стороны». Этой темы Сергей Александрович коснулся и двумя годами позже в интервью Томия Ватабэ. Он вновь подтвердил, что такое предложение с японской стороны было, однако отметил, что «документов на этот счет он никогда не видел». То есть их нет.

Дело в том, что Зорге был германским подданным, членом партии Гитлера НСДАП и высокопоставленным чиновником МИД Германии — пресс-атташе германского посольства в Токио. Это подтверждает найденное в мае 2015 года письмо министра иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа, адресованное Рихарду Зорге и датированное 4 октября 1938 года. Его обнаружил 71-летний сотрудник отдела иностранной литературы токийского книжного магазина Tamura Shoten среди книг, приобретенных у одного из букинистов. Письмо содержит поздравление Рихарду Зорге с 43-летием, благодарность за «выдающийся вклад» в работу немецкого посольства в столице Японии и фотографию Риббентропа размером 29 на 23 сантиметра с автографом министра. Следовательно, Япония могла выдать Зорге Германии, чего и потребовал лично Гитлер после того, как ему были предоставлены расшифрованные радиограммы резидентуры Зорге и другие доказательства. Однако даже своему союзнику Япония отказала, поскольку Зорге играл ключевую роль в разыгранной японскими спецслужбами операции по компрометации японских коммунистов и разгрому Коммунистической партии Японии. Пытаясь вывести компартию из-под удара японской тайной полиции, Зорге в самом начале следствия показал, что работал на IV Управление Штаба РККА. По мнению известных руководителей внешней разведки генералов Судоплатова и Эйтингона, делать этого в военное время он не имел права — хотя бы потому, что давал американцам повод обвинить Москву в подталкивании Японии к агрессии против США, что они после войны пытались доказать и перерыли все найденные в Токио материалы по делу Зорге. Но ведь не доказали…

Ну и последним из широко обсуждаемых мифов о Зорге является душещипательная притча о том, что Сталин в итоге так разгневался на Зорге, что в 1942 году приказал арестовать его жену Екатерину Максимову, которая в 1943 году была отравлена «кровавой гэбней». Нужно сказать, что Максимова не была женой Зорге, поскольку до 1933 года он был женат на Кристине Герлах, с которой развелся в Германии во время своего краткого пребывания там в 1933 году с целью легализации. После этого он постоянно находился в Японии и отзывался в Москву лишь ненадолго в 1935 году. Незадолго до казни, на допросах в тюрьме Сугамо, Зорге заявил следователю: «Когда я находился в Москве, у меня был любимый человек — Максимова. Тогда ей было 40 лет. Я думаю, что если бы я был сейчас в Москве, мы бы наверняка оформили свой брак и жили бы вместе».

Катя была наполовину немкой, по матери — Гаупт (нем. Haupt). В мае 1942 года в Свердловске по подозрению в шпионаже в пользу Германии арестовали таксировщицу финансового отдела Управления свердловской железной дороги Елену Гаупт — двоюродную сестру Кати. Елена Гаупт сообщила, что ее двоюродная сестра Екатерина Максимова, тоже немка, живет в Москве, в браке не состоит, но сожительствует с каким-то немцем… В дальнейшем Елена Гаупт показала, что была завербована для разведывательной деятельности своей двоюродной сестрой и по её заданию в 1938–1941 годах собирала сведения о движении воинских поездов, литерных грузов для РККА, а собранные сведения направляла шифром в письмах Максимовой. Последняя была этапирована для проведения следственных действий в Свердловск, но виновной себя не признала. После самоубийства Елены Гаупт, которую нашли в тюремной камере повешенной, Максимову доставили в Москву на Лубянку, где о Рихарде Зорге ничего не знали — он был не из их ведомства. Поскольку показания, данные Екатериной Максимовой в ходе предварительного следствия, не подтвердились, то решением Особого совещания при НКВД СССР 13 марта 1943 года она была выслана в Красноярский край сроком на 5 лет, где заболела и 3 июля 1943 года скончалась в районной больнице.

Казненный на чужбине Рихард Зорге не имел в Японии родственников и был погребен на кладбище Зосигайя в той его части, где хоронили бездомных бродяг. После войны молодая японка Исии Ханако с двумя подругами раскопала указанную им общую могилу и по следам от трёх ранений на ногах, очкам, пряжке на поясе и золотым коронкам опознала Рихарда Зорге. Урну с его прахом она хранила у себя дома до 8 ноября 1950 года, а потом перезахоронила в отдельной могиле на кладбище Тама в Токио.

Рихард и Ханако встретились 4 октября 1935 года, когда компания немцев отмечала в немецком ресторане «Рейнгольд» в Токио день рождения Рихарда. Ему исполнилось 40 лет. Официантками в ресторане работали японские девушки. Других языков, кроме японского, они не знали и общались с иностранцами языком жестов и поклонов. Среди них была Исии Ханако. Через пару дней Рихард вновь заглянул в «Рейнгольд». Узнав, что Ханако с детства мечтала заниматься музыкой, он устроил её к учителю пения Августу Юнкеру и купил пианино. Однажды он оставил ей 5 тыс. иен (тогда средняя месячная зарплата составляла около 300 иен) со словами: «Возьми, положи в банк. Когда меня не будет, выходи замуж. Даже если он будет бедным, ты сможешь ему помочь».

Но Ханако сохранила верность Рихарду Зорге на всю жизнь. По некоторым сведениям, у них родилась дочь. Сама Исии-сан стала представляться как жена Рихарда Зорге, и с 1964 года и до своей смерти в 2000 году она регулярно получала пенсию от Министерства обороны СССР как вдова погибшего офицера. В 1967 году останки Зорге были перезахоронены американскими оккупационными властями на кладбище Тама в Токио с отданием воинских почестей. На могиле установлены две гранитные плиты. Одна — с описанием жизни Зорге, вторая — с именами и датами смерти его соратников. Бросается в глаза, что практически никто из них не вышел из тюрьмы, что указывает на то, что их участь была предрешена еще до суда.

Рихард Зорге (1944.11.7) — смертный приговор (Сугамо)

Кавамура Ёсио (1942.12.15) — умер в тюрьме (Сугамо)

Мияги Ётоку (1943.8.2) — умер в тюрьме (Сугамо)

Одзаки Ходзуми (1944.11.7) — смертный приговор (Сугамо)

Бранко Вукелич (1945.1.13) — умер в тюрьме (Абасири)

Китабаяси Томо (1945.2.9) — умерла через 2 дня после освобождения из тюрьмы

Фунагоси Нагао (1945.2.27) — умер в тюрьме

Мидзуно Нару (1945.3.22) — умер в тюрьме (Сэндай)

Тагути Югэнда (1970.4.4) — умер

Кудзу Михоко (1980.7.15) — умерла

Каваи Садаёси (1991.7.31) — умер

Могила Зорге по японским меркам занимает значительную площадь. Место захоронения содержится в идеальной чистоте. К могиле ведут каменные плиты. На ней установлен овальный камень из базальта с надписью на немецком и японском языках: «Рихард Зорге» и даты жизни. На камне — плита из полированного чёрного мрамора с надписью на русском языке: «Герой Советского Союза Рихард Зорге», изображение золотой медали и лавровой ветви. Ниже — надпись на японском языке, слева и справа — гранитные плиты. Перед овальным камнем на мраморной плите — урна с прахом гражданской или, как уточняют японцы, «японской» жены Рихарда Зорге Исии Ханако.

Разведка ради победы

Пройдет товарищ сквозь бои и войны,

Не зная сна, не зная тишины.

Любимый город может спать спокойно

И видеть сны, и зеленеть среди весны.

Евгений Долматовский

Зорге велик. Но не только благодаря ему удалось перебросить 17 дальневосточных дивизий Красной Армии под Москву. В этом и немалая заслуга будущего Маршала Советского Союза Василия Ивановича Чуйкова, который с декабря 1940-го до начала 1942 года был главным военным советником главнокомандующего китайской армией Чан Кайши и сделал все возможное, чтобы объединить гоминьдан и коммунистов для создания единого фронта против Японии и тем самым обезопасить восточные границы Советского Союза.

Василий Иванович ровесник века, сын крестьянина из села Серебряные Пруды Тульской губернии. О себе он пишет: «Мои предки — землеробы. И если бы был призван в царскую армию, мой высший потолок по званию был бы солдат или матрос, как у моих четырех старших братьев. Но в начале 1918 года я добровольцем пошел в Красную Армию на защиту своего родного Отечества рабочих и крестьян. Участник Гражданской войны, с 19 лет командовал полком».

По словам Николая Владимировича Чуйкова, внука полководца, «если вспомнить количество ранений, которые дед получил на Гражданской войне — рубился он очень жёстко. И лез в самое пекло. Однажды в снегопад в колонну белых воткнулись. Смотрят — кругом офицеры, и давай их рубать. У него на лбу тоже отметина от шашки, видимо, голову вовремя убрал, а рана достаточно глубокая. И прострелен был. Его жёсткость, я считаю, была воспитана в Серебряных Прудах. Она пошла от его отца, Ивана Ионовича, который был конюхом у графа Шереметева. Мать, Елизавета Фёдоровна, верующая, староста Никольской церкви, тоже была очень стойким человеком — ведь нужно было иметь мужество, чтобы в 1936 году пойти в Кремль просить не разрушать церковь. А сын комбриг… Пробилась на прием к Сталину, потом — к Калинину. И её просьбу удовлетворили. Иван Ионович, честно говоря, не особо-то и в церковь ходил — он слыл кулачным бойцом. Когда я еще маленьким приезжал в Серебряные Пруды, мне рассказывала тетя Нюра Кабанова, которая была замужем за Петром Чуйковым: “На масленицу кулачные бои, у соседки бабы Лизы (Елизаветы Федоровны. — А. В.) муж с кулачек притащился, за живот держится — Ванчай, говорит, Ионовский огрел пудовым кулаком своим, надо на печке полежать. А к утру помер. Иван Ионович с одного удара укладывал наповал. С ним старались не выходить напрямую — падали, хватали за валенки, чтобы сковать движения — а лежачего бить нельзя. Так он из этих валенок выпрыгивал, и босиком бежал по льду реки Осётр, по мосту — и снова махаться. Страшный в этом отношении человек был. А для войны такие и нужны — смелые, отчаянные, дерзкие, которые могут, не дрогнув, смерти в глаза смотреть. Чуйков и чуйковцы — это очень сильные воины. И пусть дед рисковал, но ведь он со своими частями практически не отступал. Он все время шел вперед. И потери были меньше, чем у других — а задачи выполнялись».

В 1922 году Василий Чуйков, имевший два ордена Красного Знамени, поступил в Военную академию им. М.В. Фрунзе, продолжив обучение на Восточном факультете той же академии, на котором готовили разведчиков. В свою первую командировку в Китай он отправился в 1926 году. Позже он вспоминал: «Сибирь была мне знакома по моей боевой юности. Там в борьбе с Колчаком я получил боевое крещение и в боях под Бугурусланом стал командиром полка. Суровым был поход против войск Колчака и других генералов царской армии. Теперь за окном вагона мелькали мирные платформы. Селения и деревни залечили свои огненные раны. Поезда шли — хотя и с частыми опозданиями, но уже не по расписанию Гражданской войны. В 1919 г. от Кургана до Москвы наш полк двигался по железной дороге больше месяца».

Именно из этих курганских степей происходит и наш род Ведяевых. В своих воспоминаниях родной брат моего деда — Алексей Дмитриевич Ведяев — пишет: «В 1918–1919 годах обстановка в Зауралье была сложной… В районе Пресновки, Казанки, Лопаток, Больше-Курейного, Мало-Курейного (в этом селе жила семья моего прадеда, кузнеца Дмитрия Степановича Ведяева. — А. В.) воевала 5-я стрелковая дивизия в составе 1-й и 3-й бригад, шести полков. Командиром 43-го полка был В.И. Чуйков, командовавший затем 62-й армией под Сталинградом. Шли бои с переменным успехом. Колчаковцы в Больше-Курейном расстреляли священника, сожгли многие дома, посчитав, что красноармейцы спрятались в церкви. … В память о тех боях есть обелиски в Больше-Курейном и возле озера Кислого. В Отечественную войну, под Ржевом, в этой 5-й Краснознамённой стрелковой дивизии, переименованной в 44-ю Гвардейскую, довелось воевать и мне, а под командованием В.И. Чуйкова — на Украине, Молдавии в составе 8-й Гвардейской армии. Неисповедимы пути Господни».

В 1945 году гвардейцы Чуйкова форсировали Вислу и Одер, штурмовали Зееловские высоты — ворота к Берлину. Имея за плечами 200-дневный опыт боёв в полностью разрушенном Сталинграде, они умело вели уличные бои в Берлине. Именно на командном пункте Чуйкова 2 мая 1945 года капитулировал начальник Берлинского гарнизона генерал от артиллерии Хельмут Вейдлинг, также поначалу пытавшийся организовать оборону города таким образом, чтобы биться за каждый дом — но, в отличие от Чуйкова, безуспешно.

А вот Чуйков в Сталинграде выстоял — значит, был сильнее и как полководец, и как человек. «Чуйков чувствовал суть каждой битвы, — рассказывает генерал-полковник Анатолий Григорьевич Мережко, в годы войны служивший помощником начальника оперативного отдела штаба 62-й армии. — Он был настойчив и упорен… Чуйков воплотил в себе все черты, которые традиционно приписывают русским — как в песне поётся: “Гулять так гулять, стрелять так стрелять”. Для него война была делом всей жизни. Он обладал неуемной энергией, заражавшей всех вокруг: от командиров до солдат. Будь характер Чуйкова иным, мы бы не сумели удержать Сталинград».

Первый удар прорвавшихся к Волге немцев приняли на себя в августе 1942 года чекисты — мы об этом подробно расскажем в одной из последующих глав. В своих воспоминаниях Маршал Советского Союза Василий Иванович Чуйков пишет: «Воинам 10-й дивизии Внутренних войск НКВД полковника А.А. Сараева пришлось быть первыми защитниками Сталинграда, и они с честью выдержали это труднейшее испытание, мужественно и самоотверженно сражались с превосходящими силами врага до подхода частей и соединений 62-й армии». Чекисты стояли насмерть — из 7 тыс. 568 бойцов 10-й дивизии НКВД СССР в живых осталось около 200 человек, но они удержали город до подхода дивизий Родимцева, Батюка, Гурьева и Жолудева во второй половине сентября и обеспечили их переправу на правый берег Волги. Среди тех, кто сражался в Сталинграде, были только элитные наиболее подготовленные части, преимущественно гвардейцы. Поэтому можно себе представить всеобщее недоумение после выхода «Архипелага» Солженицына. В своем открытом письме этому брюзжащему клеветнику Маршал Советского Союза Чуйков пишет: «Когда я прочитал в “Правде”, что в наши дни нашелся человек, который победу под Сталинградом приписывает штрафным батальонам, не поверил своим глазам. Мне известно, что А. Солженицын — лауреат Нобелевской премии. Я не вникаю в то, какие обстоятельства способствовали присвоению ему этого звания. Но звание лауреата Нобелевской премии ко многому обязывает. На мой взгляд, оно несовместимо с невежеством и ложью. Передо мной на столе книга под названием “Архипелаг Гулаг”, автор А. Солженицын. Не знаком с Солженицыным, который, оперируя выдуманными “фактами” (попробуй проверь их!), снабжает врагов мира и прогресса потоком лжи и клеветы на нашу Родину и на наш народ. <…> На страницах 91 и 92 вижу: “В том же году, после неудач под Керчью (120 тысяч пленных), под Харьковом (еще больше), в ходе крупного южного отступления на Кавказ и к Волге — прокачан был еще очень важный поток офицеров и солдат, не желавших стоять насмерть, и отступавших без разрешения, тех самых, кому, по словам бессмертного сталинского приказа № 227, Родина не может простить своего позора. Этот поток не достиг, однако, Гулага: ускоренно обработанный трибуналами дивизий, он весь гнался в штрафные роты и бесследно рассосался в красном песке передовой. Это был цемент фундамента Сталинградской победы. Но в общероссийскую историю не попал, а остался в частной истории канализации”. Как могли вы, Солженицын, дойти до такого кощунства, чтобы оклеветать тех, которые стояли насмерть и победили смерть?! Сколько надо иметь ядовитой желчи в сердце и на устах, чтобы приписать победу штрафным ротам, которых до и во время Сталинградского сражения не было и в природе. Вы злобно клевещете на Советскую Армию и народ перед историей и перед всем человечеством. <…> Сознаюсь, что болезненно переживаю оскорбление, нанесенное вами нам, сталинградцам. Говорю вам, потому что пережил двести огненных дней и ночей, все время находился на правом берегу Волги и в Сталинграде. <…> По-вашему, Солженицын, выходит, что гвардейские дивизии Родимцева, Гурьева, Жолудева и других, состоявшие более чем на 50 процентов из коммунистов и комсомольцев, были “сцементированы” штрафными ротами?! Неужели сержант Яков Павлов и возглавляемая им группа бойцов разных национальностей, 58 дней и ночей защищавшие дом, который так и не взяли гитлеровцы, а положили вокруг этого дома своих трупов больше, чем при взятии французской столицы Парижа, неужели эти добрые защитники Сталинграда были “сцементированы” штрафными ротами? Мог бы привести сотни, тысячи примеров героизма и преданности всех сталинградцев своему народу и ленинской партии. Над этими героями вы, Солженицын, посмели издеваться, изливая на них потоки лжи и грязи. Я снова повторяю: в период Сталинградской эпопеи в Советской Армии не было штрафных рот или других штрафных подразделений. Среди бойцов-сталинградцев не было ни одного бойца штрафника. От имени живых и погибших в бою сталинградцев, от имени их отцов и матерей, жен и детей я обвиняю вас, А. Солженицын, как бесчестного лжеца и клеветника на героев-сталинградцев, на нашу армию и наш народ. Я уверен, что это обвинение будет поддержано всеми сталинградцами. Они все как один назовут вас лжецом и предателем. Если хотите в этом убедиться, то поезжайте в Сталинград, поднимитесь на Мамаев курган и посмотрите на непрерывный поток людей, паломников из многих стран, людей многих национальностей, идущих по лестницам, чтобы почтить память героев. И упаси вас Бог объявить, что вы — А. Солженицын!»

В действительности костяк армий Сталинградского фронта составляли не штрафники, а десантники. Это был настоящий «спецназ Сталинграда». Ещё в 1941 году были сформированы десять воздушно-десантных корпусов (ВДК), каждый численностью до 10 тыс. человек. Они были самостоятельным родом войск, подчинялись непосредственно Верховному Главнокомандующему и предназначались для высадки с воздуха и ведения самостоятельных боевых действий в тылу противника. Десантные войска комплектовались из наиболее подготовленных и закаленных красноармейцев на добровольной основе. Однако в связи с резким ухудшением обстановки на южном участке фронта ВДК были переформированы в стрелковые дивизии (постановление ГКО от 29 июля 1942 года). Они сразу получили гвардейские звания и номера с 32-го по 41-й. Восемь из них были направлены под Сталинград, в том числе и упоминавшиеся выше дивизии Родимцева, Батюка, Гурьева и Жолудева.

Личный состав этих дивизий долгое время продолжал носить форму ВДВ. У многих командиров были куртки с меховыми воротниками вместо шинелей и унты вместо валенок. Все гвардейцы, включая офицеров, продолжали носить финки, предназначенные для использования в качестве «стропорезов».

Именно десантники цементировали ряды защитников Сталинграда, и среди них был мой дед — Ведяев Андрей Дмитриевич. Дед «несмотря на его взрывной характер и вольности… не был замечен ни в каких нарушениях дисциплины, — пишет о нем мой отец. — Видимо, он умел владеть собой, был смел и находчив, хорошо знал и любил службу, находил в ней удовлетворение. Решили, что в тыл противника Ведяева Андрея Дмитриевича в интересах дела нужно направить командиром роты, и назначили его на эту должность».

В молодости дед Андрей был среднего роста, имел черные волнистые волосы, брови чёрные, глаза голубые, подбородок волевой, взгляд внимательный. Ходил всегда с поднятой головой и имел привычку улыбаться. Он с детства отличался твёрдым характером, упорством. У него было неполное среднее образование (семилетка), что в то время на селе встречалось не так часто. Поэтому Андрей знал себе цену, но никогда не проявлял хвастовства. Однако он не переносил даже намеков на оскорбление или унижение. Вместе с братьями главенствовал в драках, и большинство парней села подчинялись им.

В декабре 1939 года, когда началась война с Финляндией, дед Андрей был мобилизован и в марте 1940 года назначен командиром отделения 17-го Елецкого полка 9-й армии (командующий Василий Иванович Чуйков), которая сражалась в Северной Карелии. В июле он становится старшиной роты и возвращается домой в августе 1940 года в военной форме. Когда началась Великая Отечественная война и объявили мобилизацию, дед Андрей был в командировке. В его трудовой книжке стоит отметка: «26 октября 1941 года. Уволен в связи с уходом в РККА». Это последняя запись. Ему было 29 лет.

С октября 1941 года по август 1942 года Ведяев Андрей Дмитриевич проходил службу в составе 21-й воздушно-десантной бригады 9-го воздушно-десантного корпуса. В основном 9-й ВДК был сформирован в Саратовской области (командир генерал-майор И.С. Безуглов). Там же личный состав прошел интенсивную специальную подготовку (стрельба из различных видов оружия, прыжки с парашютом, ходьба на лыжах, марш-броски на 50 км, ведение ближнего боя, маскировка), которая была продолжена в начале декабря 1941 года в городе Киржач Ивановской (ныне Владимирской) области. С приходом нового командира корпуса полковника Михаила Ивановича Денисенко интенсивность десантной подготовки еще больше возросла. За это время дед Андрей окончил офицерские курсы при 9-м ВДК и в январе 1942 года был назначен командиром парашютного взвода. В июле он был назначен командиром 2-й стрелково-парашютной роты 4-го парашютно-десантного батальона 21-й ВДБ. Десантники сбрасывались с самолетов для локализации и захвата немецкого десанта в районе Вологды, а также в других районах.

После выхода упоминавшегося выше постановления ГКО, с 1 по 5 августа 1942 года 9-й ВДК был переформирован в 36-ю гвардейскую стрелковую дивизию (сд). На базе 21-й бригады был создан 106-й гвардейский стрелковый полк, в 3-м батальоне которого сражался мой дед. Дивизия занимала самые ответственные участки обороны в составе 64-й и 57-й армий Юго-Восточного фронта, прикрывавших Сталинград с юга.

13 сентября немцы начали штурм Сталинграда. Они ворвались на Мамаев курган. На стыке 62-й и 64-й армий в районе Верхней Ельшанки противник 14 сентября прорвался в поселок Купоросное и устремился к Волге. В этот критический момент обороны командующий Сталинградским фронтом генерал-полковник Андрей Иванович Ерёменко снимает десантников 36-й гвардейской сд с рубежей обороны в районе Ивановки и бросает их в район Купоросного с задачей отбросить прорвавшегося противника. Первыми с ходу в бой вступили батальоны 106-го гвардейского сп. К утру 15 сентября им удалось достичь Купоросной балки. Части 3-го батальона, в котором сражался мой дед Андрей, выбили немцев из Глубокого оврага. В оперативной сводке Генштаба РККА № 259 за 16 сентября говорится: «К 16.00 15 сентября 36 гв. сд правофланговыми частями наступала на Купоросное. Бои шли на южной окраине Купоросной балки». Попеременно поднимались в атаку то наши, то немецкие роты. Но ни тем, ни другим не удавалось продвинуться хотя бы на полсотни метров. Во время этого боя во второй половине дня гвардии младший лейтенант Ведяев Андрей Дмитриевич был ранен. Он провоевал под Сталинградом больше месяца, что по сталинградским меркам немало.

И без кожуха

Из сталинградских квартир

Бил «максим»,

И Родимцев ощупывал лед.

И тогда

еле слышно

сказал

командир:

— Коммунисты, вперед!.. Коммунисты, вперед!

Мы сорвали штандарты

Фашистских держав,

Целовали гвардейских дивизий шелка

И, древко

Узловатыми пальцами сжав,

Возле Ленина

В мае

Прошли у древка…

Александр Ильич Родимцев, о котором выше упомянул в своем замечательном стихотворении 1947 года Александр Межиров, свою первую Звезду Героя Советского Союза за № 45 получил еще за Испанию. В Сталинграде генерал-майор Родимцев, уроженец Оренбургских степей, командовал 13-й гвардейской стрелковой дивизией, созданной на базе десантников 3-го ВДК. Я горжусь дружбой с его сыном Ильей Александровичем Родимцевым, который два года назад написал книгу о своем отце «Генерал Родимцев. Прошедший три войны» и подарил ее мне с надписью: «Уважаемому Андрею Юрьевичу с искренним уважением и пожеланием всего самого доброго. От автора И. Родимцева». Мы не раз бывали вместе на родине маршала Чуйкова — в посёлке Серебряные Пруды, где Илья Александрович рассказывал: «В семье Родимцевых имя Чуйкова всегда произносилось с особой любовью. Первый раз Василий Иванович и мой отец встретились в Сталинграде. В ночь на 15 сентября 1942 года 13-я гвардейская дивизия, которой командовал мой отец, переправилась в горящий Сталинград. Первые полутора суток мой отец даже не мог добраться до штаба 62-й армии, потому что немцы были у самой Волги. Бойцы сразу вступили в бой, чтобы вытеснить немцев из центра города и обеспечить переправу дальнейших частей. К вечеру 15 сентября в штабе 62-й армии вблизи Мамаева кургана Родимцев доложил Чуйкову, что прибыл со своей дивизией. Василий Иванович спросил: “Вы поняли обстановку в Сталинграде? Что собираетесь делать?” Мой отец ответил: “Я коммунист и из Сталинграда не уйду”. После войны мой отец много раз встречался с Василием Ивановичем Чуйковым, их дружба сохранилась на всю жизнь. Когда в 1977 году отца не стало, Василий Иванович приезжал к нам в семью, вспоминал Сталинград и произнес такие слова: “Трудно сказать, чем бы всё это закончилось, если бы не 13-я дивизия, которая в последние часы спасла город”. Все участники Сталинградской битвы вспоминают, что их командующий, их комдивы всегда были среди них: они их видели на переправе, в развалинах домов, которые защищали, в своих окопах. Впоследствии фельдмаршал Паулюс спросил у Чуйкова: “Господин генерал, а где находился ваш командный пункт?” — Чуйков ответил: “На Мамаевом кургане”. — Паулюс помолчал и сказал: “Вы знаете, разведка мне докладывала, но я ей не поверил”».

Зато немцы поверили советской разведке, которая в ходе чекистской операции «Монастырь», которой руководил Павел Анатольевич Судоплатов, передала в абвер дезинформацию о том, что Красная Армия перейдет в наступление не под Сталинградом, а под Ржевом. Её передал внедренный в абвер агент «Гейне», заброшенный затем немцами в Москву под псевдонимом «Макс». По легенде, разработанной чекистами, в Москве он был зачислен в Генштаб офицером связи. В своих воспоминаниях начальник 4-го Управления НКВД СССР Павел Анатольевич Судоплатов пишет: «4 ноября 1942 года “Гейне” — “Макс” сообщил, что Красная Армия нанесёт немцам удар 15 ноября не под Сталинградом, а на Северном Кавказе и под Ржевом. Немцы ждали удара под Ржевом и отразили его. Зато окружение группировки Паулюса под Сталинградом явилось для них полной неожиданностью».

Заместителем Судоплатова был мастер закордонных спецопераций, впоследствии также генерал Наум Эйтингон, который, как и Чуйков, в середине 20-х годов окончил Восточный факультет Военной академии и в 1927–1929 годах был резидентом ИНО (внешней разведки) ОГПУ в Харбине. При этом в те же годы в Харбине по линии IV (разведывательного) Управления Штаба РККА находился и Василий Чуйков. В 1928 году в Харбине у него родилась дочь Нинель, которую буквально несколько дней назад поздравил с 90-летием Владимир Владимирович Путин и подарил ей роскошный сервиз. В книге «На предельной высоте», которую написали сын и дочь генерала Эйтингона, приводится уникальное фото, сделанное в Харбине. На фото трое играют в шахматы. Двое из них — Чуйков и Эйтингон.

В тот период в задачу советских резидентур в Китае входила военная помощь китайской компартии, в том числе и поставками оружия, поскольку к осени 1927 года главнокомандующий китайской армией Чан Кайши совершил контрреволюционный переворот. «По роду своей деятельности я много ездил по стране, — пишет будущий маршал Чуйков в своей книге “Миссия в Китае”. — Я исколесил почти весь Северный и Южный Китай, научился довольно бегло говорить по-китайски». Этот факт использован в культовом советском фильме «Офицеры».

Работая с нелегальных позиций под фамилией Карпов, Чуйков взаимодействует с группой агентов-боевиков Христофора Салныня. Советником по разведке в группе был болгарин Иван («Ванко») Винаров, после войны ставший министром Народной Республики Болгария. 4 июня 1928 года Эйтингон и группа Салныня взорвали поезд, в котором ехал прояпонский диктатор Северного Китая и Маньчжурии Чжан Цзолинь (так называемый Хуангутуньский инцидент).

В 1928 году Чан Кайши удалось объединить под своей властью весь Китай и укрепить свое влияние в Маньчжурии. 27 мая 1929 года китайская полиция разгромила советское генконсульство в Харбине, арестовав 80 человек и захватив документацию. Чуйков кружным путём через Японию возвратился во Владивосток и был направлен в Хабаровск, где формировалась Особая Дальневосточная армия для отражения агрессии китайцев, поддерживаемых русскими белоэмигрантами и западными державами. «Нас, владеющих китайским языком и знающих обстановку в Китае, прикомандировали к штабу армии», — пишет Чуйков. Во время ликвидации конфликта на КВЖД он находился рядом с командующим армией Василием Константиновичем Блюхером и стал начальником 1-го (разведывательного) Отдела штаба армии. Группа Салныня и Винарова также принимала участие в разведывательно-диверсионных операциях против китайцев.

Эйтингон под именем «генерал Котов» побывал в Испании в качестве заместителя резидента НКВД по партизанским операциям, включая диверсии на железных дорогах, а в 1940 году руководил операций «Утка» по ликвидации Льва Троцкого. В 1941 году он стал заместителем Судоплатова и вместе с Ванко Винаровым отправился в Турцию для ликвидации немецкого посла фон Папена. Чуйков в том же году был направлен в Китай главным военным советником генералиссимуса Чан Кайши с задачей организовать единый фронт против Японии. В результате всех этих действий ни Турция, ни Япония не осмелились напасть на СССР.

Внук Василия Ивановича Чуйкова — Николай Владимирович — в настоящее время является руководителем Международной комиссии Российского союза ветеранов, в которой работаю и я. Мы часто обсуждаем с ним развитие российско-китайских связей в свете совместной борьбы против фашизма и милитаризма. «Когда я ездил на Тайвань, — рассказывает Николай Владимирович, — у меня особый интерес вызывал их архив. До этого я пытался найти хоть что-то о Чуйкове в Нанкине и Чунцине. Но там ничего нет. А президент Тайваня передал мне ежедневник Чан Кайши за 1941–1942 год. Его записи подтверждают, что Чуйков действительно жёстко давил на Чан Кайши и Мао Цзэдуна, чтобы они объединились против Японии, а не занимались междоусобицей». Вот, например, запись от 30 июня 1941 года:

Вечером пригласил главного советника СССР Чуйкова для обсуждения войны между Германией и СССР. Сначала справился о здоровье и положении на фронтах, потом сказал, что Россия сначала должна вместе с Китаем воевать против японцев на востоке, а потом всей силой на западе воевать с немцами… В заключение попросил передать правительству СССР, что Китай окажет ему всемерную поддержку.

16 января 1942 года

Утром вернулся в Чунцин и встретился с главным военным советником и военным атташе СССР Чуйковым.

Чуйков: Сегодня получил информацию, что верховное командование противника для осуществления плана наступления на юг решило собрать на островах в Южно-Китайском море 17 дивизий и полков, много ВВС и ВМС. Боюсь, противник распространяет такую информацию не для того, чтобы идти на юг… а собирается наступать на Центральный и Северный Китай. К тому же позавчера самолёты противника незаметно напали на провинцию Сычуань. Их цель — определить дислокацию китайской армии во внутренних провинциях, а не ее бомбардировки.

Чан Кайши: Я думаю, что весной враг начнет наступление на Центральный и Северный Китай.

Чуйков: Вчера я узнал, что были столкновения между Вашими войсками. Что происходит? Мне необходимо доложить нашему генералиссимусу.

Чан Кайши: В этом деле ещё нужно разобраться.

Чуйков: Когда я уезжал, наш генералиссимус сказал мне, что я должен поддерживать Председателя Чан Кайши. Сейчас Вашей стране угрожают японцы. Армия должна сплотиться под Вашим руководством. Никакие внутренние конфликты недопустимы… Я слышал, что в конфликте участвуют 70 000 человек. Обе стороны несут потери, в плен взяты командующий армией и начальник штаба. Прошу Вас как можно быстрее послать людей и разобраться на месте.

Чан Кайши: Как только я получу доклад с фронта, я отправлю к Вам человека.

Чуйков: Большое спасибо за сегодняшнюю встречу и беседу. Желаю Вам здоровья. И надеюсь, что армия и народ сплотятся под Вашим мудрым руководством и окажут сопротивление японским агрессорам.

Чан Кайши: Желаю Вам здоровья!»

«Проблема была в том, — продолжает Николай Владимирович, — что Мао не выполнял распоряжения главнокомандующего — Чан Кайши. Мне кажется, Чан Кайши это надоело, и по колонне 4-й армии, составлявшей основу Красной Армии Китая, был нанесен удар. Ее командующего Е Тина отправили в тюрьму, 10 тыс. коммунистов расстреляли. Мао собирался принять ответные меры. Эти события ставили миссию Чуйкова под угрозу. Он приехал к Чан Кайши — тот разводит плечами, мол, таких приказов не отдавал. Тогда дед пытался выяснить данный вопрос у начальника Генерального штаба. Характер у Чуйкова был взрывной, и в разговоре на повышенных тонах он запустил в него дворцовой вазой, припугнув, что если подобное повторится, то никакой помощи от СССР больше не будет. Угрозы сработали — Чан Кайши напугался, что мы уберем всех военных советников и прекратим военно-техническую помощь. Дед также сумел связаться с Георгием Димитровым, и тот по линии Коминтерна надавил на Мао. В итоге Чуйков разрулил эту ситуацию. Вернувшись из Китая, он отрапортовал Сталину, что задание выполнено: удалось объединить усилия КПК и Гоминьдана, 4-й и 8-й армий. Именно поэтому японцы не напали на нас, а начали бомбить Пёрл-Харбор. А вот если бы японцы вторглись в СССР, причем на уровне Сибири и Урала, куда мы эвакуировали промышленность — это был бы кошмар.

— Николай Владимирович, а в чем заключались особенности тактики Чуйкова в Сталинграде?

— Чуйков, будучи профессиональным разведчиком, заметил, что немцы атакуют достаточно шаблонно. При этом схема их наступления была четко отработана. Вначале поднимается авиация, начинает бомбить. Затем включается артиллерия, причем работает в основном по первому эшелону, а не по второму. Начинают движение танки, под их прикрытием идет пехота. Но если эту схему сломать — их атака захлёбывается. Дед обратил внимание, что там, где наши окопы подходили близко к немецким, немцы не бомбили. А их главным козырем была авиация. Идея Чуйкова была простая — сократить расстояние до 50 м, до броска гранаты. Тем самым выбивали главный козырь — авиацию и артиллерию. Задача была — всё время держать это расстояние, впиявиться в немцев. А далее использование мелких разведывательно-диверсионных групп (РДГ), захват и удержание отдельных зданий — таких, как, например, «Дом Павлова». Немцы ведь ворвались в город на кураже, шли танковыми колоннами чуть не с губными гармошками. А им бах! первую машину, бах! последнюю — и давай расстреливать, жечь коктейлями Молотова. Как недавно чеченцы в Грозном. И обязательно контратаковать, вести активную оборону. Дед понял, что немцы больше всего не любят рукопашный бой и ночной бой. Они люди комфортные — воевали с рассвета, как положено. Они днем давят нас к Волге — а мы им ночью контратаку, и фактически отбрасываем на исходные позиции или еще дальше. То есть получались своего рода качели. Отдельно снайперы. Я еще в военном училище учился по Боевому уставу, который Чуйков разработал. Там четко прописаны действия этих мелких РДГ. Им отдается приказ — наступать. Ты идешь перебежками, два бойца секторы обстрела берут, чтобы тебя прикрывать. Ты подбежал к дверям — сначала туда летит граната, потом очередь, потом перебежка. И снова — граната, очередь, перебежка.

— Впоследствии эту тактику использовал спецназ КГБ СССР — например, группы «Зенит» и «Гром» при взятии дворца Амина в Кабуле, а затем легендарный «Вымпел».

— Не случайно дедушку в 1970 году наградили высшей ведомственной наградой КГБ СССР — знаком «Почётный сотрудник госбезопасности».

— Но за Сталинград ни Чуйков, ни Родимцев Звезду Героя не получили — дважды Героями Советского Союза они стали уже позднее…

— Дед всегда говорил, что каждый, прошедший Сталинград — это герой. Поэтому Жуков и взял Чуйкова к себе — ведь 8-ю гвардейскую армию перебросили в состав 1-го Белорусского фронта аж с юга Украины и из Молдавии. Потому что ему нужен был такой человек, солдаты которого мастерски могли брать бастионы, «генерал-штурм».

— Да и сам Василий Иванович являл собой образец мужества и стойкости, ни разу не покинув Сталинград и не уйдя на левый берег.

— Бывало даже, что молотит артиллерия, прибегают в штаб: «Товарищ командующий, немцы прорвались там-то». А он сидит спокойно и в шахматы играет со своим адъютантом. Он ведь обстановку представляет: «Прорвались?» И дает команду ввести такой-то батальон. Или передислоцировать часть полка, развернуть огонь артиллерии. При этом никакого испуга, никакой суеты. За 200 дней он мылся только частями. Один раз вышел на берег Волги, чтобы поехать в баню, видит — солдаты смотрят. Развернулся — и назад, чтобы кто чего не подумал. Вообще, я не знаю, как дед смог удержать Сталинград. В то время предложи кому на его место поехать — не очень-то бы и согласились. Потому что, считай, обрекаешь себя на верную смерть. Есть все-таки доля чуда, что он сумел там и выжить, и удержаться».

27 июля 1981 года Василий Иванович Чуйков написал письмо в ЦК КПСС:

«Чувствуя приближение конца жизни, я в полном сознании обращаюсь с просьбой: после моей смерти прах похороните на Мамаевом кургане в Сталинграде… С того места слышится рёв волжских вод, залпы орудий и боль сталинградских руин, там захоронены тысячи бойцов, которыми я командовал…»

Высший шпионаж

Простите солдатам последний грех,

И в памяти не храня,

Печальных не ставьте над нами вех.

Какое мне дело

До вас до всех?

А вам до меня!

Марк Соболь

До середины 1990-х годов имя генерала Эйтингона было известно лишь узкому кругу профессионалов. В открытой печати оно впервые прозвучало в январе 1989 года в «Литературной газете» (№ 1 от 4 января 1989 г.) в связи с операцией по ликвидации Льва Троцкого.

Как сказано в Книге Екклесиаста: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру».

Сейчас мы очень близки к войне, потому что все последние десятилетия бездумно разбрасывали камни, собранные в советское время в виде единой могучей семьи народов, имеющей братьев по всему земному шару. Да, это стоило немалых усилий — порой даже не хватало колбасы, чтобы отдать последнее какому-нибудь дружественному режиму в Африке или вложиться в радиоэлектронный центр в Лурдесе на Кубе, который отслеживал каждый вздох дяди Сэма. Но главное — это международная солидарность трудящихся, без которой вряд ли была бы возможна Победа. Поэтому Сталин, когда увидел, как троцкисты раскололи рабочее движение и единый антифашистский фронт в Испании, во имя единства левых сил принял решение ликвидировать Троцкого, который натравливал интернациональное движение против Советского Союза, который его мало интересовал — ему нужна была «перманентная» революция, мировой пожар. И если бы Эйтингону не удалось выполнить приказ Сталина, то в 1945 году западным союзникам ввиду наступления Красной Армии в Европе много проще было бы не моргнув глазом заключить новый альянс с Германией и уже вместе обрушиться на Москву. Но их в значительной степени удерживал от этого шага страх перед симпатией трудящихся мира к советским людям. А был бы жив Троцкий — все могло бы быть иначе. И вот сегодня, в опустошенной троцкистами Хрущёвым и Горбачёвым России, снова нужно собирать камни.

То, что Судоплатов и Эйтингон оказались во Владимирском централе именно по причине личной мести Хрущёва, не вызывает никакого сомнения. К так называемому делу Берии они притянуты за уши. В своем письме, посланном в Президиум XXIII съезда КПСС (1966), Судоплатов пишет: «Суд и прокурор записали в обв. заключении и суд. приговоре, что “кадры Особ. Группы состояли из особо-доверенных и преданных Берии людей”. Нелепость такого голословного утверждения приговора очевидна. В Особ. Группе не было случаев ни перехода на сторону противника, ни сдачи в плен. В приговоре также записано, будто Особ. Группа занималась похищением и уничтожением неугодных Берии людей. Это тоже неверно. Личных заданий Особ. Группа не получала и не выполняла. Отряд Особ. Группы, под командованием полковника Д. Медведева, в 1941 г., в оккупированном немцами районе, похитил их ставленника б. русского князя Львова (сын б. премьер-министра России). На самолете, который мы Медведеву послали, Львов был доставлен в Москву и передан правосудию. В оккупированном немцами гор. Ровно мы похитили и позже уничтожили генерал-майора немецкой армии Ильгена. Эту операцию провел наш легендарный разведчик Н.И. Кузнецов. Я могу без конца приводить такого рода примеры борьбы Особ. Группы НКВД СССР против врагов партии и советск. государства. Особая Группа при наркоме существовала до осени 1941 года, затем в связи с расширением объема работы, была реорганизована во 2-й Отдел НКВД СССР, а потом, в 1942 году в Четвертое Управление НКВД — НКГБ СССР во главе со мной и моим заместителем Эйтингоном. Партия и Правительство положительно оценило нашу работу. Я и Эйтингон получили ордена Суворова».

В 1975 году в письме на имя Председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова Эйтингон писал: «К Вам обращается бывший работник органов государственной безопасности и бывший член КПСС с 1919 г. Эйтингон Н.И. <…> С 1925 г. почти до самого начала Отечественной войны я работал нелегально за рубежом в качестве резидента ИНО и вел разведывательную и активную работу в ряде стран Европы, Дальнего Востока, Ближнего Востока и в Латинской Америке. За это время не было почти ни одной крупной акции чекистских органов за границей, в которой я бы ни принимал того или иного участия, будь то в качестве организатора и исполнителя или консультанта и помощника, в частности, в 1938 г., по указанию Центра я выезжал из Испании, где в то время работал, во Францию, чтобы обеспечить безопасность отъезда в СССР, после блестящего личного выполнения задания тов. Судоплатова П.А.».

Когда в годы разгула демократии в России были широко распахнуты двери архивов, туда в поисках компромата на советских лидеров и руководителей советских спецслужб устремились толпы не то историков, не то истериков — тем более что новые российские власти первым делом реабилитировали… Троцкого! Это произошло 21 мая 1992 года по запросу НИЦ «Мемориал» (весной 2013 года эта организация была признана иностранным агентом). Но недаром Феликс Эдмундович Дзержинский в свое время предупреждал: «В будущем историки обратятся к нашим архивам, но материалов, имеющихся в них, конечно, совершенно недостаточно, так как все они сводятся в громадном большинстве к показаниям лиц, привлекавшихся к ответственности, а потому зачастую весьма односторонне освещают как отдельные штрихи деятельности ВЧК — ОГПУ, так и события, относящиеся к истории революции».

Невозможно раскрыть облик чекиста, смысл той или иной чекистской операции вне исторического контекста, не прибегая к порой сложным аналитическим построениям, основанным на воспоминаниях и свидетельствах как самих участников тех событий, так и их родственников, знакомых и коллег. Это тем более актуально в наши дни, когда выявлена массовая фальсификация и подмена архивных материалов, тенденциозная подтасовка фактов с целью опорочить не только органы госбезопасности, но и весь советский строй, сделать его «нелегитимным», то есть фактически подготовить население страны к ее утилизации.

В ответ на злобную клевету — например статью «Юность терминатора», в которой ретивый либерал с замашками фашиста восклицает: «Так каким же остается в истории Наум Эйтингон? Легендарный разведчик, мужественный боец невидимого фронта, герой Великой Отечественной, один из добытчиков секретов атомного оружия? Или жестокий авантюрист, который буквально по черепам шагал к заветной цели — властвованию над людьми?..» — необходимо помнить, что единственным достоверным материалом о своем отце на сегодняшний день обладают только дети генерала Эйтингона — Муза Малиновская и Леонид Эйтингон, издавшие в 2009 году книгу «На предельной высоте» о жизни своих родителей. «Эта жизнь, — пишут они, — вместила в себя и сложнейшие разведывательные операции, и “благодарность” правителей в виде тюремного заключения, и стойкость и веру ждавших, и награды Родины».

Нужно сказать, что Муза является душой неформального объединения потомков великих советских разведчиков, особенно после ухода Анатолия Судоплатова. Это такое же объединение, как, например, Фонд памяти полководцев Победы — может быть, не столь статусное, но не менее дружное. И пока мы есть, мы будем отстаивать светлую память о героях невидимого фронта, вклад которых в Победу до сих пор мало изучен, но от этого не менее значителен.

Наум Эйтингон родился 6 декабря 1899 года в городе Шклове Могилёвской губернии. Семья была небогатой, но весьма образованной. В числе родственников матери были братья Гранаты, издатели популярной Энциклопедии. А вот что касается пушных королей Эйтингонов, штаб-квартира которых находилась вначале в Москве и Лейпциге, а после 1933 года — в Нью-Йорке, то родство наших Эйтингонов с этим когда-то богатейшим семейством доказать пока никому не удалось, хотя такие попытки активно предпринимаются. Их очевидной целью является выстраивание конспирологической схемы Наум Эйтингон — Макс Эйтингон — Мотти Эйтингон. При этом первый, по задумке конспирологов, был исполнителем «злой воли» НКВД, второй в качестве президента Международной психоаналитической ассоциации и ближайшего сподвижника Зигмунда Фрейда обеспечивал прикрытие тайных операций чекистов за границей, а пушной король Мотти Эйтингон предоставлял необходимое финансирование, получая в награду от советской власти преференции при закупках ценной пушнины в СССР. Беда в том, что Наум Эйтингон был почти на 20 лет моложе двух других фигурантов и, как утверждают его родственники, никогда о них не слышал. С таким же успехом можно записать в одну организацию всех Ивановых. Конечно, Эйтингоны более редкая фамилия, тем более в масштабах Белоруссии — но даже если у этих семейств когда-нибудь найдутся общие корни, — это еще не значит, что они были единомышленниками. Скорее наоборот.

Наум Эйтингон, как и основоположники советской нелегальной разведки Блюмкин и Серебрянский (заместителем которого Эйтингон станет в 1931 году), начинал свою революционную деятельность в рядах левых эсеров. В 1919 году он вступил в РКП(б) и работал в профсоюзных организациях Гомеля, где тогда находился губернский центр. Выделяясь своей образованностью, он был замечен и направлен в аппарат ГубЧК.

Это было время ожесточенной борьбы молодой Советской республики с контрреволюционным отребьем. Среди последних своими зверствами и жестокостью выделялись так называемые «зелёные», то есть крестьянские и казачьи вооружённые бандформирования, в том числе махновцы и балаховцы. Лидер последних атаман Булак-Балахович обратился к главе Польши Юзефу Пилсудскому с просьбой принять его на службу для борьбы с большевиками. Одновременно он заручился поддержкой известного террориста Бориса Савинкова, который с 1919 года вёл переговоры с правительствами Антанты о помощи Белому движению, лично встречался с Пилсудским и Черчиллем.

План атамана был прост — поднять крестьянское восстание под бело-красно-белым флагом и свергнуть советскую власть в Белоруссии. На территории, занятой балаховцами, начались еврейские погромы. Только в Мозырском уезде было ограблено 20 тысяч человек, убито свыше 300, изнасиловано более 500 женщин. Всего, по данным Народного комиссариата социального обеспечения Белоруссии, от действий отрядов Балаховича пострадало около 40 тысяч человек.

Булак-Балахович был не просто бандитом, а патологическим садистом, известным, по выражению русского журналиста Львова, «нечеловеческим пристрастием к повешениям» и зоологическим антисемитизмом. Всего же, по данным З.С. Островского, «около половины городского населения Украины и Белоруссии (вся еврейская часть) была совершенно выведена из строя хозяйственной жизни, что безусловно имело весьма тяжелые последствия в государственном масштабе. <…> Число убитых на Украине и в Белоруссии за время от 1917 по 1921 г.г. включительно колеблется между 180–200 тыс. чел. <…> Уже одна цифра сирот, превышающая 300 тыс., свидетельствует о колоссальных размерах катастрофы. Общее число материально пострадавших достигает 700 тыс. человек, а сумма убытков исчисляется во многие миллиарды золотых рублей. <…> Ужас всего пережитого усугубляется тем, что весь этот кровавый кошмар свершился на глазах буржуазной Европы, перед лицом официальных представителей Антанты, которые в период Гражданской войны находились на Украине при петлюровском и деникинском правительствах и были через общественные организации прекрасно осведомлены о действительном положении дел…»

В селах, окруженных болотами и густыми лесами, искоренить бандитизм достаточно быстро не представлялось возможным. А поскольку вооруженные формирования Булак-Балаховича, Струка, Галака, Зубца и других «полевых командиров» исповедовали тактику партизанской войны, периодически уходя за кордон в Польшу, то победить их можно было лишь чекистскими методами. Поэтому вполне естественно, что хорошо зарекомендовавшие себя местные чекисты выдвигались на повышение. В списке личного состава Гомельской ГубЧК на 15 января 1921 года Наум Эйтингон уже числился исполняющим обязанности заведующего секретно-оперативным отделом (СОО), руководил разработкой начальника Минского укрепрайона, члена савинковского «Народного союза защиты родины и свободы» Александра Оттовича Опперпута, который выдал личный состав «Союза» и стал активным участником чекистской операции «Трест», в результате которой была полностью скована разведывательно-подрывная деятельность белоэмигрантских объединений на территории СССР.

20 марта 1921 года губком РКП(б) утвердил Наума Эйтингона членом коллегии ГубЧК. Так в возрасте 21 года он стал вторым по значимости чекистом Гомельской губернии. В октябре 1921 года он был тяжело ранен и в течение 4 месяцев находился на излечении.

Деятельность Эйтингона не осталась незамеченной в Центре. Председатель ВЧК Феликс Эдмундович Дзержинский, отметив волевые качества молодого чекиста, послал его на борьбу с бандитизмом в Башкирию зампредом Башкирского губотдела ГПУ. В мае 1923 года Эйтингон был вновь вызван в Москву. Он прибыл на Лубянку прямо к Железному Феликсу и получил новое назначение — в соседний кабинет.

Одновременно Эйтингон, как Блюмкин и Чуйков, приступил к учебе на Восточном отделении Военной академии имени М.В. Фрунзе, который он окончил в середине 1925 года. Уже находясь во Владимирском централе, он напишет: «В 1925 г., перед отъездом на работу в Китай (это был мой первый выезд за кордон), я вместе с бывшим в то время начальником ИНО ОГПУ тов. Трилиссером был на приеме у тов. Дзержинского. После короткого объяснения обстановки в Китае и указаний, на что следует обратить особое внимание, он сказал: “Делайте всё, что полезно революции”. И я следовал всю жизнь этому напутствию и делал всегда то, что считал полезным и нужным советской власти и партии…»

О ситуации в Китае, совместной работе с Василием Чуйковым и Ванко Винаровым, ликвидации диктатора Северного Китая и Маньчжурии Чжан Цзолиня мы писали в предыдущей главе. После того как весной 1929 года китайская полиция разгромила советское консульство в Харбине, где Эйтингон действовал под прикрытием должности вице-консула, он был отозван в Центр и вскоре оказался на турецких берегах в качестве резидента ОГПУ вместо бежавшего во Францию Георгия Агабекова, из-за предательства которого разведывательные сети, особенно в Греции, были практически уничтожены. Восстановлением их под прикрытием должности атташе и занялся Леонид Александрович Наумов — советский разведчик Наум Эйтингон.

Нужно отметить, что из Китая Эйтингон вернулся с новой женой — бывшей супругой его коллеги, Василия Михайловича Зарубина — Ольгой Наумовой и дочерью Светланой, которая родилась в 1927 году. От первого брака у Ольги Наумовой была также дочь Зоя Зарубина, впоследствии тоже сотрудница НКВД СССР, переводившая для Судоплатова материалы по атомному проекту, поступавшие из США от ее отца Василия Михайловича Зарубина и его жены Елизаветы Юльевны Зарубиной.

Следующая командировка у Эйтингона была в США, куда он выехал вместе с начальником Особой группы Яковом Серебрянским. Группа подчинялась непосредственно Председателю ОГПУ СССР Вячеславу Рудольфовичу Менжинскому и создавалась для глубокого внедрения на объекты военно-стратегического характера на случай войны — которая после прихода Гитлера к власти стала неизбежностью. Руководство ОГПУ ставило задачу по вербовке рабочих китайского и японского происхождения для подготовки диверсионных актов против Японии в американских портах. Одновременно Эйтингон занимался внедрением глубоко законспирированных агентов, в том числе из среды польских евреев. Так закладывался фундамент разведывательных сетей, которые, существуя параллельно с легальными резидентурами, на многие годы обеспечили проникновение в государственные и научные центры США.

Около трёх лет, с 1933 по 1935 год, Эйтингон возглавляет 1-е отделение ИНО ОГПУ — то есть всю нелегальную разведку. Теперь его по праву можно было назвать «король нелегалов». Немало поездивший по свету, Эйтингон хорошо чувствовал, насколько человек может вписаться в ту или иную среду. Здесь он редко ошибался и мог дать разведчику-нелегалу немало ценных советов, которые нередко спасали тому жизнь.

В 1936 году Эйтингон под именем Леона Котова прибывает в Испанию в качестве заместителя резидента НКВД СССР по партизанским операциям, включая диверсии на железных дорогах. Здесь он как заместитель советника при республиканском правительстве подружился с Эрнестом Хемингуэем, многими бойцами Интербригад, которых сплотила ненависть к фашизму. Под его началом работал Морис Коэн, будущий связной Вильяма Фишера (Рудольфа Абеля) и Конона Трофимовича Молодого (полковника Лонсдейла). В своих мемуарах Павел Анатольевич Судоплатов отмечает, что Эйтингону удалось склонить к сотрудничеству одного из лидеров фалангистов Фердинандо де Куэста. С его помощью через разведчика-нелегала Иосифа Григулевича удалось выйти на ряд чиновников в окружении Франко и принудить их к сотрудничеству с советской разведкой. Именно Котов-Эйтингон по решению республиканского правительства вывез на военно-морскую базу в Одессе весь золотой запас Испании. За эту операцию он получил орден Красного Знамени.

Но в гражданской войне наступал перелом. В июле 1938 года бежит в США, прихватив с собой кассу резидентуры в Барселоне — 60 тыс. долларов — резидент НКВД в Испании и главный советник по внутренней безопасности и контрразведке при республиканском правительстве Александр Орлов (Лейб Лазаревич Фельдбин). Главным резидентом становится Котов-Эйтингон. Руководство внешней разведки отзывает в Москву всех агентов, бывших у Орлова на связи. И хотя Эйтингон сам был в тяжелейшей ситуации, он настаивает на сохранении контактов с Кимом Филби, в то время корреспондентом лондонской газеты «Таймс», руководителем «кембриджской пятерки». Покидая Испанию в 1939 году, Эйтингон вывозит весь свой агентурно-диверсионный аппарат во Францию, а также помогает покинуть Испанию руководителям испанской компартии.

Находясь в Испании, Эйтингон своими глазами видел, что одной из причин поражения республиканцев стал троцкизм. В состав коалиционного правительства Народного фронта, наряду с коммунистами, входили троцкисты созданной в 1935 году в Барселоне партии ПОУМ — рабочей партии марксистского единства. В ее руководство входили бывшие секретари Троцкого: Андрес Нин — один из основателей партии, министр юстиции в правительстве Каталонии, и Эрвин Вольф. «Мы не ведем войну, мы делаем революцию» — один из их лозунгов. Они срывают установление в республиканской армии дисциплины, правильного централизованного построения армейских частей, подчинения их единому командованию.

В книге «Героическая Испания» (1936) говорится: «Самую гнусную и подлую роль в Испании играет в нынешней серьезной обстановке троцкизм. Недавно реакционный французский журналист Керилис, являющийся своим человеком в кругах французской полиции, сделал на страницах “Эко де Пари” сенсационное заявление о том, что, по неопровержимым данным французской полиции, так называемый IV Интернационал (троцкистский) теснейшим образом связан с гестапо и используется этим последним для разлагающей работы в рядах мирового рабочего движения. И, несомненно, всегда хорошо осведомленный Керилис не ошибается. Судебный процесс над главарями троцкистско-зиновьевской террористической шайки воочию показал всему миру, в чьих интересах, по чьим заданиям работают троцкистские выродки и кому они служат. Роль троцкистов в Испании лишь новое подтверждение того, что было вскрыто на московском процессе. В самом деле, что должны были бы делать фашистские агенты в Испании в нынешний момент напряженной борьбы народных масс против фашизма?

Они должны были бы пытаться вносить раздоры в среду организаций народного фронта. Это как раз и делают испанские троцкисты. Они пытаются проникнуть в разные организации народного фронта, чтобы натравить их одну на другую и тем самым ослабить единство борьбы испанского народа.

Фашистские агенты должны были бы сеять недоверие к правительству, чтобы ослабить оборону и открыть фронт врагу. Это и делают испанские троцкисты. <…> Сейчас, в дни героических усилий народа по отпору фашистским мятежникам, троцкистские провокаторы нападают на правительство и его мероприятия по организации обороны.

Фашистские агенты должны были бы пытаться деморализовать бойцов испанской революции нападками на СССР, попытаться дискредитировать его в глазах испанского народа. Но это и делают троцкистские провокаторы.

Фашистские агенты должны были бы выдвигать такие лозунги и провоцировать так движение, чтобы немецкий фашизм мог оправдать свое вмешательство. Троцкисты и это делают. “Неверно, что наши бойцы ведут борьбу за существование демократической республики”, — заявляет троцкистский орган в Барселоне “Ла Баталья”. А германские и итальянские фашисты, английские консерваторы поднимают эти заявления на щит, доказывая, что в Испании речь идет о борьбе не демократии с фашизмом, а пролетариата с буржуазной демократией.

Таково подлинное обличье контрреволюционного троцкизма, пытающегося нанести удар в спину испанской революции и испанскому народу».

8 марта 1937 года, во время итальянского наступления на Гвадалахару, троцкисты организовывают вооруженное выступление под Валенсией, где находилось правительство Испанской республики и Генеральный штаб народной армии. 3 мая ПОУМ поднимает вооруженный мятеж в Барселоне, три дня продолжаются кровопролитные уличные бои. В конце концов 15–16 мая ПОУМ была запрещена, а в июне всех членов ее руководства арестовала испанская республиканская служба безопасности. 20 июня 1937 года группа сотрудников НКВД под руководством резидента НКВД в Испании Орлова при участии Иосифа Ромуальдовича Григулевича похищает из тюрьмы и спустя два дня ликвидирует лидера ПОУМ Андреу Нина (операция «Николай»), а также Эрвина Вольфа и ряд других руководителей. Позднее за шпионаж в пользу Франко были казнены около 500 троцкистов из состава интербригад. Руководил этими процессами представитель Исполкома Коминтерна от Франции — Андре Марти.

Для советского руководства действия троцкистов в Испании явились как бы наглядной иллюстрацией того, что могло бы случиться и в нашей стране, если бы война против нее уже началась и «пятая колонна» оживилась — что, как мы теперь знаем, в 1937 году фактически уже и происходило.

Ведь еще в 1934 году видный троцкист Карл Радек в беседе с рейхсляйтером Союза германского Востока, хорошо знакомым нам по предыдущим главам Теодором Оберлендером и гауляйтером Восточной Пруссии Эрихом Кохом в ходе конфиденциальной беседы обсуждали вопросы организации антисоветского военного переворота в СССР, в том числе и в условиях войны, включая и ситуацию искусственно организованного военного поражения СССР. В ходе Третьего московского процесса по бухаринско-троцкистскому блоку в марте 1938 года Бухарин показал, что организация преследовала реставрацию капиталистических отношений в СССР «в частности, при помощи войны, которая стояла прогностически в перспективе… на условиях расчленения СССР». Уже в начале 1930-х годов сложился «контактный блок», управляемый внутри страны Бухариным, Пятаковым, Радеком, Рыковым и Томским, а из-за границы — Троцким. Переворот сначала мыслился на волне массовых протестных выступлений внутри страны. Но когда надежда на них не сбылась, акцент переместился на «открытие границ» для иностранных интервентов, которые за помощь им посадят на власть в Кремле лидеров блока. Троцкий вел переговоры на этот счет с Третьим рейхом. Открыть фронт должна была военная группа Тухачевского. Переворот приурочивался к нападению Германии на Советский Союз. В своем последнем слове Бухарин подчеркнул: «Голая логика борьбы сопровождалась перерождением идей, перерождением нас самих, которое привело нас в лагерь, очень близкий по своим установкам к кулацкому фашизму».

Павел Анатольевич Судоплатов вспоминает: «Вход в здание Кремля, где работал Сталин, был мне знаком по прошлым встречам с ним. Мы поднялись по лестнице на второй этаж и пошли по длинному безлюдному коридору, устланному красным ковром… Нас с Берией пропустил тот же офицер охраны. <…> Сталин посуровел и, чеканя слова, словно отдавая приказ, проговорил: “Троцкий должен быть устранен в течение года, прежде чем разразится неминуемая война. Без устранения Троцкого, как показывает испанский опыт, мы не можем быть уверены, в случае нападения империалистов на Советский Союз, в поддержке наших союзников по международному коммунистическому движению. Им будет очень трудно выполнить свой интернациональный долг по дестабилизации тылов противника, развернуть партизанскую войну. У нас нет исторического опыта построения мощной индустриальной и военной державы одновременно с укреплением диктатуры пролетариата, — продолжил Сталин, и после оценки международной обстановки и предстоящей войны в Европе он перешел к вопросу, непосредственно касавшемуся меня. Мне надлежало возглавить группу боевиков для проведения операции по ликвидации Троцкого, находившегося в это время в изгнании в Мексике. <…> При этом, в случае успеха акции “партия никогда не забудет тех, кто в ней участвовал, и позаботится не только о них самих, но и обо всех членах их семей”. <…> Аудиенция закончилась, мы попрощались и вышли из кабинета. После встречи со Сталиным я был немедленно назначен заместителем начальника разведки. Мне был выделен кабинет на седьмом этаже главного здания Лубянки под номером 755 — когда-то его занимал Шпигельглас.

Через десять минут по прямому проводу мне позвонил Берия и предложил: поскольку Эйтингон — подходящая кандидатура для известного мне дела, к концу дня он ждет нас обоих с предложениями. Когда появился Эйтингон, я рассказал о замысле операции в Мексике. Ему отводилась в ней ведущая роль. Он согласился без малейших колебаний. Эйтингон был идеальной фигурой для того, чтобы возглавить специальную нелегальную резидентуру в США и Мексике. Подобраться к Троцкому можно было только через нашу агентуру, осевшую в Мексике после окончания войны в Испании. Никто лучше его не знал этих людей. Работая вместе, мы стали близкими друзьями. Приказ о ликвидации Троцкого не удивил ни его, ни меня: уже больше десяти лет ОГПУ-НКВД вели против Троцкого и его организации настоящую войну».

Разговор этот происходил не позднее марта 1939 года. Во исполнение приказа Сталина 9 июля 1939 года был доложен план агентурно-оперативных мероприятий по делу «Утка», в ходе которого агент Рамон Меркадер, завербованный резидентурой НКВД в Испании, которого с Эйтингоном связывала настоящая дружба, рано утром 20 августа 1940 года в Мексике на вилле в Койокане нанес Троцкому удар ледорубом. Эйтингон, как было условлено, дожидался Меркадера снаружи виллы в своей машине с работающим двигателем. Однако в момент удара Троцкий повернулся и был только ранен. Он громко завопил, зовя на помощь. Ворвавшиеся в комнату охранники сбили Меркадера с ног. Поняв, что тому не уйти, Эйтингон был вынужден уехать. Троцкий умер на следующий день, а Эйтингон покинул Мексику, добрался до Кубы и только спустя шесть месяцев оказался в Москве.

На выполнение операции «Утка» ушло два года. Сталин высоко оценил заслуги всех участников операции и поддержал предложение Берии об их награждении высшими орденами Советского Союза. Отмечая награды 17 июня 1941 года в номере гостиницы «Москва», Эйтингон сказал Судоплатову: «То, что происходит на границе, не провокация, а война».

В своей книге «Разведка и Кремль» Павел Анатольевич Судоплатов вспоминает, что в тот же день 17 июня из Кремля вернулись народный комиссар госбезопасности Всеволод Николаевич Меркулов и начальник внешней разведки Павел Михайлович Фитин — оба чем-то встревоженные. «В тот же день, — пишет далее Судоплатов, — Берия, вызвав меня к себе, отдал приказ об организации особой группы из числа сотрудников разведки в его непосредственном подчинении. Она должна была осуществлять разведывательно-диверсионные акции в случае войны».

По предложению Судоплатова его заместителем был назначен Эйтингон, имевший опыт боевых действий в Испании и ставший связующим звеном между группой и военным командованием. «Вместе с ним мы составляли планы уничтожения складов с горючим, снабжавших горючим немецкие моторизованные танковые части, которые уже начали сосредоточиваться у наших границ», — пишет Судоплатов.

20 июня состоялся разговор Эйтингона с командующим Западным Особым военным округом генералом армии Павловым, с которым он был знаком по Испании. Однако, со слов Эйтингона, Павлова вообще не беспокоила ситуация на границе. Командующий не видел смысла в дезорганизации тыла противника и заявил, что никаких проблем не возникнет, даже если немцам удастся вначале захватить инициативу на границе, поскольку у него достаточно сил в резерве…

В оперативном подчинении Особой группы находилась отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН) — спецназ НКВД. Формированием парашютно-десантного подразделения в составе ОМСБОН занималась Муза Малиновская, рекордсменка мира по прыжкам с парашютом. Вскоре она была вызвана в кабинет Эйтингона на Лубянку. Своей дочери, тоже Музе, она рассказывала, что была буквально поражена организаторскими способностями сидящего за столом майора госбезопасности. Постоянно звонил телефон — их на приставном столике стояло пять или шесть. Хозяин кабинета безошибочно снимал нужную трубку и разговаривал по-английски. Снимал другую — разговаривал по-испански, третью — по-французски…

Вскоре Муза выезжает вместе с Эйтингоном в Турцию для проведения акции в отношении немецкого посла фон Папена, который настойчиво пытался вовлечь Турцию в войну против СССР на стороне Германии. 24 февраля 1942 года в 10 часов утра на главной улице Анкары прогремел взрыв, в результате которого в 18 метрах от германского посла и его жены был буквально разорван на куски несущий взрывное устройство человек. На месте взрыва удалось обнаружить лишь висевший на дереве ботинок. По отметке на его подошве полиция вышла на гостиницу, а оттуда — на советское генконсульство, которое было немедленно оцеплено. Двое из его сотрудников (один из них Георгий Иванович Мордвинов, псевдоним «Павлов») были арестованы и предстали перед судом (в 1944 году их выпустили из тюрьмы и они вернулись в Москву). Другие участники операции разными путями покидали Турцию. Во второй группе выехала и Муза Малиновская. С Эйтингоном они вновь увиделись лишь через полгода и стали мужем и женой.

Работая инструктором по парашютной подготовке бойцов ОМСБОН, Муза занималась именно с теми бойцами, которых направляли в партизанские отряды. Она сама нередко сопровождала группу парашютистов до места выброски, командовала десантированием и тем же самолетом возвращалась на базу. Осенью 1942 года выяснилось, что Муза беременна. Ей нельзя было прыгать, но перегрузки уже сделали свое дело: беременность была неудачной. На память о том времени у Музы осталась справка, в которой говорится, что она действительно состояла на службе в воинском соединении с 8 июля 1941 года по 23 сентября 1942 года и уволена в связи с реорганизацией части, и что «за время службы в части аварий и несчастных случаев у нее не было». Всего за это время Муза Малиновская подготовила около 1200 парашютистов-десантников.

Наум Эйтингон в должности заместителя начальника 4-го Управления НКВД СССР, в ведении которого была вся зафронтовая разведка, участвовал в десятках сложнейших операций, таких как «Монастырь» и «Березино». 25 октября 1943 года Муза родила генерал-майору Эйтингону сына, которого назвали тем же именем, под которым был известен его отец — Леонид. Главный специалист НКВД по взрывным устройствам Александр Тимашков, изготовивший, в частности, знаменитую «коробку конфет» для Коновальца, принёс счастливым родителям самодельную погремушку, а детское одеяло подарил Михаил Маклярский — начальник 3-го отдела 4-го Управления НКВД. После войны Маклярский напишет сценарий к знаменитому фильму «Подвиг разведчика».

В 1944 году для разведывательного обеспечения работ по Атомному проекту был создан Отдел «С», который возглавили генералы Судоплатов и Эйтингон. Одним из источников информации была нелегальная сеть агентов, заложенная Эйтингоном и Григулевичем в США в 1939–1940 годах во время подготовки операции «Утка» по ликвидации Троцкого в Мексике. Тогда Эйтингону было предоставлено чрезвычайное право вербовать агентов без санкции Центра, используя родственные связи. В частности, на имя Григулевича была оформлена аптека в Санта-Фе (Нью-Мексико) — по иронии судьбы, буквально в нескольких десятках километров от возникшего здесь впоследствии ядерного центра. В 1943 году резидентом в Мехико был назначен Лев Петрович Василевский, хорошо знакомый с действующими в Санта-Фе нелегалами, так как он сам был участником операции «Утка». Три человека копировали наиболее важные документы в Лос-Аламосе, получая к ним доступ через Оппенгеймера, Ферми и Вайскопфа. Затем, минуя резидентуру в Нью-Йорке, материалы через аптеку в Санта-Фе пересылались с курьером в Мексику, и далее — в Москву. При этом генеральный конструктор советской атомной бомбы, академик Юлий Борисович Харитон и генерал-майор госбезопасности Наум Исаакович Эйтингон являются, как уже говорилось выше, троюродными братьями.

Именно Эйтингон в 1947 году занимался подготовкой для работы в США по линии атомной разведки знаменитого нелегала и своего подчиненного по 4-му Управлению НКВД Вильяма Генриховича Фишера, назвавшегося после своего ареста Рудольфом Абелем. Эта операция завершилась так же, как и фильм «Мёртвый сезон»: 10 февраля 1962 года будущий начальник Управления «С» (нелегальная разведка) КГБ СССР Юрий Иванович Дроздов лично встречал измождённого американской тюрьмой Рудольфа Абеля, которого обменяли на осужденного в Советском Союзе американского летчика Фрэнсиса Гэри Пауэрса, на мосту Глинике на границе между Западным и Восточным Берлином…

В том же 1947 году у Эйтингона родилась дочь, которую назвали так же, как и маму — Музой. В редкие свободные минуты он любил ходить на прогулки с детьми в военной форме — ему нравилось, что они гордятся отцом. Только в такое время он позволял себе блеснуть генеральским мундиром и орденской колодкой — во всём остальном он был предельно скромен и требовал того же от всех членов семьи. У него никогда не было никаких сбережений, и даже скромная обстановка в квартире была казённой.

Когда Эйтингон был арестован первый раз в 1951 году — он как раз вернулся из Прибалтики, где руководил операциями по уничтожению бандформирований «лесных братьев», — в квартиру пришли с обыском. Жену спросили:

— Дача есть?

— Нет, — ответили она.

— А машина?

— Тоже нет, — прозвучал ответ.

Пришельцы осмотрели комнату и с удивлением обнаружили на многих вещах инвентарные бирки: «Вот так генерал…» Они пожали плечами, забрали охотничье ружьё, еще какие-то мелочи и ушли, довольно пренебрежительно взглянув на детей.

После ареста семья оказалась в безвыходном положении. Жена и дети остались без средств к существованию. Но хуже всего было то, что Муза опасалась, что арестуют и её, а маленьких Леонида и Музу отправят в разные детские дома, поменяв им имя и фамилию. Мама боялась, что совсем маленькая девочка потеряется, и найти её уже не удастся. Поэтому она писала тушью имя и фамилию маленькой Музы на ленточках и вшивала эти ленточки в детское бельё.

В 1953 году, уже после военного переворота и убийства Берии, генерал сидел на кухне и пил чай. Когда раздался звонок в дверь, он сразу понял, что за ним пришли. Он лишь сказал пришедшим: «Оружие под подушкой», встал, оделся и вышел.

Суд состоялся только в 1957 году. Эйтингона, арестованного в 1951 году и «ошибочно и преступно» выпущенного Берией в 1953 году, приговорили к 12 годам лишения свободы. «Вы судите меня как “человека Берии”, — сказал он в своём последнем слове. — Но я не его человек. Если я чей-то, тогда считайте меня “человеком Дзержинского”. Но если быть более точным, то я человек Партии. Я выполнял её задания. И государственные. И с вами я о них говорить не буду».

Павел Анатольевич Судоплатов получил 15 лет тюрьмы. Они встретились во Владимирском централе. Сюда же Хрущёв на целых 8 лет упрятал и Василия Сталина, одного из самых популярных летчиков времен войны. Василий Сталин содержался во Владимирском централе под именем Васильева. Убили его в Казани, куда он был сослан позже… Ему предложили, как и сестре, отказаться от фамилии отца Джугашвили, на что он не согласился.

Находясь во Владимирском централе, Судоплатов и Эйтингон продолжали мыслить по-государственному и не терять времени даром. Все происшедшее с ними они расценивали как роковую ошибку. При этом они оставались профессионалами своего дела. Узнав о том, что в США идет формирование войск специального назначения «зеленые береты», они написали в ЦК о необходимости использования опыта ОМСБОН для противодействия «зеленым беретам». На основе этих рекомендаций в 1966–1969 годах была создана кузница спецназа госбезопасности — КУОС КГБ СССР, где готовили резервистов для ведения партизанских действий в тылу врага.

В 1960 году в Мексике из тюрьмы освободили Рамона Меркадера. В Москве ему вручили Звезду Героя Советского Союза. Вместе с Долорес Ибаррури он тут же стал добиваться освобождения Судоплатова и Эйтингона, но безрезультатно. Эйтингона освободили лишь в марте 1964 года, зачтя ему срок пребывания под следствием после первого ареста. «Я на всю жизнь запомнила этот день, — рассказывает его дочь Муза. — Мне позвонила тётя, сестра отца. Когда я приехала к ней, у неё собралось довольно много родственников. Потом они все вышли из комнаты, и вошёл отец… Передо мной стоял совершенно седой старый человек с печальными глазами. Отец подошел, положил руку мне на голову, а я разрыдалась. Он сказал: “Поплачь! Это хорошие счастливые слёзы. Они принесут нам радость”. Мы сидели, обнявшись, и я не могла произнести ни слова. Мне исполнилось 17 лет».

Науму Исааковичу удалось устроиться на работу в издательство «Международные отношения» переводчиком, а затем редактором. В свободное время он часто гулял с детьми по Москве, читал им наизусть стихи Пушкина, Есенина, Блока. Брал он детей и на встречи с Рамоном Меркадером — это были счастливые для него минуты.

Однако годы, проведенные в заточении во Владимирском централе, сделали свое дело. Наступил момент, когда у Эйтингона началось сильное кровотечение. В 1976 году его доставили в реанимационное отделение госпиталя КГБ СССР на Пехотной. Требовалось прямое переливание крови. Подходящей оказалась только кровь сына Лёни. Сын согласился без колебаний, а отец дал согласие лишь после того, как врачи заверили его, что здоровью сына ничто не угрожает. Выйдя после операции и сев за руль, Леонид потерял сознание… Наум Исаакович Эйтингон умер в 1981 году, так и не дождавшись своей реабилитации, которая произошла лишь в ноябре 1991 года. Но сын счастлив, что продлил тогда отцу жизнь еще на несколько лет.

Муза Малиновская-старшая пережила мужа на восемь лет. В 2005 году АВИАКОС разместил свою рекламу на её фотографии с парашютом после приземления. И хотя это было сделано незаконно, увидев бабушку, внуки воскликнули: «Смотрите, фото нашей бабушки на всех выездах из Москвы. За 70 лет не нашли женщины красивее её. Она была символом нашей страны в 1935 году, она олицетворяет её и сейчас».

21 июня 2018 года, в годовщину памяти начальника Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР генерал-майора Юрия Ивановича Дроздова, дочь генерал-майора госбезопасности Наума Исааковича Эйтингона — Муза Наумовна Малиновская, обращаясь к собравшимся родственникам, друзьям и коллегам Юрия Ивановича, сказала: «Все из вас знают, что генералы Судоплатов и Эйтингон были реабилитированы только в начале 1990-х годов. А до этого ни то что знакомые или сослуживцы — родственники боялись приблизиться к семье “врага народа”. И спасибо Юрию Ивановичу, который поддерживал тесный контакт с Судоплатовым, когда тот еще не был реабилитирован. Он помогал Кирпиченко, который занимался их реабилитацией. Юрий Иванович посоветовал нашей семье и семье Судоплатовых поднять вопрос о возврате правительственных наград. Легко быть смелым, когда тебе ничего не грозит. Другое дело, когда ты знаешь, что за общение с кем-то ты можешь быть сурово наказан — для этого нужно иметь особые душевные качества, настоящую смелость. Большое спасибо Юрию Ивановичу за то, что он сделал для нашей семьи».

Чекистская сага

Кто сменит меня, кто в атаку пойдет?

Кто выйдет к заветному мосту?

И мне захотелось: пусть будет вон тот,

Одетый во всё не по росту.

Я успеваю улыбнуться,

Я видел, кто придет за мной.

Мы не успели, не успели оглянуться,

А сыновья, а сыновья уходят в бой.

Владимир Высоцкий

Я пошел в первый класс 1 сентября 1965 года, и той же осенью на экранах тюменских кинотеатров появился новый художественный фильм «Сердце матери», который стал для меня не меньшим событием, чем перо, чернильница и тетрадка в косую линейку. Речь шла о нелегкой судьбе матери Владимира Ильича Ленина, которая с поистине нордической стойкостью (у нее были немецкие и шведские корни) переносила все удары судьбы: смерть мужа, казнь старшего сына Саши, арест по тому же делу о народовольцах старшей дочери Анны, умирает от тифа 19-летняя дочь Оля, еще двое детей скончались в младенческом возрасте… Но когда оставшиеся дети Анна, Владимир, Дмитрий и Мария выбирают путь профессиональных революционеров, мать тем не менее решает по-прежнему оставаться с ними, быть им верной опорой.

В том же 1965 году в Тюмени начали происходить странные события. Некая группа молодых людей 16–18 лет стала отлавливать и избивать тюменских хулиганов, вершить, так сказать, справедливый суд. Милиция оказалась не в состоянии справиться с «неуловимыми мстителями» и передала дело в Управление КГБ по Тюменской области. Чекистам, среди которых был и мой отец, не составило большого труда вычислить молодых людей и пригласить их на воспитательную беседу. В целях «институционализации карательной группировки», то есть для придания ей законного статуса, в 1966 году в горисполкоме было решено открыть в помещении пустующей водонапорной башни по улице Орджоникидзе военно-патриотический клуб «Дзержинец», который существует и поныне. Наделенные необходимыми полномочиями, одетые в военную форму, дзержинцы, подобно дружинникам, во всем следовали теперь букве закона. Когда папа привел меня к ним, то первое, что я увидел, поднимаясь по крутой лестнице над 25-метровым колодцем водонапорной башни, был расстеленный между этажами парашют.

Поэтому, когда в том же 1966 году вышло продолжение фильма о Ленине под названием «Верность матери», то я уже буквально летел на сеанс, чувствуя внутреннюю связь между событиями на экране и в жизни. Тема матери как-то плавно перешла в следующий знаковый фильм о чекистах «Щит и меч»:

С чего начинается Родина?

С картинки в твоем букваре,

С хороших и верных товарищей,

Живущих в соседнем дворе.

А может, она начинается

С той песни, что пела нам мать,

С того, что в любых испытаниях

У нас никому не отнять.

В 1969 году та же женская тема получила развитие в фильме «Посол Советского Союза». Прототипом главной героини фильма выступала первая в мире женщина-министр — нарком государственного призрения Александра Михайловна Коллонтай, назначенная в первое советское правительство лично Владимиром Ильичом Лениным. Она же создала в наркомате Отдел по охране материнства и младенчества, в годы Гражданской войны возглавляла политотдел 1-й Заднепровской Украинской Советской дивизии, наркомат агитации и пропаганды Крымской Советской Республики, была инициатором создания и заведующей женотделом ЦК РКП(б), а в 1922 году, будучи потомственной дворянкой, стала вторым в мировой истории женщиной-послом — сначала полпредом в Норвегии и Мексике, а затем в Швеции. Немалую роль в создании фильма «Посол Советского Союза» сыграла изданная в 1968 году книга Зои Ивановны Воскресенской «Девочка в бурном море», построенная на автобиографическом материале, поскольку в годы войны Зоя Ивановна была пресс-секретарем Александры Коллонтай в Стокгольме. Более того, перу Зои Ивановны Воскресенской принадлежит и упоминавшаяся выше книга и фильм «Сердце матери». Впоследствии только за период с 1962 по 1980 год её книги будут изданы тиражом в 22 млн экземпляров. Зоя Ивановна станет культовой детской писательницей — с её книгами будет знаком каждый советский первоклашка. Со страниц старенького букваря Зоя Ивановна трогательно и мудро рассказывает юным строителям коммунизма о детских годах вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина, а книга «Сердце матери» о семье Ульяновых, легшая в основу кинофильмов «Сердце матери» и «Верность матери», станет программной для целого поколения советских людей.

Но в те годы мы не знали, что в образе матери Ленина воплощены реальные черты биографии как самой Зои Ивановны, так и ее матери Александры Дмитриевны, которая, рано потеряв мужа, взяла на себя заботу о детях и внуках. В 1993 году вышли воспоминания Зои Ивановны «Теперь я могу сказать правду», из которых стало ясно, что детская писательница Зоя Воскресенская и полковник госбезопасности Рыбкина — одно и то же лицо. В 1930-е годы в Финляндии она в качестве заместителя резидента разведки НКВД СССР по-матерински опекала молодого нелегала «Андрея» — Павла Судоплатова, а в июне 1941 года помогала ему создавать Особую группу (в дальнейшем 4-е Управление НКВД) и спецназ ОМСБОН для ведения диверсионной разведки в тылу противника. Как мне недавно рассказала ее внучка Елена, в 1944 году в составе одной из разведывательно-диверсионных групп за линию фронта ушел сын Зои Ивановны — Володя Рыбкин, знаменуя таким образом рождение первой династии омсбоновцев. К тому же начальником отдела 4-го Управления НКВД — НКГБ, курирующим заброску нелегальной агентуры и разведывательно-диверсионных групп в оккупированные гитлеровцами страны Восточной Европы, был муж Зои Ивановны — полковник Борис Аркадьевич Рыбкин, погибший при загадочных обстоятельствах в 1947 году.

