Иван Чигирин

Спецоперация «Дочь». Светлана Сталина

О былом, о погибшем, о старом

Мысль немая душе тяжела

Много в жизни я встретила зла

Много чувств я истратила даром,

Много жертв невпопад принесла.

Шла я вновь после каждой ошибки

Забывая жестокий урок,

Безоружно в житейские сшибки:

Веры в слезы, в слова и в улыбки

Вырвать ум мой из сердца не мог.

И душою, судьбе непокорной

Средь невзгод, одолевших меня,

Убежденье в устах сохраня,

Как игрок ожидала упорный

День за днем я счастливого дня.

Слепо клад я бросала за кладом, —

И стою, проигравшися в пух.

И счастливцы, сидящие рядом,

Смотрят жадным, язвительным взглядом —

Изменяет ли твердый мне дух?..

Каролина Павлова

(1807–1893)

Эпоха и судьба

Жизнь каждого уникальна, но не каждый рождается прямым потомком великого человека, образ которого со временем не стирается, а обретает всё более зримые и правдивые черты. История нашей страны знает немало выдающихся личностей, оставивших о себе добрую или иную славу, но во главе России ни до, ни после И.В. Сталина не было правителя, при котором страна стала могучей сверхдержавой, а русский человек достиг своих высших вершин. (Под русскими людьми я понимаю всех граждан некогда единой страны.)

О преимуществах социалистического строя подробно говорить нет смысла, даже слепому видны успехи убитого СССР. Среди них – победа в жесточайшей за всю историю Земли войне, первый советский человек в космосе, бесплатные медицина, жильё, образование, отсутствие безработицы, кризисов и… человеческое отношение людей друг к другу.

Выражение «человек человеку – друг, товарищ и брат» было не постановлением очередного съезда, а одним из главных моральных принципов и достижений, а также основным стержнем советской эпохи. В СССР не было причин, порождающих рознь и вражду между людьми, потому что не было частной собственности, эксплуатации человека человеком и антагонистических классов. Все советские люди были равны перед законом, имели равные, одинаковые права, закрепленные в Конституции страны.

По характеру своей работы геологом мне довелось побывать в самых дальних областях и разных республиках тогда необъятной страны. Это были: Кольский полуостров, Магадан, Дальний Восток, Кузнецкий угольный бассейн, Азербайджан, Казахстан, Узбекистан и другие, менее звучные и известные места. И нигде мне не случилось видеть даже следов национальной розни и ненависти.

Всё познаётся в сравнении. Сегодня, при диком бандитском капитализме, в России разумным людям ясно видны преимущества социалистического способа ведения хозяйства, при котором все результаты труда, за исключением отчислений на социальные и государственные нужды, доставались самому трудящемуся. Это была не призрачная утопия Сен-Симона, а реальная, достойная жизнь сотен миллионов людей, которые поддержали идею социалистического развития общества. Такой единственный за всю Историю опыт вряд ли ею будет забыт.

Несмотря на то что выгода работы на себя, а не на частного собственника очевидна, вокруг этой простой истины веками кипят споры, полыхают революции и грохочут войны из-за того, что ненасытный капитал алчет богатства во все времена. Это происходит и сегодня, когда, по подсчётам учёных, при современных технологиях Земля может прокормить и сделать вполне сносной жизнь всех своих обитателей. Про целомудренную Русь, у которой есть душа, золото, нефть, газ, просторы и много ещё чего для безбедной жизни и, главное, толковые, работящие мужчины и замечательные женщины, говорить не приходится.

Многочисленные спекуляции о том, что СССР развалился сам – мягко говоря, от лукавого. Антанта рвала Россию на куски и валила – не развалила. Гитлер вместе с «цивилизованной» Европой, учинив страшнейший геноцид советского народа, валили – не развалили. И тут Советский Союз, будучи второй державой мира, проголосовав большинством за своё единство, видать, от нечего делать взял да развалился? Нет. Социалистический строй доказал свою жизнеспособность. Только Запад вместе с заботливо взращённой «пятой колонной», которая изнутри разрушала фундамент государства и размывала его моральные устои, сумел победить в холодной войне и сокрушить Советский Союз.

Цель этой работы – через судьбу Светланы, с которой мне довелось общаться, хотя бы в первом приближении рассказать о том, что происходило с нашей страной после смерти И.В. Сталина. Отдельная роль в планетарной драме гибели СССР выпала на долю главной героини настоящего повествования. По-моему, в её непростой судьбе, как в капле слезы, отразилась трагедия нашей Родины.

Операция специальных служб для дискредитации её отца и дела его жизни – построения социализма в Советском Союзе – была направлена на обеспечение «бегства из коммунистического кошмара» Светланы. В её судьбе, как в капле слезы, отразилась трагедия нашей Родины.

Решение о написании книги с письмами С. Сталиной было принято несколько лет назад, но не хватало главного – её согласия на их публикацию. Искусно применённый Светланой фамильный опыт революционеров-подпольщиков после её окончательного отъезда из СССР в 1986 году не позволил повидаться c ней – многочисленные попытки узнать её точное местонахождение и адрес оказались безуспешными.

Смерть Светланы в ноябре 2011 года лишила надежды на встречу.

Сейчас, когда среди живых нет ни автора писем, ни людей, которым они были адресованы, держать такие документы втуне не только неразумно, но и безответственно перед теми, кому небезразлична история своей страны.

Чтение предлагаемых вашему вниманию писем и познание неизвестных фактов складываются в новую, теперь наполненную логикой и смыслом картину, а открытие нового для себя открывает новое и в нас самих.

Глава первая

История жизни

Светлана родилась, когда первому государству новой эры ещё не исполнилось и десяти лет, а ушла из жизни, когда её Родина, погружаясь в пучину бедствий, стала с надеждой оглядываться в сторону погасшей зари.

Несмотря на то что детские годы и юность были описаны многими авторами и самой Светланой, остановимся на отношении родителей к дочери.

Её мать Надежда Сергеевна Аллилуева, на которой Сталин женился в 1918 году, была к дочери строга и воспитывала её в почти пуританских правилах (puritas – чистота).

Вот что говорила сама Светлана:

«Когда я была ребенком, я обожала маму, просто обожала. Мама – это было всё: дом, семья. Теперь-то я понимаю, что детьми она занималась немного. Её больше заботило наше воспитание и образование, потому что и сама всю жизнь стремилась к этому. Мое детство с мамой продолжалось всего шесть с половиной лет, но за это время я уже писала и читала по-русски и по-немецки, рисовала, лепила, писала нотные диктанты. Мама добывала где-то для меня и моего брата хороших воспитателей… Это была целая образовательная машина, которая крутилась, запущенная маминой рукой, – самой же мамы никогда не было дома возле нас. В то время, как я сейчас понимаю, женщине, да еще партийной, неприлично было проводить время около детей. Это считалось мещанством. Тётушки говорили мне, что она была “строгой”, “серьёзной” не по годам, – она и выглядела старше своих 30 лет только потому, что была необычайно сдержанна, деловита и не позволяла себе распускаться…

Я помню свой последний (при маме) день рождения в феврале 1932 года, когда мне исполнилось 6 лет. Его справляли на квартире в Кремле – было полно детей. Ставили детский концерт: немецкие и русские стихи, куплеты про ударников и двурушников, украинский гопак в национальных костюмах, сделанных нами же из марли и цветной бумаги. Артем Сергеев (приёмный сын Сталина. – Авт.), накрытый ковром из медвежьей шкуры и стоя на четвереньках, изображал медведя, а кто-то читал басню Крылова. Публика визжала от восторга. По стенам были развешены наши детские стенгазеты и рисунки. А потом вся орава – и дети, и родители – отправились в столовую. Отец тоже принимал участие в празднике. Все это врезалось в память навсегда».

Сталин был очень привязан к дочери, сильно любил её.

«Но его ласку, его любовь и нежность ко мне в детстве я никогда не забуду, – писала Светлана в своей книге «Двадцать писем другу». – Он мало с кем был так нежен, как со мной, – должно быть, когда-то он очень любил маму».

«Здравствуй, моя воробушка! Не обижайся на меня, что не сразу ответил. Я был очень занят. Я жив, здоров, чувствую себя хорошо. Целую мою воробушку крепко-накрепко».

«Милая Сетанка! Получил твое письмо от 25/IX. Спасибо тебе, что папочку не забываешь. Я живу неплохо, здоров, но скучаю без тебя. Гранаты и персики получила? Пришлю ещё, если прикажешь. Скажи Васе, чтобы он тоже писал мне письма. Ну, до свидания. Целую крепко. Твой папочка».

«За письмо спасибо, моя Сетаночка. Посылаю персики, пятьдесят штук тебе, пятьдесят – Васе. Если ещё нужно тебе персиков и других фруктов, напиши, пришлю. Целую»

«Хозяюшка! Получил твоё письмо и открытку. Это хорошо, что папку не забываешь. Посылаю тебе немножко гранатовых яблок. Через несколько дней пошлю мандарины. Ешь, веселись. Васе ничего не посылаю, так как он стал плохо учиться. Погода здесь хорошая. Скучновато только, так как хозяйки нет со мной. Ну, всего хорошего, моя хозяюшка. Целую тебя крепко»

«Сетанка и Вася! Посылаю вам сласти, присланные на днях мамой из Тифлиса, вашей бабушкой. Делите их пополам, да без драчки. Угощайте кого вздумаете».

«Здравствуй, хозяюшка! Посылаю тебе гранаты, мандарины и засахаренные фрукты. Ешь – веселись, моя хозяюшка! Васе ничего не посылаю, так как он все еще плохо учится и кормит меня обещаниями. Объясни ему, что я не верю в словесные обещания и поверю Васе только тогда, когда он на деле начнет учиться хотя бы на «хорошо». Докладываю тебе, товарищ хозяйка, что был я в Тифлисе на один день, побывал у мамы и передал ей от тебя и Васи поклон. Она более или менее здорова и крепко целует вас обоих. Ну, пока все. Целую. Скоро увидимся»

«Здравствуй, моя хозяюшка! Письмо получил. Спасибо! Я здоров, живу хорошо, Вася хворал ангиной, но теперь здоров. Поеду ли на юг? Я бы поехал, но без твоего приказа не смею трогаться с места. Бываю часто в Липках. Здесь жарко. Как у тебя в Крыму? Целую мою воробушку».

«Здравствуй, моя воробушка! Письмо получил, за рыбу спасибо. Только прошу тебя, хозяюшка, больше не посылать мне рыбы. Если тебе так нравится в Крыму, можешь остаться в Мухолатке всё лето. Целую тебя крепко. Твой папочка».

«Моей хозяйке-Сетанке – привет! Все твои письма получил. Спасибо за письма! Не отвечал на письма потому, что был очень занят. Как проводишь время, как твой английский, хорошо ли себя чувствуешь? Я здоров и весел, как всегда. Скучновато без тебя, но что поделаешь, – терплю. Целую мою хозяюшку».

В тон его юмору я писала ему «приказы» наподобие следующих (форма их тоже была выдумана отцом):

«21 октября 1934 г.

Тов. И.В. Сталину, секретарю № 1.

Приказ № 4: Приказываю тебе взять меня с собой.

Подпись: Сетанка-хозяйка.

Печать.

Подпись секретаря № 1: Покоряюсь. И. Сталин».

Очевидно, дело касалось того, что меня не брали в кино или в театр, а я просила. Или: «Приказываю тебе позволить мне поехать завтра в Зубалово» – 10 мая 1934 года.

Или: «Приказываю тебе повести меня с собой в театр» – 15 апреля 1934 года.

Или: «Приказываю тебе позволить мне пойти в кино, а ты закажи фильм «Чапаев» и какую-нибудь американскую комедию» – 28 октября 1934 года.

Отец подписывался во всех письмах ко мне одинаково: «Секретаришка Сетанки-хозяйки бедняк И. Сталин». Надо объяснить, что это была игра, выдуманная отцом. Он именовал меня «хозяйкой», а себя самого и всех своих товарищей, бывавших у нас дома почти ежедневно, – моими «секретарями» или «секретаришками». Не знаю, развлекала ли эта игра остальных, но отец развлекался ею вплоть до самой войны».

Потом была война, первое увлечение Светланы (о нём пойдёт речь ниже), замужества, рождение детей.

Обычное течение жизни было прервано 5 марта 1953 года убийством её отца. Эта дата стала границей, которая поделила её судьбу, как и судьбы миллионов людей, на две несопоставимые по обилию и содержанию событий части.

Историю жизни Светланы многие авторы излагали негативно, что должно было соответствовать образу «кровавого тирана», созданному в нашей стране и за рубежом за многие годы её отцу И.В. Сталину: «Яблочко от яблоньки недалеко падает». Все, без исключения, публикации, книги и телепередачи о Светлане Иосифовне Сталиной, которые были изданы или вышли на экран после её отъезда в 1966 году на Запад, а также после короткого пребывания в СССР в 1985–1986 годах, носили весьма однобокий характер и представляли её не как самостоятельную неординарную личность, а только как дочь великого отца. Она изображалась то взбалмошной кремлёвской принцессой, то женщиной лёгкого поведения, то жестокой матерью, бросившей своих детей ради роскошной жизни на Западе и миллионов, которые якобы оставил ей отец в швейцарских банках.

В этой книге речь пойдёт о Светлане – женщине, матери и человеке, о самостоятельной и независимой личности, о писателе и мыслителе. Одно дело – описание баталий, переломных ситуаций или народных движений, и совсем другое – жизнь Светланы, оказавшейся в эпицентре холодной (психологической и информационной) войны двух миров – СССР и Запада.

В любой версии её жизни были события, которые, оставаясь за кадром, плодили домыслы. Многие слышали о написанных ею книгах, браках, переездах, но – ничего о мотивах её поступков, ничего о душевных муках, имевших вполне естественные причины. Теперь об этом расскажет она сама в чудом сохранившихся письмах, написанных ею в 1952—1954-м и в 1985–1986 годах. О том, как они попали к автору книги, читатель узнает позже.

Новые знания заполнят пробелы, которые остались в её четырёх автобиографических книгах: «Двадцать писем другу», написанной Светланой на подмосковной даче в Жуковке, «Только один год», рассказывающей о знакомстве со «свободным миром», «Далёкая музыка» о жизни в Америке в 1968–1982 годах и «Книге для внучек», написанной в 1986–1988 годах.

В важнейших событиях второй половины ХХ столетия как в зеркале отражены изменение фамилий Светланы на протяжении всей её жизни: Сталина – Аллилуева – Питерс – Аллилуева – Питерс.

Светлана Сталина. Это – рождение и жизнь при социализме.

Светлана Аллилуева – это ХХ съезд КПСС.

Лана Питерс – это жизнь в «свободном мире».

Светлана Аллилуева – недолгое возвращение в СССР и смерть на чужбине.

Вот что она написала в Заявлении, сделанном в посольстве США в Индии 6 марта 1967 года[1]:

«Я родилась в Москве 28 февраля 1926 года. Мои родители – И.В. Сталин и Н.С. Аллилуева. Моя мать умерла в ноябре 1932 года, и, только достигнув шестнадцати лет, я узнала, что она покончила с собою. Она была на двадцать два года моложе моего отца, который хорошо знал её родителей ещё с 1890-х годов: её родители были также вовлечены в социал-демократическое движение. Мои отец и мать поженились после Октябрьской революции.

Моя мать была второй женой моего отца. Первой женой его была Екатерина Сванидзе, грузинка, умершая вскоре после того, как родился их сын Яков. Хотя Яков был намного старше меня, он был моим другом, намного более, чем мой брат Василий.

В 1943 году я окончила десятилетку в Москве и в том же году поступила в Московский университет. В 1949 году я окончила университет по специальности “Новейшая история”.