В письме на имя Павла Анатольевича Судоплатова, сохранившемся в домашнем архиве Рыбкиных, сын Зои Ивановны Владимир пишет:

«Дорогой Андрей!

От всего сердца поздравляю вас, Павел Анатольевич, с самым святым и гордым праздником на Вашем веку!

В начале марта 44 г. Вы отправили нашу опергруппу в район боевых действий 3-го Украинского фронта с заданием: при освобождении Херсона, Николаева и Одессы вербовать и забрасывать на территорию Румынии агентов с проникновением в ряды сигуранцы, полиции и антисоветских националистических организаций; расследовать партизанское подполье (обведено карандашом. — А. В.), выявлять предателей и т. д. Все это мы проделали и, кроме того, нами были получены ценные данные о немецкой агентуре, заброшенной на территорию Белоруссии, Украины и Кавказа. Немцы большинству из них сделали укол в ногу, оставив навсегда хромыми.

В составе нашей опергруппы были: М. Касьянов, М. Суриков, П. Алексахин — оперативные работники, Н. Зенин — минер, Н. Иоганов — автоматчик и В. Рыбкин — радист-шифровальщик. Мой ключевой номер шифра был 31713. Навсегда запомнил, как 14 мая в Одессе я расшифровал радиограмму, в которой Вы поздравили меня с совершеннолетием. Нагрузка была сумасшедшая и работал на двух радиостанциях — нашей десантной “Белка-4Д” и трофейном “Торне”. Вернулись мы в августе.

В этой книге очень много материалов, которые прошли через мои руки и, несмотря на радиотехнические домыслы авторов, она рассказывает о реальных событиях первого периода оккупации Одессы.

Кстати, один из сыновей Молодцова живет в нашем доме».

Письмо это датировано 1975-м годом. Но, по свидетельству родственников, Володя — Владимир Борисович Рыбкин — постоянно переписывался с Судоплатовым и в те годы, когда Павел Анатольевич находился в тюрьме. Выйдя из заключения 21 августа 1968 года, Судоплатов занялся переводами и стал писать рассказы под псевдонимом Анатолий Андреев. В 1976 году в Издательстве политической литературы вышла книга Клима Дмитрука «Свастика на сутанах» (авторизованный перевод с украинского Анатолия Андреева), в которой на основе многочисленных архивных документов и свидетельств очевидцев рассказывается о преступлениях униатской (греко-католической) церкви, делавшей ставку на союз креста и свастики. «Храм Божий или штаб-квартира СС», — вопрошает автор. Дочь Владимира Рыбкина хранит экземпляр этой книги с надписью: «Владимиру Борисовичу Рыбкину в день пятидесятилетия с пожеланием новых больших творческих успехов. П.А. Судоплатов (Анатолий Андреев) 14 мая 1976 г.». А 14 августа 1980 года Владимира Борисовича не стало… Это был очередной удар судьбы — для Зои Ивановны, к сожалению, не последний.

А начиналось все так. Зоя Ивановна Воскресенская родилась, как и Павел Анатольевич Судоплатов, в 1907 году. Детство её прошло в городе Алексин Тульской губернии, отца звали Иван Павлович Воскресенский, он был железнодорожником, помощником начальника станции Узловая. Это был край, как позднее писала сама Зоя Ивановна, «приокских заливных лугов с запахом полевой клубники, кондового бора с толстым мшистым ковром, где даже в пасмурный день светло от бронзовых мачтовых сосен, красавицы Оки с широким правобережным пляжем тончайшего золотистого песка и крутыми левыми берегами… Мама водила нас в березовую рощу слушать соловья, а зимними вечерами бабушка Степанида Ивановна рассказывала сказки и легенды, притчи и предания».

После смерти отца семья переехала в Смоленск, где Зое пришлось стать «младшей хозяйкой дома». Она вспоминала, как вместе с мамой шила из железнодорожной шинели отца пальтишки для маленьких братьев. По счастью, в 1921 году старый друг отца устроил девочку библиотекарем в 42-й батальон войск ВЧК Смоленской губернии. Разворачивалась борьба чекистов с беспризорностью, и Зоя, боец штаба ЧОН, вскоре становится политруком в колонии для малолетних правонарушителей под Смоленском. И хотя Зое не было и 17 лет, ей удалось найти с ними общий язык. Именно тогда у Зои впервые возникла мысль написать книгу для детей…

Когда в октябре 1921 года заместитель председателя Гомельской ГубЧК Наум Эйтингон был ранен и некоторое время находился на излечении в Смоленске, то, по воспоминаниям его дочери Музы Малиновской, он познакомился с Зоей, которая бывала в Смоленске. Спустя год Эйтингон перешел на работу в центральный аппарат ОГПУ на Лубянке, что видимо отразилось на дальнейшей судьбе Зои.

В 1928 году ее по партийной путевке направили в Москву в транспортный отдел ОГПУ на Белорусском вокзале. К этому времени она была замужем за комсомольским активистом Владимиром Казутиным, в 1926 году у них родился сын Володя, заботу о котором взяла на себя бабушка. В апреле 1929 года Зою приняли в члены партии, а в августе того же года пригласили на Лубянку. Судя по всему, незаурядная внешность, удивительное душевное обаяние и острый ум молодой сотрудницы обратили на себя внимание руководства ИНО ОГПУ.

Начальник отделения Иван Андреевич Чичаев, разливая чай, сказал:

— Садись к столу, разведчица, — и усмехнулся.

— Как вы меня назвали?

— Разведчицей.

— Я же еще девчонка! — и, смутившись, Зоя наклонила голову.

— Что девчонка, это верно. — Иван Андреевич мешал ложечкой чай в стакане и смотрел на неё внимательными глазами.

— Девчонка, — повторил он уже серьезно, — но профессией твоей теперь будет разведка, а значит, ты разведчица. Поедешь в Харбин, — Чичаев отхлебнул чай из стакана, — для работы в нефтяном синдикате. Синдикат — это твое прикрытие, это лишь легальная возможность для твоей разведывательной работы.

Сам Чичаев пришел в разведку в 1924 году, а до этого, в 1921–1923 годах, был представителем ГПУ на Московской железной дороге. В 1927–1930 годах он под прикрытием должности генконсула возглавлял резидентуру в оккупированном японцами Сеуле. Именно Чичаев достал знаменитый меморандум Танаки о планах Японии на мировое господство.

Интересно, что и в последующие годы пути Зои Воскресенской и Ивана Чичаева постоянно пересекались, причем Чичаев все время как бы опережает Зою на шаг. В 1932–1938 годах он работает в Финляндии и Эстонии, в 1938–1939 годах — резидентом в Риге. В октябре 1940 года его направляют резидентом внешней разведки в Швецию, где представляют полпреду СССР Александре Коллонтай. После начала войны он вместе с Василием Михайловичем Зарубиным ведет переговоры с английской разведкой СИС о совместной борьбе против немецких спецслужб, а затем, в октябре 1941 года, выезжает в Лондон в качестве представителя НКВД СССР, где находится до мая 1945 года, после чего экстренно перебрасывается резидентом в Чехословакию под прикрытием должности Чрезвычайного и Полномочного Посланника. Там же оказывается полковник Борис Рыбкин, с февраля 1947 года заместитель начальника отдела «ДР» (диверсионная работа против военных баз США и их союзников в Европе). Начальником этого отдела был генерал-лейтенант Павел Судоплатов. В 1947 году Рыбкин погибает при исполнении служебных обязанностей, а Чичаев в том же году возвращается в Москву и работает до 1952 года в центральном аппарате разведки в должности заместителя начальника управления.

После возвращения из Китая в 1932 году Зоя Воскресенская некоторое время работала в Риге и Берлине, где приобретает статус светской дамы и знание немецкого языка, а в 1935 году выезжает в Финляндию в качестве заместителя резидента (оперативный псевдоним «Ирина») под прикрытием должности руководителя советского представительства «Интуриста» в Хельсинки. Резидентом же в 1936 году в Финляндию был направлен Борис Аркадьевич Рыбкин (оперативный псевдоним «Кин»), чекист с 1921 года, до этого работавший по линии ИНО ОГПУ в Средней Азии и Иране.

Однажды в Москве Зоя попала в щекотливую ситуацию — об этом рассказал Эдуард Шарапов. У неё не оказалось мелочи, чтобы заплатить за проезд, и какой-то мужчина купил ей билет. А взамен спросил её имя. Прошло 4 месяца. Парк на окраине Хельсинки. «Ирина» на скамейке ожидает встречи с резидентом. Рядом с разведчицей присел мужчина и назвал пароль. Зоя подвинула к мужчине чемодан:

— Это деньги для вас, проверьте сумму.

Мужчина открыл кейс, посмотрел на пачки долларов и сказал, что не хватает… 15 копеек!

— Каких пятнадцати копеек?!

— Тех самых, которые вы должны мне, Зоенька!

Так Зоя познакомилась со своим будущим мужем Борисом Рыбкиным.

Нужно сказать, что прибывший в Хельсинки консул Ярцев (он же Рыбкин) был чрезвычайно строг со своей помощницей. Поначалу их взаимоотношения не складывались. Зоя Ивановна вспоминала: «Мы спорили по каждому поводу. Я решила, что не сработаемся, и попросила Центр отозвать меня. В ответ мне было приказано помочь новому резиденту войти в курс дел, а потом вернуться к этому вопросу. Но… возвращаться не потребовалось. Через полгода мы запросили Центр разрешить нам пожениться».

Тем временем обстановка в Европе ухудшалась. 12 марта 1938 года Гитлер осуществил «аншлюс» Австрии. Следующей была Чехословакия. Советскому Союзу надо было получить хоть какую-то гарантию от Финляндии на случай, если третье государство, не испрашивая разрешения Финляндии, использует ее территорию против Советского Союза.

Зоя Ивановна рассказала ветерану внешней разведки, писателю Игорю Анатольевичу Дамаскину, что в апреле 1938 года Рыбкин был срочно вызван в Москву. По возвращении, встретившись с ней в парке, он сказал: «По прибытии в Москву мне приказали в 10 утра явиться в Кремль, где меня ждал пропуск. В Кремле тщательно проверили документы и повели по коридорам. Привели в какую-то комнату, велели подождать. Затем сказали: “Вас ждет Иосиф Виссарионович”. У меня ноги подкосились. Захожу. За столом сидят Сталин, Молотов, Ворошилов. Сталин вышел, с трубкой в руке, поздоровался за руку. “Здравствуйте, здравствуйте. Расскажите о себе, из какой семьи, где учились, как попали в органы”. Затем стал расспрашивать о Финляндии, и меня поразило, насколько хорошо он знает о положении в стране, партиях, экономике, вооруженных силах. Говоря о военно-морском флоте, я упомянул два крейсера — “Ильмаринен” и “Вайнемонен”. Сталин сразу вспомнил, что это герои из “Калевалы”. Он рассказал кое-что из этого эпоса. Этим он меня поразил. Сталин рассказал о положении в мире и опасности войны с Германией. “Поэтому, — сказал он, — надо принять меры и заключить с Финляндией пакт о дружбе и взаимопомощи. Переговоры должны быть весьма секретными и от посольства, и от его руководства”.

— Все ясно? — спросил Сталин.

— Ясно.

— Желаю Вам успеха».

Рыбкин позвонил финскому министру иностранных дел Рудольфу Холсти. В ходе последовавшей 14 апреля встречи он заявил: «Германия вынашивает настолько далеко идущие планы агрессии против России, что представители экстремистской части германской армии не прочь осуществить высадку войск на территории Финляндии и затем обрушить оттуда атаки на СССР. В таком случае закономерно поставить вопрос: какой позиции будет придерживаться Финляндия перед лицом этих намерений немцев. Если Германии будет позволено осуществить акцию в Финляндии беспрепятственно, то Советский Союз не собирается пассивно ожидать, пока немцы прибудут в Райяёк, а бросит свои вооруженные силы в глубь финской территории, по возможности дальше, после чего бои между немецкими и русскими войсками будут происходить на территории Финляндии. Если же финны окажут сопротивление высадке немецких десантов, то СССР предоставит Финляндии всю возможную экономическую и военную помощь с обязательством вывести свои вооруженные силы с финской территории по окончании войны».

Однако финны наотрез отказались заключить с СССР пакт о взаимопомощи и не приняли советские предложения. Борис Рыбкин с супругой возвратились в Москву.

В 1939 году, в самый канун войны с Финляндией, Сталин пригласил к себе в рабочий кабинет в Кремле полпреда СССР в Королевстве Швеция Александру Коллонтай. Знакомы они были давно, но эта встреча произвела на нее такое неизгладимое впечатление, что она записала ее в своем дневнике. После публикации этого текста я обратился к Юрию Петровичу Изюмову, в 80-е годы первому заместителю главного редактора «Литературной газеты», с просьбой прокомментировать его подлинность. «Александра Михайловна, как опытный человек, свою запись беседы со Сталиным отдала в четыре архива, — ответил он. — В хрущёвские времена из трёх она исчезла. Однако доктор исторических наук Михаил Иванович Труш, историк и биограф Александры Михайловны, нашёл ещё одну запись в архиве МИД и опубликовал её в журнале “Свободная мысль”, а потом передал мне». Кроме того, Труш опубликовал в журнале «Диалог» за 1998 год архивные извлечения в сотрудничестве с профессором Ричардом Ивановичем Косолаповым, в 1976–1986 годах главным редактором журнала «Коммунист».

Естественно, что данные публикации встретили дикое противодействие со стороны либеральной и демократической прессы. Тут же в издательстве «Академия» в 2001 году были переизданы дневники Коллонтай, описывающие её дипломатические будни с 1922 по 1940 год, но уже без приведенной выше беседы со Сталиным. Вместо этого подробно приводится беседа Коллонтай с Молотовым, которая заканчивается следующими словами:

«Ваша задача, — сказал мне Молотов на прощание, — удержать скандинавов от вхождения в войну. Пусть себе сидят в своем излюбленном нейтралитете. Одним фронтом против нас будет меньше. — Я ответила, что готова работать над этой задачей, но, уходя из Кремля, сказала себе: эта задача выполнима лишь при условии, что война с Финляндией не затянется. Надо будет направить все силы на то, чтобы эту неизбежную войну по крайней мере сократить. Этим элиминируется шведский фронт. Хотя я была в Москве всего два дня, от Вячеслава Михайловича пришел приказ вылететь обратно в Швецию в 6 часов утра. Сталина так и не видела. Досадно! С ним легко и просто говорить. А Молотов в этот раз будто не слушал моих донесений, все стоял на своем. Уехала я удрученная. Тревожная атмосфера в Швеции».

В издании «Академии» эпизод из дневника Коллонтай на этом как бы завершается, ставится точка. Тем самым создается впечатление, что никакой встречи со Сталиным не было. А встреча-то была! Это неопровержимо следует из полной версии дневниковой записи Александры Михайловны, приведенной профессором Ричардом Косолаповым в статье «Какая же она, правда о Сталине?», опубликованной в газете «Правда», № 54 за 29 мая — 2 июня и № 55 за 2–4 июня 1998 года:

«Раздосадованная таким приёмом, Коллонтай отправилась в гостиницу, намереваясь завершить поскорее все дела в Москве, чтобы снова отбыть в Стокгольм. Но тут раздался телефонный звонок, и секретарь сказал, что товарищ Сталин приглашает её в Кремль.

Через несколько минут специально присланная машина домчала Коллонтай от главного подъезда гостиницы “Москва“ в Кремль.

Был поздний вечер. Свет люстры в кабинете Сталина чуть пригашен.

Горела настольная зелёная лампа. Хозяин кабинета встал из-за рабочего стола, шагнул ей навстречу, поздоровался за руку и пригласил сесть. А сам стал по привычке мягко расхаживать по своему кабинету. И словно предвидя возможные вопросы, заговорил, что шестимесячные переговоры с финнами ни к чему не привели. В связи с этим Сталин посоветовал усилить работу советского посольства по изучению обстановки в Скандинавских странах, отслеживать проникновение агентов Германии в эти страны, стараясь всеми силами не допустить конфликта с Финляндией.

Однако, — сказал Сталин, — если уж не удастся его предотвратить, то он будет недолгим. Время уговоров и переговоров кончилось. Надо практически готовиться к отпору, к войне с Гитлером, — добавил он.

Беседа продолжалась более двух часов, — вспоминала Коллонтай. Сталин за это время коснулся многих вопросов. Особо вождь был обеспокоен перевооружением армии, а также ролью тыла в войне, необходимостью усиления бдительности на границе и внутри страны. Особо подчеркнул, что будущая война ляжет прежде всего на плечи русского народа.

После этого Сталин стал размышлять вслух о роли личности в истории, о прошлом и будущем, коснулся многих имен — от Македонского до Наполеона, вспомнил также Александра Невского, Дмитрия Донского, Ивана Калиту, Ивана Грозного, Петра Первого, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Закончил Марксом и Лениным.

А далее, как это следует из дневниковых записей Коллонтай, Сталин сказал буквально следующее:

— Многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплёваны прежде всего за рубежом, да и в нашей стране тоже. Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет жестоко мстить нам за наши успехи и достижения. Он все еще рассматривает Россию как варварскую страну, как сырьевой придаток. И мое имя тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут множество злодеяний.

Мировой сионизм всеми силами будет стремиться уничтожить наш Союз, чтобы Россия больше никогда не могла подняться. Сила СССР — в дружбе народов. Острие борьбы будет направлено, прежде всего, на разрыв этой дружбы, на отрыв окраин от России. Здесь, надо признаться, мы еще не все сделали. Здесь еще большое поле работы.

С особой силой поднимет голову национализм. Он на какое-то время придавит интернационализм и патриотизм, только на какое-то время.

Возникнут национальные группы внутри наций и конфликты. Появится много вождей-пигмеев, предателей внутри своих наций.

В целом в будущем развитие пойдет более сложными и даже бешеными путями, повороты будут предельно крутыми. Дело идет к тому, что особенно взбудоражится Восток, возникнут острые противоречия с Западом…

И всё же, как бы ни развивались события, но пройдет время, и взоры новых поколений будут обращены к делам и победам нашего социалистического Отечества. Год за годом будут приходить новые поколения. Они вновь подымут знамя своих отцов и дедов и отдадут нам должное сполна. Своё будущее они будут строить на нашем прошлом…

Эта беседа, вспоминала потом Александра Михайловна, произвела на неё неизгладимое впечатление, помогла сориентироваться в водовороте вскоре наступивших грозных событий.

Далее в её дневнике записано:

— Я бежала в гостиницу повторяя и стараясь не забыть ничего из сказанного… Войдя в дом… стала записывать. Была уже глубокая ночь…

Неизгладимое впечатление! Я по-другому взглянула на окружающий меня мир. [К этой беседе] я обращалась мысленно много-много раз уже в годы Войны и после неё, перечитывала, и всегда находила что-то новое…

И сейчас, как наяву, вижу кабинет Сталина в Кремле, в нем длинный стол и Сталина…

Прощаясь, он сказал:

— Крепитесь. Наступают тяжелые времена. Их надо преодолеть… Преодолеем. Обязательно преодолеем! Крепите здоровье. Закаляйтесь в борьбе…»

После возвращения на Лубянку в 1939 году Зоя Ивановна возглавила всё аналитическое направление 5-го отдела (ИНО) ГУГБ НКВД СССР. Предстояло вычислить дату нападения Германии на СССР и направление главного удара. Именно к Зое Ивановне стекались различные сведения о готовящемся нападении, в том числе разведданные от знаменитой «Красной капеллы». Заместителем начальника внешней разведки к тому времени был Павел Анатольевич Судоплатов.

В 1936 году «Ирина» получила задание установить связь с нелегалом, переброшенным через финскую границу. В телеграмме Центра указывались место встречи и пароль. Кто скрывался под именем «Андрей», ни она, ни резидент не знали.

«В назначенный час мы с “Кином” выехали на окраину Хельсинки, — рассказывает Зоя Ивановна, — и увидели на высокой деревянной перекладине, огораживавшей дорогу, молодого человека в обычном затрапезном костюме. Он сидел и беспечно болтал ногами. Ветер трепал его густые темные волосы. “Кин” притормозил и произнес пароль, хотя оба узнали друг друга и обменялись улыбками. Получил отзыв. Еще пароль, контрольный.

Место было пустынное. Обзор хороший.

— Быстро в машину, — скомандовал “Кин” и велел мне пересесть на заднее сиденье.

— В случае чего, — добавил “Кин”, — можешь обнять мою жену, чтобы скрыть свою физиономию.

— У меня времени в обрез. — “Андрей” явно торопился. — Сообщите в Москву. Прибыл нормально. Остановился на жительство у “Павло”. Имейте в виду, я для “Павло” представляю украинское националистическое подполье. О моей фактической роли “Павло” знать не должен. Так решил Центр.

“Павло” был представителем ОУН в Финляндии и агентом советской разведки, человеком-легендой. Он очень много сделал в нашей разведке, сыграл большую роль в установлении “Андреем” связей с филиалом ОУН в Париже, Берлине и Вене. “Андрей” имел задание Центра внедриться в руководство ОУН в качестве эмигранта из “Совдепии”. Ему следовало выявить антисоветские планы ОУН, ее связи с иностранными разведками, агентуру и диверсантов на Украине. И главное, расколоть Провод — верховную власть этой организации. Встречались с “Андреем” мы обычно в лесу под Хельсинки, забирали его в машину, я его кормила всякой домашней вкуснятиной. Он был всегда голодный: немудрено, жил на скудное оуновское пособие».

Задание Центра «Андрей» выполнил блистательно. После их встречи с Коновальцем в Роттердаме 23 мая 1938 года того буквально разорвало на куски. «Андреем» был не кто иной, как Павел Анатольевич Судоплатов. Бомбу, изготовленную Александром Тимашковым и замаскированную под коробку конфет, ему передала… «Ирина».

В начале мая 1941 года Зое Ивановне было поручено проанализировать информацию всей зарубежной резидентуры, касающуюся военных планов гитлеровского командования, и подготовить докладную записку. Для этого отбиралась информация из наиболее достоверных источников, проверялась надежность каждого агента, дававшего её. Одним из таких источников был «Старшина» — обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен (дело № 34122 в архиве СВР), внучатый племянник гросс-адмирала Тирпица, служивший по личной рекомендации Геринга в штабе люфтваффе и вхожий в партийные круги НСДАП.

«17 июня 1941 года я по последним сообщениям агентов “Старшины” и “Корсиканца” с волнением завершила этот документ, — пишет Зоя Ивановна. — Заключительным аккордом в нем прозвучало: “Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время”. Подчеркиваю, это было 17 июня 1941 года. Обзор агентурных данных с приведенным выше выводом начальник внешней разведки Павел Михайлович Фитин повез лично “Хозяину” — Иосифу Виссарионовичу Сталину».

«Во главе разведки стоял Павел Михайлович Фитин, стройный, спокойный, импозантный блондин. Он отличался немногословием и сдержанностью», — пишет Герой России Александр Семёнович Феклисов, в те годы сотрудник нью-йоркской резидентуры.

«В лице Фитина советская внешняя разведка нашла нужного, способного, порядочного и до конца преданного своему долгу чекиста, — отмечает в своей книге “Среди богов” сотрудник “группы Яши”, Герой России Юрий Колесников. — Наркомвнутдел Берия относился к нему с некоторой долей симпатии и с пониманием. Был в нём уверен».

И самое главное даже не в том, что Павел Михайлович никогда не говорил ни о ком плохо, не унижал достоинства даже заслуживающих порицания сотрудников. Он умел предвидеть обстоятельства и твердо придерживаться занятой позиции. «Зная о настороженном отношении Сталина к поступающей из-за рубежа агентурной информации, — пишет Колесников, — Фитин тем не менее продолжал без промедления докладывать о ней руководству страны. Предсказать реакцию генсека на поступившее из Берлина сообщение не мог ни Фитин, ни Меркулов, ни даже Берия… Здесь на карту ставилась жизнь».

«17 июня 1941 года <…> мы вместе с наркомом (Всеволодом Николаевичем Меркуловым. — А. В.) в час дня прибыли в приемную Сталина в Кремле, — пишет Фитин в своей недавно рассекреченной записке к 50-летию органов госбезопасности. — После доклада помощника о нашем приходе нас пригласили в кабинет. Сталин поздоровался кивком головы, но сесть не предложил, да и сам за все время разговора не садился. Он прохаживался по кабинету, останавливаясь, чтобы задать вопрос или сосредоточиться на интересовавших его моментах доклада или ответа на его вопрос.

Подойдя к большому столу, который находился слева от входа и на котором стопками лежали многочисленные сообщения и докладные записки, а на одной из них сверху был наш документ, Сталин, не поднимая головы, сказал:

— Прочитал ваше донесение. Выходит, Германия собирается напасть на Советский Союз?

Мы молчим. Ведь всего три дня назад — 14 июня — газеты опубликовали заявление ТАСС, в котором говорилось, что Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз. Сталин продолжал расхаживать по кабинету, изредка попыхивал трубкой. Наконец, остановившись перед нами, он спросил:

— Что за человек, сообщивший эти сведения?

Мы были готовы к ответу на этот вопрос, и я дал подробную характеристику нашему источнику (т. е. “Старшине”. — А. В.). В частности, сказал, что он немец, близок нам идеологически, вместе с другими патриотами готов всячески содействовать борьбе с фашизмом. Работает в министерстве воздушного флота и очень осведомлен.

После окончания моего доклада вновь наступила длительная пауза. Сталин, подойдя к своему рабочему столу и повернувшись к нам, произнес:

— Дезинформация! Можете быть свободны».

Как рассказывала Нина Анатольевна, супруга Павла Михайловича Фитина, расставаясь, Сталин добавил, что в случае, если информация не подтвердится, придется заплатить головой…

«Прошло несколько дней, — пишет Павел Михайлович. — На рассвете я вышел из наркомата. Позади напряженная неделя. Было воскресенье, день отдыха. А мысли, мысли, как маятник часов: “Неужели дезинформация? А если нет, тогда как?” С этими думами я приехал домой и прилег, но уснуть так и не удалось — зазвонил телефон. Было пять часов утра. В трубке голос дежурного по наркомату: “Товарищ генерал, вас срочно вызывает нарком, машина послана”. Я тут же оделся и вышел, будучи твердо уверен, что случилось именно то, о чем несколько дней назад шла речь у Сталина».

Как мне рассказала внучка Павла Михайловича — Елена Благовещенская, дома он любил пошутить: «Не было бы счастья, да несчастье помогло», — немецкое вторжение расставило все точки над «i».

Кстати, по словам родственников, Павел Михайлович никогда не говорил, что 17 июня 1941 года Сталин наложил на его донесение какую-то резолюцию, тем более нецензурную — слухи о которой периодически всплывают в СМИ. То же самое убедительно доказал мой друг, историк спецслужб и ветеран внешней разведки КГБ СССР Арсен Мартиросян, который в «Новых ведомостях» в сентябре 2015 года привел исчерпывающие доказательства того, что донесение Фитина с резолюцией Сталина — фальшивка.

Как события развивались дальше, мы уже писали в предыдущей главе. Берия вызвал Судоплатова и распорядился об организации особой группы из числа сотрудников разведки в его непосредственном подчинении. По предложению Судоплатова его заместителем был назначен Эйтингон. Для восполнения недостатка в кадрах были возвращены на службу известные чекисты, такие как руководитель «группы Яши» Яков Серебрянский, будущий командир отряда «Победители» Герой Советского Союза Дмитрий Николаевич Медведев, известный чекист, партизан, специалист по Китаю Георгий Иванович Мордвинов.

«В кабинетах на Лубянке в одних сейфах револьверы и патроны, наручные часы, компасы, в других — партийные и комсомольские билеты, списки отправленных в тыл, их “легенды”. На полу — ящики с патронами. Толовые шашки, бикфордовы шнуры. Бутылки с зажигательной смесью, — вспоминает Зоя Ивановна. — Каждый из работников Особой группы, на основе которой была создана Отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН), тоже готовился к тому, чтобы в любой момент направиться в тыл врага. Одни группы предназначены для подрывной работы на железных дорогах по уничтожению живой силы и техники врага, они сбрасываются на парашютах в леса, другие — разведывательные — должны осесть в городах. Для каждой группы своя легенда, своя программа действий. Разведгруппа — это почти всегда семья: дед, бабка, внук или внучка. “Дед” — руководитель группы, “бабка” — его заместитель, “внук” или “внучка” — радист-шифровальщик. Деды и бабушки — старые большевики, лет под шестьдесят и старше, с огромным опытом подпольной работы и партизанской борьбы во время Гражданской войны. По возрасту и состоянию здоровья они освобождены от военной службы, должны ехать в эвакуацию с семьями, но наотрез отказались. Только на фронт, на передовую или в партизанский отряд. Появились у нас и “испанцы” — бойцы различных родов войск, участники сражений в республиканской Испании, члены интернациональных бригад. <…> Полковник Георгий Иванович Мордвинов отбирал людей из “старой гвардии”. Мордвинов — человек легендарного мужества и отваги. Он закончил Институт востоковедения, китаист. Дважды его приговаривали к смертной казни. Первый раз попал в плен к японцам, второй раз, уже будучи разведчиком, “провалился” в одной из европейских стран (Турции. — А. В.). Оба раза сумел выскользнуть из рук вражеских контрразведок. Я работала в паре с Георгием Ивановичем, мы подбирали для его “стариков” дочек, внуков, других помощников. В жгучие июльские дни сорок первого по Маросейке, на углу которой находится здание ЦК ВЛКСМ, вытягивалась по тротуару нескончаемая очередь молодежи, главным образом из не достигших призывного возраста. Было среди них много и девушек. Все они требовали немедленной посылки на фронт, и только на передовую. Я отбирала из этих ребят радистов, переводчиков со знанием немецкого языка, парашютистов, лыжников, “ворошиловских стрелков” и включала в наши группы, которые именовались “Смерть немецким захватчикам”».

Тем временем муж Зои Ивановны Борис Рыбкин проходил подготовку для работы в Швеции в качестве резидента — он сменил на этом посту Ивана Чичаева, о чем мы писали выше. Руководством разведки было принято решение направить вместе с ним и его супругу. Так в конце 1941 года чета «Ярцевых» оказалась в Стокгольме. Официально «Ирина» значилась там пресс-атташе советского посольства.

«В дипломатических кругах Стокгольма, — отмечает в своих мемуарах Павел Анатольевич Судоплатов, — эту русскую красавицу знали как Зою Ярцеву, блиставшую не только красотой, но и прекрасными знаниями немецкого и финского языков. Супруги пользовались большой популярностью в шведской столице».

При встрече Александра Михайловна Коллонтай, полномочный представитель СССР в Королевстве Швеция, сразу очертила круг интересующих советскую сторону вопросов: «Мы заинтересованы, чтобы Швеция и далее оставалась нейтральной, ведь это одна из важнейших площадок в Европе, с которой мы можем вести наблюдение за противником. Другая наша задача — противопоставить клеветнической пропаганде гитлеровцев и их пособников в Швеции правду об СССР и советском народе».

Зоя Ивановна собирала информацию о военных планах Германии, обеспечивала агентурное наблюдение в Швеции, Норвегии и Дании за действиями немцев. Фиксировались все грузы, проходящие через Швецию, регистрировалась переброска в Финляндию немецкой живой силы и техники. В 1942 году Ярцевы получили срочное задание Центра: необходимо было подыскать человека для передачи «Красной капелле» нового шифра и кварцев для радиостанции. Срок — две недели. В результате удалось выйти на лояльную к русским семью шведского промышленника, который мог в любое время отправиться в Берлин по делам фирмы. Центр дал «добро» на вербовку «Директора» и его встречу со «Старшиной» в Берлине. «Прошло три-четыре недели, — пишет Зоя Ивановна. — Вдруг получаем телеграмму, похожую на разряд шаровой молнии. “Ваш “Директор” — провокатор. Все члены “Красной капеллы” арестованы и казнены”».

Впоследствии выяснилось, что «Красную капеллу» провалил не «Директор», а брюссельская резидентура ГРУ Генштаба РККА во главе с Леопольдом Треппером, поддерживавшая связь с «Красной капеллой», судьба которой была трагической: перед судом предстало 129 человек, 49 из которых были приговорены к смертной казни, 77 осуждены к различным срокам каторги и тюремного заключения, трое покончили с собой. Харро Шульце-Бойзен («Старшина») был арестован 31 августа 1942 года и повешен 22 декабря 1942 года в берлинской тюрьме Плётцензее, а его жена Либертас Шульце-Бойзен была гильотинирована. Та же участь постигла Арвида Харнака («Корсиканец») и его жену Милдред.

Вот отрывок из воспоминаний священника, который провожал осужденных на казнь: «Перед рождеством 1942 года в Плётцензее казнили одиннадцать человек, среди них было три женщины… Я ходил из камеры в камеру, спрашивал, могу ли быть чем полезен… Но мои слова оказались ненужными. Осужденные держались спокойно, вступив уже в состояние отрешенности, готовые перешагнуть границу между жизнью и смертью. Может быть, единственное исключение составляла Либертас Шульце-Бойзен. Ее я посетил первой. Либертас что-то шептала, принималась писать письмо, потом снова начинала рыдать, уронив голову на руки. Потом она стала прислушиваться к моим словам и вдруг заговорила сама… Кроме близости смерти ее угнетало еще что-то другое. В порыве отчаяния она призналась мне, что тревожило ее душу. “Кому, кому можно верить?! Сегодня мне сказали, что Гертруда Брайер, с которой я подружилась, которой доверилась в тюрьме, — сотрудница гестапо… Зачем они казали мне об этом!” Да, это было жестоко, сказать Либертас перед смертью, сказать, чтобы окончательно добить, поразить в самое сердце. Об этом написала она матери в предсмертном письме и дала мне прочитать. Позже мне удалось собрать почти все письма, написанные осужденными в тот беспросветный декабрьский день… До конца своих дней я не перестану поражаться величию духа людей, с которыми я провел последние часы их жизни в тюрьме Плётцензее». В то утро Харро Шульце-Бойзен написал стихи и спрятал их в камере, перед тем как его увели на казнь. Он завещал их соседу по камере, который, уходя на казнь, передал их другому узнику. Последний узник, знавший о стихах Шульце-Бойзена, вернулся после войны в Берлин и среди развалин тюрьмы на Принц-Альбрехтштрассе нашел стихи-завещание Шульце-Бойзена. Вот несколько строф из его предсмертных стихов:

Сирены вой в тумане

И стук дождя в стекло —

Все призрачно в Германии,

А время истекло…

Да, жизнь была прекрасна…

За горло смерть берет,

Но смерти неподвластно,

Что нас влекло вперед.

Не убеждают правых

Топор, петля и кнут.

А вы, слепые судьи, —

Вы не всевышний суд.

После этих событий Рыбкин был срочно отозван в Москву, и с женой они встретились только в марте 1944 года. Теперь они работали в разных управлениях: он в 4-м у Судоплатова, а она осталась в 1-м у Фитина. Борис Аркадьевич постоянно выезжал на фронт. Побывал он и на своей родине на Украине, где с ужасом узнал, что его родителей расстреляли немцы за то, что их сын — «важный комиссар в Москве», а хату сожгли.

Старший сын Судоплатова Андрей вспоминает: «Собирались всегда на даче, в узком кругу родных отца и матери. Приезжали близкие друзья: семьи Рыбкиных — Зоя Ивановна, Борис Аркадьевич — и Зубовых — Анна Васильевна и Петр Яковлевич. Дружба с этими людьми у моих родителей действительно была до конца их жизни искренняя и крепкая, испытанная временем. Так могли дружить, представлял я себе, только люди мужественные, смелые, солдаты “невидимого” фронта — разведчики».

6 сентября 1947 года супруги Рыбкины впервые за 12 лет отправились в отпуск в Карловы Вары — вместе с ними выехал уже знакомый нам Александр Тимашков. Путешествие неожиданно прервала телеграмма из Москвы. Зое Ивановне предлагалось немедленно вернуться домой, а Борису Аркадьевичу прибыть в Баден, близ Вены, и там дожидаться дальнейших указаний.

В Москве Зое Ивановне сказали, что Рыбкин выполняет оперативное задание в Праге, и пробудет там две-три недели. В письме, датированном 11 ноября, он писал: «В самые ближайшие дни все станет ясно. Надеюсь, все кончится благоплучно. Ты, пожалуйста, не волнуйся. Может быть, пока это письмо дойдет, ситуация у меня изменится к лучшему».

«28-го утром меня вызвали к Эйтингону, — пишет Зоя Ивановна. — “Борис звонит по “ВЧ” — было первой мыслью. Но когда я вошла в кабинет Эйтингона, то увидела, что трубки всех телефонов лежат на месте, на рычагах. Затем я увидела жену Судоплатова — Эмму Карловну Каганову. Она работала преподавателем в Высшей школе МВД в Варсонофьевском переулке. Я заметила ее удрученный вид и спросила: “Ты чего такая кислая?” Она ответила: “У Толюшки (сына) коклюш”. — “Борис звонил?” — спросила я Эйтингона. Он затянулся сигаретой и сказал: “Ты баба мужественная”. Меня покоробило обращение на ты и слово “баба”. “Борис Аркадьевич звонил?” — снова спросила я. “Борис погиб”, — мрачно произнес Эйтингон. До моего сознания это не дошло. “Совсем погиб? Вы шутите!” — “Борис Рыбкин погиб вчера под Прагой в автомобильной катастрофе”. И все равно это не укладывалось в сознании, скользило мимо. “Как погиб?” — спросила я. “Сейчас выясняем. Поезжай домой. Эмма Карловна проводит тебя”».

«2 декабря утром меня привезли в клуб им. Дзержинского, где был установлен гроб с телом Рыбкина. Было много венков и цветов. Я подошла ближе. Лицо мужа не было повреждено, высокий лысый лоб был чист. Я хотела поправить розу, надвинувшуюся на его щеку, сдвинула ее и за правым ухом увидела зияющую черную рану…» Шарапов утверждает, что Зоя Ивановна неоднократно говорила ему, что она отчетливо увидела пулевое отверстие. «Относительно недавно, — пишет Шарапов, — при встрече с бывшим начальником Четвертого управления, занимавшегося диверсионными операциями, П.А. Судоплатовым, в подчинении которого служил Б.А. Рыбкин, я задал все тот же вопрос — как погиб Б.А. Рыбкин? Павел Анатольевич ответил — конечно, автокатастрофа. Все остальное — это навязчивая идея Зои Ивановны. …Но глаза! Глаза говорили, что он знает что-то другое».

Как рассказал младший сын Рыбкиных Алексей, по одной из версий, в 1945 году на Ялтинской конференции Борис Рыбкин опознал в составе американской делегации человека, который имел русские корни и был сыном известного террориста. Этого человека отстранили, а когда Борис Рыбкин погиб в автомобильной катастрофе, многие связали эту смерть именно с тем человеком. «Спустя годы выяснилась еще одна странная деталь о смерти отца, — рассказывает Алексей. — Мой старший брат Владимир как-то поехал в командировку в Крым. А надо сказать, что папа его усыновил, дал свою фамилию и отчество. В Крыму брата обслуживал водитель, который тут же отреагировал на фамилию Рыбкин: “В 1947 году я был в командировке в Праге, — рассказал он, — там как раз наш офицер по фамилии Рыбкин погиб. Машина в кювете лежала, из нее вытащили два тела, в морг увезли. А в морге напарник вашего отца — майор Волков вдруг ожил, в сознание пришел…” Этот Волков потом к Зое Ивановне в кабинет приходил, она, как увидела его, рухнула в обморок. Но и тогда мы не узнали всей правды».

— Алексей Борисович, а в каком возрасте вы узнали, что ваши родители — разведчики?

— Для меня с раннего детства это не было секретом. Мы жили на улице Горького в ведомственном доме. Вся соседская ребятня — дети чекистов. Больше чем половина детей в нашем классе были из одного дома. Мы ездили вместе в пионерлагеря и, конечно, шел «обмен информацией». И кроме того, мама была очень дружна с семейством Павла Судоплатова. Когда погиб мой отец, Павел Анатольевич сказал: «Отныне Алексей — мой сын». И с 1947 по 1953 год мы жили одной семьей — на даче. У мамы был мужской характер. Она умела быть верным товарищем и дружила с Павлом Анатольевичем до последнего вздоха.

Именно поэтому заканчивала службу полковник Воскресенская-Рыбкина уже в Воркуте начальником спецотдела лагеря, то есть на должности старшего лейтенанта. «По сути это была ссылка», — считает Алексей Рыбкин.

— Были ли у этой сильной женщины хоть какие-то маленькие слабости?

— Не замечал. Выпить она могла разве только 30 граммов коньяка. Правда, курила по три пачки в день. Но когда она легла на операцию, врачи сказали: «Будете все время лежать!» Она возмутилась: «Как же я лежа курить буду?» — «А вы бросайте», — ответили ей. И что вы думаете? Эта железная женщина, которая курила 30 лет подряд, бросила! И больше к сигаретам не прикасалась. Лично я так не могу.

Когда началась «перестройка», Зоя Ивановна сразу поняла, откуда дует ветер. Страну, которой она служила всю свою жизнь, рушили те, в ком она сразу разглядела троцкистов хрущёвского толка. Когда из библиотек начали изымать ее книги, а СМИ стали раздувать миф о Троцком, что, мол, было бы неплохо его реабилитировать, Зоя Ивановна сказала сыну: «Если его реабилитируют, я покончу с собой. Мы всю жизнь сражались против Троцкого, внедрялись в его организации, разрабатывали план по его ликвидации, потому что он был непримиримым врагом нашей Родины, а теперь он, оказывается, герой?!»

Зои Ивановны не стало 8 января 1992 года, а Троцкого реабилитировали 21 мая 1992 года Прокуратурой РФ по запросу НИЦ «Мемориал» (организация является иностранным агентом. — А. В.), а затем еще и 16 июня 2001 года. Хорошо, что Зоя Ивановна до этого не дожила. Но недалек тот день, когда новые поколения школьников вновь с трепетом откроют книги Зои Ивановны и прочитают, что «самое прекрасное слово на земле — мама. Это первое слово, которое произносит человек, и оно звучит на всех языках мира одинаково нежно… У мамы самое верное и чуткое сердце — в нем никогда не гаснет любовь, оно ни к чему не остается равнодушным. И сколько бы ни было тебе лет — тебе всегда нужна мать, ее ласка, ее взгляд. И чем больше твоя любовь к матери, тем радостнее и светлее жизнь».

Большая перемена

Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие: иначе молодое вино прорвет мехи, и вино вытечет, и мехи пропадут; но вино молодое надобно вливать в мехи новые.

(Мк. 2: 21–22)

Вопреки распространенному мнению, что Вторая мировая война началась 1 сентября 1939 года нападением Германии на Польшу, в действительности это произошло в полночь 8 июля 1937 года, когда японские войска обстреляли мост Лугоу на юго-западной окраине Пекина, а вскоре развернули широкомасштабное наступление на Пекин. Япония к тому моменту уже являлась частью военного блока: 25 ноября 1936 года в Берлине между Германией и Японией был подписан «Антикоминтерновский пакт», оформивший под флагом борьбы против Коминтерна блок этих государств для завоевания мирового господства. Согласно приложенному к пакту «Протоколу подписания» стороны договорились «принимать суровые меры против тех, кто внутри или вне страны прямо или косвенно действует в пользу Коммунистического Интернационала“. По сути, этим предусматривалось вмешательство во внутренние дела других стран. Подписанный одновременно с пактом секретный Дополнительный протокол предусматривал, что в случае возникновения или угрозы войны между СССР и одной из договаривающихся сторон, другая сторона «не предпримет никаких мер, осуществление которых могло бы облегчить положение СССР».

Готовясь к отражению внешней агрессии, советское руководство вынуждено было принять меры против внутренних врагов, включая раскулаченных, заговорщиков, уголовников и других противников советской власти, ослаблявших страну изнутри и способных поднять восстание. На основании решения Политбюро ЦК ВКП(б) и приказа НКВД СССР № 00447 от 30 июля 1937 года началась операция по их репрессированию. Ежову предложили дать приказ органам НКВД об аресте всех немцев, работавших на оборонных заводах. Оперативными и следственными материалами подтверждалось, что абвер и гестапо в широких размерах проводят в СССР шпионскую и диверсионную работу. В феврале 1938 года в НКВД УССР была проведена инспекторская проверка, в ходе которой подвели итоги работы по разгрому шпионско-троцкистских, правых, военно-фашистских, националистических и иных антисоветских сил на Украине. Устанавливаемые в соответствии с приказом НКВД СССР № 00447 лимиты предлагалось использовать исключительно для репрессирования офицерского командного состава и добровольцев белой, петлюровской и гетманской армий; атаманов, главарей, организаторов банд, повстанческих организаций и антисоветских восстаний; лиц, связанных с зарубежными украинскими националистическими организациями при отсутствии перспективы их агентурного использования; духовенство, связанное с заграницей; сектантских руководителей и проповедников; бывших контрразведчиков, полицейских, жандармов и карателей; бывших кулаков; бывших фабрикантов и помещиков; бывших членов «Союза русского народа», «Союза Михаила Архангела» и активных черносотенцев (ЦА ФСБ России. Ф. 3. Оп. 4. Пор. 4. Л. 2—15). Позже докладывалось о ходе следствия по делу ликвидируемого левобережного центра германской национал-социалистической партии «Централь-бюро». Как было установлено следствием, «Централь-бюро» сформировало на Левобережной Украине фашистские штурмовые диверсионные и повстанческие отряды, которые через «Кригсцентрум» готовились к диверсионной работе на военный период путем разрушения железнодорожного транспорта, отравления воды в колодцах и водоемах и уничтожения конского поголовья. Но это еще не всё. Измена и предательство обнаружились в самих органах, призванных бороться с контрреволюцией. В марте 1938 года в качестве одного из главных обвиняемых на Третьем московском процессе предстал бывший нарком внутренних дел Ягода, признавший, что прикрывал заговорщиков, которые составили правотроцкистский блок, поставивший своей целью «шпионаж, вредительство, диверсии, подрыв военной мощи СССР и отрыв от него Украины, Белоруссии, Среднеазиатских республик, Грузии, Армении, Азербайджана и свержение существующего государственного строя…» То есть чуть не буквально то, что произошло 55 лет спустя. Стало ясно, что требуется широкая реформа органов госбезопасности. 17 ноября 1938 года вышло совместное постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», которое прекращало политику репрессий. 25 ноября 1938 года наркомом внутренних дел был назначен Лаврентий Павлович Берия, который в кратчайшие сроки провёл «чистку» в НКВД, в ходе которой были уволены 7372 сотрудника (22,9 % от общего числа), из руководящего состава — 3830 человек (62 %). В течение 1939 года были арестованы 1364 сотрудника НКВД, включая почти всё руководство республиканского и районного уровней.

Фактически Лаврентий Павлович Берия в условиях приближающейся войны совершил подлинную кадровую революцию. При этом он не просто обновил кадры — он выдвинул на руководящие посты принципиально новую когорту людей. Руководителем внешней разведки был назначен выходец из тюменской глубинки, 30-летний Павел Михайлович Фитин, человек «от сохи», которому вскоре предстояло вооружить Советский Союз атомной бомбой. Он родился в селе Ожогино Ялуторовского уезда Тобольской губернии и в 1926–1927 годах даже учился на одной улице в Тюмени вместе с будущим разведчиком Героем Советского Союза Николаем Кузнецовым, причем по одной и той же специальности: Кузнецов в Сельскохозяйственном техникуме, а Фитин — на подготовительных курсах в Сельскохозяйственную академию им. Тимирязева в Москве. Окончив ее в 1932 году, Павел Фитин вырастает до заместителя главного редактора издательства «Сельхозгиз» и затем совершает головокружительную карьеру: «В октябре 1938 года я пришел на работу в Иностранный отдел оперативным уполномоченным отделения по разработке троцкистов и «правых» за кордоном, — пишет он в своих воспоминаниях, — однако вскоре меня назначили начальником этого отделения. В январе 1939 года я стал заместителем начальника 5-го отдела, а в мае 1939 года возглавил 5-ый отдел НКВД. На посту начальника внешней разведки находился до середины 1946 года».

Нужно сказать, что внешняя разведка в структуре советских органов госбезопасности занимала до прихода к ее руководству Фитина весьма скромное место. В первые годы советской власти ее вообще не было. Ожидалось, что примеру Советской России последуют и другие страны, разразится мировая революция и границы рухнут. Главным было подавить внутреннюю гидру контрреволюции, а эта миссия была возложена на Особый, Секретно-политический и Контрразведывательный отделы ВЧК. И лишь 20 декабря 1920 года, на фоне поражения спартаковцев в Германии, падения советских республик в Баварии и Венгрии и катастрофы в ходе советско-польской войны, председатель ВЧК Феликс Эдмундович Дзержинский подписал приказ № 169 о создании внутри Особого отдела нового подразделения — Иностранного отдела (ИНО) ВЧК, то есть внешнеполитической разведки. 10 июля 1934 года внешняя разведка была передана в ведение 7-го отдела Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР, а в июле 1939 года в связи с очередной реорганизацией НКВД разведка сосредоточивается в 5-м отделе ГУГБ НКВД СССР. Как видим, номера далеко не элитные, и до Первого главного управления (ПГУ) — абсолютной элиты в структуре КГБ СССР — было еще далеко.

Первым главой ИНО был назначен армянский революционер Яков Христофорович Давтян (Давыдов). По поручению Дзержинского он разработал положение об ИНО, его штатное расписание, структуру. В 1921 году Давтяна на некоторое время сменил его однокашник по 1-й Тифлисской гимназии Рубен Катанян. Затем до 1922 года должность начальника внешней разведки занимал Соломон Григорьевич Могилевский, а в 1922–1929 годах — Меер Абрамович Трилиссер, который наладил работу резидентур и подобрал кадры ИНО, среди которых были Блюмкин, Слуцкий, Шпигельглас, Минскер, Нейман, Мюллер, Рейсс, Гинзберг, Агабеков, Аксельрод, Герт, Маневич, Розенгольц, Розенцвейг, Фельдбин, Нестерович, Гольденштейн, Гольдберг, Бустрем и другие. Затем внешнюю разведку возглавил Станислав Адамович Мессинг, в 1931–1935 годах — Артур Христианович Артузов (Фраучи), в 1935–1938 годах — Абрам Аронович Слуцкий. Затем, в течение одного лишь 1938 года — Сергей Михайлович Шпигельглас, Зельман Исаевич Пассов и Владимир Георгиевич Деканозов (Деканозишвили) — еще один однокашник Давтяна и Катаняна по 1-й Тифлисской гимназии.

Подбор кадров для работы в ИНО осуществлялся в основном через Коминтерн, задуманный Лениным как штаб «мировой революции». Но когда Сталин взял курс на построение социализма в отдельно взятой стране, против которого активно выступили Троцкий (Бронштейн), Бухарин, Зиновьев (Радомысльский), Каменев (Розенфельд) и другие представители не столько антисталинской, сколько антирусской оппозиции, а затем еще трансформировал этот курс в задачу воссоздания мощного русского государства, то ориентированные на Запад представители Коминтерна ответили предательством. Причем началось это до 1937–1938 годов. Еще в 1935 году один из предателей — высокопоставленный сотрудник ИНО Вальтер Германович Кривицкий (на самом деле Самуил Гершевич Гинзберг) в беседе со своим другом и таким же предателем Игнатием Станиславовичем Рейссом (настоящее имя — Натан Маркович Порецкий) заявил: «Они нам не доверяют… они не могут доверять коммунистам-интернационалистам. Они заменят нас русскими, для которых революционное движение в Европе ничего не значит». Всё верно: одно дело использовать Россию как «хворост» для раздувания мирового пожара и работать неизвестно на кого, и совсем другое — строить мощное русское государство, в том числе и для отпора внешней агрессии. Поэтому-то ставка Сталина на русский народ и вызвала столь негативную реакцию у адептов «мировой революции». Начались побеги ныне воспеваемых «борцов со сталинизмом» на Запад, а для разведчика пропуск на ту сторону один — сдача связей, разведывательной инфраструктуры и выдача агентуры. В 1937 году Рейсс и Кривицкий остаются во Франции. Проживая с 1938 года в США, Кривицкий выдает более 100 советских агентов по всей Европе и издает книгу «Я был агентом Сталина». 10 февраля 1941 года его находят мертвым в гостинице «Беллвью» в Вашингтоне. Труп Рейсса был обнаружен 4 сентября 1937 года на дороге из Лозанны в Пулли… Однако уже в июле 1938 года стало известно о бегстве в США резидента НКВД в Испании Александра Орлова (Лейба Лазаревича Фельдбина), а 14 июня 1938 года происходит событие, едва не приведшее к провалу всей системы советской разведки: в тот день в Маньчжурии к японцам уходит полпред НКВД по Дальнему Востоку, комиссар госбезопасности 3-го ранга (генерал-лейтенант) Генрих Самойлович Люшков.

Последствия этих побегов и предательств были ужасными. И Москва была вынуждена жестко реагировать, дабы обезопасить себя. В это время были арестованы бывшие начальники ИНО Трилиссер, Мессинг и Артузов (Фраучи). 17 февраля 1938 года скоропостижно скончался Абрам Слуцкий (существует версия его отравления), в октябре — ноябре 1938 года по обвинению в госизмене арестованы Пассов и Шпигельглас. В это же время из-за кордона для проверки с последующим арестом отзывают большинство сотрудников резидентур. Среди них резидент ИНО в Лондоне Адольф Сигизмундович Чапский (настоящее имя — Авраам Абба Давидович или Антон Вацлавович Шустер), сменивший его Григорий Борисович Графпен, руководитель лондонской нелегальной резидентуры Теодор Степанович Малли, резиденты в Париже Станислав Мартынович Глинский и Георгий Николаевич Косенко, руководитель нелегальной резидентуры в Риме Моисей Маркович Аксельрод, резидент в Берлине Борис Моисеевич Гордон, руководитель нелегальной резидентуры в Германии Файвель Калманович Парпаров, резидент в Вашингтоне Пётр Давидович Гутцайт, руководитель спецгруппы особого назначения (СГОН) при НКВД СССР Яков Исаакович Серебрянский, его помощник Альберт Иохимович Сыркин-Бернарди и многие другие. Всего в 1937–1938 годах из 450 сотрудников ИНО (включая загранаппарат) было арестовано 275 человек. Но на смену им пришли прекрасно подготовленные в школах НКВД новые кадры, а многие из тех, кто не запятнал себя изменой и был нужен стране, были возвращены в органы, например Парпаров и Серебрянский.

26 февраля 1941 года 5-й отдел (фактически ИНО) ГУГБ НКВД СССР был преобразован в 1-е Управление НКГБ СССР (с 31 июля 1941 года НКВД СССР). Заместителями Павла Михайловича Фитина стали Павел Анатольевич Судоплатов, Василий Михайлович Зарубин, Виктор Александрович Лягин (начальник научно-технической разведки, однокашник Фитина по школе НКВД, которую они окончили в августе 1938 года). Начальником 1-го (немецкого) отдела назначается Александр Михайлович Коротков, 5-го (англо-американского) — Иван Андреевич Чичаев. Нетрудно заметить, что имена зазвучали по-новому — причем дело не столько в национальности, сколько в принципиально новом подходе к формированию руководящих кадров госбезопасности. Речь идет о создании первой национальной разведывательной службы, которая будет ориентироваться на руководство страны, а не на Коминтерн. Фитин вообще стал первым русским на посту начальника внешней разведки — это просто медицинский факт.

Более того, реформированию подверглись все структуры госбезопасности. Начальником контрразведки Берия назначает уроженца Санкт-Петербурга Петра Васильевича Федотова. С 1 ноября 1938 года Федотов — заместитель начальника 2-го (секретно-политического) отдела ГУГБ НКВД СССР. Именно он вызвал из Свердловска и принял на работу в качестве особо засекреченного спецагента Николая Кузнецова. 4 сентября 1939 года Федотов становится начальником 2-го, а 29 сентября 1940 года по совместительству и 3-го (контрразведывательного) отделов ГУГБ НКВД СССР. Он поручает Николаю Кузнецову под видом этнического немца Рудольфа Шмидта вербовку немецких и словацких дипломатов, владеющих информацией о подготовке Германии к войне. На основании этой информации начальник 1-го (немецкого) отделения 3-го отдела Василий Степанович Рясной проводит спецоперации по проникновению в посольства и атташаты Германии и Словакии, вскрытию сейфов, фотографированию находящихся в них документов и установке подслушивающих устройств (это был первый опыт такого рода в СССР).

Кроме того, следует отметить, что именно Берия заметил и выдвинул на руководящую должность будущего легендарного начальника Главного Управления контрразведки Смерш, коренного москвича Виктора Семёновича Абакумова. 5 декабря 1938 года Абакумов был назначен начальником Управления НКВД по Ростовской области, а 25 февраля 1941 года — заместителем наркома внутренних дел. Ему было 32 года.

Именно при Берии сделал головокружительную карьеру выходец из саратовской глубинки Евгений Петрович Питовранов, который в октябре 1938 года пришел в НКВД с четвертого курса Московского электромеханического института инженеров железнодорожного транспорта, начал службу оперуполномоченным 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР, 31 мая 1940 года был назначен заместителем, а 26 февраля 1941 года — начальником Управления НКВД по Горьковской области. В 1946 году в возрасте 31 года он возглавил 2-е Главное Управление МГБ СССР, то есть всю советскую контрразведку. А Иван Александрович Серов? В феврале 1939 года он только пришел в НКВД и сразу же стал начальником всей милиции, с 29 июля 1939 года начальником 2-го (секретно-политического) отдела — заместителем начальника ГУГБ НКВД СССР, а впоследствии — первым председателем КГБ СССР и начальником ГРУ. Большинство атомных разведчиков пришли в органы в 1938–1940 годах — это и Леонид Романович Квасников, и Александр Семёнович Феклисов, и Анатолий Антонович Яцков, и Владимир Борисович Барковский, и будущий оперативный директор внешней разведки Борис Семёнович Иванов.

Таким образом, Лаврентию Павловичу перед войной удалось расставить на ключевые посты молодых, исключительно толковых руководителей — «патриотов», как бы сказали сейчас, лично преданных Сталину и взятому им курсу на построение сильного русского государства. Времена Коминтерна, ИНО и «мировой революции» уходили в прошлое — а вместе с ними и скомпрометировавшие себя многочисленными предательствами и провалами старые кадры. Мы не знаем, как бы они проявили себя в ходе войны — особенно на оккупированной территории. Зато мы знаем, что выбор Берии полностью себя оправдал. В последующих главах мы покажем это на примере Особой группы при наркоме внутренних дел, преобразованной приказом НКВД № 00145 от 18 января 1942 года в 4-е Управление НКВД СССР. В задачи этих подразделений, во главе которых бессменно находился старший майор госбезопасности, впоследствии генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов, входила не только заброска отрядов специального назначения за линию фронта с целью разведки, проведения диверсий и организации партизанского движения, но и создание в крупных городах, попадающих в зону оккупации, нелегальных чекистских резидентур. Среди них наиболее известными являются резидентура в Ровно (руководитель Николай Иванович Кузнецов), Киеве (Иван Данилович Кудря), Николаеве (Виктор Александрович Лягин) и Одессе (Владимир Александрович Молодцов). Все эти резиденты существенно повлияли на ход Великой Отечественной войны и посмертно стали Героями Советского Союза. Всего в составе 4-го Управления НКВД СССР звания Героя Советского Союза были удостоены 25 человек, и еще двое — звания Героя России. Генерал-лейтенант Судоплатов и его заместитель генерал-майор Эйтингон были награждены высшими полководческими наградами — орденами Суворова II степени. Мундир начальника ГУКР Смерш генерал-полковника Виктора Семёновича Абакумова украсили ордена Суворова I и II степеней и орден Кутузова I степени. Про участников проекта «Энормоз» по добыванию американских атомных секретов силами 1-го Управления НКВД СССР под руководством генерал-лейтенанта Павла Михайловича Фитина вспомнили только в 1990-е годы, удостоив ряд его участников звания Героя России. Но лучшая им награда — первая советская атомная бомба, испытанная на полигоне в Семипалатинске 29 августа 1949 года.

Все из упомянутых выше людей были репрессированы в результате военного переворота, совершенного 26 июня 1953 года группой заговорщиков во главе с Хрущёвым. Органы госбезопасности, лучшие их кадры были, по существу, уничтожены — помимо расстрелянных Берии, Меркулова, Богдана Кобулова, Абакумова, Гоглидзе, Мешика, Деканозова, Влодзимирского были осуждены или уволены по «служебному несоответствию» Судоплатов, Эйтингон, Дроздов, супруги Зарубины, Серебрянский (умер на допросе), Амаяк Кобулов (расстрелян), Воскресенская-Рыбкина. Генерал-майор Гайк Бадалович Овакимян — автор проекта «Энормоз», лично завербовавший супругов Розенберг, в 1954 году решением ЦК КПСС был лишен воинского звания генерал-майора. Создатель национальной разведки генерал-лейтенант Фитин был уволен из органов «по служебному несоответствию» — без пенсии, так как не имел необходимой выслуги лет… Подполковник Семён Маркович Семёнов, выпускник Массачусетского технологического института, создавший целую разведывательную сеть в США, на связи у которого до 1944 года находились Розенберги и Коэны, ставшие основными курьерами при передаче атомных секретов, в августе 1953 года был вышвырнут из органов без пенсии и с трудом нашел место кочегара на текстильной фабрике. Главный контрразведчик страны, а затем и разведчик Пётр Васильевич Федотов был уволен в запас «по служебному несоответствию» и 23 мая 1959 года постановлением Совета Министров СССР лишён звания генерал-лейтенанта, исключен из партии и вскоре умер. Когда 30 июня 1953 года пришли за бывшим начальником 3-го Управления НКГБ СССР генерал-лейтенантом Соломоном Рафаиловичем Мильштейном, то он, уже в ранге заместителя министра внутренних дел Украинской СССР, оказал вооруженное сопротивление: стал стрелять через дверь, убив и ранив несколько оперативников, и сам погиб в завязавшейся перестрелке. Командующий войсками НКВД СССР, а затем и МВД Герой Советского Союза, кавалер четырех орденов Ленина, четырех орденов Красного Знамени, ордена Красной Звезды, ордена Суворова I степени, двух орденов Кутузова I степени, генерал армии Иван Иванович Масленников не стал дожидаться, пока за ним придут, и 16 апреля 1954 года застрелился сам. В конце 1954 года от сердечного приступа умер бывший командир отряда «Победители» 4-го Управления НКВД СССР Герой Советского Союза, полковник Дмитрий Николаевич Медведев, которому было 55 лет. По словам его сына Виктора Дмитриевича, последнее время перед смертью отца их квартира в Москве была переполнена сослуживцами Дмитрия Николаевича с Западной Украины, спасавшимися от репрессий… Голову во всю поднимали бывшие националисты, и это началось сразу после прихода к власти Хрущёва.

Самое страшное, что до сегодняшнего дня оклеветано и искажено злобной пропагандой имя того, кому мы обязаны всеми успехами органов госбезопасности в годы войны и после нее, кто создавал и укреплял чекистские кадры, а впоследствии курировал органы на посту заместителя председателя Совета Народных Комиссаров СССР и заместителя председателя Государственного Комитета Обороны СССР. Речь идет о Генеральном комиссаре государственной безопасности Лаврентии Павловиче Берии.

По рассекреченным не так давно архивным материалам, с приходом Берии на пост главы НКВД «большой террор» завершился. За 1939 год по обвинению в контрреволюционных преступлениях были приговорены к высшей мере наказания 2 тыс. 600 человек, за 1940 год — полторы тысячи. По данным недавно рассекреченных архивных материалов МВД и МГБ, в том числе приводимым Виктором Николаевичем Земсковым, в 1938 году было освобождено 279 тыс. 966 человек из 630 тыс. осужденных в годы Ежова. То есть около половины.

Легендарный чекист Павел Анатольевич Судоплатов, едва начав рассказ о своей первой встрече с новым наркомом, тут же отмечает: «Берия хорошо говорил по-русски с небольшим грузинским акцентом и по отношению ко мне вел себя предельно вежливо». Елена Анатольевна Прудникова также указывает, что те, кто работал с Берией, и даже те, кто бывал у него на допросах, говорят одно и то же: вежлив, корректен, хотя и суховат, исключительно деловой человек.

Уже через неделю после начала войны, 30 июня 1941 года, был учрежден чрезвычайный орган власти — Государственный Комитет Обороны (ГКО), в руках которого сосредотачивалась вся полнота власти в стране. Председателем ГКО, естественно, стал Сталин. Но до сих пор умалчивается, что в руководство комитета, помимо Сталина, Молотова, Маленкова и Ворошилова, входил Берия! Были еще трое уполномоченных: Вознесенский, Микоян и Каганович. С февраля 1942 года Берия вместо Вознесенского стал курировать производство вооружений и боеприпасов. Той же зимой в его руках оказывается и производство танков. Результаты работы Берии лучше всего видны из цифр. Если 22 июня немцы имели 47 тыс. орудий и минометов против наших 36 тыс., то уже к 1 ноября 1942 года эти показатели сравнялись, а к 1 января 1944 года у нас их было 89 тыс. против немецких 54,5 тыс. С 1942 по 1944 год СССР выпускал по 2 тыс. танков в месяц, намного опередив Германию.

Многие из тех, кто знал Лаврентия Павловича, отмечают его вежливое уважительное отношение к подчиненным и весьма резкое обращение с высокопоставленными чиновниками. «В особо острых ситуациях, — пишет заместитель наркома вооружений Владимир Николаевич Новиков, — я звонил прямо Берии. Если его не было на месте, видимо, ему сразу же докладывали, и он, не ожидая повторного вызова, перезванивал сам, задавая вопрос: “Ну, в чем там дело?” Если я докладывал, что угля осталось на сутки и прошу помочь, он обычно отвечал: “Ладно, что-нибудь придумаем”. И придумывал… Всё, за что Берия отвечал, должно было крутиться, как швейцарские часы: тихо, точно, надёжно».

11 мая 1944 года Берия становится председателем Оперативного бюро ГКО и заместителем председателя Комитета, фактически — вторым после Сталина человеком в стране. 20 августа 1945 года он берет на себя сложнейшую задачу того времени, которая была для СССР вопросом выживания — становится председателем Спецкомитета по созданию атомной бомбы. На этом посту он совершил еще одно чудо — первая советская атомная бомба, вопреки всем прогнозам, была испытана всего четыре года спустя, 20 августа 1949 года. Именно Лаврентий Павлович разработал технический проект для наших физиков силами своей внешней разведки — сейчас это неоспоримо. Да, украли «чертежи». Но ведь это, возможно, самая «крутая» операция в мире военно-промышленного шпионажа, которым занимаются все страны мира.

Ни один член Политбюро, да и вообще ни один человек в СССР даже близко не подходил к Берии по важности решаемых задач, по объему полномочий, да, очевидно, и просто по масштабу личности. С марта 1946 года Берия входит в состав «семёрки» Политбюро, включавшей Сталина и шесть приближённых к нему лиц. На этот «ближний круг» замыкались все важнейшие вопросы государственного управления и финансов, в том числе внешняя политика, внешняя торговля, госбезопасность, вооружённые силы.

Такая власть, естественно, не могла не вызывать зависти. В своих воспоминаниях Никита Хрущёв вспоминает свой первый приезд в Москву. Когда-то нэпманская столица поразила его разгульной, бесшабашной жизнью — это врезалось в память Никиты на всю жизнь. Времена НЭПа, точнее жизнь со швырянием денег и потоками шампанского, потом ярко проявлялись в среде амбициозных партийных функционеров. Вернуть себе право распоряжаться финансами, почувствовать себя в роли «хозяина» великой страны стало основной целью первого секретаря ЦК КП(б) Украины, а с декабря 1949 года — первого секретаря Московского обкома ВКП(б) Никиты Хрущёва.

Несмотря на то, что формально после смерти Сталина первым человеком в стране стал безынициативный Маленков, реально политикой руководил Берия. Уже через неделю после смерти Сталина Берия направил несколько предложений в СМ СССР и ЦК КПСС, стал инициатором целого ряда законодательных и политических инициатив, прямо или косвенно изобличавших репрессии 1930—1950-х годов. Многие его предложения были реализованы в соответствующих нормативно-правовых актах. Например, приказ от 13.03.1953 г. о пересмотре «дела врачей», в результате чего все фигуранты уголовных дел были реабилитированы.

27 марта 1953 года на основе записки Берии вышел Указ Президиума ВС СССР «Об амнистии». В течение 1953 года по этому указу из мест заключения было освобождено 1 млн 201 тыс. 738 человек, что составляет 53,8 % общей численности заключенных на 1 апреля 1953 года. Всего за 1953 год было освобождено 1 млн 610 тыс. 616 человек.

В переписке Берия со своим первым заместителем Кругловым с апреля по июнь 1953 года четко выражалось намерение провести осенью 1953 года крупномасштабное освобождение спецпоселенцев. Были подготовлены проекты Указа Президиума ВС СССР и постановления СМ СССР, на которых была проставлена предварительная дата — август 1953 года. Предполагалось освободить по амнистии 1,7 млн человек. Но данным планам не суждено было сбыться. Этому помешали арест и расстрел Берии 26 июня 1953 года.

Сын Лаврентия Павловича — Серго Лаврентьевич Берия был одним из создателей советской системы ПВО. В 1950 году он стал одним из двух главных конструкторов КБ-1, где создавалась первая советская стационарная зенитно-ракетная система С-25 «Беркут», которая, в частности, обороняла Москву. В одном из интервью он рассказал, что отец сообщил ему утром 26 июня на даче о том, что на предстоящем заседании он собирается потребовать у Президиума санкции на арест бывшего министра госбезопасности Игнатьева. Дело в том, что Игнатьев ведал охраной Сталина в последний год его жизни. Именно он был человеком, который знал, что произошло на даче Сталина в ночь на 1 марта 1953 года, когда у вождя случился инсульт. А произошло там, как пишет Елена Прудникова, нечто такое, по поводу чего и много лет спустя оставшиеся в живых охранники продолжали бездарно и слишком очевидно врать. И уж Берия, который целовал руку умирающему Сталину, сумел бы добраться до истины. Этот страх перед неизбежным разоблачением вынудил Хрущёва к активным действиям.

Из стенограммы июльского пленума ЦК КПСС 1953 года, выступление Хрущёва: «В четверг мы с ним — Маленков, я и Берия — ехали в одной машине, а распрощались мы с ним знаете как. Он же интриган, он меня интригует против Маленкова и против других, но он считал главным Маленкова, что надо против него. Прощается, он мне руку жмет, только я это слышу, я ему тоже отвечаю “горячим” пожатием: ну, думаю, подлец, последнее пожатие, завтра в 2 часа мы тебя подожмем. (Смех.) Мы тебе не руку пожмем, а хвост подожмем. Товарищи, с вероломным человеком надо было так поступить. Если бы мы сказали, когда уже увидели, что он негодяй, то я убежден, что он расправился бы с нами. Вы не думайте, он умеет. Я уже некоторым товарищам говорил, и мне говорили, что я преувеличиваю: смотри, не будь чудаком, похоронит тебя, речь произнесет и табличку повесит — здесь покоится деятель партии и правительства, а потом скажет — “дурак”. И покойся там. Он способен на это. Он способен подлить отраву, он способен на все гнусности. Дело мы имели не с членом партии, с которым надо партийными методами бороться, а мы имели дело с заговорщиком, с провокатором, а поэтому не надо было разоблачать себя. Агентура, как они говорят. Это значит: агентура — начальник МВД в ЦK. Вот до чего мы дошли. Обстановка такая создалась» (РГАНИ, ф. 2, оп. 1, д. 29, лл. 1—74; д. 30, лл. 1—161; д. 31, лл. 1—111; д. 32, лл. 1—85; д. 33, лл. 1–5. Подлинник).

Супруга Лаврентия Павловича — Нино Гегечкори в 1990 году в возрасте 86 лет впервые дала интервью, в котором рассказала: «Я никогда не вмешивалась в служебные дела моего мужа. Тогдашние руководители не посвящали жен в свои дела, поэтому я ничего не могу рассказать об этом. То, что его обвинили в государственной измене, конечно, демагогия — в чем-то нужно было обвинить. В 53-м случился переворот. Боялись, как бы после смерти Сталина Берия не занял его место. Я знала своего мужа: он был человеком практического ума и понимал, что после смерти Сталина стать грузину главой государства — дело невозможное. Поэтому, наверное, он пошел навстречу нужному ему человеку, такому, как Маленков».

Идея представить Берию сексуальным маньяком была впервые озвучена на том же июльском пленуме. Секретарь ЦК КПСС Шаталин, член команды Маленкова, представлявший ЦК в МВД и курировавший органы госбезопасности, утверждал, что делал обыск в служебном кабинете Берии и нашел в сейфе «большое количество предметов мужчины-развратника». Потом выступил охранник Берии Саркисов, поведавший о многочисленных его связях с женщинами. Естественно, никто всего этого не проверял, однако сплетня была пущена и пошла гулять по стране. «Будучи морально разложившимся человеком, Берия сожительствовал с многочисленными женщинами…» Есть в деле и список этих женщин. Вот только незадача: он практически полностью совпадает со списком женщин, в сожительстве с которыми был обвинен арестованный за год до этого начальник охраны Сталина генерал-лейтенант Власик…

«В июне 53-го меня и моего сына Серго внезапно арестовали и поместили в разные тюрьмы, — рассказывает в своем интервью Нино. — Сначала мы думали, что произошел государственный переворот и власть захватили антикоммунистические силы. Я сидела в Бутырке. Каждый день приходил следователь, который требовал от меня показаний против мужа… О карцере, об “одиночке” слышали? Так вот, в “одиночке” я и была. Ни лечь, ни сесть. И продолжалось так больше года. Но я от больницы решила отказаться, потому что надзиратель мне тайком поведал, будто меня хотят поместить в психиатрическую больницу. А в один день надзиратель рассказал мне, что 760 женщин признали себя любовницами Берии. Удивительное дело: Лаврентий день и ночь был занят работой, когда ему было заниматься любовью с легионом этих женщин?! На самом деле все по-другому было. Во время войны и позже он возглавлял разведку и контрразведку. Эти женщины были его сотрудницами, информаторами и только с ним имели непосредственный контакт. У Лаврентия была феноменальная память, и он все, что касалось его служебных связей с этими женщинами, держал в уме. А потом, когда их спросили об отношениях с шефом, естественно, все заявили, что были его любовницами! А что им было делать? Признать обвинение в агентурно-подрывной работе?!»

«Когда я вспоминаю об отце, — пишет Серго Лаврентьевич Берия, — выплывают в памяти давно забытые картины детства. Скажем, я с детства интересовался техникой, и отец это всячески поощрял. Ему очень хотелось, чтобы я поступил в технический вуз и стал инженером. Довольно характерный пример. Понятное дело, ему ничего не стоило тогда разрешить мне кататься на машине. Как бы не так… Хочешь кататься — иди в гараж, там есть старенькие машины. Соберешь — тогда гоняй. Старенький “фордик” я, конечно, с помощью опытных механиков собрал, но дело не в этом. Отец с детства приучал меня к работе, за что я ему благодарен и по сей день. < … > Отец самостоятельно выучил английский, французский и немецкий языки. На этих языках он мог читать любую литературу. По-русски отец говорил с грузинским акцентом, но писал абсолютно грамотно. Часа два-три с утра он всегда работал, читал различные материалы; но не за письменным столом, а обычным, хотя имел прекрасный кабинет. В общей сложности, за день набегало 300–400 страниц, включая сводки ТАСС, донесения разведки. Читал он, как правило, с карандашом, делая какие-то выписки, заметки».

Лаврентий Павлович Берия, создатель национальной службы разведки, был убит, когда ему едва исполнилось 54 года. Сталину 54 года было в 1933 году, и он только приступил к своим свершениям, за которые впоследствии был признан великим. Впереди была беспрецедентная индустриализация, победа над фашизмом. Что было впереди у Берии, какой бы была страна, останься он жив, и каким был бы весь мир — об этом мы можем только догадываться.

Гвардейцы Берии

Где линию фронта кромсало,

Навстречу смертельной беде

Верховная Ставка бросала

Дивизию НКВД.

Враг знал, что такие дерутся

Не требуя смен и замен,

И в плен никогда не сдаются,

Считая предательством плен…

Михаил Владимов

Современному обывателю, рожденному потреблять (лингвистический анализ этого слова я предоставляю читателю), трудно понять, как можно жертвовать жизнью, идти на смерть ради выполнения поставленной задачи. Причем это вовсе не фанатизм и не бравада — благодаря особой системе подготовки бойцы НКВД действительно не боялись смерти, владели техникой бесконтактного боя и могли увернуться от выпущенной в упор пули. Без тяжелого вооружения, но сильные жёсткой дисциплиной и особыми традициями, бойцы в васильковых и зелёных фуражках закрывали прорывы линии фронта и стояли насмерть, ни разу не отступив без приказа.

Войска НКВД являются, как и многое другое, детищем Лаврентия Павловича Берии. 29 сентября 1938 года он был назначен начальником Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР и в тот же день было образовано Главное управление пограничных и внутренних войск НКВД СССР, которое приказом НКВД № 00206 от 8 марта 1939 года было разделено на шесть главных управлений по видам войск — пограничных, по охране особо важных предприятий промышленности, по охране железнодорожных сооружений, конвойных войск, а также Главные управления военного снабжения и военного строительства. Оперативные части, специально подготовленные для преследования и блокирования бандформирований, вошли в состав пограничных войск, а 26 февраля 1941 года были выделены в самостоятельный род войск — оперативные войска НКВД СССР. 19 января 1942 года они были реорганизованы во внутренние войска НКВД СССР. Заместителями Берии по войскам на протяжении всей их истории с 1939 по 1953 год были два человека — это генерал-полковники Иван Иванович Масленников и Аркадий Николаевич Аполлонов.

Наиболее многочисленными были пограничные войска, насчитывавшие на 22 июня 1941 года 167 тыс. 582 человека. Они прекрасно знали, что происходит на сопредельных территориях из донесений своей разведки, и своевременно докладывали об этом по инстанции. Поэтому Берия повысил плотность охраны западного участка государственной границы от Баренцева до Чёрного моря, доведя ее численность до 100 тыс. человек. По его распоряжению пограничники получали полный боекомплект патронов и ручных гранат, на службу выходили в стальных касках, а в часы отдыха спали, не снимая верхней одежды и имея свое оружие рядом с кроватью. Командиры круглосуточно находились на заставах. С 15 по 20 июня 1941 года пограничники постоянно фиксировали подвоз боеприпасов со стороны немецких и румынских частей к границе, установку на огневые позиции артиллерии, шум многочисленных танковых моторов, работу офицерских рекогносцировочных групп, подвоз переправочных средств, отселение от границы местного гражданского населения. О какой внезапности здесь можно говорить? Ни для Берии, ни для Сталина ее не было — а вот почему дивизии Красной Армии находились в районах, удаленных от назначенных им рубежей развертывания на 8—20 километров — это уже вопрос к Наркомату обороны и Генеральному штабу, им проще было объяснить свои действия внезапностью. Пограничники же ожидали нападения, никакой паники, суеты и бесцельной стрельбы в их рядах не было. «Пограничные войска вступили в бой первыми, ни одна пограничная часть не отошла, — пишет Серго Берия. — На западной границе эти части сдерживали противника от 8 до 16 часов, на юге — до двух недель. Здесь не только мужество и героизм, но и уровень военной подготовки. И сам собой отпадает вопрос, зачем пограничникам на заставах артиллерия. Гаубиц, как пишут, там не было, а противотанковые орудия заставы имели. На этом перед войной настоял отец, прекрасно понимая, что с винтовкой наперевес на танк не пойдешь. А гаубичные полки были приданы погранотрядам. И это тоже сыграло свою положительную роль в первых боях. Армейская артиллерия, к сожалению, не сработала…» Газета «Правда» от 24 июня 1941 года писала: «Как львы дрались советские пограничники, принявшие на себя первый внезапный удар подлого врага. Бессмертной славой покрыли себя бойцы-чекисты… Они бились врукопашную, и только через мертвые их тела мог враг продвинуться на пядь вперед».

О том, что пограничники ожидали удара именно 22 июня — как и докладывала внешняя разведка НКВД, — свидетельствует тот факт, что начальник Главного Управления погранвойск НКВД СССР генерал-лейтенант Григорий Григорьевич Соколов в ночь с 21 на 22 июня 1941 года находился на участке 86-го Августовского погранотряда Белорусского пограничного округа. Вот выдержка из Справки о военных действиях 86-го погранотряда, составленной капитаном Аврамчуком Дмитрием Сергеевичем: «21 июня 1941 года утром я заступил дежурным по отряду. В 2 часа дня в отряд прибыли начальник Главного Управления погранвойск НКВД СССР генерал-лейтенант Соколов и начальник погранвойск Белорусского округа генерал-лейтенант Богданов. <…> В 4 часа по приказу генерала Соколова весь офицерский состав собрали в кабинете начальника отряда для совещания. С докладом выступил начальник штаба капитан Янчук. Он сказал, что за последнее время было переброшено на нашу сторону 3 диверсионные группы по 15–20 человек поляков и белорусов, которые показали, что немцы готовятся к войне и скоро нападут на нашу страну. Задержанные бандиты имеют задание с началом войны разрушать связь, поднимать панику среди населения, совершать диверсии, убийства советских работников и взрывать мосты. С наступлением темноты на германской стороне был слышен непрерывный шум моторов танков, тракторов, грохот колес конных повозок и даже разговор немцев. <…> В 6 часов вечера 21 июня 1941 года генералы Соколов, Богданов и начальник отряда майор Здорный на легковой машине “Эмка” выехали на границу… В 2 часа ночи я вышел из дежурной комнаты во двор штаба и заметил, что большие группы немецких самолетов летят в нашу сторону. С границы слышна артиллерийская стрельба. Я немедленно позвонил на квартиру капитану Янчуку. Он немедленно прибыл в штаб. Капитан Янчук дал мне указание позвонить во все подразделения и дать командирам приказание занять оборону и вести боевые действия, так как война уже началась. Семьи офицерского состава были эвакуированы на автомашинах в город Белосток. Там их посадили в товарные вагоны и отправили на восток. Примерно в 18 часов 22 июня в район с. Штабина прибыл начальник отряда майор Здорный и генералы Соколов и Богданов. Соколов дал указание начальнику отряда… вести боевые действия совместно с частями Красной Армии. Соколов и Богданов уехали в Белосток».

Далее события развивались следующим образом. На участке 86-го погранотряда наступали две немецкие дивизии. Ожесточенный бой разгорелся на 1-й заставе, которой командовал старший лейтенант Сивачёв. Двенадцать часов держались герои, отражая натиск противника, поддерживаемого танками и артиллерией, и отступили только по приказу коменданта 1-й комендатуры, которой командовал капитан Кириченко. 3-я застава лейтенанта Усова весь день вела упорные бои с пехотным батальоном противника — то есть в условиях 10-кратного превосходства немцев, поддерживаемых к тому же танками и артиллерией. Когда у пограничников кончились патроны и гранаты, они перешли в рукопашную схватку, в которой лейтенант Усов пал смертью храбрых. И лишь после того, как разведка сообщила, что противник со стороны Августова далеко углубился в тыл по направлению к Гродно, оставшиеся в живых пограничники в ночь с 22 на 23 июня колонной в пешем порядке двинулись на восток по распоряжению начальника отряда майора Г.К. Здорного, который впоследствии писал в своих воспоминаниях: «В районе местечка Мир, что примерно в 80 километрах западнее Минска, к нам присоединился командующий 10-й армией генерал-майор К.Д. Голубев с небольшой группой своих штабных офицеров. Вскоре, вслед за Голубевым, к нам присоединился генерал-лейтенант Д.М. Карбышев и с ним один полковник из инженерных войск. В пути нашего следования генерал Карбышев по собственной инициативе выходил не раз на разведку. Последний раз, уйдя в разведку после недельного пребывания в нашей группе, Карбышев не возвратился и, как потом стало известно, он попал в плен к фашистам. Дальнейшая его судьба всем вам известна. Вся наша группа вышла к линии фронта 19 июля 1941 года в районе города Рогачёв — в полосе начавшейся контратаки 63-го стрелкового корпуса под командованием генерала Л.Г. Петровского из состава 21-й армии. Вышедший с нами рядовой, сержантский состав и младшие офицеры распоряжением командования 21-й армии были включены в состав корпуса Петровского».

Упорное сопротивление вторгшийся агрессор встретил и на других участках советской границы. Начальник 106-го Таурагского погранотряда подполковник Л.А. Головкин поднял отряд по тревоге в 2 часа ночи и отдал приказ личному составу занять оборонительные сооружения. 4-я погранзастава, которой командовал лейтенант А.А. Богун, охраняла участок границы, где проходило шоссе Тильзит — Таураге. Размещалась застава на бывшем хуторе в двух деревянных домах. После пяти безуспешных атак к заставе приблизились три немецких танка и стали расстреливать ее в упор. Трое бойцов со связками гранат в руках поползли к вражеским машинам, а спустя некоторое время раздались взрывы. Танки были подбиты. Лишь после налета авиации враг начал просачиваться на территорию заставы. Оставшиеся в живых пограничники стояли насмерть. Застава вела бой в полном окружении, от снарядов и бомб загорелись постройки и склады. Из горящего дома выбежала с ребенком жена лейтенанта Антона Богуна. Она бежала и падала, бежала и падала, а ребенок был, видимо, ранен: на белой рубашонке ярко алело пятно… Антон видел это, что-то кричал ей, махал рукой, пока она не спрыгнула в окоп. Вскоре немцы начали новую атаку. Впереди двигались танки. Им удалось ворваться в окопы пограничников на правом фланге. Немцы схватили раненых солдат и жену Антона Богуна, прижимавшую к груди ребенка, и поволокли куда-то. Антон с пистолетом в руке отбивался от наседавших немцев. Когда закончились патроны, он предпочел смерть плену…

Кровопролитные бои развернулись в районе Бреста, где на протяжении 182 километров по реке Буг охрану границы нес 17-й Брестский Краснознаменный погранотряд под командованием майора А.П. Кузнецова. В самой Брестской крепости дислоцировались 3-я комендатура, 9-я погранзастава, резервная застава и окружная школа шоферов погранвойск НКВД СССР. В числе защитников крепости были и подразделения 132-го отдельного батальона 42-й отдельной бригады конвойных войск НКВД СССР. 90 % личного состава батальона являлись членами ВКП(б) и ВЛКСМ. Все военнослужащие были славянских национальностей, что, несомненно, отличало батальон от частей Красной Армии.

Утром 22 июня мощный взрыв потряс здание казармы 132-го батальона. Один из первых снарядов взорвался на кухне. Еще не понимая, в чем дело, люди стали приходить в себя и, разобрав оружие, бросились к бойницам и окнам, из которых было видно немцев на штурмовых моторных лодках, движущихся по реке Буг. Выбив прикладами рамы, чекисты открыли огонь по вражескому десанту. Внезапно начался пулеметный и автоматный обстрел окон казармы, выходивших во внутреннюю часть Цитадели. Раздался истошный крик: «Немцы в казарме!» Ошалевшие бойцы ринулись вниз по лестнице. Они камнем свалились на поднимавшихся австрийских егерей и сцепившись с ними кубарем покатились вниз. И те не выдержали, побежали…

Оборону 9-й заставы возглавил ее начальник лейтенант Андрей Кижеватов. Весь первый день пограничники отбивали, в том числе и в рукопашных схватках, атаки противника, который рвался через Тереспольские ворота к центру Цитадели. 23 июня, когда от здания заставы остались одни руины, Кижеватов, получивший ранение, со своими бойцами перешёл в подвалы находящейся рядом казармы 333-го стрелкового полка, где сражалась группа бойцов под командованием старшего лейтенанта Александра Потапова. Примерно 25 июня туда же перебежала и группа бойцов 132-го батальона конвойных войск НКВД. В течение недели Потапов и Кижеватов продолжали руководить обороной, отбивая многочисленные атаки немцев и австрийцев. Женщин и детей, укрывавшихся в подвалах казарм вместе с бойцами, на третий день войны пришлось отправить в плен. 29 июня, когда боеприпасы почти закончились, было решено прорываться, но не в сторону города, а в немецкий тыл через Западный остров, на котором тоже бились пограничники. Проскочив Тереспольские ворота и дамбу через Буг, бойцы попали под сильнейший минометный и пулеметный огонь противника. По воспоминаниям выживших, когда оказались на острове, у берега в кустарнике лежал на земле пограничник с ручным пулеметом в руках. Возле него с одной стороны была навалена куча пустых, отстрелянных гильз, а с другой — патроны и запасные диски для пулемета. Вокруг валялось множество убитых немцев. Вид у бойца был страшный — лицо стало землисто-серым, под глазами — черные круги. Оголодавший, обросший бородой, с красными, воспаленными глазами от бессонных ночей, он, видимо, уже много дней лежал здесь без пищи и без сна, отбивая атаки гитлеровцев. Бойцы стали тормошить его, предложили идти на прорыв с ними, но боец-пограничник поднял голову, посмотрел на них и глухим, ничего не выражающим голосом сказал: «Я отсюда никуда не уйду». Больше о его судьбе ничего не известно…

Этот прорыв окончился неудачей — большинство его участников погибли или попали в плен. Погиб и возглавлявший группу прорыва лейтенант Потапов. Начальник 9-й заставы лейтенант Кижеватов, прикрывая прорыв, остался в Цитадели и также погиб в бою. Осенью 1942 года немцы нашли недалеко от Бреста, в деревне Великорита Малоритского района, его семью и всех расстреляли: мать, жену и детей — 15-летнюю Нюру, 11-летнего Ваню и двухлетнюю Галю. В 1965 году Андрею Митрофановичу Кижеватову посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

10 июля 1941 года из официального перечня частей, входящих в состав действующей армии, 132-й батальон был исключен как целиком погибший в боях. Но он продолжал сражаться! В советское время все знали надпись, сделанную на стене одного из казематов Брестской крепости: «Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина!» И дата — «20.VII.41 г.». Но мало кто знал, что она была сделана на стене казармы 132-го отдельного батальона конвойных войск НКВД СССР.

Участок границы, который охранял 90-й Владимир-Волынский погранотряд, преграждал стратегическое направление Варшава — Люблин — Луцк — Киев. 22 июня 1941 года ровно в четыре утра в неравный бой вступили все 16 застав, поднятые по тревоге. На участке 4-й комендатуры немцам удалось захватить мост, через который переправилось до 50 вражеских танков. Развернувшись в боевой порядок, они атаковали пограничников, которыми командовал комендант участка И.В. Бершадский. Никто из пограничников не знал, что первым же снарядом на его глазах были убиты жена и 11-летний сын… Когда танки подошли к зданию комендатуры, навстречу им выбежал фельдшер В.П. Карпенчук. О том, что произошло в следующий момент, рассказывается в документе, который хранится в Центральном музее пограничных войск: «Смоченный бензином пылающий халат он бросил на решетку моторного люка ближайшего танка, а сам, объятый пламенем, кинулся под танк. Раздуваемые ветром огненные языки поплыли по машине, двор озарился огромной вспышкой, раздался взрыв, и вверх взметнулся багровый столб дыма. Остальные танки, отстреливаясь, повернули назад и скрылись».

Широко известен подвиг 13-й заставы, начальником которой был Алексей Васильевич Лопатин. Застава располагалась в бывшей усадьбе польского магната в два этажа с массивными стенами до метра толщиной и хорошими подвальными помещениями. Заблаговременно были построены три деревоземляных блокгауза и стрелковые окопы, которые соединялись между собой ходами сообщения. Первым погиб заместитель начальника погранзаставы лейтенант Погорелов. Группа бойцов под его началом отбила мост через Западный Буг и полдня удерживала позицию. Но когда немцы окружили пограничников, выжить никому не удалось. Политрук Павел Гласов был убит на пятые сутки, когда заставу обстреляли прямой наводкой из орудий и сровняли с землей. Но личный состав продолжал держаться, уйдя в подвальные помещения и траншеи. Женщины как могли помогали своим мужчинам: подносили боеприпасы, снаряжали магазины, готовили пулеметные ленты, перевязывали раненых. На девятые сутки сложилась очень тяжелая ситуация: продовольствие кончилось, запасы воды иссякли. Ночью 29 июня Лопатин, используя замаскированные выходы, вывел тяжелораненых, женщин и детей. А затем вернулся с пограничниками в подвал полуразрушенного здания. В книге «История Великой Отечественной войны Советского Союза» сказано: «…Когда были разбиты все блокгаузы и дзоты в опорном пункте, пограничники перешли в подвальное помещение разрушенного здания заставы и оттуда продолжали вести огонь по врагу. 30 июня на заставе остались в живых только десять пограничников. Противник устроил подкоп и подорвал здание. При взрыве погибли все защитники заставы».

18 декабря 1957 года Алексей Лопатин посмертно был удостоен звания Героя Советского Союза. На окраине старинного украинского села Скоморохи на мраморной доске выбиты слова: «Вечная память начальнику пограничной заставы Алексею Лопатину и политруку Павлу Гласову, которые героически погибли в борьбе за свободу и независимость Советской Отчизны против немецко-фашистских захватчиков».

Участок границы по реке Сан охранял 92-й Перемышльский пограничный отряд. Командовал им подполковник Яков Иосифович Тарутин. Лишь получив приказ отойти, отряд оставил Перемышль и сосредоточился в селе Ниженковичи. Заслушав доклад подполковника Тарутина, командир 8-го стрелкового корпуса генерал-лейтенант М.Г. Снегов принял решение отбить Перемышль. Контратака началась в 9 часов утра 23 июня. «Гитлеровцы отчаянно сопротивлялись, — говорится в очерке по истории войск Западного пограничного округа. — Из окон четырехэтажного дома, как из амбразур, били пулеметы. Сметая на пути вражеские группы, пограничники приближались к дому. В здание ворвался комсомолец Щербицкий. На него набросились два гитлеровца. Пограничник сразил их автоматной очередью. В одной из комнат второго этажа оказался пулеметный расчет. Щербицкий ударом приклада свалил одного немца, второго выбросил в окно. В это время старшина Мальков, очищая подвалы, уничтожил гранатами засевших там гитлеровцев. Группа лейтенанта Сидорова окружила немцев в ресторане, в котором те уже отмечали победу, и уничтожила их».

Разгром гитлеровцев в Перемышле и его освобождение показали, что немецких захватчиков можно бить, и час Победы близок. Сводный батальон пограничников и две роты 99-й стрелковой дивизии, отражая атаки противника, удерживали город до вечера 27 июня. В боях на границе на участке 92-го Перемышльского отряда противник потерял убитыми и ранеными около пяти тысяч солдат и офицеров.

Границу с Румынией, проходившую по рекам Прут и Дунай, охраняли войска Молдавского пограничного округа во главе с генерал-майором Никольским. В состав округа входили 23-й Липканский, 24-й Бельцкий, 2-й Каларашский, 25-й Кагульский и 79-й Измаильский погранотряды, а морское побережье охраняли подразделения 26-го погранотряда. 22 июня 1941 года в 4 утра из Фэлчиу в Румынии по 5-й заставе Кагульского погранотряда был открыт шквальный артиллерийский огонь. Одновременно застава подверглась бомбардировке с воздуха. В 6.40 на заставу прибыла поддержка из штаба пограничной комендатуры — одно стрелковое отделение во главе со старшим лейтенантом Константиновым, два отделения с 4-й заставы и одно отделение резервной заставы. Общее руководство боевыми действиями возглавил Константинов. В течение первого дня войны на 5-й заставе отразили 11 яростных атак противника. Затем Константинов разделил пограничников на пять групп и в ночь на 23 июня концентрированным ударом выбил захватчиков с нашей территории. А 24 июня две группы пограничников под командованием Константинова и начальника 5-й заставы лейтенанта Тужлова взорвали мосты через Прут. Указом Президиума Верховного Совета СССР старшему лейтенанту Александру Константинову, младшему лейтенанту Ивану Бузыцкову и младшему сержанту Василию Михалькову было присвоено звание Героев Советского Союза — случай уникальный, за что застава получила название «заставы трёх героев».

Начальником 79-го погранотряда был Савва Игнатьевич Грачёв, обладавший внушительным ростом и большой силой, кавалер ордена Красного Знамени. За его плечами была Гражданская война, борьба с басмачами. Будучи опытным чекистом, он с первого дня войны вел активную разведку, изыскивая возможность ударить по врагу. Еще 22 июня подполковник Грачёв организовал заброску группы пограничников во вражеский тыл. К 18 часам разведчики вернулись, доставив на нашу сторону семь солдат и одного сержанта противника. На основе полученных сведений штаб отряда совместно с подразделениями 51-й стрелковой дивизии разработал план высадки десанта на остров Раздельный. 23 июня бойцы штурмового отряда под командой капитана Бодрунова, воспользовавшись туманом, скрытно подошли на пограничных кораблях к острову и смелой штыковой атакой уничтожили вражеский гарнизон. Были захвачены трофеи, в том числе два тяжелых орудия. Десанты были повторены 24 и 25 июня. Используя достигнутый успех, Военный совет и командующий 9-й армией генерал-полковник Яков Тимофеевич Черевиченко решили осуществить крупную десантную операцию с захватом румынского города Килия-Веке. Там располагались артиллерийские батареи, которые препятствовали действиям советских кораблей на Дунае. На рассвете 26 июня сводный отряд в составе подразделений 79-го погранотряда и 23-го стрелкового полка 51-й стрелковой дивизии на пограничных судах под командованием капитан-лейтенанта И.К. Кубышкина при поддержке береговой артиллерии устремился к румынскому берегу. Румыны ожесточённо сопротивлялись, но к 10 часам утра десант захватил плацдарм шириной до 4 км и глубиной до 3 км, разгромив румынский пехотный батальон, пограничную заставу и ликвидировав артиллерийский дивизион. В течение 27 июня враг почти беспрерывно атаковал наш десант, но советские бойцы, поддерживаемые артиллерией пограничных кораблей, успешно отражал эти атаки. Это позволило командованию вывести советские военные, транспортные и пассажирские корабли и суда, находившиеся на Дунае. В ночь на 28 июня по приказу командующего армией советский десант был успешно возвращён на свой берег.

Оценивая действия моряков-пограничников, Адмирал Флота Советского Союза Сергей Георгиевич Горшков, в годы войны командовавший Дунайской флотилией, писал: «В летописи Отечественной войны первую страницу морских десантов открыл десант моряков-пограничников под командованием капитан-лейтенанта И.К. Кубышкина. Захватив Старую Килию — сильно укрепленный опорный пункт противника на правом берегу Дуная, десантники… вели упорные бои с превосходящими силами врага. Они отошли только с получением приказа. Оставляя тогда Дунай, моряки поклялись вернуться сюда и отомстить за кровь своих боевых товарищей. И клятву свою дунайцы сдержали».

249-й полк 13-й дивизии конвойных войск НКВД СССР с конца июня 1941 года обеспечивал эвакуацию в тыл заключенных и военнопленных, патрулирование улиц Одессы и охрану войскового тыла Приморской армии, которая отражала попытки 4-й румынской армии овладеть Одессой с ходу. Как пишет Маршал Советского Союза Николай Иванович Крылов, в то время начальник оперативного отдела штаба Приморской армии, «15–16 августа противник вклинился в наши позиции в Восточном секторе, захватив деревню Шицли. За нее вел упорные бои 1-й морской полк Я.И. Осипова — бывшего командира Одесского военного порта, который тогда еще имел звание интенданта 1 ранга, а уже потом стал полковником. Морякам приходилось туго…» Вечером 16 августа им на помощь был направлен сводный батальон, спешно сформированный на базе 249-го конвойного полка НКВД. Командир батальона старший лейтенант Иван Дмитриевич Крешевский, в распоряжении которого было 245 бойцов-чекистов, получил приказ ликвидировать прорыв румын. Командир взвода, сержант Николай Ильин (впоследствии полковник МВД) вспоминает: «Мне была поставлена задача на разведку района предстоящих боевых действий. <…> Комбат И.Д. Кришевский и батальонный комиссар В.А. Клименко, выслушав мой доклад о результатах разведки и учитывая численное превосходство врага, решили нанести внезапный ночной удар по противнику. Взвод, которым я командовал в составе 57 человек, усиленный двумя станковыми пулеметами, получил задачу атаковать противника с фронта, отвлечь на себя его огневые средства и этим самым дать возможность нанести удар основными силами во фланг и тыл противнику! <…> Используя предрассветный туман и складки местности мне со взводом разведки удалось незамеченными подползти к противнику на расстояние броска ручной гранаты. Короткая передышка. Пулеметчики заняли огневые позиции. Время 2 часа 30 мин. ночи — время атаки. Даю команду: одной гранатой огонь! Взрывы почти одновременно разорвали напряженную ночную тишину. В одном порыве бойцы броском овладели первой траншеей противника, приведенного в полное замешательство. Завязалась короткая рукопашная схватка, противник не выдержал, начал в беспорядке отступать».

В это же время во фланг противнику ударили роты лейтенанта Алексея Шепетова и младшего лейтенанта Сергея Конкина. Еще одна группа бойцов, возглавляемая батальонным комиссаром Василием Клименко, зашла румынам в тыл, отрезая им отход к переправе. «Используя успех этого боя, командир батальона Кришевский, — пишет Ильин, — принял новое смелое решение. Через своего связного, он передал и приказал мне со взводом, прорваться в тыл противника и овладеть переправой через Аджалыкский лиман за Булдынкой, отрезать путь отступления фашистам! Нам удалось по посадке незаметно выйти на южную окраину Булдынки и через местных жителей мы установили место переправы. Около переправы, между трупов убитого фашистами скота (коров, лошадей) мы заняли огневые позиции с южной стороны на нашей стороне Лимана. В сторону переправы двигалась масса отступающего противника, которого теснили наши атакующие цепи. И когда фашисты в панике образовали пробку на переправе, мы открыли кинжальный огонь из 4-х ручных и 2-х станковых пулеметов по противнику!»

«17 августа 1941 года, — докладывал командующему Приморской армией генерал-лейтенанту Георгию Павловичу Софронову комендант Восточного сектора Приморской армии, комбриг Семён Филиппович Монахов, — у деревни Шицли из личного состава батальона 249-го полка войск НКВД особенно отличились: командир 2-й роты лейтенант Шепетов умелыми и энергичными действиями захватил минометы противника, сам лично установил их против врага и метким огнем трофейных минометов поражал неприятеля. В этом бою тов. Шепетов геройски погиб. Командир взвода 2-й роты лейтенант Мищан, захватив два орудия, будучи раненным, вместе с красноармейцем Вавиловым повернул трофейные пушки в сторону врага и метким огнем уничтожал фашистов. Красноармеец Баринов, вооруженный ручным пулеметом, ворвался в расположение противника, уничтожил пулеметным огнем до 20 солдат и офицеров, расстрелял отступавшую группу румын до 40 человек, уничтожил командный пункт, где находилось 12 офицеров. Товарищ Баринов, будучи тяжело ранен, не покидал поля боя до полного разгрома противника. Красноармеец Цыкалов, попав в плен, был избит и штыком приколот к земле. Во время допроса вблизи разорвался снаряд, его разрывом были убиты два румынских офицера, а остальные отбежали в сторону. Тов. Цыкалов, использовав этот момент, поднял лежавшую вблизи гранату и, освободившись от штыка, бросил ее в группу офицеров, после чего сам добрался до расположения своей части. (Здесь следует уточнить: добрался ползком, истекая кровью, так как обе его ноги румыны прокололи штыком.) Батальон показал исключительное умение вести рукопашный бой. Отмечаю высокую выучку личного состава. За весь период боя не было проявлено ни одного случая не только паники, но и даже подобия трусости. В бою 17.08.41 г. батальон (в составе двух неполных рот. — А. В.) разгромил более двух батальонов противника с артиллерией, минометами и танками…»

В своем докладе комбриг не упомянул военврача полка Ксению Мигуренко, участвовавшую в бою наравне с мужчинами, и пулеметчика Тимофея Букарева, который, получив семь ранений и вооруженный лишь саперной лопаткой, вступил в рукопашную схватку с двумя румынскими офицерами. Раскроив обоим черепа, он лег за трофейный пулемет и продолжал разить врагов.

Конвойный батальон, в котором оставалось всего 148 активных штыков, продолжал удерживать позиции между населенными пунктами Шицли и Булдинка еще 10 суток.

Отдельные подразделения 249-го конвойного полка покинули Одессу вместе с последними ее защитниками 16 октября 1941 года и были эвакуированы в Севастополь. 12 ноября 1941 года 3-ю роту, входившую в состав полка, вместе с несколькими подразделениями крымских пограничников свели в 456-й сводный пограничный полк войск НКВД. Командиром полка был назначен майор Герасим Архипович Рубцов. В течение 250 дней полк оборонял важные рубежи на подступах к Севастополю. Вся рота в полном составе полегла в марте 1942 года, когда немцы предприняли очередную попытку штурма Сапун-горы — ключевой позиции севастопольских оборонительных рубежей. Погибла, не отступив ни на шаг. Подполковник Рубцов погиб в июле 1942 года и был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

Вновь сформированный 249-й конвойный полк вошел в состав 10-й стрелковой дивизии внутренних войск НКВД СССР, которая сыграла выдающуюся роль в обороне Сталинграда. И об этом стоит рассказать подробнее. В самом деле, какой предстает история Сталинградской битвы неискушенному читателю? Он с изумлением обнаруживает, что в Сталинграде тысячи штрафников бросали на убой, выдавая им вместо оружия деревянные палки и саперные лопатки. Бедные узники ГУЛАГа горели, но шли в атаку — даром что педантичные немцы аккуратно косили их очередями из пулеметов, а сзади им стреляли в спины кровавая гэбня и заградотряды. А вокруг все куда-то лезут, бегут вперед, назад, штурмуют, женщины кричат, генералы орут, солдатики вскрывают трупы, чтоб обмазаться кишками, потом прячутся в подвалах и совершают ряд других неадекватных поступков… Примерно такой взгляд на историю Сталинградской битвы может сложиться у нынешнего обывателя, если он посмотрит творения современных российских кинематографистов или прочитает сенсационные литературные откровения в духе Солженицына, Резуна или модного англичанина Бивора.

10-я дивизия НКВД СССР была создана 1 февраля 1942 года на основании приказа НКВД СССР № 0021 от 5 января 1942 года. Она подчинялась начальнику Управления НКВД по Сталинградской области майору госбезопасности Александру Ивановичу Воронину. Командовал дивизией полковник Александр Андреевич Сараев, уроженец Вологодской области, выходец из крестьянской семьи. Он начал свою службу в 1924 году в Харькове в 3-м конвойном полку войск конвойной стражи, затем служил на различных должностях в войсках ОГПУ СССР. В 1938 году Александр Андреевич окончил вечернее отделение Военной академии им. Фрунзе и был направлен в Новосибирск, где командовал 27-й бригадой войск НКВД СССР по охране железнодорожных сооружений.

По своей организационной структуре дивизия отличалась от соединений Красной Армии. Первоначально в ее состав входили: 269, 270, 271, 272 и 273-й стрелковые полки, 227-й и 249-й конвойные полки, рота боевого обеспечения, медико-санитарная рота, 79-й пограничный полк войск НКВД по охране тыла действующей Красной Армии, 91-й полк по охране железных дорог, 1-я и 3-я роты 56-го полка по охране железных дорог, а также 751, 924, 1178, 1180, 1185, 1189, 1190, 1191, 1192, 1193, 1198, 1287, 1288, 1289 и 1290-я отдельные роты правительственной связи, 73-й отдельный БЕПО (бронепоезд) и 226-й отдельный батальон НКВД.

По штату все полки состояли из трех стрелковых батальонов, 4-орудийной батареи 45-мм противотанковых пушек, минометной роты (четыре 82-мм и восемь 50-мм минометов) и роты автоматчиков. В свою очередь в каждый стрелковый батальон входили по три стрелковых роты, вооруженных в основном винтовками Мосина и карабинами, и пулеметный взвод, вооруженный четырьмя станковыми пулеметами «Максим».

Первым в Сталинград прибыл 272-й комсомольский полк, который формировался в Иркутске. 271-й полк формировался в Свердловске, 269-й и 270-й — в Сталинграде согласно мобилизационному плану аппарата УНКВД по Сталинградской области. В связи с этим в ряды их личного состава на правах маршевого пополнения была направлена большая группа сотрудников местных подразделений органов внутренних дел и госбезопасности. 273-й полк был сформирован в Новосибирске и укомплектован кадровым составом соединения войск НКВД, которым ранее командовал полковник Сараев. В первой половине августа в состав дивизии влился новый 282-й стрелковый полк из Саратова, укомплектованный личным составом бывших пограничных застав и подразделений внутренних войск центральной части России. Он сменил убывший 273-й полк.

Уже в феврале 1942 года подразделения дивизии выступили на охрану правопорядка в оперативном тылу Юго-Западного фронта. 273-й полк дислоцировался в районе станицы Новоанненской, 269-й — в самом Сталинграде, 270-й, 271-й и 272-й — в южных пригородах Сталинграда. С 17 по 22 марта 269-й, 271-й и 272-й полки приняли участие в операции по зачистке Сталинграда от уголовников, шпионов и дезертиров под общим руководством заместителя наркома внутренних дел СССР комиссара госбезопасности 3-го ранга Ивана Александровича Серова.

В апреле 91-й стрелковый полк войск НКВД СССР по охране железных дорог приступил к несению боевой службы по охране следующих железнодорожных участков: Сталинград — Лихая (длина 381 км), Сталинград — Сальск (400 км) и Сталинград — Филоново (283 км).

В мае из-за катастрофы под Харьковом, где в результате действий Хрущёва и Тимошенко окруженные части Красной Армии оказались заперты на небольшом пространстве площадью 15 км^2 в районе Барвенково, стало возможным стремительное продвижение немцев на Воронеж и Ростов-на-Дону с последующим выходом к Волге и на Кавказ (операция «Fall Blau»). 7 июля немцы заняли правобережье Воронежа. 4-я танковая армия Гота повернула на юг и стремительно двинулась на Ростов между Донцом и Доном, громя по дороге отступающие части Юго-Западного фронта маршала Тимошенко, которые степными просторами стекались на восток в полнейшем беспорядке.

В первой половине июля гарнизоны 91-го полка НКВД, дислоцированные на линии Сталинград — Лихая, один за другим вступали в неравный бой с прорвавшимся противником. В частности, в течение неполной недели они обороняли вверенные им объекты по охране моста через Дон «280-й километр» и моста через реку Чир, что позволило переправиться на противоположный берег плотному потоку из отступающих военнослужащих Красной Армии и беженцев.

12 июля был создан Сталинградский фронт. В него вошли 62-я, 63-я и 64-я армии, сформированные 10 июля 1942 года на базе соответственно 7-й, 5-й и 1-й резервных армий из Группы армий Резерва ВГК, Волжская флотилия и гарнизон Сталинграда — 10-я стрелковая дивизия внутренних войск НКВД СССР. Фронт получил задачу прочно оборонять рубеж по реке Дон, не пропустить противника к Волге.

17 июля авангарды 6-й немецкой армии Паулюса достигли передовых отрядов 62-й и 64-й армий, началась Сталинградская битва. По приказу заместителя наркома внутренних дел Серова и начальника УНКВД по Сталинградской области Воронина 23 июля части 10-й дивизии НКВД были отведены для несения патрульной службы в Сталинграде. «Воины дивизии несли охранную службу на въездах в город, на переправах через Волгу, патрулировали улицы Сталинграда. Все эти мероприятия позволили сохранить четкий трудовой ритм и революционный порядок, привести город в боеготовность. Много внимания уделялось боевой подготовке. Мы поставили перед собой задачу в короткий срок подготовить бойцов дивизии к ведению боя с сильным, технически оснащенным противником», — вспоминал командир дивизии Александр Андреевич Сараев. Общая численность дивизии на 10 августа 1942 года составляла 7568 штыков.

В первых числах августа 4-я танковая армия Гота, первоначально наступавшая на Кавказ, изменила направление удара и перешла в наступление на Сталинград. Немцы наступали с юга вдоль железной дороги от станции Абганерово на Красноармейск, южнее которого создавалась угроза их прорыва к Волге. Именно сюда были брошены все имеющиеся резервы советского командования.

Однако, не позволяя стабилизировать фронт, немцы тут же нанесли удар силами 6-й армии Паулюса в излучине Дона, где 8 августа западнее Калача-на-Дону сомкнулись «клещи» XIV (командующий Густав Антон фон Витерсхайм) и XXIV (командующий барон Вилибальд фон Лангерман унд Эрленкамп) танковых корпусов, и оборонявшиеся на западном берегу Дона части и соединения 62-й армии (более 30 тыс. человек) оказались в окружении. Как пишет Алексей Исаев, «немцы методично перемалывали окруженных. К 23.00 13 августа из окружения вышли только 160 человек батальона связи 229-й дивизии и 27 человек из состава 147-й стрелковой дивизии во главе с командиром генерал-майором Вольхиным». В оперативной сводке № 90 штаба 62-й армии к 18.00 14 августа говорилось: «Новых сведений о положении 33 гв., 181, 147, 229-й сд не поступило. Отдельные мелкие группы переправлялись на восточный берег р. Дон в полосе 131-й и 112-й сд». К 15 августа плотно обжатые со всех сторон дивизии 62-й армии были уничтожены — это к вопросу о том, почему в Сталинграде предстояло обороняться только чекистам. Больше на тот момент там просто никого не было, а 62-ю армию, которую 12 сентября возглавил генерал-лейтенант Василий Иванович Чуйков, практически создавали заново.

22 августа к 7.30 утра 6-я армия Паулюса форсирует Дон на рубеже Песковатка — Вертячий и захватывает плацдарм на его восточном берегу в 60 км от Сталинграда. В течение дня на восточный берег Дона переправились 44, 76, 295, 305, 394 и 389-я пехотные дивизии. В ночь на 23 августа к ним присоединились три дивизии XIV танкового корпуса. Ранним утром 23 августа все эти соединения веером разошлись с плацдарма. Противостоящая им 98-я стрелковая дивизия 62-й армии была буквально развеяна по ветру.

На острие главного удара вдоль шоссе на Гумрак наступал XIV танковый корпус. В полдень командиры танков справа на горизонте увидели очертания города: водонапорные башни, заводские трубы и высокие дома, которые виднелись сквозь дым пожаров. В этот день 4-й воздушный флот люфтваффе подверг город внезапной ужасающей бомбардировке, уничтожив более половины жилого фонда. Стояла сухая жаркая погода, поэтому образовался огромный огненный вихрь, температура в центре которого доходила до 1000 °C. Он дотла сжёг центральную часть города и всех его жителей.

Командующий фронтом Андрей Иванович Ерёменко вспоминал: «Многое пришлось пережить в минувшую войну, но то, что мы увидели 23 августа в Сталинграде, поразило нас как тяжелый кошмар. Беспрерывно то там то здесь взметались вверх огненно-дымные султаны бомбовых разрывов. Из района нефтехранилищ огромные султаны пламени взмывали к небу и обрушивали вниз море огня и горького, едкого дыма. Потоки горящей нефти и бензина устремлялись к Волге, горела поверхность реки, горели пароходы на сталинградском рейде, смрадно чадил асфальт улиц и тротуаров, мгновенно, как спички, вспыхивали телеграфные столбы. Здания ватной фабрики, расположенные против командного пункта, были объяты пламенем и клубами дыма; многие из них рухнули, изуродованные скелеты других страшно дымились…»

В 16 часов ударная группировка немцев прорвалась к Волге севернее Сталинграда вдоль железнодорожной ветки Гумрак — Орловка — Рыно́к. В какой-то момент их задержал 1077-й зенитный полк, подавляющую часть которого составляли девушки. Немецкие танкисты первыми открыли по ним огонь. Но в ответ девушки стали расстреливать танки прямой наводкой, уничтожив 33 танка. Только вызвав поддержку в виде пикирующих бомбардировщиков Ju 87 «штука», немцы двинулись вперёд, давя и зенитки, и девушек. Почти все зенитчицы погибли.

К вечеру немецкие танки появились в районе Сталинградского тракторного завода, в 1–1,5 км от заводских цехов, и начали его обстрел. Однако путь им преградил переброшенный сюда форсированным маршем 282-й полк 10-й дивизии НКВД, занявший позиции по южному берегу реки Мокрая Мечётка, и сводный отряд рабочих завода. Силами 1-го батальона 282-й полк отбросил немцев на 3 км назад в сторону Орловки.

Здесь в бой вступил сводный батальон 249-го конвойного полка НКВД, уже хорошо знакомого нам по обороне Одессы. Он занимал рубеж южнее Орловки. 27 августа он выбил противника из поселка и продвинулся вперед по южным склонам высоты 144,2. В этих боях вновь отличился ветеран и любимец полка, капитан Иван Крешевский, который «во время атаки батальона на высоту 144,2 возглавил руководство подразделением, действующим на главном направлении атаки, и первым овладел высотой, чем обеспечил атаку полка и разгром противника в районе высоты 144,2 и д. Орловка. Несмотря на яростные атаки численно превосходящих сил противника, батальон товарища Крешевского мужественно удерживал занятый им рубеж». За это капитан Крешевский был награжден вторым орденом Красной Звезды (первый он получил за ночную атаку под Одессой).

В тот же день 27 августа 1-й батальон 282-го полка совершил успешный штурм хорошо укрепленной немцами высоты 135,4, которую батальон затем стойко удерживал до 7 октября 1942 года. Особенно напряженным был бой 31 августа — чекисты буквально стояли насмерть. В память о тех событиях в 1949 году в районе алюминиевого завода (между СТЗ и Орловкой) был сооружен памятник по проекту архитектора Ф.М. Лысова.

3-й батальон 282-го полка все время дрался у стен СТЗ, причем с 26 по 29 августа — в наступательных боях, в ходе которых погибли военком полка батальонный комиссар Афанасий Михайлович Карпов и командир 1-го батальона старший лейтенант П.А. Морозов. Впоследствии где-то на этом же участке был тяжело ранен командир полка майор Митрофан Григорьевич Грущенко. Сегодня одна из улиц Тракторозаводского района Волгограда носит имя батальонного комиссара Афанасия Карпова.

В то же самое время, когда чекисты отбросили немцев от тракторного завода в направлении Орловки, то есть на Котлубань и в сторону Дона, командование фронтом готовило контрудар на север вдоль Волги навстречу наступающей 64-й стрелковой дивизии из состава выдвигаемой от Камышина 66-й армии Родиона Яковлевича Малиновского. На юге Сталинграда, в районе станции Садовая, как раз разгружалась сформированная в Башкирии 124-я отдельная стрелковая бригада полковника Горохова. Как потом вспоминал сам Сергей Фёдорович, «рано утром 28 августа из штаба фронта прибыл начальник ВОСО и увез меня с собой в штаб фронта. Здесь, в кабинете командующего (Ерёменко. — А. В.), уже собрались секретарь ЦК ВКП(б) Г.М. Маленков, заместитель Председателя Совнаркома СССР В.А. Малышев (он же одновременно нарком танковой промышленности. — А. В.), начальник Генерального штаба РККА А.М. Василевский, начальник Бронетанкового управления Наркомата обороны Я.Н. Федоренко, командир 10-й дивизии НКВД полковник А.А. Сараев. Товарищ Ерёменко поставил боевую задачу: “Завтра, 29.8.42 года, с утра перейти в наступление от Тракторного завода на север вдоль Волги”».

На командующего давили танкостроители — они головой отвечали перед Сталиным за непрерывный выпуск танков. «Я доложил, что это трудно выполнить, — пишет Горохов. — Мы можем прорвать оборону, но закрепить берег некем. Мой доклад о недостаточности сил для решения поставленной задачи в полном объеме т. Еременко отклонил резко: “Будем судить вас за невыполнение приказания“».

Далее, по словам Горохова, «меня познакомили с полковником Сараевым, командиром 10-й дивизии войск НКВД, и мы поехали на участок, который обороняла его дивизия северо-западнее тракторного завода, на реке Мечётке». После этого 124-я бригада совершила марш-бросок через горящий Сталинград, в условиях страшной жары и без питья, и 29 августа, в 10 часов утра, вместе с чекистами и танкистами пошла в наступление, к вечеру выбив немцев из Спартановки и Рынка́ и отбросив их от Мокрой Мечётки на 8 километров. Так был сформирован важнейший бастион обороны Сталинграда, который удерживался группой Горохова в течение 89 дней — до 24 ноября 1942 года.

«Сталинград — это ад на земле, — писал в 1942 году брату немецкий ефрейтор Вальтер Опперманн. — Меня ничто не миновало. Всё это тяжёлое время я постоянно на севере: Городище, Баррикады, Спартановка. Мы атакуем ежедневно. Если нам удается утром занять 20 метров, вечером русские отбрасывают нас назад».

Немцам так и не удалось выйти к устью Мокрой Мечётки, чтобы отрезать группу Горохова от переправ через Волгу. Сражавшиеся в составе группы чекисты 282-го полка НКВД, согласно архивным документам, «отбили 72 атаки немцев, сами ходили в контратаки, вели наступление 8 раз». 8 октября остатки всех подразделений 282-го полка были сведены в сводный батальон двухротного состава под общим командованием капитана Фёдора Кирилловича Рябчевского. По состоянию на 16 октября в этом подразделении, дравшемся к тому времени в полном окружении, оставалось в строю меньше взвода — всего лишь навсего 27 человек.

От Мокрой Мечётки до Мамаева кургана 10 км вниз по течению Волги, а дальше еще столько же мимо центра города, элеватора до балки Купоросное. Здесь развертывался 271-й полк 10-й дивизии НКВД фронтом на юг, а дальше от берега на рубеже Опытная станция — высота 146,1 — высота 53,3 — высота 147,5 окопался 272-й полк, получивший впоследствии почетное наименование «Волжский». Огневую поддержку ему оказывал 73-й отдельный бронепоезд 91-го полка войск НКВД СССР по охране железных дорог (73-й БЕПО), курсировавший по линии станция Садовая — станция Сталинград-II. При этом подразделения 1-го батальона 272-го полка продолжали нести службу заграждения и, в частности, только в период с 28 августа по 7 сентября задержали 1935 человек из числа преступного элемента.

3 сентября в наступление с юга, так же как до этого XIV танковый корпус с севера, перешли 295-я и 71-я пехотные дивизии LI армейского корпуса 6-й армии Паулюса при поддержке 24-й танковой дивизии из 4-й танковой армии Гота. Перед ними были только чекисты — дальше путь в Сталинград был свободен. Военфельдшер 272-го полка Е.Г. Коленская так описывает эти события: «3 сентября началось активное наступление немцев. Наши солдаты отбивали по 10–12 атак в сутки. Это был кромешный ад. Огромное количество раненых и на поле боя, и в овраге. Нередко целыми сутками бойцы сражались без воды и пищи…» 4 сентября большой группе немецких автоматчиков удалось прорваться к КП полка и взять его в кольцо. Положение спас поднявший штабных работников в штыки военком полка батальонный комиссар Иван Мефодиевич Щербина. Он же в завязавшейся рукопашной лично уложил трех немцев. Остальные спасались беспорядочным бегством. Планы немцев по прорыву в центр города и захвату основной городской переправы через Волгу были сорваны.

Золотыми буквами в летопись Сталинградской битвы вписано имя автоматчика 272-го полка НКВД Алексея Егоровича Ващенко. Как записано в представлении, 5 сентября 1942 года при штурме высоты 146,1 красноармеец Ващенко «с криком: “За Родину! За Сталина!” — своим телом закрыл амбразуру дзота, дав возможность развить успех атаки роте». Приказом по войскам Сталинградского фронта № 60/н от 25 октября 1942 года он посмертно награжден орденом Ленина. Сегодня имя героя носит одна из улиц Волгограда.

В ожесточенном бою у Опытной станции 37 танков противника при поддержке пехоты прорвались в расположение обороны полка. В критический момент боя помощник командира полка по комсомольской работе, младший политрук Дмитрий Яковлев бросился под танк с двумя противотанковыми гранатами и взорвал себя вместе с вражеской машиной.

8 сентября массированной воздушной атаке подвергся весь район обороны 271-го полка. И едва стервятники из последнего отбомбившегося эшелона легли на обратный курс, как в атаку, пришедшуюся на стык 6-й и 9-й рот, а также на позиции 4-й роты ринулось до батальона пехоты, усиленного ротой автоматчиков. Чекисты не дрогнули, истребив перед своими окопами до 250 немцев. Вскоре штурм повторился, но теперь уже его острие было направлено на стык между 7-й и 8-й стрелковыми ротами. В этом неравном поединке 7-я рота полегла почти полностью. Позже из окружения к своим пробились всего 13 человек, да и те все израненные. Попытки немедленно отбить этот участок контратаками с привлечением к участию в них двух рот соседнего 272-го полка успехом, увы, не увенчались.

Не прекращался бой и в последующие дни. К вечеру 10 сентября немцам ценой огромных потерь удалось овладеть рубежом обороны 9-й роты, личный состав которой полег почти весь. Однако находившийся с 7 сентября в оперативном подчинении командования 271-го полка 1-й стрелковый батальон (без одной роты) 272-го полка в ночь с 10 на 11 сентября дерзко и решительно атаковал село Купоросное и к утру овладел им. С этого момента и вплоть до 16 сентября он стойко оборонялся по периметру территории кожевенного завода. По данным Лагодского и Ржевцева, в эти дни взвод конной разведки 272-го полка проводил рейды по тылам противника. Например, 11 сентября разведчики уничтожили 60 солдат противника, подожгли обоз и взяли «языка».

12 и 13 сентября 271-й полк дрался в полукольце, а с 15 сентября в течение почти двух суток — в кольце окружения, прижатый к берегу Волги на пятачке в границах элеватор — железнодорожный переезд — консервный завод. В бой были брошены все резервы, включая штабных работников. Героем тех дней стал делопроизводитель политчасти полка сержант госбезопасности (лейтенант) Сухоруков. 16 сентября, отражая очередную атаку, он огнем из автомата уничтожил шестерых немцев, а затем в рукопашной схватке уже прикладом еще троих. Всего же на свой лицевой счет в сентябрьских боях он записал семнадцать лично убитых вражеских солдат и офицеров!

Только к вечеру 18 сентября остатки полка получили приказ выйти из боя. 20 сентября на левый берег Волги переправились 177 остававшихся к тому времени в строю военнослужащих полка: 35 офицеров, 37 сержантов и старшин и 105 красноармейцев.

Подразделения 270-го полка НКВД с 25 июля по 1 сентября несли службу заграждения в оперативном тылу 64-й армии по линии Басаргино — Абганерово — Аксай — Перегрузное. 4 сентября полк был переброшен в Сталинград, где занял позиции во втором эшелоне обороны позади 271 и 272-го полков. Позиции пришлось оборудовать под градом бомб. При этом 1-й батальон имел задачей удерживать кладбище с окрестностями, 2-й — поселок Дар-Гора и дом НКВД, а 3-й — центральную часть города, прилегающую к советской больнице. Позади полка в устье реки Пионерки располагался штаб 10-й дивизии НКВД. 6 сентября полк был пополнен отрядом ополченцев (5 командиров и 993 бойца), которые были вооружены самозарядными винтовками СВТ-40, автоматами ППШ-41 и противотанковыми ружьями. После этого численность 270-го полка составила 2291 человек.

9 сентября враг ворвался в село Нижняя Ельшанка, откуда под прикрытием танков проник на находившиеся в тылу 270-го полка улицы Ростовская, Коммунистическая и Профсоюзная, а также к элеватору, который вскоре стал ареной ожесточённых боёв. Дальше немцев остановила 6-я рота 2-го батальона, которая до вечера 12 сентября стойко обороняла рубеж разъезд — железнодорожная будка. Будучи отрезанной с тыла противником, она вся погибла. Бывший фельдшер 6-й роты 2-го батальона 270-го полка 10-й дивизии НКВД СССР Раиса Александровна Широкова (в девичестве — Шестакова) вспоминает: «12 сентября к вечеру ко мне прибегает в медпункт Виктор Минякин (младший лейтенант, командир взвода. — А. В.) и говорит: “Раиса, немцы — плен!” У меня на поясе пистолет, достаю его: “Будем стреляться!” Виктор в ответ: “Да что ты, Раиса, мы еще повоюем с немцами: неужели не сбежим из плена!” Я не стала стреляться, и он не стал. Виктор Минякин смог убежать из плена в этот же день, жаль, что меня с собою не захватил. Я же сбежала чуть позже».

15 сентября в 17.00 немцы нанесли два одновременных удара по 4-й и 5-й ротам — в лоб и обходной, со стороны дома НКВД. При этом 2-й батальон был атакован в спину десятью прорвавшимися танками 24-й танковой дивизии немцев. Два из них удалось поджечь, но оставшиеся восемь машин сумели прорваться на позиции 5-й роты, где гусеницами заживо погребли в окопах до двух взводов личного состава. В сумерках на КП 2-го батальона сумели собраться только десять чудом выживших в той страшной мясорубке бойцов 5-й роты. К концу дня в полку оставалось в строю 540 человек.

16 сентября в 7.20 немцы большими силами перешли в наступление сразу с двух направлений — от кладбища на старую церковь и от станции Сталинград-II вдоль полотна железной дороги к железнодорожному мосту через реку Царица. Чтобы сдержать этот удар, на правах последнего резерва в бой были брошены все спецподразделения, включая саперный и химический взводы. Однако в 16.30 враг силами пехотного батальона при поддержке двадцати средних танков вновь перешел в наступление, в этот раз на участке обороны 4-й роты. Шесть танков «васильковым фуражкам» удалось поджечь из ПТР и бутылками с горючей жидкостью, но остальные прорвались и целиком уничтожили два взвода чекистов.

В 18.00 был получен приказ командира дивизии полковника Сараева во что бы то ни стало отбить мост через реку Царица, именуемый «Пионеркой», после чего наступать в направлении железнодорожной станции Сталинград-II и элеватора. Наступление началось в 21.00. Оно велось 1-й и 2-й ротами 1-го стрелкового батальона. Едва мост был отбит, как тут же через него на противоположный берег устремился 2-й стрелковый батальон в составе четырех рот. Мощной атакой ему удалось захватить плацдарм на северном берегу Пионерки от моста до больницы, сомкнув фланг с 272-м стрелковым полком.

17 сентября противник продолжил наступление и 270-й полк практически попал в окружение. 19 сентября в 3.00 поступил приказ полковника Сараева отбить у врага рубежи, утраченные двумя днями раньше. Атака началась в 5.30 и в ней участвовали все без исключения остававшиеся в строю. Врага удалось потеснить, но удерживать отвоеванный рубеж было уже некому: в 1-м батальоне в живых осталось 25 человек, а во 2-м — четырнадцать.

Своим приказом от 20 сентября командир дивизии полковник Сараев влил остатки 270-го полка в 272-й полк. Всего туда было передано 109 человек (из вступивших в бой 2291 человек) при двух пушках-«сорокопятках» и трех 82-мм минометах. Но и урон, нанесенный врагу, был немалый: «Полк в составе 2 б-нов и спецподразделений, руководимый Журавлевым, за период боев за город Сталинград уничтожил 6800 гитлеровцев, 16 танков, 8 станковых пулеметов, 35 ручных пулеметов, 10 автомашин с боеприпасами и грузами, 2 минометные батареи, 2 зенитных орудия и 2 ПТР, 1 мотоцикл» (ЦАМО: ф. 33, оп. 682525, д. 9, л. 312).

С выходом противника к окраинам Сталинграда немецкое командование приняло решение штурмом овладеть городом. 12 сентября боевым распоряжением командующего Юго-Восточным фронтом Ерёменко оборона города была возложена на 62-ю армию (командующий генерал-лейтенант Чуйков), в состав которой была включена и 10-я дивизия войск НКВД. Её 269-й полк в период с 1 июля по 23 августа обеспечивал правопорядок в Сталинграде и одновременно, силами специально высланных туда заградительных застав, — в пригородных к Сталинграду населенных пунктах Котлубань, Гумрак, Орловка, Дубовка и Городище, а также в местах переправ через речку Сухая Мечётка. В этот период шесть раз им проводилась операция по массовой проверке документов у населения и беженцев. В результате всех этих мер были задержаны 2733 человека, в том числе 1812 военнослужащих и 921 гражданское лицо. В ходе дальнейшей проверки восемьдесят девять человек из общего числа задержанных были неопровержимо изобличены как дезертиры, а еще двое — как вражеские шпионы.

23 августа полк срочно выдвинулся к поселку Городище, чтобы занять здесь оборону. В зоне ответственности подчиненных командира полка подполковника Ивана Ивановича Капранова и батальонного комиссара Тихона Николаевича Плотникова оказались также разъезд Разгуляевка и Мамаев курган (он же — высота 102,0). Если стоять на вершине Мамаева кургана спиной к Волге и смотреть на северо-запад, то Разгуляевку можно увидеть примерно в 5 километрах. 3 сентября полк был переведен на рубеж высота 93,6 — западные окраины посёлка завода «Красный Октябрь» — высота 126,3 — Авиагородок — овраг Банный — высота 112,5. Штаб полка разместился на склонах оврага Банного у подножия Мамаева кургана.

7 сентября в 5.00 началось массированное наступление немцев с рубежа Гумрак — Разгуляевка: до 11.00 — артподготовка и непрекращающаяся бомбежка, при этом бомбардировщики заходили на цель эшелонами по 30–40 самолетов сразу. А в 11.00 в атаку поднялась вражеская пехота. Оборонявшаяся чуть впереди «васильковых фуражек» 112-я стрелковая дивизия, отступившая с Дона, дрогнула и, как указано в архивном документе, ее воины, «в панике бросая оружие, бежали со своих оборонительных рубежей в направлении города» (РГВА: ф. 38759, оп. 2, д. 1, л. 54 об). Чтобы остановить это неорганизованное отступление, 1-му и 3-му стрелковым батальонам 269-го полка пришлось под рвущимися бомбами и снарядами временно покинуть свои окопы и живой цепью выстроиться лицом к бегущим. В результате были остановлены и вновь сколочены в подразделения около девятисот военнослужащих Красной Армии, включая значительное число командиров.

11 сентября Гитлер провёл совещание, по итогам которого начальник Генерального штаба Сухопутных войск вермахта Франц Гальдер записал: «Штурм городской части Сталинграда — 14 или 15.9 при хорошей подготовке. Расчёт времени: для штурма Сталинграда — 10 дней».

13 сентября немцы открыли сильнейший артиллерийский и минометный огонь по участку обороны 269-го полка. Одновременно группами до 40 самолетов авиация бомбила район дислокации 269-го полка НКВД вплоть до Мамаева кургана. В 7.00 противник силами 295-й, 71-й, 94-й пехотных и 24-й танковой дивизий перешел в наступление. В этой исключительно сложной обстановке 269-й полк удержал участок обороны, преградив немцам путь к Мамаеву кургану. Несмотря на явное превосходство в силах, 13 сентября немцам так и не удалось прорваться в центр города.

Однако решающая схватка за Сталинград началась. Главной целью противника было захватить Мамаев курган, центральную часть Сталинграда, прорваться к Волге и захватить переправу, по которой перебрасывались подкрепления и боеприпасы с левого берега. Чтобы задержать немцев и выиграть время для переброски с левого берега дивизии Родимцева, в ночь на 14 сентября после длительного марша по разрушенному и горящему городу на участок обороны в район Мамаева кургана вышел 272-й полк 10-й дивизии НКВД. Его штаб переместился в бункер Сталинградского комитета обороны, который находился в Комсомольском саду. Полк занял участок на стыке 269-го и 271-го полков и 14 сентября в 3.30 перешёл в наступление на разъезд Разгуляевка, оказавшись практически один на один с изготовившейся к наступлению 71-й пехотной дивизией немцев. Кроме того, для усиления 269-го полка прибыл 3-й батальон 270-го полка, до этого находившийся в резерве командира 10-й дивизии НКВД полковника Сараева.

14 сентября в 6.00 немцы провели мощнейшую артподготовку, которая продолжалась 6 часов. Затем с линии Исторического вала они начали решающий штурм. Удару подвергся весь фронт советских войск от Мамаева кургана до Купоросного. «В 12 часов противник бросил в бой большие массы пехоты и танков и начал теснить наши части, — пишет Василий Иванович Чуйков. — Удар направлялся на Центральный вокзал Сталинград-1 и Мамаев курган. Этот удар был исключительной силы. Несмотря на громадные потери, захватчики лезли напролом. Колонны пехоты на машинах и танки врывались в город. По-видимому, гитлеровцы считали, что участь его решена, и каждый из них стремился как можно скорее достичь Волги, центра города и там поживиться трофеями. Наши бойцы, снайперы, бронебойщики, артиллеристы, притаившись в домах, в подвалах и дзотах за углами домов, видели, как пьяные гитлеровцы соскакивали с машин, играли на губных гармошках, бешено орали и плясали на тротуарах. Захватчики гибли сотнями, но свежие волны резервов все больше наводняли улицы. Автоматчики просочились в город восточнее железной дороги, к вокзалу, к домам специалистов. Бой шел в 800 метрах от командного пункта штаба армии. Создалась угроза, что до подхода 13-й гвардейской стрелковой дивизии противник займет вокзал, разрежет армию и выйдет к центральной переправе».

Командный пункт Чуйкова первоначально находился на самой вершине Мамаева кургана. Однако, пишет он, «беспрерывное, вследствие обстрелов, нарушение связи вело к потере управления войсками… [это] было причиной, заставившей меня перенести командный пункт армии в балку реки Царица…». Но и здесь немцы прорвались на стыке 270-го полка НКВД и 244-й сд, вышли к элеватору и начали просачиваться в сторону центра города. Резервов, чтобы остановить их, не было. Тогда из охраны штаба 10-й дивизии НКВД была сформирована сводная рота — 70 человек под командованием старшего лейтенанта Г.С. Скляра, которая четыре дня отражала натиск целого батальона пехоты и танков.

В 14.00 около батальона автоматчиков противника с тремя танками вышли в тыл 269-го полка НКВД и заняли вершину Мамаева кургана, открыв огонь по посёлку завода «Красный Октябрь». Чтобы вернуть высоту, в контратаку пошли рота автоматчиков 269-го стрелкового полка младшего лейтенанта Н.Ф. Любезного и 416-й стрелковый полк 112-й стрелковой дивизии (дивизии Сологуба) с двумя танками. К 18.00 высота была отбита. Оборону на ней занял 416-й полк и частично подразделения чекистов. За два дня боёв 269-й стрелковый полк уничтожил более полутора тысяч солдат и офицеров, подбил и сжёг около 20 танков.

Алексей Яковлевич Очкин, легендарный «лейтенант Огонь», командир «57 бессмертных», участник того боя, став после войны известным писателем, так описал это в повести «Иван — я, Фёдоровы — мы»: «Огромной силой фашисты навалились на оборонявшую центр города дивизию Сараева и овладели Мамаевым курганом, откуда виден не только весь Сталинград, но просматривался за Волгой и левый пойменный берег. Тот, кто владел Мамаевым курганом, владел ключом от города. И командарм Чуйков приказал дивизии Сологуба (ее именовали так и после гибели Сологуба) во что бы то ни стало взять Мамаев. Истребителей танков вместе со стрелковым полком бросили в обход через Вишневую балку на штурм кургана. Несколько раз, достигнув вершины, наши откатывались под напором превосходящих численностью фашистов. Бой на Мамаевом кургане не прекращался и ночью… Темень прорезали сотни молний-вспышек. Все кусты, все деревца были сметены осколками рвущихся мин и снарядов. Там до сих пор на каждом квадратном метре сотни ржавых осколков, и лишь редкими островками пробивается жесткая, как проволока, трава. Трудно было взять главную высоту России, как теперь ее называют. Раз за разом взбирались бойцы по скользким от крови скатам к вершине и снова ее оставляли. Бойцов становилось все меньше, пополнение, прибывающее прямо с переправы, таяло на глазах. Словно огромная жатка спускалась по скатам и безжалостно подряд все косила. Окровавленный и страшный, Дымов кричал охрипшим голосом, толкая автоматом лежащих, поднимая их в атаку.

— Лейтенант! Не троньте! Это мертвые!.. — в ужасе закричала Аня и выпустила из рук плащ-палатку, на которой тащила раненого.

— Давай вперед, вперед!..

— Это убитые! Убитые! Не троньте их! Не троньте!..

— Ну же!.. Вперед, говорю!.. — замахнулся автоматом Дымов, и тут до него дошло, что перед ним Аня…»

В это время на левом берегу Волги у переправы в город стоят командир 13-й гвардейской дивизии генерал-майор Александр Ильич Родимцев и заместитель командующего Сталинградским фронтом генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков, который в 1940–1941 годах был начальником Разведуправления (ГРУ) Генштаба и докладывал разведсводки лично Сталину. На этот раз Филипп Иванович отвечал за переправу 13-й гвардейской дивизии Родимцева в Сталинград — от этого зависел исход битвы. Дивизия насчитывала 10 тыс. человек. Артиллерия дивизии, кроме противотанковых орудий, должна была остаться на левом берегу. Двум стрелковым полкам дивизии (42-му и 34-му) было приказано «очистить центр города», а третьему полку (39-му) — занять Мамаев курган и окопаться там.

Как вспоминал сам Александр Ильич, «это был критический момент, когда решалась судьба сражения, когда одна лишняя дробинка могла бы перетянуть чашу весов противника. Но этой дробинки у него не оказалось, а у Чуйкова она была.

— Видишь тот берег, Родимцев?

— Вижу. Мне кажется, противник подошел к реке.

— Не кажется, а оно так и есть. Вот и принимай решение — и за себя, и за меня.

В этот момент в стоящую рядом баржу попадает немецкая мина. Слышатся крики, что-то тяжелое плюхается в воду, и огромным факелом вспыхивает корма.

— А чем я обеспечу переправу? — с горечью говорит Голиков. — Артиллерии понавезли всякой, вплоть до главного калибра. Но в кого стрелять? Где немец? Где передний край? В городе одна обескровленная дивизия полковника Сараева да поредевшие отряды народного ополчения. Вот и вся шестьдесят вторая армия. Там только очаги сопротивления. Там стыки, да какие там к черту стыки — дыры между подразделениями по несколько сот метров. И Чуйкову их нечем латать…»

Тот, кто был в Волгограде, знает прекрасную набережную, гранитными террасами спускающуюся к реке. Вот в этом месте и переправлялась 13-я гвардейская дивизия. Как писал Родимцев, «успех нашего передового отряда зависел от того, будет ли хоть какой-то плацдарм на правом берегу, чтобы зацепиться за твердую землю, не быть расстрелянным в упор на воде, на плаву. Фашисты уже находились в нескольких десятках метров от центральной переправы. Немецкие самолеты проносились над нашими головами. Рушились стены домов, коробилось железо. Тучи дыма и пыли резали глаза. Нам предстояло наступать в этом смертельном аду, чтобы отогнать немцев от Волги, занять прибрежные улицы».

На узкой полоске берега от домов специалистов до комплекса зданий НКВД переправу оборонял сводный отряд 10-й дивизии НКВД под командованием начальника отдела Управления НКВД по Сталинградской области капитана госбезопасности Ивана Тимофеевича Петракова. По существу, этот отряд и спас Сталинград в решающий момент битвы. Всего 90 человек — два неполных взвода бойцов 10-й дивизии НКВД, работники областного Управления НКВД, городские милиционеры и пятеро пожарных отразили атаки 1-го батальона 194-го полка 71-й пехотной дивизии 6-й армии Паулюса. В официальной истории это звучит так: «Обеспечили переправу подразделений 13-й Гвардейской дивизии…» Это означает, что в последний момент, на последнем рубеже 90 чекистов остановили целую армию, которая захватила всю Европу…

При этом, несмотря на подавляющее превосходство немцев, отряд чекистов переходит в атаку в районе пивзавода, отбивает два наших орудия, ранее захваченных немцами, и начинает бить из них по зданию Госбанка, с верхних этажей которого немцы корректируют обстрел пристани и центральной переправы. На помощь чекистам Чуйков бросает свой последний резерв, группу из трех танков Т-34 под командованием подполковника Вайнруба с задачей атаковать высокие здания на набережной, захваченные немцами.

Передовой отряд дивизии Родимцева переправился через Волгу на правый берег и начал бой в горящем Сталинграде за центр, вокзал и главную высоту России — Мамаев курган. «Рус Вольга буль-буль», — без устали неслось из рупоров немецких радиомашин. Но гвардейцам удалось с хода отбить ряд улиц в центре города. В свою очередь, до вечера 15 сентября 2-й и 3-й стрелковые батальоны 272-го полка НКВД контратаковали противника, оттесняя его от центра и помогая тем самым продвижению десантников Родимцева. К 16 сентября в 272-м полку осталось 115 человек, и он был выведен из окружения на рубеж железнодорожный мост через реку Пионерка — вокзал Сталинград-I. Тогда же 1-й батальон 42-го гвардейского полка 13-й гвардейской дивизии освободил госпиталь 272-го полка НКВД, находившийся в подвале Универмага. К числу невероятных, поразивших мир подвигов 13-й гвардейской относится и бой за городской вокзал. Здесь погибли все сражавшиеся и, пока были живы, вокзал не сдали. На стене вокзала сохранилась надпись: «Здесь насмерть стояли гвардейцы Родимцева». В направлении Мамаева кургана, на вершине которого уже закрепились немцы, атаковал 39-й полк 13-й гвардейской дивизии, которым командовал майор Долгов, и сводный 416-й стрелковый полк 112-й стрелковой дивизии под командованием капитана Асеева. Немцев выбивают с вершины кургана. Артиллерия с обеих сторон ведет непрерывный обстрел вершины, уничтожая все живое, и закрепиться там никому больше не удаётся.

К утру 16 сентября положение в центре города было следующим: вокзал удерживал 1-й батальон 42-го гвардейского полка 13-й гвардейской стрелковой дивизии, железнодорожный мост через Царицу — 1-й батальон 270-го полка 10-й дивизии НКВД. По северному берегу реки Царицы от железнодорожного моста и почти до Волги оборонялся 3-й батальон 270-го полка НКВД. Железную дорогу левее вокзала и городской сад оборонял 272-й полк НКВД. 19 сентября был ранен командир полка майор Григорий Петрович Савчук (он станет Героем Советского Союза за форсирование Днепра и будет участником штурма Берлина), и командование 272-м полком НКВД принимает его военком — батальонный комиссар Иван Мефодиевич Щербина.

На рассвете 24 сентября немцы при поддержке танков и артиллерии прорываются в район Комсомольского сада и окружают бункер, где к тому времени размещался КП 272-го полка. Чекисты дрались отчаянно. Именно тогда Иван Щербина пишет записку, последняя страница которой хранится ныне в Музее-заповеднике «Сталинградская битва»:

«Привет, друзья.

Немцев бью, окружен кругом. Ни шагу назад — это мой долг и моя натура…

Мой полк не позорил и не опозорит советское оружие…

Тов. Кузнецов, если я погиб — одна моя просьба — семья. Другая моя печаль — надо было еще сволочам дать по зубам, то есть жалею, что рано умер и фашистов убил лично только 85 штук.

За советскую Родину, ребята, бейте врага!!!»

25 сентября танки противника взяли КП в кольцо и начали расстреливать его в упор из башенных орудий, забрасывать вентиляционные колодцы дымовыми шашками. Часть осажденных теряет сознание. Тогда Иван Щербина решает вести оставшихся в живых штабных работников и 27 бойцов охраны штаба на прорыв. Путь себе они пробивали штыками. Немцы не выдержали внезапного удара и отступили. К сожалению, отважный комиссар в том неравном бою был ранен в грудь и горло. Медсестра Вера Рыбакова перевязала его, но он умер на руках у бойцов и был похоронен в Пионерском садике на Октябрьской улице.

26 сентября немецкие части 71-й пехотной дивизии подавляют последние очаги обороны в районе площади Павших Борцов и Комсомольского сада и выходят к Волге в районе центральной пристани. По улице Краснознаменской, вдоль северного берега реки Царицы, штурмуя каждый дом, вниз к Волге продвигаются солдаты 94-й дивизии вермахта при поддержке бронетранспортеров и штурмовых орудий. По данным немецкой разведки, против них бьются остатки 270-го и 272-го полков 10-й дивизии НКВД СССР, 42-й отдельной стрелковой бригады Героя Советского Союза подполковника Матвея Степановича Батракова и 3-й батальон 34-го полка 13-й гвардейской дивизии Героя Советского Союза генерал-майора Александра Ильича Родимцева. Каждый дом по нескольку раз переходит из рук в руки.

После этого в городе постепенно начинает вырисовываться линия фронта, война все больше приобретает позиционный характер. В бой вступают свежие силы, такие, как 284-я дивизия Николая Филипповича Батюка, 138-я дивизия Ивана Ильича Людникова, 37-я гвардейская дивизия Виктора Григорьевича Жолудева, 95-я дивизия Василия Акимовича Горишнего, 45-я дивизия Василия Павловича Соколова, 39-я гвардейская дивизия Степана Савельевича Гурьева, 308-я дивизия Леонтия Николаевича Гуртьева и другие. Однако до победы, до контрнаступления было еще далеко, судьба города не раз висела на волоске…

Но главную задачу — удержать город до подхода свежих резервов 62-й армии — 10-я стрелковая дивизия войск НКВД СССР выполнила с честью. Из 7568 бойцов дивизии, вступивших в бой за Сталинград 23 августа 1942 года, в живых осталось немногим более 200 человек. 26 октября 1942 года последним на левый берег Волги было выведено управление 282-го полка, оборонявшего высоту 135,4 у Сталинградского тракторного завода. Однако в горящем Сталинграде осталась сражаться сводная рота полка в количестве 27 штыков. Последний воин этой роты выбыл из строя по ранению 7 ноября 1942 года.

10-я стрелковая дивизия внутренних войск НКВД СССР — единственное из всех соединений, участвовавших в Сталинградской битве, которое 2 декабря 1942 года было удостоено ордена Ленина.

28 декабря 1947 года в Сталинграде, на правом берегу реки Царицы, был открыт памятник Чекистам. Вокруг памятника устроена площадь Чекистов с небольшой парковой зоной. К монументу ведут лестницы с четырёх сторон. Величественная пятиметровая бронзовая фигура воина-чекиста возвышается на семнадцатиметровом архитектурно оформленном постаменте в форме обелиска. В руке чекист держит обнаженный меч.

Невидимый фронт

Умолкшие холмы, дол некогда кровавый!

Отдайте мне ваш день, день вековечной славы,

И шум оружия, и сечи, и борьбу!

Мой меч из рук моих упал. Мою судьбу

Попрали сильные. Счастливцы горделивы

Невольным пахарем влекут меня на нивы…

Но где вы?.. Слушаю… Нет отзыва! С полей

Умчался брани дым, не слышен стук мечей,

И я, питомец ваш, склонясь главой у плуга,

Завидую костям соратника иль друга.

Денис Давыдов

Приказ о создании Особой группы на базе внешней разведки для проведения диверсий в тылу врага Берия отдал 17 июня 1941 года, то есть еще до начала вторжения немецко-фашистских захватчиков на территорию Советского Союза. Это говорит о многом — и об информированности советского руководства относительно планов Гитлера, и о принятии Сталиным всесторонних мер для отражения агрессии с учетом исторического опыта ведения освободительных войн на территории России. 5 июля начальником группы приказом НКВД СССР № 00882 был назначен старший майор госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов. В своих воспоминаниях он пишет: «Нам требовалось огромное количество людей — тысячи и тысячи. Никакие штаты НКГБ не выдержали бы этого. Так возникла идея о создании особой воинской части, которая должна была бы заниматься исключительно разведывательно-диверсионной работой».

Местом формирования этой части, задуманной как спецназ (осназ) госбезопасности, стал Центральный стадион «Динамо» в Москве. Первые отряды начали формироваться 26 июня 1941 года. Зачислялись только добровольцы. В их составе было свыше 800 спортсменов — весь цвет советского спорта.

Прошедшие специальную подготовку бойцы и командиры действовали в составе подразделений мелкими группами и индивидуально в рамках поставленных им диверсионно-боевых и разведывательных задач в тылу противника. Кроме того, отряды особого назначения были призваны стать ядром разворачивающегося партизанского движения, оказывать ему всестороннюю помощь, создавать подполье в оккупированных городах. 3 октября 1941 года все сформированные Особой группой отряды были сведены в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) в составе двух полков, а на базе Особой группы был создан 2-й Отдел, преобразованный 18 января 1942 года приказом НКВД СССР № 00145 в 4-е Управление НКВД СССР, которому напрямую был подчинен ОМСБОН.

Уже к началу осени 1942 года в тыл врага было заброшено 58 отрядов особого назначения. Как правило, они превращались затем в крупные партизанские отряды. За время войны было сформировано 212 отрядов и групп общей численностью 7316 человек, а также более 50 одиночных исполнителей. К числу основных задач относились: сбор разведывательных данных и информации военного, экономического и социально-политического характера; разрушение стратегических железнодорожных и шоссейных магистралей и других коммуникаций в прифронтовой зоне и в глубоком тылу противника, выведение из строя важных транспортных узлов; срыв железнодорожных и автоперевозок живой силы и техники противника на фронт; разрушение мостов, станционных сооружений; всяческое препятствие вывозу в Германию советских граждан, техники и награбленной немцами национальной собственности советского народа и имущества граждан; разгром военных, жандармских и полицейских гарнизонов; вывод из строя промышленных предприятий, электростанций, средств связи.

Первым отрядом из состава ОМСБОН, совершавшим дерзкие рейды в тылу у немцев, стал отряд «Митя» (разведывательно-диверсионная резидентура № 4/70 войск Особой группы при НКВД СССР) под командованием полковника Дмитрия Николаевича Медведева. Отряд насчитывал 30 бойцов и действовал с начала сентября 1941 года до января 1942 года на территории Смоленской, Брянской и Могилевской областей. За это время отрядом было проведено свыше 50 крупных операций: взорвано три железнодорожных и семь шоссейных мостов, уничтожено девять самолетов врага, в 13 местах сильно разрушено железнодорожное полотно, пущено под откос три военных эшелона противника. Бойцы отряда разгромили несколько гарнизонов и полицейских постов, уничтожили шесть пунктов телеграфной связи, вывели из строя шесть заводов, выполнявших военные заказы, уничтожили двух генералов, 17 офицеров и более 400 немецких солдат. Справедливое возмездие постигло 45 предателей Родины.

Адъютантом командира отряда Медведева был абсолютный чемпион СССР по боксу Николай Фёдорович Королёв. «Вспоминаю наш налет на город Хотимск в Могилевской области, — пишет он. — Подошли к нему вечером. Город тих, словно мёртв, весь взрыт противотанковыми рвами и окопами. Ветер стучит сорванным с крыш железом. Странно было идти по улицам. Отвыкли… В городе захватили немецкую комендатуру, взяли много важных документов. Перерезали провода связи, повалили столбы, подожгли большой деревянный мост. Всюду расклеили листовки… На следующий день немцы выслали в Хотимск большой карательный отряд. Но напрасно — мы уже были в лесу. А сунуться в опасную зону, какой объявили наш лес, каратели не рискнули. Во время такой же операции в Жиздре, ликвидировав комендатуру, захватили 500 тыс. советских рублей и взяли в плен Николая Корзухина — сына бывшего обер-прокурора Синода в буржуазном Временном правительстве России князя Владимира Львова, перешедшего на сторону немцев. Отправили его самолетом в Москву. А вот начальнику русской полиции райцентра Людиново по фамилии Латышев, принимавшему личное участие в расстреле попавших в окружение наших солдат и подпольщиков, приговор вынесли прямо на месте…»

В ходе одной из операций в районе Клетни Брянской области отряд «Митя» попал в окружение. «Мы с командиром засели за какой-то поваленный ствол, — рассказывает Королёв. — Он руководит отходом: “Пройдете лесосеку, организуйте оборону!” Ждём, пока наши доберутся до опушки. Скоро ли? Эсэсовцы весь огонь сосредоточили на нас. Минные осколки, пули впиваются в ствол, за которым мы залегли. Наши тем временем все уже у цели, и тут немцы пошли на нас. Кричу: “Перебегайте, товарищ командир!” Он побежал, я прикрываю его огнем. Потом сам быстро к нему перебежал. Огонь сплошной. Сам удивился, когда добежал: неужели ещё жив? До леса от нас метров 30–40. Вижу: командир лежит, ртом жадно снег хватает. Достает гранаты, выкладывает их. Говорю: “Вставайте, бежим в лес!” Качает головой: “Нет, Коля, не могу…Ты беги. Я останусь здесь”. “Еще что!” — думаю. Вспомнилось в тот момент, как мой тренер, “старик” Харлампиев, говорил нам, что запас энергии в человеке неистощим. Если себя заставить, как следует — силы найдутся. Как закричу: “Бегите!” Командир удивленно посмотрел, но гляжу, собирает гранаты, встает. Я снова открыл огонь по немцам. Слышу: сзади кто-то поддерживает. Немцы залегли. Оглядываюсь — командир уже вошел в лес. Я вскочил, бегу к деревьям. Подбегаю: командир не может двигаться дальше. Дышит со свистом. И силы иссякли, и ранен в голову. Шальная пуля зацепила… Взвалил я его на спину — и пошел тихонечко. Не зря, думаю, занимался спортом, самое время теперь показать на что способен. Да и снег, хорошо, был неглубоким».

О том, что случилось дальше, рассказал еще один прославленный боксер, Сергей Семёнович Щербаков, — он тоже был в ОМСБОН, причем с 7 июля 1941 года, в ходе диверсионных операций в тылу врага получил два тяжёлых ранения, но вернулся в спорт и стал 10-кратным чемпионом СССР (1944–1953) и серебряным призером Олимпийских игр 1952 года. По его словам, Королёв с Медведевым на спине прошли ещё километр, и вдруг раздается: «Halt! Hände hoch!» Опустив командира на снег, Королёв поднял руки и пошел в сторону немцев… Два эсэсовца держали на прицеле лежащего на снегу Медведева и самого Королёва, третий снял с него автомат. Подвели к блиндажу. Офицер спустился вниз, видимо, к рации. В этот момент Королёв резко развернулся — и нанёс двум стоящим рядом с ним немцам два коротких и страшных по силе удара — те рухнули, как подкошенные. А через мгновение в блиндаж полетела граната, похоронившая всех, кто там был. Всё произошло в считаные секунды — Николай Королёв подхватил командира на плечи и через несколько часов вынес его к своим. В итоге, воспользовавшись замешательством врага, отряд «Митя» вырвался из окружения, а в конце января 1942 года пересёк линию фронта и вернулся в Москву, где Николай Фёдорович Королёв, спасший командира, получил из рук Председателя Президиума Верховного Совета СССР Михаила Ивановича Калинина орден Красного Знамени. Несмотря на две контузии, полученные в брянских лесах, в 1944 году Николай Королёв снова вышел на ринг и в трудном поединке с Евгением Огуренковым вернул себе звание абсолютного чемпиона СССР, а в 1945 году повторил это достижение. К 1953 году Николай Королёв был уже девятикратным чемпионом СССР в тяжёлом весе и четырёхкратным абсолютным чемпионом СССР. Всего за свою карьеру он одержал более 200 побед, из них более 50 закончил нокаутом, а 39 — за явным преимуществом.

В начале зимы 1941 года командиром разведывательно-диверсионной группы «Москва» был назначен старший лейтенант госбезопасности Михаил Иванович Филоненко. Рейд группы пролегал через подмосковные населённые пункты Рогачево, Апрелевка, Ахматово, Петрищево, Дорохово, Бородино, Крюково, Верея. Рейд продолжался 44 дня, в течение которых Михаил Иванович вёл оперативный дневник, который, по счастью, сохранился:

«3 декабря 1941 — день первый. Температура минус 30, метель. Построил утром отряд — пятьдесят человек. Половина из них фашистов в глаза не видела. Напомнил, что рейд опасный и трудный, есть шанс отказаться. Из строя никто не вышел. Пробовал отговорить восемнадцатилетнюю медсестру. Получил ответ: “Вам за меня краснеть не придется”… Поздно вечером миновали боевые порядки дивизии Ротмистрова, перешли линию фронта и растворились в снежных лесах…

4 декабря — день второй. Пасмурно, метель. Обнаружили немецкий обоз. Гитлеровцы даже не успели оружие поднять. Убито четырнадцать фашистов, из них четыре офицера. Потерь среди наших нет… Ночевали в лесу. Подходы к стоянке заминировали. Разгребли снег до земли, настелили хвойных веток, положили плащ-палатку. Ложились по десять человек, прижимаясь друг к другу, накрывались плащ-палаткой, а затем опять ветками и снегом. Дежурные каждый час будили людей и заставляли переворачиваться на другой бок, чтоб не замерзли…

6 декабря — день четвертый… Заминировали железную дорогу и мост. В 23 часа взорвали мост вместе с вражеским эшелоном. Погибла примерно сотня фашистов, в реку свалилось 21 орудие, 10 танков, три цистерны с бензином.

9 декабря — день седьмой. Группа разведчиков отправилась к деревне Афанасьево. Привели двух «языков», они рассказали, что в селе примерно три взвода немцев, ожидаются танки и подкрепление… Отряд был разделен на пять групп. Три из них по десять человек совершили на село налёт одновременно с трёх сторон. Гарнизон полностью уничтожен, убито фашистов — 52. Сельчане просились в отряд. Взять их не можем, но посоветовали, как создать партизанский отряд.

3 января — день тридцать второй. Снегопад, ветер. Люди чрезвычайно устали, холод, перегрузки страшные.

5 января — день тридцать четвертый. Сильная метель. Узнали, что в Верею для более эффективной борьбы с партизанами подошел полк СС. Командующий группой армий «Центр» фон Бок вызвал из-под Ленинграда карательный батальон белофиннов.

12 января — день сорок первый. Снег, метель. Ушли в лес после диверсии. Заминировали подступы к лагерю, сели ужинать, услышали взрыв… Идут за нами по следу. Направились в Ахматово, на Большую землю возвращаемся завтра.

14 января — день сорок третий. Снегопад, сильный ветер. Опять шли день и практически всю ночь. Сильно измотались. Кончилось питание, боеприпасы — по дюжине патронов и по одной гранате. В три часа ночи вышли к своим».

Рейд разведывательно-диверсионной группы «Москва» оказался самым результативным среди всех операций, проведенных отрядами ОМСБОН зимой 1941–1942 годов. Любопытно, что большинство старших военачальников в штабе фронта не поверило отчету об операции. Однако Филоненко представил вещественные доказательства: из немецкого тыла бойцы принесли с собой огромные вещмешки жетонов, сорванных с убитых фашистов, солдатские и офицерские книжки, пачки немецких и советских денег, свыше трехсот золотых и металлических карманных и наручных часов, серебряных и золотых побрякушек, отобранных у гитлеровских захватчиков. Потери же отряда составили: убитыми — четыре человека, ранеными — четыре. При этом все участники операции получили обморожения различной степени тяжести.

Четверо бойцов группы «Москва», погибшие в последнем бою при переходе линии фронта и обеспечившие возвращение группы из рейда: Анатолий Ермолаев (комиссар группы), Андрей Казанков (начальник разведки), Фёдор Сафонов (замкомандира по разведке), Фёдор Кувшинов (командир взвода подрывников) похоронены в Москве рядом с Героями Советского Союза командиром 2-го гвардейского кавалерийского корпуса генерал-майором Львом Михайловичем Доватором и младшим лейтенантом Виктором Васильевичем Талалихиным, одним из первых совершившим ночной воздушный таран над Москвой.

Инструктором по лыжной подготовке в ОМСБОН была москвичка Любовь Кулакова, трёхкратная чемпионка СССР по лыжным гонкам и по горнолыжному спорту. В свои 21 год она передавала спецназовцам секреты скоростного бега на лыжах, совершая вместе с ними марш-броски на 30–40 километров. Но вскоре ей самой предстояло отправиться в немецкий тыл. С осени 1941 года внимание советского командования было приковано к лесопарку Красный Бор под Смоленском. Здесь, среди сосновых рощ, озёр и минеральных источников, находились многочисленные дома отдыха, спортивные школы, особенно лыжные, турбазы и пионерлагеря. Здесь вдоль шоссе Смоленск — Витебск немцы разместили штабы и службы наступающей на Москву группы армий «Центр», разведшколу абвера «Сатурн» и приступили к строительству ставки Гитлера «Беренхалле» («Медвежья берлога»). Подземный комплекс строился в глубокой тайне силами советских военнопленных, партии которых по окончании очередного этапа работ расстреливали и захоранивали в расположенном здесь же урочище Катынь, которое уже в перестроечное время странным образом стало местом расстрела польских офицеров. Немцы умели замести следы своих преступлений и направить правосудие по ложному следу, тем более что у них нашлись добровольные помощники в лице комиссии Яковлева и депутатского корпуса.

28 февраля 1942 года на одном из участков Калининского фронта в немецкий тыл вышел разведывательно-диверсионный отряд «Сатурн». Сохранился штабной именной список отряда по состоянию на 1 января 1942 года. Командиром отряда был Анисим Ильич Воропаев, комиссаром — Анатолий Николаевич Гармс, начальником штаба — Павел Сергеевич Предтеченский, всего 28 человек, в том числе 7 партизан-медведевцев из легендарного отряда полковника Медведева «Митя». В их числе были уроженец Смоленска разведчик М. Петров («Макс»), а также воины-спортсмены А. Кирш, К. Иванов, Л. Цирульников, И. Базылев, И. Рогачев и трёхкратная чемпионка страны по лыжам Любовь Кулакова.

Основными задачами отряда были: разведка территорий и объектов в зоне размещения штабов и управлений немецкой группы армий «Центр»; разведка и разгром одноименной немецкой разведшколы «Сатурн» в Красном Бору; проведение разведки и диверсий на железнодорожной линии Смоленск — Вязьма. Зимой 1941 года эта магистраль оставалась фактически единственной, снабжавшей немецко-фашистские войска, противостоящие Западному фронту, так как магистраль Смоленск — Сухиничи была перерезана партизанами местного отряда «Дедушка» и 1-м гвардейским кавалерийским корпусом генерала Павла Алексеевича Белова.

Омсбоновский «Сатурн» обосновался в 35 км от Смоленска, на «Соколиной даче» Демидовского леса, и действовал в Смоленской области совместно с бригадой «Бати» Никифора Захаровича Коляды. Первым в Смоленск был направлен уроженец этого города Максим Петров («Макс»). Переодевшись в штатское, он ушел в город, но в назначенный срок на базу не вернулся. Пришедшая в отряд из Смоленска участница местного подполья учительница Лидия Младова сообщила, что по возвращении из Смоленска Макс был схвачен полицаями в деревне Бабки. Они передали его гестаповцам. Мужественный патриот был подвергнут зверским пыткам, но фашистам не удалось сломить его волю. 4 марта 1942 года Макс Петров был расстрелян на площади. Сотни согнанных фашистами людей стали свидетелями его геройской смерти. Среди них была и Лидия Младова. Отважная подпольщица продолжила его дело и передала в отряд много важных сведений. Именно она стала связной Любы Кулаковой, на которую была возложена разведка немецкой разведшколы «Сатурн», расположенной на западной окраине Красного Бора. Для этого ей, неоднократной чемпионке СССР по лыжам, пришлось ночами прокладывать лыжню к Смоленску, петляя по лесам и полям, обходя деревни, где были немцы. Иной ночью она проходила до 100 км!