Ещё студенткой я вышла замуж за студента Григория Морозова. В 1945 году родился наш сын Иосиф. Мой муж был студентом Института международных отношений. Мы разошлись в 1947 году, и мой сын остался со мной. Профессор Г.И. Морозов занимается сейчас международным правом и недавно выпустил свою книгу об Организации Объединённых Наций, известную в Америке. Он часто ездит за границу на встречи со своими коллегами в Канаде, Париже, Варшаве. Мой отец не одобрял нашего брака и ни разу не встретился с моим мужем, так как Г. Морозов – еврей. Но он никогда не настаивал на нашем разводе.

В 1949 году я вышла замуж второй раз, за Юрия Жданова, сына А.А. Жданова. Мой отец хотел этого брака, так как он любил Ждановых. Но брак этот был несчастливым, и, хотя в 1950 году родилась наша дочь Катя, мы вскоре разошлись.

С тех пор я жила одна с моими двумя детьми. Я занималась историей русской литературы, а позже начала делать переводы для издательств. Некоторые из моих переводов были изданы в Москве: глава в книге А. Ротштейна (Лондон) “Мюнхенский заговор”, глава в книге Джона Льюиса (Лондон) “Человек и эволюция”. Я также писала внутренние рецензии для Издательства детской литературы в Москве на переводы с английского языка.

Смерть моего отца в марте 1953 года мало что изменила в моей жизни. Я давно уже жила отдельно от него, и моя жизнь была простой, такой она оставалась и после его смерти. Мой отец прожил последние двадцать лет на своей даче возле Кунцево под Москвой.

Мой старший брат Яков, находясь в действующей армии в Белоруссии, был захвачен в плен в августе 1941 года. Когда мой отец был в Берлине на Потсдамской конференции 1945 года, ему сказали, что немцы расстреляли Якова незадолго до того, как лагерь был освобождён американскими войсками. Один бельгийский офицер прислал моему отцу письмо о том, что он был свидетелем гибели Якова. Позже, через несколько лет, о том же факте сообщалось в статье одного шотландского офицера в английском журнале. Но семья Якова так и не получила официального известия о его гибели из его военной части, и поэтому его вдова, дочь и я часто думаем, что, возможно, он всё ещё жив где-нибудь: так много советских военнопленных всё ещё остаются в разных странах мира.

Мой брат Василий был лётчиком, после окончания войны он стал генералом и командующим авиацией Московского военного округа. После смерти нашего отца он оставил армию и вскоре был арестован. Он говорил всем, что “отца убили соперники”, и поэтому правительство решило его изолировать. Он оставался в тюрьме до 1961 года, когда его, совершенно больного, освободил Хрущёв. Вскоре он умер. Причиной его смерти был алкоголизм, совершенно подорвавший его здоровье, и, конечно, семь лет тюрьмы. Но многие до сих пор не верят, что он умер, и часто спрашивают меня: “Правда ли, что он в Китае?..”

Фактически у меня нет сейчас никаких близких родственников, кроме моих детей – Иосифа и Екатерины.

Теперь об Индии. В 1963 году, находясь в больнице в Кунцево, я встретилась с коммунистом из Индии по имени Браджеш Сингх, приехавшим в Москву на лечение по приглашению КПСС. Такие приглашения рассылаются каждый год всем компартиям мира.

Сингх принадлежал к старому аристократическому роду Индии. Его племянник Динеш Сингх сегодня является министром иностранных дел. Браджеш Сингх вступил в Коммунистическую партию в начале 30-х годов в Европе. Он подолгу жил тогда в Англии, Германии, Франции и стал близким другом и соратником М.Н. Роя[2]. Он был европейски образованным человеком, а также хорошо знал классическую Индию.

В 1963 году, после нашей встречи, он уехал в Индию, чтобы вернуться в Москву в 1965 году в качестве переводчика издательства “Прогресс”. С этого времени он жил в нашем доме, и мы планировали пожениться. Мы также планировали путешествовать вместе и поехать в Индию через три года, когда истечёт срок его контракта с издательством “Прогресс”. Но советское правительство и лично премьер Косыгин были против этого брака. Хотя закон СССР сейчас не воспрещает браки с иностранцами, мне этого не могли позволить. Нам не разрешили зарегистрировать наш брак, так как правительство полагало, что тогда я уеду из СССР насовсем.

Браджеш Сингх оставался в Москве полтора года, живя у нас. Мы все, включая детей, полюбили его. Но все эти запреты и препятствия потрясли его. Он был слабого здоровья (много лет страдал от астмы), и в Москве ему становилось всё хуже и хуже. 31 октября 1966 года он умер. Я считала своей обязанностью привезти его прах в Индию, для погружения в Ганг.

Для этой печальной миссии мне нужно было специальное разрешение премьера Косыгина. Он дал таковое, но лишь на две недели. Однако мне удалось задержаться дольше, так как в Индии я встретила друзей и родственников Сингха и начала думать о том, чтобы остаться в Индии. Но я встретила препятствия: ни советское правительство, ни правительство Индии не разрешили бы мне этого. Я должна сказать, что были и другие причины, почему я не желала возвращаться в СССР.

С детства всех нас – моё поколение – обучали коммунизму, и мы верили в него. Но постепенно, приобретая жизненный опыт, я стала думать иначе. Годы хрущёвского либерализма, ХХ съезд партии многое открыли нам всем. Мы начали самостоятельно думать, дискутировать, спорить и уже не были, как автоматы, преданы всему тому, чему нас учили.

Кроме того, большую роль в моей жизни сыграл поворот к религии. Я выросла в семье, где никогда не говорили о Боге. Но став взрослой, я поняла, что без Бога в сердце невозможно существовать. Я пришла к этому сама, без чьей-либо помощи или проповеди. Но в этом был громадный сдвиг, потому что с этого момента все основные догматы коммунизма потеряли для меня всякую силу.

Я верю в силу интеллекта повсюду в мире, в любой стране. Я верю, что дом может быть где угодно. Мир слишком мал, человечество – это капля во Вселенной. Вместо борьбы и ненужного кровопролития человечество должно работать вместе для всеобщего прогресса. Это единственное, что для меня имеет серьёзное значение: работа учителей, учёных, образованных священников, врачей, адвокатов – их совместная работа повсюду на земле, независимо от государства и границ, независимо от партий и идеологии. Для меня не существуют капиталисты или коммунисты, а только лишь хорошие люди и плохие, честные или бесчестные. И где бы они ни жили, повсюду на земле люди одинаковы, их важнейшие нужды и требования идентичны, как и их основная мораль. Мой отец был грузином, мать была смешанной национальности, и, хотя я выросла в Москве, я верю, что дом может быть где угодно. Правда, я с молодости полюбила Индию, возможно, оттого, что учение Махатмы Ганди более соответствует моим понятиям, нежели коммунизм.

Я надеюсь, что когда-нибудь я смогу приехать опять в Индию и оставаться здесь навсегда.

Мои сын и дочь остаются в Москве, и я понимаю, что, возможно, я не увижу их долгие годы. Но я знаю, что они поймут меня. Они тоже принадлежат к новому поколению в нашей стране, которое не одурачить старыми идеями. Они сделают свои собственные выводы о жизни. Да поможет им в этом Бог. Я знаю, они не отвергнут меня, и придёт день, когда мы встретимся: я буду ждать этого.

6 марта 1967 г. Дели».

С учётом места и обстоятельств написания этого Заявления, его разбирать не будем. Для американцев тогда оно вполне сгодилось, тем более что было ожидаемым и на повешенную им на уши антикоммунистическую лапшу внимания не обратили, произошло главное – «побег» удался! Об этом событии речь впереди.

Художественно-документальные версии биографии Светланы были представлены в книгах, кинофильмах и телепередачах, которые с большей или меньшей степенью достоверности отражали сведения, содержащиеся в приведённом Заявлении.

Понятно, что многие события остались за рамками этого документа. В частности, первая любовь Светланы. Именно это быстротечное девичье чувство стало пагубным для прежде безоблачных взаимоотношений с отцом.

Стало общепринятым считать, что первую любовь Светланы с писателем и сценаристом евреем Каплером загубил Сталин из-за своего антисемитизма, ненависти к людям этой национальности. О сталинском антисемитизме поговорим позже, а сначала узнаем о том, как Каплер появился в жизни Светланы.

Друзья-киношники привлекли Алексея Яковлевича к написанию сценария кинофильма о Василии Сталине. 8 ноября 1942 года лётчики, артисты, кинооператоры, писатели и среди них Каплер собрались на даче в Зубалово для обсуждения будущего фильма и приятного времяпровождения. Там и произошла встреча Светланы и Каплера. Во время шумного застолья Каплер пригласил Светлану на фокстрот. Она робела, но он заверил, что Светлана «танцует очень легко».

Юная десятиклассница влюбилась в 42-летнего киносценариста Алексея Каплера. Ей было шестнадцать лет.

Новую знакомую Каплер поджидал у школы, провожал до дома, водил на закрытые кинопросмотры в управление кинематографии и в Третьяковку, часами говорил с ней по телефону… Для того чтобы никто не догадывался, с кем она ведёт долгие разговоры, Светлана называла своего собеседника «Люся». Под этим женским именем Каплер был известен в кругах московской «богемы». У домашних создавалось впечатление, что болтают две подружки.

«Мне стало так тепло и спокойно с ним рядом! – объясняла потом Светлана. – Я чувствовала какое-то необычайное доверие к этому толстому дружелюбному человеку, мне захотелось вдруг положить голову к нему на грудь и закрыть глаза… Нас тянуло друг к другу неудержимо. Люся был для меня самым умным, самым добрым и прекрасным человеком. От него шёл свет и очарование знаний».

В Сталинграде, куда он был направлен военным корреспондентом, Каплер задумал напечатать в «Правде» под видом писем любимой серию статей. 14 декабря 1942 года в «Правде» было напечатано Письмо первое лейтенанта Л. (Люси) из Сталинграда.

Первое (и последнее) письмо начиналось так:

«Моя любимая, кто знает – дойдёт ли до тебя это письмо. Ему предстоит очень сложный путь. Я буду всё-таки надеяться, что это письмо дойдёт до тебя, что оно пронесёт под огнём врага через Волгу, через степи, сквозь вьюгу и бураны в милую нашу Москву мою нежность к тебе, родная.

Сегодня выпал снег. В Сталинграде зима. Небо опустилось и стало низким, как потолок в избе. Хмурая, холодная погода особенно остра в такой день. Думается о близком человеке. Как ты живёшь сейчас? Помнишь ли Замоскворечье? Наши свидания в Третьяковской галерее. Как закрывался музей, и сторож гнал нас, звеня колокольчиком, и как мы не могли припомнить, перед какой картиной просидели весь день. Потому, что мы смотрели в глаза друг другу. До сих пор я так и не знаю об этой картине ничего, кроме того, что было очень хорошо сидеть перед ней и спасибо художнику на этом. Я буду, как только появится свободная минутка, писать тебе».

Дальше шло длинное описание короткой жизни мальчика, который при бомбёжке Сталинграда потерял родителей, прибился к части и погиб в бою. Письмо заканчивалось прямым указанием местонахождения адресата:

«Любимая, я буду писать тебе, и буду ждать твоих писем. Если бы ты знала, как нужны они здесь! Скоро вечер. И в Москве тоже вечер. Из твоих окон видна зубчатая стена Кремля и над ней небо Москвы. Может быть, у вас там тоже сейчас падает снег. Твой Л.».

Сталину и начальнику его охраны Власику не нужно было вычислять, из чьих окон и кому видна зубчатая стена Кремля. К тому же «дядька», всегда сопровождавший Светлану охранник, фиксировал маршруты и время её прогулок с Каплером, включая поход в Третьяковку.

Следующий шаг, который, по мнению Каплера, должен был сблизить «влюблённых» – доверительная передача Светлане иностранных журналов, один из которых (за 1932 год) был со статьёй о том, что её мать Надежда Сергеевна Аллилуева застрелилась, а не умерла от аппендицита, как это раньше говорили девочке. В этих журналах не могла не быть расписана весьма ходкая тогда ложь о том, что жену убил Сталин. Это открытие было не только сильнейшим ударом по ещё не устоявшейся подростковой психике Светланы, но и миной под авторитет отца.

«В ту зиму обрушилось на меня страшное открытие. Я читала английские и американские журналы просто из интереса к информации и к языку – “Life”, “Fortune”, “The Illustrated London News”. И вдруг наткнулась на статью об отце, где, как давно известный факт упоминалось, что “жена его, Надежда Сергеевна Аллилуева покончила с собой в ночь на 9 ноября 1932 года”. Я была потрясена, я не верила своим глазам, но ужасно, что я верила этому сердцем…

С тех пор мне не было покоя. Я вспоминала то, что могла помнить. Я думала об отце, о его характере, о том как в самом деле трудно с ним; я искала причин, но никто не хотел мне толком объяснить…

…Что-то рухнуло во мне самой и в моём беспрекословном подчинении воле, слову и мнениям отца…»[3]

Как после этого девочка должна была относиться к отцу? Вот в ней и рухнуло «что-то». И не просто «что-то», а вера, уважение и любовь к прежде обожаемому родителю.

Возникает вопрос, почему именно эти журналы ей передал Каплер? Неужели для удовлетворения интереса Светланы к языку не нашлось других, без страшной для 16-летней девушки новости о такой смерти матери? По-моему, как преднамеренное вредительство эти действия Каплера оценивать нельзя. К тому же журналы Каплер получил, как это принято считать, не от своих американских и английских коллег, аккредитованных в то время в СССР, а взял в московской Библиотеке иностранной литературы, что говорит о целевом намерении дать Светлане именно такую информацию о смерти её матери. Это был очень умный и дальнобойный ход тех, кто стоял за ним, – рассорить отца и дочь, которую Сталин безмерно любил. Теперь, зная судьбу Светланы после смерти отца, можно с полной уверенностью утверждать, что именно с этой истории с журналами началось её обращение в антисталинизм, который привёл Светлану к разительным переменам в её жизни. О них мы поговорим позже. Но об этом случае заметку оставим.

Прочитав «Правду» с письмами «лейтенанта Л. из Сталинграда», Сталин не предпринимал никаких действий. Но по прибытии Каплера в Москву его встречи со Светланой продолжились. Тогда Каплеру позвонил заместитель начальника охраны Сталина полковник Румянцев и предложил уехать куда-нибудь в командировку «подальше». Каплер не внял совету.

Через день его арестовали. Причина: связи с иностранцами. Он действительно был знаком со многими иностранными журналистами.

После этого у Сталина с дочерью состоялся крупный разговор.

«Он прошёл своим быстрым шагом прямо в мою комнату, где от одного его взгляда окаменела моя няня, да так и приросла к полу комнаты, – писала в своей книге Светлана. – Я никогда ещё не видела отца таким. Обычно сдержанный и на слова и на эмоции, он задыхался от гнева, он едва мог говорить: “Где, где это всё? – выговорил он, – где все эти письма твоего писателя?”

Нельзя передать, с каким презрением выговорил он слово “писатель”… “Мне всё известно! Все твои телефонные разговоры – вот они, здесь! – он похлопал себя рукой по карману. – Ну! Давай сюда! Твой Каплер – английский шпион, он арестован!”

Я достала из своего стола все Люсины записи и фотографии с его надписями, которые он привез мне из Сталинграда. Тут были и его записные книжки, и наброски рассказов, тут было и длинное печальное прощальное письмо Люси, которое он дал мне в день рождения – на память о нём.

“А я люблю его!” – сказала, наконец, я, обретя дар речи. “Любишь!” – выкрикнул отец с невыразимой злостью к самому этому слову, и я получила две пощечины – впервые в своей жизни. “Подумайте, няня, до чего она дошла! – Он не мог больше сдерживаться. – Идёт такая война, а она занята!..” – И он произнёс грубые мужицкие слова, других слов он не находил.