В отряде Любу называли «Снежная Королева». Завязав с помощью Лиды Младовой необходимые знакомства в Красном Бору, Люба стала «своей» среди обитателей засекреченной дачи немецкого «Сатурна». Как вспоминал переводчик отряда Анатолий Карлович Кирш, добытые ей сведения сразу же обрабатывал командир отряда Воропаев, а затем их зашифровывал и передавал в эфир радист, в прошлом полярник Василий Ходов.

Именно Люба установила, что в конце июля 1941 года в Смоленск из Варшавы прибыла группа русских белоэмигрантов, и среди них сотрудник «абверкоманды-303» Алферчик, назначенный главой политического сыска смоленской полиции. Его ближайшими сподвижниками стали бывшие белогвардейцы Георгий Околович и Георгий Ганзюк, которые с помощью своих подручных Кирилла Колякина, Сергея Тарасова, Сергея Подгорного и других вербовали агентуру для абвера.

Любе Кулаковой удалось своевременно передать эти сведения в Центр, что позволило предотвратить многочисленные диверсии, готовившиеся абвером в тылу Красной Армии. Уже после первого ее возвращения из Красного Бора радист Василий Ходов передал в Центр радиограмму: «В 150 метрах от переезда через ветку, влево от шоссе проходящего через Красный Бор, ответвляется грунтовая дорога, упирающаяся через 200 метров прямо в штаб разведки. Штаб в двухэтажном доме на открытой поляне, окруженной редким лесом. Школа и общежитие радистов разведчиков на расстоянии 75 метров от штаба, в деревянном, обшитом досками доме, окрашенном в синий цвет. На здании школы таблица — Обл. 30 № 7. Штаб обнесен тройной колючей проволокой и тщательно охраняется».

23 апреля 1942 года Люба в составе группы возвращалась после удачно проведенной под руководством начальника штаба Павла Предтеченского операции по ликвидации полицаев в деревне Романенки. Однако предатели донесли об этом находящимся в селе Каспля немцам. Те направили против двенадцати разведчиков три танка, кавалерийский отряд и до двух взводов пехоты. Подпустив партизан на близкое расстояние, гитлеровцы обрушили на них шквальный огонь. В том неравном бою оборвалась жизнь прославленной лыжницы и замечательной разведчицы Любы Кулаковой, которая получила осколочное ранение и умерла на руках у товарищей.

11 мая 1942 года, при возвращении с задания, в хате старосты села Саленки карателями была окружена группа К. Иванова. Староста был связным отряда Е. Цирульникова, а разведчиков выдала его сестра, жившая напротив. До начала боя Иванов высадил в окно двух малолетних детей хозяина и тем спас им жизнь, но сам вскоре был убит в перестрелке. Дважды раненный Владимир Куриленко и Анатолий Кирш продолжали борьбу. Когда немцы подожгли избу, Анатолий Кирш, бывший в отряде переводчиком, пошел на хитрость и крикнул по-немецки: «Прекратите стрельбу! Это недоразумение! Вы бьете по своим!» Воспользовавшись замешательством немцев, разведчики покинули избу. Их прикрыл огнем с чердака хозяин дома. Киршу удалось вынести Володю Куриленко на себе до деревни Зыки, откуда на подводе он пытался доставить его в лагерь, но по пути отважный партизан скончался. Его похоронили в деревне Слобода.

Имя комсомольца Владимира Куриленко, с июля 1941 года воевавшего подрывником в партизанском отряде И.Р. Шлапакова, который действовал на территории Касплянского района Смоленской области, навсегда вошло в историю Великой Отечественной войны. На боевом счету Куриленко четыре пущенных под откос эшелона противника, взорванный железнодорожный мост, около тысячи немецких солдат и офицеров. Прах Героя Советского Союза Владимира Тимофеевича Куриленко после войны был перенесен к стене Смоленского кремля и перезахоронен на Аллее Героев у крепостной стены, где горит Вечный огонь.

Разделила судьбу своих товарищей и Лида Младова, бесстрашная боевая подруга Любы Кулаковой. 16 мая 1942 года она была выдана предателем и после нечеловеческих пыток расстреляна у деревни Леонтьево.

22 июня 1967 года на торжественный слёт в село Каспля к памятнику на братской могиле, в которой похоронены бойцы отряда «Сатурн», приехали ветераны ОМСБОН и следопыты Средней школы № 435 города Москвы, в которой до войны училась Люба Кулакова. Они привезли и установили на постаменте памятника, изображающего молодого воина с обнаженной головой, мемориальную доску с именами павших и погребенных здесь героев ОМСБОН.

В составе ОМСБОН воевало немало воинов-интернационалистов. 2-й батальон 1-го полка состоял из бывших бойцов интербригад, сражавшихся с фашистами в Испании. Среди них были болгары, чехи, словаки, поляки, австрийцы, венгры, югославы, румыны, греки, итальянцы, немцы, вьетнамцы, французы, финны. Здесь же были 125 испанцев, включая шесть женщин. Ротой командовал капитан Перегрин Перес Галарса, который во время войны в Испании служил под началом Ильи Старинова и занимался диверсиями. Комиссаром был Сефарико Алварес. Одним из взводов командовал Серна Роке.

Одиннадцать испанцев сражались в составе отряда специального назначения «Победители», заброшенного в район Ровно летом 1942 года. Особо секретное задание, о котором знал лишь командир отряда Дмитрий Николаевич Медведев и еще несколько человек, выполняла Африка де лас Эрас — она отвечала за передачу в Центр информации, поступавшей от легендарного советского разведчика Николая Ивановича Кузнецова, действовавшего в Ровно под видом немецкого офицера Пауля Зиберта. К этому времени Африка уже хорошо говорила по-русски, хотя и с заметным испанским акцентом. Бойцы называли её «Машенькой». Отправляясь за много километров от лагеря на свой очередной сеанс радиосвязи, она брала с собой револьвер, две гранаты и финку, поклявшись не сдаваться живой. Николай Иванович Кузнецов знал и ценил её. Однажды он увидел маленькую испанку, родившуюся в жарком Марокко, всю дрожащую, греющую руки над костром, а окоченевшие, скрючившиеся пальцы все не отходили. И тогда Николай Иванович снял с себя свитер, а потом принес ей и двум другим радисткам теплые полушубки. «Я чувствовала себя настоящей королевой, — вспоминала Африка. — Потому что Кузнецов принес специально для меня и черную шаль, кашемировую, с розовыми цветами, в которую я так куталась. Она меня и грела, и танцевала я в ней. Эх, жаль, как-то совсем близко подошли к отряду немцы, пришлось срочно уходить, и шаль потерялась».

Уже в 1950-е годы Герой Советского Союза Дмитрий Николаевич Медведев, незадолго до своей смерти, зная, что Африка, ставшая советским разведчиком-нелегалом, где-то далеко, попросил жену передать ей свою книгу «Это было под Ровно» с надписью: «Любимой радистке командира». И книгу ей передали, но спустя много лет, когда она вернулась в Москву после нелегальной работы в Латинской Америке. Она почти 50 лет проработала на советскую разведку. «Моя Родина — Советский Союз, — говорила эта хрупкая красивая женщина. — Это укоренилось в моём сознании, в моём сердце… Трудности всегда были стимулом, источником энергии в дальнейшей борьбе. Они дают мне право жить с высоко поднятой головой и спокойной душой, и никто и ничто не сможет отнять у меня этой веры, даже смерть».

Африка Де Лас Эрас, носившая оперативный псевдоним «Патрия», так и не избавившаяся от сильного испанского акцента, провела последние годы одна, в двухкомнатной квартире с видом на Садовое кольцо. Рядом не было ни родных, ни близких. Жалела ли Африка, что всё так сложилось? Хотела ли она переписать свою жизнь заново? «Нет. Я всё сделала правильно», — говорила она.

Как пишет Андрей Павлович Судоплатов — старший сын Павла Анатольевича Судоплатова — начиная с 1943 года интернационалистов из состава 1-го полка ОМСБОН начали возвращать в Центр и разными путями направлять в свои страны для организации там разведывательной и диверсионной работы против нацистов. Капитан Перегрин Перес Галарса, командир испанской роты ОМСБОН, воевал до Победы, был награжден орденом Красной Звезды и многими медалями. В 1947 году он был направлен в Испанию для организации нелегальной резидентуры. Полковник Лев Петрович Василевский, который в 1936–1938 годах командовал в Испании разведывательно-диверсионной группой ИНО НКВД СССР и был старшим советником Особого отдела Мадридского фронта, а затем вместе с Эйтингоном участвовал в ликвидации Троцкого и в 1945–1947 годах руководил научно-технической разведкой МГБ СССР, в своей книге «Испанская хроника Григория Грандэ: повесть-воспоминание (о Г.С. Сыроежкине)» сообщает, что Перегрин Перес был выдан предателем и задушен гарротой в застенках мадридской тюрьмы Карабанчель. Казнь гарротой — железным ошейником — является одним из самых медленных и мучительных способов удушения человека и применялась до самой смерти Франко в 1975 году и даже позднее.

Всего на фронтах Великой Отечественной войны на стороне Советского Союза воевало несколько тысяч испанцев. Каждый третий из них погиб. Давно уже пора поставить памятник, на котором будут выбиты имена всех испанских добровольцев, отдавших свою жизнь за свободу нашей Родины. По форме и по содержанию этот памятник может быть похож на памятник советским добровольцам, павшим на испанской земле в борьбе против фашизма в 1936–1939 годах, и установленный в 1988 году на кладбище Фуэнкаррал в пригороде Мадрида. Памятник представляет собой гранитную глыбу, имеющую форму Испании, и группу молодых мужчин, уходящих в глубь испанской земли. На памятнике указан список фамилий и имён павших советских добровольцев. Рядом фигура скорбящей матери, провожающей своих сыновей, уходящих навсегда.

Общие итоги боевых действий ОМСБОН поражают всякое воображение — ни одно соединение Красной Армии не имело таких успехов. Было пущено под откос 1415 вражеских эшелонов с живой силой и техникой, уничтожено 1232 паровоза, 13181 вагонов и цистерн с горючим, взорвано 335 железнодорожных и шоссейных мостов, выведено из строя 92,2 км рельсов и около 700 км телефонного кабеля. Было проведено 1084 боевых столкновения с противником, разгромлено 122 гарнизона, жандармских и полицейских управлений, комендатур и штабов. В открытом бою и в результате диверсионных актов было уничтожено 136 тыс. 130 солдат и офицеров противника. Было ликвидировано 87 высших чиновников оккупационных властей, 2045 фашистских агентов и пособников врага. 25 омсбоновцев стали Героями Советского Союза и ещё двое — Героями России.

Во времена Андропова преемником ОМСБОН стала группа специального назначения Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР «Вымпел», ликвидированная за нелояльность Ельциным в 1993 году. 19 августа 2018 года на праздновании 37-й годовщины группы «Вымпел» выступил ветеран внешней разведки, фронтовик, почетный сотрудник госбезопасности полковник Иван Павлович Евтодьев, которому в 1950–1953 годах довелось работать под руководством Павла Анатольевича Судоплатова. «”Вымпел” был вершиной в очень нужной сфере деятельности для нашего Отечества, — сказал Иван Павлович. — Сейчас ветераны “Вымпела” тоже не отдыхают. Большинство из них пытаются передавать свой опыт молодому поколению и вопреки многим существующим в наше время вещам воспитывать нашу молодежь в духе патриотизма. Что касается истории, то здесь упомянули только то, что связано с группой “Вымпел”. Но ведь и до нее было много такого, чем можно гордиться. Взять, например, испанские события. Илья Григорьевич Старинов, его операции вошли в учебники спецслужб во всем мире. В Великую Отечественную войну такие личности, как генералы Судоплатов и Эйтингон, в тяжелейших условиях создали крупное подразделение разведывательно-диверсионной деятельности (ОМСБОН. — А. В.), и заслуги их величайшие. Некоторые историки утверждают, что если брать стратегию, то в войну было три генерала, которые добились того, что мы победили. Это Жуков, Рокоссовский и Судоплатов. Причем Судоплатов с Эйтингоном воспитали целую плеяду Героев Советского Союза, которые действовали исключительно грамотно и исключительно полезно для страны — это и Ваупшасов, и Прокопюк, и Мирковский, и многие другие. А такие личности, как Кузнецов, как Молодцов, как Лягин, — этого никогда нельзя забывать и надо использовать в нашей повседневной работе».

Вся жизнь Павла Анатольевича Судоплатова окутана тайной. Символична уже сама дата его рождения — 07/07/1907 — три семёрки, знак ангелоподобности. Такое сочетание говорит о том, что человек пришел в этот мир, имея конкретную цель, склонен к познанию, обладает аналитическим складом ума и организаторскими способностями. Подполковник Константин Иванович Горожанин, легендарный чекист Кубани, в годы войны воевавший в составе ОМСБОН, вспоминает: «Одна за другой убыли за линию фронта группы Озмителя, Прокопюка, Ваупшасова, Прудникова, Медведева… На каждые проводы групп обязательно приезжал начальник 4-го Управления НКВД, сам «Хозяин» (Павел Анатольевич Судоплатов. — А. В.). Он всегда приходил провожать отбывающие на задание группы. Это стало традицией. Потом и нас провожал. Отлично его помню. По-мужски привлекательный внешне, обладал мощным интеллектом и обаянием. Как эффектно он внедрился в националистическое подполье. А эта хладнокровная, мастерски исполненная ликвидация Коновальца! Великий человек! Я лично бывал у него на даче. Его домик на Можайском шоссе в 41-м году занесло снегом. А он тогда жил там. Ну и попросили послать туда ребят почистить снег. Мы вдвоем ездили. Видел его жену, дачу видел… такая одноэтажная хибарка, ее из-за снега даже не видно было».

В один из таких зимних вечеров в конце января 1942 года два руководящих работника центрального аппарата НКВД СССР допоздна задержались на Лубянке в кабинете начальника 4-го Управления НКВД СССР старшего майора госбезопасности Павла Анатольевича Судоплатова. Первый из них, майор госбезопасности Виктор Николаевич Ильин, начальник 2-го отдела 3-го Управления НКВД СССР, до войны отвечал за работу с интеллигенцией и, в частности, курировал работу Николая Кузнецова. Чекисты позволяли элитной группе московской богемы и представителям бывшей аристократии вести светский образ жизни, ни в чем их не ограничивая, но часть этих людей была завербована, а за остальными велось тщательное наблюдение с тем, чтобы использовать их в случае надобности. Теперь такая надобность настала — требовалось проникнуть в немецкую разведку абвер, передовые команды которой располагались уже в Смоленске, с целью получения сведений о планах вермахта на весенне-летнюю кампанию 1942 года.

Вторым был непосредственный подчиненный Судоплатова, заместитель начальника 2-го отдела 4-го Управления НКВД СССР капитан госбезопасности Михаил Борисович Маклярский, отвечающий за организацию диверсионной работы в Москве и Московской области, а в дальнейшем — и в Белоруссии. Кстати, и он, и Ильин до конца жизни будут связаны с творческой интеллигенцией — Ильин с 1955 года будет секретарем Московского отделения Союза писателей, которое возглавлял Сергей Михалков, а Маклярский станет известным сценаристом и писателем, автором фильма «Подвиг разведчика», лауреатом двух Сталинских премий.

В тот январский морозный вечер в Москве, от стен которой недавно были отброшены немецкие дивизии, чекисты завершили обсуждение основных деталей новой операции. Замысел её сводился к тому, чтобы создать активную прогерманскую подпольную организацию, которая могла бы предложить немецкому верховному командованию свою помощь при условии, что её руководители после разгрома Красной Армии получат соответствующие посты в новом правительстве России.

Я не раз спрашивал упоминавшегося выше Ивана Павловича Евтодьева, кому же принадлежала сама идея этой операции, получившей в дальнейшем кодовое наименование «Монастырь». Он отвечает однозначно — Судоплатову. Дело в том, что Павел Анатольевич, так же как Маклярский и Ильин, начинал свою работу в органах госбезопасности с контрразведки и прекрасно владел искусством агентуриста. Кандидатуры же в «руководящий» состав легендируемой организации были отобраны чекистами вместе из числа лиц, уже давно находившихся в поле зрения органов. Среди них бывший предводитель дворянского собрания Нижнего Новгорода Глебов, член-корреспондент Академии наук СССР, скульптор Сидоров и поэт Борис Садовский. Их объединяло многое — но главное, что все они до революции учились в Германии. А жена Глебова даже вращалась при дворе последней российской императрицы Александры Фёдоровны.

Глебов, Сидоров и Садовский проживали в приюте Новодевичьего монастыря. Они были уже людьми немолодыми и высказывали недовольство советской властью, о чем в НКВД хорошо знали, но не трогали их, поскольку реальной угрозы они не представляли. Наиболее яркой фигурой среди этой троицы был поэт Борис Садовский, которого в Советском Союзе как литератора мало кто знал, однако уже летом 1941 года Садовский написал стихотворение, в котором обращался к немецким солдатам как к «братьям-освободителям» и призывал их вернуть «самодержавие русского царя».

Жена Садовского была дамой столь же экзальтированной, увлекалась спиритизмом и гадала на картах. Сеансы спиритизма мадам Садовской посещали даже жены высокопоставленных московских чиновников. Захаживала к Садовской и супруга члена Политбюро ВКП(б) Анастаса Ивановича Микояна.

Наблюдение за поэтом и его женой вел агент «Старый», имевший дворянское происхождение. Садовский ему доверял и однажды обратился за помощью в установлении связи с немецким командованием. Об этой неожиданной просьбе стало известно Судоплатову, который доложил об «инициативе» Садовского заместителю наркома госбезопасности СССР Богдану Захаровичу Кобулову. В справке, подготовленной для доклада Кобулову, значилось, что «…в 1933 году органами НКВД была вскрыта и ликвидирована монархическая группа молодежи, группировавшаяся вокруг Садовского. Сам Садовский арестован не был. Ликвидированная группа уже тогда ориентировалась на германский фашизм. Вторая группировка, созданная Садовским, была ликвидирована в 1935 году, и, наконец, третья группа (Раздольского) вскрыта секретно-политическим отделом ГУГБ НКВД СССР в начале 1941 года…»

Кобулов и Судоплатов решили «помочь» Борису Садовскому в установлении контактов с немецким командованием. Созданная с их помощью организация получила название «Престол». Поскольку идейные основатели «Престола» проживали в приюте Новодевичьего монастыря, операция, которую задумали чекисты, получила название «Монастырь». Ключевая роль в операции отводилась разведчику, который должен был перейти линию фронта, оказаться в поле зрения абвера и суметь убедить его руководителей в том, что в Москве действует тайная церковно-монархическая организация. На эту роль был выбран Александр Петрович Демьянов (оперативный псевдоним «Гейне»). Дальнейший ход операции зависел от умения Демьянова войти в доверие к немцам.

Александра Демьянова познакомили с агентом «Старый», а тот представил его членам организации «Престол» как выходца из дворянской семьи. И это было правдой. Прадед Александра Демьянова, атаман Головатый, был одним из основателей столицы кубанского края — Екатеринодара. Его отец Петр Демьянов, есаул казачьих войск, погиб в Первую мировую войну. Саша Демьянов воспитывался матерью, выпускницей Бестужевских курсов. Оказалось, что история семьи Демьяновых в общих чертах была известна предводителю дворянского собрания Глебову. Борис Садовский также был наслышан о госпоже Демьяновой — до революции она была хорошо известна в Петербурге.

Специальную подготовку Александр Демьянов проходил на базе Школы особого назначения (ШОН) в Балашихе (с 1953 года — 101-я разведшкола, с 1969 года — КУОС, где готовился спецназ госбезопасности, в том числе и с 1981 года группа «Вымпел»). Заместителем начальника школы и инструктором Демьянова был сотрудник 4-го Управления НКВД СССР лейтенант госбезопасности Вильям Генрихович Фишер, который родился 11 июля 1903 года в городе Ньюкасл на севере Англии в семье высланных из России революционеров, а впоследствии стал известен всему миру под именем Рудольф Абель. Поскольку его отец был немцем, Фишер свободно владел не только английским, но и немецким языком, и в качестве нелегала мог легко раствориться в любой среде. В ходе операции «Монастырь», которая с августа 1944 года стала называться «Березино», Фишер уже сам забрасывался в немецкий тыл под видом немецкого штабного офицера. Замысел «Березино» заключался в том, чтобы создать у Гитлера видимость активных действий со стороны оставшихся в тылу Красной Армии немецких частей (группы Шерхорна) и заставить его задействовать для их поддержки серьёзные ресурсы. Для непосредственного руководства этой операцией в Белоруссию на место событий выехали Эйтингон, Маклярский, Фишер, Серебрянский, Мордвинов, Гарбуз и Демьянов (Гейне), которые перевербовали взятого в плен Шерхорна. Работая под контролем, тот посылал в Берлин сообщения о диверсиях в тылу Красной Армии, а «Гейне», которому немцы к тому времени безгранично доверяли, подтверждал их достоверность. В результате Гитлер наградил Шерхорна Рыцарским крестом и приказал прорываться через линию фронта в Восточную Пруссию. Для этого Гитлер решил послать в район прорыва начальника службы спецопераций и диверсий Отто Скорцени и его группу. Как пишет Судоплатов, «особо отличился В. Фишер, под видом немецкого офицера лично встречавший на полевом аэродроме диверсантов Скорцени».

Был ли Фишер в ходе той операции внедрен в немецкий штаб? Вполне возможно, ведь именно он стал прототипом романа Вадима Кожевникова «Щит и меч», в котором даже имя главного героя — Александр Белов (Йоганн Вайс) — связано со словом «Абель». Тот же намек содержится и в фильме «Мёртвый сезон» (1968), сценарий которого был написан Владимиром Вайнштоком на основе материалов, предоставленных КГБ СССР:

— Константин Тимофеич… Вы случайно не были в партизанах?

— Н-нет, не приходилось.

— А на каком фронте вы служили?

— Я при главном штабе служил. Шифровальщиком.

— Кто там у вас заправлял?

— Генерал Гальдер, а потом Йодль… Я ведь при немецком штабе служил…

Сын Вайнштока Олег, ссылаясь на отца, который много общался с Фишером, утверждает: «Он служил в оперативном отделе штаба вермахта, и реплика Баниониса о том, что сначала командовал Гальдер, а потом Йодль, указывает конкретный штаб — Генеральный штаб сухопутных сил Германии… Подтверждением косвенным, конечно, не документальным, может служить признание Рудольфа Ивановича моему отцу. Это было уже после выхода книги Кожевникова “Щит и меч”. Так вот, Абель говорил, что если у нас были свои люди в гестапо, то он мог вытащить бумажник из кармана Гитлера, которого видел в среднем один раз в месяц… Я верю рассказанному отцом. Он был очень точен в словах, в оценках. Рудольфа Ивановича уважал исключительно».

Но это было уже потом, а в феврале 1942 года лейтенант госбезопасности Фишер в короткий срок обучил Демьянова способам поддержания радиосвязи с Центром, а также другим важным навыкам разведывательной деятельности. Но главное, что Фишеру удалось вселить в Демьянова уверенность, что тот сможет выполнить трудное задание разведки. По крайней мере, с его слов в характеристике Александра Демьянова было записано: «…В течение всего времени, занимавшего подготовку к операции, “Гейне” чувствовал себя хорошо, настроение его было бодрое, приподнятое, чувствовалась твердая уверенность в успешном выполнении задания…»

17 февраля 1942 года Александр Демьянов перешел линию фронта в районе Можайска и был задержан немецким патрулем. Вскоре для его допроса из Смоленска прибыл начальник контрразведывательной службы штаба группы армий «Центр» Кауфман, который был сотрудником абверкоманды-103. Возглавлял абверкоманду-103 (позывной «Сатурн») подполковник Феликс Гёрлиц. Перед ним была поставлена задача активно внедрять агентов абвера в Москве с целью дезорганизации деятельности советских военных объектов. Для решения этой задачи Кауфман занимался вербовкой агентуры из числа русских эмигрантов, членов украинских и белорусских националистических организаций. Он внимательно выслушал «беглеца» из Москвы, но к его рассказу отнесся с недоверием. Пытаясь сломить волю Демьянова, Кауфман инициировал процедуру его расстрела. Уже в Москве, готовя отчет о проделанной работе, Демьянов подробно описал встречу с Кауфманом: «…Он требовал, чтобы… я сознался в том, что послан НКВД. На все это я отвечал, что если бы знал, что со мной так будут разговаривать, да еще обвинять в связях с НКВД, то ни за что бы сюда не пришел. На это Кауфман заявил мне: “Вы будете поставлены к стенке, если не сознаетесь, даю полчаса на размышление” … Через некоторое время за мной пришел обер-лейтенант с двумя солдатами, вооруженными винтовками, предложил следовать за ним… Солдаты вывели меня во двор, поставили у стенки, а сами отошли к стоявшим неподалеку обер-лейтенанту и Кауфману. Так мы постояли минут десять, после чего меня привели в комнату, где раньше проводился допрос, предложили снять пальто, угостили сигаретами, а Кауфман достал бутылку французского коньяку и стал со мной выпивать…»

Вскоре Демьянова представили подполковнику Гёрлицу. Внимательно изучив все документы и выслушав мнение Кауфмана, Гёрлиц принял решение — провести подготовку Демьянова в разведшколе абвера «Сатурн» в Смоленске, а затем отправить его для сбора разведывательных сведений в Москву. После того как оперцию одобрил начальник абвера адмирал Канарис, 15 марта 1942 года «Гейне», получивший в абвере псевдоним «Макс», был выброшен немцами с парашютом в одном из районов Ярославской области и вскоре встретился в Москве с Павлом Анатольевичем Судоплатовым. Затем «Макс» встретился и с Борисом Садовским. Шеф «Престола» одобрил действия своего связника и стал ждать указаний из-за линии фронта.

9 апреля 1942 года «Макс» вышел в эфир и доложил в «Сатурн»: «… Сбросили вместо Пушкино в районе Рыбинска, оттуда с трудом добрался… Ваши указания о работе переданы руководству. Никого сейчас не присылайте, ибо контроль всюду усилен. Слушайте меня между 15 и 20 этого месяца. Макс».

30 апреля «Макс» получил указание: «…Нам интересны формирование новых частей, транспорт с отметкой направлений, даты, грузовые колонны». Так начались интенсивные сеансы радиосвязи с «Сатурном». Чтобы немцы не заподозрили дезинформацию, Судоплатов обратился за содействием в Генеральный штаб РККА. Взаимодействовать с чекистами было поручено генерал-майору Сергею Матвеевичу Штеменко. По его указанию Демьянов был зачислен в Генштаб офицером связи, о чем было сообщено в «Сатурн» в качестве важного успеха организации «Престол». Теперь задача Штеменко состояла в снабжении Демьянова такими сведениями, которые должны были заинтересовать абвер. В ряде случаев эти сведения согласовывались с наркомом путей сообщения и даже со Сталиным.

Донесения «Макса» в основном касались перевозки войск и военной техники по железным дорогам. Чекисты понимали, что наблюдение за советскими железными дорогами могут вести и другие агенты немецких спецслужб. Поэтому по указанным «Максом» маршрутам под брезентовыми чехлами перевозились деревянные макеты танков, орудий и другой боевой техники. Чтобы у немцев не осталось никаких сомнений, «Макс» информировал абвер о совершенных его людьми диверсионных актах, а в советских газетах были опубликованы заметки о вредительстве на железнодорожном транспорте.

Колоссальную роль переданная Демьяновым дезинформация сыграла в ходе Сталинградской битвы. 4 ноября 1942 года «Макс» сообщил в абвер, что в ближайшее время Красная Армия нанесет удар не под Сталинградом, а на Северном Кавказе и подо Ржевом. На карту было поставлено все — победа немцев под Сталинградом привела бы к поражению СССР в войне. Советское командование напряженно ждало, прошла ли дезинформация. И вот за две недели до начала операции «Уран», 7 ноября 1942 года, по каналам военной разведки из Швейцарии поступило сообщение от резидентуры Шандора Радо: «…Молния. Начальнику Главного разведывательного управления Красной Армии. ОКВ ожидает большое зимнее наступление Красной Армии на участке между Великими Луками и Ржевом. В ОКВ считают, что главную опасность для немецкой армии нужно ожидать именно в этом направлении…» Это была победа на невидимом фронте, во многом обеспечившая успех Сталинградской битвы — недаром Судоплатов и Эйтингон были отмечены высшими полководческим орденами наряду с Чуйковым и Родимцевым, а Демьянов, уже награжденный немцами Железным крестом, получил орден Красной Звезды.

Как вспоминал Судоплатов, «немцы ждали удара под Ржевом и отразили его. Зато окружение группировки Паулюса под Сталинградом явилось для них полной неожиданностью. Не подозревавший об этой радиоигре Жуков заплатил дорогую цену — в наступлении под Ржевом полегли тысячи и тысячи наших солдат, находившихся под его командованием. В своих мемуарах он признает, что исход этой наступательной операции был неудовлетворительным. Но он так никогда и не узнал, что немцы были предупреждены о нашем наступлении на ржевском направлении, поэтому бросили туда такое количество войск».

Но, как говорится, «à la guerre comme à la guerre» — на войне как на войне. И без военной хитрости здесь не обойтись. Исход войны решался в Сталинграде, и тактика советского командования заключалась в том, что как только у немцев намечался перевес на том или ином участке обороны Сталинграда, туда сразу же из-за Волги перебрасывались свежие части — такими, например, были дивизии Родимцева, Батюка, Людникова и другие. Но этих частей катастрофически не хватало, их приходилось изымать с других участков фронта. И если бы не отвлекающие маневры, в том числе и подо Ржевом, резервов для успешного исхода Сталинградской битвы могло и не хватить.

Эта мысль нашла отражение в замечательном советском фильме «Вариант “Омега”». Там постоянно возникает ощущение déjà vu, особенно в тех эпизодах, в которых присутствует майор госбезопасности Николай Алексеевич Симаков — его прекрасно играет актёр Евгений Евстигнеев. Симаков руководит чекистской операцией по внедрению старшего лейтенанта госбезопасности Сергея Николаевича Скорина (актёр Олег Даль) в немецкую разведку абвер с целью выяснения секретного задания, с которым в Таллин прибывает по личному заданию Гитлера майор абвера барон Георг фон Шлоссер — это задание ни много ни мало должно решить исход войны. Скорину удается не только установить намерения барона фон Шлоссера, но и передать в ходе завязавшейся радиоигры стратегическую дезинформацию в ставку фюрера. Поскольку события происходят весной 1942 года и связаны с предстоящей Сталинградской битвой, то нетрудно догадаться, кто является прототипом Симакова — это, безусловно, Судоплатов, тем более что Евстигнеев очень точно передает его внешность. А операция, о которой идет речь в фильме — это, конечно, чекистская операция «Монастырь». Кстати, и Скорин (Олег Даль) с его благородными чертами лица и утонченными манерами весьма напоминает Александра Демьянова — псевдоним «Гейне». Характерно, что в фильме Скорин, прибывший в Таллин под видом капитана вермахта Пауля Кригера, спровоцировавший свою вербовку абвером и работающий под его контролем, зашифровывает радиограммы в Москву также с помощью томика стихов Генриха Гейне. В третьей серии фильма немецкие шифровальщики начинают читать стихотворение «Enfant Perdu», а заканчивает по памяти барон фон Шлоссер, добавив: «Запрещённый Гейне. Любопытный выбор для кода». Но в середине 1970-х годов, когда снимался фильм, «запрещённым» был скорее Демьянов — о нем просто никто не знал, равно как и обо всей операции «Монастырь». Следовательно, упоминание Гейне и поразительное внешнее сходство Симакова с Судоплатовым наводят на мысль, что авторы фильма во время съемок общались с самим Павлом Анатольевичем, который, после своего освобождения из Владимирского централа в 1968 году, занимался литературной деятельностью и псевдоним «Гейне» навел его на определенные мысли.

Возможно, о том же думал и Сталин, отправляясь в Ржев. Здесь, в ночь с 4 на 5 августа 1943 года, в простом крестьянском доме Натальи Кондратьевой на берегу Волги, он выслушал доклад командующего Калининским фронтом генерал-полковника Андрея Ивановича Ерёменко о проведении Духовщинско-Демидовской наступательной операции, успешное завершение которой открывало так называемые «Смоленские ворота» — выход в Белоруссию, Прибалтику и Восточную Пруссию, т. е. в Западную Европу. На военном языке это означает, что дом Кондратьевой в течение суток являлся Ставкой Верховного Главнокомандующего. Факт сам по себе примечательный — вспомним, что аналогичный дом в деревне Фили под Москвой, где во время Отечественной войны 1812 года Кутузов на Военном совете принимал решение оставить Москву, давно является государственным музеем. А в Хорошево Сталин прибыл уже в качестве победителя — немцы, на протяжении 17 месяцев угрожавшие Москве, как раз отступили. К тому же Кутузовский дом — реконструкция, а дом Сталина в Хорошево — подлинный. Более того, находясь здесь, Сталин узнает, что в ходе Курской битвы Красная Армия освободила Орёл и Белгород, и отдает приказ № 2 от 5 августа о проведении в Москве первого салюта.

Кстати сказать, за время войны Сталин выезжал на фронт семнадцать раз — это больше, чем Гитлер, если брать поездки последнего на Восточный фронт. Согласно показаниям начальника личной охраны Гитлера, группенфюрера СС Ганса Раттенхубера, в 1941–1942 годах фюрер вылетал в города Брест и Умань, в районы Риги и Минска, в Мариуполь к генерал-фельдмаршалу (с 1943 года) Эвальду фон Клейсту, в Полтаву к генерал-фельдмаршалу Вальтеру фон Рейхенау, после чего у того произошло кровоизлияние в мозг и 17 января он умер в воздухе во время перелёта из Полтавы в Лейпциг, а самолёт с его трупом при посадке во Львове потерпел авиакатастрофу, врезавшись в ангар. Кроме того, Гитлер посещал командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала Ганса Гюнтера фон Клюге в Смоленске. В следующем, 1943 году Гитлер вылетал в Запорожье к генерал-фельдмаршалу Эриху фон Манштейну и вторично посетил фон Клюге в Смоленске, после чего 12 октября 1943 года тот попал в автокатастрофу на шоссе Орша — Минск, получил тяжелые травмы и был отправлен на лечение в Германию, где в августе 1944 года то ли отравился, то ли был застрелен эсэсовцами. После войны гроб с телом «умного Ганса» (фамилия Клюге в переводе с немецкого означает «умный») исчез из семейного склепа, и больше о нем ничего не известно.

Кроме того, существует версия, что во время поездки в Смоленск Гитлер приезжал и в Ржев, причем останавливался в доме напротив избы Натальи Кондратьевой — но на противоположном берегу Волги. Участник войны Д. Шевлюгин даже приводит дату этого события: «В первые дни нашего наступления (январь 1942 года) по показанию пленных в Ржев прилетал Гитлер и потребовал от командования группы войск, оборонявших Оленинско-Ржевский плацдарм (9-й полевой, 3-й и 4-й танковых армий), удерживать его любой ценой, считая Ржев “восточными воротами” для нового наступления на Москву». И этот нависавший над Москвой плацдарм удерживался немцами еще больше года — но въехать в Москву, как Наполеону, верхом на коне, фюреру так и не удалось. А вот Сталину удалось — все помнят, как в фильме «Падение Берлина» в финальной сцене самолёт Сталина прилетает в Берлин и садится на площадь перед Рейхстагом. Пусть в действительности было несколько иначе — но в Берлине Сталин побывал.

Что касается других поездок Сталина, то они, безусловно, держались в тайне. Как писала газета «Культура» в 2015 году, «до недавнего времени открытой информации о визитах Верховного главнокомандующего в действующие войска и на освобожденные территории было крайне мало. Создавалось впечатление, будто Сталин всю войну провел между Кремлем и дачей в Кунцево, выбравшись из Москвы лишь в Тегеран и в Ялту. Ржевский музей — первый шаг по восстановлению исторической справедливости». Судя по словам краеведов, сталинских мест в одной лишь Тверской области более чем достаточно. Но не только там. «Вождь очень часто выезжал на фронт, в особенности начиная с января-февраля 42-го. В Московскую, Калужскую, Калининскую и прочие соседние области. Был он и на Курской дуге. Посмотрите мемуары фронтовиков — там все есть», — объясняет историк и писатель Сергей Кремлев. «Наша 21-я армия Крылова от Калуги шла на левый берег реки Угры в район Юхнова. Согласно приказу, армии сосредотачивались на упомянутых рубежах к 10 июля 1941 года, что и было выполнено. Сталин в сопровождении охраны и командующих беседовал долго, рассматривая топографическую карту района военных действий», — вспоминал поэт и переводчик Николай Старшинов. Как следует из недавно рассекреченных воспоминаний Николая Сидоровича Власика, начальника охраны вождя, «Сталин всегда был абсолютно твердо уверен в победе. Слова, сказанные им на торжественном заседании 6 ноября 1941 г., “Наше дело правое, победа будет за нами”, — стали лозунгом. Народ верил и любил его. С его именем шли в бой, побеждали и умирали. Пусть ценой больших потерь, в такой войне они неизбежны, он привел страну к победе. И как неотделим образ Кутузова от героев Отечественной войны 1812 года, так нельзя отделить образ Сталина от героев Второй Отечественной войны 1941–1945 гг. <…> В течение всей войны Иосиф Виссарионович напряженно работал, радуясь успехам и тяжело переживая неудачи, внимательно следя за тем, что происходило на фронтах, вникая во все мелочи… Во время войны т. Сталин выезжал на фронт, но я его не сопровождал из конспиративных соображений. Считалось, что если Власик в Москве, то и Сталин в Москве. <…> Народ любил и уважал Сталина. Он олицетворял собой страну, которую вел к процветанию и победам. <…> Я знал его очень близко… и я утверждаю, что он жил только интересами страны, интересами своего народа. Личной жизни у него не было! Я не считаю, что этот культ, о котором сейчас так много говорят, причинил большой вред стране. Я на себе испытал обаяние этого человека. Я верил ему, любил его и был безгранично ему предан. В любую минуту я готов был отдать жизнь за него. Меня же никто на это не агитировал».

По свидетельству приемного сына Сталина, генерал-майора артиллерии Артёма Фёдоровича Сергеева, «звонит Сталин и говорит, что надо завтра, к примеру, поехать в штаб Западного или Калининского фронта. Устраивать огромные кортежи Сталин вообще не любил, а в этом случае по причинам безопасности нельзя было привлекать к себе внимание. Серов готовит ему машину, а все машины, которые обычно обслуживают Сталина, стоят на своем месте в гараже, все выглядит так, будто он работает здесь, в Кремле. Сели в машину, которую никто не знает, — поехали на Западный фронт. Приехали туда, решали дела». По воспоминаниям дочери Натальи Кондратьевой Софии: «Сидим мы как-то с девчонками на улице и видим: к нашему дому одна за другой подъезжают легковые автомашины, из которых выходят военные и направляются в наш дом. В ту пору, когда учились, в школе висели портреты вождя, поэтому я сразу узнала его. Увиденным поделилась с подругами. “Ты ошиблась, — сказали они. — Сталин в Москве, зачем ему ехать в нашу деревню?”»

4 августа 2018 года, накануне 75-летия той поездки Сталина, мне удалось побывать на праздничных мероприятиях в Ржеве вместе с Татьяной Андреевной Ерёменко — дочерью Маршала Советского Союза Андрея Ивановича Ерёменко и Народным артистом СССР Михаилом Ивановичем Ножкиным. В своем выступлении глава Ржевского района Валерий Михайлович Румянцев подчеркнул, что «сегодняшний разговор — это лишь преддверие многотысячных встреч на этом месте, когда об имени Иосифа Виссарионовича Сталина, его роли в становлении нашего государства и достижении Победы в войне 1941–1945 годов мы заговорим во весь голос. И я верю в это, как верят в это и внуки миллионов фронтовиков, которые хорошо понимают, что без Иосифа Виссарионовича Сталина не было бы столь значимых побед в тот сложный и очень ответственный период Советского Союза, а значит, и России».

Евгений Степанович Книга от имени ветеранов Великой Отечественной войны отметил, что выезд Верховного Главнокомандующего Сталина в Ржев был не случаен: «Победа в Сталинграде — это и лепта погибших подо Ржевом, которые лежат здесь, как было сказано уважаемым Михаилом Ивановичем Ножкиным, в три слоя ради того, чтобы наша земля никогда больше не была под оккупацией. И нам, ветеранам, обидно слышать, когда унижают достоинство нашего Верховного Главнокомандующего Иосифа Виссарионовича Сталина, и мы гордимся тем, что в настоящее время ему стали воздавать заслуженные почести».

Как бы в продолжение этих слов Татьяна Андреевна Ерёменко рассказала о том, что Сталин всегда доверял ее отцу и поэтому назначил его сюда после Сталинграда. «У них состоялся многочасовой разговор, причем не только по предстоящей Смоленской операции. Буквально накануне встречи, 3 августа 1943 года, началась знаменитая партизанская операция “Рельсовая война”. Она продолжалась до 15 сентября 1943 года. В ходе операции только белорусскими партизанами было подорвано 836 эшелонов и 3 бронепоезда. К осени оперативные перевозки немцев сократились на 40 процентов. Немецкое командование было вынуждено использовать для подвоза рельсов 5000 платформ и сотни локомотивов, привлечь к охране железных дорог дополнительные силы. В результате “Рельсовая война” значительно затруднила перегруппировку и снабжение отступающих войск противника и позволила Красной Армии развить успех, достигнутый в ходе Курской битвы. После Сталинградской битвы папа написал поэму, которая пока еще не издана. А потом, командуя Калининским фронтом, еще несколько стихотворений под псевдонимом “А. Ерёменко-Сталинградский”, одно из которых называется “Рельсовая война”:

Все, кто свободен сердцем ловите нашу волну,

Мы объявляем немцам “Рельсовую войну”…

Мимо глухих полустанков на восток спешит эшелон

Хоботы черных танков смотрят со всех сторон.

Вдруг со всего размаха эшелон — трах! — и всё,

У опрокинутого вагона крутится колесо.

Пусть там теперь на Одере с трауром на рукавах

Немки ревут до одури о погибших мужьях.

Рвем мы рельсы родные, гнем их в бараний рог,

Чтобы враг из России назад не нашел дорог.

Хватит рыжим туземцам нашу терзать страну,

Мы объявляем немцам “Рельсовую войну”».

Одним из участников той операции был легендарный советский разведчик, Герой России полковник госбезопасности Алексей Николаевич Ботян, которого называют «майор Вихрь» и с которым мы хорошо знакомы. Родился он еще при царе-батюшке — 10 февраля 1917 года. По национальности он, как и генерал Власик, белорус. В марте 1921 года Западная Белоруссия отошла к Польше, и после окончания школы Ботян был призван в польскую армию, в составе которой и встретил войну 1 сентября 1939 года в районе Познани. После разгрома польской армии он вернулся в родное село, принял советское гражданство, вступил в комсомол и некоторое время проработал учителем, а затем был приглашен в Управление НКГБ в Минск и в мае 1941 года направлен в Москву в Высшую школу НКГБ в Кисельном переулке, где его и застала война. Ниже я приведу выдержки из моей беседы с Алексеем Николаевичем, которую я записал в апреле 2017 года.

— Алексей Николаевич, а как Вы пришли в ОМСБОН? Ведь туда зачислялись только добровольцы.

— Мы, слушатели школы НКГБ, в первый же день войны подали рапорт, что хотим воевать. Нам сказали, мол подождите — каждому придет свое время. И в июле направили на стадион «Динамо», в бригаду особого назначения ОМСБОН. Там были те, кто воевал в Испании, пограничники, спортсмены. Нас готовили для работы в тылу противника — учили стрелять, взрывному делу, и особенно агентурной работе — как подбирать надежных помощников. Когда немцы подошли близко к Москве, мы в ноябре 1941 года под Яхромой по немецким тылам ходили, не давали фашистам покоя, делали так, что под ногами у злодеев буквально земля горела…

— Вы ведь были участником легендарного парада 7 ноября 1941 года на Красной площади и видели Сталина?

— Да, видел. Я был уже в ОМСБОН, в 1-м полку. Командиром полка был майор Самус. 7 ноября мы проверяли документы на Красной площади у приглашенных на парад. Я стоял у Мавзолея и видел выступление Сталина. В Пресс-бюро СВР есть даже снимок — я стою внизу, совсем недалеко от Сталина. Я даже сам не знаю, как я туда попал.

— А как были организованы разведывательно-диверсионные группы?

— Группы были в основном по 10 человек, некоторые больше. У меня командиром группы был пограничник, старший лейтенант Пегушин Александр, он с Западной Украины сюда пришел. Вместе с такими же группами Петра Перминова и Виктора Карасёва нас переправили в конце 1942 года под Старую Руссу. Там с помощью фронтовых разведчиков мы перешли линию фронта. Нашей целью была Украина. Потому что как только война началась, в Белоруссии сразу же были созданы очаги сопротивления. Там были оставлены партийные секретари, которые организовали партизанские отряды. А в Украине этого не было. Мы перешли Припять и в феврале 1943 года вышли к городу Овруч Житомирской области. Наш отряд «Олимп» насчитывал 58 человек. Когда его командиром стал Карасёв, меня назначили заместителем Карасёва по разведке. Вышли мы в Мухоедовские леса, и первое время ходили на подрыв железной дороги. Работали только ночью — днем нельзя было, там же незалежники, у них всегда было стремление отделиться. Правда, на той территории, что входила в СССР до 1939 года, — там к нам в основном относились лояльно. А вот западнее — Ровенская и Тернопольская области — там потери у нас были больше от украинцев, чем от немцев. Немцы создали свою вспомогательную полицию, приказали местным сообщать о всех незнакомцах. Некоторых полицаев мы уничтожали, но многие сотрудничали с нами, помогали. Конечно, при этом приходилось быть крайне осторожным, так как в большинстве полицаи были действительно украинскими националистами, западниками. Я ходил в форме железнодорожника, приходил на станцию, узнавал, что за поезд, куда, когда, что везет: технику, живую силу. Немцы подходят — а я копаюсь, вроде как гайки подкручиваю. Потом посылал кого-нибудь из своих ребят в отряд с сообщением, что такой-то состав пойдет тогда-то. И — взрыв. Результаты у меня были очень хорошие. Но, как видишь — остался жив.

— Почему именно Овруч заинтересовал Центр?

— До войны это был районный город, но немцы сделали его областным центром. Там находился гебитскомиссариат (от нем. Gebiet — область). Наша база была в лесу. Сделали землянки, и баня у нас была. И оттуда выходили на подрыв — далеко, даже на юг. Находили честных людей — и покушаешь у него, и узнаешь обстановку. Однажды мы устроили «днёвку» в деревушке под названием Малая Черниговка километрах в 10–12 от Овруча. Хозяином хаты оказался бывший советский старшина Гриша Дяченко. Он не ушел с Красной Армией и остался здесь с женой у тещи. Я его попросил более подробно рассказать обстановку в городе, где и как немцы расположились, где их администрация в Овруче. Оказалось, у него там работает родственник — Яков Захарович Каплюк. Я говорю: «Давай, сведи меня с ним». Он меня переодел как местного жителя, положил на повозку картошку — якобы едем торговать. Ты, говорит, не бойся — меня все полицаи знают, проверять не будут. Но я все же пистолет с собой взял. Приехали к этому дядьке Каплюку, ну и Гриша меня представляет, что вот, мол, советский партизан. Тот немного вздрогнул — а он в городской администрации заведовал отоплением. У него еще жена была Мария. Я ему говорю: «Ну что, Яков Захарович, работаешь у них? Ты что, собираешься с ними уезжать?» Он отвечает: «А что мне делать? У меня двое детей. Надо как-то жить, работать». Я ему: «Ну, ладно, давай мы с тобой будем думать, как работать тебе. Проверяют тебя, когда ты ходишь на работу в администрацию?» Он говорит: «Нет, хожу свободно, где хочу — меня никто не проверяет». Я привез ему тол, взрывчатку, научил, как подсоединить взрывное устройство к часам, чтобы взрыв произошел в нужное время. Он спрятал все это в сарае. Гебитскомиссариат располагался в бывших красноармейских казармах, которые называли Будённовскими. Взрывчатку туда носила его жена Мария — под видом обеда для мужа. Идет к нему с детьми — а под хлебом взрывчатка. Дяченко держал с ним связь, наведывался к нему. И вот 13 сентября 1943 года Гриша сообщает, что приехала большая группа немцев для организации борьбы с партизанами и расположилась в администрации. Я говорю Грише: «Забирай его семью, вывози к нам в лес». И Каплюку: «Ну, давай, Яков Захарович — накручивай будильник на 11 часов и уходи!» Ровно в 23 часа раздался взрыв такой силы, что из леса было видно зарево. Были уничтожены все немцы вместе с гебитскомиссаром и оперативной группой гестапо, более 100 офицеров. Потом за ними даже присылали самолет из Берлина, чтобы трупы вывозить в Германию.

— За эту операцию Вас представляли к званию Героя Советского Союза, но тогда не наградили. А кто принимал решение на взрыв?

— Решение принимал командир Карасёв Виктор Александрович. А выполнение лежало полностью на мне — я уже никого не спрашивал, когда взрывать, как и сколько.

— А кто был комиссаром отряда?

— Филоненко Михаил Иванович. Жена его Анна Камаева тоже была из 4-го Управления НКВД (она стала прототипом радистки Кэт в фильме «Семнадцать мгновений весны». — А. В.). Я потом у них на свадьбе в Москве гулял, когда они дочь выдавали замуж.

— Михаил Иванович ведь после войны изучил английский, португальский и чешский языки, вместе с женой возглавлял резидентуру внешней разведки в Бразилии?

— Он там должен был создать агентурную группу. Но у него не получилось. Деньги израсходовал, климат был совершенно другой, у него начались проблемы с сердцем, так что едва вернулся.

— А Вы его хорошо помните по отряду «Олимп»?

— Филоненко? Конечно! Его судьба наказала. Западнее Ровно была станция Львовской железной дороги. Кажется, Мацеев. Её охраняли мадьяры, то есть венгры. Филоненко был украинцем. Он связался с местным жителем и говорит нам, что если мы эту станцию возьмем, то мадьяры сдадутся. Карасёв не хотел, но Филоненко настоял. Это было в феврале 1944-го, когда уже наши подходили к Ровно. Ну, пошли мы туда. Карасёв говорит: «Лексейка! — это он так меня всегда называл, — за мной!» И Филоненко там был. Но вышло наоборот — мадьяры не сдались, и как только мы подошли к станции, они позвонили в Ровно, и немцы прислали подмогу с танкетками, так что мы едва ушли. Ненужная это была затея, потому что у нас были потери. Помню, один пограничник, хороший такой — он в результате разрыва мины зрение потерял, так слепым домой и отправили. И Филоненко тоже ранили — в мошонку. Когда вернулись, Карасёв мне даёт команду: «Лексейка, отвези Михаила Ивановича, передай Красной Армии!» Тот сильно кричал — ну ясно, боль сумасшедшая. Но сделали операцию, так что он потом женился, и дети были. Он был хороший мужик, толковый. Отношения у нас были нормальные. Я его вместе с его ординарцем отвёз в Ровно — там уже Красная Армия была. Ехали на санях через все эти бандеровские селения, по тылам противника. Я боялся, чтоб нас там где-нибудь бандеровцы не прихватили. Но добрался до Ровно, и Михаила Ивановича привез, передал его Красной Армии. А потом и Карасёв пришёл в Ровно. Часть наших людей не захотела продолжать воевать в тылу — уже на территории Польши. Мы их передали Красной Армии. А с остальными перешли Буг и с боями ушли в Яновские леса в Польше.

— Польский язык Вы знали?

— А как же — польский был моим вторым родным языком, помимо белорусского. Я знал также немецкий и русский.

— Ещё раз возвращаясь к отряду «Олимп». Вместе с вами в районе Ровно действовал отряд Дмитрия Медведева «Победители», и в его составе под видом немецкого офицера легендарный разведчик Николай Иванович Кузнецов. Он погиб как раз в это время — 9 марта 1944 года в районе Львова от рук бандеровцев. Вам приходилось встречаться с ним?

— Да, приходилось. Это было в конце 1943 года, примерно в 30 км западнее Ровно. Немцы выяснили расположение отряда Медведева и готовили против него карательную операцию. Мы узнали об этом, и Карасёв решил помочь Медведеву. Мы пришли туда и расположились в 5–6 км от Медведева. А у нас было принято: как мы только меняем место, обязательно устраиваем баню. У нас по этому делу был специальный мужик. Потому что люди грязные — постирать белье негде. Бывало, снимали его и держали над костром, чтобы не завшиветь. У меня вшей никогда не было. Ну, значит, пригласили мы Медведева в баню, а к нему из города как раз пришел Кузнецов. Он приезжал в немецкой форме, его где-то встречали, переодевали, чтобы в отряде о нем никто не знал. Мы их в баню вместе и пригласили. Потом организовали стол, я добыл местный самогон. Задавали Кузнецову вопросы, особенно я. Он же безукоризненно владел немецким языком, имел немецкие документы на имя Пауля Зиберта, интенданта немецких частей. Внешне он был похож на немца — блондин такой. Он заходил в любое немецкое учреждение и докладывал, что выполняет задание немецкого командования. Так что прикрытие у него было очень хорошее. Я еще подумал: «Вот бы мне так!» Убили его бандеровцы. В тех же местах действовал еще Мирковский Евгений Иванович, тоже Герой Советского Союза — умный и честный мужик. Мы с ним потом дружили в Москве, я часто бывал у него дома на Фрунзенской. Его разведывательно-диверсионная группа «Ходоки» в июне 1943 года в Житомире взорвала здания центрального телеграфа, типографии и гебитскомиссариата. Сам гебитскомиссар был тяжело ранен, а его заместитель убит. Так вот, Мирковский обвинял в смерти Кузнецова самого Медведева за то, что тот не дал ему, Кузнецову, хорошую охрану. Их было всего трое, они попали в бандеровскую засаду и погибли. Мне Мирковский говорил: «Вся вина в смерти Кузнецова лежит на Медведеве». А Кузнецова надо было беречь — никто больше него не сделал.

— На Украине иногда говорят, что Кузнецов, мол, легенда, продукт пропаганды…

— Какая легенда — я его сам видел. В бане вместе были!

— А Ковпака Вы видели?

— А как же! В июне 1943 года он с Житомирщины отправился в Карпатский рейд, у него было полторы тысячи бойцов. Он уничтожил нефтепромыслы и в разгар Курской битвы приковал к себе отборные немецкие части численностью до 60 тыс. человек — как минимум четыре дивизии врага. Но его разбили, и выходить ему пришлось мелкими группами. Оторвавшись от преследователей, он каждый день принимал самолеты. А у меня командиром вначале был не Карасёв, а капитан Пегушин, пограничник. Но его ранили в ногу, и мы приехали к Ковпаку отправить нашего командира самолетом в Москву. Но не повезло ему — ранение было не тяжелое, но оказалась гангрена. И потом мы узнали, что он умер уже в Москве.

— А как Вы оказались на территории Польши?

— Мне была поставлена задача: с небольшой группой из 28 человек выйти в район Кракова и ликвидировать генерал-губернатора Польши Ганса Франка. Мы хотели перейти Вислу в районе впадения в нее реки Сан. Но оказалось, что там у немцев был полигон, где они испытывали ракеты Фау-2. Поэтому мне пришлось вернуться и перейти Вислу севернее. Я владел польским языком и нашел перевоз. Но Висла широкая, а вдоль Вислы проходило шоссе, по которому непрерывно двигался транспорт. Мы все сели в лодку, вода была почти до бортов. На той стороне леса не было, все открыто. Я спрятал людей в камышах, потом нашел местных и выяснил, как идти дальше. Решили ждать до вечера, чтобы не обнаружить себя. Сидим — и вдруг идет пастух с коровами и натыкается на нас. Я думаю, что с ним делать. У меня в группе было еще два поляка. Мы поговорили с ним по-польски, выяснили, где живет. Парень оказался неплохой. Я ему дал денег, и он принес нам две буханки хлеба и ведро молока. Дождались вечера и двинулись дальше. Пришли в город Илжа. Там оказались местные партизаны из Армии Людовой. Они нас накормили и попросили помочь освободить тюрьму. Я сперва сомневался — но отказать неудобно. Провели разведку, обрезали немцам телефонную связь и вошли в город с наступлением ночи. Пулеметным огнем мои ребята заперли гитлеровцев в казарме. А поляки вытаскивали своих товарищей из тюрьмы, громили почту, банк, опустошали склады. Целую ночь город был в наших руках — пили водку и плясали. Потом зашли в магазин «Батя» — известная обувная фирма, и все переобулись. В память о тех событиях в городе Илжа установлен памятник с именами советских и польских братьев по оружию.

— Алексей Николаевич, а что представляла из себя Армия Крайова?

— Это польское Сопротивление, которое подчинялась буржуазному правительству в изгнании в Лондоне и боролось за восстановление Польши. Отношение АК к советским войскам и партизанам было неоднозначным: от проведения совместных операций до открытых вооружённых столкновений. Когда я там появился, воеводское руководство АК собрало в Кракове совещание и стало решать, как быть с советским отрядом. Хорошо, что у меня на связи в АК был бывший штабс-капитан Русской армии Хенрик Мусилович. До войны он жил во Львове. А когда в самом начале войны украинцы из батальона «Нахтигаль» начали во Львове этнические чистки, он едва ушел оттуда живым и обосновался у родственника жены под Краковом. Он сообщил мне, что руководство АК решило уничтожить советский отряд руками немцев. Для этого в АК создали группу, с которой мы якобы должны были провести совместную операцию. И сообщили об этом немцам, то есть подставили нас. Но я вовремя ушел. В дальнейшем я выдавал себя за поляка, говорил только по-польски. Не знаю, зачем мне выбросили Перминова и Золотаря в качестве командиров. Ведь меня уже все знали как «партизана Алёшу». Вся округа меня знала — поляки ко мне относились хорошо. Польские хлопцы даже меня спрашивали, как я, поляк, мог стать советским партизаном (на самом деле я белорус). Я отвечал: потому что «наших» там не было. А я хотел воевать, потому и принял советское предложение.

— А какие задачи вам были поставлены?

— Во-первых, диверсии на железных дорогах. Далее, устраивали засады. У меня была группа хороших ребят. Немцы ведь питались там за счет местного населения. Например, местные мне сообщали, что сегодня немцы придут забирать скот. Мы их поджидаем, немцев убиваем, скот возвращаем крестьянам — а одну или две коровы берем себе. Так что и им хорошо, и нам неплохо. И к губернатору Франку подобрались — ведь я ходил в Кракове открыто, у меня были надежные польские документы. Под видом польского поручика я познакомился с охранниками Франка. Среди них был один чех. С ним договорились, я ему уже принес бесшумный пистолет. Там даже и немцы были согласны — они видели, что война идет к концу, и чем-то нужно было оправдать себя. Был и запасной вариант. Думали, как в Белоруссии — когда обслуга подложила гауляйтеру Кубе мину в кровать. Мы хотели или так, или так. Я уже договорился с этими людьми, семьи их уже вывезли — и в тот день, на который была назначена акция, Красная Армия перешла в наступление, и Франк не стал ночевать, уехал в Ченстохову. Вся моя работа пошла насмарку. Иначе Героя я бы получил уже в 1945 году!

— Но зато Вам удалось спасти Краков…

— В 40 км от Кракова находился большой Ягеллонский замок. Немцы этот замок превратили в склад взрывчатки. И задумали перед наступающей Красной Армией взорвать Рожновскую плотину на реке Дунаец со стороны Словакии. Кроме того, Гитлер потребовал провести в Кракове акцию возмездия. Я об этом узнал от польского инженера-картографа Зигмунда Огарека, служившего в вермахте. А через Мусиловича вышли на гауптмана, тоже поляка по национальности. Я встретился с ним и передал ему мину замедленного действия, с простым взрывателем из мыла. Тот просто приказал солдату отнести в замок сапоги и положить к ящикам с амуницией. 18 января 1945 года замок взлетел на воздух, и немцы были обезоружены. А сутки спустя в уцелевший Краков уже входили передовые части 1-го Украинского фронта Маршала Советского Союза Ивана Степановича Конева.

— А Вас потом перебросили в Чехословакию?

— Нет. Там у меня только люди были на связи. А я остался под Краковом и связался с контрразведкой Смерш. Дело в том, что поляки встречали Красную Армию не очень дружелюбно. Дело доходило до столкновений. Поэтому я показывал контрразведчикам Смерш, с кем они могут встретиться и наладить взаимодействие. Так что и в этом отношении помог. А числа 15–20 мая 1945 года мы вместе с Перминовым сели в самолет — у него брат был генерал — и приземлились в Москве. Так я закончил войну.

— Вам приходилось встречаться во время войны с Павлом Анатольевичем Судоплатовым?

— Когда нас забрасывали в тыл в 1942 году, Судоплатов приезжал на станцию, беседовал с нами, давал наставления. И я слышал, как он сказал Карасёву: «Береги людей!» А я рядом стоял. И в дальнейшем, если наш сотрудник погибал и оставалась семья, то он прикреплял человека, который заботился об этой семье, устраивал детей в институт. Сам Судоплатов был человеком доступным. Я думаю, таких руководителей мало, которые так заботятся и о выполнении поставленной задачи, и о сотрудниках. На верную смерть не посылал никого. В 1944 году он вручал мне офицерские погоны старшего лейтенанта госбезопасности. Ну и после войны встречались. И с ним, и с Эйтингоном, который меня чехом сделал. Потом к власти пришел этот негодяй Хрущёв и засадил их за связь с Берией. Какие толковые люди были! Сколько сделали для страны — ведь все партизанские отряды под ними были. И Берия, и Сталин — что ни говори, а они мобилизовали страну, отстояли ее, не позволили уничтожить. Когда уже после освобождения Судоплатов появился в нашем клубе на Дзержинке — все сотрудники встали и аплодировали. Все их уважали — и Судоплатова, и Эйтингона. Они были нелегалами, очень много сделали — и в то же время заботились о подчиненных. Хорошее у меня мнение о них, очень хорошее. Но вот видите, как бывает — пришел один дурак, и засадил их. А его самого судить нужно, негодяя — довел страну до голода, ликвидировал подсобные хозяйства, развалил армию.

27 июня 2015 года на въезде в Смоленск прошла торжественная церемония открытия памятника Павлу Анатольевичу Судоплатову. Памятник установлен на холме, к которому ведут гранитные ступени, и представляет собой три стелы разной высоты, символизирующие собой штыки. У подножия стел находится гранитная глыба с установленной на ней плитой серого гранита, в верхней части которой изображен знак «Заслуженный чекист ВЧК — ОГПУ — НКВД». Под знаком надпись:

«Генерал-лейтенанту Судоплатову Павлу Анатольевичу (1907–1996)

Верному сыну Отечества, гражданину и патриоту, легендарному советскому разведчику, организатору партизанской войны и разведывательно-диверсионной работы в тылу немецко-фашистских войск. Создателю подразделений спецназа органов госбезопасности (ОМСБОН). Организатору агентурного проникновения в секреты создания США ядерного оружия.

Меч возмездия для предателей Родины».

Четыре апостола

Четырежды падут все вехи и устои,

Исчезнут города, осыпятся сады,

Но что бы ни стряслось, тревожиться не стоит —

Дождь смоет все следы, дождь смоет все следы…

И сколько б ты ни жил, в какой бы ни был силе,

И кто бы ни склонял тебя на все лады,

И сколько б ни вело следов к твоей могиле —

Дождь смоет все следы. дождь смоет все следы…

Вадим Егоров

В разведке, как и в церкви, есть свои святые. Это люди беззаветного служения, отдавшие Родине все свои силы сполна и принявшие мученическую смерть во имя своего народа. В годы войны среди них выделяются четверо руководителей нелегальных резидентур 4-го Управления НКВД, действовавших в оккупированной Украине. Это Иван Кудря, Виктор Лягин, Владимир Молодцов и Николай Кузнецов. Все они существенно приблизили Победу и были посмертно удостоены звания Героя Советского Союза.

Иван Данилович Кудря родился в тот же день, что и Павел Анатольевич Судоплатов — 7 июля, в день Ивана Купалы. Оба родились на Украине, но Кудря на пять лет младше. Оба они рано потеряли отцов. Несколько лет Иван Кудря с матерью и братьями жил в Киеве, затем семья переехала на Херсонщину. Осенью 1934 года его призывают в армию и направляют на службу в пограничные войска НКВД, а оттуда — во внешнюю разведку.

Иван Кудря проходил специальную подготовку под руководством Эммы Карловны, жены Павла Анатольевича Судоплатова, которая была старшим преподавателем спецдисциплин в Центральной школе НКВД СССР. В марте 1941 года Кудря был командирован в Киев и Львов. Он характеризовался как прирожденный разведчик, хладнокровный, не теряющий головы даже в самой сложной ситуации, отважный, терпеливый, великолепно знающий украинский язык, отлично умеющий уживаться с людьми, быстро завоевывать симпатии. Говоря о задачах, поставленных перед его группой, Павел Анатольевич Судоплатов пишет: «Группа должна была проникнуть в украинское националистическое подполье, на которое немецкое командование делало серьезную ставку. Последние годы после окончания пограничной школы Кудря боролся с украинскими националистами и хорошо знал особенности и специфику этого движения. Имея опыт работы в составе нашей оперативной группы во Львове, он занимался разработкой связей украинских националистов с немецкими разведывательными органами. Это был молодой, способный, энергичный работник».

К началу войны крупнейшими советскими городами являлись Москва (4,5 млн человек), Ленинград (3,2 млн) и Киев (850 тысяч). «Стратегические цели Гитлера, — писал генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, — покоились преимущественно на политическом и военно-экономическом соображениях. Это был в первую очередь захват Ленинграда, который он рассматривал как колыбель большевизма и который должен был принести ему одновременно и связь с финнами, и господство над Прибалтикой».

К 1 сентября 1941 года финны вышли на старую советско-финскую границу севернее Ленинграда, однако были остановлены на рубеже Карельского укрепрайона. Одновременно немецкая группа армий «Север» захватила Шлиссельбург, замкнув кольцо окружения вокруг Ленинграда. 13 сентября 1941 года в город прибыл Георгий Константинович Жуков. По его словам, «положение, сложившееся под Ленинградом, Сталин в тот момент оценивал как катастрофическое. Однажды он даже употребил слово “безнадёжное”. Он говорил, что, видимо, пройдёт ещё несколько дней, и Ленинград придется считать потерянным».

Практически одновременно сжималось и широкое кольцо окружения вокруг Киева. Утром 11 сентября 1-я танковая группа генерал-полковника Эвальда фон Клейста повела наступление с Кременчугского плацдарма на север. За первые 12 часов танки Клейста прошли 70 км и в районе Ромны, в 200 км восточнее Киева, соединились с частями 2-й танковой группы генерал-полковника Хайнца Гудериана, переброшенными сюда из-под Смоленска, где они оказались еще в июле в результате провала Западного фронта РККА. Таким образом, Клейст и Гудериан осуществили самое крупное окружение за всю историю войн: в «Киевском котле» оказался весь Юго-Западный фронт РККА. В плен попало более 600 тыс. бойцов и командиров Красной Армии.

На правом берегу Днепра оставались только части 37-й армии (командующий генерал-майор Андрей Андреевич Власов), оборонявшие Киевский укрепрайон, и 4-я дивизия войск НКВД СССР по охране железнодорожных сооружений, которая 19 сентября последней покинула Киев, осуществив подрыв всех мостов через Днепр. 23 сентября 56-й полк дивизии обеспечил выход из окружения частей 37-й армии, захватив населённый пункт Барышевка и удерживая переправу через реку Трубеж до тех пор, пока по ней не переправились части 37-й армии. В ходе боя почти все чекисты погибли.

Немцы вошли в Киев 19 сентября и стали занимать опустевшие здания на Крещатике. В основном там были учреждения и магазины. Комендатура облюбовала себе дом на углу Крещатика и улицы Прорезной, где на первом этаже был известный магазин «Детский мир». Немецкий штаб занял огромную гостиницу «Континенталь». Дом врача превратился в Дом немецких офицеров. Все было продуманно, четко организовано.

На следующий день был объявлен первый приказ немецкого военного коменданта: «Всем гражданам города Киева и его окрестностей немедленно сдать в комендатуру огнестрельное оружие, приемники и противогазы. За невыполнение — расстрел!»

Виктор Александрович Дроздов, который в начале войны в ведомстве Судоплатова руководил 3-м отделом (диверсионная деятельность на оккупированной территории Украины и украинские коллаборационистские формирования), уже в 1963 году, будучи генерал-майором в отставке, в своей повести «Два года над пропастью» рассказал: «24 сентября, когда склад уже был заполнен, в очередь встал плечистый коренастый мужчина лет сорока в простой рабочей одежде. Одним из последних вошел он в глубь магазина “Детский мир”, где было устроено хранилище. Он аккуратно поставил свой приёмник подальше от входа и ушёл. А когда наступил комендантский час и все жители Киева находились уже дома, в складе радиоприемников раздался взрыв.

И тотчас же второй, еще более мощный удар потряс воздух. Это сдетонировала взрывчатка, хранившаяся в соседнем здании. Здание взлетело на воздух. Под обломками погибли сотни гитлеровских офицеров, работников комендатуры и гестапо. Сам комендант города Киева, подписавший приказ о сдаче радиоприёмников, вылетел в окно. Чудом он остался жив: протез, который был у него вместо одной руки, самортизировал его падение.

Первый подарок Максима и его товарищей фашистским захватчикам был преподнесен».

Никому бы и в голову не пришло, что за внешне добродушным, всегда улыбающимся лицом сына репрессированного священника, великолепно говорившего по-украински, скрывается хладнокровный отважный разведчик, руководитель нелегальной резидентуры НКВД, лейтенант госбезопасности Иван Кудря (оперативный псевдоним «Максим»). Именно группа Максима и провела в Киеве тщательно спланированную акцию, о чем в Москву ушла соответствующая радиограмма.

Анатолий Кузнецов, автор документального романа «Бабий Яр», в 1966 году писал, что третий взрыв поднял на воздух дом напротив — с кафе-кондитерской, забитой горами противогазов, и расположенными там немецкими учреждениями. Вслед за этим взорвался кинотеатр «Старт» — как раз в тот момент, когда в нем культурно отдыхали немецкие солдаты…

Взрывы раздавались с пугающей периодичностью в самых разных частях Крещатика, и в этой системе ничего нельзя было понять. В горы битого кирпича, обожжённые скелеты зданий превратились и прилегающие улицы: Николаевская (ныне Городецкого), Меринговская (Заньковецкой), Ольгинская, часть Институтской, Лютеранской, Прорезной, Пушкинской, Фундуклеевской (Богдана Хмельницкого), бульвара Шевченко, Большой Васильковской, Думская площадь (Майдан Незалежности) — всего 940 крупных жилых и административных зданий.

Взлетел на воздух цирк, и его искореженный купол взрывной волной перекинуло через улицу. Стояла сухая погода и поэтому начался пожар, который можно сравнить лишь с пожаром Москвы 1812 года. Сгорело пять лучших кинотеатров, Театр юного зрителя, Театр Киевского Особого военного округа, Радиокомитет, Консерватория и музыкальная школа, Центральный почтамт, Дом горсовета, два самых больших универмага, пять лучших ресторанов и кафе, цирк, городской ломбард, пять самых крупных гостиниц, занятых немецкими штабами («Континенталь», «Савой», «Гранд-Отель» и другие), Центральная городская железнодорожная станция (билетные кассы), Дом архитектора, Дом ученых, два пассажа, типография, 8-я обувная фабрика, средняя школа, более 100 лучших магазинов…

На верхних этажах и чердаках зданий было заготовлено много ящиков с бутылками с горючей смесью — город готовился к обороне. Время от времени эти ящики ухали с тяжелым характерным звуком, обливая здания потоками огня.

Немцы метались, как в мышеловке. Они оцепили весь центр города и откуда-то самолетом срочно доставили длинные шланги, протянули их от самого Днепра через Пионерский парк и стали качать воду мощными насосами. Но вода до Крещатика не дошла: среди зарослей парка шланги кто-то перерезал…

Над центром города образовался огромный огненный смерч. Немцы не могли даже достать трупы своих погибших, они сгорали дотла. Время от времени в каком-нибудь доме с глухим грохотом рушились перекрытия или падала стена, и тогда в небо взлетало особенно много углей и факелов. По ночам город был залит красным светом, и это зарево можно было видеть за сотни километров.

Последствия были ужасающими: исторического центра Киева больше не существовало. Остались только сплошные завалы, на расчистку которых ушло ещё не меньше месяца. В начале октября Гитлер заявил, что «ни один немецкий солдат не должен вступать в Москву и Ленинград… Ленинград может быть заминирован, поэтому вводить туда войска нельзя… Население нужно принудить к бегству из города при помощи артиллерийского обстрела и воздушной бомбардировки».

Таким образом, во многом благодаря действиям группы «Максима» Гитлер отказался от идеи взятия Ленинграда, решив лишь блокировать его. Но это означало срыв намерений противника повернуть основные силы группы армий «Север» для наступления на Москву — а это около 30 % всех войск, выделенных верховным командованием сухопутных сил вермахта для проведения операции «Барбаросса». Так что вклад в победу под Москвой по линии разведки внесли не только Зорге и Чуйков, но и Судоплатов, Дроздов, Кудря и их боевые товарищи.

Еще до того, как советские войска оставили Киев, в доме № 16 по Институтской улице у Марии Ильиничны Груздовой, жены расстрелянного в 1937 году преподавателя Киевского университета Н.С. Яруты, поселился Иван Данилович Кондратюк. Соседям о своем жильце она рассказала, что он преподаватель украинского языка и литературы из Харьковской области, с которым она познакомилась на курорте в Сочи и теперь после двухлетней переписки решила, наконец, соединить свою жизнь. Отец его, священник, в свое время был также репрессирован. Впоследствии в своем отчете наркому госбезопасности Всеволоду Николаевичу Меркулову Мария Груздова писала: «На меня возлагалась задача — быть женой т. Кудри и любым путем проникнуть в общество, использовав своих знакомых, и втянуть в эту среду т. Кудрю для того, чтобы замаскировать его, а также вести изучение людей, которые остались в Киеве при вступлении немцев».

В результате знакомства с неким Лютинским, занимавшим при немцах должность начальника жилуправления Центрального района, Мария стала домоуправительницей на улице Кузнечной 4/6, где обосновался вербовочный пункт абвера, которым руководил майор Майер (Антон Иванович Мильчевский). Его люди вербовали агентов из числа полицаев, оуновцев, дезертиров и военнопленных. Подписавшие контракт получали по сто марок, колбасу, муку, крупу и сахар, после чего направлялись в полтавскую разведшколу (абверкоманда-102) для проверки и последующей заброски в советский тыл.

Окна домоуправления выходили как раз на окна конспиративной квартиры Майера. На правах мужа Иван Кудря часто заходил в здание на Кузнечной и вскоре стал располагать данными о многих его посетителях, которых он записывал в тетрадку. Сейчас эта тетрадка в голубой обложке, найденная в одном из помещений киевского гестапо после освобождения Киева 6 ноября 1943 года, хранится в личном деле Ивана Кудри. Твёрдым и аккуратным почерком на её третьей странице написано: «Завербованы и переброшены в СССР немцами» — и далее 87 фамилий и адресов предателей и шпионов. Летом 1942 года, когда Иван Кудря был схвачен, Мария Груздова передала тетрадь его заместителю Дмитрию Соболеву («Сухорукову»), который дополнил текст кратким изложением обстоятельств гибели резидента и назвал имя предательницы. Дмитрий Соболев был схвачен за два дня до освобождения Киева. Так тетрадь оказалась в гестапо, а затем — в Москве. Практически никому из фигурантов «списка Кудри» не удалось избежать справедливого возмездия.

3 ноября 1941 года Максим неожиданно столкнулся на улице со знакомым командиром из 4-й дивизии войск НКВД СССР Елизаровым — тот не успел покинуть Киев в сентябре. Как оказалось, переодеться в гражданское и укрыться ему помогла Евгения Адольфовна Бремер, белокурая красавица, этническая немка, мужем которой был заместитель начальника одного из управлений НКВД Осинин-Винницкий. Немцы знали, что он репрессирован, и считали Евгению Бремер своей — «фольксдойче». Её соседкой по дому № 32 на улице Чкалова (теперь Олеся Гончара) и лучшей подругой была Раиса Окипная (Капшученко) — прима Киевского оперного театра (во время немецкой оккупации — Grosse Oper Kiew).

Вскоре Елизаров познакомил Максима с Женей и Зоей (как он называл Евгению и Раису). Женя устраивала вечеринки для высокопоставленных немецких офицеров, а Зоя имела море поклонников среди высших чинов немецкой оккупационной администрации и украинской вспомогательной полиции «шума». Когда вышла из строя рация группы «Максима», Москва направила в Киев связных-парашютистов Анатолия Трусова и Лидию Росновскую. По возвращении они отмечали создание семи диверсионных групп, выпуск и распространение листовок, а также указывали в своем отчете, что «имеется абсолютно полное представление о всех укреплениях и минировании, о наличии военных школ и местонахождении крупнейших военных штабов и учреждений, о настроении и внутренней борьбе отдельных группировок… Группа проникала в высшие немецкие круги через Зою, владеющую прекрасным голосом, и ее подругу — немку Женю».

Максиму также удалось привлечь к сотрудничеству своего бывшего подследственного, петлюровца Тараса Семеновича по кличке «Усатый», которого он лично допрашивал в 1940 году во Львове и затем отпустил. Теперь «Усатый» служил переводчиком в одном из подразделений немецкой полевой жандармерии и через него проходили все заявления предателей разных мастей об оставшихся в городе коммунистах и комсомольцах. Именно от «Усатого» Максим узнал о строительстве сверхсекретного военного объекта в районе Винницы, куда немцы стягивали специальные строительные части.

Раиса Окипная, которая до войны блистала на подмостках Винницкого музыкально-драматического театра, согласилась съездить туда «на гастроли» и обратилась за разрешением к немецким властям. Но ни она, ни Максим не могли знать, что в 8 км от Винницы строилась ставка Гитлера «Werwolf» («Оборотень»), и все проявляющие интерес к Виннице тут же попадали в поле зрения СД и гестапо.

Однажды на улице какая-то женщина бросилась к Раисе, со слезами на глазах уверяя, что помнит её по винницкому театру. Женщину звали Наталья Францевна Грюнвальд, для друзей — просто Нанетта. Оказалось, что она заведует лабораторией в больнице на Трехсвятительской. Это заинтересовало Максима (по легенде, он был студентом-медиком), и Рая представила его Нанетте как своего жениха. Рая и Максим стали бывать на квартире Нанетты, слушать радио, записывать сводки Совинформбюро, печатать листовки. 5 июля 1942 года, за 2 дня до 30-летия Ивана Кудри, его и Раю арестовали. На следующий день гестапо схватило и Женю. День за днём они подвергались жестоким истязаниям на протяжении 3 месяцев, но ничего не сказали. Без содрогания невозможно читать опубликованный в одной из киевских газет рассказ матери Раисы Окипной. Артистку, судя по всему, немцы истязали с особым цинизмом, мстя за свои прежние восторги. Однажды сотрудница гестапо принесла родителям Окипной пакет. Мать развернула его и увидела носок Раи, а в нем — ее спутанные и окровавленные волосы…

Раю и Женю расстреляли в урочище Бабий Яр 6 ноября 1942 года. Место и время казни Ивана Кудри неизвестны.

О том, как бы могли развиваться события в октябре 1941 года, если бы не действия группы «Максима» в Киеве, рассказал в одном из своих интервью Павел Анатольевич Судоплатов, которому было поручено минирование Москвы:

— Люди, которых вы оставляли в Москве для разведывательно-диверсионных операций, их, кстати, было много?..

— Я думаю, их было несколько тысяч. В это число входили и крупнейшие, очень опытные оперативные работники, такие, как Дроздов, Мешик… Эти люди были способны принимать самостоятельные решения даже в условиях, когда обрывалась связь между Центром и ими.

— Вы говорите: опытные оперативные работники… Видимо, это следует понимать так: работа в подполье для этих людей была не в новинку? Они прошли ее на фронтах Гражданской, как Дроздов, Эйтингон — в Испании и в Китае?

— Да, но не у всех был именно этот военный опыт. У многих был большой опыт оперативной, агентурной, следственной работы — скажем, у Павла Яковлевича Мешика. Виктор Александрович Дроздов много сил отдал ликвидации банд на Украине, в последнее время был заместителем начальника милиции Москвы и хорошо знал город. Это был превосходный организатор. Оба они, кстати, заранее были переведены на нелегальное положение, снабжены соответствующими документами, которые подкрепляли легенду каждого из них. Там были документы, которые убедительно объясняли, почему каждый из них остался в Москве, почему вообще оказался в этом городе… Виктор Александрович Дроздов ещё летом 1941-го перешел на работу в один из отделов Минздрава, по-моему, занимался фармацией, распределением лекарств…

Уже после войны именно благодаря Дроздову и стала известна подлинная история Ивана Кудри и его нелегальной резидентуры. В начале 1960-х годов генерал-майор в отставке В.А. Дроздов разыскал Наталью Грюнвальд — ту самую Нанетту, осужденную на 25 лет лагерей, но реабилитированную (!) в 1956 году во времена хрущёвской «оттепели».

Она поведала, что, когда группа Кудри была разгромлена, её шеф и любовник гестаповец Шарм устроил ей очную ставку с Раисой Окипной. Увидев приму оперного театра чёрной от побоев, Нанетта всплакнула. На вопрос Шарма: «Неужели ей так жалко партизанку?» — она ответила: «По-человечески жалко, а как врага — нет».

Благодаря усилиям генерала Дроздова Наталья Грюнвальд была возвращена в лагерь, где, как считалось до недавнего времени, следы её затерялись на просторах ГУЛАГа…

Однако совсем недавно я получил письмо такого содержания: «Мой отец Скрынник Василий Федорович 1933 г.р., уроженец села Загальцы Киевской области Украинской ССР. Окончил Киевский медицинский институт в 1959 году, поступил на службу в МВД. Вышел в отставку в 1989 г. в звании подполковника. Вот что он написал относительно интересующего Вас дела: “В 1969 году в звании капитана внутренней службы я был переведен из Пермской области в республику Мордовия, Дубравный ИТЛ, на должность начальника медицинского отдела управления ЖХ-385 (кодовое название Дубравлаг). В то время Дубравлаг был единственным местом в Союзе, куда направляли осужденных за особо опасные государственные преступления. Среди заключенных были известные советские диссиденты, иностранные граждане, а также лица, совершившие военные преступления во время Великой Отечественной войны: власовцы, бандеровцы, пособники фашистов. Среди последних содержалась и Наталья Францевна Грюнвальд. В 1969 году она отбывала последние годы своего срока, содержалась в Центральной больнице для осужденных при ИТК-3 в пос. Барашево. Раньше она работала там медсестрой — несмотря на диплом о высшем медицинском образовании, к работе врача ее не допускали — но ко времени моего повествования она уже была нетрудоспособна.

Я встретился с ней в больнице, разговорились; когда она узнала, что я выпускник Киевского мединститута, вспоминала город. Темы ее предательства и мотивов, подвигших ее на это, я не касался — счел неэтичным.

Так как состояние здоровья Грюнвальд ухудшалось, медицинская комиссия, председателем которой я являлся по должности, выдала ей 1-ю группу инвалидности. Когда Грюнвальд полностью отбыла свой срок, встал вопрос о ее дальнейшей судьбе. Из родственников у нее оставался только сын, который официально отказался от матери. По действовавшим законам освобождающихся зэков-инвалидов, не имеющих родни, полагалось определять в дома престарелых по месту отбывания наказания или месту осуждения. Вначале я отправил документы в Министерство социального обеспечения Мордовской АССР, но Саранск ответил отказом: “Нет мест”. Также отказался от Грюнвальд и Киев.

Как начальник медицинского отдела я был обязан принять участие в решении судьбы Грюнвальд, и оставался только один выход — обратиться в КГБ СССР. При нашем управлении ЖХ-385 был отдел КГБ, занимавшийся делами государственных преступников и иностранцев, туда я и пришел со словами: “Ребята, Грюнвальд освобождается, а принять ее никто не хочет, отовсюду отказ. Надо решать вопрос”. И после их обращения в КГБ СССР из Москвы пришла путевка для Грюнвальд Натальи Францевны в один из домов престарелых Львовской области.

После этого о ней я больше не слышал».

Виктор Лягин пришел в разведку вместе с Павлом Фитиным в 1938 году и, так же как и он, сделал головокружительную карьеру: если Фитин через год становится начальником внешней разведки, то Лягин отправляется в США, добывает ряд важных секретов и перед войной становится заместителем Фитина, начальником научно-технической разведки. Вопреки всем канонам профессии, будучи носителем топ-секретов, он добивается у Берии отправки в немецкий тыл, внедряется в руководство немецкой судостроительной программы и наносит ей непоправимый урон.

В последний день августа 2017 года я ехал на родину разведчика — в город Сельцо Брянской области вместе с полковником госбезопасности Александром Андреевичем Полуешкиным. В центре города служебная машина областного Управления ФСБ резко свернула в переулок, круто развернулась в одном из дворов и в следующее мгновение остановилась перед серым кирпичным фасадом школы № 1 имени Героя Советского Союза Виктора Александровича Лягина. Здесь нас уже встречали директор школы Алексей Юрьевич Ивкин и Людмила Андреевна Астахова — участница Великой Отечественной войны, историк, краевед. С 1953 года она работает в школе и возглавляет созданное ей Лягинское движение. Среди тех, кто помогал ей в этом, была учительница немецкого языка Зарецкая Нина Викторовна — дочь священника, разведчица, участница Людиновского подполья. В годы оккупации она работала переводчицей в немецкой комендатуре и передавала через отца ценные сведения партизанам.

«Немцы при отступлении сожгли Сельцо, населения здесь практически не осталось, — рассказывает Людмила Андреевна. — И вдруг мне попал список Героев Советского Союза, уроженцев Брянщины, и среди них — фамилия Лягин. Тогда я стала писать письма и выяснила, что подвиг Лягина связан с Украиной, с городом Николаевом».

В центре музея установлен бюст Лягина и знамя Лягинского движения. Над ними портрет основателя ВЧК Феликса Эдмундовича Дзержинского, увитый цветами. Экскурсия начинается у стенда «Сельцо — родина Лягина». На следующем стенде представлена его семья — отец Александр Ильич, мать Мария Александровна, сестры Анна, Софья и Екатерина, братья Николай и Александр, жена Ольга, которая умерла в Ленинграде в 1935 году. Её дочь Татьяна Есипова родилась в 1930 году — она была на открытии памятника отцу 8 мая 1968 года вместе с сыном Алёшей — внуком чекиста.

— Мы знакомы с Алексеем Викторовичем, — говорю я. — Он живет в Ленинграде, мы часто созваниваемся. По его словам, его дед, выпускник Ленинградского политеха, был приглашен в НКВД и в 1938 году получил назначение в Москву, в центральный аппарат внешней разведки. Он был спортсменом, обладал яркой внешностью и еще в детстве с помощью своей мамы, дочери смоленского дворянина Смирнова, выучил немецкий и английский. С июля 1939 по июнь 1941 года он находился в США. Перед выездом туда он женился (скорее всего, по решению руководства) на Зинаиде Мурашко, сотруднице внешней разведки. В Америке у них родился сын Виктор.

Вернувшись в Москву 15 июня 1941 года, капитан госбезопасности Лягин, к тому времени заместитель начальника внешней разведки по научно-технической линии, попросился на фронт, но получил ответ Берии: «Твоя война будет другой». Поскольку в США Лягин, прекрасный инженер, занимался американскими программами строительства авианосцев, Судоплатов поручает ему подготовку разведывательно-диверсионной группы для засылки в Николаев. Но в последний момент её руководитель отказывается от задания. Тогда Лягин идёт к Берии и предлагает себя, мотивируя это тем, что руководитель резидентуры в Николаеве — главном черноморском судостроительном центре — должен иметь инженерную подготовку и разбираться в вопросах судостроения. «Будет очень трудно, — сказал Берия. — Гарантии остаться живым — нет». — «Понимаю», — ответил Лягин. — «Задание получите завтра».

До места Лягин добирался на попутках и пароходом. В кармане у него были документы на имя инженера-судостроителя Виктора Александровича Корнева. В Николаев он прибыл за десять дней до того, как 17 августа 1941 года туда вошли немцы, и остановился на улице Черноморская на квартире у Эмилии Иосифовны Дуккарт. Дело в том, что в Николаеве с дореволюционных времен жило немало немцев. И хотя сама она родилась в России и преподавала в школе немецкий язык, среди её родственников в Германии был даже барон. Вначале Эмилия Иосифовна хотела эвакуироваться вместе с дочерью Магдой. Они уже приготовили чемоданы — но её вызвали и попросили остаться: «Придет человек и будет жить у вас на квартире. Сделайте так, чтобы ему было комфортно». Она была член партии и всё поняла. Они с дочерью переехали в большой особняк, который до революции принадлежал ее прадеду. Магда, пианистка и красавица, стала гражданской женой Корнева. А когда в город входили немцы, он попросил открыть окна и приказал Магде играть музыку Вагнера. Это сразу привлекло внимание немецких офицеров, они зашли в дом — где случайно нашлось шампанское. Подняли бокалы за победу германского оружия, за барона. С тех пор в доме Дуккартов, которым немцы вернули все конфискованное Советами имущество, часто бывали генерал Штром, старший следователь николаевского гестапо Ганс Ролинг, адмирал фон Бодеккер — начальник Южной верфи, шеф всего германского судостроения в Причерноморье. Вскоре Магда начинает работать у Бодеккера переводчицей и способствует тому, чтобы её муж, инженер Корнев, стал его советником. «Корнев — это клад, — говорил фон Бодеккер. — Пусть он не чистокровный немец — но он все-таки немец, у другого народа не может быть такого талантливого представителя… В Николаеве Корнев — самый эрудированный специалист-кораблестроитель»… В итоге благодаря действиям Корнева и его резидентуры «Центр» германская судостроительная программа на Чёрном море фактически была сорвана.

— Насколько я знаю, костяк резидентуры «Центр» составили выпускники ленинградской школы наружного наблюдения НКВД — девять человек, причем все украинцы. Их направили в Николаев в составе разведывательно-диверсионной группы «Маршрутники».

— Совершенно верно. Александр Сидорчук, например, у которого семья осталась в Киеве, поселился у местной немки Адель (Галины) Келем, которая его полюбила. С ее помощью он устроился кочегаром на Ингульский аэродром. А 10 марта 1942 года город потряс мощный взрыв. Аэродром взлетел на воздух вместе с ангарами и самолётами — сработали магнитные мины замедленного действия. Затем он устроился кочегаром на нефтебазу. Ему удалось установить мину, однако во время взрыва нефтехранилища отважный чекист погиб. Гестапо долго допрашивало его жену Адель — но та симулировала помешательство, стала кричать, что Саша пал за фюрера в бою с напавшими на нефтебазу партизанами, пела немецкие погребальные марши — и ее отпустили. Впоследствии она вспоминала, как встретилась в будке истопника — чекиста Бондаренко — с Корневым. Он попросил принести Сашин чемоданчик, в котором лежали мины, полицаю Евдокимову… Вскоре немецкие пеленгаторы начали перехватывать донесения с подписью КЭН — это был оперативный псевдоним Лягина. Им каким-то образом удалось выйти на радиста группы Бориса Молчанова, но тот подорвал себя связкой противотанковых гранат. Беда пришла с другой стороны. Ей оказалась соседка и подруга тёщи Корнева Эмилии Иосифовны, врач туберкулезной больницы Мария Любченко. Немцы арестовали её в первый же день оккупации, и на допросе она показала, что была оставлена для помощи подпольщикам. Тогда немцы отпустили её, взяв с неё подписку о добровольном сотрудничестве с гестапо. Бывая в доме Дуккартов, она вспомнила, что Корнев появился в нём только накануне оккупации, и лишь позднее стал мужем Магды. Своими догадками предательница поделилась с гестаповцем Ролингом. Но даже он не мог арестовать Корнева — фон Бодеккер был категорически против. К тому же тёща Корнева была немецкой аристократкой. Ролингу пришлось обращаться к Гиммлеру. Тот получил разрешение на арест Корнева и применение к нему пыток лично у Гитлера. Всё это зафиксировано в документах николаевского гестапо, захваченных при отступлении немцев. Виктор Александрович был арестован прямо на улице, по пути домой. Кроме него, Любченко выдала связного группы Григория Гавриленко, которому по просьбе Корнева она должна была сделать фиктивную справку о болезни, чтобы его не угнали в Германию. Пытки были страшные: ломали руки и ноги, выжигали на спине пятиконечные звезды, сдирали кожу и обнажали ребра так, чтобы было видно, как бьётся сердце… Но Корнев молчал. 17 июля 1943 года следствие по его делу решено было прекратить. «Сегодня вас расстреляют», — сказал ему Ролинг на последнем допросе, глядя на кровавую маску, в которую палачи превратили красивое лицо Лягина. И вдруг тот заговорил: «Лучше повесьте на площади, как вешали всех, кто до конца боролся против фашизма». Ролинг даже подпрыгнул от неожиданности: «Скажи, КЭН — ты?! И я помогу тебе!» Но больше ничего не услышал… Место казни Виктора Александровича Лягина и его товарищей долгое время не было известно. Лишь несколько лет назад были рассекречены архивные материалы, из которых узнали, что Лягина и Гавриленко перевезли в Греково под Николаевом и там расстреляли. 5 ноября 1944 года Виктору Александровичу Лягину было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. А вот Григорий Гавриленко в ходе начавшегося следствия был объявлен предателем. Именно так он изображен в романе Василия Ардаматского «Грант вызывает Москву». И только спустя 15 лет выяснилось, что Гавриленко стойко перенес все пытки. Посмертно он был награжден орденом Отечественной войны II степени.

— А что стало с Магдой и другими?

— Из всей резидентуры «Центр» в живых остались двое: Николай Улезко, заболевший тифом и сброшенный немцами в ров, но выживший, и Пётр Луценко, посланный Лягиным через линию фронта после взрыва рации. Они были в Сельцо на открытии памятника Лягину 8 мая 1968 года. Магда с матерью после ареста мужа долго добивалась его освобождения, ходила в гестапо — и в конце концов заболела туберкулезом. Её отправили на лечение в Германию, где она в 1945 году пришла вместе с матерью в советскую комендатуру и сказала, что она жена разведчика Корнева. Их привезли в Москву и поместили в следственную тюрьму по делу «Николаевского центра». В 1952 году Магда — Магдалина Ивановна Дуккарт — скончалась в больнице. И лишь в 1966 году она, как и её мать, была награждена медалями «За боевые заслуги», «Партизану Великой Отечественной войны» и «За освобождение Николаева». А Эмилия Иосифовна надолго пережила свою дочь. Она жила в Караганде, где её в 1966 году навещала дочь Лягина Татьяна Викторовна.

— А что стало с Любченко? Повторила она судьбу Нанетты Грюнвальд — врачихи и агентессы гестапо в Киеве, выдавшей группу Ивана Кудри?

— В 1947 году в Николаеве состоялся суд над Гансом Ролингом. Он рассказал о подлинной роли врача Марии Любченко. Их обоих приговорили к высшей мере наказания.

Владимир Александрович Молодцов, уроженец села Сасово Тамбовской (ныне Рязанской) области, с июля 1940 года был заместителем, а с 1 марта 1941 года — начальником 2-го отделения 7-го отдела 1-го Управления (внешняя разведка) НКВД СССР. Он прибыл в Одессу 20 июля 1941 года из Москвы для организации партизанских баз, а также для руководства разведывательно-диверсионной работой из Одесских катакомб (операция «Форт») под псевдонимом Павел Бадаев (оперативное имя «Кир»).

13 августа Одесса была полностью блокирована с суши. 16 октября после того, как советские войска были эвакуированы в Крым, в город вошли румынские части. И уже через неделю, 22 октября, с помощью радиофугаса была взорвана румынская комендатура во время проводившегося там совещания, в результате чего было уничтожено два генерала — в том числе комендант одесского гарнизона Ион Глогожану и 147 офицеров. 17 ноября был взорван спецпоезд, в котором в Одессу ехала новая администрация, в результате чего были уничтожены свыше 250 офицеров и чиновников.

Партизаны разрушали линии связи, железнодорожные рельсы, минировали дороги, совершали диверсии в порту, взорвали дамбу Хаджибейского лимана. Авиация Красной Армии не раз наносила бомбовые удары по целям, координаты которых в Центр передала группа Молодцова.

9 февраля 1942 года в результате предательства Антона Федоровича (псевдоним «Бойко») на явочной квартире в городе были схвачены Владимир Молодцов, руководитель «летучего отряда» Яков Гордиенко и связные Тамара Межигурская и Тамара Шестакова. В тюрьме сигуранцы их подвергли изощренным пыткам, включая электрический стул — но тщетно. И лишь 29 мая 1942 года, когда им зачитали смертный приговор и предложили подать просьбу о помиловании, Молодцов заговорил: «Мы на своей земле помилования у врагов не просим!»

12 июля 1942 года Владимир Александрович Молодцов был расстрелян. Место его захоронения неизвестно. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1944 года капитану государственной безопасности Молодцову Владимиру Александровичу посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Николай Иванович Кузнецов действовал с 1942 года в столице рейхскомиссариата Украина — городе Ровно. Безусловно, это был гений тайной войны, причем во всех ее ипостасях. До войны он прекрасно зарекомендовал себя в контрразведке. Но главное, что это был настоящий советский патриот. Отправляясь на задание, он писал своему брату Виктору 27 июня 1942 года: «Разве может остановить меня, русского человека, большевика и сталинца, страх перед смертью? Нет, никогда наша земля не будет под рабской кабалой фашистов. Не перевелись на Руси патриоты. На смерть пойдём, но уничтожим дракона. Храни это письмо на память, если я погибну, и помни, что мстить — это наш лозунг. За пролитые моря крови невинных детей и стариков — месть фашистским людоедам. Беспощадная месть! Чтоб в веках их потомки наказывали своим внукам не совать своей подлой морды в Россию. Здесь их ждёт только смерть. Будь всегда верен Сталину и его партии. Только он обеспечит могущество и процветание нашей Родины. Только он и наша сталинская партия и никто больше. Эта истина абсолютно доказана».

Кузнецов, он же «Колонист», обладал уникальными лингвистическими способностями и талантом перевоплощения. Вот как описывает свою первую встречу с ним в 1938 году заместитель начальника советской контрразведки (1941–1951) генерал-лейтенант Николай Фёдорович Райхман, тогда начальник 1-го отделения 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР: «Прошло несколько дней, и в моей квартире раздалась телефонная трель: звонил “Колонист”. В это время у меня в гостях был старый товарищ, только что вернувшийся из Германии, где работал с нелегальных позиций. Я выразительно посмотрел на него, а в трубку сказал: “Сейчас с вами будут говорить по-немецки…” Мой друг побеседовал несколько минут и, прикрыв микрофон ладонью, сказал удивленно: “Говорит как исконный берлинец!” Позднее я узнал, что Кузнецов свободно владел пятью или шестью диалектами немецкого языка, кроме того, умел говорить, в случае надобности, по-русски с немецким акцентом. Я назначил Кузнецову свидание назавтра, и он пришел ко мне домой. Когда он только ступил на порог, я прямо-таки ахнул: настоящий ариец! Росту выше среднего, стройный, худощавый, но крепкий, блондин, нос прямой, глаза серо-голубые. Настоящий немец, но без этаких примет аристократического вырождения. И прекрасная выправка, словно у кадрового военного, и это — уральский лесовик!»

Село Зырянка находится в Свердловской области недалеко от Талицы, расположенной на правом берегу живописнейшей реки Пышма. Начиная с XVII века здесь, на плодородных землях по границе Урала и Сибири, селились казаки, старообрядцы-поморы, а также переселенцы из Германии. Недалеко от Зырянки находился Моранин хутор, населённый немцами. Согласно одной из легенд, именно из семьи немца-колониста и происходит Николай Кузнецов — отсюда знание языка, а также полученное впоследствии кодовое имя «Колонист». Но я точно знаю, что это не так, потому что эти сёла — Зырянка, Балаир, совхоз Пионер, совхоз Кузнецовский — родина моей бабушки. Здесь, в Балаире, похоронен родной брат моей мамы Юрий Степанович Опрокиднев. Я сам в детстве до школы постоянно бывал здесь летом, ловил с дедом рыбу в том же пруду, что и маленький Ника — как в детстве звали Николая Кузнецова. Кстати, здесь же, в 30 км южнее, родился Борис Ельцин — и я не стану отрицать, что поначалу наша семья испытывала теплые чувства к земляку.

Мать Ники Анна Петровна Баженова происходила из семьи старообрядцев. Его отец семь лет прослужил в гренадерском полку в Москве. Конструкция их дома также говорит в пользу старообрядческого происхождения. Хотя сохранились только эскизы строения, но на них видно, что окон на той стене, что выходит на улицу, нет. А это — отличительный признак именно избы «раскольников». Поэтому вероятнее всего, что и отец Ники Иван Павлович Кузнецов — тоже из старообрядцев, причем поморов.

Вот что писал о поморах академик Лихачёв: «Они поразили меня своей интеллигентностью, особой народной культурой, культурой народного языка, особой рукописной грамотностью (старообрядцы), этикетом приема гостей, этикетом еды, культурой работы, деликатностью и пр., и пр. Не нахожу слов, чтобы описать мой восторг перед ними. Хуже получилось с крестьянами бывших орловской и тульской губерний: там забитость и неграмотность от крепостного права, нужды. А поморы обладали чувством собственного достоинства».

В материалах 1863 года отмечается крепкое телосложение поморов, статность и приятная наружность, русые волосы, твердая поступь. Они развязны в движениях, ловки, сметливы, неустрашимы, опрятны и щеголеваты. В сборнике для чтения в семье и школе «Россия» поморы предстают настоящими русскими людьми, рослыми, плечистыми, железного здоровья, неустрашимыми, привыкшими смело смотреть в лицо смерти.

В 1922–1924 годах Ника учился в пятилетней школе в селе Балаир, что в двух километрах от Зырянки. В любую погоду — в осеннюю распутицу, в дождь и слякоть, метель и стужу шагал он за знаниями, всегда собранный, подтянутый, добродушный, любознательный. Осенью 1924 года отец повез Нику в Талицу, где в те годы была единственная в районе школа-семилетка. Там и обнаружились его феноменальные лингвистические способности. Ника очень быстро усваивал немецкий язык и этим резко выделялся среди других учеников. Немецкий преподавала Нина Алексеевна Автократова, получившая в свое время образование в Швейцарии. Узнав, что преподаватель по труду — бывший военнопленный немец, Николай не упускал случая поговорить с ним, попрактиковаться в языке, почувствовать мелодику нижне-прусского диалекта. Но этого ему казалось мало. Он не раз находил предлог побывать в аптеке, чтобы поговорить еще с одним «немцем» — провизором из австрийцев по фамилии Краузе — уже на баварском диалекте.

В 1926 году Николай поступил на агрономическое отделение Тюменского сельскохозяйственного техникума, расположенного в красивом здании, в котором до 1919 года находилось Александровское реальное училище. В нём мой прадед, Прокопий Степанович Опрокиднев, учился вместе с будущим наркомом внешней торговли СССР Леонидом Борисовичем Красиным. Оба они закончили училище с золотыми медалями и их имена были на доске почёта. В годы Великой Отечественной войны на втором этаже этого здания в аудитории № 15 находилось тело В.И. Ленина, эвакуированное из Москвы.

Через год в связи со смертью отца Николай перевелся поближе к дому — в Талицкий лесной техникум. Незадолго до его окончания он был отчислен по подозрению в кулацком происхождении. Поработав лесоустроителем в Кудымкаре (Коми-Пермяцкий национальный округ) и поучаствовав в коллективизации, Николай, к этому времени уже свободно говоривший на коми-пермяцком языке, попадает в поле зрения чекистов. В 1932 году он переезжает в Свердловск, поступает на заочное отделение Уральского индустриального института (представив справку об окончании техникума) и одновременно работает на Уралмашзаводе, участвуя в оперативной разработке иностранных спецов уже под кодовым именем «Колонист».

В институте Николай Иванович продолжает совершенствоваться в немецком языке: теперь его преподавательницей была Ольга Михайловна Весёлкина, бывшая фрейлина императрицы Александры Фёдоровны, родственница М.Ю. Лермонтова и П.А. Столыпина. Бывшая библиотекарь института рассказывала, что Кузнецов постоянно брал техническую литературу по машиностроению, преимущественно на иностранных языках. А потом она случайно попала на защиту диплома — которая проходила на немецком языке! Но из аудитории её быстро удалили — как впоследствии изъяли и все документы, свидетельствующие об учебе Кузнецова в институте.

Методист по краеведческой работе Талицкой районной библиотеки Татьяна Климова подтверждает, что в Свердловске «Николай Иванович занимал отдельную комнату в так называемом доме чекистов по адресу: проспект Ленина, дом 52. Там и сейчас живут только люди из органов». Здесь и произошла встреча, определившая его дальнейшую судьбу — в январе 1938 года он знакомится с Михаилом Ивановичем Журавлёвым, назначенным на должность наркома внутренних дел Коми АССР, и начинает работать его помощником. Спустя несколько месяцев Журавлёв порекомендовал «Колониста» Леониду Райхману. «Мы, сотрудники контрразведки, — рассказывает Леонид Фёдорович, — от рядового оперативного работника до начальника нашего отдела Петра Васильевича Федотова, имели дело с настоящими, а не с выдуманными германскими шпионами и, как профессионалы, прекрасно понимали, что они работали по Советскому Союзу как по реальному противнику в будущей и уже близкой войне. Поэтому нам остро нужны были люди, способные активно противостоять немецкой агентуре, прежде всего в Москве».

Московский авиационный завод № 22 имени Горбунова, от которого теперь остался лишь клуб «Горбушка» на Филях, ведет свою родословную с 1923 года. Все начиналось с затерявшихся в лесном массиве недостроенных корпусов Русско-Балтийского вагоностроительного завода. В 1923 году их получила в концессию на 30 лет немецкая фирма «Юнкерс», которая была единственной в мире, освоившей технологию цельнометаллических самолетов. До 1925 года на заводе были изготовлены первые Ju.20 (50 самолетов) и Ju.21 (100 самолетов). Однако 1 марта 1927 года договор концессии со стороны СССР был расторгнут. В 1933 году заводу № 22 было присвоено имя погибшего в авиакатастрофе директора завода С.П. Горбунова. Согласно разработанной для «Колониста» легенде, он становится инженером-испытателем этого завода, получив паспорт на имя этнического немца Рудольфа Шмидта.

«Мой товарищ Виктор Николаевич Ильин (участник операции “Монастырь”. — А. В.), крупный работник контрразведки, — вспоминает Райхман, — был тоже им весьма доволен. Благодаря Ильину Кузнецов быстро “оброс” связями в театральной, в частности балетной, Москве. Это было важно, поскольку многие дипломаты, в том числе установленные немецкие разведчики, весьма тяготели к актрисам, особенно к балеринам. Одно время даже всерьез обсуждался вопрос о назначении Кузнецова одним из администраторов… Большого театра».

Рудольф Шмидт активно знакомится с иностранными дипломатами, посещает светские мероприятия, выходит на друзей и любовниц дипломатов. При его участии в квартире военно-морского атташе Германии фрегаттен-капитана Норберта Вильгельма фон Баумбаха был вскрыт сейф и пересняты секретные документы. Шмидт принимает непосредственное участие в перехватах дипломатической почты, входит в окружение военного атташе Германии в Москве Эрнста Кёстринга, наладив прослушивание его квартиры.

Но звёздный час Николая Кузнецова пробил с началом войны — он становился суперагентом. Зимой 1941 года его помещают в лагерь для немецких военнопленных в Красногорске, где он осваивает порядки, быт и нравы немецкой армии. 25 августа 1942 года под именем Николая Грачёва он был сброшен на парашюте в отряд специального назначения «Победители» из состава ОМСБОН, командовал которым уже известный нам Дмитрий Медведев.

Как пишет Теодор Гладков, 18 сентября по Дойчештрассе — главной улице оккупированного Ровно — размеренным шагом, неторопливо шагал пехотный обер-лейтенант с Железным крестом первого класса и «Золотым знаком отличия за ранения» на груди, ленточкой Железного креста второго класса, продернутой во вторую петлю ордена, в лихо сдвинутой набекрень пилотке. На безымянном пальце левой руки поблескивал золотой перстень с монограммой на печатке. Приветствовал старших по званию, четко, но с достоинством, чуть небрежно козыряя в ответ солдатам. Самоуверенный, спокойный хозяин оккупированного украинского города, само живое олицетворение доселе победоносного вермахта, обер-лейтенант Пауль Вильгельм Зиберт. Он же «Пух». Он же Николай Васильевич Грачёв. Он же Рудольф Вильгельмович Шмидт. Он же «Колонист».

Пауль Зиберт получил задание при малейшей возможности ликвидировать гауляйтера Восточной Пруссии и рейхскомиссара Украины Эриха Коха. Он знакомится с его адъютантом и летом 1943 года через него добивается аудиенции у Коха. Повод основательный — невесте Зиберта фольксдойче фрейлейн Довгер грозит отправка на работу в Германию. После войны Валентина Довгер вспоминала, что, готовясь к визиту, Николай Иванович был абсолютно спокоен. Утром собирался, как всегда, методично и тщательно. Положил пистолет в карман кителя. Однако в ходе аудиенции каждое его движение контролировалось охраной и собаками, и стрелять было бесполезно. При этом выяснилось, что Зиберт земляк Коха — оба родом из Восточной Пруссии. Он так расположил к себе высокопоставленного нациста, личного друга фюрера, что тот посоветовал ему не задерживаться в отпуске, поскольку скоро все преданные фюреру солдаты понадобятся в районе Курска… Эта информация тут же ушла в Центр.

Сам факт этой беседы настолько удивителен, что вокруг него существует множество мифов. Утверждается, например, что Кох был агентом влияния Сталина и эта встреча была заранее условлена. Тогда получается, что Кузнецову вовсе и не требовалось изумительное владение немецким, чтобы войти в доверие к гауляйтеру. В подтверждение приводится тот факт, что Сталин довольно мягко отнесся к переданному ему в 1949 году англичанами Коху и отдал его Польше, где тот дожил до 90 лет. Но на самом деле Сталин здесь ни при чем. Поляки после смерти Сталина заключили с Кохом сделку — ведь он один знал местонахождение Янтарной комнаты, поскольку отвечал за ее эвакуацию из Кёнигсберга в 1944 году. Сейчас эта комната скорее всего где-нибудь в Штатах — ведь полякам нужно чем-то расплачиваться перед новыми хозяевами.

Вообще Сталин обязан Кузнецову своей жизнью — ведь именно Кузнецов осенью 1943 года передал первую информацию о готовящемся во время Тегеранской конференции покушении на Сталина, Рузвельта и Черчилля (операция «Длинный прыжок»). Ближайшей помощницей Кузнецова была Лидия Лисовская, официантка в казино, которая помогала ему завязывать знакомства среди немецких офицеров. Её сестра Майя Микота по заданию Центра стала агентом гестапо (кодовое имя «17») и познакомила Кузнецова с Ульрихом фон Ортелем, который в свои 28 лет был штурмбаннфюрером СС и представителем внешней разведки СД в Ровно. В одном из разговоров фон Ортель сообщил, что ему оказана большая честь участвовать в «грандиозном деле, которое всколыхнет весь мир» и обещал привезти Майе… персидский ковер. Вечером 20 ноября 1943 года Майя сообщила Кузнецову, что фон Ортель покончил с собой в своем кабинете на Дойчештрассе. Однако в книге «Тегеран, 1943. На конференции Большой тройки и в кулуарах» личный переводчик Сталина Валентин Бережков приводит полученную уже впоследствии информацию о том, что фон Ортель присутствовал в Тегеране. Но в результате полученной от Кузнецова информации и великолепной работы группы Геворка Вартаняна «Лёгкая кавалерия» (участница этой группы, супруга Геворка Андреевича — Гоар Левоновна Вартанян здравствует и поныне) тегеранская резидентура абвера была разгромлена, после чего посылать на верный провал основную группу во главе с Отто Скорцени немцы так и не решились. А Геворк Андреевич Вартанян, так же как и Николай Кузнецов, стал впоследствии Героем Советского Союза — случай для разведчика нечастый.

Осенью 1943 года Кузнецовым были организованы несколько покушений на Пауля Даргеля, постоянного заместителя Эриха Коха. 20 сентября Кузнецов по ошибке вместо Даргеля убил заместителя Эриха Коха по финансам Ганса Геля и его секретаря Винтера. 30 сентября он попытался убить Даргеля противотанковой гранатой. Даргель получил тяжёлые ранения и потерял обе ноги. После этого было принято решение организовать похищение командира карательных «восточных батальонов» генерал-майора Макса фон Ильгена. Ильген был захвачен вместе с Паулем Гранау — шофёром Эриха Коха и расстрелян на одном из хуторов близ Ровно. 16 ноября 1943 года Кузнецов застрелил главу юридического отдела рейхскомиссариата Украина оберфюрера СА Альфреда Функа. Во Львове в январе 1944 года Николай Кузнецов уничтожил шефа правительства Галиции Отто Бауэра и начальника канцелярии правительства доктора Генриха Шнайдера.

9 марта 1944 года, пробираясь к линии фронта, группа Кузнецова наткнулась на украинских националистов УПА. В ходе завязавшейся перестрелки его товарищи Иван Белов и Ян Каминский были убиты, а Николай Кузнецов подорвал себя гранатой. После бегства немцев во Львове была обнаружена телеграмма следующего содержания:

«Совершенно секретно

Государственной важности

г. Львов, 2 апреля 1944 г.

ТЕЛЕГРАММА-МОЛНИЯ

В Главное Управление Имперской безопасности для вручения «СС» группенфюреру и генерал-лейтенанту полиции Генриху Мюллеру

На очередной встрече 1.04.1944 года украинский делегат сообщил, что одно из подразделений УПА “Черногора” 2.03.1944 года задержало в лесу вблизи Белогородки в районе Вербы (Волынь) трех советско-русских шпионов. Судя по документам этих трех задержанных агентов, речь идет о группе, подчиняющейся непосредственно ГБ НКВД. УПА удостоверило личность трех арестованных, как следует ниже:

1. Руководитель группы Пауль Зиберт под кличкой “Пух”, имел фальшивые документы старшего лейтенанта германской армии, родился, якобы, в Кёнигсберге, на удостоверении была его фотокарточка. Он был одет в форму немецкого старшего лейтенанта.

2. Поляк Ян Каминский.

3. Стрелок Иван Власовец, под кличкой “Белов”, шофер “Пуха”.

Все арестованные советско-русские агенты имели фальшивые немецкие документы, богатый вспомогательный материал — карты, немецкие и польские газеты, среди них “Газета Львовська” и отчет об их агентурной деятельности на территории советско-русского фронта. Судя по этому отчету, составленному лично “Пухом”, им и его сообщниками в районе Львова были совершены террористические акты. После выполнения задания в Ровно “Пух” направился во Львов и получил квартиру у одного поляка. Затем “Пуху” удалось проникнуть на собрание, где было совещание высших представителей власти в Галиции под руководством губернатора доктора Вехтера.

“Пух” был намерен застрелить при этих обстоятельствах губернатора доктора Вехтера. Но из-за строгих предупредительных мероприятий гестапо этот план не удался, и вместо губернатора были убиты вице-губернатор доктор Бауэр и секретарь последнего доктор Шнайдер. Оба эти немецкие государственные деятели были застрелены недалеко от их частной квартиры. После совершенного акта “Пух” и его сообщники скрылись в районе Золочева. В этот период времени у “Пуха” было столкновение с гестапо, когда последнее пыталось проверить его автомашину. По этому случаю он также застрелил одного руководящего работника гестапо. Имеется подробное описание происшедшего. При другом контроле его автомашины “Пух” застрелил одного германского офицера и его адъютанта, а после этого бросил автомашину и вынужден был бежать в лес. В лесах ему пришлось вести бои с подразделениями УПА для того, чтобы добраться в Ровно и дальше по ту сторону советско-русского фронта с намерением лично сдать свои отчеты одному из руководителей советско-русской армии, который бы направил их дальше в Центр, в Москву. Что касается задержанного подразделениями УПА советско-русского агента “Пуха” и его сообщников, речь идет, несомненно, о советско-русском террористе Пауле Зиберте, который в Ровно похитил среди прочих генерала Ильгена, в Галицийском округе расстрелял подполковника авиации Петерса, одного старшего ефрейтора авиации, вице-губернатора, начальника управления доктора Бауэра и президиаль-шефа доктора Шнайдера, а также майора полевой жандармерии Кантера, которого мы тщательно искали. К утру от боевой группы Прюцмана поступило сообщение о том, что Пауль Зиберт и его оба сообщника были найдены на Волыни расстрелянными. Представитель ОУН обещал, что полиции безопасности будут сданы все материалы в копиях или даже оригиналах, если взамен этого полиция безопасности согласится освободить госпожу Лебедь с ребенком и ее родственниками. Следует ожидать, что если обещание об освобождении будет выполнено, то группа ОУН-Бандера будет направлять мне гораздо большее количество осведомительного материала.

Подписано: Начальник Полиции безопасности и СД по Галицкому округу доктор Витиска, “СС” оберштурмбаннфюрер и старший советник управления».

Таким образом, УПА и соответственно СД имели установочные данные на Пауля Зиберта. Это могло быть только следствием предательства. По мнению Николая Михайловича Долгополова, о чем мы с ним не раз говорили, ключ к пониманию того, кто стоял за этим предательством, дает Дмитрий Медведев в своей книге «Это было под Ровно», описывая приезд в отряд «Победители» в декабре 1943 года руководителя подпольного обкома Василия Андреевича Бегмы — бывшего секретаря Ровенского обкома партии. За обедом речь зашла о партизане, который, одетый в форму немецкого офицера, убивает крупных немецких заправил. «Василий Андреевич и не подозревал, — пишет Медведев, — что этот партизан сидит с ним рядом за обеденным столом. … Николай Иванович Кузнецов внимательно слушал Бегму. Здесь же мы ему представили нашего легендарного партизана».

Боевой товарищ и помощник Кузнецова Николай Струтинский также считал, что разведчика выдали свои. Подозрение падает прежде всего на руководителей подпольного обкома. С другой стороны, почему, зная, что на Пауля Зиберта началась охота, Медведев при приближении частей Красной Армии отправляет его еще дальше в немецкий тыл — во Львов?

После освобождения Ровно помощница Кузнецова Лидия Лисовская заявляла, что знает о деятельности действовавшего в Ровно подполья такое, что могут полететь большие головы… Вскоре партизан пригласили в Киев. Все поехали туда на поезде, а Лисовскую с двоюродной сестрой Марией Микотой почему-то отправили на грузовике.

27 октября 1944 года в селе Каменка вблизи шоссейной дороги Острог — Шумск были обнаружены трупы двух женщин с пулевыми ранениями. При них были найдены документы на имя Лисовской Лидии Ивановны, 1910 года рождения, и Микоты Марии Макарьевны, 1924 года рождения. По опросам местных жителей следствие установило, что около 19 часов 26 октября 1944 года на шоссе остановилась военная машина, в кузове которой находились две женщины и трое или четверо мужчин в форме советских офицеров. Первой с машины спустилась Микота, а когда Лисовская хотела подать ей из кузова чемодан, раздались три выстрела. Мария Микота была убита сразу. Машина рванула с места, и Лидия Лисовская, раненная первым выстрелом, была добита и выброшена из машины уже по дороге. Автомашина быстро ушла по направлению к городу и, не останавливаясь по требованию постовых Шумского КПП, разбив на ходу шлагбаум, умчалась на Кременец. Задержать ее не удалось.

В книге «Сильные духом» Медведев указывает, что Кузнецов и его боевые друзья были расстреляны бандеровцами в селе Белогородка 2 марта 1944 года — на это указыват найденная немецкая телеграмма. Для проверки этой версии в Дубновский райаппарат УКГБ по Ровенской области выезжали сотрудники оперативно-следственной группы УКГБ по Львовской области. Однако никаких сведений о гибели в этом районе Кузнецова и его товарищей добыто не было. С другой стороны, следственной группой в 1958–1961 годах при участии сотрудников Подкаменского, Бродовского и других райаппаратов УКГБ по Львовской области была проведена большая робота, опрошены десятки свидетелей, в том числе и бывшие участники УПА. В результате было установлено, что Кузнецов и его товарищи погибли 9 марта 1944 года в доме С.В. Голубовича, жителя села Боратин Подкаменского (ныне Бродовского) района Львовской области, в схватке с бандитами УПА, причем Кузнецов подорвал себя гранатой. 17 сентября 1959 года была проведена эксгумация неизвестного в немецкой форме, похороненного на окраине села Боратин. Были опрошены брат и сестра Кузнецова, от которых были получены характерные приметы Николая Кузнецова и его антропологические данные, необходимые для проведения судебно-медицинского исследования. Судмедэксперт Львовского медицинского института, кандидат медицинских наук Зеленгуров В.М., исследовав эксгумированный труп неизвестного, дал соответствующее заключение, на основании которого был сделан вывод о том, что неизвестный мог быть Н.И. Кузнецовым. 1 октября 1959 года по делу была назначена специальная судебно-медицинская экспертиза — отождествление личности по черепу путем совмещения, которая была поручена известному советскому ученому, заведующему лабораторией пластической реконструкции Института этнографии АН СССР М.М. Герасимову. Ученым было сделано заключение о том, что представленный на специальную экспертизу череп действительно принадлежит Николаю Ивановичу Кузнецову. Так была завершена работа УКГБ по Львовской области по установлению места и обстоятельств гибели Николая Ивановича Кузнецова.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1944 года за исключительное мужество и храбрость при выполнении заданий командования Николай Иванович Кузнецов был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. Представление было подписано начальником 4-го Управления НКГБ СССР Павлом Анатольевичем Судоплатовым.

Сталинская опричнина

Потому что на войне хоть и правда стреляют,

не для Лёньки сырая земля.

Потому что (виноват), но я Москвы не представляю

Без такого, как он, короля.

Булат Окуджава

Недавно в центре Москвы был открыт памятник писателю Солженицыну. Первыми цветы к его подножию возложили вдова писателя и Президент России Владимир Путин, который сказал: «Он (Солженицын) очень четко разделял подлинную настоящую народную Россию и особенности тоталитарной системы, которая принесла страдания и тяжелые испытания миллионам людей». И с этим нельзя не согласиться — если учесть, что, по данным материалов СД, которые мне довелось изучать, на территории Германии к концу войны находилось не менее 12 миллионов советских граждан, включая военнопленных, «остарбайтеров» и довоенную эмиграцию. Власти Третьего рейха неоднократно предпринимали попытки использовать этих людей как центр русской цивилизации: «Место Русского народа в семье европейских народов, его место в Новой Европе будет зависеть от степени его участия в борьбе против большевизма, ибо уничтожение кровавой власти Сталина и его преступной клики — в первую очередь дело самого Русского народа», — говорилось в Смоленском обращении «Русского комитета» генерала Власова. И это было серьезной угрозой — немецкая элитная группировка на Ржевском выступе находилась на расстоянии одного танкового броска от Кремля. По большому счету от позиции русских в отношении концепции «евроцентричности» России зависели исход войны и личная судьба Сталина. Недаром на приеме в Кремле 24 мая 1945 года он поднял тост «за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа»…

Бывший генерал-лейтенант Андрей Власов, которого Сталин очень ценил и который был наделен недюжинным полководческим талантом, проявившимся в том числе при обороне Киева и Москвы, обладал реальной возможностью объединить вокруг себя и бросить против Сталина русское войско. 27 декабря 1942 года от лица вымышленного «Русского комитета» Власов публикует Смоленское воззвание, в котором, в частности, говорится: «Русский Комитет объявляет врагами народа Сталина и его клику. Русский Комитет объявляет врагами народа всех, кто идет добровольно на службу в карательные органы большевизма — Особые отделы, НКВД, заградотряды… Русский Комитет призывает бойцов и командиров Красной армии, всех русских людей переходить на сторону действующей в союзе с Германией Русской Освободительной Армии. При этом всем перешедшим на сторону борцов против большевизма гарантируется неприкосновенность и жизнь, вне зависимости от их прежней деятельности и занимаемой должности. Русский Комитет призывает русских людей вставать на борьбу против ненавистного большевизма, создавать партизанские освободительные отряды и повернуть оружие против угнетателей народа — Сталина и его приспешников».

Таким образом, в свете этого заявления переход на сторону врага переставал быть предательством и получал моральное и юридическое оправдание. Чем ответил Сталин? Судя по всему, он обратился к опыту Ивана Грозного, который в свое время оказался в подобной же ситуации. Как известно, в самый разгар Ливонской войны, в 1564 году, его лучший полководец и ближайший соратник Андрей Курбский, происходивший из смоленско-ярославской ветви Рюриковичей, бежит в Литву, переходит на службу к великому князю литовскому и вскоре после своего предательства, осенью 1564 года, ведет войска на Москву. Поскольку он прекрасно знал систему обороны западных рубежей, при его участии литовские войска неоднократно устраивали засады на русские отряды, разграбляли и опустошали русские земли: Великие Луки, Псков, Полоцк и другие города. Более того, у Курбского появились последователи. В начале декабря 1564 года, согласно Генриху фон Штадену, была предпринята попытка вооружённого мятежа против Ивана Грозного, в которой принимали участие западные силы: «Многие знатные вельможи собрали в Литве и в Польше немалую партию и хотели с оружием идти против царя своего».

В этой ситуации Иван Грозный принимает следующее решение: 3 декабря 1564 года он внезапно уезжает из Москвы в Александровскую слободу и 3 января 1565 года объявляет о своём отречении от престола по причине гнева на бояр, церковных, воеводских и приказных людей (т. е. чиновников) и напрямую апеллирует к народу. Через два дня в Александровскую слободу прибывает делегация во главе с архиепископом Пименом, которая уговаривает царя вернуться на царство. 3 февраля 1565 года царь Иван Грозный объявляет, что вновь принимает на себя правление с тем, чтобы ему вольно было казнить изменников, налагать на них опалу, лишать имущества «без докуки и печалований» со стороны духовенства и учредить в государстве опричнину, которая происходила от слова «опричь», то есть «особый», и явилась первой на Руси спецслужбой, «особым отделом». На содержание опричнины были назначены особые города, в том числе Вологда, Вязьма, Суздаль с волостями (всего около двадцати). В Москве в распоряжение опричнины были отданы некоторые улицы (например, Арбат, Сивцев Вражек, часть Никитской). В опричнину было набрано 1000 человек из «опричных» уездов, не имеющих родственных и служебных связей со знатными боярами. В дальнейшем число опричников достигло 6000 человек. Эти люди в случае необходимости служили в роли доверенных царских порученцев, осуществлявших охранные, разведывательные, следственные и карательные функции. Они действительно были «особенными» — обладали практически неограниченной властью и решительным характером. В черных кафтанах, на вороных конях, украшенных черной сбруей — вид у царских слуг был устрашающим. Неизменным атрибутом опричников были метла и песья голова, которыми «декорировалось» седло. Символы давали понять, что любой государев изменник будет по-собачьи «выгрызен» и «выметен» поганой метлой.

Большинство современных историков видят в опричнине глубокий государственный смысл. В частности, опричнина способствовала уничтожению привилегий феодальной знати, которая препятствовала объективным тенденциям централизации государства и явилась выражением победы «самодержавной власти царя над олигархическими тенденциями боярства». В своем завещании царь писал: «А что если учинил опришнину, и то на воле детей моих, Ивана и Фёдора, как им прибыльнее, и чинят, а образец им учинил готов».

Но это был образец и для Иосифа Сталина. Вскоре после того, как 27 декабря 1942 года появилось Смоленское воззвание Андрея Власова, Сталин забирает Особые отделы из НКВД и 19 апреля 1943 года создает на их основе Главное управление контрразведки Смерш, подчиненное непосредственно ему как народному комиссару обороны. Во главе ГУКР Смерш он ставит комиссара государственной безопасности 2-го ранга Виктора Семёновича Абакумова, до этого возглавлявшего Управление особых отделов НКВД СССР. Одновременно Абакумов становится заместителем наркома обороны Иосифа Виссарионовича Сталина.

Виктор Семёнович Абакумов родился 11 апреля 1908 года в Москве около Хамовнических казарм и был крещён в церкви Николы в Хамовниках. Он добровольцем вступил в РККА, где служил во 2-й Московской бригаде особого назначения (ЧОН). В январе 1932 года по партийной путёвке его направляют в органы госбезопасности. С 1933 года он работает в экономическом управлении центрального аппарата ОГПУ, которое занималось борьбой с диверсиями и вредительством в народном хозяйстве. Здесь он зарекомендовал себя как толковый оперативник и агентурист. Как рассказывают, «женщины, конечно, от него с ума сходили — сам красивый, музыка своя, танцор отменный, да еще с выпивкой и закуской».

Во дворе, где каждый вечер всё играла радиола,

Где пары танцевали, пыля,

Все ребята уважали очень Лёньку Королёва,

И присвоили ему званье Короля.

На руководящую должность Абакумова выдвинул Лаврентий Павлович Берия в ходе проведенной им кадровой реформы органов госбезопасности, о которой говорилось выше. 5 декабря 1938 года Абакумов был назначен начальником Управления НКВД по Ростовской области. 25 февраля 1941 года его вызывает нарком внутренних дел Берия и в звании старшего майора госбезопасности назначает своим заместителем. Абакумову было 32 года. Менее чем через два года, 19 апреля 1943 года, Абакумов становится уже заместителем Сталина и начальником Смерш.

В центральном аппарате Смерш служило 646 человек, которые размещались в здании на Лубянке на 4-м и 7-м этажах. Под руководством Абакумова Смерш превратился в сверхмощное ведомство и стал самой эффективной спецслужбой времен Второй мировой войны, напрочь перекрыв все каналы для вражеских диверсантов и государственной измены.

В состав ГУКР Смерш с апреля 1943 года входили следующие отделы, начальники которых были утверждены 29 апреля 1943 года приказом № 3/ сш наркома обороны Иосифа Виссарионовича Сталина:

• 1-й отдел — агентурно-оперативная работа в центральном аппарате Наркомата обороны (начальник полковник, затем генерал-майор Горгонов Иван Иванович);

• 2-й отдел — работа среди военнопленных, проверка военнослужащих Красной Армии, бывших в плену (начальник подполковник Карташев Сергей Николаевич);

• 3-й отдел — борьба с агентурой, забрасываемой в тыл Красной Армии (начальник полковник Утехин Георгий Валентинович);

• 4-й отдел — работа на стороне противника для выявления агентов, забрасываемых в части Красной Армии (начальник полковник Тимофеев Петр Петрович);

• 5-й отдел — руководство работой органов Смерш в военных округах (начальник полковник Зеничев Дмитрий Семенович);

• 6-й отдел — следственный (начальник подполковник Леонов Александр Георгиевич);

• 7-й отдел — оперативный учет и статистика, проверка военной номенклатуры ЦК ВКП(б), НКО, НКВМФ, шифрработников, допуск к совершенно секретной и секретной работе, проверка работников, командируемых за границу (начальник полковник Сидоров А.Е. — был назначен позднее);

• 8-й отдел — оперативной техники (начальник подполковник Шариков Михаил Петрович);

• 9-й отдел — обыски, аресты, наружное наблюдение (начальник подполковник Кочетков Александр Евстафьевич);

• 10-й отдел «С» — специальных заданий (начальник майор Збраилов Александр Михайлович);

• 11-й отдел — шифровальный (начальник полковник Чертов Иван Александрович);

• Политотдел — начальник полковник Сиденьков Никифор Матвеевич;

• Отдел кадров — начальник полковник Врадий Иван Иванович;

• Административно-финансово-хозяйственный отдел — начальник подполковник Половнев Сергей Андреевич;

• Секретариат — начальник полковник Чернов Иван Александрович.

Борьба с вражеской агентурой и диверсантами противника была крайне опасным занятием — в среднем оперативник Смерш служил 3 месяца, после чего выбывал по смерти или ранению. Капитан госбезопасности в отставке, сотрудница Смерш Анна Кузьминична Зиберова в своих воспоминаниях пишет: «Недавно мне делали операцию. Очнувшись от наркоза, я увидела рядом в палате взволнованные лица дочери и старшего племянника. “Бабушка, — сказал он, — вы во сне так дрались с кем-то! И все время говорили: “Если бы знал, убил бы!” Я поняла, в чем дело. Однажды мы брали полковника, подозреваемого в шпионаже. Я долго стучала в дверь (электричества не было) и вдруг провалилась в темноту. Меня схватили за шкирку, поволокли и бросили в темное помещение. Оказалось, это был туалет. Полковника задержали на выходе с черного хода. “Где наша девушка?” — спросили его. — “Если бы знал, что ваша, убил бы!” Нас инструктировали — никогда не смотреть в лицо тем, кого задерживаем. К тому же было очень темно. Но ко мне часто приходит по ночам страшная рожа с криками: “Если б знал, убил бы!”»

Но, несмотря на все трудности, за три года существования Смерш в рядах контрразведчиков не было ни одного случая предательства, перехода на сторону врага. На счету Смерш по самым скромным подсчетам более 30 тыс. разоблаченных немецких агентов, почти 4 тыс. организаторов и исполнителей диверсий, более 6 тыс. террористов. Свыше 3 тыс. наших агентов было заброшено в тыл врага. За период с 19 апреля 1943 года до окончания войны органы ГУКР Смерш провели 183 радиоигры. Подобного размаха работы не знала ни одна спецслужба в мире.

Находясь во главе Ставки Верховного Главнокомандования, Сталин потребовал беспрецедентных мер по сохранению в тайне планов разрабатываемых операций. Контроль за реализацией этих мер был также возложен на органы контрразведки Смерш. С помощью секретных агентов контрразведчики проверяли надёжность защиты секретов в местах, где осуществлялась разработка планов боевых операций, выявляли возможные каналы их утечки к противнику. На основе информации, поступающей от осведомителей и агентов из числа должностных лиц штабов, постоянно отслеживался не только круг лиц, допущенных к особо охраняемым сведениям, но и то, к каким именно документам они получали доступ и в каком объёме с ними знакомились. И во главе всего этого прекрасно отлаженного контрразведывательного механизма всю войну находился генерал-полковник Абакумов.

Начальник контрразведывательного факультета Высшей школы КГБ СССР генерал-майор Борис Васильевич Гераскин, который в 1944 году был молодым сотрудником центрального аппарата Смерш, вспоминает: «В большом, обшитом деревом кабинете возле письменного стола стоял Абакумов. Запомнилось его крепкое телосложение, правильные черты лица, высокий лоб и тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. На нем ладно смотрелась серая гимнастёрка и синие бриджи с лампасами, заправленные в сапоги. Пальцы обеих рук он держал за широким военным ремнём…»

Председатель Гостелерадио СССР Николай Николаевич Месяцев во время войны был следователем Отдела контрразведки Смерш 5-й гвардейской танковой армии, а затем служил в Главном управлении Смерш. Он вспоминал: «Во-первых, я был на пике борьбы во время Великой Отечественной войны — на пике борьбы двух мощных разведок и контрразведок, нашей и германской. Во-вторых, я научился разбираться в человеческой натуре. Можете мне не верить, но, когда я распрощался с органами, мне иногда было неудобно разговаривать с людьми. Я видел, что человек говорит неправду, я чувствовал. Мой профессиональный опыт позволял слышать шорох скрытых мыслей сидящего передо мной…»

Кстати, именно Месяцев по личному указанию Сталина проверял объективность и обоснованность «дела врачей» и вообще «сионистского заговора» в МГБ. Именно он установил, что все это сфабрикованная фальшивка, и Сталин хотел принять меры к ликвидации всей этой «липы». Но не успел, поскольку был убит — скорее всего, именно «липачами», среди которых был и занявший место Абакумова аппаратчик Игнатьев. Возглавивший МВД Берия именно на основании материалов Месяцева мгновенно ликвидировал это дело и собирался исключить Игнатьева из партии с последующим возбуждением уголовного дела, но вскоре сам пал жертвой госпереворота.

Первый заместитель председателя КГБ СССР генерал армии Филипп Денисович Бобков вспоминает, что Абакумов, уже в ранге министра госбезопасности, мог неожиданно заглянуть к рядовому сотруднику, посмотреть, как тот ведёт дело, расспросить о подробностях, все проверить, вплоть до того, насколько аккуратно подшиваются бумаги.

За войну Виктор Семёнович Абакумов был награжден высшими полководческими наградами — орденами Суворова I и II степени, орденом Кутузова I степени, а также тремя орденами Красного Знамени и орденом Красной Звезды. 7 мая 1946 года он был назначен на должность министра государственной безопасности СССР, сменив на этом посту Всеволода Николаевича Меркулова. ГУКР Смерш, в котором до этого служил Абакумов, вошёл в министерство в качестве 3-го Управления. Ему было 38 лет, и он достиг вершины своей славы. Вечерами Виктор Семёнович любил ходить по улице Горького пешком, со всеми любезно здоровался, а его адъютант раздавал старушкам рублёвые ассигнации. Они крестились и благодарили. Как истинный москвич, Виктор Семёнович любил фокстрот, футбол и шашлыки — из ресторана «Арагви».

Был Король — как король, всемогущ, и если другу

Станет худо, иль вообще не повезет,

Он протянет ему свою царственную руку,

Свою верную руку и спасет.

С приходом в МГБ Абакумова министерство превратилось в опричное войско. Элиту его составили особисты и контрразведчики, выдвинувшиеся при поддержке Сталина в годы войны — разведка отошла в тень. Начальником 2-го Главного управления (контрразведка) МГБ СССР стал 31-летний саратовец Евгений Петрович Питовранов. Он же стал и заместителем министра. Даже разведку возглавил контрразведчик — начальником 1-го Главного управления (внешняя разведка) стал профессиональный контрразведчик с 1921 года Пётр Васильевич Федотов, который неизменно возглавлял контрразведку с 1939 года. В руках людей Абакумова сосредоточились все дела на высокопоставленных военных, партийных аппаратчиков и чиновников, замешанных в злоупотреблении властью, воровстве и взяточничестве. В 1946 году было открыто расследование по «делу авиаторов», за которым последовало «трофейное дело». Были расстреляны и получили длительные тюремные сроки многие военачальники. Маршал Советского Союза Жуков был снят с должности Главкома сухопутных войск и выведен из числа кандидатов в члены ЦК ВКП(б). 20 января 1948 года Политбюро приняло постановление, в котором говорилось: «Тов. Жуков в бытность главнокомом Группы советских оккупационных войск в Германии допустил поступки, позорящие высокое звание члена ВКП(б) и честь командира Советской Армии. Будучи обеспечен со стороны государства всем необходимым, тов. Жуков злоупотреблял своим служебным положением, встал на путь мародёрства, занявшись присвоением и вывозом из Германии для личных нужд большого количества различных ценностей. В этих целях т. Жуков, давши волю безудержной тяге к стяжательству, использовал своих подчинённых, которые, угодничая перед ним, шли на явные преступления». Одним из подчиненных Жукова был, в частности, Иван Александрович Серов — он и Хрущёв были крупно замешаны в кровавых делах еще на Украине перед войной. В 1953 году они и возглавят государственный переворот.

В 1949 году была раскрыта так называемая «ленинградская мафия». Заняв ключевые посты в структуре органов власти, выходцы из Ленинграда тянули за собой знакомых, сослуживцев и земляков. Первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Пётр Сергеевич Попков признался, что «неоднократно говорил — причем говорил здесь, в Ленинграде… говорил это и в приемной, когда был в ЦК… о РКП… Я заявил, что, когда создадут ЦК РКП, тогда у русского народа будут партийные защитники». Это именно та идея, на которую 40 лет спустя купилась вся страна: сначала создание компартии РСФСР, потом появление президента РСФСР — а далее перехват управления у союзных структур и развал Союза.

Но для того чтобы облегчить этот перехват, необходимо было создать в стране экономический хаос, посеять недовольство и панику среди населения. В условиях плановой экономики это проще всего сделать через Госплан, возглавляемый «ленинградцем» Вознесенским. И когда начали проверку Госплана, там вскрылись такие приписки и перекосы, что волосы у проверяющих встали дыбом. Но самое главное, что там обнаружились факты прямого шпионажа в пользу США и Англии.

За пять лет, с 1944 по 1948 год, в ведомстве Вознесенского пропало 236 секретных документов, среди которых несколько государственных планов восстановления и развития народного хозяйства, сведения об объемах перевозок нефти и об организации производства радиолокационных станций. Летом 1949 года МГБ СССР получило информацию, что второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Яков Фёдорович Капустин является агентом английской разведки СИС. Находясь в 1935–1936 годах на стажировке в Англии, он вступил в интимную связь с англичанкой-переводчицей. Их застал разъяренный муж, но, судя по всему, это была классическая «медовая ловушка» — в просторечии «подстава». 23 июля 1949 года Капустин был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Англии, а 4 августа он подтвердил, что в Ленинграде сложилась антисоветская, антипартийная группа во главе с Вознесенским и Кузнецовым, который по линии ЦК курировал работу органов госбезопасности. В нее входили также председатель Совета Министров РСФСР Родионов, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии Попков, второй секретарь Ленинградского обкома и горкома партии Турко, председатель Ленгорисполкома Лазутин, заведующая орготделом Ленинградского обкома партии Закржевская, секретарь Крымского обкома Соловьев и другие сторонники «славянской чистоты» в рядах коммунистов.

29 сентября 1950 года в помещении окружного Дома офицеров на Литейном проспекте открылась выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР. Глубокой ночью 1 октября в 0 часов 59 минут суд приступил к оглашению приговора. С председательского кресла поднялся заместитель председателя Военной коллегии Верховного суда СССР генерал-майор юстиции Иван Осипович Матулевич: «…Кузнецов, Попков, Вознесенский, Капустин, Лазутин, Родионов, Турко, Закржевская, Михеев признаны виновными в том, что, объединившись в 1938 году в антисоветскую группу, проводили подрывную деятельность в партии, направленную на отрыв Ленинградской партийной организации от ЦК ВКП(б) с целью превратить ее в опору для борьбы с партией и ее ЦК… Для этого пытались возбуждать недовольство среди коммунистов ленинградской организации мероприятиями ЦК ВКП(б), распространяя клеветнические утверждения, высказывали изменнические замыслы… А также разбазаривали государственные средства. Как видно из материалов дела, все обвиняемые на предварительном следствии и на судебном заседании вину свою признали полностью». Кузнецов, Вознесенский, Попков, Лазутин, Родионов и Капустин были приговорены к высшей мере наказания — расстрелу. Турко получил 15 лет лишения свободы, Закржевская и Михеев — по десять. Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал. Позднее были расстреляны также Бадаев, Харитонов, Левин, Кубаткин и сестра Вознесенского.

Генерал-лейтенант Пётр Николаевич Кубаткин, который с августа 1941 года по июнь 1946 года возглавлял Управление НКВД — НКГБ по Ленинградской области, а затем до 9 сентября 1946 года был начальником 1-го Главного управления (внешняя разведка) МГБ СССР, был арестован 23 июля 1949 года и обвинён в том, что в период работы в Ленинграде уничтожил материалы, свидетельствующие о шпионаже секретаря горкома ВКП(б) Я.Ф. Капустина в пользу Великобритании.

Всего по «ленинградскому делу» в 1949–1951 годах было осуждено 108 человек (собственно партийных работников — около 60 человек), из них к высшей мере наказания — 23 человека, 85 получили срока от 5 до 25 лет. Еще 105 человек были отправлены в ссылку на срок от 5 до 8 лет как члены семей изменников Родины (ЧСИР).

И страна облегчённо вздохнула — Сталин вёл жесткую борьбу против групповщины и разделения СССР по национальному признаку. Но дело, начатое «ленинградцами», не умерло — и в 1991-м было доведено до логического завершения. Бомбу замедленного действия в фундамент советской системы заложил не Ленин — как об этом заявляли Николай Сергеевич Леонов и Владимир Владимирович Путин — а «ленинградцы». А взорвали её Горбачёв и Ельцин.

Опричнина Сталина во главе с Абакумовым просуществовала примерно столько же, сколько и опричнина царя Ивана Грозного — менее десяти лет. Против Абакумова использовали письмо старшего следователя следственной части по особо важным делам подполковника Рюмина, который сам оказался под колпаком. «Понимая, что терять ему нечего: его все равно вытурят, — пишет Кирилл Столяров, — он и написал донос на Абакумова… Рюмин придумал еврейский заговор и во главе поставил своего бывшего министра Абакумова. По Рюмину выходило, что евреи решили сделать Абакумова марионеточным диктатором, а на самом деле собирались править страной сами. Рюмин нарисовал такую схему. Евреи-заговорщики наступали тремя колоннами. Первая — деятели культуры и искусства, которые установили связи с американцами. Вторая — евреи — офицеры министерства госбезопасности, которые должны были непосредственно захватить власть. Третья колонна — врачи-убийцы, которые устраняли лидеров страны, открывая путь Абакумову».

12 июля 1951 года Абакумов был арестован по обвинению в государственной измене, сионистском заговоре в МГБ и в попытках воспрепятствовать разработке «дела врачей». Павел Анатольевич Судоплатов отмечает стойкость и мужество Виктора Семёновича Абакумова: «…Он продолжал полностью отрицать предъявлявшиеся ему обвинения даже под пытками, “признания” от него так и не добились… Он вёл себя как настоящий мужчина с сильной волей… Ему пришлось вынести невероятные страдания (он просидел три месяца в холодильнике в кандалах), но он нашёл в себе силы не покориться палачам. Он боролся за жизнь, категорически отрицая “заговор врачей”. Благодаря его твёрдости и мужеству в марте и апреле 1953 года стало возможным быстро освободить всех арестованных, замешанных в так называемом заговоре, поскольку именно Абакумову вменялось в вину, что он был их руководителем».

26 июня 1953 года Хрущёв созвал совещание Совета Министров СССР, на котором выступил с обвинениями в адрес Берии. По специальному сигналу в помещение вошла группа генералов во главе с маршалом Жуковым, которые арестовали Берию — по другим данным, Берия был убит еще в своем доме. Началось избиение бывших смершевцев. Первым стал заместитель начальника ГУКР Смерш генерал-лейтенант Павел Яковлевич Мешик, который одновременно являлся заместителем командующего 1-м Украинским фронтом, Маршала Советского Союза Ивана Степановича Конева, причем Хрущёв у Конева был членом Военного совета. Кстати, именно Конев председательствовал 23 декабря 1953 года на рассмотрении «дела Берии» Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР. Все обвиняемые, в том числе и Мешик, были расстреляны в тот же день. А ведь Мешик в 1945–1953 годах обеспечивал всю безопасность работ в рамках Атомного проекта…

Начальником Управления контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта, а затем Группы советских оккупационных войск в Германии, которыми командовал Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков, был генерал-лейтенант Александр Анатольевич Вадис. 23 ноября 1954 года постановлением Совета Министров СССР № 2349—1118сс он был лишен воинского звания генерала «как дискредитировавший себя за время работы в органах… и недостойный в связи с этим высокого звания генерала», вслед за этим лишен пенсии, а в 1955 году выселен из квартиры. До самой смерти в 1968 году Вадис жил в съёмной комнате коммуналки и работал сторожем…

Самого Абакумова после ареста Берии стали обвинять уже в том, что он уничтожал партийные кадры, и судили за «ленинградское дело». Он просидел очень долго. Уже расстреляли тех, кто был арестован после него, расстреляли доносчика Рюмина, а Абакумов все еще ждал решения своей судьбы.

Суд над ним и рядом других бывших руководителей Смерш открылся 14 декабря 1954 года в Доме офицеров в Ленинграде, где совсем недавно судили фигурантов «ленинградского дела». На суде присутствовали представители ленинградской партийной организации. Абакумов виновным себя не признал. Он настаивал на том, что все решения принимались ЦК, он же был всего лишь исполнителем:

— Сталин давал указания, я их исполнял.

Но как только Абакумов это произнёс, Генеральный прокурор СССР Роман Андреевич Руденко тут же встал и сказал, что это к делу не относится, и потребовал председательствующего лишить обвиняемого слова. Абакумову так и не дали ничего рассказать о тех указаниях, которые он получал от Сталина. Таково было распоряжение Хрущёва.

Обвинение стояло на своём: «Подсудимый Абакумов, будучи выдвинут Берией на пост министра госбезопасности, являлся прямым соучастником преступной заговорщической группы, выполнял вражеские задания Берии». Его признали виновным в измене Родине, вредительстве, совершении терактов, участии в контрреволюционной организации и расстреляли 19 декабря 1954 года, буквально через час после вынесения приговора, не дав возможности обратиться с просьбой о помиловании.

Первоначальное захоронение было произведено на секретном полигоне «Левашовская пустошь» в Ленинграде. Долгое время считалось, что место захоронения Абакумова неизвестно. В телепроекте НТВ из цикла «Кремлёвские похороны» обезличенный стандартно сиповатый голос за кадром злорадствует: «Так что родственники Абакумова никогда не смогут прийти на его могилку. И никогда не будет установлен над ней памятник…» Никогда, мол, не сбудется мечта Елены Григорьевны Русалкиной — вдовы сына Абакумова — «перевезти останки Абакумова с Левашовского кладбища ближе к сыну».

Но куда бы я не шел, пусть какая ни забота

(по делам или так, погулять),

всё мне чудится, что вот за ближайшим поворотом

Короля повстречаю опять.

Сын Абакумова Игорь родился 5 апреля 1951 года, за три месяца до ареста отца. Жена Абакумова — Антонина Николаевна Смирнова — вместе с грудным Игорем оказалась за решеткой сразу же после ареста Виктора Семёновича и провела там три года. В 1954 году, за несколько месяцев до расстрела мужа, жену с ребенком освободили…

В 1955 году Игорю было выдано новое свидетельство о рождении, где в графе «отец» стоял прочерк, а фамилия была изменена на материнскую — Смирнов. Его дед по матери Смирнов-Орландо был известным в начале прошлого века гипнотизером. Вторую фамилию дед взял от владельца цирка, где в детстве выступал благодаря своему таланту. Классические методы гипноза дед Игоря осваивал в Индии, уже окончив медицинский факультет Петербургского университета.

Сам Игорь впоследствии стал академиком и впервые в мире разработал «инструмент измерения психического» — то, о чем мечтали выдающиеся исследователи человеческой психики — от Вундта до Бехтерева. В начале 80-х годов Игоря Викторовича Смирнова за рубежом окрестили «отцом психотронного оружия». Он ушел из жизни 5 ноября 2004 года.

В настоящее время Институтом психотехнологий руководит его вдова Елена Григорьевна Русалкина. С помощью разработанных в институте технологий, реализованных в виде аппаратно-программных комплексов, можно за считаные минуты вычислять террористов, педофилов, потенциальных или реальных убийц и вообще людей, склонных к криминалу. Это с успехом можно применять, например, при контроле в аэропортах: положил ладонь на датчик — и через минуту можно вызывать спецназ. Чем не продолжение дела славного ГУКР Смерш!

С помощью тех же технологий можно создавать супервоинов, нечувствительных к боли, быстрых, ловких и сильных, владеющих секретами бесконтактного обезвреживания противника по методу русбоя, способных быстро осваивать языки той местности, в которой они действуют. Разрабатываемые технологии позволяют обезоруживать большие массы противника или жителей городов, меняя их мотивацию и поведение.

В 1990-е годы дело Абакумова было пересмотрено: 28 июля 1994 года его действия были переквалифицированы на статью 193—17, п. «б» (злоупотребление властью), а в 1997 году мера пресечения была заменена на 25 лет заключения в ИТЛ без конфискации имущества.

В 2013 году на кладбище «Ракитки» под Москвой, в 10 км от МКАД по Калужскому шоссе, появился надгробный памятник Абакумову Виктору Семёновичу. В администрации кладбища можно удостовериться, что останки бывшего министра государственной безопасности и его жены, скончавшейся в 1974 году, были перезахоронены в 2013 году в могилу их сына — академика Игоря Викторовича Смирнова. Перезахоронением занимались серьёзные молчаливые люди: все эти годы чекисты хранили сведения о месте захоронения легендарного начальника Смерш и светлую память о нём. И мечта Елены Григорьевны Русалкиной сбылась.

Разведчики без границ

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

Фридрих Ницше

Если у Сталина была опричнина, а это факт, то у него не могло не быть и личной разведки. Однако входящие в нее асы разведывательного искусства — или топ-шпионы, как говорят на Западе, — не проходили по картотекам штатных спецслужб, таких как внешняя разведка или ГРУ. Арсен Беникович Мартиросян пишет: «Занимаясь историческими исследованиями, я неоднократно поражался, насколько детально Сталин знал механику различных политических событий, действующих на мировой арене сил, и тому, насколько его действия отличались исключительной выверенностью». Отец Арсена был личным юрисконсультом Сталина по международно-правовым вопросам сотрудничества с зарубежными компартиями и по работе пересекался с его личной разведкой. Один из старых друзей отца, которого Арсен знал еще с детства, приоткрыл ему в конце «перестройки» некоторые стороны своей работы у Сталина. «Видимо, не хотел все унести в могилу, — говорит Арсен. — Конечно, далеко не сразу он объяснил мне, кто он, что и как делал… Он специализировался на проникновении в особо секретные государственные архивы зарубежных стран. Эту работу начали еще до Второй мировой войны. Они, так сказать, “взламывали” эти архивы, получая доступ к наиболее важным документам, — фотографировали, снимали копии. Добытая таким образом информация позволяла осмыслить генезис тех или иных политических процессов в мировой политике на протяжении веков, изнутри и в деталях разобраться в механизмах мировой политики, подлинных взаимоотношениях различных политических и экономических сил, правильно понять движущие мотивы тех или иных их действий». По словам Арсена, после войны личная разведка Сталина работала под крышей Главного управления советского имущества за границей. Одно время этот комитет возглавлял бывший нарком госбезопасности, генерал армии Всеволод Николаевич Меркулов. По другим сведениям, эта спецслужба находилась под крышей Министерства госконтроля, который в 1950–1953 годах возглавлял всё тот же Меркулов. Сотрудники Госконтроля жестко держали всех под присмотром и имели право проверять кого угодно — от мелкого чиновника до министра или маршала. Именно поэтому Меркулова ждала та же участь, что и Берию — после осуществленного Хрущёвым военного переворота он был обвинен в измене Родине и расстрелян.

Задолго до этого, ещё в 1945 году и даже раньше, начались расследования причин неудач, постигших Советский Союз в ходе войны — в том числе и провалов разведки. Сотрудники Смерш доставили в Москву руководителя «Красной капеллы» Леопольда Треппера, руководителя разведгруппы «Дора» в Швейцарии Шандора Радо, его заместителя Александра Фута, который оказался агентом английской разведки МИ-6, и других. 29 апреля 1945 года в Берлине сотрудниками Смерш была арестована и на самолете доставлена в Москву кинозвезда Третьего рейха, любимая актриса Гитлера Ольга Чехова. Её родная тётя, Народная артистка СССР Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, которая доводилась Антону Павловичу Чехову женой, попыталась вмешаться в судьбу любимой племянницы через Василия Ивановича Качалова, который был знаком с комендантом Берлина, генерал-полковником Николаем Эрастовичем Берзариным. Однако когда Качалов позвонил Берзарину, тот, всегда любезный, ледяным тоном посоветовал актёру никогда и никому вопросов об Ольге Чеховой не задавать.

— Об Ольге Чеховой я ничего не знаю, и больше не звоните, забудьте об этом.

В справке, подписанной начальником 4-го отдела ГУКР Смерш генерал-майором Георгием Валентиновичем Утехиным, говорится: «Будучи в Москве, Чехова вела дневник на немецком языке, который тщательно прятала. Секретным изъятием и просмотром дневника было установлено, что в дневнике Чехова записывает свои впечатления от пребывания в Москве». Ольга Константиновна отмечала, что все офицеры и обслуживающий персонал были обходительны, вежливы и внимательны. «Меня здесь балуют и выполняют все мои желания, — пишет она. — Прислали лучшего парикмахера, вино, продукты: икру, лимоны… Достаточно было одного моего намека, что Оля (дочь Ольги Константиновны. — А. В.), оставшаяся в Берлине, может быть, нуждается в продуктах, как это уже урегулировали. У меня есть радиоприемник, цветы, духи, лучшие книги».

Серго Лаврентьевич Берия пишет: «Когда отец узнал, что задержана немецкая актриса Ольга Чехова, поинтересовался, что Абакумов собирается с нею делать и какие компрометирующие эту женщину материалы есть у военной контрразведки. Смерш какими-либо данными для ареста Чеховой не располагал.

— В таком случае, — сказал отец, — ее следует отпустить, пусть уезжает в Германию…

И Чехова действительно уехала в Германию. Ольга Чехова была связана сотрудничеством с моим отцом много лет. Я знаю, кто ее вербовал, и на каких основаниях это делалось, но не считаю себя вправе говорить о таких деталях из биографии разведчицы. Могу сказать лишь, что в отношении Ольги Чеховой не было допущено никаких провокаций, и работала она на советскую стратегическую разведку отнюдь не из материальных соображений».

Абакумова она называла в письмах «дорогой Виктор Семёнович» и спрашивала: «Когда встретимся?» Как утверждает Павел Анатольевич Судоплатов, Ольга Чехова «была передана непосредственно на связь Абакумову, ставшему в 1946 году министром госбезопастности. С Абакумовым она поддерживала личную переписку, находясь в Германии, вплоть до его ареста в июле 1951 года».

25 июня 1945 года, также на самолёте, Ольгу Чехову снова отправили в Берлин. По распоряжению начальника ГУКР Смерш генерал-полковника Виктора Семёновича Абакумова ей помогли с продовольствием, бензином, стройматериалами для ремонта дома. Сохранилась докладная записка на имя Абакумова о том, что «Чехова Ольга Константиновна вместе с семьей и принадлежащим ей имуществом переселена из местечка Гросс-Глинике в восточную часть Берлина — Фридрихсхаген. Переселение произведено силами и средствами управления контрразведки Смерш Группы Советских Оккупационных войск в Германии… Чехова выражает большое удовлетворение нашей заботой и вниманием к ней», — докладывал начальник управления контрразведки Смерш Группы советских оккупационных войск в Германии генерал-лейтенант Александр Анатольевич Вадис. Дело в том, что местечко Гросс-Глинике отходило в американскую оккупационную зону.

Владимир Владимирович Книппер, двоюродный брат Ольги Чеховой, в своей книге «Пора галлюцинаций» приводит документ, датированный ноябрем 1945 года и подписанный начальником 4-го отдела ГУКР Смерш: «О.К. Чехова в настоящее время проживает в гор. Берлине, Фридрихсхаген, Шпреештрассе, 2. Вместе с ней проживают: Чехова-Руст Ольга Михайловна, 1916 года рождения, дочь О.К. Чеховой, актриса. Руст Вильгельм, немец, врач-гинеколог, с апреля 1945 года в германской армии, был в плену у англичан, муж О.М. Чеховой, и некто Зумзер Альберт Германович, 1913 года, немец, преподаватель физкультурной академии в Берлине, чемпион по лёгкой атлетике. Живет у Чеховой О.К. и находится с ней в близких отношениях».

Работала Ольга Чехова по-прежнему много. Ей разрешали ездить повсюду — в американскую зону, в Австрию, на гастроли, на съемки, и даже выделяли для этого охрану. В 1949 году, после почти пятилетнего перерыва, она снялась в фильме «Ночь в Сепарее». Лента была малоудачной, но уже в 1950 году она снимается в семи фильмах, выполняя свою прежнюю норму. «Ее здесь называют женщиной, которая изобрела вечную молодость. Красива, молода, лет на 35, не больше», — писала тёте в Москву сестра Ольги Чеховой — Ада Константиновна Книппер 29 октября 1949 года.

Вообще говоря, Ольга Чехова стала единственной в российской истории кинозвездой, поднявшейся — пусть по ступенькам Третьего рейха — до мирового уровня. Если брать отечественное звуковое кино — равных ей просто не было и нет. Добавьте сюда, что она является одной из самых результативных разведчиц ХХ века, внесшей огромный вклад в победу над фашизмом. Владимир Богомолов, широко известный по экранизации своего романа «В августе 44-го…», служивший с 1943 года сначала во фронтовой разведке, а затем в ГУКР Смерш и ГРУ, приводит выдержку из статьи «Орден Ольге Чеховой», опубликованной в издававшейся французскими оккупационными властями берлинской газете «Der Kurier» от 14 ноября 1945 года: «Годами она вела свою опасную игру, не будучи раскрытой гестапо. Только в самые последние дни, когда Красная Армия уже воевала в предместьях Берлина, шофер был арестован, а ей самой чудом удалось избежать ареста гестапо».

Правда, эту версию ставит под сомнение кинокритик Марк Аронович Кушнирович. В своей недавно вышедшей в серии «ЖЗЛ» книге об Ольге Чеховой, представляющей собой откровенный пересказ её мемуаров «Мои часы идут иначе», сдобренный сюжетами фильмов, в которых снималась Ольга Константиновна, автор в каждой главе экзальтированно восклицает, что у него нет никаких документальных подтверждений её «шпионской деятельности». Он даже приводит справку СВР о том, что Ольга Чехова не проходила по этому ведомству. А о Сталине ни слова. То есть весь этот опус — мимо. Не по Сеньке шапка.

А ведь тот факт, что Ольга Чехова родилась на Кавказе в семье немецкого инженера-железнодорожника, получившего потомственное российское дворянство, должен был навести на определенные размышления — ведь там же родились и Сталин, и Берия. Кстати, любимым писателем Сталина был Антон Павлович Чехов. Ольга Константиновна была одаренной актрисой, ученицей Станиславского и женой талантливого русского актёра Михаила Чехова, с которым она, впрочем, рассталась еще в 1917 году в Москве. В 1920 году она уезжает в Германию, якобы «для получения образования в области кинематографии», где довольно быстро добивается успеха. Высокая, стройная, со светлыми волосами, надменным лицом и голубыми глазами, она умела покорять и очаровывать людей. Да, она была красива и смотрелась на экране великолепно. Чехова — это слава, обольстительная красота, баснословные гонорары. Она легко соединяет на экране культуру манекенщиц и аристократок, став как бы частью «немецкой мечты». К тому же к концу 30-х годов она начинает воплощать в своих фильмах и подлинно драматические образы. Например, в фильме «Ангелика» (1940) мы видим её в роли супруги талантливого художника, попавшего в сети изворотливых банкиров и вынужденного свести счёты с жизнью. Ради спасения доброго имени мужа Ангелика жертвует всем — свободой, положением в обществе, карьерой и семьей, демонстрируя высочайшие проявления духа невзирая на обстоятельства, неумолимо складывающиеся против неё, и в итоге побеждает.

Как оказалось, подобные перевоплощения удавались Ольге Чеховой не только на сценических подмостках. Вот что пишет о ней Павел Анатольевич Судоплатов: «Известная актриса Ольга Чехова, бывшая жена племянника знаменитого писателя, была близка к Герингу и через родню в Закавказье связана с Берией. Она поддерживала регулярные контакты с НКВД». Другая легендарная разведчица, полковник Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина, после войны по заданию Берии встречалась с Ольгой Чеховой в Германии. В книге «Под псевдонимом Ирина: записки разведчицы» (1997) она пишет: «Сегодня ясно одно: “Королева нацистского рейха” Ольга Чехова была среди тех, кто мужественно боролся с фашизмом на незримом фронте».

Пауль Карель (Paul Carell, настоящее имя Paul Karl Schmidt, пресс-атташе Иоахима фон Риббентропа и переводчик Гитлера), говоря об осведомленности Сталина, в 1964 году утверждал, что «сверхсекретная информация исходила непосредственно от Главного командования Вермахта и из Ставки самого фюрера. Отсюда можно сделать вывод, что источник находился в ближайшем окружении Гитлера». Например, 15 апреля 1943 года Гитлер подписал Боевой приказ № 6 о начале операции «Цитадель». Первая дата наступления на Курской дуге была определена как 5 мая. Затем она несколько раз менялась. И обо всех этих изменениях сразу же становилось известно Сталину. Наконец, 1 июля 1943 года в ставке фюрера были собраны военачальники, которым Гитлер сообщил, что начало наступления под Курском — через четыре дня, рассчитывая на внезапность. Но эти данные в тот же вечер были переданы в Москву. Это мог сделать только человек, который присутствовал на этом совещании…

Внешняя разведка НКВД — НКГБ такими источниками не располагала, поскольку гауптштурмфюрер СС Вилли Леман (агент А-201, он же «Брайтенбах») был арестован гестапо еще в декабре 1942 года и сразу же расстрелян. Не было таких источников и у Разведуправления Генштаба РККА (с 1942 года — ГРУ) по той простой причине, что все кадры военной разведки состояли из евреев. Соответственно доступ в высшую элиту Третьего рейха был им закрыт. Например, группа Леопольда Треппера, польского еврея, позднее ставшая известной как «Красная капелла», была задумана начальником Разведуправления Яном Берзиным как экспортно-импортная фирма со штаб-квартирой в Брюсселе. Когда Треппер принес ему список своих будущих сотрудников, от одного взгляда на сей документ того чуть удар не хватил: Лео Гросфогель, Гилель Кац, Альфред Корбен, Гари Робензон… В дальнейшем к ним присоединились направленные из Москвы радист Михаил Макаров (уругвайский гражданин Карлос Аламо) и разведчик Анатолий Маркович Гуревич (Винсент Сьерра, он же «Кент»). Иногда как на Штирлица указывают на Яна (Янкеля Пинхусовича) Черняка, сына чешского еврея и венгерки. Черняк периодически бывал в Германии в 1936–1939 годах, создав там разведывательную сеть «Крона». В ней было свыше 20 агентов, работой которых Черняк руководил из-за рубежа через связных. Конкретно о них ничего не известно, за исключением того, что одним из них была немецкая киноактриса, танцовщица и певица венгерского происхождения Марика Рёкк. Занималась «Крона» в основном научно-технической разведкой.