“Нет, нет, нет, – повторяла моя няня, стоя в углу и отмахиваясь от чего-то страшного пухлой своей рукой. – Нет, нет, нет!”

“Как так – нет?! – не унимался отец, хотя после пощечин он уже выдохся и стал говорить спокойнее. – Как так нет, я всё знаю! – И, взглянув на меня, произнес то, что сразило меня наповал: – Ты бы посмотрела на себя – кому ты нужна?! У него кругом бабы, дура!” И ушёл к себе в столовую, забрав всё, чтобы прочитать своими глазами».

Сталин не ошибался, у Каплера были «кругом бабы». В 1921 году он первый раз женился. Потом жил в гражданском браке ещё с двумя женщинами. Ходили слухи, подтверждающие, что «у него кругом бабы». Когда он волочился за Светланой, у него был ещё один роман. Вероятнее всего, Сталин об этом знал.

«Романтическая» история с Каплером в конечном итоге обернулась против Сталина и против Светланы. Так же, как ровно десятью годами раньше произошедшая трагедия – самоубийство Надежды Аллилуевой, о котором в 1942 году «вдруг» узнала Светлана.

В 1932 году поводом для самоубийства Надежды Сергеевны стала якобы брошенная в неё мужем мандариновая корка за столом и обращение «Эй, ты!» во время празднования годовщины Октябрьской революции. После этого она покинула празднество.

До замужества Надежда воспитывалась в кругу зиновьевской оппозиции. Позже, в качестве друзей дома в Зубалове у неё бывали Енукидзе и Бухарин, которые оказывали на Аллилуеву сильное влияние, противопоставляя её Сталину. В результате у неё с супругом происходили дискуссии и даже ссоры. Надежда Сергеевна общалась и с некоторыми троцкистами. Когда умер близкий соратник Троцкого дипломат Иоффе, на кладбище в последний путь вместе с другими его провожали Зиновьев, Каменев и Аллилуева. В своей речи над гробом Иоффе Зиновьев клеймил Сталина и называл его предателем Родины.

Обвинение Сталина оппозицией в неправильном политическом курсе страны не могли не оказывать сильнейшего влияния на не совсем уравновешенную психику Надежды Сергеевны и на взаимоотношения супругов. Скорее всего, тяжелейшие головные боли, которые постоянно мучили жену Сталина и стали причиной трагической развязки.

После ухода Аллилуевой с вечера в течение двух часов с ней находилась Полина Жемчужина, жена Вячеслава Михайловича Молотова. О чём они говорили, неизвестно, но известен результат – самоубийство Надежды Сергеевны. После такого времени оно не могло произойти в состоянии аффекта, вызванного конфликтом супругов из-за брошенной корки. Два часа – срок немалый, чтобы человек смог успокоиться (если его успокаивают, а не распаляют) и прийти в себя. Если этого не произошло и Надежда Сергеевна пришла домой во взвинченном состоянии, то его могла спровоцировать только вторичная причина – беседа с Жемчужиной, после которой Аллилуева оставила Сталину письмо.

Как мне рассказывал военный историк А.Н. Колесник, в архиве родной сестры Н.С. Аллилуевой Анны Сергеевны он обнаружил предсмертное письмо Надежды Сергеевны. Вопреки общепринятому мнению, в нём не содержалось никаких политических обвинений, а было оправдание своего решения уйти из жизни из-за ужасных головных болей (как оказалось, у неё было онкологическое заболевание мозга). В письме были также конкретные указания по воспитанию детей, Светланы и Василия.

Удар по сталинской семье, меньший по общественному резонансу, но равный по результату, случился ровно через десять лет после трагедии 1932 года. К известию о самоубийстве мамы добавился первый и последний конфликт, навсегда разрушивший былые отношения с папой. Финал «романа» Светланы и Каплера привёл к пожизненному отчуждению отца и дочери. Это отчуждение встало для Сталина и для Светланы вровень со смертью Надежды Сергеевны. К потере жены у Сталина прибавилась потеря любимой дочери, его светлого утешения, а у Светланы к потере матери – потеря прежде почитаемого отца.

Сталин был очень привязан к дочери, сильно любил её. «Но ласку, его любовь и нежность ко мне в детстве я никогда не забуду, – писала Светлана в своей книге “Двадцать писем другу”. – Он мало с кем был так нежен, как со мной, – должно быть, когда-то он очень любил маму».

По большому счёту реакция Сталина на увлечение Светланы была весьма умеренной. Скорее всего, это была естественная мужская ревность к любимой 16-летней дочери, попавшей в сети известного московского ловеласа. С учётом имевшихся у него возможностей и откровенного хамства Каплера (он бросал телефонные трубки на просьбы руководства охраны оставить девочку в покое) Сталин поступил с ним весьма гуманно. Любой другой, «простой» отец при попытке совращения его несовершеннолетней дочери вряд ли обошёлся бы без рукоприкладства или иных крутых мер. Каплер отделался сравнительно легко и на удивление гуманно – высылкой в Воркуту. Причём он работал не за колючей проволокой на руднике с кайлом в руках и не в жуткий мороз на лесоповале, а в тепле режиссёром в местном драматическом театре. Утешился он быстро – только что «пережитый» бурный роман со Светланой не помешал ему (будучи неразведённым) вскоре жениться на актрисе воркутинского театра Валентине Токарской.

Некоторые авторы крушение «романтических отношений» Светланы и Каплера объясняют враждебным отношением Сталина к евреям, его антисемитизмом. Сталин антисемитизм категорически отвергал. Это подтверждается не только его официальными заявлениями, но и наличием в его окружении людей еврейской национальности, а также тем, что он ценил человека за ум и отношение к делу, а не за национальность. Тот же Каплер в 1941 году был удостоен Сталинской премии.

Скорее всего, за ухаживанием за Светланой Каплера Сталин увидел расчёт.

В 1948 году Каплеру разрешили вернуться в Киев, откуда он был родом, однако он своевольно приехал в Москву, после чего получил ещё пять лет с пребыванием в исправительно-трудовом лагере.

Спустя много лет Каплер рассказал своей жене Юлии Друниной о том, что после окончательного возвращения его в Москву в 1953 году Светлана хотела вернуться к прежним отношениям, но он отказался. Ему якобы даже не нравился её запах. После смерти Сталина его дочь Каплеру уже была не нужна. А до этого ему, наверное, нравился запах близости к могущественному тестю. Но зятем стать не получилось.

Говоря об «антисемитизме Сталина», не надо также забывать о том, что во время Второй мировой войны более полумиллиона евреев из стран, оккупированных Гитлером, нашли спасение в СССР. В то же время Америка отказывалась принимать еврейских беженцев, а Англия отправляла их в резервации Австралии. Так кто же был антисемитом, Сталин или англичане с американцами?

Глава вторая

Письма 1952–1954 гг.

Остановимся на тех периодах жизни, о которых Светлана решила не писать американцам в Дели и которые были бы в приведённом Заявлении совсем не к месту.

В 1952 году она поступила в аспирантуру Академии общественных наук (АОН) при ЦК КПСС. В процессе учёбы Светлана выступала на семинарах, готовила рефераты, писала статьи и сдавала профильные экзамены. Учёба в Академии завершилась защитой в 1954 году диссертации c присвоением ей учёной степени кандидата филологических наук.

С одним из аспирантов, Виктором Р., у неё завязалась дружба. Сегодня, когда это понятие «дружба между мужчиной и женщиной» ушло в далёкое прошлое, интересен этот реликт, который в советские времена был началом взаимоотношений между людьми противоположного пола.

Аспиранты (Светлане было тогда двадцать шесть лет, её другу – под сорок) помимо совместной учёбы гуляли по Москве, беседовали на литературные и другие темы, катались на лыжах, переписывались, когда случалось разлучаться…

Предлагаемые вашему вниманию письма С.И. Сталиной принадлежат к уже забытому в век цифровых технологий эпистолярному жанру, весьма популярному способу общения между людьми как в ХХ веке, так и ранее. Сегодня в его классическом понимании он почти не используется и вытеснен электронной связью. Несмотря на то, что она очень удобна своей оперативностью, в ней есть существенный недостаток – такая переписка не оставляет вещественных следов, осязаемых документов, которые имеют не только частное, бытовое значение, но и несут в себе культурно-исторический срез времени и выражают нравственный облик авторов писем.

Перед тем как приступить к чтению писем, немного вспомним об этом, уходящем в прошлое, жанре общения.

Общаясь устно, любой человек вынужден ориентироваться на реакцию собеседника и подстраиваться к восприятию его речи. Если собеседника нет рядом, то возникает проблема: как наиболее доходчиво и связно донести до него то, что хочет сказать автор. Искренние, откровенные письма позволяют решить эту задачу.

В эпоху информационных достижений непосредственное живое общение во многом заменилось общением виртуальным, с отложенной реакцией собеседника, благодаря чему, казалось бы, эпистолярный жанр должен был претерпеть яркий ренессанс. Но этого не случилось. Временем расцвета эпистолярного жанра в Европе можно считать всего пару веков (ХVIII и ХIХ), когда распространение в обществе грамотности и образчиков высокой культуры (одновременно с достаточным развитием почты) позволяло широким слоям населения делиться своими впечатлениями в форме цельных рассказов. Отметим, что эпистолярный жанр был хорошо известен и в эпоху античности, когда наиболее выдающиеся мыслители писали письма своим последователям и ученикам. Например, письма Сенеки вошли в золотой фонд философской мысли человечества. В эпистолярном жанре написаны и многие книги Евангелия. Таким образом, именно с помощью этого жанра реализуются самые сложные и ответственные замыслы авторов.

Умение хорошо писать письма – это характеристика интеллекта и образования человека. Но самое главное, письмо – это рассказ от первого лица, это уже созданный самим человеком исторический документ, не претерпевший никаких дополнительных обработок и искажений. Через письма можно смотреть на вещи глазами самих участников событий, и это делает их наиболее ценными историческими свидетельствами, раскрывающими события прошлого особенно живо и непредвзято. Поэтому в нашем историко-биографическом исследовании, мы будем опираться на факты, которые зафиксированы автором, а не на домыслы.

Читателю предоставляется возможность самостоятельно сделать выводы, глядя на известные события сквозь призму позиций и представлений самой Светланы. Любая история выглядит совсем по-другому, если на неё взглянуть не глазами любопытствующего обывателя, а внутренним взором самого человека. О духовных и душевных качествах Светланы читатель сможет судить сам после прочтения писем. Они не предназначались для печати и поэтому отражают истинное состояние души и подлинные мысли их автора.

Письма являются историческим источником, характеризующим автора с доселе неизведанной стороны. Знаменитые «Двадцать писем к другу» и другие автобиографические книги Светланы готовились к печати, преследуя конкретные цели иностранных «редакторов», и почти всегда с участием заинтересованных сторон – КГБ и ЦРУ. Западные советологи, историки и политики требовали от Светланы осуждения сталинизма, а не государственных секретов. Как написал бывший помощник члена Политбюро ЦК КПСС Лигачёва В. Легостаев, в 1984 году «в Москве с Аллилуевой в дружеской неформальной обстановке побеседовали компетентные товарищи, которым она пространно поведала много чего интересного о том, как с ней работали западные спецслужбы. Я читал запись этого рассказа. Он впечатляет изобретательностью, с которой спецслужбы США выжимали из бедной искательницы свободы всё, что могло бы принести им хотя бы какую-нибудь политическую выгоду»[4].

Несмотря на то что Светлана не могла не знать некоторые высшие государственные секреты, безусловно, она вряд ли когда-нибудь ответила на специфические вопросы американцев. Ни в одной из своих книг она ни разу не написала о том, о чём говорить и писать не следует. Это было гарантией жизни её и детей. Обстановку в СССР и в его руководстве она улавливала очень чутко. Например, в написанных ею во время правления Хрущёва «Двадцати письмах к другу» имя Л.П. Берии в самых уничижительных выражениях упоминается 46 раз, а Хрущёва – одного из организаторов убийства её отца и брата – всего 9 раз, причём в самом спокойном если не в доброжелательном тоне. Ещё одним примером может служить фраза в приведённом выше Заявлении, сделанном в посольстве США в Дели, когда она написала о своём брате Василии, что «он оставался в тюрьме до 1961 года, когда его, совершенно больного, освободил Хрущёв». Она не могла не знать и не понимать, что без ведома главы государства, которым был тогда Хрущёв, сына Сталина за решёткой держать не мог никто. Сам посадил, сам освободил. Чтобы Вася в тюрьме не умер. А на «воле» через год – в самый раз.

Именно Хрущёв вскоре после смерти Сталина стал инициатором написания Светланой работы, которая позже получила всемирную известность. Написанные в первом варианте как рассказ о своей семье и её окружении, «Двадцать писем другу», Хрущёву не понравились – ничего плохого о Сталине в них сказано не было. Подробнее об этой рукописи мы поговорим позже, когда в жизни Светланы появится пакистанский след.

Книги, которые принято считать примером предательства дочерью своего отца, стали такими только после того, как были щедро приправлены антисталинским гарниром американскими редакторами. «Мои действия контролировало ЦРУ, которое говорило, что я должна писать и как поступать»[5].

Представляемые письма личные и, что очень важно, не преследуют никаких политических целей, а излагают только те события, факты и реальные чувства, которые пережил сам их автор. Факты, приводимые Светланой, подтверждаются другими историческими источниками, что говорит о непредвзятом изложении событий. Но, прежде всего, письма интересны тем, что показывают истинную суть, чувства и переживания Светланы, которых не встретить в известных книгах, отредактированных заокеанскими издателями.

Очень важно, что автор писем – женщина, которая подмечает такие подробности в одежде, манерах и прочем, которые не найти ни в каких источниках и мемуарах (чего стоит, например, описание партийной номенклатуры на отдыхе).

Письма публикуются в хронологическом порядке. Временные рамки написания писем – 1952 и 1986 годы – стали границами периода, в который вместилась целая эпоха, ставшая роковой и для Советского Союза, и для Светланы.

Первый блок состоит из пятнадцати писем, открыток и телеграмм, датированных 1952–1954 годами; во второй блок вошли восемь писем, написанных в 1985–1986 годах. На этих подлинных документах можно проследить, как менялось мировоззрение автора под влиянием внешних источников – людей, призванных ЦРУ-КГБ, дискредитируя дочь Сталина, достигнуть главной цели – разрушения СССР. Чтение писем, написанных лёгким, доступным, где-то мастерским языком – занятие интересное и увлекательное.

Орфография и пунктуация автора сохранены. Почтовые конверты и реквизиты соответствуют времени их изготовления и отправления. Письма в 1952–1954 годах написаны на прямоугольных листах разного формата перьевыми ручками чернилами синего и фиолетового цвета. В одном случае текст написан в ученической тетради в линейку и, вероятно, вручён адресату лично или другим способом. Письма пятидесятых годов относятся в основном к тому периоду времени, когда один из адресатов находился на отдыхе. Они, как правило, подписаны «Катя» или другими, только отправителю и получателю писем понятными именами: «Узбечка», «Щука» и т. п.

Письма 1985–1986 годов написаны шариковой ручкой и были отправлены Светланой в Москву из Тбилиси, где она жила вместе с дочерью Ольгой, рождённой в США от брака с американским архитектором В. Питерсом.

Все письма, написанные в восьмидесятых годах, подписаны «Светлана». На конвертах рядом с обратным адресом «380 062 Тбилиси, ГССР, просп. И.Чавчавадзе, д. 75, кв. 5» стоит «С.И.А» – Светлана Иосифовна Аллилуева.

Единственное, что изменено в письмах, это имя Адресата. Не названа и фамилия, чтобы невзначай не обидеть его родственников.

Об Адресате я расскажу позже. Он был весьма неординарной личностью, поэтому неудивительно, что Светлана увлеклась им. Портрет Адресата отражён в её письмах.