В Швейцарии действовала разведывательная резидентура ГРУ «Дора», руководителем которой был венгерский еврей Шандор Радо, а групповодом — польская еврейка Рашель Дюбендорфер (оперативный псевдоним «Сиси»). За радиосвязь отвечала немецкая еврейка Урсула Кучински, более известная как Рут Вернер. Информацию они получали от сына чиновника баварского лесного ведомства еврейского происхождения Рудольфа Рёсслера (оперативный псевдоним «Люци»), который еще в 1934 году был вынужден эмигрировать в Швейцарию. У Рёсслера были ценные источники в рейхе. Считается, что перед своей смертью 11 декабря 1958 года он назвал их подлинные имена сотрудникам ГРУ — но военная разведка эту информацию не комментирует. Однако позднее стало известно, что ключевую роль в передаче информации из Швейцарии играл двойной агент, англичанин Александер Фут, который получал эти сведения из МИ-6 и затем передавал их Рёсслеру и Радо. Последний докладывал эти данные в Москву, помечая их псевдонимом «Вертер». Таким образом, и в этом случае нет основания предполагать наличие прямых источников в высших кругах Третьего рейха.

Но кто же тогда мог быть теми источниками, о которых говорит Карель? Арсен Мартиросян пишет: «Выдающаяся разведчица-нелегал, действовавшая под псевдонимом “Мерлин”, она же Ольга Константиновна Чехова, работала на советскую разведку с 1922 по 1945 год. О масштабах ее разведывательной деятельности, объемах и особенно об уровне и качестве направляющейся ею в Москву бесценной информации наглядно свидетельствуют следующие факты. Во-первых, связь между О.К. Чеховой и Москвой поддерживали сразу три радистки в Берлине и его окрестностях. Случай беспрецедентный в мировой разведывательной практике того времени… Радистки О.К. Чеховой даже и не знали, чью информацию они передают. Постоянное наличие в распоряжении Чеховой трех независимых друг от друга каналов радиосвязи неудивительно, ибо, во-первых, первоисточниками стратегически важной информации у нее были сами главари Третьего рейха — Гитлер, Геринг, Гесс, Геббельс, Кейтель, Шпеер и прочие, а также их жены и любовницы, с которыми она поддерживала тесные дружеские связи (например, дружбу с той же Евой Браун Ольга Чехова завела по указанию Москвы еще тогда, когда Гитлер только рассматривал ее кандидатуру на роль постоянной любовницы — в начале 30-х гг.). Гитлер, что называется, души не чаял в Ольге Чеховой и, присвоив ей специально для нее же учрежденное звание Государственной артистки Третьего рейха, приглашал ее на самые престижные мероприятия, во время которых демонстративно оказывал ей знаки высшего внимания (например, неизменно усаживал ее рядом с собой). Естественно, что Сталин едва ли не повседневно достоверно знал, что делает и что думает Гитлер, а заодно и его окружение. А в поток этой информации, в-третьих, органически вплеталась также бесценная информация от субагентов лично Ольги Константиновны — старших офицеров вермахта: Альбрехта фон Квиригейма (штаб ОКВ), Вернера фон Хефтена и Эберхарда Финка (штаб ОКХ)».

Кроме того, не случайно возникли слухи о том, что Ольга Чехова была двойным агентом — примерно так же, как в отношении Рихарда Зорге и Кима Филби, поскольку оба имели отношение к спецслужбам своих стран. Имела отношение и Ольга Чехова — к личной разведке Гитлера. Фюрер никогда не передавал своих агентов влияния в Главное Управление имперской безопасности (РСХА), поскольку был мистиком и доверял прежде всего своему внутреннему голосу, что роднило его с тибетскими ламами. И не зря — пережив за свою жизнь более 59 серьёзных покушений, фюрер однажды сказал: «Я уходил от смерти несколько раз, но отнюдь не случайно, внутренний голос предупреждал меня, и я тут же принимал меры». Джеймс Хэрби Бреннан, автор книги «Оккультный рейх», полагает, что фюрер, подобно шаманам, входил в особое экстатическое состояние, позволявшее ему видеть будущее и управлять людьми. Своими выступлениями он буквально доводил женщин до экстаза. Молодые девушки бросались под его автомобиль, кадры кинохроники запечатлели экстаз обезумевших женщин, рвущихся к протянутой руке фюрера. Каждой из них фюрер внушал, что считает её красивой, восхищается и боготворит её. Но стоило некоторым из них достичь заветной цели — интимной близости с фюрером, как жизнь их превращалась в настоящий ад…

В начале 30-х годов всё возрастающей популярностью пользовалась немецкая киноактриса Рената Мюллер. Её также называли идеалом арийской женщины и достойной заменой перебравшейся в Голливуд Марлен Дитрих. Достоверно известно, что министр пропаганды Йозеф Геббельс стремился женить на ней фюрера, и она была даже обручена с Гитлером. Её полет из окна собственного дома состоялся через несколько дней после этого. Актриса Сибилла Шмитц, близкая подруга Ренаты, обнаружившая её без сознания и с разбитой головой на террасе ее дома в берлинском районе Далем, утверждала, что непосредственно перед этим на виллу Ренаты Мюллер вошли агенты гестапо…

Восемь наиболее известных женщин Гитлера, все весьма схожей внешности, имевшие интимную связь с фюрером, либо покончили с собой, либо совершали попытки суицида. Мария «Митци» Райтер пыталась повеситься в 1928 году. Племянница фюрера Гели Раубаль застрелилась из его пистолета в 1931 году. Ева Браун перед своим самоубийством в 1945 году дважды пыталась покончить с собой в 1932 и 1935 годах. Фрау Инга Лей, бывшая актриса и жена рейхсляйтера Роберта Лея, покончила с собой 29 декабря 1942 года. Сюзи Липтауэр повесилась после ночи, проведённой с Гитлером. Не исключено, что покончила с собой и Рената Мюллер. Леди Юнити Валькирия Митфорд, дочь лорда Ридсдейла, пустила себе две пули в голову в 1939 году, была перевезена в Англию и умерла там от отека мозга, а Зигрид фон Лафферт пыталась повеситься. Одной из первых любовниц Гитлера — медсестре Грете Шмидт — ревнивый муж перерезал горло. Судя по тому, что Ольга Чехова осталась жива, до любовной связи с фюрером дело все же не дошло. Во всяком случае, в своем дневнике она пишет: «Сообщения, которые обо мне распространяются, достойны романа. Видимо, получены сведения, что я была близка с Гитлером. Боже мой, я много над этим смеялась. Каким образом и почему ведутся эти интриги? Невероятная и подлая клевета!»

Но женщины интересовали фюрера не только ради любовных утех. Он использовал свое влияние на них для получения секретов противника. Среди его близких друзей была принцесса Стефания фон Гогенлоэ, которая благодаря своей красоте и общительности долгое время была агентом личной разведки фюрера. Она была любовницей эрцгерцога Франца Сальватора, принца Тосканы и зятя императора Франца-Иосифа I. Забеременев от него, Стефания вынуждена была перебраться в Лондон, где в 1914 году вышла замуж за другого представителя известного немецкого рода — Фридриха Франца фон Гогенлоэ-Вальденбург-Шиллингсфюрста. После развода с ним Стефания переехала в Париж, где познакомилась с дипломатом, будущим министром иностранных дел Иоахимом фон Риббентропом, а через него со всем будущим нацистским руководством. Адольф Гитлер обращался к Стефании «дорогая принцесса». Она близко дружила с Герингом и Гиммлером, которые в свою очередь даровали ей титул почетного арийца. Имея связи в высшем английском обществе, Стефания фон Гогенлоэ стала отличным шпионом и пропагандистом «нового порядка» Адольфа Гитлера. Позже, в докладе британской разведки 1938 года, о Стефани говорилось: «Она часто сопровождает фюрера, который ценит её интеллект и добрые советы. Она, пожалуй, является единственной женщиной, которая может повлиять на него».

Однако накануне войны, в связи с рядом шпионских разоблачений, Стефания оказалась в Америке, а её место заняла… Ольга Чехова! Она могла снабжать фюрера дозированной информацией, в том числе и по Англии, которую Москва регулярно получала от «кембриджской пятёрки». К началу войны у фрау Чеховой было постоянное место в ставке фюрера, она участвует в решении военных вопросов. Зная её особые отношения с Гитлером, к ней обращаются военачальники с просьбой оказать содействие при реализации тех или иных планов. Фюрер лично приглашает ее на все важные государственные торжества, причем всегда усаживает её рядом с собой. В книге переводчика Сталина Валентина Бережкова «С дипломатической миссией в Берлине. 1940–1941» рассказывается, что Ольга Чехова присутствовала на пышном правительственном приёме в честь советской делегации, которую возглавлял Вячеслав Михайлович Молотов. Известно также, что к русским она во время приёма даже не приближалась и ни с кем из них не разговаривала, а по окончании мероприятия сразу же уехала на автомобиле в свой особняк на Гросс-Глинике.

Обладая аристократическим манерами, Ольга Чехова быстро заполнила нишу в пропагандистской команде фюрера. Она разъезжает по фронтам, выступает с концертами перед солдатами и офицерами, поднимая боевой дух германской армии. Именно в этот период у нее начался бурный роман с асом люфтваффе капитаном Фердинандом Йепом, кавалером множества наград и человеком весьма храбрым. Чуть больше года длилась эта любовь. В конце 1941 года самолет Йепа был сбит англичанами над Ла-Маншем…

Да, Ольга Чехова была красива — но не настолько, чтобы без чьей-то помощи вытеснить конкуренток и занять место рядом с Евой Браун. Скорее всего, помощь эта исходила от шефа гестапо группенфюрера СС Генриха Мюллера, который, с большой вероятностью, также имел отношение к личной разведке Сталина. В этом смысле показателен следующий эпизод. В начале 1945 года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер подписал приказ об аресте Ольги Чеховой. Но когда эсэсовцы во главе с самим Гиммлером вошли в её дом на Гросс-Глинике, они увидели, что утренний кофе она пьёт вместе с… Адольфом Гитлером. Арест так и не состоялся. Кто мог предупредить Гитлера? Очевидно, только Мартин Борман, на которого и замыкался Генрих Мюллер.

Борман и Мюллер продвигали Ольгу в окружение фюрера. Но информацию она получала не просто так — в Германии бесплатно никто ничего не делает. За планы операции «Цитадель» на Курской дуге в 1943 году пришлось выложить кругленькую сумму. Этим занимался ещё один человек, входящий в личную разведку Сталина — Хайнц Фельфе, который с 1939 года был телохранителем высших чинов НСДАП, а в 1943 году стал сотрудником СД и начальником управления по Швейцарии, контролируя там все финансовые операции немецких спецслужб. С 1951 года Фельфе работал в западногерманской разведке БНД и стал почётным сотрудником госбезопасности Советского Союза.

По заданию Москвы Генрих Мюллер организовал «побег» из гестапо шефа «Красной капеллы» Леопольда Треппера. И хотя Треппер в своих воспоминаниях отрицает связь советской разведки с шефом гестапо, но сам же пишет, что после Победы встретил Хайнца Паннвица в тюрьме на Лубянке. В Москву Паннвиц прибыл вместе с «Кентом» и своей секретаршей, передал радиостанцию и еще 15 чемоданов ценных документов, в том числе полные списки гестаповской агентуры на территории СССР. Вряд ли рядовой сотрудник гестапо мог проделать это без ведома своего шефа — Мюллера. Иначе говоря, арестованный гестапо Гуревич («Кент») использовался Мюллером втёмную для создания канала связи с Москвой в обход проваленной швейцарской резидентуры.

Именно Мюллер воспрепятствовал масштабному использованию в войне против СССР украинских националистов Мельника и Бандеры, которые до конца 1944 года находились в концлагере СС Заксенхаузен. В последние дни войны Мюллер по приказу Гиммлера оставался в рейхсканцелярии, осуществляя оттуда общее руководство полицией. А потом некоторые немецкие офицеры, побывавшие в советском плену, видели его в Москве. Уже давно замечено, что в фильме «Семнадцать мгновений весны», в создании которого принимали участие люди безусловно информированные, все персонажи очень похожи на своих прототипов, за исключением одного — Мюллера. Больше всего на реального Мюллера похож Вячеслав Тихонов, который играет вымышленного Штирлица. При этом при своем очень высоком звании штандартенфюрера СС Штирлиц занимает довольно незначительную должность. Все это заставляет предположить, что Штирлиц — это и есть шеф гестапо Мюллер, а Леонид Броневой — просто отвлекающий манёвр.

Иногда говорят, что советское руководство никогда бы не стало иметь дело с Мюллером, поскольку на руках руководимой им организации, признанной преступной, кровь миллионов людей. Но ведь в случае успеха сепаратных переговоров объединенный Запад с участием Англии, США и Германии мог нанести сокрушительный удар по советским войскам, и близкая Победа обернулась бы поражением и как следствие — гибелью целых народов, населяющих Советский Союз. Здесь на карту был поставлен исход Второй мировой войны. А тот факт, что в фильме Штирлиц нашел поддержку в лице Бормана, как раз и свидетельствует о том, что в действительности Мюллер помог Борману решить поставленную задачу и столкнуть Гиммлера и Геринга между собой и с Гитлером. 20 апреля 1945 года, в день рождения Гитлера, Гиммлер поклялся в абсолютной верности фюреру и объявил, что не покинет столицу, но вскоре после этого и он, и Геринг покинули город. 23 апреля Геринг направил Гитлеру телеграмму, в которой просил разрешения возглавить правительство. С подачи Бормана Гитлер воспринял это как попытку государственного переворота и требование капитуляции. В тот же день по приказу Бормана Геринг был арестован, лишён всех званий и наград. В это же время Гиммлер вёл переговоры с англичанами и американцами через графа Бернадота, главу шведского Красного Креста. Мюллер сообщил об этом Борману и в Москву, в результате чего последовала нота советского правительства и ВВС вынуждено было передать по радио сообщение о попытке Гиммлера договориться со странами Запада. Гитлер был в бешенстве и приказал арестовать изменника. 29 апреля рано утром он продиктовал своей секретарше Траудль Юнге политическое завещание, в котором обличал и Гиммлера, и Геринга как предателей. Гиммлер был снят со всех партийных и государственных должностей и лишён партийного билета. В завещании Гитлер не назвал своего преемника ни на посту фюрера, ни во главе партии. Вместо этого он назначил Геббельса рейхсканцлером, гросс-адмирала Карла Дёница, который находился во Фленсбурге на границе с Данией, — рейхспрезидентом, а Мартина Бормана — министром по делам партии. Утром 1 мая Геббельс прислал на переговоры с советским командованием начальника штаба сухопутных войск Ганса Кребса. По поручению Ставки переговоры на КП 8-й гвардейской армии вели генерал армии Василий Данилович Соколовский и генерал-полковник Василий Иванович Чуйков. Переговоры закончились ничем, Кребс вернулся в рейхсканцелярию и застрелился.

Тем временем бои за рейхстаг продолжались до позднего вечера 1 мая. Советские 3-я ударная и 8-я гвардейская армии охватили центр Берлина широкими клиньями, которые соединились в парке Тиргартен перед Рейхстагом. Однако правительственный квартал на противоположном берегу Шпрее, где находилась рейхсканцелярия, оставался в руках эсэсовцев: немцев из 11-й танковой дивизии СС «Нордланд» и французов из 33-й гренадерской дивизии СС «Шарлемань». На север от правительственного квартала, на другой стороне Унтер-ден-Линден, в районе станции наземки Фридрихштрассе и в районе вокзала Лертер также оставались незанятые советскими войсками островки.

Ночью с 1 на 2 мая дивизия СС «Нордланд» попыталась прорваться из правительственного квартала через Вайдендамский мост по Фридрихштрассе на север. В своей книге «Бункер» (Die Katakombe) 1975 года Уве Банзен на основе интервью очевидцев событий утверждает, что вместе с эсэсовцами решили пробиваться три группы обитателей рейхсканцелярии. Первую группу возглавил бригадефюрер СС Вильгельм Монке, вторую — рейхсляйтер Мартин Борман и третью — начальник личной охраны Гитлера, группенфюрер СС Ганс Раттенхубер. По версии адъютанта Гитлера Отто Гюнше и камердинера Хайнца Линге (их воспоминания «Неизвестный Гитлер» изданы историками Маттиасом Улем и Хенриком Эберле), групп было шесть. Первую действительно возглавлял Монке. В нее входили Гюнше, Вальтер Хевель, представитель гросс-адмирала Дёница в Ставке Гитлера, вице-адмирал Ганс-Эрих Фосс, личные секретарши Гитлера Герда Кристиан и Траудль Юнге, диетврач Гитлера Констанция Манциарли, секретарша Бормана Эльза Крюгер, доктор Эрнст-Гюнтер Шенк и рота эскорта. Вторую группу, в которую входил Борман, возглавил статс-секретарь министерства пропаганды, бригадефюрер СС Вернер Науман — в своем политическом завещании Гитлер определил его на пост министра пропаганды вместо Геббельса, который должен был стать рейхсканцлером. Здесь же были фольксштурмисты и заместитель гауляйтера Берлина (Йозефа Геббельса) Герхард Шах. Третью группу возглавил шофер Гитлера Эрих Кемпка. В нее входили Линге, несколько ординарцев и охранников Гитлера. Четвертую возглавил бригадефюрер СС Альбрехт, пятую — группенфюрер СС Ганс Раттенхубер (в нее входили личные пилоты Гитлера группенфюрер СС Ганс Баур и Георг Бетц) и шестую — руководитель гитлерюгенда, рейхсюгендфюрер Артур Аксман.

Эльза Крюгер, выступившая свидетельницей на Нюрнбергском процессе в 1946 году, показала: «1 мая 1945 года я последний раз видела и говорила с Борманом в бункере рейхсканцелярии… Его последние слова ко мне… были: “И все же, до свидания. Все это уже бессмысленно; я конечно попытаюсь, но мне не уйти”». Собравшись в подвале рейхсканцелярии незадолго до полуночи, группы по очереди через окна и проломы в стенах выбрались на Фоссштрассе, добежали по ней до угла Вильгельмштрассе, обогнули его и спустились внутрь станции метро «Кайзерхоф» (современное название — «Моренштрассе») на Вильгельмплац. Теперь путь к отступлению лежал под землей. Группа Монке прошла по туннелю линии А (сегодня — U2) до станции «Штадт-Митте», а потом по туннелю линии С (сегодня — U6) до станции «Фридрихштрассе». Группа Наумана — Бормана попыталась двигаться тем же маршрутом, но в абсолютной темноте на станции «Штадт-Митте» перепутала поворот и ушла дальше по линии U2 до станции «Хаусфогтайплац», где она выбралась на поверхность через полностью разрушенный выход. Под землей группы перемешались, и в числе выбравшихся на поверхность оказались Баур, Науман, Борман и эсэсовский хирург Людвиг Штумпфеггер, который по просьбе Магды Геббельс отравил шестерых ее детей. Пройдя через площадь Жандарменмаркт и еще одну из улиц, они вышли на Фридрихштрассе, пошли по ней на север, пересекли Унтер-ден-Линден в 750 метрах от Бранденбургских ворот, уже находящихся в руках Красной Армии, прошли мимо вокзала Фридрихштрассе и через 200 метров оказались у Вайдендамского моста через Шпрее. Но они пришли слишком поздно — мост успела проскочить только первая группа Монке, которой удалось уйти довольно далеко на север. Секретарши Юнге, Крюгер и Кристиан сумели выбраться из Берлина и двинулись на Эльбу, Констанция Манциарли вообще исчезла. Однако большинство других были арестованы утром 2 мая в подвале на Шёнхаузераллее.

Когда группа Бормана с опозданием подошла к Вайдендамскому мосту, там уже были советские части. Она попала под сильнейший огонь и была вынуждена отступить. В этот момент подъехал «тигр», забитый ранеными немецкими солдатами, и под его прикрытием группа двинулась через мост. На Нюрнбергском процессе 3 июля 1946 года Эрих Кемпка заявил, что видел, как с той стороны танка, где шел Борман, внезапно блеснуло пламя — возможно, по танку выстрелили из фаустпатрона (по свидетельству маршала Чуйкова, «8-я гвардейская армия, бойцы и командиры, были влюблены в эти фаустпатроны, воровали их друг у друга и с успехом их использовали»). В результате, по словам Кемпки, «Борман дернулся, согнулся и его буквально подкинуло в воздух». Однако Баур на допросе 16 ноября 1962 года показал иное: они все вместе побежали по Цигельштрассе — это первый переулок за мостом направо, перед нынешним зданием Фридрихштадтпаласта — то есть мост они преодолели. «Метров через сто я решил оглянуться и стал искать Бормана. Но мне сказали, что рейхсляйтера Бормана нигде нет. Видимо Борман погиб на Цигельстрассе».

Но на самом деле все обстояло иначе — об этом много лет спустя рассказал Науман, которому удалось благополучно скрыться. По его собственному признанию, в советской оккупационной зоне он был пять раз задержан и даже допрошен — но всякий раз его отпускали. До 1950 года о нем ничего не было слышно. На Нюрнбергском процессе адвокат спросил Кемпку: «Вы говорили, что рядом с Мартином Борманом или впереди него шел еще один господин — а именно, господин Науман из министерства пропаганды?»

— Jawohl, это был бывший статс-секретарь доктор Науман.

— Слышали вы что-нибудь об этом статс-секретаре Наумане позднее?

— Нет, я ничего об этом не слышал…

В 1950 году Науман объявился в Дюссельдорфе. В 1963 году он рассказал следователям (протокол допроса Vs 3/63 (A.G.)), что был руководителем группы, которая пошла на прорыв. Борман якобы спросил его, можно ли и ему с ними, на что получил согласие Наумана. «Я еще сказал ему, что во время прорыва он должен держаться прямо за мной, что и было выполнено». Когда «тигр» взорвался, Науман был оглушен взрывной волной, а когда снова пришел в себя, то увидел Бормана. После этого Науман пошел назад в направлении Вайдендамского моста, и в одной из воронок нашел остатки своей группы — примерно 11 человек, среди них были Борман, Аксман и доктор Штумпфеггер. Таким образом, Науман опроверг показания Кемпки. Он также назвал ложью показания Баура. По словам Наумана, после неудачной попытки прорыва на Вайдендамском мосту они вернулись к вокзалу Фридрихштрассе, по железнодорожным путям миновали Шпрее и через городской виадук двинулись в направлении вокзала Лертер (сейчас на месте Лертера находится вокзал Берлин-Центральный). При этом они прошли вплотную мимо Рейхстага, уже занятого советскими войсками, — он остался слева на другом берегу Шпрее.

Достигнув вокзала Лертер, группа спустилась на Фридрих-Лист-Уфер, пошла в сторону Инвалиденштрассе, под мостом натолкнулась на советских солдат, которые приняли их за фольксштурм и отнеслись к ним довольно мирно. Однако группа разбежалась. «Я не знаю, кто пошел с Борманом, — говорит Науман. — Но я знаю, что господин Борман в тот момент был жив».

11 сентября 1962 года бывший руководитель немецкой молодежи Аксман показал, что он, его адъютант Гюнтер Вельцин, Борман и Штумпфеггер вышли на Инвалиденштрассе. Аксман и Вельцин пошли по ней в сторону Альт-Моабит, однако напоролись там на советские танки и, вернувшись, в лунном свете увидели Бормана и Штумпфеггера лежащими «неподвижно на спине». При этом Аксман не заметил у них «никаких внешних повреждений». Труп Штумпфеггера позже действительно был найден — по некоторым сведениям, при нем была обнаружена расчётная книжка на имя офицера медицинской службы СС Штумпфеггера. В 1945 году его жена Гертруда Штумпфеггер получила извещение, что ее муж похоронен на территории Alpendorf-Gelände, Invalidenstrasse 63 — то есть как раз в том самом месте, о котором говорит Аксман, между вокзалом Лертер и путепроводом Инвалиденштрассе. Интересно, что это буквально в 400 метрах от Музея естественной истории и отеля «У новых ворот» — того самого места, где в фильме «Семнадцать мгновений весны» Борман встречается со Штирлицем. Видимо, Юлиану Семёнову были хорошо известны все эти детали.

Во всяком случае, эти сведения насторожили прокуратуру Франкфурта — ведь если удалось уйти Науману, то почему бы этого не сделать и Борману? Был выдан ордер на арест Бормана по подозрению «в покушении на массовое убийство немецкого народа». Вскоре появились свидетельства, что Борман находится в Латинской Америке. Известный «охотник за нацистами», директор Центра еврейской документации в Линце (Австрия) Симон Визенталь заявил в 1964 году журналу Spiegel: «В том, что Борман жив, больше никто не сомневается». Тем более что раскопки предполагаемого места захоронения на территории выставочного комплекса у вокзала Лертер, проведенные 20–21 июля 1965 года, ничего не дали.

И вот 7 декабря 1972 года, как раз в разгар съемок фильма «Семнадцать мгновений весны», в ходе строительных работ примерно в том же самом месте, что и ранее, были найдены человеческие останки, в челюстях которых обнаружены стеклянные осколки. Принадлежность останков Борману была окончательно доказана в 1998 году, после проведённой по заказу немецкого правительства экспертизы ДНК, после чего останки были сожжены и развеяны над Балтийским морем 16 августа 1999 года.

Вот только одна загвоздка — останки Бормана были покрыты характерной красной глиной, встречающейся исключительно в Южной Америке…

Ольга Чехова с 1950 года жила в Мюнхене и в 1965 году основала фирму «Косметика Ольги Чеховой». В кино она активно продвигала свою внучку Веру Чехову, которая стала известной немецкой киноактрисой и отметилась бурным романом с Элвисом Пресли в 1959 году. Впоследствии Вера рассказывала, что бабушка, прожившая в Германии почти шестьдесят лет, но сохранившая при этом акцент и дома говорившая по-русски, не хотела, чтобы Верочка ехала в Москву на съемки фильма об Антоне Павловиче Чехове, и отговаривала её от этой поездки. После 1953 года Ольга Константиновна вообще до болезненности боялась России и никогда не вспоминала о том, что делала в годы войны. Оно и понятно — после расправы над Берией, Абакумовым и другими ее «кураторами» и «разоблачения» самого Сталина на ХХ съезде чего еще было ожидать от кукурузников? Так же, кстати, поступят в России и в 1991 году с Эрихом Хонеккером, Маркусом Вольфом и всеми лучшими топ-агентами разведки ГДР — среди них Габриэла Гаст, занимавшая пост в руководстве западногерманской разведки БНД, и Райнер Рупп (оперативный псевдоним «Топаз»), занимавший высокий пост в штаб-квартире НАТО. Они десятилетиями снабжали Кремль уникальной информацией, а их просто сдали и пальцем не пошевелили в их защиту.

9 марта 1980 года, чувствуя, что наступают ее последние минуты, Ольга Константиновна позвала внучку и попросила принести бокал шампанского, который оказался последним в ее жизни. Она выпила его и, сумев произнести: «Жизнь прекрасна», отошла в другой мир. Точно так же за 76 лет до этого поступил её знаменитый дядя Антон Павлович Чехов. Он тоже попросил жену Ольгу Леонардовну поднести бокал шампанского и, выпив его, скончался в немецком городке Баденвейлер.

Разведка высоких энергий

Generals gathered in their masses

Just like witches at black masses…

Evil minds that plot destruction

Sorcerers of death’s construction…

Генералы собрались все вместе

Точно ведьмы к чёрной мессе…

Злые гении разрухи

К красной кнопке тянут руки…

Black Sabbath, Pigs War («Свиньи войны»), из альбома Paranoid, 1970

В 1938 году немецкие ученые Отто Ган (правильно Хан от нем. Hahn — петух) и Фриц Штрассман доказали, что ядро урана при бомбардировке нейтронами распадается на более легкие элементы. Ган и Штрассман были химиками, и эту работу они начали вместе с физиком Лизой Мейтнер. Но Лиза была еврейкой, и в июле 1938 года Ган помог ей перебраться в Швецию. После обнаружения деления урана Ган сразу же проинформировал Мейтнер, и она вместе со своим племянником Отто Фришем, который как раз приехал к ней на Рождество из Копенгагена, дала физическое объяснение полученных Ганом и Штрассманом результатов, рассчитав при этом высвобождающуюся в процессе деления ядра энергию. После этого Фриш отправился в Англию, и в июне 1939 года они вместе с Рудольфом Пайерлсом (тоже евреем, который родился в Берлине, но остался в Англии после прихода Гитлера к власти) в Бирмингемском университете дали первую оценку критической массы урана-235 для атомной бомбы, которая оказалась не столь велика, как считалось ранее. 21 марта 1940 года Фриш и Пайерлс направили меморандум «О создании “супербомбы”, основанной на ядерной цепной реакции в уране» председателю Комитета по противовоздушной обороне Генри Тизарду. В меморандуме утверждалось, что для создания атомной бомбы потребуются не тонны, а всего лишь 5—10 кг обогащенного урана, и что при наличии необходимого финансирования и объема урановой руды сроки ее создания могут составить около двух лет. В апреле 1940 года была создана рабочая группа «Мауд Комитти» (M.A.U.D. означает «Military Application of Uranium Detonation»»), которую возглавил Джордж Томсон. В группу вошел и немецкий физик Клаус Фукс, член Компартии Германии, который бежал из Германии в 1933 году. Научно-исследовательские работы группы завершились созданием организации «Тьюб Эллойс», которой была поручена практическая разработка первой в мире атомной бомбы. Все работы были строго засекречены, но в феврале 1941 года англичане ознакомили с меморандумом и своих заокеанских коллег, которые на тот момент не располагали подобными результатами. В начале 1942 года английская фирма «Метрополитен-Виккерс» начала разработку промышленного оборудования для разделения изотопов урана методом газовой диффузии, а в 1943 году в Манчестере был построен опытный завод, на котором были получены 200-фунтовые бруски металлического урана. 19 августа 1943 года на встрече в Квебеке Черчилль и Рузвельт договорились о совместной разработке ядерного оружия. В результате достигнутого соглашения «Тьюб Эллойс» поглощался американским Урановым комитетом (S-1 Uranium Committee), и с 17 сентября 1943 года новая структура именовалась «Манхэттенский проект» (Manhattan Project). Эта организация, о существовании которой не знал даже американский конгресс, располагала неограниченным финансированием и самыми широкими полномочиями. Во главе ее стояли американский физик Роберт Оппенгеймер — выходец из еврейской семьи, эмигрировавшей в США из Германии, и генерал Лесли Гровс. Для работы в рамках проекта из Англии были вывезены многие участники «Мауд Комитти», в том числе Пайерлс, Фриш и Фукс.

Обращает на себя внимание, что все эти разработки велись в обход Советского Союза, который в качестве союзника США и Великобритании нес на себе основную тяжесть войны с фашизмом. Англосаксы уже тогда, видимо, думали не о мире и справедливости, а о мировом господстве. Но, в отличие от политиков, чиновников и военных, многие ученые прекрасно понимали, какую угрозу для человечества несет монополия ядерной дубинки. В августе 1941 года Клаус Фукс инициативно вышел на связь с секретарём советского военного атташе в Англии Семёном Давидовичем Кремером, который был сотрудником Разведывательного управления РККА. Фукса с Кремером познакомил Юрген Кучински, старший брат Урсулы Кучински (Рут Вернер, «Соня»), один из руководителей Компартии Германии, также находившийся в Англии в эмиграции. 10 августа Кремер направил в Центр радиограмму, в которой сообщал об учёном, готовом предоставлять данные о ведущихся в Великобритании разработках ядерного оружия. Историк военной разведки Владимир Лота отмечает, что Кремер провёл четыре встречи с Фуксом и получил от него данные, благодаря которым было выявлено отставание СССР и США от Англии в создании атомной бомбы.

Почти в то же самое время в атомную гонку включилась и внешняя разведка НКВД. Сотрудник лондонской резидентуры Владимир Барковский (оперативный псевдоним «Дэн») отправил в Москву двумя частями — 25 сентября и 3 октября 1941 года — секретный доклад «Мауд Комитти» премьер-министру Черчиллю, который был рассмотрен на заседании британского комитета 16 сентября 1941 года. В докладе объемом 60 страниц речь шла о создании в течение двух лет нового оружия чудовищной мощности на основе ядерной энергии, высвобождающейся в результате цепной реакции деления тяжёлых ядер урана, а также содержались сведения о конструкции атомной бомбы и способах производства урана-235, о привлечении к этой работе британских научных и промышленных центров. Доклад был получен от агента «Гомер», которым был член «кембриджской пятерки» Дональд Маклейн, высокопоставленный сотрудник Форин Оффис и куратор совместного англо-американского комитета по ядерным исследованиям. В марте 1942 года Берия доложил Сталину о реальности ведущихся в Англии разработок в области создания ядерного оружия, предложив ознакомить видных ученых с материалами разведки. После того как ученые подтвердили выводы разведчиков, 28 сентября 1942 года Сталин утвердил историческое распоряжение ГКО № 2352сс «Об организации работ по урану», в котором Академии наук СССР предписывалось возобновить прерванные войной исследования в области ядерной физики и представить до 1 апреля 1943 года доклад «о возможности создания урановой бомбы». 12 апреля 1943 года вице-президент Академии наук СССР Александр Александрович Байков подписал секретное постановление № 121 о создании лаборатории № 2, основной задачей которой являлось создание ядерного оружия.

Распоряжением по Академии наук СССР № 122 от 10 марта 1943 года начальником лаборатории был назначен Игорь Васильевич Курчатов. Куратором же со стороны правительства назначался заместитель Председателя СНК СССР, нарком химической промышленности Михаил Георгиевич Первухин. Однако вскоре стало ясно, что для решения поставленных задач потребуются координация деятельности научно-технической разведки, создание минерально-сырьевой базы урановых руд, строительство промышленных объектов в отдаленных регионах. В условиях военного времени такими возможностями располагал только Лаврентий Павлович Берия — член Государственного Комитета Обороны и народный комиссар внутренних дел, который постепенно начинает забирать руководство проектом в свои руки. Распоряжением ГКО № 3937сс от 16 августа 1943 года перед Наркоматом цветной металлургии и Комитетом по делам геологии была поставлена задача получения в СССР в 1944 году не менее 100 тонн урана. Для этого во Всесоюзном институте минерального сырья (ВИМС) создавался специальный сектор № 6 по урану, научным руководителем которого стал основоположник советской урановой геологии, академик Дмитрий Иванович Щербаков. В феврале 1944 года в кабинете Берии на Лубянке состоялось первое совместное совещание руководителей военной разведки ГРУ и внешней разведки НКГБ СССР по атомной тематике, на котором присутствовали начальник ГРУ генерал-лейтенант Иван Иванович Ильичев, начальник 1-го Управления (внешняя разведка) НКГБ СССР комиссар ГБ 3-го ранга Павел Михайлович Фитин, начальник 3-го (транспортного) Управления НКГБ СССР комиссар ГБ 3-го ранга Соломон Рафаилович Мильштейн и разработчик агентурной операции «Энормоз» по проникновению в американские атомные секреты, начальник 3-го отдела (Англия, США и научно-техническая разведка) 1-го Управления НКГБ СССР комиссар ГБ Гайк Бадалович Овакимян.

16 мая 1944 года Сталин переводит Берию из «рядового» члена ГКО в ранг заместителя председателя, курирующего в числе других проблем и Атомный проект. Таким образом, с мая 1944 года все научные, производственные, социально-бытовые и другие вопросы, связанные с созданием атомной бомбы, решались с санкции и при участии Берии. С этого момента деятельность всех участников Атомного проекта стала приобретать более чёткий и организованный характер. С первых же дней Берия ввёл жёсткий принцип: каждый работник занимается только своим делом. Выполнение служебных обязанностей каждым сотрудником, начиная с академика Курчатова, бралось под постоянный контроль.

Так родился Атомный проект — вершина советского могущества, результат коллективного созидания разведчиков, ученых, геологов, металлургов, химиков, строителей и всего советского народа. Все наши нынешние притязания и амбиции не стоили бы и ломаного гроша, если бы у нас не было ядерного оружия — это единственный весомый аргумент и гарант мира, позволяющий россиянам уверенно смотреть в будущее. Но даже сегодня «благодарные» потомки стыдливо замалчивают имя того, благодаря кому в конечном итоге и состоялась русская цивилизация — имя Лаврентия Павловича Берии.

Курчатов, оценив преимущество нового руководства, срочно направил Берия доклад «О неудовлетворительном состоянии работ по проблеме», где поставил вопрос о кардинальном увеличении производство урана. Берия, тщательно изучив проблему, вынес её на рассмотрение ГКО, который 8 декабря 1944 года принял постановление № 7102сс/ов «О мероприятиях по обеспечению развития добычи и переработки урановых руд». Поиски, разведка, добыча и переработка урановых руд отныне передавались в ведение НКВД СССР под личную ответственность заместителя наркома, комиссара ГБ 3-го ранга Авраамия Павловича Завенягина. Для этого было развёрнуто 9-е Управление НКВД. Разработка урановых месторождений началась в горах Карамазар — старинном горнорудном районе на южных отрогах Кураминского хребта в Северном Таджикистане. Работавшие на месторождениях Табошар, Уйгур-Сай, Майли-Су, Тюя-Муюн и Адрасман геологоразведочные партии Наркомцветмета передавались в НКВД СССР. Переработка урановой руды осуществлялась на Табошарском заводе «В» Главредмета. Все геологические организации обязывались приступить к поискам радиоактивных руд. В геологических управлениях различных министерств и ведомств были созданы специальные группы, отряды и партии, которые начали прежде всего массовую ревизию коллекций горных пород, руд и керна буровых скважин и массовый промер радиоактивности образцов пород и руд, отобранных на действующих рудниках, разведуемых месторождениях и при проведении геологоразведочных работ различного назначения. И все же поставленная на 1944 год задача получить не менее 100 тонн урана выполнена не была — лишь в декабре 1944 года в Москве в институте «Гиредмет» в лаборатории Зинаиды Васильевны Ершовой был получен первый в СССР металлический уран.

Сбором данных об американском Манхэттенском проекте в ходе агентурной операции «Энормоз» руководил заместитель резидента НКВД СССР в Нью-Йорке, в то время майор ГБ Леонид Романович Квасников (оперативный псевдоним «Антон»). Важнейшими его источниками, в том числе в ядерном центре в Лос-Аламосе, были физики Клаус Фукс («Чарльз»), Тед Холл («Млад», «Персей»), Мортон Собелл («Коно») и механик Дэвид Грингласс («Калибр»). Двое последних входили в группу Юлиуса Розенберга «Волонтёры», которая насчитывала не менее 18 человек — инженеров американских компаний, занятых в военно-промышленном комплексе США. Детали деятельности этих агентов по-прежнему засекречены, но, в частности, сам Юлиус Розенберг («Либерал», «Антенна») получал секретные чертежи от брата своей жены — Дэвида Грингласса, который работал механиком в ядерном центре в Лос-Аламосе и занимался созданием форм для фокусирующих линз, которые играют важную роль в конструкции бомбы. Он же передал Розенбергу рабочие чертежи бомбы, сброшенной на Нагасаки, и отчёт на 12 страницах о своей работе в Лос-Аламосе.

Со стороны нью-йоркской резидентуры связь с агентами осуществляли Александр Феклисов (оперативный псевдоним «Калистрат») и Анатолий Яцков («Яковлев»), а также граждане США Гарри Голд («Раймонд») и супруги Моррис и Леонтина Коэн («Луис» и «Лесли»). Действовавший в Сан-Франциско под прикрытием должности вице-консула СССР резидент Григорий Маркович Хейфец установил доверительный контакт с научным руководителем Манхэттенского проекта Робертом Оппенгеймером. Большой агентурной сетью среди американских ученых располагал работавший там с 1938 года выпускник Массачусетского технологического института майор ГБ Семён Маркович Семёнов (Таубман) — оперативный псевдоним «Твен». Именно он установил код Манхэттенского проекта и местонахождение его главного научного центра — бывшей колонии для малолетних преступников Лос-Аламос (штат Нью-Мексико). Супруга советского резидента в Нью-Йорке Василия Михайловича Зарубина, майор ГБ Елизавета Юльевна Зарубина, познакомилась с женой Оппенгеймера Кэтрин и через личный контакт с ней стала оказывать необходимое влияние на отцов американской атомной бомбы, среди которых были Энрико Ферми и Лео Силлард.

Первоначально основная часть разведданных передавалась в зашифрованном виде по радио. Однако в 1943 году Федеральное агентство по связи в рамках слежения за эфиром во время войны обнаружило, что из советских консульств в Сан-Франциско и Нью-Йорке ведется несанкционированная радиопередача. Радиоаппаратура была конфискована, и персонал консульств перешел на обычный коммерческий телеграф. Таким образом, собственно перехват передач никакой технической сложности не представлял. Донесения зашифровывались двойным кодом, однако в 1942 году в НКВД по неизвестной причине сделали ошибку и составили книгу одноразовых ключей, в которой встречались повторы, которые наблюдались вплоть до 1948 года, пока Ким Филби не сообщил в Москву, что донесения советской разведки расшифровываются. В июле 1995 года в США по инициативе сенатора Дэниела Патрика Мойнихена Агентство национальной безопасности (АНБ) начало публикацию расшифрованных сообщений из досье «Венона». Всего было опубликовано 49 сообщений за период 1944–1945 годов, относящихся к истории «атомного шпионажа». Упорядоченные по дате они выложены на сайтах АНБ и ЦРУ. Кроме того, в начале 90-х годов СВР предоставила доступ к архивным материалам по данной тематике бывшему сотруднику КГБ Александру Васильеву, который вскоре уехал на Запад, прихватив с собой восемь тетрадей сделанных им выписок — все они в настоящее время доступны в Интернете.

В декабре 2016 года появилась книга доктора исторических наук, директора Дома-музея И.В. Курчатова Раисы Васильевны Кузнецовой «Гений научно-технической разведки» о Герое России полковнике Леониде Романовиче Квасникове, которая содержит полный текст беседы Леонида Романовича и Раисы Васильевны 1993 года. Интервью Квасникова является уникальным в том смысле, что хронологически является первым подробным изложением сути «атомного шпионажа», сделанным одним из его участников. В открытой печати об «атомном шпионаже» впервые рассказал подчиненный Квасникова по нью-йоркской резидентуре, впоследствии также Герой России Александр Семёнович Феклисов в книге «За океаном и на острове. Записки разведчика» (1994). В том же году в США вышла книга воспоминаний генерал-лейтенанта Павла Анатольевича Судоплатова «Special Tasks», переизданная затем в 1996 году в русском переводе в России под названием «Разведка и Кремль: Записки нежелательного свидетеля». В 1997 году увидела свет книга полковника ФСБ Владимира Матвеевича Чикова «Нелегалы. В 2 частях. Часть I. Операция “Enormous”», в которой автор использует впервые рассекреченное архивное дело КГБ СССР № 13676 «Энормоз», в котором собраны материалы под грифами «Совершенно секретно», «Хранить вечно» и «При опасности — сжечь». И, наконец, в 1999 году появляется еще более фундаментальная работа участника атомного шпионажа А.С. Феклисова «Признание разведчика».

Согласно этим источникам, завербованный «Твеном» (Семёном Семёновым) и получивший приглашение в Лос-Аламос 19-летний физик-вундеркинд из Чикаго Тед Холл на первой же встрече в городе Альбукерке в 1944 году передал Лоне Коэн чертежи плутониевой бомбы. Через 12 дней после сборки в Лос-Аламосе первой атомной бомбы «Штучка» (Gadget), работавшей на основе распада плутония-239 и имевшей имплозивную схему подрыва, Центр получил ее описание, причем по двум независимым каналам — от агентов «Чарльз» (Клаус Фукс) и «Млад», он же «Персей» (Тед Холл). Первая шифрограмма поступила в Центр 13 июня, вторая — 4 июля 1945 года. Через пять лет эти шифрограммы были расшифрованы в ходе проекта «Венона» и использованы для ареста Фукса, но уже в Англии, что позволило ему избежать электрического стула. Тед Холл тоже был арестован, но поскольку кроме расшифрованных в ходе «Веноны» шифрограмм на него ничего не было, а проект «Венона» был засекречен и его нельзя было использовать в суде, то американские власти смогли лишь уволить Холла. С 1962 года он проживал в Англии, где работал в Кавендишской лаборатории в Кембридже. После опубликования материалов проекта «Венона» в 1995 году Холл заявил, что он — уже не та личность, но и не стыдится её.

Испытание «Штучки» было проведено 16 июля 1945 года на горе Аламогордо (Нью-Мексико). Вскоре Центр получил подробнейшие документы о характеристиках испытательного взрыва. То же самое устройство имела бомба «Толстяк» (Fat Man), сброшенная 9 августа 1945 года на Нагасаки, и соответственно первая советская атомная бомба РДС-1. 11 августа 1992 года в газете «Красная звезда» было опубликовано интервью с главным конструктором РДС-1 академиком Юлием Борисовичем Харитоном. Он впервые упомянул о том, что немецкий коммунист, физик-теоретик Клаус Фукс, работавший с 1943 года в Лос-Аламосе, в 1945 году передал нашей разведке «достаточно подробную схему и описание американской атомной бомбы». Харитон, в частности, произнёс такие слова: «…наша первая атомная бомба — копия американской». А в статье «Ядерное оружие СССР: пришло из Америки или создано самостоятельно?», опубликованной в газете «Известия» за 8 декабря 1992 года, Юлий Борисович добавляет: «Это был самый быстрый и самый надёжный способ показать, что у нас тоже есть атомное оружие».

20 августа 1945 года, сразу после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, выходит распоряжение ГКО № 9887сс/ов «О специальном комитете [по использованию атомной энергии] при ГКО», председателем которого стал Лаврентий Павлович Берия. Научное руководство было возложено на академика (тогда еще профессора) Игоря Васильевича Курчатова. Комитет получил чрезвычайные полномочия и неограниченное финансирование. Исполнительным органом Спецкомитета стало Первое главное управление (ПГУ). При нём был образован Научно-технический совет (НТС) и Бюро № 2. Рабочим аппаратом Бюро № 2 стал Отдел «С», образованный на базе группы «С» Судоплатова. Туда же из 3-го (англо-американского) отдела внешней разведки были переданы наиболее важные оперативные материалы, в том числе 200 страниц из оперативного дела «Энормоз». Заместителями Судоплатова были назначены полковник Лев Петрович Василевский, который, вернувшись из Мексики, в 1945–1947 годах возглавлял научно-техническую разведку НКГБ — МГБ СССР, и подполковник Яков Петрович Терлецкий, доктор физико-математических наук, который обобщал все материалы разведки и докладывал их на заседаниях НТС. Председателем НТС вначале был нарком боеприпасов, один из первых трижды Героев Социалистического Труда генерал-полковник Борис Львович Ванников, а его заместителем, а затем председателем — академик Курчатов, возглавлявший НТС до конца своей жизни. Кроме них в НТС входили заместители Берия Василий Алексеевич Махнёв и Авраамий Павлович Завенягин, а также академики Абрам Фёдорович Иоффе, Абрам Исаакович Алиханов, Исаак Константинович Кикоин, Виталий Григорьевич Хлопин и Юлий Борисович Харитон.

Как рассказал Квасников, «…когда Яков Петрович докладывал материалы по атомному оружию… они [академики] поднимали руки и говорили: “Просим прислать этот материал”. Поняли? Составлялся список желающих. Они приходили и у меня работали… Терлецкий на Совете докладывал все материалы. Пятьсот шестьдесят материалов — это тысячи, тысячи страниц информации, которые обрабатывались мною, когда я был за границей и оттуда передавал материалы в Центр. А в Центре был создан специальный отдел, которым руководили четыре генерала (Судоплатов, Эйтингон и Амаяк Кобулов, четвертым мог быть или Фитин, или Овакимян. — А. В.) и один полковник (Василевский. — А. В.). Он назывался Отдел «С». Полковник работал по научно-технической разведке, а генералы — все приближенные Берии. Перед отделом стояли задачи: первое — перевести все эти материалы. Для этого существовало переводческое бюро, которое было в Отделе «С». Потом их обрабатывали физики-теоретики — Терлецкий и Рылов. Все эти материалы в конечном итоге проходили через Терлецкого. Он их докладывал на Совете, а все, собравшиеся там, вставали и говорили: “Этот доклад запишите мне!” Они приезжали ко мне на работу, знакомились с материалами и их использовали. “Нет” — сегодня утверждают. А я говорю: “Ну как же тебе не стыдно, ты же у меня сидел, знакомился с материалами, а теперь говоришь, что ты их не использовал!”».

Раиса Васильевна Кузнецова проработала в Курчатовском институте 50 лет, а ее муж — сын Адмирала Флота Советского Союза Николая Герасимовича Кузнецова — был главным инженером этого института. Как мне рассказала сама Раиса Васильевна, в 1983 году Квасников обратился к руководству института с просьбой еще раз побывать в доме Курчатова. «Всё, как когда Игорь Васильевич принимал! — воскликнул он, когда Раиса Васильевна открыла ему дверь и провела в кабинет Курчатова. — Вот и тот же кожаный диванчик, на котором я обычно сидел. А Игорь Васильевич сидел напротив, вон в том кресле». В 1993 году Квасников побывал на торжественном заседании ученого совета Курчатовского института, посвященном 90-летию академика Курчатова. Вечером того же дня он позвонил Раисе Васильевне и сказал, что доклад Харитона и Смирнова смутил его и привел в недоумение… «И пригласил меня с магнитофоном и видеокамерой к нему домой», — рассказывает Раиса Васильевна. В интервью явно сквозит раздражение в отношении академика Харитона. Цитируя слова Харитона «ну что уж там Клаус Фукс, он же этого вообще не мог вам ничего сказать!..», Леонид Романович восклицает: «А вы, Юлий Борисович Харитон, забыли, как знакомились с материалами? И до сих пор используете это дело, благодаря этим материалам подробным! Поняли? А об этом никто не скажет вам теперь. Когда я ездил в Кыштым (на комбинат “Маяк” по производству оружейного плутония. — А. В.), возил с собой одну из работ — специально по плутонию. И спектру нейтронов. И по расширению ТВЭЛов. Это — работа целая! Он что, с ней не знаком? Он же просил, чтобы ему ее дали… Вопрос по литию. Использование лития. Вот он. Записан. Идет под таким-то номером, и есть номер тома, в который собирали, — номер такой-то. Или вот материал — технология производства атомных бомб. Вот технология идет. И по диффузии идет (показывает записи в тетради). Харитон — это руководитель одного из ряда отдельных работ. В этом плане я рассматриваю любого, и академиков. Я со многими встречался и их мнения знаю. И когда говорят: “Это все делал я сам!” — я думаю: “А что вы сами делаете-то?” Я же знаю, откуда вы этот материал получили. Этот материал с фирмы такой-то, а вы его хотите воспроизвести».

Я поинтересовался у Раисы Васильевны, как она пришла к идее спустя столько лет опубликовать эти беседы. «Это связано с моей профессией, — отвечает Раиса Васильевна. — Вернуть из исторической памяти в общественное сознание важнейшую информацию, найти её, сохранить и использовать — это первоочередные задачи музейного работника, историка-архивиста. Одним из основных мотивов при этом является поиск, как мы говорим, источников фондов и коллекций из предметов музейного значения, документальных материалов, поиск людей — исторических деятелей, носителей информации о важнейших событиях, выдающихся личностей. В нашем случае — людей, работавших в Атомном проекте, знавших его научного руководителя — Игоря Васильевича Курчатова. С течением времени эта проблема — получение колоссальной энергии из явления деления атомного ядра — открывает все большие и большие горизонты своего использования. Она всегда была международной. Об этом же говорил и Леонид Романович, подчеркивая, что его интересовал весь мир. Я сама не искала встречи с ним — но мне кажется, что в нем самом к началу 80-х годов созрело желание несколько приоткрыть завесу тайны над деятельностью научно-технической разведки, которую он создавал и в которой работал с 1938 года. И вот это его желание, видимо, и привело его к мысли снова побывать в том доме, в котором он не раз беседовал с научным руководителем Атомного проекта Игорем Васильевичем Курчатовым. Сам Леонид Романович тоже был человек незаурядный — строгий, сдержанный, с высоким чувством гражданственности и патриотизма. Судя по всему, талантливый — начинал учебу в Московском химико-технологическом институте, окончил Московский институт химического машиностроения, затем поступил в аспирантуру, был изобретателем. Вероятно, мог бы стать ученым. Но когда его вызвали в ЦК, где предложили работать в НКВД по линии научно-технической разведки и сказали: “Сейчас и здесь страна нуждается в вас больше всего”, — он сразу почувствовал, что в те годы требовалось Родине. А ведь раньше, когда говорили: “Надо Родине!” — люди понимали. Для поколения, которое создавало страну, созидало на своей земле, защищало её — для наших дедов и отцов понятие Родина было святым. И когда они ходили босиком по родной траве и чувствовали под ногами свою землю, то понимали, что “не нужен им берег турецкий…”. И хотя Квасников впоследствии несколько лет провел в США, носил американскую шляпу, видел заокеанский образ жизни — но не упал же он перед ними на колени и не дал поставить на колени свою Родину, потому что считал, чувствовал, знал и верил, что прекраснее нашей земли нет. В этом с Курчатовым они были схожи. Они защитили страну, когда она была ослаблена войной, оккупацией, разрухой, а на США работал весь Запад и лучшие умы со всего мира. Более того, США засекретили все свои разработки по урановой тематике еще до начала войны, но использовали наши — например, Флёрова и Петржака, которые в 1940 году под руководством Курчатова открыли явление спонтанного деления ядер урана. И если бы американцы по дну Атлантического океана не получили бы сведения об этом открытии — сколько бы лет они шли к нему? А без него невозможно было осуществить атомный проект. Насколько я помню, США ведь реализовывали английский атомный проект. Воспользовавшись всеми этими разработками, они убили население двух японских городов, чтобы показать — русские, смотрите, что с вами будет! Это как? Так что уж извините, но разведка всегда и везде решает поставленные перед ней задачи, своевременно вскрывает возникающие внешние угрозы, помогая обеспечивать необходимый паритет в ядерном противостоянии великих держав с целью торжества добра, мира и справедливости на Земле».

В 1945 году силами НКВД в советской зоне оккупации Германии под руководством Завенягина и Мешика была проведена крупная операция по поиску рудных запасов и уже добытых полуфабрикатов урана. Всего к середине 1946 года было найдено 220 тонн соединений урана в пересчёте на чистый металл. Кроме того, был организован розыск и вывоз в СССР немецких специалистов, среди которых был и Николаус Риль, еще в 1943 году в рамках немецкого Уранового проекта получивший семь тонн металлического урана. В СССР Риль возглавил производство металлического урана на заводе № 12 в Электростали. В последнем квартале 1946 года завод поставлял Лаборатории № 2 почти по 3 тонны металлического урана в неделю. После того как 29 августа 1949 года в Семипалатинске было произведено успешное испытание первой советской атомной бомбы, Берия представил 33 участников Атомного проекта к званию Героя Социалистического Труда, и среди них был Николаус Риль, хотя последний являлся заключенным.

В декабре 1943 года для участия в «Манхэттенском проекте» в Лос-Аламос в составе английской миссии прибыл крупнейший физик-теоретик и советский агент Клаус Фукс. Центр принял решение, что связь с Фуксом должен поддерживать гражданин США Гарри Голд («Раймонд»), передавая полученные материалы Анатолию Яцкову («Яковлев»). При этом Голд один-единственный раз по требованию Квасникова встретился с Гринглассом, входившим в группу Розенберга, который был на связи у Феклисова. Этим было нарушено основное правило разведки — ни в коем случае не допускать, чтобы агент или курьер одной разведгруппы получал контакт и выход на не связанную с ним другую разведывательную сеть. Встреча произошла 3 июня 1945 года на квартире Гринглассов в Альбукерке, куда Голд приехал из Санта-Фе, где накануне встречался с Клаусом Фуксом. А в конце 1947 года Голд был перевербован ФБР, когда его вызывали в большое жюри в Нью-Йорке для дачи показаний в связи с обвинениями, выдвинутыми Элизабет Бентли — вдовой основоположника советской разведывательной сети в США Якова (Джэйкоба) Голоса, которая после смерти мужа добилась встречи с главой ФБР Эдгаром Гувером и в ноябре 1945 года рассказала ему о своей работе на НКВД, назвав всех известных ей агентов.

В 1946 году в рамках проекта «Венона» по расшифровке телеграфных сообщений между советскими консульствами и Москвой Мередит Гарднер смог прочесть сообщение от 1944 года и понял, что речь идёт о ядерном шпионаже. В 1947 году к проекту подключилось ФБР, от которого с Гарднером тесно взаимодействовал офицер контрразведки Роберт Лэмфер. В 1949 году ФБР пришло к выводу, что источником утечки информации по «Манхэттенскому проекту» является Клаус Фукс. Он был арестован 4 февраля 1950 года в Англии и допрашивался Робертом Лэмфером, который убедил его раскрыть личность связного Гарри Голда. 1 марта английский суд приговорил Фукса к максимальному сроку за шпионаж в пользу союзного государства — 14 годам тюрьмы. Голд, арестованный 23 мая 1950 года, после соответствующей обработки в ФБР также выдал всех, кого знал — он дословно пересказал содержание бесед с Фуксом и Гринглассом и то, как он получал от них информацию по атомной бомбе. Грингласс, узнав из газет об аресте Голда, находился в панике и подумывал о самоубийстве. Он оказался трусливым и слабовольным и в первый же день своего ареста дал письменные показания о передаче Голду в Альбукерке секретных материалов и о своих связях с Юлиусом Розенбергом, в группу которого входил и Мортон Собелл, который работал в Вашингтоне в Главном управлении вооружения ВМС США, занимая при этом пост главного радиоинженера компании General Electric. По свидетельству Александра Феклисова, Мортон Собелл (оперативные псевдонимы «Коно», «Реле») передал в Москву 40 научно-исследовательских работ на нескольких тысячах страниц. Только в 1945 году от него было получено две тысячи листов секретной информации. Именно от Собелла поступили первые сведения о создании американцами системы управления ракетами-носителями ядерных боезарядов.

18 августа 1950 года Собелл был похищен в Мексике, где он пытался скрыться вместе с женой, вооруженными людьми и доставлен на границу с США. 23 августа он был арестован. Ему, как и Розенбергам, а также отсутствующему «Яковлеву», было предъявлено обвинение в заговоре с целью шпионажа. Розенберги и Собелл обвинение отвергли, а Голд и Грингласс сознались в обмен на мягкий приговор. Они выступили на судебном процессе, открывшемся в Нью-Йорке 6 марта 1951 года, главными свидетелями обвинения против Розенбергов, которые обвинялись как организаторы заговора: «Вы передали Советам атомную бомбу, и уже одно это предопределило агрессию коммунистов в Корее». При этом американские обвинители умолчали о том, что в начале 1951 года американский генерал Дуглас Макартур, которого называли «духом ядерной войны», не только настаивал на ядерной бомбардировке Китая, армия которого сражалась на стороне Северной Кореи, но и сделал публичное заявление о том, что США готовы пойти на этот шаг. Таким образом, именно наличие на тот момент советской атомной бомбы предотвратило ядерную войну, поскольку президент Трумэн не решился нанести удар первым и отстранил Макартура.

21 мая 1951 года Юлиус и Эйтель Розенберги были приговорены к смертной казни, а Мортон Собелл — к 30 годам тюремного заключения. При этом им был предоставлен выбор — если они признаются и назовут своих сообщников, то наказание тут же будет смягчено. Но даже родительские чувства не заставили их пойти на это. «Всегда помните, что мы невинны, — писала Этель Розенберг сыновьям за два часа до казни, — и не могли пойти против своей совести».

19 июня 1953 года в тюрьме Синг-Синг (штат Нью-Йорк) ровно в 20.00 в сопровождении охраны Юлиус Розенберг вошел в камеру, где находился электрический стул. Он сам сел на него и расстался с жизнью, не проронив ни слова. В 20.06 он был мертв. Через несколько минут в камеру смерти ввели Этель. Она была спокойна. Перед тем как сесть на стул, она протянула руку к сопровождавшей ее надзирательнице, притянула ее к себе и поцеловала в щеку. Видимо, она посылала прощальный поцелуй всем своим родным и друзьям. В 20.16 она была мертва. Газета «Нью-Йорк таймс» писала, что Розенберги приняли смерть с самообладанием и хладнокровием, которое удивило всех присутствующих.

Мортон Собелл отбывал свой 30-летний срок в федеральной тюрьме Алькатрас. Эта самая известная в мире тюрьма строгого режима возвышается на острове в бухте Сан-Франциско в двух километрах от берега. Здесь сидел король преступного мира Аль Капоне. Каждый заключённый содержался в одиночной камере, получал скудную пищу, воду и не имел каких-либо личных вещей. Посещение тюремной библиотеки и возможность писать письма заключённый должен был заслужить трудом и безупречным поведением. Мортон Собелл находился здесь до закрытия тюрьмы Алькатрас в 1963 году, а затем был переведен в федеральную тюрьму Льюисбург, проведя в заключении в общей сложности 17 лет и 9 месяцев. Но и после своего выхода на свободу в 1969 году он продолжал настаивать на своей невиновности. И только в сентябре 2008 года в возрасте 91 года в интервью газете «Нью-Йорк таймс» Мортон Собелл сделал признание, что во время Второй мировой войны передавал военные секреты Советскому Союзу.

Передавал он их через Розенбергов Александру Феклисову, который в октябре 1946 года вернулся в Москву, а в августе 1947 года выехал в Лондон, где до апреля 1950 года выполнял обязанности заместителя главного резидента под прикрытием должности 2-го секретаря посольства СССР в Великобритании. К этому времени Клаус Фукс тоже вернулся из США в Англию и работал в британском ядерном центре Харуэлл. Связь с ним поддерживал лично Феклисов. 13 марта 1948 года Клаус Фукс передает ему документы по созданию супербомбы — то есть водородной бомбы. Как пишет сам Феклисов, в тот день Фукс вручил ему патент Клауса Фукса и Джона фон Неймана на изобретение «классического супера».

С 1955 по 1960 год Феклисов был начальником американского отдела ПГУ (внешняя разведка) КГБ СССР, а в 1960–1964 годах под именем Александр Фомин возглавлял резидентуру КГБ в Вашингтоне и внес существенный вклад в урегулирование Карибского кризиса.

Мы дружим с его дочерью Наталией Александровной Феклисовой-Асатур, которая, кстати, родилась во время пребывания родителей в Нью-Йорке.

— Наталия Александровна, недавно мы с Вами присутствовали в Российском историческом обществе на открытии выставки «Золотые страницы истории разведки», на которой были представлены портреты 29 разведчиков, среди которых и Ваш отец — Александр Семёнович Феклисов. Открывал выставку директор Службы внешней разведки России Сергей Евгеньевич Нарышкин. Таким образом, Ваш отец вошел в число трёх десятков лучших советских разведчиков. Что, по Вашему мнению, привело Александра Семёновича на олимп разведывательного сообщества России?

— О том, что наш отец разведчик, мы с сестрой узнали довольно поздно — когда уже окончили институты и завели собственные семьи. До этого мы считали, что наш отец является сотрудником советской дипломатической службы. И лишь позже мы узнали, что он прожил уникальную жизнь разведчика. Папа отдал этой работе 35 лет, из них 15 лет он провел в долгосрочных командировках: в Нью-Йорке, Лондоне, Праге и Вашингтоне.

— Кстати, одним из тех, кого завербовал Ваш отец во время своей командировки в Нью-Йорк, был Мортон Собелл, главный радиоинженер компании «Дженерал электрик», проходивший по одному делу с супругами Розенберг и получивший 30 лет каторги. Самое удивительное, что Собелл до сих пор жив. Так что та давняя глава истории еще не закрыта.

— В те годы, о которых Вы говорите, атомная разведка еще не была главной задачей в работе отца. От группы Розенберга, в которую входил и Собелл, он получал информацию по новым видам вооружений в самых различных областях. А вот в Лондоне папа уже курировал разведывательную деятельность именно в области ядерного оружия и встречался с Клаусом Фуксом, который передал ему в 1948 году очень важные документы по водородной бомбе. Эти встречи продолжались до марта 1949 года, когда Клаус Фукс перестал выходить на связь и стало известно, что он арестован. Кстати, на допросах, когда Фуксу предъявляли фотографии всех сотрудников советского посольства, он ни разу не указал ни на одну из фотографий Александра Семёновича.

— А в Лондоне в то время находилась вся Ваша семья?

— Да, мы вместе с мамой были рядом с отцом. Я ходила в английский частный детский садик, играла с английскими детьми, а мама работала в советском посольстве. В школу я пошла уже во время следующей командировки отца в Чехословакию. В 1955 году мы вернулись в Москву, а в 1959 году отец сопровождал Хрущёва во время его миссии мира в США. Хрущёв провел там две недели, а отец со своими коллегами обеспечивал его безопасность.

— Это, по-видимому, повлияло на дальнейшую карьеру Александра Семёновича?

— На этот счёт существуют различные версии. Как бы там ни было, в свою третью длительную командировку в Вашингтон в сентябре 1960 года отец поехал уже в качестве резидента советской внешней разведки, где он работал под фамилией Фомин советником советского посольства. В первый же год командировки он обзавелся большим кругом знакомств во всех сферах американского общества, в том числе и среди журналистов. Одним из них стал популярный тележурналист Джон Скали. В лихие дни Карибского кризиса официальные дипломатические каналы перестали работать, поскольку ни посол Анатолий Добрынин, ни наш представитель в ООН Валерьян Зорин не располагали данными по переброске советских ядерных ракет на Кубу. При этом они уверяли американцев, что на Кубу завозится чисто оборонительное вооружение. Американцы, располагавшие данными воздушной разведки, им не верили.

— Как известно, 14 октября 1962 года американский самолёт-разведчик U-2 обнаружил на Кубе советские ракеты Р-12, способные нести ядерные боеголовки. Руководители армии и ВВС США тут же заявили о необходимости нанесения немедленного бомбового удара по пусковым установкам и последующего вторжения на Кубу.

— И вот тогда брат президента Кеннеди — Роберт Кеннеди — поручил своему другу детства Джону Скали встретиться с советским дипломатом Фоминым. На самом деле американцы знали, что Фомин — это резидент советской разведки, и на него даже было заведено дело в ФБР. В 2000 году продюсер и актер Кевин Костнер снял фильм «Тринадцать дней», в котором звучит и фамилия Феклисов: «Его подлинное имя Александр Феклисов, — говорит советник американского президента. — Это супершпион! Главный разведчик КГБ!»

— А как развивались события дальше?

— 22 октября Джон Скали позвонил отцу и пригласил его на ланч в ресторан «Оксидентал» — как потом стало известно, по просьбе Роберта Кеннеди. В тот же день вечером президент Кеннеди выступил по телевидению с объявлением морской блокады Кубы. Ситуация с каждым днем накалялась все больше. 26 октября утром уже отец пригласил Скали в тот же ресторан «Оксидентал» и в ходе разговора, узнав, что готовится массированное вторжение на Кубу, заявил, что в этом случае ответным шагом Хрущёва может стать захват Западного Берлина советскими танками. Это была чистая импровизация отца — никто его не уполномочивал делать такие заявления. Однако Скали был поражен настолько, что тут же прервал встречу и бросился с докладом в Белый дом. В тот же самый день, буквально спустя три часа, Скали вновь вызвал отца на встречу и передал ему для Хрущёва предложения руководства США по урегулированию кризиса: 1) СССР демонтирует и вывозит с Кубы ракетные установки под контролем ООН; 2) США снимают морскую блокаду Кубы; 3) США публично берут на себя обязательство не вторгаться на Кубу. И дополнительное условие — через 6 месяцев американцы убирают свои ракеты «Юпитер», нацеленные на СССР, с территории Турции и Италии. Так по линии КГБ через Александра Семёновича был установлен канал связи Вашингтона с Москвой, который вошел в историю как «канал Скали — Фомин». Был найден компромисс, и ядерной войны удалось избежать.

— В послесловии к новому изданию воспоминаний Вашего отца «Признание разведчика» Вы пишите, что после возвращения в Москву у Александра Семёновича, которому исполнилось всего лишь 50 лет, возникли сложности: места в центральном аппарате разведки ему не нашлось и к очередному званию его не представили. Как Вы это объясняете?

— На мой взгляд, руководство страны и службы решило, что о роли разведчика Феклисова в урегулировании Карибского ракетно-ядерного кризиса можно и нужно умолчать. Все лавры успешного разрешения кризиса присвоили себе наш посол в США Добрынин и министр иностранных дел СССР Громыко. Профессор Акоп Назаретян пишет, что «трудно удержаться от нервной усмешки по поводу того, как в судьбоносный для планеты момент переплелись личные и политические амбиции». Вероятно, присутствовало чувство зависти к отцу из-за его решительных и эффективных действий в момент планетарного кризиса. Добрынин, например, потом написал в своей книге «Сугубо доверительно», что Феклисов, занимая в своей структуре довольно высокий пост, «большую часть работы брал на себя, не перепоручая ее своим подчиненным». Да, у отца не было барских замашек. Он действовал как солдат на поле боя. При этом он прекрасно понимал, что рискует и своей карьерой, и судьбой своей семьи, и все же брал всю ответственность на себя. Многие из его коллег считали, что ему должны были присвоить генеральское звание, и тогда положение семьи могло бы стать совсем иным. Но этого не случилось, и мы по-прежнему жили тихо и скромно. А ведь отец понимал, что сделал огромное дело и для страны, и для всего мира. В США работу канала «Скали — Фомин» оценили сразу: Джону Скали поставили памятник, он был американским послом в ООН, над одним из столиков фешенебельного вашингтонского ресторана «Оксидентал» висит табличка: «В напряженный период Карибского кризиса (октябрь 1962 года) таинственный русский мистер “Х” передал предложение о выводе ракет с Кубы корреспонденту телекомпании “Эй-би-си” Джону Скали. Эта встреча послужила устранению возможной ядерной войны». Вновь хочется сослаться на профессора Акопа Назаретяна: «Эти два человека — Феклисов и Скали — спасли не просто миллионы жизней, а цивилизацию планеты Земля. Это были дни и часы мировой истории, весьма скромно запечатленные в России неблагодарными потомками».

— А как дальше складывалась карьера Александра Семёновича?

— Ему было предложено заняться научно-исследовательской работой в области разведки. Он сумел написать и защитить диссертацию на соискание степени кандидата исторических наук и с 1968 года преподавал в Краснознамённом институте КГБ СССР. Сейчас это Академия внешней разведки. Он занимал должность заместителя начальника института и вышел в отставку в 1974 году, но после этого ещё 12 лет работал консультантом.

— А как Александр Семёнович встретил «перестройку»?

— Встретил он её резко отрицательно. Он ругал Горбачёва, он ругал Ельцина, всегда голосовал за Коммунистическую партию. В нашей семье хранятся мемуары отца, в том числе еще не расшифрованные и не обработанные мною полностью, в которых он прямо пишет об этом.

— Действительно, Александру Семёновичу не откажешь в смелости и прямоте. Он первым рассказал широкой общественности об «атомном шпионаже» и о вкладе советской разведки в создание ядерного оружия в нашей стране. Его первая книга «За океаном и на острове» вышла в 1994 году, то есть ещё до появления воспоминаний Павла Анатольевича Судоплатова. Но, конечно, более подробно и основательно Александр Семёнович пишет обо всем этом, включая работу с Юлиусом Розенбергом и Клаусом Фуксом, в своей главной книге «Признание разведчика», вышедшей в 1999 году и переизданной Вами в 2017 году.

— В 1990-е годы написать правду о Розенбергах отца попросил тогда уже серьезно больной друг и соратник отца Анатолий Антонович Яцков, с которым они вместе работали в Нью-Йорке. Отец выполнил просьбу друга. Отец считал, что смертный приговор Розенбергам — это реванш, месть контрразведки США за дело Клауса Фукса, который передавал СССР во время войны и после нее важнейшие атомные секреты по идейным соображениям. Анатолия Яцкова вместе с семьей удалось вовремя вывести с территории США и доставить на родину. Обо всем этом отец первым подробно рассказал на страницах своей книги «Признание разведчика». При этом он подчеркивает, что даже перед лицом смерти супруги Розенберг остались верны идеалам социализма, своей любви к Советскому Союзу и не выдали никого из советских разведчиков.

— А как восприняли книгу «Признание разведчика» в различных кругах российского общества?

— Тираж в 11 тыс. экземпляров разошелся очень быстро. Интересно, что в этот момент отцу уже исполнилось 85 лет. Однако не всем понравилось, что он написал о своей работе с Юлиусом Розенбергом и Клаусом Фуксом. В «Истории российской внешней разведки» 2006 года в главе про атомную разведку отцу посвящено полстраницы, а событиям, связанным с Карибским кризисом, отведено четыре с половиной строчки. Я была глубоко возмущена и разочарована. Ведь на примере Александра Семёновича, который вышел из простой рабочей семьи и стал резидентом советской разведки в Вашингтоне, вполне можно воспитывать современное поколение молодежи. «Разведка сделала нас людьми», — любил повторять отец.

А вот Мортону Собеллу, которого в свое время завербовал Александр Феклисов и который сидел на одной скамье подсудимых с супругами Розенберг, 11 апреля 2018 года исполнился 101 год. Он был последним живым участником операции «Энормоз» по добыванию американских атомных секретов. Но ни он, ни героически погибшие супруги Розенберг так и не были удостоены советских наград, хотя в 1996 году звание Героя Российской Федерации было присвоено Леониду Квасникову, Анатолию Яцкову, Владимиру Барковскому, Александру Феклисову и супругам Коэн. Но при всем уважении к этим разведчикам, мужественно выполнявшим свой долг, они были всего лишь передаточным звеном. А что касается самого Клауса Фукса, благодаря которому и были сорваны попытки США завладеть монополией на ядерное оружие и подвергнуть Советский Союз атомной бомбардировке, то выйдя на свободу, он вернулся на родину в Восточную Германию. К концу жизни, как вспоминала его жена Грета, он ничего уже не ждал от советских властей. В 1988 году его не стало. И тогда в Советском Союзе началось какое-то движение. По словам Греты Фукс: «Наконец дело с наградой было как-то улажено. Меня спросили, где я её хочу получить… Я ответила, что приму её в посольстве в Берлине. С тех пор я ничего не слышала об этой награде…»

По словам Александра Семёновича Феклисова, он неоднократно обращался к руководству СВР с просьбой опубликовать правду о Юлиусе Розенберге и выступить в его защиту — ведь на момент передачи агентурных сведений СССР и США являлись союзниками, то есть речь могла идти о научно-техническом сотрудничестве. 27 января 1994 года Феклисова принял Примаков и сказал: «Я все же думаю, что нецелесообразно официально признавать, что Юлиус Розенберг был нашим агентом». Последующие обращения к руководству СВР с целью обнародования дела Розенбергов были также отвергнуты.

В 1996 году Александр Семёнович Феклисов прибыл в Нью-Йорк, чтобы дать телевизионное интервью. «Находясь в Нью-Йорке, я не мог не поклониться праху моего наилучшего американского друга и его мужественной жены, — пишет он. — Могила Розенбергов ничем не выделялась на фоне кладбища. В ее изголовье стоит плита, наверху большими черными буквами написано “Розенберг”. У подножия могилы врыты в землю две небольшие плиты. На левой плите надпись: “Этель. Родилась 23 сентября 1915 г. Умерла 19 июня 1953 г.” На правой плите написано: “Юлиус. Родился 12 мая 1918 г. Умер 19 июня 1953 г.” У каждой из этих плит я положил по букету красных и белых гвоздик и трижды поклонился. Перед отлетом в США я взял на своей даче четыре горсти земли и по русскому обычаю рассыпал эту землю на могиле Юлиуса и Этели. Затем я сказал: “Незабвенные Юлиус и Этель, наконец-то мне удалось прийти к вашей могиле и поклониться вашему праху… Простите меня и моих товарищей за то, что мы не сумели спасти ваши жизни. Вы герои, а герои не умирают. Вечная вам добрая память и слава. Мир вашему праху…”»

Лесные былины

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит; <…>

Там ступа с Бабою Ягой

Идёт, бредёт сама собой,

Там царь Кащей над златом чахнет;

Там русский дух… там Русью пахнет!

И там я был, и мёд я пил;

У моря видел дуб зелёный;

Под ним сидел, и кот учёный

Свои мне сказки говорил.

А.С. Пушкин

Ренессанс внешней разведки начался только в 1967 году с приходом на пост председателя КГБ при СМ СССР Юрия Владимировича Андропова. Я хорошо знаю об этом из первых рук, поскольку был прекрасно знаком с его помощником, заместителем начальника Секретариата КГБ при СМ СССР генерал-майором Николаем Владимировичем Губернаторовым. Передо мной экземпляр книги «Команда Андропова», представляющей собой сборник воспоминаний и личных записей ближайших помощников Юрия Владимировича, работавших в его аппарате Председателя КГБ при СМ СССР. На титульном листе надпись: «Юрию Ведяеву — участнику команды Андропова. 17.2.2005. Н. Губернаторов».

Юрий Ведяев — это мой отец. А Николая Владимировича Губернаторова, с которым мы дружили семьями, в Комитете знали все, поскольку он заведовал личной канцелярией Андропова, был постоянно рядом с ним, и все, включая родственников нелегалов, постоянно шли к Губернаторову — в том числе и по личным вопросам. Губернаторов был другом Конона Трофимовича Молодого — знаменитого полковника Лонсдейла. Когда Молодого не стало, Губернаторову нередко звонила Галина Петровна, жена разведчика, которая жила довольно уединенно и постоянно нуждалась в поддержке. Впоследствии вместе с Николаем Владимировичем они опубликовали дневники Молодого под названием «Гордон Лонсдейл: моя профессия — разведчик». Сегодня мы дружим с дочерью Галины Петровны — Елизаветой Кононовной Молодой, с которой часто вспоминаем не только Конона Трофимовича, но и Николая Владимировича Губернаторова.

«Мне повезло, — пишет Николай Владимирович в книге “Команда Андропова”, — и я до сих пор ощущаю радость жизни от того, что, несмотря на тяготы войны, тяжелые ранения и контузии, остался жив и от того, что мне посчастливилось поработать рядом с Юрием Владимировичем, под его непосредственным руководством в КГБ при СМ СССР. … Я [до этого] работал старшим следователем следственного отдела 6-го Управления КГБ и имел негативное мнение о трех бывших Председателях, явно случайно оказавшихся не на своем месте — по протекции Н.С. Хрущева… Начались громкие провалы в разведке. А когда Светлана Аллилуева бежала в США и объявила там о публикации написанных ею мемуаров, в ЦК КПСС решили Семичастного снять…»

О своей первой личной встрече с Андроповым Николай Владимирович рассказывает так: «Когда я вошел в кабинет и сел, Андропов заговорил первым, пристально глядя мне в глаза. Из криминалистики и своей следственной практики я знал, что через глаза собеседника можно воспринимать дополнительную информацию о нем. Именно по глазам мы судим в первую очередь о человеке, когда знакомимся с ним и составляем начальное суждение о его личности. По глазам мы можем узнать очень многое о их владельце — об эмоциональном складе его характера, открытости, национальности, о ментальных характеристиках — таких, как воля, доброта, ласковость, злобность, трусость и т. д. Не думаю, что в тот момент Андропов изучал своим пристальным пронизывающим взглядом мою ментальность, поскольку сказал, что Карпещенко доложил обо мне все с максимальной подробностью.

— К тому же Вы хорошо поработали помощником у А.Н. Малыгина, и он сам мне Вас хвалил.

Неожиданно Андропов спросил меня:

— А Вы на каких фронтах воевали? На Карельском случайно не довелось?

— Нет, — говорю, — я начал воевать на Сталинградском, затем продолжил на 4-м Украинском и закончил войну в составе 1-го Прибалтийского.

— А где было тяжелее всего?

— Пожалуй, особенно тяжело пришлось при форсировании Сиваша в ноябре 1943 года (я тогда плавать не умел) и при штурме Сапун-горы при освобождении Севастополя. Там меня ранило и контузило.

— Вы когда-нибудь работали с письмами? — продолжил Андропов.

— Да, письмами граждан я занимался, когда работал военным прокурором в Главной военной прокуратуре.

— Значит, дело знакомое. Но у нас, в КГБ, есть своя специфика, ее придется осваивать. Главное — это чуткость, доброта, справедливость и как можно меньше необоснованных отказов в ответах. И напротив побольше внимания, сердечности к нашим посетителям в Приемной.

— Ну что же, — резюмировал, улыбаясь, Андропов. — Рад был познакомиться с фронтовиком. Желаю успешной работы в составе нашей команды.

Уходил я от Юрия Владимировича взволнованным и приступил к работе заряженный его положительной энергетикой».

А менять предстояло многое — по-существу требовалась еще одна кадровая революция в органах, назрела реформа всей системы подготовки чекистских кадров. На встрече с Андроповым начальник Первого главного управления (внешняя разведка) генерал-полковник Александр Михайлович Сахаровский докладывал: «К сожалению, внешняя разведка до сих пор не оправилась от чисток и потрясений, имевших место после ареста Берии и его приближенных. Из разведки одних уволили, многих арестовали по необоснованным подозрениям — только за то, что они работали под руководством Берии по атомной проблематике, кризисной ситуации в ГДР. Были арестованы крупные руководители — П.А. Судоплатов, Л.Н. Эйтингон и другие мастера-аналитики в области разведки. У нас нет глубоких аналитиков, способных обобщать, предвидеть и прогнозировать развитие событий. Необходимо сформировать при руководителе Главка специальную аналитическую группу…»

И такая Служба № 1 ПГУ КГБ при СМ СССР вскоре будет создана — её возглавит ныне здравствующий генерал-лейтенант Николай Сергеевич Леонов. А тогда, завершая разговор, Юрий Владимирович сказал: «Считаю, для Вашего Главка надо спроектировать комплекс зданий за городом, вместе с отдельным зданием для НИИ разведывательных проблем. В проекте следует предусмотреть все удобства жизнеобеспечения, а также возведение коттеджей для преподавательского состава».

Так родился легендарный комплекс «Ясенево». Поскольку он расположен за городом, то чаще его называют «Лес», а сотрудников — «лесниками». Именно отсюда и в наше время ежесекундно, ежечасно, не прекращаясь ни днём, ни ночью по всему миру ведется незримая борьба с реальным противником — как легальными, так и нелегальными методами и средствами. Первым заместителем начальника всего этого сложнейшего механизма, а фактически его оперативным директором, начиная с 1966 года — еще до постройки «Ясенево» был генерал-лейтенант Борис Семёнович Иванов. И сегодня личность этого человека, его жизненный путь и профессиональная деятельность скрыты грифами секретности, покрыты туманом тайн и догадок. Невольно окидывая взглядом вторую половину ХХ века, мы видим его на совещаниях с руководителями СССР и на переговорах с президентами иностранных государств, на склонах Анд и в азиатских джунглях, во время дружеских бесед в Гаване и жёстких противостояний в Кабуле, на горячих дебатах в Совете Безопасности ООН и тихих улочках мировых столиц. Знавший его руководитель делегации СССР на Стокгольмской конференции Олег Алексеевич Гриневский писал: «Сам о себе он ничего не рассказывал… Молчал, железный, видно, человек».

Этот «железный человек» во многом повлиял на нашу историю и создавал её, исходя из чекистских традиций и собственных представлений о справедливости и долге. Возможно, будущие поколения будут в чём-то лучше, в чём-то гуманнее. Но они не испытают того груза многолетней борьбы, который постоянно давил на него, когда к руководству советской разведки пришли жёсткие прагматики, прошедшие суровую школу Великой Отечественной войны, чьё профессиональное становление выковывалось в смертельной схватке с лучшими разведывательными службами нацистской Германии.

Мы дружим с внуком Бориса Семёновича — Андреем. От него я узнал, что Борис Семёнович родился 24 июля 1916 года в Петрограде, учился в Ленинградском институте инженеров гражданского воздушного флота (ЛИИГВФ), а в конце 1937 года через райком комсомола был направлен в кадровую комиссию НКВД, где получил предложение связать свою жизнь с госбезопасностью. Окончив Ленинградскую межкраевую школу НКВД, он в 1938 году направляется во вновь созданное Управление НКВД по Вологодской области. 26 ноября 1939 года правительство СССР направило ноту протеста правительству Финляндии и возложило на него ответственность за начало военных действий. Сразу же после этого в Финляндию начали прибывать добровольцы из Швеции, Норвегии, Дании, Венгрии, Эстонии, США и Великобритании, в общей сложности 12 тыс. человек. Началась советско-финляндская война.

Одной из особенностей финской кампании являлось ведение боевых действий по отдельным направлениям и наличие между ними значительных промежутков, достигавших 200 км и более. Важной мерой по прикрытию промежутков между операционными направлениями была активная и непрерывная разведка с целью обнаружения противника, определения его состава, состояния и намерений. Для этого были сформированы сводные отряды НКВД, высылаемые на удаление 35–40 км от частей и подразделений. В задачу этих отрядов, в рядах которых сражался и 23-летний сержант госбезопасности Борис Иванов, входила не только разведка противника, но и разгром его разведывательно-диверсионных групп, уничтожение баз, особенно на направлениях, где войска Красной Армии боевые действия не вели или вели с ограниченными целями.

В первый же день Великой Отечественной войны Вологодская область была объявлена на военном положении. Осенью 1941 года обстановка осложнилась. Часть Вытегорского района (бывший Оштинский район) была оккупирована финскими войсками и возникла угроза прорыва противника в глубь советской территории. Начальник штаба верховного командования сухопутных войск вермахта генерал-полковник Франц Гальдер записал в своем дневнике: «Задачи на будущий (1942 год)… Овладение Вологдой — Горьким. Срок — к концу мая». По мнению верховного главнокомандующего Финляндии фельдмаршала Густава Маннергейма овладение Мурманском, Кандалакшей, Беломорском и Вологдой «имело решающее значение на всем фронте Северной России».

Особое значение противник придавал магистральным развязкам Северной железной дороги, которая питала Ленинградский фронт. При группе армий «Север» была создана абверкоманда-104 (позывной «Марс»). Возглавил её подполковник Гемприх (он же Петергоф). Агентура вербовалась в лагерях военнопленных в Кёнигсберге, Сувалках, Каунасе и Риге. Углубленная индивидуальная подготовка агентов проводилась для их последующей работы в районах Вологды, Рыбинска и Череповца. Но немцы не знали, что с лета 1942 года в абверкоманде работал советский контрразведчик Мелентий Малышев, внедрившийся туда под видом перебежчика. Именно благодаря ему чекистам становилась известной оперативная информация о разведшколе в эстонском городе Валга и забрасываемых в советский тыл диверсантах.

Вообще говоря, чекисты столкнулись в лице абвера с беспрецедентно жестким и коварным противником, подчинявшимся верховному главнокомандованию вермахта. На абвер возлагался не только сбор разведданных, но и дезорганизация тыла, для чего был создан отдел Abwehr-II, которому был подчинен 800-й учебный полк особого назначения «Бранденбург» (Lehrregiment Brandenburg z. b. V. 800), в задачи которого входили диверсии в тылу противника, глубокая разведка, уничтожение коммуникаций, захват стратегических объектов, ликвидация офицерского состава высокого ранга, террор в отношении гражданского населения (в том числе в форме войск противника) для создания панических настроений и усиления хаоса, подрывы ж/д путей, узлов связи, уничтожение складов с амуницией, продовольствием, боеприпасами, добыча «языков» и т. д. С этой целью в «Бранденбург» помимо немцев набирались прошедшие весьма жёсткий физический отбор лица других национальностей. Кроме интенсивной лингвистической подготовки, они осваивали рукопашный бой, работу с картой, взрывное дело, маскировку на местности, тактику боя в одиночку и малыми группами, навыки изготовления фальшивых документов, тактику засад, горную подготовку, трофейное оружие и многое другое. Для них отсутствовали какие-либо правила ведения войны и нормы человеческой морали — допускалось всё, что вело к результату, в том числе применение любых видов оружия, пыток при допросе пленных, захват заложников, убийство женщин и детей и т. д. Например, сразу после нападения на СССР в советском тылу действовало подразделение «20–60», набранное из прибалтов, балтийских немцев, потомков белой эмиграции и прочих элементов, говорящих на русском языке, одетых в форму красноармейцев или сотрудников НКВД.

27 февраля 1942 года в 22 часа вечера с аэродрома в оккупированном Пскове поднялся «Хейнкель-88» и взял курс на восток. На большой высоте самолет пересек линию фронта. Достигнув Бабаевского района Вологодской области, снизился, сделав несколько кругов над чернеющим массивом леса, и повернул на запад. На лесную поляну спустились трое парашютистов. Закопав парашюты, все трое по-волчьи, след в след, зашагали по глубокому снегу в сторону железной дороги…

Начальник вологодского управления НКВД Лев Фёдорович Галкин имел обыкновение работать до 5 утра. Но в этот день хотел уйти пораньше — всё-таки 8 Марта, праздник. Только выключил свет — зазвонил телефон. Начальник транспортного отдела сообщал, что на станции Бабаево при проверке документов задержан диверсант. Вскоре Галкину принесли протоколы его допроса. Лев Фёдорович пригласил к себе начальника КРО (контрразведывательного отдела) Александра Соколова. В результате были пойманы все трое: Алексеенко (псевдоним «Орлов»), Диев («Кресцов») и Лихогруд («Малиновский»). Из них только Алексеенко был признан годным к работе в качестве «двойного агента». Остальные доверия чекистам не внушили, и 25 июня 1942 года по приговору Особого совещания их расстреляли.

С этих событий началась радиоигра «Хозяин», ныне признанная классикой «оперативных игр». Участником этой и ряда других игр стал сотрудник Вологодского управления, будущий руководитель советской разведки Борис Иванов. 8 июля «Орлов» передал в эфир важнейшую дезинформацию: «С 1 по 3 июля через Вологду на Архангельск прошло 68 эшелонов, из них 46–48 с войсками, 13–15 с артиллерией и танками. На Тихвин перебрасываются пехота и танки. За 3 дня прошло 32 эшелона».

— Это значит, что снимать войска с нашего участка фронта для наступления на юге неразумно, — заключил начальник абверкоманды-104 подполковник Гемприх. — Русские концентрируют ударный кулак здесь, — и он обвел на карте круг северо-восточнее Ленинграда. — Немедленно сообщить командованию группы армий «Север» и адмиралу Канарису, чтобы он доложил об этом в ставке фюрера…

Вологодским чекистам удалось достаточно правдоподобно вывести Алексеенко из игры. В июне 1944 года Особым совещанием он был приговорен к 8 годам исправительно-трудовых лагерей. Однако полковник Галкин смог добиться пересмотра приговора: срок наказания Алексеенко снизили до трёх лет. В 1946 году он проживал в Вологде на улице Кирова. О дальнейшей судьбе этого человека ничего не известно.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 сентября 1943 года Лев Фёдорович Галкин и начальник КРО Александр Дмитриевич Соколов «за выполнение задания по обеспечению государственной безопасности в военное время» были награждены орденами Красной Звезды. Борис Семёнович Иванов был награжден медалью «За отвагу», а чуть позже — знаком «Заслуженный работник НКВД».

Продолжением радиоигры «Хозяин» стала операция «Подрывники», проводившаяся в 1943–1944 годах сотрудниками ГУКР Смерш и вологодского управления НКГБ против немецкого разведоргана «Цеппелин» внешней разведки СД Главного управления имперской безопасности (РСХА). О намерениях немцев выбросить на линию железной дороги Вологда — Архангельск значительное количество диверсантов было установлено 20 сентября 1943 года из перехвата шифрованной радиограммы, направленной из района Пскова в Берлин: «Курреку. Относительно северной железнодорожной операции. Планируем в 10-х числах октября провести операцию по саботажу в оперативной зоне “W”. В этой операции будут участвовать 50 диверсантов. Краус». Штурмбаннфюрер СС Куррек в главном штабе «Цеппелина» в Берлине отвечал за подготовку агентов, а штурмбаннфюрер СС Краус являлся начальником главной команды «Цеппелин» на северном участке фронта. Посланная ими передовая группа из пяти человек была захвачена в ночь на 16 октября 1943 года на границе Харовского и Вожегодского районов Вологодской области. Изъятая у них радиостанция была включена в радиоигру, в результате которой на нашу сторону были вызваны и арестованы ещё 17 диверсантов «Цеппелина». Контрразведчики ещё долго вводили в заблуждение и немецкое командование, и его разведслужбы.

Промозглой осенней ночью 1946 года окна Лубянки погасли далеко за полночь, когда дежурному по МГБ СССР поступил звонок из Кремля: «Хозяин отбыл». Но одно окошко мерцало до позднего рассвета. Начальник советской контрразведки 31-летний генерал-майор госбезопасности Евгений Петрович Питовранов, как рассказывает в своей книге «Внешняя разведка. Отдел специальных операций» генерал-майор Александр Викторович Киселёв, взял за правило время от времени приглашать в Москву работников территориальных управлений. Той ночью он принимал группу из Вологды. Прощаясь, он попросил задержаться майора Иванова.

Познакомились они зимой 1941 года в вологодских лесах, которые немцы наводнили своей агентурой. Питовранов в качестве представителя оперативной группы при Главном штабе обороны Москвы специально прибыл на место, чтобы лучше ознакомиться с обстановкой — ведь отсюда до Москвы рукой подать.

— А помните, Борис Семёнович, как за Мурзой гонялись? Хитёр был, прохвост… И документы у него в полном порядке были.

— Помню, как Слепого брали, — продолжил разговор Иванов. — Нескольких ребят тогда положили, а того гада…

— Это который на допросе пальнул в вас? Только вот из чего, — переспросил Питовранов.

— В его протезе болт съёмный был, попросил ослабить — ну и шарахнул. Я-то увернулся… Зато как он потом «молотил» под нашу диктовку! Через него мы душ двадцать на нашу сторону перетянули.

— Ведь неплохо сработали? Есть, что вспомнить! — подытожил генерал.

От воспоминаний постепенно перешли к текущим делам. В заключение разговора майор Иванов принял предложение начальника Второго Главка генерала Питовранова перейти в центральный аппарат госбезопасности и возглавить работу против «главного противника».

В начале 1953 года Иванова переводят в американский отдел внешней разведки и в 1955 году направляют главным резидентом в Нью-Йорк. Обычно таким назначениям предшествовала встреча со Сталиным. Нужно полагать, что именно она и определила основные направления деятельности Бориса Семёновича в последующие годы, независимо от занимаемых им должностей…

В декабре 1959 года он возвращается в Москву и становится начальником американского отдела внешней разведки, однако в 1962 году, накануне Карибского кризиса, срочно вылетает в Нью-Йорк и снова занимает должность главного резидента под прикрытием должности советника официального представителя СССР при ООН. 22 ноября 1963 года в Далласе (штат Техас) прозвучали выстрелы во время проезда по городу кортежа с президентом США Джоном Кеннеди. Первая пуля, выпущенная из снайперской винтовки, попала президенту сзади в шею и вышла через горло, вторая — в затылок. Арестованный по подозрению в убийстве Ли Харви Освальд был застрелен через два дня в полицейском участке жителем Далласа Джеком Руби, который также впоследствии умер в тюрьме.

5 февраля 1964 года резидентура КГБ в Женеве сообщила в Центр об исчезновении Юрия Носенко. Уже 10 февраля западные газеты вышли с сенсационными заголовками «Сотрудник КГБ СССР Юрий Носенко, находившийся в Женеве как эксперт советской делегации на совещании Комитета 18 государств по разоружению, попросил политического убежища в США». Его отец Иван Исидорович Носенко с 1939 года и до последних дней жизни был министром судостроения СССР. Он был похоронен в Кремлевской стене на Красной площади, поэтому его сына знали многие руководители Советского государства. Юрий Носенко, выпускник МГИМО, занимал должность заместителя начальника 7-го отдела Второго Главка КГБ СССР. Он работал с иностранцами, посещавшими СССР. Был среди них и Ли Харви Освальд, бывший морской пехотинец США, который в 1959 году через Хельсинки прибыл в Советский Союз и попросил советское гражданство, которое, однако, не получил. Вместо этого его направили в Минск, где он находился под постоянным наблюдением. Весной 1961 года Освальд женился на 19-летней студентке Марине Прусаковой. 15 февраля 1962 года у них родилась дочь Джун, после чего семья обратилась в посольство США за эмиграционными документами и покинула Советский Союз.

Существуют фотографии, на которых Освальд держит две марксистские газеты The Militant и The Worker и винтовку «Каркано». На одной из фотографий надпись: «Моей дочери Джун», на другой на русском языке написано: «Охотник на фашистов — ха-ха-ха!» На лицевой стороне этой фотографии надпись на английском: «Для моего друга Джорджа, Ли Освальд, 5/IV/63». Эксперты пришли к однозначному заключению, что фотографии подлинные. Марина Освальд также подтвердила, что она сама сделала эти снимки.

Выстрелы в Далласе высоко подняли ставки Юрия Носенко. Хотя начальник контрразведки ЦРУ Джеймс Энглтон считал, что перебежчик является засланным офицером КГБ, сотрудники ФБР, занимавшиеся расследованием убийства президента Кеннеди, начали интенсивно допрашивать Носенко по Освальду и полностью поверили его информации. В ЦРУ же Носенко параллельно допрашивали на полиграфе (детекторе лжи) и пришли к выводу, что он лжет. Для проверки его заключили в специально построенную для него бетонную камеру на секретной базе США, где он провел пять лет. В апреле 1969 года Юрия Носенко освободили и приняли на работу в ЦРУ. В СССР он еще в июле 1964 года был приговорен к расстрелу за измену Родине… Однако в 1996–1997 годах были рассекречены «Слушания Носенко по Освальду на специальной комиссии по политическим убийствам палаты представителей Конгресса США» от 30 мая, 19 и 20 июня 1978 года. Допросы проводились в Лэнгли сотрудниками комиссии Кеннетом Клайном и Джоанной Смит. Опрашиваемый показал все, что знал об Освальде, начиная с его появления в Москве в 1959 году. Комиссия признала все показания Носенко по Освальду за 1964–1978 годы ложными… Но если это так, то «засланный» консультант все эти годы мог действовать в пользу СССР и существенно дезорганизовать деятельность советского отдела ЦРУ. 23 августа 2008 года Юрий Носенко тихо скончался на юге США в возрасте 81 года.

Вскоре после возвращения из Нью-Йорка Борис Семёнович Иванов получил звание генерал-майора и в 1966 году был назначен начальником 13-го (диверсионного) отдела ПГУ КГБ при СМ СССР. Этот отдел являлся наследником легендарного Бюро № 1 (спецоперации за рубежом) Павла Анатольевича Судоплатова. В 1957–1961 годах его возглавлял преемник Судоплатова, генерал-майор Иван Анисимович Фадейкин, у которого в те годы служил Алексей Николаевич Ботян, недавно отметивший свое 102-летие. В последующие годы отдел был преобразован в отдел «В» ПГУ, а приказом КГБ № 0046 от 12 апреля 1976 года преобразован в 8-й отдел Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР. Именно ему подчинялась группа специального назначения «Вымпел» — диверсионный спецназ внешней разведки.

С приходом в КГБ Андропова, после его описанного выше разговора с Сахаровским, генерал-лейтенант Иванов в ранге первого заместителя начальника ПГУ фактически становится оперативным директором внешней разведки. Дело Судоплатова нашло свое достойное продолжение.

Первый день московской осени 1973 года не радовал хорошей погодой. Но дождь и холодный ветер не могли повлиять на решимость этого человека, решимость предотвратить неизбежное. Только что, заслушав и обсудив его доклад в Ореховой комнате, члены Политбюро четко дали понять, что потеря части нашего влияния на американском континенте, особенно в рамках реакции местных вооруженных сил на выборные процедуры прихода к власти, будет рассматриваться руководством страны как главное поражение в «мирном продвижении завоеваний великой идеи и нашей теории» и нарождающейся эпохи взаимного сдерживания и военной разрядки. То, что может изменить всю внешнеполитическую доктрину страны и весь послевоенный мир.

После победы кубинской революции авторитет левых сил в Латинской Америке стал неуклонно расти, особенно в Чили. Там была настоящая Виктория, стоившая ему в 1970 году первых седых волос…

Он вспомнил сводки за 1970 год, когда источник передал, что на одном из секретных заседаний президент США Ричард Никсон заявил: «Я никогда не позволю ослабить влияние военных в Латинской Америке. Они — единственная влиятельная прослойка, которая подчиняется нам. Основная опасность для нас — укрепление Альенде и то, что он может доказать миру возможность успеха. Мы должны задушить его экономически». В те же дни Киссинджер отправил послу США в Сантьяго телеграмму, в которой сообщалось: «Если уж Альенде приходит к власти в Чили, то мы сделаем всё, чтобы обречь Чили и чилийцев на нищету».

Первая репетиция переворота прошла в июне 1973 года, когда в Сантьяго взбунтовался бронетанковый полк. Однако армия за столичными танкистами не пошла, действующий главнокомандующий остался верен присяге и конституции. Сейчас ситуация была принципиально иной. И требовала незамедлительных действий. Указания сверху были краткими и обтекаемыми: «Реализовать план мероприятий и обеспечить личную безопасность руководителей дружественного государства».

5 сентября 1973 года в аэропорту Сантьяго с борта частного швейцарского самолета сошла группа респектабельных джентльменов, представляющих самый влиятельный в мире международный фармакологический холдинг. Эти каналы, унаследованные после падения Третьего рейха, работали в Латинской Америке лучше всех других — и официальных, и разведывательных…

11 сентября 1973 года все чилийские радиостанции постоянно передавали один и тот же текст: «Внимание! Внимание! Передаем срочное сообщение руководителей военной хунты, которая, руководствуясь заботой о свободе чилийцев, решила взять власть в стране… Президент республики должен немедленно передать свои высокие полномочия чилийским вооруженным силам и корпусу карабинеров, которые решили развернуть борьбу за освобождение отечества от марксистского ига». Далее диктор произнес, что это обращение подписали командующий сухопутными войсками генерал Аугусто Пиночет, командующий ВМФ адмирал Хосе Торрибио Мерино, командующий ВВС генерал Густаво Ли и временный командующий корпусом карабинеров генерал Сесар Мендоса.

Кубинские советники, входившие в личную охрану Альенде, мгновенно связали его с Ивановым. Тот мягко произнес: «Compañero Salvador, источники оказались правы. Мы доводили до Вас, El señor Doctor, информацию о таком сценарии развития событий». Возникла пауза… И уже более уверенным голосом: «Мы настаивает на Вашей немедленной эвакуации из страны. Вы обязаны принять это самое трудное решение в Вашей жизни — вспомните Матфея “Pero muchos que son primeros serán últimos; y los últimos primeros” — Многие же будут первые последними, и последние первыми».

— Я заявляю, — медленно начал Альенде, — что не уйду со своего поста и своей жизнью готов защищать власть, данную мне трудящимися… Я должен обратиться к народу и пусть мои слова будут укором, моральной карой тем, кто нарушил свою солдатскую присягу, — четко говорил Альенде в телефонную трубку, зная, что его голос услышат. — Наверное, это моя последняя возможность поговорить с вами… — Возникла пауза. — Перед лицом этой измены мне остается сказать трудящимся одно — я не сдамся! На этом перекрестке истории я готов заплатить жизнью за верность своему народу. И я убежден, что семена, которые мы заронили в сознание тысяч и тысяч чилийцев, уже нельзя будет уничтожить…

Вскоре начался обстрел президентского дворца из всех видов оружия, включая танки и самолеты. Через несколько часов все было кончено. Вместе с Compañero Salvador погибли и кубинские офицеры — они были последними, кто ценой свой жизни защищал символ свободы Латинской Америки.

Через месяц после военного путча газета «Вашингтон пост» опубликовала секретную стенограмму заседания подкомиссии по межамериканским делам палаты представителей конгресса США, на котором выступил директор ЦРУ. Он признал, что ЦРУ причастно к военному перевороту в Чили. «Американцы организовали бойкот чилийской меди, — писал позднее главный аналитик КГБ СССР генерал-лейтенант Николай Сергеевич Леонов, — от продажи которой Чили получала основные валютные поступления. Они заморозили в банках чилийские счета. Местные предприниматели стали перекачивать свой капитал за границу, свёртывать рабочие места на предприятиях, создавать искусственную нехватку продовольствия в стране».

Таким образом, основным полем борьбы отныне становились финансовые рынки. В том же 1973 году генерал-лейтенант Иванов пригласил в свой кабинет полковника Киселёва и предложил ему в качестве своего помощника возглавить новую службу, подчинённую лично Юрию Владимировичу Андропову. Речь шла о специальном отделе «Ф» в структуре нелегальной разведки — функции этого подразделения до сих пор являются тайной. Характерно, что именно летом 1973 года, когда создавался отдел «Ф», на экраны вышел фильм «Семнадцать мгновений весны». Автор сценария Юлиан Семёнов был знаком с Борисом Семёновичем и вложил в уста некоторых актёров весьма многозначительные фразы, напоминающие завещание будущим поколениям: «Золото партии — это мост в будущее… Те, которые сейчас еще ничего не смыслят — они будут говорить о нас как о легенде. А легенду надо подкармливать. Надо создавать тех сказочников, которые переложат наши слова на иной лад»…

Целью отдела «Ф» было проникновение в мировые финансово-политические круги под прикрытием Торгово-промышленной палаты СССР, заместителем председателя, а затем и председателем которой был… Евгений Петрович Питовранов! Вот вам и личная разведка вождя — ведь именно Питовранов стоял у кровати умирающего генсека: «Вот так», — сказал ему Юрий Владимирович, еще год назад здоровый и полный энергии. На следующий день его не стало. Как и в случае Сталина, к власти рвались совсем другие силы, весьма напоминающие тех, кто захватил власть в Чили в 1973 году.

Из органов убирали профессионалов. Вернувшемуся из Афганистана генерал-лейтенанту Иванову, где он руководил Особой группой КГБ СССР, в считаные дни обеспечившей смену политического режима в стране и устранившей сотрудничавшего с ЦРУ Амина, уже не нашлось места в разведке. Хорошо еще, что Питовранов успел договориться с Андроповым о назначении Иванова начальником группы консультантов при председателе КГБ СССР — отдел специальных операций «Ф» расформируют уже в 1985 году, сразу после прихода к власти Горбачёва…

В 1988 году Борис Семёнович Иванов вышел в отставку. В органах госбезопасности он прослужил ровно 50 лет. С Евгением Петровичем Питоврановым они шли рядом рука об руку практически всю жизнь, торопясь друг другу на выручку. «Понятие дружба было для них святым, чистым и совершенно бескорыстным, — пишет Александр Киселёв. — Погребен Б.С. Иванов на том же Троекуровском погосте, где годом ранее обрел вечный покой его друг. Могилы их почти рядом. Кажется подчас, что дружба этих замечательных людей не подвластна ни времени, ни самой смерти. И, когда после скорбного дня погост заполняет звенящая тишина, они, присев на уголок могильного гранита, продолжают свои нескончаемые беседы»…

А главному аналитику КГБ СССР генерал-лейтенанту Николаю Сергеевичу Леонову — последнему из ныне здравствующих руководителей ПГУ (предателя Калугина мы не считаем) — недавно исполнилось 90 лет. Николай Сергеевич — уроженец рязанской земли, в нем есть что-то есенинское. С другой стороны, он долгие годы являлся руководителем латиноамериканского направления внешней разведки, был личным другом Эрнесто Че Гевары, Рауля и Фиделя Кастро. Так уж случилось, что день рождения Николая Сергеевича совпал с самым черным днем в истории КГБ СССР — именно в этот день беснующаяся толпа вандалов снесла памятник основателю ВЧК Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому напротив здания КГБ на площади Дзержинского (ныне Лубянка). Сам Николай Сергеевич так рассказывал об этом: «По “кремлевскому” телефону мне непрестанно звонили какие-то люди и, не представляясь, сыпали угрозами и настоятельно советовали “убраться”, припоминая мои публичные выступления в пользу сохранения Советского Союза и уважения народной воли, выраженной в мартовском референдуме 1991 г. Поскольку по указу Ельцина руководство КГБ СССР было дезорганизовано (за три дня сменилось три руководителя: сначала КГБ подчинили российскому КГБ, затем на сутки был назначен Л. Шебаршин — руководитель разведки, а уж 22 августа прибыл В. Бакатин с мандатом председателя КГБ (в коридорах появились самозваные гости, по-хозяйски распоряжавшиеся в здании). Меня, как молния, поразила весть о том, что на наш этаж пришла комиссия в составе О. Калугина, Г. Якунина и группы американцев (!), которые ищут какие-то документы. Выйдя из кабинета, я, действительно, увидел вальяжно шествовавших триумфаторов. И сразу предупредил их, что в свой кабинет не пущу и служебную документацию буду защищать в соответствии с уставом. Группа прошествовала мимо…»

— Николай Сергеевич, — спрашиваю я его, — а как Вам все же удалось пережить все это, ведь уже в середине 90-х годов Вы снова включились в общественную жизнь, стали появляться в «Русском Доме», а в 2003 году стали депутатом Госдумы от блока «Родина»?

— Это было не так просто. Когда меняется всё сразу, рушатся все перекрытия, то люди — офицеры и генералы, в разведке в особенности, переживают очень тяжелые стрессы. А когда это еще и сопровождается нашими внутренними потрясениями — ну, скажем, мы ведь все сразу потеряли работу, потеряли какую-то перспективу. Правда, мне уже было 63 года, когда произошли эти события, но тем не менее это очень тяжело переживается. Поэтому необходимо было осмыслить сам крах государства, в которое вкладывали столько сил, энергии — особенно в разведке сколько мы старались. Только представьте себе, например — я с кубинцами работал в течение стольких лет, налаживая те отношения, которые у нас были. И вдруг все напрасно.

В своей статье 2001 года Николай Сергеевич писал: «Понимая свою предательскую разрушительную роль в судьбе государства, вся горбачевско-ельцинская камарилья через средства массовой информации занялась гнусным делом — стала обелять, героизировать сам тип предателя. В один ряд ставились и политический авантюрист, неистовый властолюбец Троцкий, и перешедший на сторону гитлеровцев генерал Власов, и сбежавший в США генерал КГБ Калугин… Останься они у власти, они бы сейчас стали оправдывать и выродка Василия Пинегина, который в дагестанском городе Буйнакске спаивал и продавал чеченским боевикам русских солдат (его сейчас судят в Махачкале). Все эти разношерстные люди, жившие в разные годы нашего трагического времени, едины в одном: все они предатели своего народа и своего Отечества, движимые властолюбием, корыстолюбием либо стремлением спасти свою шкуру. По вине этого сатанинского племени развалилось великое государство, обнищал и вымирает один из самых талантливых народов мира. Все они останутся в памяти народной как иуды».

Сам Николай Сергеевич родился в бедной семье. С детства его окружал крестьянский быт: корова, лошадь и огород. При этом родители делали все возможное, чтобы он учился. Окончив в 1947 году среднюю школу с золотой медалью, он легко поступает в Московский институт международных отношений, выбрав испанский язык, что сам он объясняет романтизмом, детскими воспоминаниями о героической республиканской Испании. Получив «красный диплом», он отправляется в Мексику, где судьба сводит его с кубинским молодежным лидером Раулем Кастро. С этого момента Николай Леонов находится в поле зрения резидентуры советской внешней разведки, которая начинает продвигать его в круги кубинских революционеров. Летом 1956 года он знакомится с Эрнесто Че Геварой. Но когда на квартире Че Гевары полиция находит визитку Николая Леонова, последнего пришлось отозвать в Москву.

После победы Кубинской революции Николай Леонов в качестве переводчика постоянно сопровождает кубинских лидеров во время их встреч с советским руководством в Москве и на Кубе. Когда в 1963 году Фидель Кастро выступает на Красной площади, то никому не известный переводчик синхронно передает не только его темпераментную речь, но и своеобразную жестикуляцию Фиделя. Немногие знали, что это выступление переводил специально вызванный для этого из Латинской Америки сотрудник советской внешней разведки Николай Леонов.

Однако постепенно взгляды Че Гевары и советских псевдомарксистов постсталинского периода начинают расходиться. Поскольку в СССР взяли верх идеи «рыночного социализма», в рамках которого «хозрасчет» и «материальное стимулирование» были объявлены «важнейшими рычагами социалистической экономики», команданте писал в своих «Пражских тетрадях»: «Для меня закон стоимости равнозначен капитализму. Там, где хотя бы косвенно используется закон стоимости, там мы контрабандой импортируем капитализм». По мнению Че, необходимо было прививать трудящимся чувство долга перед обществом и наказывать их экономически, если они его не выполняют. Когда же они дают сверх должного, надо награждать их, причем поощрение может носить как материальный, так и моральный характер.

Че не стал сторонником государственного капитализма, считая его разновидностью эксплуататорского общества, попыткой построить социализм из элементов капитализма: «Я не хочу доказать, что в Советском Союзе существует капитализм. Я хочу сказать лишь, что мы являемся свидетелями некоторых феноменов, происхождение которых связано с кризисом теории, а теоретический кризис возник потому, что было забыто о существовании Маркса».

В конце 1964 года, после очередного посещения Москвы, Че Гевара обращал внимание на то, что в СССР вернулись к материальным стимулам, конкуренции и дифференциации в зарплате. «Начальники получают все больше и больше … У лидеров нет никакой ответственности перед массами». При этом товарно-денежные отношения культивируют неравенство, и таким образом деформируют личность, а деформированная капитализмом личность будет всегда стремиться к материальному успеху за счет других. В своем выступлении на Втором экономическом семинаре солидарности стран Азии и Африки в Алжире в феврале 1965 года Че Гевара недвусмысленно критиковал правящие партийно-бюрократические элиты и аппараты стран «восточного блока», ставящие во главу угла геополитические игры и собственную корысть. Вряд ли советские «аппаратчики» простили ему это — во всяком случае, помощь от них в нужную минуту не подоспела…

А вот боливийские крестьяне, до этого настороженно относившиеся к Че, глядя на тело поверженного революционера, пожертвовавшего своей жизнью в борьбе за лучшую жизнь для них, увидели в нем сходство с распятым Христом. Для революционеров всего мира руки Че стали чем-то вроде головы Иоанна Крестителя. Крестьяне провозгласили Че святым Эрнесто, великомучеником и небесным покровителем Вальегранде, тайно зажигали поминальные свечи и, словно Библию, читали его труды. Имя Че Гевары навсегда стало символом революции. От Рио Гранде до Огненной земли его считают пророком, чья мученическая смерть в горах Боливии разбудила народы «пылающего континента».

В 1971 году Николаю Сергеевичу Леонову предложили стать заместителем начальника информационно-аналитического управления советской внешней разведки — Службы № 1 ПГУ КГБ СССР. Боевым крещением на новом посту стал принципиальный разговор в кабинете Председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова о судьбе правительства Народного единства в Чили. Требовалась правда о ситуации в этой стране, где США и ЦРУ готовили военный переворот. Аналитики КГБ с болью в сердце доложили Юрию Владимировичу об обреченности демократического правительства Сальвадора Альенде. И о том, что он наивно намерен бороться со своими врагами, не выходя за конституционные рамки.

— Николай Сергеевич, Вы хорошо знали Андропова, — говорю я. — Он ведь тоже поднял вопрос, почему от огромных капиталовложений мы не получаем должной отдачи, что происходит с нашей экономикой. Как Вы думаете, почему у него не получилось вернуть страну на путь социализма?

— Трагедия Андропова заключается в том, что он слишком поздно пришел к руководству страной и в слишком разваленном физическом состоянии для того, чтобы собрать физические и умственные силы и сконцентрировать их на главном направлении. Ему по существу не было выдано времени на проведение каких-либо серьезных мероприятий. И надобно сказать, что, конечно, второй серьезный недостаток эпохи Андропова заключался в том, что советская власть в том виде, в котором она была, излишне полагалась на гонку вооружений. То, что мы называли избыточным вооружением, в которое были вложены десятки, если не сотни миллиардов рублей и которое потом мы с вами также уничтожали в силу подписанных соглашений по ликвидации целых классов ракет. Вот это та дурь, которая погубила нас. Мы сожрали страну, вместо того чтобы использовать все эти ресурсы для поднятия нормальной гражданской промышленности, для поднятия благосостояния населения. А потом оказалось, что все это не нужно, избыточно. И все это в результате было брошено на слом и уничтожено, но сожрало целую генерацию людей, которые производили эти вещи. Вот это были две трагедии, которые нас погубили.

— Тогда я хотел бы коснуться приятной для Вас темы. Я заметил, что читателям очень нравится все, что связано с именем Че Гевары. Расскажите пожалуйста, каким Вы его запомнили и каково его значение для современности?

— Че Гевара, конечно, фигура удивительная, библейского характера. И плюсы, и минусы его очевидны. Людей прежде всего привлекает романтическое стремление Че Гевары к равенству, к благополучию, к процветанию. Вот к чему он стремился прежде всего. И поэтому во всех своих делах он напрочь отвергал то, что сейчас мы видим в виде излишеств, стремления к материальному накоплению. Он был человеком, абсолютно независимым от тех материальных накоплений, которые многие считают эталоном пребывания на земле.

— Даже став фактически вторым лицом в государстве, заняв пост первого президента Национального банка Кубы, он назначил себе самую низкую зарплату.

— Абсолютно. Он просто отказался. Когда ему первый раз принесли зарплату, где были перечислены его должности и в банке, и в партии, и в армии — он сказал: «А зачем мне это?» Дайте мне жалованье команданте кубинской армии — и мне хватит.

— А правильно ли это? Нужно ли нам сегодня ориентироваться на такие ценности?

— Существуют безусловно и другие подходы. Например, классическая формула: «От каждого по его способностям, каждому — по его труду» — знаменитый принцип социализма, провозглашенный в Конституции СССР 1936 года. Справедливая позиция? Безусловно. Ведь все нормально: вы заработали — вы получили. Больше заработали — больше получили. Но нужно не путать две вещи: украл — а не заработал. Вот это недопустимо. Поэтому мы часто возмущаемся теми процессами, которые возникают в нашем уголовном законодательстве. Красть нельзя! Но ведь это было сказано еще Иисусом Христом: «Не укради», восьмая заповедь. Красть нельзя, а зарабатывать — пожалуйста. Разве кто-то будет возражать, если кто-то в силу своего таланта, либо физических усилий больше заработает — это нормально. Мы никогда не возмущаемся, когда люди, совершая какие-то открытия, экономически получают за это. Потому что «от каждого по его способностям, каждому — по его труду». Справедливо. Но красть нельзя. Вот что самое главное. Нельзя отнимать у людей силой. Здесь такая простая граница, что люди в ней путаться не должны. Это как граница между добром и злом — эту границу мы никогда не должны нарушать. А в остальном пожалуйста — зарабатывай сколько хочешь, если ты в состоянии это сделать — и получай сколько хочешь. У Че Гевары, может быть, был немножечко перекос в сторону уравнительной системы, но она может быть оправдана особыми условиями — войной, например. Уравнительной системы не должно быть, это естественно. Но принцип «От каждого по его способностям, каждому — по его труду», мне кажется, был и есть нормальный справедливый принцип.

— А как Вы видите сегодняшнюю обстановку в мире?

— Мы, патриоты России, желаем установления нормальных отношений в мире, в котором бы не отравлялись различными пакостями, которыми сейчас полна мировая атмосфера. Я имею в виду дело Скрипалей и прочие вещи, которые мы считаем мусором, которым сознательно засоряют обстановку, и ждем момента, когда политические руководители ответственных государств спокойно сядут за стол переговоров и скажут: пора заканчивать этот Бедлам, эту гнилую обстановку псевдохолодной войны, для которой, собственно, нет никаких причин. Это хотелось бы прежде всего. Для нас, для людей старшего поколения, всегда было одно простое правило: обязательно нужна четкая постановка экономических проблем. Когда-то Петра Первого во время его пребывания в Европе спросили: «А что нужно, Ваше Величество, для благополучия России?» Он сказал: «Да два хороших дождя, в мае и в июне. И все будет нормально в России».

Вот и Николай Владимирович Губернаторов, с рассказа о котором мы начали настоящую главу, выйдя в отставку, каждый год ездил на родину в Великие Луки. Его постоянно заботила судьба русской деревни, которую он очень любил. В своей деревне Николай Владимирович помогал построить ясли, отремонтировать школу, вёл пропаганду по искоренению пьянства, увековечению памяти погибших на фронте жителей деревни. Однажды он сказал: «Корни нравственности и духовности людей всегда были в деревне, и другого места на земле для этого нет. Именно там закладывались порядочность и нравственность. А почему? На селе хорошие и плохие поступки не остаются без внимания людей. И о хорошем, и о плохом в деревне быстро узнают все — или поощряют, или осуждают. Поэтому там всегда были редкостью тяжкие преступления. Атмосфера работала на предупреждение преступлений. Вся деревня гуляла при рождении, вся деревня провожала на кладбище. Каждый на виду у всех. Там законы меньше влияют на моральное поведение деревенских, многое определяют традиции, обычаи, уважение к старшим, память о прошлом. Я хочу, чтобы деревня возродилась на новой организационной и технологической основе».

Как писал трагически погибший поэт Николай Мельников:

Поставьте памятник деревне

На Красной площади в Москве.

Там будут старые деревья,

Там будут яблоки в траве.

И покосившаяся хата

С крыльцом, рассыпавшимся в прах,

И мать убитого солдата

С позорной пенсией в руках.

И два горшка на частоколе,

И пядь невспаханной земли,

Как символ брошенного поля,

Давно лежащего в пыли́.

И пусть поёт в тоске от боли

Непротрезвевший гармонист

О непонятной «русской доле»

Под тихий плач и ветра свист.

Пусть рядом робко встанут дети,

Что в деревнях ещё растут,

Наследство их на белом свете —

Всё тот же чёрный, рабский труд.

Николай Владимирович Губернаторов всегда говорил о деревне с какой-то особой теплотой: «Не только я люблю деревню, уверен, что и она меня. Перефразируя слова Отелло, я бы сказал так: “Я полюбил её за муки. Она меня за сострадание к ним”. Мне нравится чувство тоски по моей деревне. С этим чувством я живу постоянно. Сейчас, к сожалению, деревня погибает от безлюдья, отсутствия у государства потребности в деревне. Вместе с тем всё больше говорят о продовольственной проблеме, которую не разрешить без поднятия уровня и качества жизни в деревне. Чем можно привлечь людей в деревню? Вероятно, достойной жизнью не только в плане материальном, но и полномасштабным человеческим отношением к сельским жителям».

Сейчас я жалею, что никогда не спрашивал Николая Владимировича о том, что говорил о деревне Андропов. Но еще до того, как Губернаторов стал помощником Андропова, произошел такой случай. Одной из постоянных забот Андропова был контроль над выездом в командировку за рубеж советских граждан, главным образом — деятелей науки, культуры, руководителей предприятий, министерств и ведомств. Последней и главной инстанцией, дававшей разрешение на выезд, была комиссия ЦК КПСС, заместителем председателя которой от КГБ был заместитель Андропова Ардалион Николаевич Малыгин. «Помню, как-то в очередной четверг к нам поступил протокол комиссии, — вспоминает Губернаторов, — где в числе отказников значился Владимир Высоцкий. Ему отказывали в возможности поездки в Париж, к его жене Марине Влади. Обоснования причин отказа в протоколе не было. Была лишь краткая заметка: “УКГБ по г. Москве и области считает выезд нецелесообразным”. Малыгин позвонил мне и велел принести из архива “выездное дело” Высоцкого. Взяв из архива дело, я изучил его и понес Малыгину. Я доложил, что отказ ничем не обоснован, сказал, что считаю Высоцкого патриотом и уверен, что он за границей не останется.

— Откуда ты об этом знаешь? — спросил Малыгин.

— Между прочим, я хожу с ним в финскую баню и знаю его настроение. Володя мне прямо сказал, что за границу его не пускают те, кто думает, что он меньше их любит советскую власть и Родину.

Малыгин улыбнулся и, сняв трубку, доложил мое мнение Андропову.

В ответ Юрий Владимирович заметил:

— Я тоже считаю Володю настоящим патриотом. И, если комиссия откажет ему в выезде, это будет грубая ошибка, позор на весь Союз. Так что ты, Ардалион Николаевич, завтра на комиссии костьми ложись, но добейся положительного решения.

— Хорошо, я так и сделаю, — пообещал Малыгин и получил-таки “добро” в ЦК. Высоцкий съездил в Париж и вернулся в Москву, выразив свои впечатления о Париже и всей этой истории в своих известных песнях».

Вот одна из них — её можно назвать «Реквием лесу»:

Лукоморья больше нет,

От дубов простыл и след,

Дуб годится на паркет, так ведь нет.

Выходили из избы здоровенные жлобы,

Порубили все дубы на гробы.

Ты уймись, уймись, тоска,

У меня в груди,

Это только присказка,

Сказка впереди.

Нету мочи, нету сил,

Леший как-то недопил,

Лешачиху свою бил и вопил.

Дай рубля, прибью, а то,

Я добытчик али кто,

А не дашь, тогда пропью долото.

Я ли ягод не носил,

Снова Леший голосил,

А коры по сколько кил приносил.

Надрывался издаля,

Всё твоей забавы для,

Ты ж жалеешь мне рубля, ах ты тля.

И невиданных зверей,

Дичи всякой нету, ей,

Понаехало за ней егерей.

Так что, в общем, не секрет,

Лукоморья больше нет,

Всё, про что писал поэт, это бред.

Ты уймись, уймись, тоска,

Душу мне не рань,

Раз уж это присказка,

Значит, дело дрянь.

Кузница штирлицев

Друг не тот, с кем в праздник распевают песни,

И не тот, с кем делят чашу на пиру.

В трудную минуту с ним встречают вместе

Беды и потери, холод и жару.

Продержись хоть сутки под огнем в овраге,

Обойди экватор и полярный круг,

С ним глоток последний отхлебни из фляги,

И тогда узнаешь, что такое друг.

Михаил Матусовский

3 июля 1974 года четверо вооруженных преступников захватили самолет Як-40 и потребовали от экипажа лететь в Швецию. Бортмеханик, пытаясь оказать сопротивление, был ранен выстрелом в живот, одного из пассажиров ударили ножом. Однако экипажу удалось убедить террористов посадить лайнер в Москве под предлогом дозаправки топливом. По иронии судьбы самолет приземлился во «Внуково-2», где как раз собирались встречать генерального секретаря ЦК Болгарской компартии Тодора Живкова — ожидалось прибытие Брежнева и других членов Политбюро, на подъезде был министр внутренних дел СССР Щёлоков.

Самолет с заложниками стоял на дальней рулёжной дорожке, примерно в километре от пассажирского терминала. Угонщики поставили условие: полтора миллиона долларов. В противном случае они обещали взорвать самолет. Андропов дал указание провести операцию по освобождению пассажиров. После завершения официальной встречи министр Щёлоков и первый заместитель Председателя КГБ СССР Цвигун лично возглавили руководство операцией по освобождению заложников. Проблема заключалась в том, что действовать предстояло «с листа» — никаких структур антитеррора на тот момент ни в КГБ, ни в МВД не существовало. Когда офицер КГБ с чемоданом долларов двинулся в сторону самолета, террористы увидели его и открыли дверь. Операция завершилась в течение десяти минут. У самолета стоял густой оранжевый дым. Трупы двух террористов лежали возле двери — главарь угонщиков по фамилии Романов застрелился. Двух других, захваченных в салоне, выводили в наручниках. Ни один из пассажиров в ходе штурма не пострадал.

Вскоре генерал-майор Михаил Михайлович Милютин, начальник 7-го Управления (наружное наблюдение) КГБ СССР, был вызван к генерал-полковнику Семёну Кузьмичу Цвигуну, и тот без особых предисловий сказал: «Юрий Владимирович приказал создать боевую группу для противодействия угонщикам самолётов».

Особо было оговорено, что подчиняться это новое формирование будет непосредственно Андропову. 29 июля 1974 года Андропов подписал приказ 0089/ОВ об изменении в штатах 7-го Управления и утвердил Положение о Группе «А» 5-го отдела этого Управления. Этот день считается Днём рождения группы «Альфа».

В Положении говорилось: «Группа “А” выполняет специальные задания Председателя КГБ СССР по пресечению террористических, диверсионных и иных особо опасных преступных акций, совершаемых с целью захвата иностранных представительств, их сотрудников, особо важных объектов, а также членов экипажей и пассажиров транспортных средств на аэродромах, вокзалах, в морских и речных портах на территории СССР».

При этом Юрий Владимирович предупредил Милютина: «Командира я вам подберу сам». Ещё свежи были в памяти кровопролитные бои за остров Даманский. Тогда пограничники КГБ СССР приняли на себя удар китайцев и стояли насмерть до подхода основных сил. 5 сентября 1974 года по предложению Андропова командиром Группы «А» был назначен бывший начальник пограничной заставы Герой Советского Союза майор Виталий Дмитриевич Бубенин.

Первоначально Группа «А» насчитывала 30 человек. Костяк составили офицеры среднего звена — от старшего лейтенанта до майора. Главные критерии отбора: абсолютная выносливость, умение хладнокровно мыслить и действовать — даже под пулями. В числе трёх первых сотрудников был принят Сергей Александрович Голов. Как сообщили о нём из отдела кадров: «Врач, мастер спорта по самбо, физически развит, окончил медицинский институт, Институт физкультуры и Высшую школу КГБ СССР». Это два точных выстрела майора Голова, произведенных 28 марта 1979 года из бесшумного пистолета 6П9, завершили историю с попыткой захвата американского посольства в Москве. В тот день террорист Ю. Власенко, увешанный взрывчаткой, требовал незамедлительного выезда за рубеж…

Особое внимание в подразделении обращали на физическую и специальную подготовку. До автоматизма отрабатывали способы нейтрализации террористов в захваченном самолете. Все без исключения прыгали с парашютом, осваивали программу боевых пловцов. Могли управлять автомобилями любых типов, вести огонь из танков, БМП, БТР, учились поражать цели с первого выстрела, первой же очередью, — днем и ночью, на ходу, на звук, по вспышкам, на предельной дальности.

8 января 1977 года в 17.33 в вагоне московского метро на перегоне между станциями «Измайловская» и «Первомайская» взорвалась бомба. В 18.05 произошёл взрыв в торговом зале продуктового магазина № 15 на улице Дзержинского (ныне Большая Лубянка), неподалеку от здания КГБ СССР. Третий взрыв, в 18.10, произошёл около продовольственного магазина № 5 на улице 25 Октября (ныне Никольская). На поиски преступников были брошены лучшие следователи прокуратуры и КГБ СССР. Руководил оперативно-розыскной группой заместитель начальника Второго Главка (контрразведка) КГБ СССР, генерал-майор Вадим Николаевич Удилов. Главным организатором и руководителем терактов оказался националист Степан Затикян, а Степанян и Багдасарян — их непосредственными исполнителями. На допросах они заявили, что хотели наказать русских за угнетение армянского народа.

7-е Управление к тому времени возглавил генерал-лейтенант Алексей Дмитриевич Бесчастнов. Возможно, Юрий Владимирович вспомнил, как в ноябре 1956 года в Венгрии Алексей Дмитриевич пришел к нему на доклад и сел напротив — и тут же раздался звон разбитого стекла и два удара в стенку. Оказалось, стрелял снайпер. Позицию он выбрал на чердаке дома напротив, но — оба раза промахнулся: пули ушли выше от цели на 5 сантиметров… По словам Губернаторова, вскоре он получил указание совместно с Бесчастновым подобрать нового начальника Группы «А», и уже вместе с ним подумать о ее численности, а также о новой программе подготовки спецназовцев. «Я потратил почти месяц на поиск подходящей кандидатуры, — вспоминал Николай Владимирович Губернаторов, — и выбрал начальника отделения наружной разведки. Это был умный кряжистый богатырь по имени Геннадий Николаевич Зайцев. Его я представил Малыгину, а тот — Андропову. По всем показателям (кроме фамилии!) Зайцев удовлетворил высокое начальство. И я радовался, когда позднее за успешно проведенные операции по освобождению заложников из захваченного террористами самолета, а потом автобуса, и проявленное при этом мужество, ему присвоили высокое звание Героя Советского Союза».

Сам Геннадий Николаевич вспоминает: «В связи с изменением статуса подразделения меня вызвал к себе начальник 7-го Управления генерал Бесчастнов и сообщил, что речь идет о моем назначении командиром Группы “А”. Я, признаюсь как на духу, отказался. На что Алексей Дмитриевич сказал: “Ты военный человек. Издали бы приказ — и вопрос решен, иди выполняй. Я тебя спрашиваю о другом: берешься ли ты за это дело или нет? Больше мне ничего от тебя не требуется”… Так состоялось мое назначение командиром Группы “Альфа”… Подразделение быстро росло — семьдесят человек, сто человек. В него вливались новые силы. Особенно после потерь, которые мы понесли в Афганистане во время штурма дворца Амина».

В этом знаменитом штурме 27 декабря 1979 года принимали участие две группы КГБ СССР. Одна из них, под названием «Гром», была сформирована на базе «Альфы», а другая, «Зенит» — на базе КУОС. За этой на первый взгляд неброской аббревиатурой скрывался сверхсекретный объект КГБ в Балашихе, где еще с 1930-х годов готовили диверсионный спецназ госбезопасности на случай войны или особого положения. Дело в том, что для решения задач, стоящих перед госбезопасностью в военный период, требуются люди совершенно особого склада, сочетающие в себе качества разведчика-нелегала и спецназовца. Они должны уметь не только уничтожить пусковую ракетную установку противника, угнать подводную лодку или похитить высокопоставленного чиновника, но и с помощью агентуры проникнуть на его военные и промышленные объекты, парализовать их деятельность, вывести из строя коммуникации, создать очаги сопротивления и партизанские отряды. Первым опытом подобных формирований была Особая группа при наркоме внутренних дел Лаврентии Павловиче Берии, созданная в первые дни войны. Руководил ей старший майор госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов. В его оперативном подчинении была сформирована Отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН), из состава которой за линию фронта направлялись разведывательно-диверсионный группы. Этот опыт был вновь востребован с приходом к руководству КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова. 19 марта 1969 года прошло организационное оформление Курсов усовершенствования офицерского состава (КУОС). При желании эту аббревиатуру можно расшифровать и как «КУзница ОперСостава». КУОС были развёрнуты на территории бывшей Школы особого назначения (ШОН) в Балашихе на базе Высшей школы КГБ СССР. Одновременно они находились в оперативном подчинении руководства внешней разведки ПГУ КГБ СССР и составляли его спецрезерв, причем в территориальных управлениях КГБ СССР о прохождении их сотрудниками куосовских наук знали лишь начальники управлений и их замы по кадрам. Для всех остальных оперативник, уже обладавший опытом агентурной работы и знанием иностранных языков, находился в командировке. А он тем временем в течение семи месяцев получал специальную физическую, огневую, воздушно-десантную и горную подготовку, изучал специальную тактику, минно-взрывное дело, топографию и опыт партизанской борьбы. Подготовку спецрезервистов вели люди, имевшие опыт агентурно-оперативной и диверсионной работы, полученный в годы Великой Отечественной войны, такие как «дедушка спецназа» Илья Григорьевич Старинов и «майор Вихрь» Алексей Николаевич Ботян.

Начальником курсов и легендой уже при жизни стал полковник Григорий Иванович Бояринов. Как впоследствии выразился директор ФСБ России, генерал армии Николай Дмитриевич Ковалев: «Бояринов — это наша икона». Дело в том, что Григорий Иванович буквально жил курсами, лично выстраивал весь учебный процесс и постоянно находился в гуще событий. А поскольку среди слушателей были представители всех других подразделений КГБ, то его в органах знали почти все. И не просто знали, а шли за ним — как это показала его последняя атака в Кабуле 27 декабря 1979 года.

Мой отец хорошо знал Григория Ивановича по Высшей школе КГБ и был руководителем у Якова Фёдоровича Семёнова, командовавшего при штурме дворца Амина спецгруппой КУОС «Зенит». К сожалению, в прошлом году Якова Фёдоровича не стало, но мы поддерживаем связь с его семьей. Кроме того, мы дружим с сыном Григория Ивановича Бояринова — Андреем Бояриновым, ну и, конечно, с Сергеем Александровичем Головым, который вскоре после штурма дворца Амина был назначен начальником КУОС вместо погибшего Григория Ивановича Бояринова и оставался на этом посту последние десять лет вплоть до 1993 года, когда по распоряжению Ельцина курсы были ликвидированы.

Все эти долгие годы эти люди были настолько засекречены, что и сегодня рассказать о них представляется весьма сложной задачей. Но сделать это нужно, поскольку это такие же национальные герои, как Стаханов или Гагарин.

Родился Григорий Иванович Бояринов 15 ноября 1922 года в селе Сукромля Смоленской области на самой границе с Брянской областью. До Брянска там примерно 60 км. Бояриновы жили здесь с давних времен, несколько столетий, и были смолокурами. Места здесь былинные — на левом берегу реки Вороницы находится большая курганная группа из 97 насыпей, южнее — ещё одна из 100 курганов. Отец Иван Лукьянович был участником Первой мировой войны, имел крест за храбрость, в Гражданскую воевал у Будённого, затем стал председателем колхоза. В начале 1930-х годов семья переезжает на Украину, в село Кирпичное под Мелитополем. «Но в Сукромле родственники оставались, и когда я заканчивал школу в 1973 году, отец возил меня туда, — рассказал мне Андрей Бояринов. — Кстати, это неплохо характеризует его стиль жизни. С нами был Александр Иванович Долматов, который на КУОС преподавал физподготовку. По воспоминаниям слушателей, он превращал мускулы в железо, приучал не бояться мордобоя. Учил метать в цель ножи и топоры, пользоваться подручными средствами в рукопашном бою с более сильным противником и драться одновременно с шестью партнерами. Этот вариант схватки так и прозвали: “Долматовская шестёрка”. Я тогда уже хорошо водил машину и был за рулём. Приезжаем вечером — но Григорий Иванович в деревню не пошел, начал наблюдение. Поставили палатку в километре, достали ружьё, я пошел за грибами. А рядом река — появились какие-то рыбаки. Подошли, завязался разговор. Узнав, что мы Бояриновы, бросили удочки и пулей в деревню. Через считаные минуты навстречу уже бежит толпа, в том числе и родная тётка отца Арина. Вот в этом весь Григорий Иванович — сделать каждое событие в жизни основательно, так, чтобы оно врезалось в память».

Село Кирпичное на Украине, куда переехала семья, располагалось в зоне проживания немецких колонистов, переселившихся на побережье Азовского моря в XVIII веке при Екатерине, и до 1944 года все поселки носили немецкие названия — Лангенталь, Лангенау. Немецкие колонисты построили здесь каналы, черепичный завод, дома, сады, конезавод — дед потом был его директором — и каждый год получали призы в Москве на ВДНХ. Но школы не было, и Гриша сначала один, а потом с братом Мишей ходил в райцентр Акимовку за восемь километров, в школу № 2, да столько же обратно. И так каждый день несколько лет. Но в итоге в аттестате были только «пятерки» и одна «тройка» — по украинскому языку. «Меня отец привез туда в 1961 году, когда мне было 5 лет. Места там были райские, все еще цвело — хотя немцев перед войной выселили в Казахстан, в каналах рыба — ловили ее на лодке. А когда я приехал в 2012 году, то просто ужаснулся. За годы украинского правления всё развалилось, каналы заросли, кругом запустение».

В 1940 году Григория Бояринова призвали в Красную Армию и в июле 1941 года, после окончания Свердловского военного пехотного училища, он попал на Северо-Западный фронт в район севернее Пскова. Первый свой бой 19-летний младший лейтенант Бояринов принял в августе в должности командира минометного взвода 1016-го стрелкового полка 288-й стрелковой дивизии. Осенью он уже командовал ротой, поднимал бойцов в контратаки, лично уничтожил гранатой немецкий танк. В конце 1941 года его представляют к ордену Красного Знамени — соответствующий и единственный документ о нем есть на сайте Минобороны. После этого он был тяжело ранен, о чем свидетельствует глубокий шрам над правой бровью, в начале 1942 года находился на излечении, а затем был инструктором фронтовой школы снайперов. С этого момента сведения о нем из архивов Минобороны исчезают.

«Стрелял он очень хорошо, — рассказывает Андрей. — Впоследствии уже взрослым он предпочитал пистолет Стечкина. То, что я сейчас расскажу — этого нет в его официальной биографии. Это то, что я слышал лично от отца или его друзей. В школе снайперов его присмотрело 4-е Управление НКВД, начальником которого был Судоплатов. Он имел представителей при каждом фронте, на которых возлагались задачи по ведению диверсионной разведки в тылу врага и координация партизанских действий. Северо-Западный фронт по своим условиям был крайне тяжелым. С одной стороны, там не было сплошной линии фронта. С другой стороны, местность заболоченная, населения мало. Командовал отрядом специального назначения Шалва Ясонович Чедия. Во времена революции на Кавказе он был одним из соратников Берия. Как и в отряде Медведева «Победители» Николай Кузнецов, также и у Чедия был приданный разведчик, свободно владевший немецким языком и обладавший яркой внешностью — высокий шатен Виктор Шумский. После войны все трое — Шалва, Виктор и отец — крепко дружили, любили разыграть друг друга, тем более что Шумский работал в театре. Помню, однажды мы встречались в зоопарке, и Чедия, который жил в Риге, опаздывал — и в этот момент в громкоговорителях послышалось объявление: “Мальчик Шалва, тебя ожидают у вольера со слоном”. Шумский и Чедия были на похоронах отца. Режиссер фильма “Штурм века”, который вышел в прошлом году на канале “Звезда”, знакомился с делом отца и говорил, что там целый подвал о партизанской деятельности. Но в книге Анатолия Цветкова “Вся жизнь — атака” о ней ни слова — видимо, со времен Хрущёва такие имена, как Берия и Чедия, стараются избегать. Тогда ведь тучи сгущались и над отцом — как и над всеми, кто служил у Берия, Меркулова и Судоплатова. И в кадрах биографию отцу несколько подкорректировали — но живые свидетели остались. То, что я от них слышал — партизанская база располагалась в районе Вышнего Волочка. Моя мама, Валентина Сергеевна, пришла в этот отряд в 1943 году врачом. Существует статья в газете Северо-Западного фронта, в которой говорится, что отряд под командованием Бояринова совершил рейд в тыл врага и уничтожил штаб итальянской дивизии. С этим связан еще один случай, который произошел уже в 1970-е годы. Группа КУОС приезжает в город Электросталь на комбинат для отработки вывода из строя промышленных объектов. Собрали совещание в актовом зале, и куратор от КГБ объявляет, что сейчас выступит начальник цеха. На сцену поднимается, прихрамывая, человек, смотрит на отца, а тот — на него. Отец говорит: “Володя!”, — и слышит в ответ: “Гриша!” — и они бросаются друг к другу, обнимаются и плачут, прямо на глазах у онемевших преподавателей и слушателей КУОС. Оказалось, что это Владимир Иванович Лактионов, которого зимой 1942 года отец, который в тот момент замещал Чедия, отправил разведать подходы к итальянскому штабу. Когда задание было выполнено, маршрут проложен, весь отряд выдвинулся выполнять боевую задачу. И вдруг — минное поле, которое противник установил в последние часы. А операция уже согласована с командованием, это война, о невыполнении и речи нет. Отец дает команду Володе: “Ты разведывал, тебе и отвечать — я ничего сделать не могу. Давай, вперед!» Володя пополз первым, остальные за ним. Он практически уже миновал поле, как вдруг — взрыв, сильно повреждена нога. Володю транспортируют в тыл, и с тех пор они ничего не знали друг о друге до тех пор, пока не встретились на сцене в Электростали. Володя — Герой Социалистического Труда, начальник цеха, а Гриша — полковник КГБ, начальник КУОС. Вот такая судьба».

В 1943 году Бояринова переводят в войска НКВД по охране тыла. Теперь он — пограничник, начальник резервной заставы. На его счету поиск и ликвидация фашистских агентов и диверсионно-разведывательных групп, рейды в тыл противника с целью захвата и обезвреживания наиболее опасных диверсантов и предателей. Здесь потребовалось не только воинское мастерство, но и умение быстро устанавливать контакты с местным населением, приобретать из его числа надежных помощников. Иначе говоря, постигать азы чекистской науки.

В начале 1944 года началось формирование пограничных частей вновь создаваемого Северо-Западного пограничного округа. В это время в семье Бояриновых появился первенец — сын Игорь. Глава семейства служил теперь командиром заставы на полуострове Порккала в Финляндии, где была создана советская военная база, а затем начальником штаба 106-го (Таллинского) пограничного полка. Главной его задачей была охрана морского участка государственной границы от прорыва «лесных братьев» из Эстонии в Финляндию. Подобные случаи участились, когда Финский залив замерз. При этом нарушители использовали специальные сани (подкури), позволяющие очень быстро передвигаться по льду. Однажды в холодный зимний день капитан Бояринов вышел с контрольными функциями в наряд с молодым бойцом. Передвигаясь на лыжах, они внезапно увидели на снегу следы, ведущие в сторону залива. Григорий Иванович отправил солдата на погранзаставу, а сам бросился преследовать нарушителей, сбросив полушубок. Вскоре с заставы прилетел легкомоторный самолет, который обнаружил вооруженных людей и приземлился рядом с Бояриновым на лед. Тот, не раздумывая, взобрался на крыло и прицепился к кабине ремнем. Через несколько минут летчик снова посадил самолет на лед с некоторым опережением на пути следования нарушителей и улетел докладывать обстановку. Григорий Иванович дождался их в торосах, выскочил вперед и громко скомандовал: «Стой! Бросай оружие!» Сработал эффект неожиданности, и нарушители, побросав оружие, подняли руки. Он вынул затворы, а оружие вернул — сняв при этом с одного из нарушителей полушубок, а с другого — валенки. Когда подоспела помощь на аэросанях, Григорий Иванович конвоировал группу по направлению к берегу. Этот случай вошел в историю советских погранвойск как первый пример взаимодействия пограничного наряда и авиации при задержании нарушителей.

В 1953 году Григорий Иванович оканчивает Институт МГБ, где он был старостой группы и учился вместе со многими ставшими затем известными чекистами, среди которых майор Владимир Николаевич Андрианов, впоследствии генерал-майор, заместитель начальника Управления кадров КГБ СССР, один из инициаторов создания КУОС. Окончив институт с отличием, Григорий Иванович был оставлен в нем преподавателем. Илья Григорьевич Старинов предложил ему тему диссертации по тактике партизанских действий в современной войне, и с сентября 1956 года Григорий Иванович — адъюнкт Военной академии им. М.В. Фрунзе. Ему только 34 года, а он уже полковник.

Диссертационный совет по достоинству оценил научный труд Григория Ивановича и единодушно проголосовал за присуждение ему ученой степени кандидата военных наук. Газета «Фрунзевец» 14 ноября 1959 года писала: «Работа полковника Бояринова — это результат глубокого исследования, базирующегося на большом историческом и документальном материале, личном опыте диссертанта. В нем обобщается многосторонний опыт героической борьбы партизанских формирований в тылах немецко-фашистских захватчиков в период Великой Отечественной войны. Особый интерес и целостность работы заключается в том, что это первый труд в области научного анализа методов формирования партизанских отрядов, принципов их организации, решаемых ими задач, методов их выполнения, средств, использующихся ими при ведении разведывательно-диверсионных и боевых действий, методов организации взаимодействия с регулярными войсками».

В 1961 году полковник Бояринов становится преподавателем Высшей Краснознамённой школы КГБ СССР имени Ф.Э. Дзержинского — ныне Академия ФСБ. Как вспоминает Андрей, родившийся в 1956 году, «в это время мы жили на углу Автозаводской и Велозаводской в кэгэбэшном доме с одним длинным коридором, кухня и туалет — общие, вода холодная и только в туалете. Поэтому каждую неделю мы с папой ходили в Автозаводские бани. В нашей комнате помимо родителей жили еще бабушка и мы с братом — спали мы за тоненькой перегородкой. Каждое утро мы вместе с папой шли пешком до станции метро “Автозаводская”, выходили на “Маяковской”, где он отводил меня в детский сад КГБ на углу улицы Горького (ныне Тверская) и Фучика, а сам шел пешком до здания Высшей школы КГБ на Ленинградке. Мама работала врачом в 101-й разведшколе, а после выхода в отставку — сначала районным терапевтом, а потом заместителем заведующего райздравотделом Пролетарского района. И именно маме райздравотдел выделил в 1966 году отдельную квартиру на Симоновском валу, где мы жили до 1978 года. В 1969 году папа стал начальником КУОС в Балашихе. Он вставал в 5 утра и шел пешком 5 км до платформы “Серп и молот”, куда приезжал автобус. А обратно из Балашихи его привозил “газик”. И так до 1978 года — таковы были будни начальника сверхсекретного объекта самого крутого спецназа в мире. Ходил он всегда в форме — сначала лётной, потом ВДВ. И в доме, поскольку он приезжал на “газике”, все знали, что здесь живет крутой полковник. И нужно сказать, что положение КУОС в иерархии КГБ было особым. Начать с того, что созданы они были постановлением Совмина. В принципе выпускники КУОС — это наследники 4-го Управления НКВД Судоплатова, и Павел Анатольевич, освободившись в 1968 году из Владимирского централа, принимал участие в создании КУОС, бывал на встречах с преподавателями и слушателями. Григория Ивановича тоже знали все, кто поступал в Высшую школу КГБ. Потому что первое, с чего начиналась учеба — это сборы на базе “объекта” в Балашихе. Но только считаным единицам было известно, что под “объект” законспирированы курсы спецназа внешней разведки — ПГУ КГБ СССР и что в случае войны на базе “объекта” будет развернута бригада особого назначения — аналог ОМСБОН. Отец и Старинова привлек к работе, и Ботяна. Человек дышал всем этим. Огромную роль занимала физическая подготовка. Меня он с 6 лет приучал к лыжам. Зимой через воскресенье мы садились на трамвай и ехали в Зюзино. Естественно, что перед этим мы, по всем правилам, с лампой и мастикой готовили лыжи. На лыжне он ставил меня вперед, а когда я начинал уставать, то обгонял, чтобы я тянулся за ним. Когда я совсем отставал, уже где-то в районе Ясенево, он останавливался, доставал рюкзачок с чаем и сальцем. А когда на обратном пути я снова уставал, папа вынимал веревку и брал меня на буксир. Запомнилась также поездка в Вышний Волочек, где отец воевал в подразделении Судоплатова. Приехали мы туда вместе с мамой, разбили палатку. На следующий день приезжаем в Новгород — а там его уже потеряли, поскольку выпускники КУОС знали, что приедет Григорий Иванович. Он им рассказал, где был — и возникли разногласия по расстояниям. Принесли карту-двухвёрстку, проверили — оказался прав Григорий Иванович. Потом он предлагает: на спор любой объект в радиусе 50 км, что справа, что слева. Они спрашивают — он называет. А это были 70-е годы — после войны прошло немало лет. То есть память и знание местности были феноменальные. Меня дома он тоже тренировал — вечером за ужином развернет политическую карту мира и просит проложить маршрут из Аддис-Абебы на Камчатку, рассказать, какие страны и города проезжаешь, что там произрастает, какие водятся животные. То есть нужно было готовиться, искать в книжках. Поэтому я уже в школе знал больше, чем написано в учебнике географии. Вообще вся эта плеяда людей, которые были вокруг отца, были крайне увлеченными и интересными людьми. Я ведь бывал на “объекте”, мы даже жили там летом, ходил в офицерскую столовую, на стрельбище. Каждый из них был лучшим в своем деле. Старинов, например, мог изготовить взрывчатку из тумбочки — пойти в магазин, купить сахар с марганцовкой — и готово. Физической подготовкой кроме Долматова занимался Борис Ионович Васюков — ученик Харлампиева, создателя самбо, неоднократный чемпион СССР, лучший из лучших. По просьбе отца он показал мне азы самбо. И это мне помогло — в 8-м классе я записался в секцию самбо на стадионе “Динамо”, где занимался два года, а затем продолжил в МВТУ имени Баумана. Впоследствии мне это пригодилось в жизни. Вот такие люди были вокруг отца. Мы поднимали тост за его здоровье и 27 декабря 1979 года, когда праздновали день рождения мамы, а отец был уже в Кабуле. Когда мы прощались 24 декабря, он сказал мне: “Учти, что бы ни случилось — мама на тебе”… Поздравляя её, мы не могли знать, что именно в эти минуты отец шел в свою последнюю атаку во дворце Амина. Через два дня, когда уже началась подготовка к Новому году, брат приехал ко мне в МВТУ и привез печальное известие о том, что отец погиб. Маме мы рассказали об этом вместе. Жизнь для нее по существу закончилась — отец был ее смыслом, их связывали глубокие отношения. Звезду Героя Советского Союза нам домой привез Крючков. Юрий Иванович Дроздов стоял рядом. Вручая награду маме, Крючков сказал: “Валентина Сергеевна, как Вы посмотрите на то, если мы Вашего младшего заберем к себе?” Она посмотрела на меня. Что я мог ответить после гибели отца? Только одно: “Сочту за честь!” Но в 1991 году Крючков оказался в тюрьме, КГБ не стало, появилась СВР — но уже при президенте, а президент — Ельцин, который в 1993-м ликвидировал КУОС, созданный моим отцом, а “Вымпел” передал милиции. Одним росчерком пера…»

До 2000 года о Герое Советского Союза полковнике Бояринове вообще мало кто знал. И только благодаря Игорю Королёву, председателю правления Смоленского фонда «Вымпел-Гарант» и большому патриоту Смоленщины, на родине Григория Ивановича Бояринова стал проводиться турнир по рукопашному бою его имени и появилась улица, носящая его имя. Но в его свидетельстве о смерти по-прежнему значится город Ташкент, а даты жизни на могильном камне отсутствуют — хотя и то и другое давно уже не является государственной тайной. Так что же останется потомкам? Как считает Андрей — его энергия, которая передалась его сыновьям, внукам, всем тем, кто учился на КУОС, в Высшей школе, кто потом служил в «Вымпеле». Был снят фильм о полковнике Бояринове, который был показан на канале «Звезда». В этом фильме впервые за рамками известных событий появляется человек, который объединил многих и еще многих объединит — как говорится, «всем миром, всем народом». Символом этого объединения является улыбка, которую скульптор уловил на барельефе, установленном на его могильной плите. «Пусть эта улыбка освещает путь всем нам живым и тем, кто будет после нас», — считает Андрей.

Тогда, в 1979 году, Григорий Иванович прибыл в Кабул не случайно: по одним данным — по просьбе Ю.В. Андропова, по другим — по просьбе Б.С. Иванова. Дело в том, что спецназовцы не имели боевого опыта, и присутствие их наставника и фронтовика должно было стать дополнительной поддержкой. Командиром группы «Зенит», в которую был включен полковник Бояринов, был майор Яков Фёдорович Семёнов. В своих воспоминаниях мой отец пишет: «С Яковом мы познакомились около 30 лет назад. Он служил на объекте “Балашиха”, на кафедре Григория Ивановича Бояринова, который погиб в Афганистане и которому было присвоено звание Героя Советского Союза. “Балашиха” — это объект, где готовились еще кадры для войны в Испании, проходили подготовку диверсанты из группы Павла Анатольевича Судоплатова и Ильи Григорьевича Старинова, в том числе легендарный разведчик Николай Иванович Кузнецов. Не зря говорят, что “Балашиха” — школа, где готовили “Штирлицев”. Это был объект Высшей школы КГБ СССР, и я по работе там бывал. Яков Фёдорович отвечает всем высоким требованиям спецназа: смелостью, отменным здоровьем, способностью быстро анализировать обстановку, самостоятельно принимать правильные решения и воплощать их в жизнь. Он способный аналитик от природы. Я.Ф. Семёнов командовал передовым отрядом при штурме дворца Амина (“Тадж-Бек”) в Кабуле 27 декабря 1979 года, проявив при этом мужество и героизм. Об этом хорошо написано в книге начальника Управления “С” КГБ СССР (нелегальная разведка) генерал-майора Юрия Ивановича Дроздова “Вымысел исключён (записки начальника нелегальной разведки)”. Насколько мне известно, за мужество и героизм, проявленные в этой операции, Яков Фёдорович Семёнов был представлен к званию Героя Советского Союза. Но награжден был орденом Боевого Красного Знамени. Среди его наград и самая престижная медаль времен Великой Отечественной войны — “За отвагу”, а также именное оружие. Яков Фёдорович испытал не только радость ратных побед, но и горечь потери друзей, увидел грязь войны. По возвращении с афганской войны он, мне кажется, во многом стал другим, ещё более основательным, он стал глубоко задумываться и о смысле жизни, и о непреходящем значении и надежности мужской дружбы».

Яков Фёдорович отличался необычайной добротой, простотой, открытостью и порядочностью. Он всегда готов был прийти на помощь. Побывавшие с ним в бою и различных переделках знали, что у этого коренастого, немногословного карела, истинно северного человека — дублёная кожа, что скроен он был из особо крепкого материала, который не брали ни пуля, ни штык. Но против тромба и он не устоял…

Группа «Зенит» прибыла в Кабул в середине декабря. Однако Семёнов был заброшен в Кабул несколько раньше — в начале осени 1979 года. Ему была поставлена задача выяснить соотношение сил между правительством Афганистана и вооруженными оппозиционерами. После полутора месяцев работы он пришел к выводу, что большая часть народа реально боролась против центральной власти, и эта вооружённая борьба приостанавливалась только на время сбора урожая в начале июня и в середине августа.

Как рассказал в своей книге «Жизнь без черновика» сам Яков Фёдорович, с 17 до 22 декабря ежедневно проходили совещания с руководством операцией: «На одном из совещаний я насчитал семь генералов: генерал-полковник С.К. Магомедов, генерал-лейтенант А.А. Власов, генерал-лейтенант В.А. Кирпиченко, генерал-майор милиции А.М. Косоговский. Фамилии остальных генералов запамятовал. Руководил совещанием генерал-лейтенант Б.С. Иванов».

Дворец «Тадж-Бек» располагался на высоком, поросшем густым кустарником, крутом холме, куда вела одна-единственная дорога, охраняемая круглосуточно, и, чтобы попасть к парадному подъезду на машине, надо было проехать круг по серпантину. С торца к зданию вела узкая лестница. С этой же стороны был оборудован ДОТ с крупнокалиберным пулеметом. В самом дворце постоянно находилось около двухсот гвардейцев. В расположенных в шаговой доступности от дворца трех казармах дислоцировались ещё около двух тысяч вооруженных гвардейцев. Стены дворца были способны выдержать удары авиации.

19 декабря в Кабул прилетел генерал-майор Юрий Иванович Дроздов, только что назначенный начальником Управления «С» ПГУ КГБ СССР. «Отношение Юрия Ивановича ко мне в целом я считаю добрым, — пишет Яков Фёдорович. — Вспоминается случай, когда мы оба уже были уволены со службы. Я пришел к Юрию Ивановичу, и он подарил мне свою книгу “Нужная работа” и подписал: “Уважаемому Якову Фёдоровичу Семёнову — одному из самых первых афганцев-каскадёров, которому автор обязан многим, с признательностью и большой благодарностью”. Тёплые слова, но меня поразило другое, а именно то, что он спросил меня, не нуждаюсь ли я в деньгах. Я поблагодарил и отказался, хотя именно в тот момент испытывал определенные материальные трудности».

20 декабря из Баграма в Кабул был переброшен «мусульманский батальон» ГРУ, которым командовал капитан Хабиб Таджибаевич Халбаев. Батальон вошёл в бригаду по охране дворца, что существенно облегчило подготовку к запланированному штурму. 23 декабря в Кабул прибыла группа «Гром» (из состава группы «Альфа»), которой командовал майор Михаил Михайлович Романов. Согласно плану, «Гром» выдвигался и уходил влево на серпантин, «Зенит» шёл следом и атаковал дворец с торца. Затем группы соединялись у фасада и начинали зачистку помещения с целью найти Амина. «Мусульманский батальон» ГРУ участия в зачистке дворца не принимал.

Как пишет Яков Фёдорович, «день 27 декабря 1979 года начался буднично, но в 15.00 Ю.И. Дроздов вызвал меня и Михаила Романова и устно поставил задачу на штурм дворца. Слова генерала были простые, не было киношных “слушай команду” и тому подобное. Приказ выглядел как просьба: “Ребята, не подведите!” Он знал, что посылает нас на верную смерть, кто-то уже не вернётся с задания. Никаких карт, планов, бумаг — только слова, слова. Мы доложили план действий, который Дроздов одобрил. Он сказал, что в экипаж 4-го БТРа “Зенита” был включен Григорий Иванович Бояринов. Я сразу же спросил у Юрия Ивановича: “Что, Григорий Иванович — мой начальник? Как поступать, если он начнет вмешиваться в наш план действий?”

— Действуй по своему плану и не реагируй ни на чьи указания.

Средства связи в группе отсутствовали, а для связи с руководителем операции Борисом Семёновичем Ивановым только у меня была рация “уоки-токи” (которая в то время была дефицитом).

Итак, готовность номер один. Выпили по граммульке положенные фронтовые, с трудом добытые в посольстве. По совету фронтовика Бояринова не закусывали, так как любые ранения на сытый желудок переносятся сложнее. Мы в боевых машинах, в бронежилетах, касках, без документов, в афганской форме и со славянскими лицами готовы идти вперед!..

…Когда по броне застучали пули от ДШК, стало ясно: игры кончились, началась война. В первой машине мы успели проскочить живыми. Второй БТР был подожжен. Погиб Борис Суворов, почти все ребята были ранены. Оказавшись перед дворцом, мы должны были спуститься из машин и постараться проникнуть во дворец через главный вход, а затем рассредоточиться в разные стороны…

Безусловно, мне повезло, настоящий ангел-хранитель оберегал меня! Спускаясь из БТР, я хотел укрыться за дворцовой лестницей. Я видел этот направленный на меня и стрелявший по мне пулемет. Знаете, видеть пули тяжелого пулемета, направленные в вас с расстояния 100 метров, и увернуться — это редкость…

Наконец “Шилка” подавила афганский пулемет, и мы бросились к входу в здание. Наверху лоб в лоб сталкиваюсь с Мишей Романовым и Эвальдом Козловым. Без слов, стреляя на ходу, бежим к центральному входу и врываемся на первый этаж. К этому моменту наши ряды уже значительно поредели. Увидел среди офицеров Бояринова (он погибнет через несколько минут), успел ему улыбнуться и, действуя как некий заведенный механизм, бросаюсь наверх, на второй этаж. Потом выяснилось, что к тому моменту Миша Романов уже был контужен и не двигался».

За Семёновым на второй этаж устремляются потерявшие своего командира «громовцы» — Эвальд Козлов, Сергей Голов, Виктор Карпухин, Саша Плюснин и Виктор Анисимов — всего 6 человек из 52, начавших штурм. Они рассчитывали, что Яков знает, где находится Амин — и не обманулись… Бросок гранаты прямо по коридору, автоматная очередь, перебежка, и снова: граната, очередь, перебежка…

«Из одной комнаты неожиданно раздался женский крик: “Амин! Амин!” (как оказалось, жена Амина с детьми)… Все стало ясно. Я доложил по рации: “Главный — конец…” С начала штурма прошло 43 минуты…

Примерно через час после моего доклада Б.С. Иванову во дворец прибыл Ю.И. Дроздов, и уже с этого момента все дальнейшие действия во дворце проходили под его непосредственным руководством».

В предисловии к новому изданию цитировавшихся выше воспоминаний Якова Фёдоровича Семёнова «Жизнь без черновика», вышедшему уже после смерти Якова Семёновича, в год его 80-летия, Александр Андреевич Проханов пишет: «Яша, мой бесценный друг, блистательный и безупречный воин, офицер спецназа — того, что в 1979 году штурмовал в окрестностях Кабула дворец Амина… Это он бежал по парадным лестницам вверх, среди взрывов, осколков, кровавых брызг. Это он добрался до верхнего этажа, где стоял резной золоченый бар, у которого завершился штурм. И он, Яков Семенов, задыхаясь от пороховой гари, передал по рации знаменитое: «Главному — конец»… Дорогой Яков Фёдорович, милый Яша, не забуду, как мы сидели в Кабуле и смотрели, как опускается солнце на глиняный город, и он казался малиново-красным. Как мы сидели с тобой в Карелии у реки — стремительной, холодной, чистейшей… Тебя уже нет среди нас. Но я знаю, что все мы, так любящие нашу Родину, мы снова сойдемся вместе у той самой — чистой студеной реки, которая берет свое начало здесь, на земле, и уходит в сияющую небесную беспредельность. Целую тебя, до встречи».

19 декабря 2017 года, в канун 100-летия органов государственной безопасности, в Балашихе, в новом микрорайоне Новоград Павлино, в торжественной обстановке была открыта памятная доска на улице, названной в честь Григория Ивановича Бояринова. Теперь каждый из 36 домов, которые будут построены в Новограде Павлино, будет носить имя чекиста Бояринова. В своем выступлении его сын Андрей Бояринов подчеркнул, что «отец был счастливым человеком и прожил жизнь, найдя себя, найдя свое место. Его жизнь очень точно отвечает словам присяги советского офицера, которую Григорий Иванович принимал в 1939 году. Там были такие слова: “Если будет приказ, то он клянется служить мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и даже самой жизни”. Это лейтмотив, с которым он жил, пройдя всю войну, и с ним он пошел в последний бой, в возрасте 57 лет участвуя в штурме дворца Амина. В связи с этим на ум приходит слово “ключ”. Не только русское слово “ключ”, которым открывают двери в этом микрорайоне, но и “ключ” как источник чистой воды. Я считаю, что сегодняшнее событие имеет отношение ко второму смыслу слова “ключ”. Открывается новый “ключ”, который начнет приносить чистую воду, и дети, которые несут эту чистую воду, будут собираться в реку, которая будет становиться все больше и шире — это река русского советского патриотизма, без которого нам жить нельзя. Пусть этот “ключ” бьет и приносит чистую воду в наше светлое завтра».

Каждый год, 27 декабря, на Кузьминском кладбище Москвы, на могиле Григория Ивановича Бояринова собираются ветераны «штурма Южного» (по аналогии со штурмом Зимнего в октябре 1917 года) — участники операции «Шторм-333», их родственники и близкие друзья. Ветеран мусульманского батальона ГРУ Рустам Турсункулов был последним, кто видел живого Григория Ивановича Бояринова, оказавшись рядом с ним, когда Бояринов выбежал из дворца за подмогой в критический момент штурма — прямо под кинжальным огнем. Две недели назад, 27 декабря 2018 года, Рустам также был на встрече и сказал: «Я участвовал во многих боевых операциях, и могу сказать, что такое мог совершить только человек, который прошел войну по-настоящему и понимал, что выполнение поставленной задачи превыше всего. Наша задача была никого не впускать и не выпускать из дворца. А Бояринов вышел — хотя знал, что наверняка погибнет. Шансов у него не было никаких. Вы только вдумайтесь в это! Он выбежал и призвал на помощь. Я видимо последний человек, который слышал его живой голос. Не буду скрывать, что было сложно принимать какое-то решение. Ведь у нас был строжайший приказ: не входить. В советском ГРУ нарушение приказа не допускалось, было невозможным. Но мы услышали не просто крик о помощи — это был крик души. И я приказал находящимся рядом пятерым бойцам: бегом вверх по лестнице, кто добежит — переходит в подчинение чекистов. Помните про пароли свой-чужой — “Яша — Миша” (по именам командиров Якова Семёнова и Михаила Романова) и белые повязки на рукаве (зенитовцы и громовцы были в афганской форме). И сам побежал не оглядываясь и там уже наверху получил пулю. А сегодня, имея за плечами жизненный опыт, могу сказать: были бы у нас такие командиры — другая жизнь была бы. На таких людях мы и держимся. Если без обиды: сколько бы миллионов нас ни было, но реально держат страну и помогают ей выжить немногие яркие звезды — такие, как Григорий Иванович».