Главная цель публикации писем – познакомить читателя с такой Светланой, какой её не знал никто. Или почти никто. С этой же целью в конце книги приложены письма Светланы писателю В. Солоухину, которые она написала в 1961 году. Эпистолярное общение с Солоухиным интересно не как рецензии литературоведа на его произведения, а как взгляд на внутренний мир Светланы.

Чтобы не навязывать своего мнения, я намеренно уклонился от анализа писем, предоставив это делать вам самим. Пояснения об известных мне событиях, а также сведения о людях, о которых идёт речь в письмах, будут даны по ходу чтения в примечаниях.

Авиапочта

Латвийская ССР, Дубалты

До востребования (на штемпеле 23.07.52)

«20 июля

Здравствуйте, Витенька!

Хотела было писать вам перед самым отъездом, когда окончатся московские впечатления, но не выдержала. Скучаю без вас. С нетерпением жду дня, чтобы уехать, а то в Москве как-то не знаешь, чем заняться. С вечера 17-го испортилась погода, всё время идёт дождь, всё развезло, и даже отменили авиационный праздник. В лесу мокро, серые облака бегут над берёзовой рощей, ни одного солнечного луча в ней, и она погасла, как китайский фонарь. А ромашки прибивает дождём к земле. Вечером сквозь серый туман тускло светится ландышевая аллея, а бронзовая девушка хочет босиком перебежать через лужи. Мокрые перила горбатого мостика поблескивают от голубоватых ламп дневного света. По крылатке Гоголя стекают ручейки воды, и на скамейках никого нет. Грустно в Москве. Говорят, в Гаграх солнечная погода; боюсь только, что с моим приездом она испортится и там, бывает и так…

У Оси[6] гостит Сережка; приезжали в гости его папа с мамой, и я к ним ездила. Навещала братца[7], он здоров – как обычно. Вчера была у Арфо[8], потом она меня затащила в гости к Л. Леонову[9] в Переделкино – ничего, интересно посидели. Леонов оказался симпатичный, умный, но ломается всё как-то, и всё хочет, чтобы только его слушали. Страшно хочется мне уехать от всего и от всех, лечь на горячие камушки и закрыть глаза, чтобы только море плескалось рядом. Всё-таки моря соединены… Хорошо бы приехать в Гагры и через пару – тройку дней получить письмецо от вас, – да уж не знаю, повезёт ли мне. Ну, гуляйте, купайтесь, и отдыхайте, отдыхайте как следует, и не давайте никому мешать вам в этом.

Ваша Катя»[10].

25 июля, 11 ч. у. Авиапочта

Латвийская ССР,

Дубалты

До востребования

«Наконец-то оторвалась от земли, пишу вам прямо с неба! Лечу! Если внимательно рассмотрите открытку[11], то увидите что, всё-таки, без земных впечатлений в небесах находиться невозможно (поэтому открытка и была куплена в аэропорту). Но небесность достигнута и обретена как качество, вы довольны?

Ой, нечем дышать, скорее бы приземлиться! К.»

Латвийская ССР, Дубалты

До востребования

27. VII.52

«Здравствуйте, Витенька, безбожник вы этакий, всё от вас нет письма!

Уже я от Маши Рунт[12] получила письмо из Фороса; хотела дождаться и вашего, но терпенья нет, хочется рассказать вам интересные вещи.

“Небесную“ открытку я опустила в Краснодаре, куда нас посадили из-за грозы в Адлере. В Гаграх вот уже 3 дня погода пасмурная, по ночам гремит гром и льёт дождь, а днём иногда проглядывает солнышко. Однако я себя чувствую как в раю, чудесно тут устроилась; народ славный, правда немолодой, есть две девушки, которые безумно скучают. Я их потащила в “17-ый”[13] играть в волейбол. Вообще тут спокойно, тихо, только и отдыхай и ни о чём не думай – что я и делаю. Тем более, что все проблемы, о которых ещё можно было бы усердно думать, как-то очень здорово разрешились в Москве в последние дни. Смотрите сами: вернусь я обратно к 15 августа (хочу пораньше), и буду перебазироваться в город, вернее что-то подыскивать; вопрос этот решился так, что, наверное, скоро буду звать вас на новоселье. Это первое. А второе – буду свои юридические дела завершать, на что, также получила, наконец, согласие Ю.А. Видите, как мне везёт! Просто удивляюсь, до чего же мне стало везти. Перед самым моим отъездом вышел “Молодой б-к” (ужасно смешно ездили мы со Свинаренко в издат-во получать деньги, я вам расскажу потом), и я его вручила “наверх” – и даже не ожидала, что впечатление будет такое хорошее.

Ну, что ещё? Дети здоровы, я уже скорее хочу к ним вернуться. Хорошо, что Осю я не взяла сюда, здесь один малыш скучает целыми днями, сидит в гостиной, крутит патефон и играет в домино. Кошмар!

А знаете, я ведь в первый раз вот так совсем одна отдыхаю; и приятно, и свободно, и легко – и вместе с тем грустно, я всё-таки привыкла быть к кому-то привязанной, какими-то узами. “Душечка”, женская душа.

Сегодня купила вам пресмешной подарок, он вам пригодится, и, надеюсь, понравится. Гуляла по парку, по старым Гаграм – как хорошо, магнолии цветут, цикады сверчат, только солнышка всё маловато.

Как и что у вас? Ни черта не знаю, просто вы злодей! (как вы и говорили). В “17-ом” мне очень понравилось, особенно лестница вниз к шоссе, по ней так и скачется вприпрыжку.

Ужасно мне хочется за те 20 дней, которые я имею, как следует набраться спокойствия и сил, а то впереди осень какая-то опять трудная, не одно так другое; как приедешь в Москву – так будешь в водовороте каком-то.

Витюша, если сможете, то дождитесь меня в Москве (до вашей охоты), я буду 15-го, или обязательно уж 16-го, ладно? А потом поедете, куда вам захочется.

Соскучилась я что-то по бестолковой болтовне. Сегодня у меня тут получилась одна неприятная встреча, и я почувствовала, как мало мне надо, чтобы сразу выйти из берегов. Наверное, поэтому вот и пишу вам, не дождавшись письма; хочется поговорить с друзьями.

Но, в общем хорошего очень и очень много, жаловаться грех.

Завтра к вечеру пошлю вам телеграммку, а подарок уж до Москвы.

Чего пожелать вам в сорок-то лет?

Наверстать всё то прекрасное, красивое, радостное и правильное, чего за сорок лет не успели; пусть ещё будет у вас всё, что может пожелать своему сыну умная и добрая мать. И пусть ещё будет над вами небо в алмазах. Целую вас.

Катя».

В письме речь идёт о разводе со вторым мужем Юрием Андреевичем Ждановым[14]. От этого брака в 1950 году родилась дочь Катя. И.В. Сталин дал согласие на переезд Светланы из квартиры в Кремле. Поэтому она пишет о перебазировании в город и приглашении на новоселье. Светлана стала жить в доме № 2 по улице Серафимовича. Этот дом известен как Дом правительства или Дом на набережной.

В июле 1952 года в № 14 журнала «Молодой большевик» за подписью С. Васильевой была напечатана статья Светланы. В архиве[15] сохранился экземпляр с такой надписью: «Дорогому папе – первая работа. Светлана. Июль 1952 г.» Вручила «наверх», то есть отцу. «Васильев» – один из псевдонимов Сталина во время войны; так он подписывал некоторые телеграммы. Вероятно, назвавшись Васильевой, Светлана хотела таким напоминанием сделать отцу приятное и, судя по реакции Сталина, ей это удалось.

Латвийская ССР, Дубалты

До востребования (на штемпеле 11.8.52)

(Открытка c фотографией здания в Гагре. На ступеньках пририсована женская фигурка, в небе – солнце с нахмуренными бровями. Надпись: «Ce moi! Mais – sans vous». «Это я! Но – без вас».)

«Витенька, здравствуйте, голубчик!

Пишу вам в совсем пьяном виде – буквально! Только что пришла из “17-го”, где провожали сегодня двух из АОН[16] – Пашу Семагину, секретаря партбюро кафедры, и Тоню (не знаю фамилии), с кафедры логики и психологии. Я тут с ними всё время была вместе, купались, на лодке катались, показали они мне “17-ый” со всех сторон. Сегодня осушили втроём литровую бутыль Кахетинского, потом пропели десяток песен на солярии – наверху, рядом с биллиардной, помните, наверное – оттуда чудесно видно все Гагры, – а потом как раз были танцы на площадке, где кино. Отправились туда, “оторвали” все бальные танцы, получилось здорово! Наши девушки из “Совмина” тоже пошли, развеселились, и все дали обет на следующий год ехать только в “17-ый”, так и культурнику поклялись – он был очень доволен, сплясал с нами русскую.

Вот, пишет вам пьяная баба, даже буквы-то все вкось идут… Ничего, зато без туманов, что на уме, то и на языке!

В “17-ом” я была уже много раз, там чудесно, и всякий раз думаю о вас – кажется, хотя и глупо, вдруг вас увижу, вдруг сейчас пройдёте по коридору, или перед входом, где скамейки вокруг пальмы… Ведь ходили вы там, верно? Давно?.. Когда?.. С кем?.. Веселы были или печальны? Это всё не важно!.. Важно то, что ещё пройдем мы с вами там вместе когда-нибудь, везде-везде, и по набережной, и по чинаровой аллее парка; и под грибом в виде зонтика, который в парке, посидим, – помните, какой странный резонанс там, как эхо; и обязательно выйдем на солярий, посмотрим на море оттуда, и что-нибудь морское пропоём, очень уж хорошо там, прелесть! Да, потом на волейбольной площадке надо сыграть, потом, вечером в кино – тоже чудно, над головой звезды, свежий воздух; а можно там же и потанцевать под аккордеон, скамейки убрать – и, пожалуйста! Видите, как далеко расходится фантазия под впечатлением только дома, места, где вы бывали, жили, и где вам нравилось.

Ну, так; ладно.

Живу я тут ничего, неплохо. Погода неважная, хочу вернуться домой 10-го. Много у меня там возни разной, займусь ею до начала занятий. Тут славный народ есть, новые знакомства у меня завелись, расскажу вам в Москве. У нас чисто женский монастырь, одни женщины почти что. И все скучают, хотя не показывают виду, – смешно! Надо удирать отсюда.

Впервые мне трудно на юге от жары, чувствую себя, временами, неважно. Слишком душно, так и жаждешь свежего дуновения. Никогда не думала, что смогу на юге скучать по северу – нечто новое появилось в характере. Действительно, надо ездить сюда позже, сейчас страшно жаркое время, просто трудно. Вот вам и южанка!..

Витя, Витя, милый Виктор Сергеич!.. Милый, милый Виктор Сергеич!..

Очень хочу вас видеть; надо вам ещё много-много рассказать, – я тут только сообразила, как много ещё вы не знаете. Ну, жму вашу руку.

Ваша Катя.

1 августа».

Латвийская ССР, Дубалты

До востребования

«6 августа

Страшно обрадовалась я вашему письму, Витенька! Чудесные зайчишки со своими песочными petpetuum mobile![17] Я вижу по “пастельным тонам” вашего письма, что вам там очень нравится – и страшно завидую. Ежедневное поджаривание пяток оказалось мучительным для меня в этом году – чёрт знает, старею уже, наверное!.. Об акваплане не может быть и речи, так как меня укачало даже на простой шлюпке, на которой собрались один-единственный раз.

Страшно душно здесь. В теннис или волейбол сыграла по одному разу и отказалась от них – ночью потом задыхалась, как рыба на песке. День проходит главным образом в лежании, чтобы сберечь остаток сил на борьбу с духотой – после завтрака лежу на пляже, как на сковородке; после обеда лежу на балконе, как в духовке; после чая полулежу вновь на пляже (это единственное время, когда можно дышать) и после ужина вновь укладываюсь на балконе. От такой жизни страшно разжирела, а кроме того, стала как негатив: лицо чёрное, а волосы выцвели. Предупреждаю вас нарочно заранее, чтобы вы не шарахнулись от меня при встрече в Москве – это меня огорчило бы… Дом отдыха свой мы окрестили “Пансионатом Небесных Ласточек”, ибо у нас из 22-х человек только 5 мужчин, а в остальной массе преобладают молодые студентки, изнывающие от такого неудачного состава. Тем не менее, мы веселимся, как можем. Ходили на танцы в “17-ый” и в “Украину”, вечером ходим по гагринскому парку, заняв всю ширину аллеи, и горланим песни. Со скамеек несутся реплики: “Женский монастырь на прогулке!”, “Во, женский самодеятельный коллектив идёт!”. Так что мне очень приятно было узнать, что на Балтийском море тоже сохранились ещё монастыри.

Среди отдыхающих тут есть очень симпатичный народ; с одной молодой женщиной я подружилась. Она прокурор, умница, веселая певунья и плясунья, очень красивая по-настоящему, сложена как Афродита – и ещё куча хороших качеств у неё. Вот уже раза три мы с ней вечером распивали по бутылочке “букета Абхазии” или Кахетинского – она знает в этом толк, так что мы сразу нашли пути к сердцу друг друга. Правда, после всего этого уже совсем делается невозможно ни дышать, ни спать. Есть тут ещё хорошие девушки; я стала, к своему удивлению, легко знакомиться с людьми, – вообще, товарищ меняется прямо на глазах, мечтает о севере, чёрт знает что! Правда, о прохладе Подмосковья я мечтаю как об отдыхе, необходимость которого чувствуется всё яснее, отдыхе от слишком яркого блеска воды, слишком тёмной зелени, слишком горячего воздуха, сладкого как сироп. Писать тут невозможно (хотя краски со мной) так как я всё время на народе, уединиться некуда, да и в такой духоте вообще перестаёшь различать краски и тона. Однако кино-бред перевожу успешно. Нас с Лидой (прокурором) объединяют занятия, – она готовится к экзаменам в аспирантуру, мы в послеобеденные часы занимаемся вместе на пляже и на нас смотрят все как на рехнувшихся, особенно из-за моей страшной книжки. Она всё-таки трудная, больше страницы в час никак нейдет; переведено предисловие, которое содержит манифест и credo[18] автора, а сейчас делаю послесловие, так как там повторяются выводы из каждой главы; потом вы сможете сами определить, какая из глав потребуется вам целиком. Мне кажется, что больше одной-двух не нужно, там много чепухи, от которой я всякий раз краснею, когда пишу. Книжек никаких больше не читаю, не хватает умственных сил. В Москве буду 12-го. Получила чудесное письмо от Оськи – писано чернилами, а Катькина пятерня обведена карандашом и приписки от моих старух обеих – ужасно растрогалась! Ну, до скорой встречи, милый “пастельный” Витенька!

Ваша Катя».

В этом единственном из публикуемых писем есть свидетельство того, что Светлана занималась живописью: «Писать тут невозможно (хотя краски со мной) так как я всё время на народе, уединиться некуда, да и в такой духоте вообще перестаёшь различать краски и тона». В написанных Светланой книгах упоминания о её дружбе с кистями и красками не встречались. Вероятнее всего, из-за кочевой жизни набросков или картин, нарисованных для себя, не сохранилось. Быть может, эта вскользь оброненная в письме фраза поможет найти хотя бы некоторые из её работ?

Документальное свидетельство об увлечении живописью стоит в одном ряду с малоизвестным и пока неподтверждённым фактом занятия Светланой музыкой. Якобы в послевоенные годы по просьбе отца уроки игры на фортепиано ей давал великий пианист Эмиль Григорьевич Гилельс. Такие занятия были вполне реальными, тем более что Сталин высоко ценил талант всемирно известного мастера и был знаком с ним не понаслышке. Участие в концертах в Кремле во время хрущёвской борьбы с «культом личности» (и позже) ставили пианисту в укор как «любимчику» вождя. О том, как Э.Г. Гилельс «пользовался» любовью Сталина, по-моему, красноречиво говорит отрывок из добротной книги профессора Российской академии музыки имени Гнесиных Г.Б. Гордона:

«После концерта в Кремле, на котором играл, он “пожаловался” самому Сталину: арестован его профессор, несправедливо, нельзя ли его освободить. (Речь шла о Г.Г. Нейгаузе. – Автор.) Сталин долго медлил с ответом, покуривая трубку, наконец, изрёк: “С этим вопросом больше ко мне не обращайся”. Это был приговор. Всё, никакой надежды.