После той операции около двадцати человек, поровну офицеры «Зенита» и «Грома», были представлены к званию Героя Советского Союза. Там была и фамилия Семёнова. Потом список сократили до семи. Семёнов опять вошел в него… В итоге звание Героя Советского Союза получили трое: Григорий Иванович Бояринов (посмертно), Эвальд Григорьевич Козлов и Виктор Фёдорович Карпухин.

Всю жизнь Яков Фёдорович Семёнов не мог смириться с подобным решением и очень переживал — возможно, это и сократило отпущенные ему годы, а Родина раньше времени потеряла лучшего спецназовца. Так что чиновники в высоких кабинетах всегда должны помнить, что их решения могут выстрелить и по своим.

В начале 1982 года Яков Фёдорович переходит из КУОС в Учебный центр внешней разведки — уникальное подразделение, готовившее кадры для спецслужб дружественных стран, главным образом Азии и Африки. Весь его десятилетний период работы в Центре (1982–1991) был ознаменован многочисленными продолжительными командировками в Анголу и Мозамбик, где в те годы шла ожесточенная вооруженная борьба между правительственными силами, поддерживаемыми Советским Союзом и Кубой, и террористами из бандформирований типа Униты, поддерживаемыми США и Португалией. На Семёнова была возложена задача по подготовке кадров для Специального управления органов безопасности Анголы для борьбы со спецподразделениями Униты. «Всегда буду помнить Анголу, — говорил полковник Семёнов, — её упорство в строительстве новой жизни, её людей, мечтающих вырваться из средневековья, её природу и богатства. Это яркая и неповторимая страница моей жизни».

Он был диверсантом, он дьяволом был

В песках чернокожей Анголы.

Полковник спецназа работу любил,

Хоть был не в ладах с Интерполом.

Полковник спецназа такой молодой,

Агент нелегальной разведки,

В огне не сгорел, не пропал под водой

За две боевых пятилетки.

Полковник спецназа с холодным лицом

Налил полстакана и выпил.

Полковник спецназа был лучшим бойцом

В команде с названием «Вымпел».

В ущельях Панджшера, под серой чалмой

Скрывал он славянские скулы,

От страха его называли Чумой

Душманы далеких аулов.

Потом Никарагуа, Куба, Фидель,

Потом Мозамбик, перелеты,

Потом в Эквадоре на наркокартель

Он сам поднимал вертолеты.

Полковник спецназа с холодным лицом

Налил полстакана и выпил.

Полковник спецназа был лучшим бойцом

В команде с названием «Вымпел».

В Америке Delta, в Испании — GAL

Его безуспешно искали,

А он в это время рыбешку тягал

Из речки на Среднем Урале.

А ночью, покинув родные места,

Летел он над Сектором Газа,

Быть может, в стране, где распяли Христа,

Сегодня полковник спецназа.

Последние два года мы часто встречались с Яковом Фёдоровичем — ведь я знал его еще до Афганистана. Он по-прежнему выглядел подтянутым, энергичным, сразу поддержал мое желание заняться историей советских спецслужб. Мы много говорили об Андропове, поскольку Яков Фёдорович был членом Карельского землячества Москвы. Он рассказывал о Борисе Семёновиче Иванове, об его руководстве операцией советских спецслужб в Афганистане, об Илье Григорьевиче Старинове, о своих встречах с Павлом Анатольевичем Судоплатовым, о Григории Ивановиче Бояринове и тактике партизанской войны. Я собирался еще о многом расспросить Якова Фёдоровича — но не успел. 7 февраля 2017 года его не стало.

А еще через четыре месяца — 21 июня 2017 года — мы проводили в последний путь Юрия Ивановича Дроздова. Во многом именно благодаря ему опыт штурма дворца Амина был использован для создания Группы специального назначения «Вымпел», которая была образована закрытым постановлением Совета Министров СССР и ЦК КПСС от 25 июля 1981 года и на основании приказа от 19 августа 1981 года. Официальное название — Отдельный учебный центр (ОУЦ) КГБ СССР.

Предшественником «Вымпела» считается «Зенит». Конечно, вряд ли этот проект остался в стороне от Бориса Семёновича Иванова — ведь он еще в 1966 году был начальником 13-го (диверсионного) отдела ПГУ, который 12 апреля 1976 года был преобразован в 8-й отдел Управления «С» ПГУ — и именно этот отдел разрабатывал в 1979 году операцию по штурму дворца Амина. К тому же Иванов не только руководил этой операцией, но и провел в Афганистане два года, а Дроздов — две недели. Но в 1981 году Иванов уже не был первым заместителем начальника ПГУ, а Дроздов был начальником Управления «С» ПГУ и заместителем начальника ПГУ — то есть в этом смысле они как бы поменялись местами.

Как бы то ни было, но пробивал проект «Вымпел» у Андропова и в ЦК КПСС именно Юрий Иванович Дроздов, и за это честь ему и хвала. По словам самого Юрия Ивановича, «Вымпел» был «разведкой особого назначения» и предназначался для проведения специальных операций за рубежом. Брали туда, как в ОМСБОН, только добровольцев из числа офицеров КГБ. Их имена никогда и нигде не назывались. Награды они получали при закрытых дверях. Их жизнь была тайной даже для родных. Потому что нужно было выполнить операцию таким образом, чтобы никто не понял, кто здесь был, что произошло, и куда все исчезли после проведения операции. В числе таких операций — освобождение, захват и доставка лиц, обладающих ценной информацией, внедрение в структуру спецслужб и военных организаций с целью шпионажа или уничтожение людей, представляющих угрозу государству, создание агентурных сетей, подготовка переворотов, свержение режимов, дезорганизация тыла, саботаж и диверсии на стратегических объектах. Большое внимание уделялось психологической подготовке. Некоторые сотрудники «Вымпела» нелегально проходили «стажировку» в подразделениях специального назначения НАТО, все знали не менее двух языков, многие имели по два-три высших образования — но при этом, как отмечал Юрий Иванович, тренировки, скажем, по рукопашному бою для всех без исключения шли не на мягком ковре, а на асфальте. «Использовали специальные патроны, позволяющие превращать в мощное средство поражения обычные предметы: авторучки, зонты, трости. Умели изготовить взрывчатку из средств бытовой химии. Знали, каких пауков можно есть, а каких нельзя». Но главное, что отличало бойцов «Вымпела» — это взаимопомощь и выручка, способность преодолеть себя, перейти черту и погибнуть, что достигалось уникальной системой обучения и подготовки.

Однако Ельцин не простил «Вымпелу» отказ штурмовать Белый дом в 1993 году, хотя в 1991 году «Вымпел» в аналогичной ситуации также не стал брать штурмом здание Верховного Совета, где тогда укрывался тот же Ельцин. 25 января 1994 года он подписал указ о переподчинении «Вымпела» МВД.

11 октября 2017 года в актовом зале Центрального Дома Российской армии состоялась презентация книги Валерия Юрьевича Киселёва «Реквием “Вымпелу”». Как я уже говорил в начале книги, в главе «Андропология Москвы», Валерий Юрьевич является ветераном «Вымпела», лично принимавшим участие во многих боевых операциях. В предисловии к его «Реквиему» генерал-майор Юрий Иванович Дроздов написал: «Наше с вами прошлое живо и по-прежнему волнует каждого из участников описанных Вами событий… И какие бы ошибки мы ни совершали, офицеры подразделения “Вымпел” своим отношением к порученному им делу подтверждали пожелание Ю.В. Андропова: “…чтобы равных им в мире не было…”».

В начале своего выступления Валерий Юрьевич подошел к микрофону со словами: «Офицеры “Вымпела” умирают стоя, и представляют книгу тоже стоя». Его хороший друг, заслуженный артист России Борис Сергеевич Галкин, известный зрителям по таким фильмам, как «В зоне особого внимания» (1977), «Ожидание полковника Шалыгина» (1981), «Один и без оружия» (1984) и многим другим, рассказал о той особой атмосфере жизни бойцов «Вымпела», которую он испытал, находясь среди них в Чечне: «Это была атмосфера мудрого бесстрашия и всеобъемлющего братства. А самое главное — это чувство благородства, которое завоевывается кровью и истинно ратной работой. К сожалению, над вашим подразделением занесли руку и пытались его расформировать — к огромному прискорбию так оно и случилось, так что недаром книга называется “Реквием Вымпелу”, но реквием — это не только сострадание и прощание, это еще любовь, это преданность и верность, которая не проходит никогда», — сказал Борис Сергеевич, которому принадлежат замечательные строки, посвященные «Вымпелу»:

И ни одной страны на свете нет,

Где б мы России нашей не служили.

И чтоб на Родине без страха жили,

Мы проходили каждый континент.

По мнению Валерия Киселёва, существует ли сегодня «Вымпел» или нет — вопрос чисто риторический. Все мы говорим, что он существует, что он живет и воюет. Но это — другое подразделение. Настоящий «Вымпел» создавался для решения разведывательно-диверсионных задач и ведения партизанской войны за пределами страны. «Когда я писал эту книгу, мне очень помогал Юрий Иванович Дроздов, — говорит Валерий Юрьевич. — И я спрашивал его, а правильное ли название “Реквием”. Юрий Иванович отвечал, что подразделения, которое мы создавали, нет. Те, кто сегодня — это тоже сильные мужественные люди, способные решать большие задачи — но это не подразделение Первого главного управления (внешняя разведка) КГБ СССР. Они решают другие задачи, а под другие задачи делаются и другие люди. А нам важно показать именно тех людей, которые были как подводная лодка — если такого человека забросить в любую точку мира, он будет самодостаточен, выполнит задачу и если необходимо — всплывет, а если нет — не всплывет никогда. Такое подразделение в 1991 году было самым опасным для наших “друзей”, которые сегодня показали свое истинное лицо врагов. И мне лично об этом сказал Юрий Иванович — именно враги заставили руководство нашей страны ликвидировать подразделения 8-го отдела Управления “С” (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР — которые в своё время создавались как легендарный ОМСБОН Павла Анатольевича Судоплатова, как «умная сила», а затем получили второе рождение в виде “Вымпела”. И я пытался ответить на вопрос: почему расформировали “Вымпел”, в чем виноват лично я и что делать мне после случившегося с “Вымпелом”, со страной. Ряд притч, содержащихся в книге, несут ответы на эти вопросы, и главный из них заключается в следующем: мы, офицеры спецназа, нужны нашей стране и планете Земля как удерживающий баланс, чтобы не погибло человечество, чтобы восторжествовало добро. На тот момент вокруг Советского Союза находилось 500 баз, которые несли стране смертельную угрозу. И именно против этих баз и создавался “Вымпел”. Так как же американцам было не настоять на его уничтожении? Это было главное подразделение, нацеленное против них. И именно это было мотивом — а вовсе не лояльность или нелояльность во время событий у Белого дома. И те, кто сделал это под диктовку американцев — и есть самые главные враги нашего народа. В одной из глав я рассказываю об операции ‘Байкал-79” в Афганистане, которая началась 27 декабря 1979 года штурмом дворца Амина. Сегодня со всех сторон можно услышать крики: а зачем вы туда полезли? Но мало кто знает, что еще в июне того же года ЦРУ начало операцию “Циклон” по смене власти в Афганистане. Так что, мы должны были дожидаться, как сегодня, пока американцы там сменят власть? Мы сработали на опережение — я говорил об этом на телевидении, но эту фразу сняли с эфира».

Бой затих у взорванного моста,

ГСН растаяла во мгле.

Зам по «Д», не терпящий удобства,

Умирает на сырой земле.

Жаркая нерусская погода

Застывает на его губах,

Звёзды неродного небосвода

Угасают в голубых глазах.

Умирает он, не веря в сказки,

Сжав в руках разбитый пулемет.

И к нему, в набедренной повязке,

Вражеский наёмник подойдёт.

Подойдёт, посмотрит, удивится,

Вскинет пистолет, прищурив глаз,

Скажет: «Много съел я бледнолицых,

Русских буду кушать в первый раз»…

А в России зацвела гречиха,

Там не бродит дикий папуас.

Есть в России город Балашиха,

Есть там ресторанчик «Бычий глаз».

По субботам и по воскресеньям

Люди в ресторан идут гурьбой,

Среди них идут, держа равненье,

Парни с удивительной судьбой.

Узнают их по короткой стрижке,

По беретам типа «балахон».

Их в округе местные мальчишки

Называют «дяденька-шпион».

Если где-то гром далекий грянет,

В неизвестность улетят они,

Пусть им вечным памятником станет

Проходная возле «ДорНИИ».

Совсем недавно, в 37-ю годовщину группы «Вымпел», в штаб-квартире одноименной Ассоциации было как никогда людно — здесь собрались и ветераны, и родственники, и действующие сотрудники, и юные вымпеловцы и дзержинцы. Поводом послужило открытие Аллеи Славы Группы «Вымпел», на которой высечены имена всех сотрудников группы, погибших при исполнении служебного долга по защите национальных интересов своей Родины в самых различных точках планеты. Символически печальный список открывается именем Героя Советского Союза полковника Григория Ивановича Бояринова, погибшего при штурме дворца Амина в Кабуле 27 ноября 1979 года. И хотя собственно Группа «Вымпел» была создана позднее, в 1981 году, Григорий Иванович являлся бессменным начальником учебного центра в Балашихе, где спецназ госбезопасности готовился с 1938 года — вначале центр назывался ШОН (Школа особого назначения), затем 101-я разведшкола и, наконец, КУОС (Курсы усовершенствования офицерского состава) — подлинная кузница разведчиков особого назначения, способных выполнять поставленные задачи, находясь на нелегальном положении, в том числе в автономе, в условиях войны, в любой точке земного шара. Всем известны последние строки гимна КУОС:

Если где-то гром далекий грянет

В неизвестность улетят они.

Пусть им вечным памятником станет

Проходная возле «ДорНИИ».

Именно там, у этой проходной по направлению к корпусу № 1 легендарной школы и находилась Аллея Славы, упоминавшаяся выше. К сожалению — нет там больше ни аллеи, ни проходной, нет и самой школы. Воротилам рынка неважно, что речь идет о национальном достоянии, о гордости нашей страны. И вместо того, чтобы сохранить легендарную школу, закрытую нетрезвым и трусливым деятелем в 1993 году, — пусть хотя бы в виде музея для будущих поколений, всю территорию банально продали под застройку. Это все равно что за соответствующую мзду распилить на металлолом спускаемый аппарат Юрия Гагарина. Но дело сделано — и вот теперь проходной, что «в люди вывела меня», больше нет. Но Аллею Славы спасли — и 19 августа 2018 года мы открывали ее на новом месте, у дверей Ассоциации Группы «Вымпел», где она будет теперь стоять вечно.

Торжественное офицерское собрание, посвященное этому событию, открыл президент Ассоциации Валерий Владимирович Попов. Он сказал: «У нас нет ветеранов, у нас нет бывших — бывших разведчиков не бывает. Сегодня для нас радостный день — 37 лет тому назад Постановлением Совета Министров СССР и Политбюро ЦК КПСС, по инициативе Председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова и начальника Управления “С” ПГУ КГБ СССР Юрия Ивановича Дроздова была создана группа специального назначения КГБ СССР “Вымпел”. Я просто напомню всем, что на 25-м километре шоссе Энтузиастов, в городе Балашиха, в 1938 году была создана Школа особого назначения (ШОН), которой осенью этого года будет 80 лет. В годы войны там готовилась Отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН) — спецназ НКВД СССР, из которого формировались разведывательно-диверсионные группы и нелегальные резидентуры для работы в тылу врага, среди руководителей которых Герои Советского Союза Медведев, Молодцов, Лягин и многие другие. После войны с 1953 года там была 101-я разведшкола — в нашем музее есть макет знаменитого первого корпуса этой школы. Там проходили подготовку многие наши легендарные разведчики, такие как Абель (Фишер) и Юрий Дроздов. В 1969 году там были созданы Курсы усовершенствования офицерского состава (КУОС). Именно из сотрудников КУОС была сформирована первая группа специального назначения “Зенит”, которая вместе с группой “Гром”, сформированной на базе Группы “А” (Альфа), и мусульманским батальоном ГРУ совместно участвовали в декабре 1979 года в штурме дворца Амина. Почему я об этом сейчас вспоминаю: на первом же обелиске вот этой Аллеи высечено имя Бояринова Григория Ивановича. Именно с 27 декабря 1979 года мы начали свой отсчет, который ведется и поныне. Здесь увековечены все. На этой Аллее нет должностей, нет званий, нет наград — есть имена тех людей, кто погиб в бою или ушел из жизни от ран, полученных за нашу великую страну. Здесь никто не забыт — и ничто не забыто. К сожалению, эта Аллея, перед которой мы сегодня с вами находимся, в силу вынужденных служебных необходимостей была перенесена буквально вчера, накануне нашего праздника, сюда, где находится Ассоциация ветеранов группы специального назначения “Вымпел”. Здесь музей “Вымпела”, здесь кабинет генерал-майора Юрия Ивановича Дроздова, перенесенный сюда с Большой Полянки, 50, где он работал последнее время. Здесь будет оборудован кабинет другого нашего легендарного разведчика, которого мы по-дружески называли “Дед” — полковника Савинцева Евгения Александровича, который проработал здесь 20 лет, и его рабочее место будет воссоздано».

Валерий Киселёв подчеркнул: «Первый раз в жизни мы собираемся не на 25-м километре. Мы собирались там более двадцати лет, в знаменательном месте возле проходной “ДорНИИ”. Теперь наш дом здесь. И от лица огромного количества людей, стоящих здесь, я говорю нашей Ассоциации и ее руководителям — Слава Богу, что именно вы сегодня находитесь у власти в нашей общественной организации. Потому что без ваших усилий ничего бы этого не произошло. Мы потеряли 25-й километр. Правда, нам предлагали выкупить там землю и сделать музей — просили всего-то два миллиарда… Я думаю, если бы мы все скинулись, то наверное даже на проходную бы не хватило. Но я приглашаю сегодня всех наших друзей, чтобы они порадовались здесь вместе с нами этому замечательному празднику единения душ — душ ветеранских, душ офицерских. Благодаря этому единению здесь среди нас много друзей “Вымпела”. Здесь внук Феликса Эдмундовича Дзержинского — Владимир Михайлович Дзержинский. Здесь дочь генерала Эйтингона — Муза Малиновская. Здесь внучка Зои Ивановны Воскресенской — Лена Рыбкина. Здесь Председатель Союза писателей России, полковник ВДВ Иванов Николай Фёдорович. Здесь Председатель Союза писателей города Москвы Владимир Георгиевич Бояринов — одна фамилия чего стоит! Здесь руководитель Всемирной федерации боевого самбо и Федерации боевого самбо России Алексей Алексеевич Малов. Здесь руководитель попечительского совета организации под названием “СМЕРШ” Сергей Владимирович Жуков — полковник, с которым мне посчастливилось служить и проводить вместе не одну операцию. Вот эти и другие люди, которых я не назвал, испытывают сегодня вместе с нами радость от открытия этой Аллеи и оттого, что мы вместе. А наш лозунг один: “Вместе мы сила”».

Председатель Союза писателей России Николай Фёдорович Иванов отметил: «Сам я десантник и нас всегда учили — ребята, вы бойцы первой шеренги. Но пройдя Афганистан, я понял, что в первой шеренге есть еще и правый фланг — это вы. Председатель нашего Союза писателей Сергей Михалков как-то сказал, что если заставить наших писателей рассчитаться на первый-второй, то все будут первыми. А вам и рассчитываться не надо — вы всегда первые. Один журналист после общения с вымпеловцами сказал с удивлением — эти ребята сами могут принимать решения. Их командиры говорят — делай, за все буду отвечать я. Вот эта способность брать на себя ответственность дорогого стоит. Жизнь показывает, что история — это не то, что происходило на самом деле. История — это то, как об этом напишут люди с пером».

Сильно сказано. Однако истинное свое предназначение человек с пером раскрывает лишь тогда, когда от написанных им строк зависит, пусть хотя бы в малой степени, наше будущее.

19 марта этого года мы отмечали 50-летие КУОС — кузницы сил специального назначения КГБ СССР. Праздничные мероприятия начались по традиции на могиле первого начальника КУОС Героя Советского Союза Григория Ивановича Бояринова. Пожилые немногословные офицеры-диверсанты съехались со всех просторов бывшего Союза. Атмосфера незабываемая, здесь буквально на расстоянии чувствуешь плечо товарища, особую сплоченность, подлинную дружбу. Здесь и участник штурма дворца Амина, начальник КУОС в 1983–1993 годах полковник Сергей Александрович Голов, и Герой Советского Союза, выпускник КУОС, ветеран групп «Зенит» и «Каскад» полковник Виталий Степанович Белюженко, и выпускник КУОС, председатель Совета ветеранов Службы внешней разведки, участник штурма дворца Амина генерал-лейтенант Александр Титович Голубев, и сын Григория Ивановича Бояринова — Андрей Бояринов, и Игорь Пантелеймонович Гиоргадзе — генерал-лейтенант, министр госбезопасности Грузии в 1993–1995 годах, выпускник КУОС (кстати, о языковой подготовке — владеет русским, грузинским, турецким, французским, сербскохорватским, азербайджанским), и председатель попечительского совета Фонда «КУОС-Вымпел» полковник Леонид Михайлович Смоляр, и дочь легендарного генерала Эйтингона Муза Малиновская, и председатель правления Фонда «Вымпел-Гарант», секретарь Союза писателей России полковник Валерий Юрьевич Киселёв, и многие другие. Несмотря на дождь, настроение было приподнятым. Затем все сели в автобусы и переехали в Ассоциацию ветеранов Группы «Вымпел». После посещения Аллеи Славы, музея и мемориального кабинета создателя группы «Вымпел», начальника Управления «С» (нелегальная разведка) КГБ СССР генерал-майора Юрия Ивановича Дроздова все снова погрузились в автобусы и праздничные мероприятия продолжились на одном из объектов культурного назначения города Москвы.

Первым на вечере выступил участник Великой Отечественной войны, почетный сотрудник госбезопасности, много лет проработавший непосредственно под руководством Павла Анатольевича Судоплатова, полковник Иван Павлович Евтодьев. Он поблагодарил Фонд содействия ветеранам органов госбезопасности «КУОС-Вымпел» им. Героя Советского Союза Г.И. Бояринова за организацию этой юбилейной встречи и сказал: «Позади 50 лет КУОС — большая дата! Но КУОС возник не на ровном месте — опыт Великой Отечественной войны, международная обстановка требовали, чтобы у нас были подразделения, которые могли бы выполнять специальные задания далеко за рубежом в особый период. Первое, что было создано после войны — это бригада наподобие ОМСБОН, которая сделала много полезного, поскольку руководили ей опытные сотрудники, которые знали, что такое война, что такое противник. Одним из них был генерал-лейтенант Фадейкин Иван Анисимович, который прошел войну с 1941 года, был комиссаром, командиром полка, командиром дивизии, имел ранения. Именно он начал первым готовить не только бойцов, но и руководителей отрядов специального назначения. Эта идея была верной, но потребовалось много времени, чтобы ее воплотить. И только 50 лет назад вышло постановление правительства о создании КУОС. Началась новая эра в подготовке разведчиков-диверсантов. Вы знаете на своем опыте, что значит воевать хорошо подготовленными, а что значит идти в бой на голом энтузиазме. Вы прошли Афганистан и другие горячие точки. Сейчас перед нами стоит задача улучшения военно-патриотической подготовки молодежи. Примеров для этого немало в истории Великой Отечественной войны, в истории органов НКВД — КГБ, да и сами вы знаете, что значит мужество, что значит стойкость, что значит героизм. Знаете, как вести себя в той или иной ситуации. А примеров много. Вот только некоторые из них — Герои Советского Союза Кузнецов Николай Иванович, Мирковский Евгений Иванович, Лягин Виктор Александрович, Молодцов Владимир Александрович, Кудря Иван Данилович и многие другие. Поздравляю всех вас с нашим большим праздником! Пусть наше братство, наша Служба будут еще крепче, еще лучше. Гордиться Славою своих предков не только можно, но и должно — как сказал великий Пушкин!»

А вот мнение еще одного ветерана внешней разведки: «На КУОС я учился в 1972 году, уже имея определенный стаж службы в органах госбезопасности. Учился я в одной группе с Яковом Фёдоровичем Семёновым. Мы даже дружили семьями. Считаю, что КУОС был тем учебным заведением, которого остро не хватает сейчас. Нужно наконец проявить политическую волю и возродить эти курсы, закрытые Ельциным. Речь идет о подготовке сотрудников территориальных органов на случай особого периода. КУОС не готовил кадры для диверсий за рубежом. Здесь готовили кадры для умения вести партизанскую войну. А этому нельзя было научиться ни в одном другом подразделении. И главное, чему здесь учили — это чувство товарищества. Подготовка была весьма жесткая — и марш-броски, да еще с рацией, и рукопашный бой, и многое другое. Но прежде всего прививалось чувство “Сам погибай, а товарища выручай!” Кроме того, слушатели приходили на курсы, уже имея агентурную подготовку. Это и отличает спецназ госбезопасности от спецназа ГРУ, у которого тоже есть много преимуществ — с точки зрения физической подготовки, огневой подготовки они сильнее. Но они не имеют агентурно-оперативной подготовки, не занимаются организацией партизанских действий, агентурным проникновением, инициированием повстанческих движений. Например, в Афганистане мы участвовали в том числе и в создании первых местных спецподразделений. Сейчас такой подготовки нет. А она нужна сегодня, в том числе и отделам по борьбе с терроризмом».

А вот что рассказал еще один участник штурма дворца Амина: «КУОС, то есть КУзницу Оперсостава Спецназначения долго не решались создать, поскольку высшее руководство сомневалось: не создадут ли они такого монстра, который свергнет их самих. Вот в чем дело. Поэтому вопрос о создании вот этих специальных курсов был непростой. И продавил его только Андропов Юрий Владимирович. Ведь что происходило в начале Великой Отечественной войны? Руководителями партизанских отрядов были первые секретари обкомов, которые не знали, что такое партизанская война. Они не представляли, как борется с партизанскими отрядами противник, как противостоять проникновению его агентуры. В результате многие отряды под руководством первых секретарей были уничтожены. И вот тогда остро встал вопрос, что нужно готовить специальные кадры. Было создано 4-е Управление НКВД СССР Павла Анатольевича Судоплатова, которое в дальнейшем успешно решало поставленные задачи в тылу противника. Именно опыт Великой Отечественной войны использовался при создании КУОС, где готовили будущих руководителей партизанских отрядов. Спецподготовка включала радиодело, подрывное дело, парашютное дело, скалолазание — то есть это было не дешевое обучение. Но страна вкладывала деньги. И уже первое боевое применение резервистов в Афганистане показало их высокую эффективность — не только при штурме дворца Амина, который был в принципе изначально провальной войсковой операцией по штурму укрепленной крепости при численном перевесе противника 10: 1. Правда, мы и с этой задачей справились. Но было много и других операций — например, по освобождению заложников, ликвидации жестоких главарей бандформирований. А чтобы провести такую ликвидацию, нужно вначале получить информацию от своего агента, что интересующий вас объект появится там-то, на такой-то машине, в такое-то время… Дальше уже вопрос техники. Вот это и есть спецоперация. А если ты вступил в боевое соприкосновение с противником — это уже считается провальной операцией. Спецоперация должна пройти так, чтобы никто и не понял, что произошло, и кто это был. В дальнейшем на базе КУОС был создан “Вымпел”, который действовал уже на постоянной основе. Наши ребята были во всех провинциях и занимались прежде всего проведением агентурно-оперативной работы, то есть спецоперациями. О которых никто не знает. Например, штурм Тора-Бора. Как лезть в пещеры без наличия там агентуры? Потом были Ангола, Мозамбик, Никарагуа, Эквадор. Так что я считаю, что спецподразделения госбезопасности доказали свою эффективность и что деньги были вложены не зря».

Весь вечер я был рядом с моим другом Андреем Бояриновым, для которого этот день был особенным:

— Андрей, как ты воспринимаешь сегодняшний праздник?

— 50 лет… Впервые отмечаем открыто, приходит телевидение, собираются ветераны. Значит, это выдержало проверку временем. Родилось это не на пустом месте. Отец, пройдя Великую Отечественную войну, находясь в подобных подразделениях, постигал эту школу в боевой обстановке на Северо-Западном фронте, ходил за линию фронта, видел кровь. Это было страшно — как и многие фронтовики, он отмечал 9 Мая всегда один и часто плакал… Их отряд специального назначения, которым командовал Шалва Чедия, подчинялся 4-му Управлению НКВД СССР Павла Анатольевича Судоплатова и состоял из бывших пограничников. Очень сильное влияние на отца оказала мама, она была врачом, с высшим образованием. Он тоже стал учиться, потом преподавать. Потом познакомился с Ильей Григорьевичем Стариновым, который тоже оказал на него большое влияние. В результате к концу 60-х годов отец уже был признанным специалистом в области тактики партизанской войны. И КУОС стал вершиной всей его жизни. Я помню переезд на объект «Балашиха». Объект относился к Высшей школе КГБ СССР, и о его существовании не знал никто даже в системе КГБ. Курсы были полностью засекречены и легендированы — так же как легендированы были сами слушатели. Даже их начальство не знало, что они проходят обучение в этой системе. В случае войны КУОС разворачивались в бригаду особого назначения. Это явное продолжение линии Судоплатова, что видно не только по личному общению отца, но и по тем книгам, которые он читал, которые были у нас дома. В начале 90-х «Вымпел» проводил мероприятие на Арбате. Туда привезли Павла Анатольевича Судоплатова. Меня представили ему, и он сказал мне: «Андрей, запомни: твой отец — великий человек». Сейчас, имея за плечами немалую школу, я понимаю, что в то время друг другу противостояли две сверхдержавы — противостояли во всех сферах. И я думаю, что командиры спецгрупп, которых готовили на КУОС и которым в случае войны передавалась агентура, находящаяся за рубежом, были готовы решать стратегические задачи. Бригада, которая разворачивалась на базе КУОС, могла решать стратегические задачи в отношении главного противника. Настолько это было серьезно. И большую роль в этом сыграл Юрий Владимирович Андропов.

— А кого ты можешь назвать из тех людей, которые работали рядом с отцом?

— Это была замечательная плеяда людей. Коллектив был уникальный — неординарные, выдающиеся люди. Прошедшие войну, Сталинград, поработавшие в тылу врага. И когда такие люди объединяются вокруг одной цели, то их энергия не складывается, а умножается. Отец дышал этим, жил этим — в этом смысле он был счастливым человеком. И первое применение его детища в Афганистане — а мы знаем, что люди «Зенита» проникали во все сферы афганского общества и видели, что отношение к русским очень позитивное — стало его звездным часом. К сожалению, эта звезда закатилась — закатилась не по его вине, не по вине его соратников, единомышленников. Это была злая воля, я бы сказал, дьявольская. Но наш путь по-прежнему освещает звезда по имени КУОС».

В завершение вечера со своими замечательными песнями выступил Народный артист СССР Михаил Иванович Ножкин, после чего всем участникам юбилейного торжества был вручен знак «50 лет КУОС» и сборник очерков и воспоминаний «КУОС-50», в котором указано, что «книга не предназначена для распространения в торговой сети». Но я все же приведу одно из стихотворений (автор Анистратенко Александр Иванович):

Ночь, туман и непогодь в подмогу,

Рюкзак, бронежилет и автомат,

Маршрут по карте выверенный строго,

И каждый в группе близкий друг и брат.

Змеей скользя среди болотных хлябей,

Сквозь дождь и снег идем к «объекту» мы,

Прикрой меня, идущий тихо сзади,

Я атакую призраком из тьмы.

Бросок наш быстр, рассчитан до мгновенья,

И каждый в группе словно одержим,

Пройдем как нож, изрубим как поленья…

Наш атакующий порыв неудержим.

Уйдем во тьму, решив задачу Центра,

Рассыпавшись горошинами в лес.

Пройдут часы, минуты и мгновенья,

И встретимся мы вновь на ОПС.

Не все придут, — потери неизбежны.

На то война, и мы идем на бой.

Мы третьим тостом помянем, как прежде,

Прикрывшего собою нас с тобой…

Рузский рубеж

Там в полях, за синей гущей лога,

В зелени озер,

Пролегла песчаная дорога

До сибирских гор.

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,

Нипочем ей страх.

И идут по той дороге люди,

Люди в кандалах.

Сергей Есенин

Как когда-то — уже давно — замечательно пел Игорь Тальков в своей лучшей песне, слова к которой написал Леонид Фадеев, а музыку — Давид Тухманов: «У каждого из нас на свете есть места, куда приходим мы на миг отъединиться». Для меня таким местом в Подмосковье является Старая Руза, где на берегу Москва-реки находился пионерский лагерь ХОЗУ КГБ СССР «Лесная Застава». Особенно мне запомнилось лето 1972 года (как раз вышел альбом «Machine Head» группы Deep Purple, который привез из Берлина Андрей Габелко), когда наши вожатые — все сотрудники КГБ — обучали нас рукопашному бою, спортивному ориентированию, маскировке в лесу. Мы ходили на байдарках по Москва-реке, которая здесь настолько чистая, что дно видно даже на середине. И знакомились с историей края.

…23 октября 1941 года, во второй половине дня, командир 69-го пехотного полка 10-й танковой дивизии вермахта приказал разведать дорогу и захватить мост через Москва-реку у деревни Старая Руза — немцы готовили танковый удар на Москву. Оборонявшиеся здесь остатки 32-й дивизии получили приказ командующего 5-й армией генерал-майора Л.А. Говорова отступить в район Кубинки. Одновременно на смену им выдвигались бойцы 133-й новосибирской стрелковой дивизии — два стрелковых батальона, 39 орудийных стволов и дивизион «Катюш» 14-го гвардейского минометного полка. Им предстояло удерживать сложный участок фронта вдоль реки Руза от города Руза до Старой Рузы — а это более 10 км.

Берег реки Руза был неплохо укреплен и заминирован — однако немцы ударили не с запада через реку, откуда их, собственно, и ожидали, а с юга из Дорохова со стороны Можайки вдоль дороги на Старую Рузу. В 10 часов утра 24 октября они подошли к мосту через Москва-реку силами не менее двух батальонов с танками — среди которых были трофейные Т-34. В тот же момент мост взлетел на воздух — поработали наши саперы. Только к полудню немцам под прикрытием трофейных тридцатьчетверок удалось преодолеть брод и захватить плацдарм на левом берегу между Москва-рекой и рекой Руза.

Из наградного листа сержанта 35-й отдельной роты противохимической защиты 32-й стрелковой дивизии Толстошеина Ивана Владимировича: «24 октября 1941 года у реки Руза с группой красноармейцев в 13 человек был окружен батальоном вражеской пехоты с танками. Во время боя фашисты предложили прекратить оборону и сдаться в плен, но товарищ Толстошеин подал команду — За Родину! За Сталина! Гранатами огонь! Красноармейцы под командованием Толстошеина противотанковыми гранатами и бутылками с горючей смесью уничтожили три фашистских танка, более взвода пехоты, и прорвав вражеское окружение смогли выйти и вернуться в свою часть. Сам товарищ Толстошеин погиб в том бою смертью храбрых. Достоин правительственной награды — ордена Красная Звезда».

В 17 часов основные силы немецкой 10-й танковой дивизии, взяв на броню пехоту, двинулись от Старой Рузы на север в сторону Рузы, утюжа по дороге отходящие части 32-й дивизии — у деревни Воробьево под их гусеницами погибли бойцы 230-го учебного запасного стрелкового полка. Евгений Шарыкин и Валерий Буланцев из поискового отряда «Надежда» приводят соответствующие отрывки из немецкого журнала боевых действий: «Бойцы 7, 8 и 9-й рот, сидя на корточках за ледяными бронированными башням, едут на грохочущих и лязгающих танках в ясную и холодную ночь. Это не самое приятное путешествие. В этом сказочном, ночном, зимнем ландшафте нужно хорошо держаться и чтобы тебе сопутствовала удача. Время от времени гулко звучат выстрелы. Визгливо тявкают пулемёты в ночи. Там у Рузы сражается второй батальон 7-го танкового полка. Около 22.45 выходим на позицию. До Рузы ещё примерно километр. Ночная атака на город, занятый врагом, — это весьма рискованное предприятие».

К сожалению, в рядах защитников Рузы негусто: один стрелковый батальон (300 штыков), четыре сорокопятки, две гаубицы, несколько зениток — в расчетах есть призывники из Рузского района. В грязи у деревни Старо без горючего застряли две батареи «катюш» из состава 14-го гвардейского минометного полка. А у немцев подавляющее превосходство — более ста танков, три батальона пехоты, артиллерия…

На следующий день, 25 октября, в 6 часов утра немцы при поддержке танков начинают штурм Рузы. Вот как описан этот бой в журнале боевых действий 69-го пехотного полка вермахта: «Руза упорно защищается. Когда в бой вступают танки и утюжат русские пулемётные точки и полевые позиции, противник отвечает артиллерийским, противотанковым и зенитным огнём… Противотанковые гранаты уже рвутся между домами городской окраины… “Идём дальше! Огонь! В укрытие! На! Огонь! Дальше! Стреляй ещё! Сюда!” — это крики этого утра. Отдельные группы уже достигли первых домов. Рвутся ручные гранаты. Солдаты мелькают между домов. Треск пулемётов. Снова ручные гранаты. Штукатурка отлетает от стены дома … Между двумя домами протискивается танк, его ствол поворачивается и опускается. Трое русских выскакивают из-за куста. Сноп огня из пулемёта! Два часа бушует бой. Руза захвачена, достигнута противоположная окраина. Этот город похож на маленькое гнёздышко. Кто что знает о его великом прошлом? Кто знает, что в сентябре 1812 года принц Евгений с четырьмя пехотными дивизиями и с 12 дивизиями кавалерии вступил в Рузу, а Наполеон здесь 9 сентября того же года заболел гриппом? У кого есть время, чтобы посмотреть на церковь или пройтись вдоль монастырской стены? Занимаемся оборудованием позиций… Около 10.00, когда остальные части полка, обеспечивающие переправу через Москва-реку, прибывают в Рузу, в городе царит полное боевое спокойствие. О войне напоминают тут и там убитые русские, брошенные транспортные средства, воронки от гранат… Солдаты, которые ищут по домам попрятавшихся русских, несколько удивлены, встретив на улице немецкого генерала небольшого роста — это генерал Штумме, который хочет составить для себя непосредственное впечатление о передовой и проезжает по Рузе. Паршивая погода влияет на настроение. Туманное утро переходит в хмурый и сырой день. Выпавший вчера мягкий снег тает снова. Капает с деревьев и крыш. Короткий снегопад обрушивается на высоты. Мокрый снег быстро тает».

Вот так закончилась в октябре 1941 года битва за Рузу — почти все её защитники погибли, задержав немцев на день и даже не оставив нам своих имен. А когда в декабре началось контрнаступление Красной Армии, из-под Крюково в район Кубинки был переброшен 2-й гвардейский кавалерийский корпус генерал-майора Льва Михайловича Доватора, который прошел 150 км по немецким тылам, сея панику среди немцев и преследуя их отступающие части. 19 декабря корпус вышел к реке Руза. Осматривая в этот день позиции немцев на противоположном берегу, генерал-майор Доватор был смертельно ранен пулемётной очередью…

Многое из сказанного выше я узнал еще в пионерском лагере — старые траншеи, братские могилы, место гибели генерала Доватора вошли в мою плоть и кровь, как в песне Владимира Высоцкого:

Как разрезы, траншеи легли,

И воронки, как раны, зияют,

Обнаженные нервы Земли

Неземное страдание знают.

Но лишь под влиянием ужасающих событий «перестройки», опустошительных 90-х, когда по родным для меня местам вновь как будто катком прошлись немецкие танки, оставив, как и в 1941-м, вместо цветущих сел и колхозных полей лишь запустение да кружащее над развалинами заводов и дворцов культуры воронье, прошлое тоже стало уходить в небытие под хохот и пьяный разгул новых хозяев жизни.

И вдруг… Совсем недавно, прошлым летом, судьба вновь свела меня с местами, «где память как строка почтового листа, нам сердце исцелит, когда оно томится»:

И я спешу туда — там льется добрый свет,

И лодки на воде как солнечные пятна,

Отсюда мы с тобой ушли в круженье лет,

И вот я снова здесь, и ты придешь обратно!

Хороший товарищ, ветеран спецподразделений органов госбезопасности, пригласил меня на фестиваль казачьей культуры в город Руза. Оказалось, что еще в 2006 году на территории Рузского района было создано Станичное казачье общество (СКО) имени Героя Советского Союза Л.М. Доватора, причем с разрешения дочери Героя — Риты Львовны Доватор. На круге атаманом был избран Владимир Валентинович Пинте, которого на благие дела по возрождению края благословила лично Рита Львовна, которая, к величайшему сожалению, этим летом покинула нас. Но о результатах, достигнутых казачьей станицей за прошедшие годы, свидетельствует развернутая на фестивале ярмарка, на которой свою продукцию демонстрировали фермеры, пчеловоды, ремесленники, художники, представители молочного бизнеса, иностранные предприниматели. Проводились разнообразные мастер-классы — по ручному взбиванию масла, по кузнечному, гончарному и ткацкому делу. Здесь же можно было осмотреть сельскохозяйственную технику — комбайны, трактора, навесное оборудование, — и даже поучиться доить. В течение дня и вплоть до самого вечера на территории ярмарки работали палатки по торговле казачьими атрибутами, сувенирами, изделиями народных промыслов и ремесел. В импровизированных куренях казаки готовили на кострах традиционные блюда — наваристый шулюм и ароматный кулеш. Казаки — в том числе и атаман Владимир Пинте — продемонстрировали свое владение шашкой: рубили баклашки с водой, да так, что нижняя часть оставалась на месте, а верхняя слетала с фонтаном воды. Как рассказывал мне сам атаман, родители приучали его к спорту с шести лет. Он прошел различные виды единоборств, игровые виды спорта. Фехтованию, фланкировке шашкой специально его не учили — как и ездить на коне. «Я впервые сел в седло, — рассказывает атаман, — в 33 года. Но моя кровь проснулась и сказала — вот ты, вот конь. Ты казак. Я купил коня, и сам учился седлать его, взнуздать, чистить, выводить и ездить на нем. Владению шашкой, ножами, кинжалами, ногайками я тоже учился сам. Это казачья кровь. Берегите традиции, и тогда ваши дети будут здоровыми, счастливыми, помнящими своих предков, любящими свою Родину, умеющими беречь и защищать её».

И это не пустые слова — под руководством атамана Пинте и на средства СКО в Рузском городском округе была создана школа-интернат «Первый Рузский казачий кадетский корпус имени Героя Советского Союза Л.М. Доватора», проводится кадетский слет «Доваторский рубеж». Я уже планировал принять участие в его работе, поделиться с кадетами своими знаниями по истории края, рассказать о славных партизанских традициях и деятельности разведчиков-чекистов в годы войны, как вдруг из разговора со своим товарищем узнаю, что Владимир Пинте… арестован и находится под домашним арестом.

Едем! Вскоре мы уже в станице, на живописнейшем берегу Рузского водохранилища — в нескольких километрах от деревни Палашкино, вблизи которой на реке Руза у плотины погиб генерал Доватор. «Что ж, видно, настал и наш черед, — подумалось мне, — держать оборону, как в 1941-м».

Очень хотелось обнять атамана — но даже этого сейчас нельзя сделать. «Наша станица, — рассказывают казаки, — сплотилась на казачьих принципах. Это братство, товарищество, взаимовыручка. Крепкие семьи, чтобы детей растить. Вот так, всем кругом, и справлялись с первоначальными трудностями. Станица всегда поддерживала самые тесные связи с Ритой Львовной Доватор, поскольку в корпусе её отца, как известно, ядро составляли донские и терские казаки. Поэтому Рита Львовна часто бывала у нас, мы торжественно возлагали цветы к месту гибели её отца».

А 1 августа 2018 года не стало и Риты Львовны. Отпевание и похороны прошли в Свято-Даниловом монастыре 3 августа. У гроба среди немногих близких стояли и рузские казаки во главе с атаманом Владимиром Пинте, которым отныне нести возложенный на себя крест в одиночку.

И это нелегкая ноша — первые проблемы возникли уже в сентябре, когда атаману предложили подать документы на выборы главы Рузского района. Сразу же нашлись желающие обвинить его в продаже имущества станицы и повели дело к её банкротству. 19 сентября в дом к атаману врывается СОБР в масках, оперативники, понятые. Кладут всех лицом в пол, обыск… На Пинте надевают браслет — несмотря на его безупречную характеристику.

Слушая рассказ об этих событиях, я подумал, насколько беззащитен человек перед лицом буржуазной свободы. Повинуясь исключительно зову золотого тельца, собственники и продажные чиновники рушат всё, что стоит у них на пути. Например, Волгоградский тракторный завод и завод «Красный Октябрь», которые являются символами обороны Сталинграда, обанкротили и разбомбили, что твои немцы в годы войны. И вот теперь смертельная угроза банкротства и разорения нависла над столь же дорогими моему сердцу местами, где прошло мое «босоногое детство», где погиб герой обороны Москвы генерал Доватор.

Ветеран «Вымпела» Валерий Киселёв, начиная свое исследование книги Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», отмечает в самом начале: «Я в данном случае — абсолютно не ангажированный ни властью, ни обстоятельствами человек, пытающийся объективно сделать свой вывод о книге, об авторе. А также об Истине времени… Тем более: сам, находившийся в условиях теперешнего ГУЛАГа, а точнее, просидев год в тюрьме Лефортово, имею абсолютное право на познание и Своей Правды — тоже!»

И неожиданно продолжает: «Солженицын — гений! Я поражаюсь открытию, которое всегда у всех было и есть рядом, но до этого было таким неприметным. По крайней мере — я такого не замечал: “Мы все ходим рядом со страной, которая находится за забором, у которого ты каждое утро и вечер, оказывается, проходил… И ни разу даже не задумался — а что там? За этим забором живёт твоя судьба… И зовут её — тюрьма!”…

Если тогда существовала классовая борьба, и я хоть как-то (нет, не как-то, а даже очень…) понимаю происходившее, то что за борьба происходит в нашем государстве сейчас?.. Неужели ничего не изменилось? Какая мельница, непонятная мне, продолжает молотить и перерабатывать зёрна человеческих судеб? Что в сегодняшнем обществе не так? Если не так в обществе социализма, «не так по Солженицыну» был Сталин, большевики… То — теперь?

Наш лидер Путин сегодня не знает о беспределе системы? Понятно, что и Сталина, и строй социализма подставляют под ложь для того, чтобы унизить страну в целом. И эту критику репрессий возглавляют, как всегда, “друзья” нашей страны… Сегодня их принято называть “партнёрами”. Здесь, как и выше, по понятным причинам я ставлю кавычки… Нет у нас в этом смысле ни друзей, ни партнёров… И диссиденты не наши друзья. Возможно, по глупости, но они навредили своей родной стране, убив главные смыслы государства. Справедливость. Интернационализм. Доброту. Они, и в этом я уверен, хотели, как лучше. Хотели исправить зло. Хотели? Только вот получилось: исправляли одно зло, пришли к другому. К криминальному капиталистическому злу пришли… А заодно страну убили, развалили и разграбили…

А я продолжаю метаться между «за» строй и Сталина, и «против» такого вот ГУЛАГа… Наверное, однозначного ответа нет… И строй должен был защищаться, и классовая борьба требует жертв. Но и людей жалко… Очень жалко!

Кто ты, автор «Архипелага»?

Чёрный писатель, сгустивший краски над моей Родиной, чтобы её разрушить? Или витязь на распутье, увидевший пути[на] (намёк мой. — А. В.), пойти по которым…»

Как говорится в письме великого Васнецова Владимиру Стасову, «на камне написано: “Как пряму ехати — живу не бывати — нет пути ни прохожему, ни проезжему, ни пролетному”. Следуемые далее надписи: “направу ехати — женату быти; налеву ехати — богату быти” — на камне не видны, я их спрятал под мох и стер частью. Надписи эти отысканы мною в публичной библиотеке при Вашем любезном содействии».

«Это было ощущение народного испытания — подобно татарскому игу», — пишет в своем опусе Солженицын. И в этом он, возможно, прав…

Но пришли-то к криминалу, произволу, терроризму, насилию…

Посадить человека в современном мире — плевое дело. Записывается практически каждое наше слово, сказанное по телефону или в интернете, фиксируется любое перемещение в пространстве. Ты еще не знаешь об этом, ты еще ничего не сделал — а дело на тебя уже есть, и чья-то невидимая рука подписывает тебе приговор.

Так что же остается? А остается — душа. Понимание того, что не результат важен в жизни, а то, как ты его добился. Не что сделал, а как… «Надо вернуться к духу своего мудрого народа, — пишет Валерий Киселёв. — Жить не потерей своего человеческого достоинства, а силой предков и верой в божественное начало и, как главное, определяющее в жизни — любовь. Так, на стр. 596 у Солженицына сказано: “Благословение тебе, тюрьма!” Никогда, ни при каких других обстоятельствах эту фразу бы я не понял, не окажись я в Лефортово сам! И только здесь я понимаю и очищение своё личное и своё “преступление”, за которое сижу… Поймите — не то, которое совершал для следователя и которого не было на самом деле, а то, которое совершал в душе своей множество раз, каким и считаю своё зло против человечества… Это — мои поступки: не честные и не благовидные. И, наверное, ещё что-то… За это и “мотаю” свой срок. Это моё истинное наказание. Но только Бог и только Он мне Судья и исполнитель… Он и посадил. Поэтому и тюрьма — благословение тебе!

Я очищаюсь… Я изменяюсь… Я понимаю!»

Но после такого понимания — и о народе нашем как о каком-то особенном, и о великом пути нашем, тоже нестандартном, — говорить о смыслах жизни в России становится трудно… Народ, над которым раз за разом проводят такой жуткий эксперимент, а он умудряется выжить, может смеяться над собой, — не поддаётся пониманию.

Но в равной степени не поддается пониманию и заявление Солженицына относительно истории пленного Ивана Соколова и его побега из немецкого концлагеря, рассказанной Михаилом Шолоховым в повести «Судьба человека». По Солженицыну, это “чушь, выдуманная полностью галиматья, которой в СССР быть не могло… Ивана должны были посадить в ГУЛАГ и на этом — вся правда жизни…”»

А я вот знаю другого Ивана, жизнь которого как под копирку повторяет судьбу шолоховского героя. И всё — правда. Речь идет о моем земляке, к судьбе которого я оказался причастен. Зовут его Иван Никитич Идоленко. Вот он-то хлебнул горя… В 1943 году, в возрасте 17 лет, его призвали в армию, и вскоре он оказался в составе отряда специального назначения за линией фронта. Был ранен, попал в плен, «похоронен был дважды заживо», прошел восемь немецких лагерей, бежал, вернулся в строй, закончил войну в Праге, а затем продолжил службу в Северной Корее и на Дальнем Востоке.

Несмотря на то, что два года назад Ивану Никитичу было уже за девяносто, он был по-прежнему «бодр», поражал тонкими красивыми чертами лица, ниспадающими на плечи седыми волнистыми локонами и характерным приятным сибирским выговором, цитируя наизусть целые эпические баллады, сочиненные им самим. В то же время в нем чувствовались природная сибирская гибкость и сила, которые передались и его сыну: младший советник юстиции Виктор Иванович Идоленко высок ростом, косая сажень в плечах и, несмотря на годы, без труда крестится двухпудовой гирей. Кстати, легендарный олимпийский чемпион, самый сильный человек планеты Юрий Петрович Власов подарил свою олимпийскую штангу его сыну — тоже богатырского телосложения. В 1980-х годах Виктор Идоленко, следователь из Кемерово, стал начальником штаба следственной бригады Гдляна — Иванова, направленной Юрием Владимировичем Андроповым наводить порядок в Средней Азии — в период с 1983 по 1989 год более чем 200 следователям удалось возбудить 800 уголовных дел, по которым было осуждено свыше 4 тысяч человек. Среди получивших срока были десять Героев Социалистического Труда, около тридцати высокопоставленных сотрудников МВД Узбекистана и СССР, четыре секретаря ЦК Компартии Узбекистана, несколько секретарей обкомов и т. д. Фигурантами этого дела были и родственники бывшего генсека Брежнева. Все размотанные коррупционные схемы вели прямиком в Кремль. Например, во взяточничестве был обвинен Егор Лигачёв. Однако, как утверждает Тельман Гдлян, генсек Горбачёв не поддержал дальнейшего расследования, и следственную бригаду разогнали по указке сверху, возбудив против Гдляна и Иванова уголовные дела о злоупотреблении властью. А Виктора Идоленко узбекские мафиози от партии окрестили «Белый Шайтан» за способность устанавливать контакт с подследственным на ментальном уровне и читать его мысли. Причем эти экстрасенсорные способности буквально ощущаешь кожей — недаром сама Ванга почувствовала его приезд в Болгарию и прислала своего человека с приглашением приехать к ней…

К сожалению, наша встреча с отцом и сыном Идоленко проходила не в уютном коттедже или престижной квартире, жить в которых более свойственно бывшим фигурантам уголовных дел, а в казенном доме — Геронтологическом центре Переделкино для ветеранов войны и труда. Когда бригаду Гдляна — Иванова разгромили, следователь Виктор Идоленко попал на операционный стол. Шансов выжить у него практически не было, но хирург Сергей Евгеньевич Когинов, ранее пришивавший Виктору кисть правой руки, взял его после операции к себе домой — и выходил, практически вернул с Того Света. В итоге Виктор остался в Москве, но без особых перспектив на жилплощадь — коллеги вовремя не позаботились об этом.

Но беда не приходит одна. В автокатастрофе в Сибири погибает его старший брат, а следом от горя умирает мать. Отец, у которого вследствие ранения на фронте начались проблемы с ногами, остается в Белово один в квартире на 4-м этаже в доме без лифта! А пять лет назад, когда отец остался совсем один, Виктору пришлось забрать его в Москву.

«Когда началась война, я учился в железнодорожном техникуме, — вспоминает Иван Никитич. — Мы с ребятами сразу в военкомат, но получили отлуп — рано еще, идите, мол, учитесь. С началом 1943-го года мне несколько раз присылали повестку — но всякий раз отправляли назад, поскольку 18 лет мне исполнялось только 1 июня. Но 7 апреля я заявил, что никуда больше отсюда не уйду. И тогда один капитан сказал: “Давайте я возьму его к себе — в запасной кавалерийский полк”. Там в Новосибирской области мы до сентября заготавливали сено. А числа 5-го, когда выпал снег — зачитали списки, помыли, побрили, дали новую форму, посадили в теплушки и — на фронт. Привезли в Москву и сразу мыться в Сандуновские бани. Потом снова в теплушки и в город Ельню Смоленской области, где меня зачислили в 6-й кавалерийский корпус особого назначения».

Через некоторое время пришли эшелоны с монгольским «ленд-лизом». Лошади вообще буквально вытянули на себе войну — только в Красной Армии их количество достигало 2 млн. Но особенно ценились лошади из Монголии — коренастого сложения, с короткими ногами, большой головой, очень длинными гривой и хвостом. Это прежде всего ездовая лошадь, которая осталась в основном без изменений со времен Чингисхана. Монгольские лошади скромны, выносливы и сообразительны, хорошо ориентируются на бегу по пересеченной местности. Как только лошадь познакомилась со всадником, она будет спокойной, дружелюбной и очень надежной.

«Но это потом, — говорит Иван Никитич. — А когда мы их только разгружали — они кусаются, бьются. Но в конечном счете дали нам каждому по коню. Мне дали Орлика — я давай его ласкать, чищу его, глажу, свой сахар отдаю, песни на ухо напеваю — длинные такие, былинные с припевом. И он уже спокойно дал себя оседлать, так мы стали с ним друзьями. Я попал в 1-й взвод — взвод разведки. Задача корпуса состояла в том, чтобы при переходе в наступление заходить противнику в тыл и препятствовать его отступлению: разрушать дороги, взрывать мосты, уничтожать коммуникации. Всё время в лесу, всё время на конях. В феврале 1944 года мы соединились с отрядом Медведева «Победители» НКГБ СССР, которому было приказано выйти в расположение Красной Армии. Он постоянно вел бои с украинскими националистами, которые стремились воспрепятствовать продвижению отряда. Полковника Медведева я видел лично».

В тот момент Дмитрий Николаевич Медведев принял решение передислоцировать отряд в район Львова и оказать помощь наступавшей Красной Армии. Однако вскоре он получил приказ о выводе отряда в тыл Красной Армии — об этом автору этих строк рассказал лично Алексей Николаевич Ботян, в то время заместитель командира по разведке в соседнем отряде «Олимп», который взаимодействовал с отрядом Медведева «Победители». 5 февраля 1944 года отряд «Победители» пересёк линию фронта и был расформирован. Однако ещё в январе Медведев приказал действующему под видом немецкого офицера Николаю Кузнецову перебраться во Львов, где Кузнецов ликвидировал несколько высших чиновников оккупационных властей, после чего попытался пробраться к линии фронта. Есть все основания полагать, что кавалерийский отряд, в составе которого находился и Иван Идоленко, как раз и имел своей задачей обеспечить выход группы Кузнецова к своим. Однако произошло непредвиденное…

«9 февраля ночью мы возвращаемся с задания, — рассказывает Иван Никитич, — и на окраине поселка видим — кони стоят. Командир взвода посылает меня и еще одного бойца разузнать, кто там. Мы подъезжаем, светим фонариками — а там власовцы. Мы ходу — а у них пулемёт. Очередь, конь подо мною падает — и я вместе с ним. Очнулся в хате, когда мне женщина смывала с лица кровь. Когда я пришел в себя, она подала знак власовскому капитану — а тот оказался омским. Ну и заговорил со мной не как с противником, а как с земляком. Я рассказал ему, что у меня два деда расстреляны, отец раскулачен и погиб на допросе — мне тогда было десять лет. Такая вот судьба. Ну и капитан приказал хозяину хаты запрячь сани и отвезти меня в Дубно в лазарет в сопровождении солдата. А пулемётчик, который в меня стрелял, и говорит: “Повезло тебе — когда я стрелял, то поставил пулемёт на снег. Сошки разъехались, и очередь пошла ниже, по коню”. Меня не ранило, а сильно придавило упавшим конём и только повредило ногу. Так мой Орлик спас мне жизнь. Не знаю, что потом стало с нашим отрядом, но моей матери прислали похоронку: “Ваш сын гвардии красноармеец Идоленко Иван Никитич, в боях за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество был убит 9 февраля 1944 года. Похоронен: Ровенская область, Дубнинский район, село Малые Сохи”»…

— А ровно через месяц, 9 марта, — дополняю я рассказ Ивана Никитича, — группа Кузнецова наткнулась в селе Боратин Бродовского района на бандеровцев и погибла. Алексей Николаевич Ботян, который встречался с Кузнецовым в конце 1943 года, считает, что всё дело именно в отсутствии у Кузнецова надежного прикрытия: «Мне Мирковский говорил: “Вся вина в смерти Кузнецова лежит на Медведеве”. А Кузнецова надо было беречь — никто больше его не сделал». Но, может быть, дело и не в Медведеве — просто отряд кавалеристов, посланный на помощь Кузнецову, сам попал в засаду. Однако солдату Ивану не суждено было умереть — он буквально воскрес из пепла…

— Через несколько дней, — продолжает свой рассказ Иван Никитич, — немцы посадили нас в вагоны и отправили в город Перемышль. Там, на сборном пункте, загнали в эшелон и отправили в Германию — в город Штукенброк, где находился лагерь для военнопленных Шталаг-326 VI-K…

Здесь нужно сделать необходимые пояснения. Шталаги (Stammlager) — это лагеря вермахта, люфтваффе и кригсмарине для военнопленных из числа рядового состава во время Второй мировой войны. В наше время можно услышать байку, что, мол, военные преступления совершали только СС, а вермахт — это просто солдаты, честно выполнявшие свой долг. Одним из опровержений этого мифа являются шталаги, где военнопленные уничтожались с той же методичностью и жестокостью, что и в лагерях смерти СС. Особенно это касалось русских. Командование вермахта разработало целую систему разнообразных и чудовищных по своей жестокости издевательств. Самые изощренные пытки, перед которыми бледнеют ужасы Средневековья, оголтелый террор, убийства, непосильный труд — всё это осуществлялось командованием вермахта с той же немецкой педантичностью и маниакальностью, что и в лагерях СС. Конечно, и жизнь немецких военнопленных в советских лагерях была не сахар — но Советский Союз в меру своих возможностей выполнил требования Женевской конвенции о военнопленных 1929 года (СССР не счел нужным подписывать эту Конвенцию, так как присоединился к Гаагской конференции, содержащей те же принципиальные положения, что и Женевская — к тому же 19 марта 1931 года ЦИК и СНК СССР приняли «Положение о военнопленных», в целом повторявшее Женевскую конвенцию). В советском плену побывало 2 млн 388 тыс. 443 немецких солдата, из которых 357 тыс. умерло — что не идет ни в какое сравнение с целенаправленным садистским умерщвлением советских военнопленных нацистами: из примерно 4 млн человек было убито и замучено 3,6 млн.

— Когда я вышел из вагона, — продолжает Иван Никитич, — помню, что земля резко пошла на меня. Я за нее хватаюсь, а в глазах темно. Хорошо ребята помогли мне подняться, прийти в себя. Ну и своим ходом пошли со станции в лагерь. Сейчас мы знаем, что там захоронено 65 тыс. советских военнопленных. Для работы я был не годен — и меня отсылали в другие лагеря.

Мне, автору этих строк, удалось установить, что одним из них был Шталаг II-F (315) / II-B в 2,4 км к западу от деревни Хаммерштейн (в настоящее время польский город Чарне). Он был создан еще в Первую мировую войну для русских военнопленных, а с 1933 года использовался для немецких коммунистов. К 1944 году лагерь был разделен на две части: северную и восточную. В северной части (Nord) находились поляки, французы, бельгийцы, американцы и югославы. В восточной части (Ost) итальянцы и русские. Смертность была страшная, основными причинами ее являлись голод, холод, антисанитария, отсутствие медицинской помощи.

— Когда нас переводили из Хаммерштейна в Заган (Шталаг VIII–C в Нижней Силезии, в настоящее время польский город Жагань), то дали паёк — кусочек кровяной колбасы и булку хлеба. Мы их за ночь потихоньку отщипывали, пока не съели. И когда нас привезли в Заган, мы не ели еще двое суток. А нас было человек сто. Потом кто-то сказал, что у бауера (крестьянина) подохла лошадь. Охранниками там были инвалиды Сталинграда. Они взяли несколько мужиков покрепче, обработали лошадь — и съели. Из наших кому ухо досталось, кому что — а мне копыто. И вот я это копыто сварил в котелке — роговица не сварилась, а то, что было снизу, мягкое — я потихоньку кусал, и так спасся…

Это ощущение страха и ужаса оставило в памяти солдата такой неизгладимый след, что превратилось в доминанту — быть возле еды. «Я всегда помню это копыто, которое варил», — говорит он. Поэтому дома в родном сибирском Белово было свое хозяйство — ульи, корова, рыбалка, охота. И вот, спустя три четверти века, он снова на казенных харчах — человек кристальной чистоты, ничем себя не запятнавший, не укравший ни копейки. Он снова у разбитого «копыта»…

— Всего я прошел восемь лагерей, последним был Шталаг VIII-А Гёрлиц (Görlitz) на правом берегу реки Нейсе. Там я попал в список специалистов, поскольку закончил перед фронтом училище по ремонту электровозов — и меня послали в ремонтную бригаду в локомотивное депо города Лаубан (теперь польский город Любань в 20 км от Гёрлица). Там я проработал до 3 марта 1945 года слесарем — заменял сгоревшие спирали трансформаторов.

Немцы собирались бежать и вряд ли оставили бы солдата Ивана в живых. Спасло его то, что он был необычайно красив. Без лишней скромности можно сказать, что, несмотря на истощенность, Голливуд или наши актеры того периода, вроде Кадочникова, там и рядом не стояли. А тем более нынешние…

— Со мной работал француз, — поясняет мою мысль Иван Никитич, — а через нас в цех на второй этаж ходили немецкие девочки. С ними работала француженка — жена одного французского офицера. Она и говорит моему французу — немецкие девочки-то влюблены в русского! И правда — они стали мне по очереди отдавать свой завтрак, чтоб я не умер. А когда фронт стал приближаться и уже была слышна канонада — я пробрался во французскую зону, где французы дали мне французскую одежду и имя Жорж Сантаньян. Я выбрался вместе с ними с территории завода и на следующий день попал к нашим. Меня привезли в штаб 5-й танковой армии. Там меня допросили, и один офицер говорит: “Надо его домой в Сибирь отправить, пусть его там подлечат!” — на что стоявший рядом полковник заметил: “Да кто его там лечить будет — вмиг на шахту загонят. Отправьте его к повару Хабибуллину — пусть картошку чистит”. Хабибуллин положил мне две ложки каши — поешь, говорит, больше пока нельзя, иначе заворот кишок, что нежелательно. Потом меня определили в 24-ю дивизию ездовым в приданном артдивизионе — возить пушку. Так я снова сел на коня.

Но случилось непредвиденное: в результате немецких контрударов в марте 1945 года два населенных пункта Лаубан (Lauban) и Штригау (Striegau) были отбиты у частей 1-го Украинского фронта и снова перешли под немецкий контроль…

— Так мы оказались в окружении — я уж думал, что это судьба, приговор. Но нас освободили наши части, идущие в Чехословакию, и вот я вместе с моей пушечкой на коне въехал в Прагу. 9 мая — как сейчас помню — в Праге был прекрасный теплый день. Война закончилась, и всех нас, бывших военнопленных, по приказу Сталина направили на Украину на ликвидацию бандеровских банд в город Магеров Львовской области. И мы ровно год чистили там леса, искали схроны. 10 июня 1946 года нас 1200 человек бывших военнопленных погрузили в вагоны — и на восток, в Северную Корею. Там я служил еще четыре года. Был поваром — тут и школа Хабибуллина пригодилась. Демобилизовался я 15 марта 1950 года.

Шли годы, Иван Никитич в своем родном городе Белово Кемеровской области стал известнейшим человеком — лучшим часовым мастером.

— Я купался в славе, — вспоминает он. — На 9 Мая первым на параде выступал военный комиссар города, а потом всегда я. И только после меня — первый секретарь горкома. Меня очень уважали потому, что я честный человек. Все Идоленко кристально чисты, ничего не украли, никого не предали, всю жизнь отдали государству.

К сожалению, государство отдало всё созданное такими вот кристальными людьми совсем в другие руки — и далеко не всегда чистые. Никто не отрицает, что сегодня, в век патриотизма, многое делается для возрождения славных традиций — взять хотя бы тот же «Бессмертный полк». Но ведь есть еще живые ветераны, причем с уникальной судьбой. Неужели нельзя сделать так, чтобы эти последние Солдаты Победы не чувствовали себя одинокими? Ведь они не избалованы — им не нужны яхты и замки, они и без того отдали людям всё без остатка. Известно, как важно для человека, разменявшего 10-й десяток, постоянное присутствие близких, которое возможно только в своей квартире или доме — в казенном учреждении это невозможно в принципе. К сожалению, на обращения ветерана в вышестоящие инстанции ответ один — не положено, так как не проживаете в Москве 10 лет… Но ведь речь идет об участнике Великой Отечественной войны, «похороненном дважды заживо» и прошедшем ужасы лагерей смерти — таких и остались-то считаные единицы. В свете салютов и рапортов о нашей бесконечной благодарности Солдатам Победы неужели для нашего великого народа так уж трудно было изыскать возможность выделить квартиру для инвалида-колясочника, который пришел с войны. Те, кто ворочает миллиардами и купается в роскоши, могли бы достать такую сумму из кармана и сделать счастливыми последние годы тех, кому они обязаны не только своим состоянием, но и жизнью.

Здоровье солдата Ивана стало резко ухудшаться, и 27 ноября 2018 года его госпитализировали в ГКБ № 51. Поскольку он находился в реанимации, я написал письмо главному врачу больницы В.А. Бражник следующего содержания:

«Многоуважаемая Виктория Алексеевна!

Во вверенное Вам учреждение, Городскую клиническую больницу № 51, поступил 27 ноября 2018 года легендарный воин, Солдат Победы, 93-летний ветеран Великой Отечественной войны Идоленко Иван Никитич. Мне довелось познакомиться с ним, занимаясь, как историку спецслужб, изучением боевого пути легендарного разведчика, Героя Советского Союза Николая Ивановича Кузнецова. Оказалось, что ветеран из Сибири Идоленко И.Н. имеет отношение к отряду специального назначения ОМСБОН НКВД СССР “Победители”, в составе которого действовал Николай Кузнецов, тоже сибиряк. В 1944 году в составе кавалерийского спецназа Иван Идоленко был послан для прикрытия отряда “Победители” и обеспечения возвращения Кузнецова на Большую землю. Много раз Иван смотрел в глаза смерти — в ходе той операции он был “убит” и “похоронен” 9 февраля 1944 года. Однако, как выяснилось впоследствии, он был лишь ранен и контужен, и без сознания захвачен в плен. Несмотря на страшные испытания, которые ему выпали, он остался верен воинской присяге и пройдя восемь лагерей совершил виртуозный побег, выдав себя за французского военнопленного Жоржа Сантаньяна. Очутившись во французской зоне лагеря, он 3 марта 1945 года организовал побег, нашел передовые части Красной Армии и вернулся в ее ряды, встретив Победу 9 мая 1945 года в Праге. Затем ему довелось бороться с националистами в Западной Украине, служить в Северной Корее. Легендарный спортсмен, многократный чемпион мира и Олимпийских игр Юрий Петрович Власов в посвящении Ивану Никитичу своей книги “Огненный Крест” написал: “Ивану Никитичу Идоленко — Солдату Великой Отечественной, отцу достойного русского семейства, большому русскому человеку с поклоном!” А боевой генерал Александр Иванович Лебедь в своем автографе пишет: “Ивану Никитичу Идоленко с пожеланием доброго здоровья на долгие годы”.

Мы просим Вашей помощи для внимательного отношения к ветерану с уникальной судьбой, каких остались единицы и который так нужен сегодня России.

С уважением,

Андрей Ведяев,

историк спецслужб».

Несмотря на все предпринятые усилия, спасти ветерана не удалось — 3 декабря он умер и 6 декабря был похоронен с воинскими почестями на Троекуровском кладбище рядом с могилами двух последних начальников Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба Вооруженных сил Российской Федерации — генерал-полковника Героя России Игоря Дмитриевича Сергуна (1957–2016) и генерал-полковника Героя России Игоря Валентиновича Коробова (1956–2018).

На сорок дней я побывал там и положил цветы всем троим — а также похороненному неподалеку генерал-майору Юрию Ивановичу Дроздову, последнему начальнику нелегальной разведки КГБ СССР.

А потом уехал в Рузу — «мой дальний берег детства, где звучит аккордеон»:

И воды отразят усталое лицо,

И сердце исцелят и успокоят нервы…

Ведь как в той же песне Игоря Талькова на слова Леонида Фадеева:

У каждого из нас на свете есть места,

Что нам за далью лет всё ближе, всё дороже,

Там дышится легко, там мира чистота,

Нас делает на миг счастливее и моложе.

Уж очень не хочется, чтобы на пути к возрождению порушенных традиций на сердце остался не Рузский рубеж, а всего лишь новый рубец русской истории…

Эпилог

Солдат хранит в кармане выцветшей шинели

Письмо от матери, да горсть родной земли.

Мы для Победы ничего не пожалели.

Мы даже сердце как HЗ не берегли.

Что пожелать тебе сегодня перед боем?

Ведь мы в огонь и дым идем не для наград.

Давай с тобою поменяемся судьбою.

Махнем, не глядя, как на фронте говорят.

Михаил Матусовский

Одним из мест, где хранятся многие дорогие для меня традиции, является поселок Трудовая-Северная, что в 100 км от Рузы. Причем если Руза расположена от Москвы точно на запад, то Трудовая — точно на север.

«На дальней станции сойду», — напевал я, выходя из электрички на станции Трудовая, расположенной на берегу живописнейшего Икшинского водохранилища, созданного в 1937 году. Не случайно именно здесь в 1946 году началось строительство посёлка для генералов и офицеров Группы советских оккупационных войск в Германии, который получил название Трудовая-Северная, — ведь как поётся в другой советской песне:

Трудный путь им пришлось пройти.

Это те, кто в штыки

Поднимался как один, —

Те кто брал Берлин.

Земля под строительство посёлка на территории Трудового лесничества Дмитровского лесхоза была выделена из Гослесфонда по личному распоряжению Иосифа Виссарионовича Сталина — случай уникальный не только для Подмосковья, но и для всей России. Основателями посёлка, расположенного в хвойном лесу на берегу водохранилища, стали Василий Данилович Соколовский и Василий Иванович Чуйков, которые не только принимали капитуляцию Берлинского гарнизона, но и явились прототипами главных героев легендарного фильма «Офицеры» Ивана Вараввы и Алексея Трофимова. В самом деле Соколовский и Чуйков в царской армии не служили, оба начали свою службу в Рабоче-крестьянской Красной Армии, уже в годы Гражданской войны командовали полком, затем Василий Соколовский сражался с басмачами в Средней Азии, а Василий Чуйков стал главным военным советником генералиссимуса Чан Кайши в Китае, боровшемся с японскими милитаристами. В годы Великой Отечественной войны генерал-лейтенант Чуйков командовал знаменитой 62-й армией, в течение 200 дней оборонявшейся в полностью разрушенном Сталинграде, а генерал-лейтенант Соколовский в должности начальника штаба Западного фронта, которым командовал Георгий Константинович Жуков, разработал план контрнаступления под Москвой, которое началось именно на берегах канала имени Москвы, в непосредственной близости от того места, где потом возник посёлок Трудовая-Северная. Во время Берлинской операции генерал армии Соколовский был заместителем командующего 1-м Белорусским фронтом Маршала Советского Союза Жукова и принимал капитуляцию Берлинского гарнизона на командном пункте командующего 8-й гвардейской армией генерал-полковника Чуйкова. Затем оба они еще долгие годы возглавляли Группу советских оккупационных войск в Германии, стали Маршалами Советского Союза и заместителями министра обороны СССР: Василий Данилович Соколовский в должности начальника Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, а Василий Иванович Чуйков — в должности главнокомандующего Сухопутными войсками СССР. Кроме них, в посёлке Трудовая-Северная проживали еще три маршала и 120 генералов, среди которых главный маршал бронетанковых войск Павел Алексеевич Ротмистров, маршал бронетанковых войск Михаил Ефимович Катуков, маршал инженерных войск Алексей Иванович Прошляков, генерал армии Дмитрий Данилович Лелюшенко, первый комендант Берлина генерал-лейтенант Николай Эрастович Берзарин и его заместитель генерал-лейтенант Николай Кириллович Жижин, а также многие другие полководцы и командиры, служившие в Германии. Дома им строили пленные немцы. Сейчас председателем посёлка является Николай Владимирович Чуйков — внук Василия Ивановича Чуйкова. Николай Владимирович является также председателем международной комиссии Российского Союза ветеранов, которым руководит генерал армии Михаил Алексеевич Моисеев. Поскольку я тоже вхожу в комиссию Чуйкова в качестве заместителя руководителя секции США и Великобритании, то мне нередко приходится бывать в посёлке. И каждый раз:

На дальней станции сойду,

Трава по пояс,

И хорошо с былым наедине

Бродить в полях ничем, ничем не беспокоясь

По васильковой синей тишине.

Я обязательно захожу в Парк Героев на берегу водохранилища, проходя мимо дачи дважды Героя Советского Союза маршала Катукова, который в ночь на 24 апреля 1945 года во главе 1-й гвардейской танковой армии совместно с частями 8-й гвардейской армии Чуйкова переправился через реку Шпрее и наступал вдоль Вильгельмштрассе на Тиргартен. Сегодня в парке Тиргартен, в 400 метрах от Рейхстага, где заседают немецкие депутаты, стоят два танка Т-34 и восьмиметровая фигура советского солдата с огромным золоченым гербом Советского Союза. И в подмосковном Парке Героев дом маршала Катукова также полностью сохранился таким, каким его построили в 1948 году. За строительством наблюдала тёща Михаила Ефимовича, которая подкармливала пленных немцев молоком, хлебом и рыбой. Супруга прославленного маршала Екатерина Сергеевна Катукова, гвардии старшина медицинской службы, которая прошла вместе с мужем боевой путь от Москвы до Берлина, ушла из жизни недавно, в 2015 году, в возрасте 101 года. Её сестра Нина Сергеевна рассказывала: «Я помню, как этот дом строили. По участку ходил немецкий инженер, что-то измерял, записывал. Пленные вели себя нормально, работали хорошо. Некоторые даже с кольцами ходили. Один кольцо с бриллиантом потерял. Его нашла наша соседка Клава, двоюродная сестра генерала-полковника Пронина». Советская идиллия оказалась под угрозой в 2000-е годы, когда, с одной стороны, ушли из жизни многие владельцы легендарных дач, а, с другой стороны, начались попытки со стороны всякого рода темных личностей типа владельцев яхт-клубов — хоть и богатых, но не нюхавших пороха — захватить лакомый кусочек Подмосковья. И вот здесь на их пути встал, как его дед в Сталинграде, Николай Владимирович Чуйков, продемонстрировав всю мощь чуйковского характера. Причем не ради личной выгоды, а исключительно из патриотических чувств, желания сохранить для будущих поколений память о наших славных полководцах. Как писала одна из газет: «Жители подмосковного поселка Трудовая-Северная по-другому понимают слово патриотизм и готовы стоять за отечественную историю до конца и словом, и делом». Под руководством Николая Владимировича силами жителей посёлка на берегу Икшинского водохранилища и был создан Парк Героев. Пока в нем установлено пять бюстов — маршалам Чуйкову, Катукову, Соколовскому, Ротмистрову и Прошлякову. В дальнейшем предполагается установка еще девяти, а также строительство храма Георгия Победоносца. Здесь же находится памятный камень, под которым заложена капсула со священной землей с Мамаева кургана. Сейчас прорабатывается идея о создании непосредственно на берегу виртуального музея истории Великой Отечественной войны, где школьники и кадеты смогут на уникальных кино— и фотоматериалах с использованием современной компьютерной техники познакомиться со знаменитыми сражениями и славными полководцами, души которых возможно незримо присутствуют среди окружающих сосен:

Нет в России семьи такой,

Где б не памятен был свой герой,

И глаза молодых солдат

С фотографий увядших глядят.

Этот взгляд, словно высший суд,

Для ребят, что сейчас растут.

И мальчишкам нельзя

Ни солгать, ни обмануть,

Ни с пути свернуть.

Искупавшись в чистой волжской водичке Икшинского водохранилища, я всякий раз тешу себя мыслью — а что, если «и без меня обратный скорый-скорый поезд растает где-то в шуме городском»…

Иллюстрации

Ведь родился и вырос на улице Ленина… Я в последнем ряду второй справа

Дворец пионеров на Ленинских горах, 1975 г. В центре за столом я и Валя Юмашев, стоит крайний справа Валера Хилтунен — редактор «Алого паруса» в «Комсомольской правде»

Мой папа Юрий Андреевич Ведяев (слева)

Высшая школа КГБ СССР, сидят: Виталий Федотович Никитченко (второй слева), мой папа (второй справа)

Начальник КУОС КГБ СССР, Герой Советского Союза Григорий Иванович Бояринов (слева)

Начальник нелегальной разведки КГБ СССР Юрий Иванович Дроздов (справа) и командир группы «Вымпел», Герой Советского Союза Эвальд Григорьевич Козлов

Юрий Владимирович Андропов и руководство внешней разведки (ПГУ КГБ СССР), стоит второй справа Борис Семенович Иванов

Виталий Федотович Никитченко — председатель КГБ Украины (1954–1970), член Коллегии КГБ при СМ СССР, начальник Высшей школы КГБ

Лаврентий Павлович Берия

Павел Анатольевич Судоплатов с сыновьями Анатолием и Андреем

Начальник СМЕРШ, министр госбезопасности СССР Виктор Семенович Абакумов (крайний справа), слева от него — Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков

Спецназ НКВД СССР — Отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН)

Спецназовская династия ОМСБОН — Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина с сыном Володей

Не думай о секундах свысока… В аэропорту Парижа, слева Борис Семенович Иванов

Наутро после штурма дворца Амина, сидит третий слева Юрий Иванович Дроздов, стоит третий справа командир группы Зенит (КУОС КГБ СССР) Яков Федорович Семенов

Командир Группы А (Альфа) КГБ СССР Геннадий Николаевич Зайцев, на портрете Юрий Владимирович Андропов

С Яковом Федоровичем Семеновым. Лубянка, 2016 г.

Герой России Александр Семенович Феклисов и другие на могиле Клауса Фукса в Берлине

Вдова Кима Филби — Руфина Ивановна Пухова-Филби (сидит) и дочь генерала Эйтингона Муза Малиновская

С Анатолием Яковлевичем Серебрянским — сыном основателя нелегальной разведки ОГПУ — НКВД Якова Исааковича Серебрянского

Внук Феликса Эдмундовича Дзержинского — Владимир Михайлович Дзержинский вручает мне медаль 140 лет Ф.Э. Дзержинскому

Беатификация Иоанна Павла II, собор Св. Петра, 2 мая 2011 года (снято мной на телефон Nokia)

На съезде донбассовцев Москвы с Героем ДНР Александром Владимировичем Захарченко, 2016 г.

В Клубе ветеранов внешней разведки. Слева направо: Ю.Б. Климов, Н.К. Воропаев, А.И. Мудрагей, Герой Советского Союза В.И. Горовой, В.М. Дзержинский и я, 2018 г.

На канале «Звезда» с директором Службы внешней разведки России, генералом армии Вячеславом Ивановичем Трубниковым, 2019 г.

Дома у легендарного майора Вихря — Героя России Алексея Николаевича Ботяна

Пресс-бюро СВР России, крайний слева — внук Героя Советского Союза Виктора Александровича Лягина Алексей Викторович Есипов

В кабинете Юрия Ивановича Дроздова его внучка Анастасия (слева), дочь генерала Эйтингона Муза Малиновская (в центре) и внучка Зои Ивановны Воскресенской-Рыбкиной Елена

Content

Андрей Юрьевич Ведяев
Незримый фронт. Сага о разведчиках

Азы разведки

Лунный папа

Сибирский дух

Андропология Москвы

Русская распутица

Южный Крест

Кукурузные хлопья

«Соловьиная» песня

Делись огнём

Коррозия стали

Уголь падения

Планета Лубянка

Кулачный бой

Серебряный век

Cherchez la femme

Лестница в небо

Адъютант дьявола

Нелегальная династия

Записки резидента

Разведка ради победы

Высший шпионаж

Чекистская сага

Большая перемена

Гвардейцы Берии

Невидимый фронт

Четыре апостола

Сталинская опричнина

Разведчики без границ

Разведка высоких энергий

Лесные былины

Кузница штирлицев

Рузский рубеж

Эпилог

Иллюстрации