Прошло несколько месяцев. Снова концерт в Кремле – в присутствии приехавшего в Москву Уинстона Черчилля. В этот вечер Сталин был в хорошем настроении – шутил, посмеивался… И Гилельс решился. Он подошёл к Сталину, рядом был Черчилль. Вдруг Сталин обнял Гилельса за талию и произнёс: “Вот, говорят, у Гитлера хорошо поставлена пропаганда… У Гитлера есть Геббельс, – у меня есть Гилельс!” Тут-то Гилельс и повторил свою просьбу. Сталин выслушал и подозвал Поскрёбышева: “Надо помочь человеку…” Всё было сделано незамедлительно. Никакие другие “ходы” не могли иметь такого действия»[19].

Если такой мужественный и порядочный человек и в самом деле давал Светлане уроки музыки, то за неё остаётся только радоваться.

Ещё несколько слов о встрече Сталина с Черчиллем[20], о которой говорилось в приведённом отрывке из книги Г.Б. Гордона. Тогда же, перед застольем, Сталин представил Черчиллю свою шестнадцатилетнюю дочь.

Черчилль назвал её рыжеволосой красавицей. В один из приездов в Москву Сталин пригласил Черчилля к себе домой, и там гость увидел Светлану. Вот как пишет об этом Черчилль в своих мемуарах:

«Сталин показал мне свои личные комнаты, которые были среднего размера и обставлены просто и достойно. Их было четыре – столовая, кабинет, спальня и большая ванная. Вскоре появилась красивая рыжеволосая девушка, которая покорно поцеловала своего отца. Дочь Сталина начала накрывать на стол, и вскоре экономка появилась с несколькими блюдами. Тем временем Сталин расставлял разные бутылки…»

«9. ХI.52

С праздником вас, Витя! (лучше поздно…)

Ужасно вам сочувствую. Утешение одно только, что вы имеете возможность отоспаться, отдохнуть и почитать, – это вам полезно. Гроссман[21] отложен был для вас – вот уже два дня.

У меня всё хорошо; ходила на демонстрацию с Оськой, потом в гости к Эдику и Этери, вчера смотрела “Октябрь”. Сегодня поеду куда собиралась, вместе с младенцами. Так что, жизнь прекрасна и удивительна!

Если возможно, позвоните мне как-нибудь, я по голосу сразу диагноз поставлю.

Желаю вам всяческого здоровья.

Катя».

Авиа

Крым, Мисхор

Санаторий «Красное Знамя»

«12. ХI.52

Витя, советую, кроме Симонова[22], прочитайте рассказ Антонова “Первая должность”[23] – очень славно написано. “Дипломат” тоже занимательный, это я у К….[24] взяла.

Крепко жму руку заточника под стеклянным колпаком.

Катя».

«17. ХI.52

Здравствуйте, Витенька!

Уж не знаю, полезны ли для вашего здоровья мои корреспонденции, но всё-таки хочется вам доложить, что я, где я. Знаете, уже привычка сложилась вам докладываться.

Прежде всего, о вашем состоянии я всё знаю. Ужасно огорчена тем что вам всё-таки было скверно. Мужайтесь! Я тоже тут мужаюсь изо всех сил, так как вы теперь где-то далеко от телефона. А у Маяковского есть стихи про телефон:

“Ясность. Прозрачнейшей ясностью пытка:

В Мясницкой, деталью искуснейшей выточки,

Кабель – тонюсенький, – ну просто нитка!

И всё вот на этой вот держится ниточке…”

Здорово, верно?

Ну, что же вам рассказать?

Начать с “Октября”. Всё-таки, очень бледное повторение получилось вместо того материала, который мы уже видели в прекрасной художественной форме на экране. Не понравился мне Винников[25], очень нервно играл, может быть просто волновался. А Квачадзе[26] – ничего был, спокойный и даже приятный. В целом по-моему всё-таки спектакль получился второразрядный – хороший спектакль второго разряда. А нужно бы, конечно, на эту тему делать первый сорт. Как всегда, отрицательные персонажи ярче получились, это уже вечное зло какое-то.

На днях смотрела очень интересную вещь – “Три солдата” в театре киноактера. Впечатление двойственное. Чудесный сценарий, хорошо поставлено (для кино), хорошо играют милые, обаятельные актёры, в общем загубленный, неродившийся фильм. А как спектакль – всё-таки идёшь туда, как в театр и ждёшь театрального спектакля – как спектакль это немножко слабовато. И не потому что кто-то виноват в этом из коллектива, а просто оттого, что гибрид театра и кинематографа получается всегда каким-то кривобоким, вроде спектаклей, заснятых на киноплёнку – тоже ни то, ни сё. Разное нужно, разная совсем игра нужна. Вот на какие размышления это наводит. А непосредственное впечатление – очень приятное, вещь очень славная.

В Академии всё по-прежнему, если не считать того, что за неё всерьёз хочет взяться Михайлов[27], так что скоро нас будут громить. Недавно ругалась с Арфо, она болеет и потому злая ужасно, все старые обиды у неё обострились. Мне пришлось её не щадить и высказать ей ряд неприятных вещей о восточной дипломатии.

Детишки мои сейчас оба болеют, – Ося ещё не перестал кашлять, а Катька только начала. Я их лечу домашними средствами, на которые и уповаю.

Хожу часто заниматься в наш кабинет в АОН, там тихо, спокойно, за полдня можно хорошо и продуктивно позаниматься. Дома мешают звонки моих приятельниц, которые, как сговорились, все влюбляются и жаждут семейных революций – просто чорт знает что! Несут свои исповеди ко мне, осточертели.

Прекрасное, тёплое, милое и хорошее у меня появилось – это Александра Ивановна[28]. Она мне звонит часто. Пару раз мы пили кофе и болтали о всякой всячине. Очень хорошо. Удивительно хорошо. Не смейтесь! Я вижу – вы смеетесь! Вы ничего не понимаете.

Появилась новая интересная пьеса Якобсона[29]».

ТЕЛЕГРАММА

ИЗ МОСКВЫ

ЛЕНИНГРАД

ГОСТИНИЦА ОБКОМА КПСС

«ЕСЛИ ВОЗМОЖНО ПРИЕЗЖАЙТЕ СКОРЕЕ ЕСЛИ СМОЖЕТЕ ПОЗВОНИТЕ = КАТЯ»

ТЕЛЕГРАММА

ИЗ МОСКВЫ

ЛЕНИНГРАД

ГОСТИНИЦА ОБКОМА КПСС

«НЕ СЕРДИТЕСЬ ТЧК БЕЗ ПОВОДА НЕ ТЕЛЕГРАФИРУЮТ ТЧК ПРОСТИТЕ ДОСТАВЛЕННОЕ БЕСПОКОЙСТВО ТЧК ЖЕЛАЮ УСПЕШНОЙ РАБОТЫ СЕРДЕЧНЫЙ ПРИВЕТ=КАТЯ».

Ученическая тетрадь в линейку с полями на 12 листах. На обложке: 6.V.1953.

«Не верь мне, друг, когда в избытке горя

Я говорю, что разлюбил тебя.

В отлива час не верь измене моря, —

Оно к земле воротится, любя».

А. Толстой[30].

«Дорогой мой Витя! Строгий мой друг! Не в порядке жалобы или просьб, или хныканья в жилетку решила я вам написать. Очень много пришлось мне – как и всем – пережить, вытерпеть, вынести за последнее время. Тяжёлый, холодный “март – апрель” в этом году у всех. И может быть – я увидела даже – не только мы с вами, а и многие другие люди за эту весну повзрослели, постарели, многое переоценили, пересмотрели, я думаю, что в эту весну многие неверные друзья расстались, вернее – поругались на всю жизнь, много мимолетных любвей разлетелось, много судеб человеческих сделало крутые повороты – слишком всколыхнулась вся жизнь. А в жизни всё как в едином клубке – и личное, и общественное, слишком много впечатлений человеку выпало, суровых, грустных и – я бы сказала – проверочных[31].

Говорить вам устно то, что я хочу написать, я бы никогда не смогла просто оттого, что нельзя говорить час монолог; да и слишком много мы с вами говорили, и по правде говоря, говорить надоело это и мне, так же как и вам. Трудно это, устаёшь от разговоров. А сегодня вот как-то окончить всё, что думалось мне за последний месяц, с пятого апреля и вижу, что всё-таки нужно сказать, нужно чтобы человек, которого считаешь другом, прочитал эти строки. Простите, если скажу вам что-либо неприятное, если опять растревожу раны, немного затянувшиеся – есть ведь и такой метод: поломанную руку, которая начала неверно срастаться, опять ломают, чтобы срасталась правильно, как это ни больно.

Видите ли, Витя, придётся начать издалека, потому что жизнь как река течёт, перемежаются течения, холодные и тёплые, мутные и светлые, чистые, и никак не выхватишь куска из этого текущего потока, не остановится он, пока ты собираешься проанализировать и осмыслить этот кусок.

Так вот я о чём. О судьбах двух людей, судьбах, встретившихся, соединившихся какими-то неуловимыми нитями то – ли дружбы, то – ли любви, то – ли человеческой нежности и веры друг в друга, какого-то восхищения друг другом, судьбах, которые легли рядом, как лыжня, не пересекаясь. Это я про нас с вами.

Вот прошёл год нашей дружбы. Я имею в виду – до пятого апреля, об этом последнем месяце я скажу потом, это – другая эпоха в наших отношениях. Так что же был этот год? Сосчитайте до двадцати, чтобы не отвечать сразу, и я сделаю то же самое, и надо сказать, что не знаю я, может ли быть лучшей дружба двух людей, разных, очень разных, а вместе с тем и очень похожих. Разных – по возрасту, а значит и по опыту жизни, по способности верить чувству и впечатлениям с размаху, разных по степени доверия сердцу – сердцу своему и сердцу друга тоже, по способности увлекаться хорошим и забывать о плохом, по умению разглядеть, что опасно и вредно. И очень разных в одном ещё: мало у вас веры в светлое в человеке – будь то друг ваш, мужчина, или женщина, которую вы любили; очень легко верите вы, что человек плох, и – с огромным трудом и со скрипом соглашаетесь увидеть доброе, тёплое, честное, искреннее, увидеть – и поверить, что оно есть, что оно – хорошо, что надо держаться обеими руками за это хорошее, помогать ему развернуться и расцвести. Вы вот и в себе – всё разглядываете главным образом не лучшее, что есть в вас – острый ум, энергию вашу, дух ваш комсомольский неистребимый, честность и искренность вашу, – нет, вы любите свой скептицизм одинокого человека, самое плохое, и, по-моему, единственное действительно плохое у вас. Хуже всего – страшнее всего – скептицизм, потому что он лишает веры, убивает порывы, гасит искренность и в конце концов – изолирует бедное сердце от друзей, от той, которая любит, и бедное сердце задыхается в этом жёстком наморднике. И знаете ещё что? Скептицизм мешает и в творчестве, сковывает мысль, заставляет по сто раз написать одно и то же без веры – что это хорошо, правильно – художник-скептик душит этим своё искусство, читайте “Моцарт и Сальери”, Пушкин это сказал уже, куда лучше, чем я…

Вот вы говорили как-то, что никогда в жизни не любили – я думаю, это тоже от скепсиса вам так кажется; не верю я, чтобы вы не любили! Чушь это! Вот тут мы с вами разные – а я каждый раз любила, и искренне, горячо, а потом – так же горячо и со страданиями выдёргивала из сердца проросшие корни, и не страшусь сказать это. Ошибалась и падала много раз в жизни, и пусть ещё упаду, а другой жизни не хочу. И старухой буду – всё равно буду с наивными глазами младенца увлекаться хорошими людьми, и любить их по-человечески, и разочаровываться, если уж так придётся.

Я не случайно сказала – скептицизм одинокого человека. Я думаю, что у вас это от одиночества. Большего зла, чем одиночество, трудно выдумать, это худшее из наказаний человеку не потому, что в одиночестве плохо – это даже удобно и спокойно – а потому, что оно портит, сушит, разъедает душу, уносит из сердца тепло – уносит маленькими частичками, незаметно, а потом вдруг неожиданно открывается потеря – сердце остыло; не зря талантливейший, умнейший, добрейший – и очень одинокий человек Маяковский писал о “страшнейшей из амортизаций, амортизации сердца и души”. Я думаю, зная вашу жизнь так, как вы её мне рассказывали, что этот ваш скепсис вырос после 1947 года, с тех пор, как вы остались один, без семьи, в любезной вашей “одноместной ракушке”. Как друг ваш, зная вас всё-таки, я думаю что, начиная с этого времени, вам жилось все холоднее и холоднее, и вы чувствовали сами, как скептицизм начинает постепенно замещать и вытеснять комсомольскую вашу восторженность. Вот что я думаю о вас, когда думаю о вашем плохом – вас жизнь ваша поломала и испортила именно в этом, в душе. Может быть, я просто меньше просила, меньше боролась, меньше видела, и потому всё ещё верую – но вот это и есть главное, что нам часто мешает друг друга понять и что ставит между нами непроходимые стены.

Ну а что же одинакового у этих двух разных людей? Ой, даже смешно, до чего же много одинакового! Ну, посмотрите с самого начала всю нашу дружбу, и вы увидите, как много раз сердца наши бились в такт, “синхронно”, как много раз мы могли слышать это биение, могли, потому что знали и чувствовали, что думаем одно и то же в этот момент. Ну, начать? Смотрите, как много раз!

Вот мы с вами сидим в театре Вахтангова, рядом, смотрим дурацкую пьесу, и слышим из неё только чеховские слова: “Будет ещё небо в алмазах!”

Вот мы гуляем по арбатским переулкам, ещё не успокоившись после чудесного фильма “Мечта”.

Ой, забыла! А на лыжах в лесу, шестого апреля 52 года, мы смотрим на первые весенние проблески голубого неба, на занесённые снегом ёлки, смотрим и стоим молча, а Алексей Степаныч[32] ушёл вперед! А как мы сдавали вместе экзамен по философии – забыли вы?

А потом сидели мы с вами на скамеечке на Гог-буле[33], в тёплую летнюю ночь, посидим, а потом ходим по бульвару взад-вперед, десятки раз.

А потом сидим в Нескучном, смотрим на Москва-реку, на восьмерки, на золотое к вечеру небо.

А потом сидели в лодке на реке, над водой туман стелется, только наверху в синем небе горят звёздочки и тонкий месяц, да на берегу табун лошадей в ночном, тоже в тумане, – и тихо-тихо, и никуда больше не нужно, так бы и сидеть.

Да разве мы только сидим да смотрим!?

Мы не занимаемся почти вместе, во всяком случае, после дня занятий нельзя не позвонить друг другу и не спросить, что сделано, сколько пропущено, и разве сдавая экзамен по специальности, в школе, мы не вспоминали друг о друге? Потом мы с вами гуляем в Парке культуры – в гуще? Идём по ландышевой аллее, смотрим на скульптуры, даже когда милиционер сказал нам “уже поздно, молодые люди”, и тут, и в этот момент мы думаем с вами одно и то же, я уверена, – потому, хотя бы, что потом на аллее вы поцеловали меня так горячо и нежно, что это не могло быть случайностью…

И наверное, даже когда мы с вами сидели на берегах двух разных, далеких морей, то всё же иногда думали мы одно и то же, об одном и том же, одинаково, похоже, единой душою.

А помните, как “природа усыпала наш путь изгибами”, на опушке берёзовой рощи, в августе? Вы поцеловали меня второй раз там, и опять, так горячо и нежно, что это не могло быть случайностью.

А помните Сокольники? Первый снежный день, когда всё было как в сказке, и мы с вами ходили, ходили, и никак не могли уехать? Разве не одинаково думали мы с вами, когда протягивали друг другу руку через маленький противо-инфекционный заборчик вокруг больничного корпуса?

А сколько раз гуляли мы с вами зимою потом по Москве, и вы один раз сказали мне, что “вы даже сами не знаете, как часто мне хочется то же, чего и вам”, хотя только перед этим мы с вами высказывали совершенно разные желания – мне хотелось быстрой скачки в санях, по морозцу, а вы сказали, что “мне – наоборот, хочется покоя и тепла”. И, право, мне в душе хотелось того же.

А помните, как мы ездили в лес на лыжах, как заблудились там, в просеках, как хорошо было вырваться из города в зимнюю, заснеженную природу. И на одной из просек мы стали рядом и вы поцеловали меня в третий раз, так горячо и нежно, что это не могло быть случайностью…

А помните, как под Новый год мы танцевали с вами в пустом зале, и как легко и свободно было, и вы сказали – “почему с вами так легко танцевать?” – и я тоже думала – почему? – да просто потому, что обоим нам было легко и хорошо друг с другом, потому что опять же сердца бились “синхронно”.

А когда мы ждали машину, уже под утро, и музыканты уходили домой – помните, они выходили из подъезда? – мы тоже думали одинаково, потому что я думала о том, как вы мне близки и дороги, а вы сказали мне, совершенно неожиданно для меня: “Милая моя, родная моя…”, а я даже не нашлась, что вам сказать. Как красиво, как чудесно всё это было, Витюша, вы только вспомните!

А viva sapata?[34] Мой “максимальный” день рождения?

А всё, что было в марте?

Ведь я о вас думала не переставая, со второго по девятое марта[35], мысль эта была как звёздочка ночью, как крепкое плечо рядом, как глоток воды в зной – если бы не было у меня вас, друг мой славный, не знаю, так ли я выдержала бы всё, что было.

И из сотен глаз, с которыми я встретилась в те дни в Колонном зале – ваши глаза были глазами родными, глазами, в которых была для меня жизнь, надежда, будущее – всё то, что, казалось, рухнуло и исчезло в те дни».

Светлана пишет о смерти отца. Чтобы передать обстановку в Доме Союзов во время прощания со Сталиным, я ненадолго прерву Светлану и расскажу о собственном впечатлении от увиденного 8 марта 1953 года. В тот день отец повёз нас с сестрой в Дом Союзов. Мне было тогда девять лет, но помню всё так, как будто это было вчера. Если Вы, читатель, вспомните какое-нибудь важное событие, когда были в таком же возрасте, то легко поймёте меня.

На служебном автобусе мы подъехали к шестому подъезду Дома Союзов со стороны Пушкинской улицы (теперь Большая Дмитровка). В зале приглушённо звучали траурные мелодии, было сумрачно. Воздух в зале от хвои венков был терпким и горьким. С правой стороны от возвышения, на котором был установлен гроб, стояло несколько рядов скреплённых между собой кресел с откидывающимися сиденьями, которые, как рассказывал мне потом отец, принесли из кинотеатра «Стереокино» (3D по-сегодняшнему), располагавшегося напротив Дома Союзов в здании гостиницы «Москва».

Перед креслами стояли обычные стулья, на которых сидели дети Сталина, их родственники и знакомые. За ними, в рядах, было много людей, но все сидели очень тихо, разговоров не было. Лишь иногда слышалось журчание жидкости, наливаемой в поминальные рюмки. Сиденья кресел были откидные, и я, пробравшись между рядами, сел почти рядом с военным в иностранной форме с золотыми листьями на отложном воротнике. В следующем ряду за нами в солдатской гимнастёрке без погон сидел плачущий Шолохов.

Отец оставил нас с сестрой. Сталин лежал совсем близко, освещённый ярким бело-голубым светом прожекторов, и поэтому казался излучающим необыкновенное серебряное сияние.

Когда настало время уходить, я неловко соскочил с сиденья, и оно с громким стуком встало в вертикальное положение. Я с опозданием придержал его и, извиняясь, посмотрел на военного. В этот момент он повернулся ко мне, мы встретились глазами. Тогда я первый раз в жизни увидел, как плачет взрослый мужчина. По щекам седого военного текли самые настоящие, большие блестящие слёзы. Поражённый, я застыл и стоял, пока меня дважды не окликнули.

Военный слегка кивнул мне головой, и я, наверное, только после его молчаливой команды закрыл рот и направился к выходу. Его слёзы произвели на меня ошеломляющее впечатление. Такое же неизгладимое, как спящий в гробу Сталин.

Полное ужасной скорби лицо плачущего военного я запомнил на всю жизнь. Его имя мне сказал отец. Моим соседом по траурной скамье был Маршал Советского Союза, а в то время ещё маршал и министр обороны Польши Константин Константинович Рокоссовский.

Слово Светлане.

«Да разве можно забыть это, Витя? Разве могу я зачеркнуть и стереть из памяти то, чем жила и живу сейчас?

Так почему же тогда, почему, отчего могло быть пятое апреля, день, который вы даже вырезали на дереве, чтобы лучше запомнить? (Замечу, что вы не вырезали ни одного из тех дней, когда нам с вами было хорошо…)

Будем говорить спокойно, ведь мы сосчитали до 20-ти, оба.

Конечно, случайностью этот день не был. Случайной получилась та форма, в которой я взбунтовалась против вас, и к этой случайной и грубой форме последним толчком была тоже, может быть, случайная причина, не в этом дело. Протест всё равно был бы, и бунт был бы против вас, может быть немного позже, но неизбежно. Понимаете, Витя, и вы и я, оба мы, попали в очень трудную полосу. Вы – в своём, я – в своём, и все люди, как я говорила уже – каждый по-своему, и обще, и по-разному. В такие дни наступает кризис и в человеческих отношениях. То, что я перенесла за март – не дай вам бог – я это говорю потому, что реакцией на всё это было для меня наступление дурной, мрачной полосы. И чем менее дороги стали мне в эти дни все остальные мои друзья и знакомые, тем дороже стали вы, ваша фигура выросла гиперболически, и заняла, может быть слишком большое место. Надо вам сказать, что я инстинктивно чувствовала, что мы с вами идём, как по краю пропасти, что нам обоим трудно. У меня была здоровая мысль, что может быть надо нам не встречаться какое-то время, потому что мне было страшно, что весь запас яда – которому и не вы виною – может когда угодно обрушиться на вас, потому просто, что ближе вас никого нет для меня. Та разница между нами, о которой я уже говорила, не раз заставляла меня чувствовать горечь, обиду, даже злобу на вас – из-за того, что мне было дико и непонятно как, зачем вы вот так безропотно и пассивно даёте разъедать себя вашему скептицизму, мне было дико, почему вы боитесь верить себе и своему чувству, зачем и меня все заставляете сомневаться в моих чувствах – я не собираюсь сейчас считать обиды, я хочу сказать, что и это выросло до гиперболических размеров в моём сознании, и отсюда – немудрено – что взрыв получился таким бурным и громким.

Ну, об этом хватит, это мы, кажется, уже с вами заслужили.

Теперь самое главное.

Кризис прошёл. Неудивительно, что он случился именно в эти дни; я думаю, что это говорит только о богатстве нашей с вами дружбы, потому что действительно нет ничего в жизни, что для нас с вами не было бы содержанием нашей дружбы, мы с вами не оставили места ни для чего, что бы не было как-то связано с дружбой, поэтому сейчас так тяжело.

Вы можете говорить мне сколько угодно о том, что у вас хорошее настроение и что вы прекрасно занимаетесь – я в это никогда не поверю. Слишком много было у нас общего, слишком много сломалось, и иметь хорошее настроение можно только назло самому себе.

Сейчас – струна какая-то лопнула, и у вас, и у меня – не скрою. Вы – я вижу, мой друг дорогой, хотите спастись покоем, работой, будь что будет, если восстановится потерянное – значит судьба, не восстановится – значит не судьба, значит и не было ничего настоящего, если так легко сломалось, значит вообще так тому и быть – вот что вы думаете. И хотите просидеть в вашей “ракушке” какое-то время, после которого будет видно, восстановилось или не восстановилось, пришло опять или не пришло, вернулось всё чудесное, что было, или не вернется. Так? Так. Так вы думаете.

Так вот, чтобы вы знали, что я думаю обо всём этом – я могу сказать об этом несчастии, об этом горе, свалившемся на нас с вами – чтобы вы знали, я и пишу вам. Пишу, потому что говорить всё это у меня сил нету, я не Геракл, а обыкновенная женщина с довольно истрёпанными нервишками.

У Блока есть стихи об интеллигентах:

“Что делать? Изверившись в счастье

от смеха мы сходим с ума,

и пьяные, с улицы смотрим

как рушатся наши дома”.

Это очень хороший образ – люди стоят на улице, смотрят как их дом покачнулся, дал трещину, грозит разрушиться – а они смотрят, и вместо того, чтобы войти внутрь, найти, где трещина, что надо починить, где поставить подпорку, вместо этого смотрят с улицы, смеясь тем самым проклятым скептическим смехом, который… ну и так далее, тут можно вспомнить и стихи Брюсова, и статьи Горького после революции 1905 года – всё это написано против интеллигентского индивидуализма, скепсиса, неверия, и т. д.

Да разве вы такой, Витя?

Да нет же, милый, да загляните вы в свою душу – а не на портрет, где собраны все ваши недостатки, которые вы усиленно выдаете за себя – вы ведь сильный, мужественный, жизнерадостный человек, вам бы не только свой дом зараз починить, да и другим помочь сил хватит!

Ну, а я думаю вот что. Конечно, дружбе нашей с вами, и нашей любви (позволю себе назвать вещи своими именами), много достаётся, и кто знает, какие ещё будут испытания. Но я верю, что этот дом слишком крепок и стоит на прочном фундаменте, для того, чтобы так легко было его разрушить. Только надо ведь следить за ним изнутри, голубчик, не надо допускать трещин, пусть маленьких. Отношения человеческие, как деревце – надо ухаживать за ним, поливать, снимать вредителей – а не смотреть со стороны: начнёт сохнуть или не начнёт? Деревце – как ваша сирень сорта viva sapata. Вот эта сиренька стоит сейчас у меня на балконе и пьёт весенний дождь; а когда на улице было ещё холодно, я ей устраивала душ в ванной. Она и зеленеет, и ещё зацветет…

Знаете, милый мой друг, я в жизни своей тоже немало хорошего разрушила по своей вине. И за пятое апреля я беру вину целиком на себя. Но я верю, что двое друзей, связанных не недельным знакомством, испытавшие вместе, бок о бок, и столько хорошего, и столько же трудностей, станут друзьями ещё более честными, преданными, взыскательными друг к другу и к себе. Мы тратили много энергии ума на анализирование недостатков друг друга – давайте затратим хотя бы часть этой силы на осознание того, как нужны мы друг другу.

Верно, Витя, мы с вами ещё очень пригодимся друг другу, и я – вам, и вы – мне, много сделаем хорошего и радостного – ещё больше, чем было за год нашей дружбы. Взаимная помощь наша нужна друг другу, и, верьте, ваша суровая, и подчас слишком жестокая дружба ко мне даёт мне всё-таки очень много сил и счастья. И не с точки зрения жалости ко мне подумайте вы о том, что мы друг другу нужны ещё будем – а с той точки зрения, что не зря и не случайно встретились наши с вами судьбы, что несмотря на все трудности и помехи всё-таки созданы мы с вами друг для друга, и пренебрегать этим, выбрасывать это лучшее, что есть на земле, для двух взрослых, и всё-таки уже немало видевших людей – просто непростительное преступление. Нелегко было строить – не надо давать разрушать.

А жизнь такая, Витенька, – роз без шипов-то ведь не бывает, – это и есть правда жизни “она полосатенькая – говорил Горький – и светлая и тёмная вперемешку”, и за светлую правду надо бороться.

Будем бороться, милый друг, родной мой Витя, серденько моё!

Ну, давайте вашу лапу!

Весь смех в том, что бороться надо главным образом “внутри себя”; мне – с собой, и с вами, за вас, а вам – с собой и со мной, за меня, – так что, в общем-то нам никто не мешает…

Вот, что я хотела вам сказать. Почитайте, подумайте. Ответа – не нужно, просто примите к сведению, – и верьте мне. И перечитайте ещё раз стихи А. Толстого на 1 странице. Их написал большой художник, умный человек, и – стихийный диалектик в области чувств».

Тульская область

Заокский р-н, п/о Страхово

Дом отдыха «Поленово»

«7 августа [1953]

Витюша, здравствуйте!

Спасибо вам за привет.

Звонить я вам не стала, так как наверное будет плохо слышно, ничего не скажешь. Да и потом отдохните вы от моих телефонных звонков тоже, раз уж поехали отдыхать! Я тут чуть-чуть не собралась на Оку; одна знакомая вернулась из поездки по Оке на пароходе до Горького и обратно – говорит чудесно, спокойно, великолепнейший отдых, – я прямо взвыла с досады, что у меня уже на руках путёвка и билеты в Крым. Неудобно уже было все менять, а то пожалуй это был бы отдых лучше, чем крымский зной. Ладно уж, думаю, поеду в Крым, и дня три находилась в знакомом вам состоянии – “сама не знаю, чего хочу”. В Москве я сделала маленький ремонт в квартире, купила что нужно детям. Кое-какие дела ещё висят в воздухе – апостол не подаёт ещё пока признаков жизни, и ещё несколько “архангелов” тоже, – надоело мне это всё и уже теперь хочется уехать, уехать и никаких! Так что, 10-го с великим удовольствием полечу к морю.

Для вас у меня есть une idee magnifique[36]: если заскучаете там среди высокохудожественных пейзажей, или погода будет плохая – то садитесь на своего Москвича и езжайте по Симферопольскому шоссе, до конца, на юг. Только не забудьте, что в Крыму сидит один ваш “заклятый друг”, который скучает без вас. А из Крыма поехали бы все вместе по этому же шоссе на север, а? Я считаю, что эта idee perfecte, brilliante, delicieuse, и что её можно провести в жизнь. Черкните мне, если захочется, в Крым так: Крым, Ялта, Н. Ореанда, Санаторий СМ СССР, мне. Думаю до 24-го пробыть там наверняка, а если будет хорошо, то и до 27-го. Ну, Витенька, желаю вам хорошего отдыха и восстановления “сил моральных и физических”, как в том армянском стихе про “соков натуральных”. Жму лапу.

Остаюсь ваша узбечка[37] Катя».

Авиа

Крымская область, Мисхор

Санаторий «Красное знамя»

На штемпеле 9.8.54 из Сочи

«5 августа [1954]

Милый Витенька, здравствуйте!

Ну, как встретил Вас Крым на сей раз, солнышком или ливнем? Хорошо ли устроились? Не мешают Вам толпы знакомых, в том числе из АОН? Начали ли Вы отдыхать, или это пока Вам ещё не удаётся? Как бы мне хотелось, чтобы Вам там никто не мешал хорошенько отдохнуть и чтобы 24 дня Вашего отпуска были полноценны и полезны для Вас.

У нас тут, к сожалению, полная противоположность благословенной Ореанде. Тут есть одна семья, отдыхавшая со мной прошлое лето, так мы, встречаясь, говорили друг другу не “здравствуйте”, а “ах, как чудесно было в Ореанде!” Сынишке этих Михайловых, Вите, я очень обязана: он освободил меня от моего сыночка, я теперь почти целый день его не вижу и очень довольна этим. Первый день, когда мы остановились на 3-й даче, Ося говорил целый день, что ему скушно. На следующий же день мы перебрались всё-таки в основной корпус санатория, так наз. “люкс” (здесь обожают это слово), так здесь близко пляж, столовая, кино и прочие блага, а также есть Оське товарищ.

Дом противный, помпезный, чопорный (в смысле внешнего вида), неуютный, стоит на припекаемом солнцем плацу. На сём плацу посажена какая-то зелень, не достигающая сейчас высоты более человеческого роста, и не дающая никакой тени. Об уютных уголках Ореанды можно вспоминать лишь, как о волшебном сне. Архитектуре соответствует и разгуливающий тут народ. Кроме Михайловых, симпатичными отдыхающими можно назвать В. Гризодубову[38] с сыном (ему 18 лет, но уже толстый, как мама) и Фёдорову[39] (кажется, не ошибаюсь) из ЦК комсомола, такая черноглазая, красивая женщина с дочкой, страшно похожей на мою Катьку. Остальные неинтересны. Их любопытные и недобрые взгляды меня раздражают. Нет, всё, довольно, в следующий раз поеду куда-нибудь, где нет роскошных душей и уборных, но есть живые люди, а не персонажи, которых узнаёшь и “не называя фамилий”. Не огорчайтесь, Витенька, – я всё-таки отдыхаю. Я это делаю с полной серьёзностью. Купаюсь, загораю, играю в волейбол, ходила в театр, сегодня иду на концерт, – словом приемлю все оздоровительные процедуры. Наверное, прослыву самой развратной женщиной, так как на женском пляже купаюсь без костюма, а в волейбол играю в трусиках. Это здесь не принято. А мне наплевать, я хочу за отпуск взять максимум от юга. Советую и Вам так держаться.

Вчера получила немного эстетического удовольствия. Здесь гастролирует Тбилисский оперный театр, ставили балет “Горда” с уч. Чабукиани[40].

Вообще спектакль ничего, но очень провинциальный. Но вдруг во втором акте пошли такие великолепные лезгинки – что весь зал затрясся от аплодисментов. Столько страсти, энергии, столько вкуса и настоящей, старинной национальной культуры, – чёрт его знает! Я не страдаю национализмом, Вы знаете, и это действительно было изумительно сделано.

Сегодня пойду слушать Гоар Гаспарян[41], тоже, наверное, будет хорошо. Так что к моему растительно-животному образу иногда прибавляются и духовные “витамины”. Да, лёжа тут как-то на пляже прочла – залпом, не отрываясь, – “Егора Абозова”[42]. Милый Витенька, я даже смеялась, читая те строки, которые были Вам, я знаю, симпатичны. Да, там многое должно было быть Вам по душе. А у меня осталось какое-то и грустное чувство. Сделано здорово, живой сам Егор, Маша, Валентина Васильевна, всё очень интересно, тонко, вкусно, жаль, что не окончено. Однако – эпиграф не оправдан. Помните его? Это стихи:

“Любовь, любовь, небесный воин,

Куда летит твоё копьё?

Кто гнева дивного достоин,

Кто примет в сердце остриё?”

Милого, славного, умного Егора пронзило копьём. Но ему всё-таки было бы плохо, – А. Толстой остановился вовремя.

Чёрт его знает, не хочется мне, чтобы эта книжка так уж сильно Вам нравилась.

Не в 1916 году живём мы, слава богу, и чудесные стихи эпиграфа как-то иначе понимаем, чем Валентина Васильевна Салтанова. А то, что А. Толстой великий мастер – это да. Оторваться нельзя было.

Ещё читала – так уж для гурманства – маршаковские переводы сонетов Шекспира. Два стиха мне очень понравились, они как раз к случаю. Посмотрите, какое старинное красноречие, немножко тяжеловесное, но точное:

“Покорный данник, верный королю,

Я, движимый почтительной любовью,

К тебе посольство письменное шлю,

Лишённое красот и острословья.

Я не нашёл тебя достойных слов,

Но, если чувства верные оценишь,

Ты этих бедных и нагих послов

Своим воображением оденешь”.

Хорошо, а?

Вот, Витенька милый, так я и живу.

Короче говоря – душно, нечем дышать. Это в самых разных смыслах, буквальных и переносных. Пришлите весточку, родненький, это будет как свежий морской ветерок. Море тут какое-то совсем не то. Да и не плаваю я тут дальше флажка. Но всё-таки, очевидно, мы с Вами погружаемся в одни и те же воды примерно в одно и тоже время. По вечерам солнце садится у нас тут над морем, закаты чудесные. Вечерние часы как-то возмещают дневное удушье. Я провожаю к Вам солнце каждый вечер, и оно меня понимает: оно демонстрирует передо мной такое горящее золото, такой пурпур, такие нежные и грустные лучи и сияние, будто знает, что Вы находитесь на западе от меня, и что, любуясь пламенем вечернего неба нельзя думать ни о чём, кроме Вас. А когда оно скрывается в море, на небе долго держится коралловая полоса, и нельзя придумать ничего грустнее этого постепенно угасающего тёплого тона. А у Вас утром солнышко встаёт над морем? Поезжайте как-нибудь на Ай-Петри, посмотрите, как появляется солнце, неся Вам свет и тепло с востока, с моей стороны, от меня, – это объективный факт!

Ну, желаю Вам, милый, всего всего самого хорошего. Черкните чего-нибудь, очень буду рада. Жму и целую Вашу милую руку, как всегда.

Ваша “Щука”».

Крым, Мисхор

Санаторий «Красное знамя»

«17 августа [1954]

Славный мой Витенька, как меня порадовало Ваше долгожданное письмо – только сегодня я его получила. Я очень, очень рада, что Вам хорошо, вольно и спокойно. Прочитав Ваше письмо уже можно поверить, что его писал человек, изображенный на известном Вам пражском фото. Как приятно, что эта милая, весёлая мордаха, наконец заговорила со мной! Откровенно говоря, я очень боялась, что Вам там так же скверно, как было мне здесь первую неделю. Очевидно, я приехала сюда настолько раздёрганной, что никак не могла начать отдыхать; меня раздражало всё и все и даже обожаемое море казалось противным. На сегодняшний день положение изменилось. Стало не так душно, наступили чудесные прохладные вечера (плюс уже описанные Вам закаты) и ночи, когда можно спать и легкая простыня не кажется тяжёлой периной, наваленной на тебя. К окружающим я привыкла и перестала их замечать. Надо сказать, что “золотая молодежь” ведёт тут себя отвратно – одного вызвал директор и делал ему внушение за грубость. Два парня, с которыми я накануне играла в теннис, на следующий день не сочли нужным со мной здороваться – ну, и я им ответила тем же, и перестала с ними играть. Словом, этим нравам были уже посвящены страницы Крокодила и “Комсомольской правды”. А у меня, знаете, появилась своеобразная мания – вспомните Вашу диссертацию! – я во всякой ерунде вижу “сокрытую сущность” и не иначе. Типическое не дает покоя кандидату и на отдыхе! Берегитесь этого, будьте натуралистом, призываю Вас!.. Но последние дни я уже накопила в себе достаточно спокойствия, чтобы на всё плюнуть и начала действительно отдыхать. Встаю в восьмом часу; ходила на зарядку около моря, теперь буду играть с утра в теннис. Полдня проходит на море. На пляже в тени есть спортплощадка, там занимаются гимнастикой, – и я тоже. Загораю и купаюсь с педантизмом шестидесятилетнего больного, страдающего по крайней мере раком – так я здесь забочусь о своём здоровье. А что, знаете – помогает! Стала хорошо себя чувствовать и даже ощутила прелесть бытия. Конечно, для ухода за здоровьем тут обстановка создана прекрасная. Но особенно спортом не назанимаешься, так как всё же жарко, а главное, душно, влажный воздух. Ну, что ещё? К вечеру играю в волейбол или в теннис, – как правило не с молодежью, а с воспитанными людьми среднего возраста, у которых выражение лица человеческое в отличие от первых. На днях приехали Люся со Славой, они живут с Николаем Михайловичем на некогда очень знакомой мне даче около Мацесты[43], и приезжают к нам играть. Я им очень рада. На днях поеду к ним в гости. Не знаю, что почувствую в доме, где не была давно, но когда проезжала мимо ворот и увидела, как сильно выросли посаженные году в 34-м сосны, стало как-то хорошо и грустно. Вообще, Витюша, знаете, я тут вдруг почувствовала, что Сочи мне дороги. Этот город вырос и стал тем, что он представляет сейчас, на моих глазах, и Вам не надо объяснять, почему так было[44]. Может быть, именно от этого я так разъярилась на всё в этом “Люксе”. Словом, мне тут немного не хватает того тихого покоя души, который я имела в Ореанде. В Москве Вы наверняка встретите меня “загорелой, весёлой, с добрыми глазами” – за это я ручаюсь, – но вдобавок – несколько злой (Вы понимаете, что не на Вас). Это тоже неплохо, а то за последнее время в Москве я так устала, что ко всему отупела; а хорошая злость иногда помогает, Вы знаете. Здесь я пробуду до 24-го, в Москве буду 26-го. Поедем поездом – очень просит Оська, он ни разу не ездил на поезде, да и мне хочется ехать как-то спокойнее и без молниеносности. Позже задерживаться здесь, наверное, не стану, так как надо побыть с Катькой пару деньков, а потом буду перевозить весь свой табор в Москву, к началу занятий. Хочется всё это сделать не спеша и без суеты. О своей работе пока не думаю – эта извилина выключена. Наверное, и у Вас также. Страшно соскучилась по своей милой Катьке, милому пончику, – ужасно я её люблю! От А.И.[45] получила несколько писем, но, странно, моё письмо к ней никак не дойдет! Кстати, осталась она “отдыхать” ещё на неделю оттого, что немного заболела – что-то съела там скверное. Вам она этого не сообщила, “чтобы не волновать Витюшу”. Доколе будем мы с ней наперегонки “беречь покой” этого деспота?.. Напишите ей хорошее, доброе письмо, как Вы можете это сделать, когда захотите, а то у неё неважное настроение.

Несколько слов хочется Вам сказать об искусстве. Ходила я тут слушать оперу “Даиси” (“Сумерки”) на грузинском языке, всё в том же Тбилисском оперном театре – и насладилась в полную меру! Великолепно! Знаете, опера впервые в жизни мне так понравилась, вообще я оперу не терплю. Но об этой я помню хорошие отзывы, всё-таки музыка Палиашвили[46] стоит очень высоко. Дай, думаю, схожу! Сюжет очень прост – даже неизвестно, из каких он времён – то ли современный композитору ХIХ век, то ли средние века (хотя, в Грузии это одно и то же). Девушка помолвлена, но любит другого юношу. Оскорблённый жених, узнав это, страдает от ревности и унижения. Внезапно напали враги – жених поднимает всех, хочет быть героем. Но перед самым уходом в бой сталкивается с соперником и, не выдержав, убивает его. Он пал, тем самым, и в глазах народа, и окончательно погиб для невесты. С ненавистью оттолкнув его, все идут сражаться, невеста плачет над любимым. Вот и всё. И – боже мой – сколько поэзии создано из всего этого музыкой! Вы скучаете, не понимая слов (поют по-грузински), то есть вы не знаете, что сейчас поют, но вы ощущаете, понимаете, что сейчас вот – любовь, сейчас – ревность, злоба, сейчас – раскаяние, страдание, сейчас – нежность. Непередаваемая красота мелодий, арии так выразительны, что зал аплодирует каждому дуэту, каждой арии, – просто удивительно, до чего чутка публика к настоящей музыке! Музыка обаятельна, мягка, лирична, нет ни намёка на ложную экзотику и восточные псевдо-страсти, всё нежно, тонко – чудо! Спектакль весь сделан неплохо, но вокальная часть – просто чудесна. Они так непринужденно и легко поют на родном языке, так просто держатся на сцене – особенно женщины, столько искренней симпатии у актеров к тому, что они делают на сцене! Я просто сидела заворожённая! Знаете, Витюша, эту оперу можно ставить и в Москве, но только у Станиславского, Большой театр не может давать лирическую оперу. А она вся – настроение. И название “Сумерки” потом мне стало понятно, почему – потому, что настроение общее грустное, лирическое. Есть народные сцены – танцы, куплеты, шутки – всё это со вкусом, музыкально – изящно, ну здорово! Конечно, по-русски этот спектакль утратит своё очарование, свою “сладостность” – так бы я сказала, и свою подлинную, искреннюю народность. Ах, как я жалела, что Вы не слышите этого всего! Вы бы согласились со мной, Вы бы получили огромное удовольствие, потому что это есть именно та самая непосредственная, изящная, естественная опера, которой так хочется и которой – увы – почти нет. По силе очарования этот спектакль я могу приравнять только к “Сиду”[47] – хотя там настроение более напряжённое, а здесь всё мягко, нежно, затуманено.

После таких впечатлений начинаешь чувствовать себя поэтом. А разве это не есть высший долг и функция искусства? Я, например, после этого спектакля много думала о разном, и о Вас в том числе, и не сюжет оперы меня заставил это сделать, – а её общий тон, её музыка, её поэзия. Увы, очень трудно мне всё это объяснить, но Вы поймёте, милая моя умница.

Ну, довольно мне болтать. Ещё раз Вам огромное спасибо за письмо – оно очень мне было “полезно”. Одно “Светик, милый!” стоит недельного запаса солнечных калорий – вот как, милый Витенька. Только, если ещё будете писать – шлите авиапочтой. Отдыхайте в том же духе, ни о чём не думайте, только не перегрузите себя спортом – не сорвите сердце, Вы ведь всё-таки непривычны к таким физическим нагрузкам. А в общем – делайте как приятнее, очень Вам это советую. Шлю Вам самый сердечный привет, крепко жму Вашу милую лапу, мой хороший, моя далекая, далекая звёздочка.

Ваш “Недочеловек”.

P.S. Посылаю Вам Шекспира – почитайте, хорошо!»

Приложение:

«Это вам – если захочется хороших стихов William Shakespeare[48] в переводе Маршака[49] – это изысканное блюдо, своего рода литературные трюфели. Я почему-то вспоминала “Сида”, ту же силу чувств, выраженную через глубокую, красноречивую мысль (таким, представляется мне, должен быть стих Корнеля, хотя я его не читала, а Comedie Fransaise[50] донесла это до меня, убедила меня в этом настроением, пафосом, атмосферой спектакля). Это – та же эпоха – Ренессанс – те же высокие страсти. И удивительно, как это всё близко и понятно нам сейчас. Верно, Витюша, мы слишком много напирали на общественную изменчивость искусства и мало ценили непреходящее, вечное, общечеловеческое. Вот, почитайте, как звучат стихи, написанные более 300 лет назад. Читайте по порядку: а), б), в) и так далее.

а) Сонет 113

Со дня разлуки – глаз в душе моей,

А тот, которым путь я нахожу,

Не различает видимых вещей,

Хоть я на всё по-прежнему гляжу.

Ни сердцу, ни сознанью беглый взгляд

Не может дать о виденном отчёт.

Траве, цветам и лицам он не рад,

И в нём ничто подолгу не живёт.

Прекрасный и уродливый предмет

В твоё подобье обращает взор:

Голубку и ворону, тьму и свет,

Лазурь морскую и вершины гор.

Тобою полон и тебя лишён

Мой верный взор неверный видит сон.

б) Сонет 52

Как богачу, доступно мне в любое

Мгновение сокровище моё.

Но знаю я, что хрупко остриё

Минут счастливых, данных мне судьбою.

Как праздники, столь редкие в году,

Несут собой тем большее веселье.

И редко расположены в ряду

Других камней алмазы ожерелья.

Пускай скрывает время, как ларец,

Тебя, мой друг, венец мой драгоценный,

Но счастлив я, когда алмаз мой пленный

Оно освобождает наконец.

Ты даришь мне и торжество свиданья,

И трепетную радость ожиданья.

в) Сонет 115

О, как я лгал, когда-то, говоря:

“Любовь моя не может быть сильнее”.

Не знал я, полным пламенем горя,

Что я любить ещё сильней умею.

Случайностей предвидя миллион,

Вторгающихся в каждое мгновенье,

Ломающих незыблемый закон,

Колеблющих и клятвы и стремленья,

Не веря переменчивой судьбе,

А только часу, что ещё не прожит,

Я говорил: “Любовь моя к тебе

так велика, что больше быть не может”.

Любовь – дитя. Я был пред ней не прав,

Ребенка взрослой женщиной назвав!

г) Сонет 66

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеяньи,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой,

И прямоту, что глупостью слывёт,

И глупость в маске мудреца, пророка,

И вдохновения зажатый рот,

И праведность на службе у порока.

Все мерзостно, что вижу я вокруг.

Но жаль тебя оставить, милый друг!

д) Сонет 75

Ты утоляешь мой голодный взор,

Как землю освежительная влага.

С тобой веду я бесконечный спор,

Как со своей сокровищницей скряга.

То счастлив он, то мечется во сне,

Боясь шагов, звучащих за стеною,

То хочет быть с ларцом наедине,

То рад блеснуть сверкающей казною.

Так я, вкусив блаженства на пиру,

Терзаюсь жаждой в ожиданье взгляда.

Живу я тем, что у тебя беру,

Моя надежда, мука и отрада.

В томительном чередованье дней

То я богаче всех, то всех бедней.

е) Сонет 90

Уж если ты разлюбишь – так теперь,

Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.

Будь самой горькой из моих потерь,

Но только не последней каплей горя!

И если скорбь дано мне превозмочь,

Не наноси удара из засады.

Пусть бурная не разрешится ночь

Дождливым утром – утром без отрады.

Оставь меня, но не в последний миг,

Когда от мелких бед я ослабею.

Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,

что это горе всех невзгод больнее.

Что нет невзгод, а есть одна беда, —

Твоей любви лишиться навсегда!»

«18 ноября [1954 года]

Милый Витя, я заходила сегодня повидать Александру Ивановну, ненадолго, но как-то так получилось, что мы вдруг разговорились и неожиданно дошли до самого главного, и как оказалось, “непонятного” пункта. Я вижу, что моё понимание некоторых вещей было для неё новостью; я и сама для себя ни разу так ясно не представляла – чего же я хочу и в чём мы с Вами никак не можем друг друга понять.

Мне не хочется, милый Витюша, чтобы мама адвокатствовала перед Вами за меня. Я Вам сама скажу. Очевидно, я виновата в том, что не смогла Вам раньше этого объяснить и в том, что Вы меня часто не так понимали. Мне очень горько сейчас, потому что Вы опять отвернулись от меня. То время – месяца полтора до праздника – когда мы с Вами виделись по субботам, когда Вы приходили ко мне как к своему другу, когда Вы отдыхали около меня – было чудесным, счастливым и мне было очень хорошо и радостно. Говорю – было, так как всё это исчезло; Вы меня безжалостно лишили всего сразу.

Это неправда, Витя, что дружба меня не удовлетворяет, что она мне не нужна. Это Ваша глубочайшая ошибка. Я только и живу дружбой нашей, у меня больше ничего нет, и лучшего ничего не может быть, Вы знаете.

То, что Вам в то время хотелось в конце недели повидать меня, рассказать свои новости, просто поболтать, послушать меня – Вы не знаете, как я ценю Ваше доверие ко мне, доверие взрослого, опытного, умного человека, Вы не знаете, как я этим горжусь, как это редко для женщины. Разве я виновата, что может быть, Вы этого не видите? Вы ведь отдыхали со мной – я это чувствовала, и когда мы болтали, сидя на диване, и когда гуляли, когда я Вас провожала домой. Я не знаю ничего лучше того вечера, когда (кажется 3-го или 4-го ноября) я Вас встретила на улице Герцена и мы прошлись до Вашей набережной. Я была счастливой. Вы не знаете, что когда я возвращалась домой после этих прогулок, я долго не могла заснуть и даже плакала хорошими, счастливыми слезами, плакала от любви и нежности к Вам. Мне было чудесно хорошо. И я так ждала 7 ноября, праздника, я так готовилась к нему; мне хотелось, чтобы всё было хорошо, красиво, весело. Вы не знаете, как меня растрогало то, что Вы принесли ко мне в Жуковку тот традиционный обед, который в Вашей семье всегда бывает дома, у мамы. Мне в этом виделось какое-то дополнительное Ваше доверие ко мне, Ваша дружба. Повторяю, я была счастлива. Мне ничего более не нужно было, ни от Вас, ни от кого.

Вот тут я Вам хочу сказать о главном. О том, что Вы толкуете не так, как оно есть, и что мне самой только сегодня удалось как-то вразумительно объяснить маме. Не ругайте её, разговор получился как-то случайно. Но очень хорошо, что он получился, наконец.

Вы считаете, что мне не нужна дружба, что я от Вас жду иного, что все мои срывы от этого происходят. (Что случилось 6-го, я Вам после объясню.)

Так вот, поверьте мне, милый, раз я уж решилась сказать: я бы была абсолютно счастлива сейчас – вполне, в полную меру, – если бы наши с Вами “субботы” были не раз в неделю, а каждый день. Вам нравились эти субботы? Это была дружба? Нежная, доверительная, тёплая, хорошая? Так вот это мне и надо. Только – всегда, всё время, каждый день – вот что я имею в виду, когда говорю Вам: “Витенька, давайте будем вместе, я больше не могу без Вас жить”.

Вам трудно поверить? Однако, это так. Я была бы счастлива накормить Вас ужином и уложить спать, приготовить Вам завтрак, встретить Вас за обедом, выслушать Ваши новости – и мне не надо сейчас ничего больше. (Я тоже “диалектик” вроде Вас, поэтому я говорю “сейчас”, “пока”, “ещё”…)

Мне не нужно, я не хочу никаких “мексиканских страстей”, не нужно вообще того, за что Вы на меня так сердитесь. Я считаю, что всё придёт в своё время, непременно и непреложно, но только это придёт легче, проще, может быть и красивее, так, чем если мы будем ждать иначе.

Слушайте, Витя, разве счастливые браки всегда изо дня в день наполнены только радостью? Это было бы кошмарно! Разве не доверием, не дружбой, самой нежной и спокойной, держатся именно счастливые, долговечные, крепкие семьи? И почему нельзя начать жизнь именно с тёплой дружбы? Разве только страсть – это один путь к истинной любви? Разве нет разнообразия в жизни? Разве, в конце концов, мы сами, живые люди, уважающие друг друга, привязанные друг к другу, не можем избрать каких-то новых путей для жизни, для счастья?

Вот Вы говорили мне не раз: “пока нет”, “ещё нет”. Я Вас понимаю. Вы очень хотите, чтобы на Вас снизошла любовь, чтобы Вас захватила юная страсть, чтобы вдруг преобразился мир, и жизнь заиграла бы солнечными лучами. Я тоже этого хочу, милый. Может быть больше, чем Вы. Но так, как Вы этого ждёте – это не придёт к Вам. Не придёт, потому что Вы – не мальчишка, потому что Ваш опыт жизни не даст этого, потому что Вас держат очень крепкие тормоза недоверия, сомнения, скепсиса. И ещё, потому что мы с Вами знакомы уже скоро вот 3 года. И так, как Вы хотите – я не дождусь Вашей любви и подохну, или мы с Вами просто ещё несколько раз поссоримся и расстанемся окончательно.

Вот – печальный конец, который я предвижу. У меня нет никаких иллюзий на этот счёт. Я не верю в Ваш романтизм – его у Вас нет.

Зато я верю в Ваш реализм, милый. Я верю, что настоящая дружба, – это единственное, что может помочь Вам поверить в Ваше счастье на земле. А Вы ещё очень мало знаете степень моего дружеского отношения к Вам – у нас всегда слишком мало времени, мы всегда спешим расстаться, от этого я так и раздражаюсь. Если бы Вы знали, сколько ещё тепла, нежности остаётся не отданным Вам, когда Вы уходите! Разве близость – это единственная возможность сказать любимому, что он любим, что он дороже всего на земле? Разве живя бок о бок с любимым надо только требовать от него, когда есть столько возможностей, наоборот, отдавать?

Разве тактичность, чуткость друг к другу, бережное отношение можно забыть, когда любимый приходит домой усталый за день, за много дней и на много дней вперёд? Что же такое вообще женщина, мать, подруга, если она не может быть нежной матерью своему любимому?..

Вам страшно всё это читать? Вы мне не верите, потому что не верите, что женщина может желать для себя такого.

Мне тоже страшно. Я никогда не знала этого.

Мне никогда никто не был так мил и дорог, как Вы, Витя. Ни о ком никогда я не могла подумать вот так – и представить, что это будет для меня счастьем.

Потому что мужчины это мужчины. А Вы для меня больше, намного больше. В Вас одном для меня соединилось гораздо больше разных прочих хороших вещей, поэтому я могу быть счастлива вблизи от Вас, а не только близостью с Вами. Ведь это удивительно, Витенька, Вы не знаете, до какой степени Вы родной для меня. Даже физически родной – вот такое у меня ощущение! А ведь, если хотите знать, я никогда в жизни своей не могла преодолеть чувства физической брезгливости к мужчине, всегда в какой-то момент, взглянув на него, сказать “бр-р-р!” А когда я прикасаюсь к Вашей руке, или целую её, я – счастлива, и это никогда не проходит, и Вы весь для меня такой.

Вот что я имею в виду сейчас, когда говорю Вам, что не могу без Вас больше. Я правда не могу больше. Я устала от одиночества – Вы это можете понять – я не могу больше оставаться одна. Когда вечером засыпают дети – я сижу и реву, потому что мне никуда не хочется идти “развлекаться”, мне только хотелось бы, чтобы Вы вернулись с работы, выпили со мной чаю, сказали мне пару слов о Вашей работе, и чтобы мне было слышно, как Вы дышите во сне. Вот и всё. И глядя, как Вы спите, я смогу произносить про себя все нежные слова к Вам, которые накопились за день.

Не думайте, что я оторвалась от земли и вознеслась в облака. Мы оба с Вами слишком любим землю. Просто я считаю, что земное счастье может иметь самые разнообразные формы и варианты и сейчас – пока что, – не мыслю для себя другого. А наши цветы ещё расцветут – об этом не стоит загадывать. Но их надо посеять, чтобы они расцвели. А иначе мы ничего не дождёмся, кроме колючек и репейников. Если бы Вы не были диалектиком, то Вам вообще нельзя было бы ничего объяснить из сказанного; и я надеюсь, что Вы поймёте меня.

Между прочим, всё это я могла бы Вам сказать перед нашим отъездом в отпуск, на юг. Но мне тогда ещё как-то это было не вполне ясно, я не могла уверенно говорить о себе. Сейчас я знаю твёрдо, что мои чувства к Вам требуют именно этих слов, я уверена в себе.

Так вот, милый Витенька, мы с Вами зря спорим: я ведь хочу тоже дружбы, но только совместной, тесной, нежной и постоянной. Вы сами говорили как-то, что готовы сидеть со мной хоть десять часов, когда это получается спокойно, ровно, мило. Вас раздражает, когда Вам кажется, что я от Вас “чего-то ещё хочу”. Так вот, Вы успокойтесь: пусть этого Вам не кажется. Это не то и не так. И не так просто мы, женщины, думаем о вас, когда очень любим, когда нас раз в жизни скрутит единственная, настоящая, самозабвенная любовь. А во всех остальных случаях мы, конечно, думаем о вас намного проще.

Теперь об “эксцессе” 6 ноября. Я Вас на следующее утро просила забыть и зачеркнуть всё это. Я не могу отвечать за свои слова и поступки, когда я не владею собой. Мне даже трудно всё это вспомнить. А случилось это всё отчасти оттого, что в этот день я уже была достаточно взвинчена. Я не оправдываюсь, я только пытаюсь объяснить. И ещё раз только могу сказать Вам, – будь мы вместе, этого бы не могло случиться. У меня не такой уж плохой характер был когда-то. Мне просто сейчас очень трудно жить.

Если Вы друг мне, Вы это не можете не понять. Я Вас очень прошу больше задумываться над тем, что я говорю Вам, находясь в твёрдой памяти, а не в бреду.

Подумайте над тем, что я написала Вам, Витюша. Верьте мне, я Вам пишу не под “настроение”, такие вещи продумываются долго, к ним не легко прийти.

Воля Ваша, “как скажете”, так мы с Вами дальше и будем. Только подумайте серьёзно – не лучше ли нам было бы вместе ждать лучших дней, чем врозь. Ведь Вы сами говорили, что Вам плохо и холодно и одиноко. Мне кажется, что мудрые жизненные решения не стоит называть “компромиссами в области чувств” в тех случаях, когда люди способны мыслить диалектически, и когда они всё-таки имеют за плечами много хорошего.

Вот и всё».

На этом переписка 50-х годов заканчивается.

«Специалисты по интимной жизни Светланы» насчитали аж шестнадцать её любовников. Среди них был человек, которому адресованы эти письма. Незадолго до своей смерти он рассказал и записал на магнитную ленту историю знакомства со Светланой. Этот документ приведён полностью в Приложении I.

Из рассказа Адресата и писем, которые вы прочитали, ясно, что отношения между Светланой и её другом были платоническими.

После ноябрьского письма они стали видеться реже, и общение между ними прекратилось совсем. Закат дружеских отношений оказал сильное влияние на дальнейшую личную жизнь Светланы: «Потом, – констатировала она через тридцать лет, – всё смешалось и покатилось <…> куда-то без руля и без ветрил…» По-моему, именно тогда, со времени её расставания с Виктором, «специалисты по интимной жизни Светланы» открыли свой счёт. Можно ли обвинять молодую, обаятельную, в самом соку женщину в последствиях безответной любви, о которой некоторые из читательниц знают не понаслышке?

Мой отец был знаком с Виктором ещё с начала тридцатых годов. Они работали в Центральном парке культуры и отдыха имени А.М. Горького. Отец занимался электрочастью парка, а Виктор – культурно-массовыми мероприятиями. Потом их пути разошлись: отец работал по комсомольско-партийной линии, а его товарищ пошёл учиться в Академию коммунистического воспитания имени Крупской, но их дружеские отношения сохранились. В 1934 году Виктор работал в качестве автора сценариев документальных фильмов. Был автором критических статей, книг по истории и теории киноискусства.

Во время и после войны Виктор работал в ЦК ВЛКСМ, а потом в отделе агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) под руководством Д.Т. Шипилова. Учился в аспирантуре Академии общественных наук, защитил кандидатскую, позже стал доктором искусствоведения. Последние четырнадцать лет жизни он был главным редактором массового общесоюзного журнала, в котором печатались статьи по теории киноискусства, рецензии на фильмы, творческие портреты актёров, режиссёров, операторов и другом, связанным с кино.

Во время учёбы в аспирантуре Академии общественных наук Виктор встретился и подружился со Светланой, а потом познакомил её с нашей семьёй. Она иногда приезжала к нам домой, изредка и мы бывали у неё на даче. Гуляли по лесу, катались на лыжах…

…По-моему, это было зимой 1952/53 года. Как-то в воскресный день с отцом и с Виктором мы приехали на дачу к Светлане в посёлок Жуковка, который находится в районе теперь скандально известной Рублёвки.

Было морозно. Дача стояла в лесу. Запомнились высокие сосны и утопавшие в снегу пушистые ели. Деревянный дом был небольшим, в два этажа. Наверху располагались бильярдная и детская комната.

Отец с Виктором гоняли шары по зелёному сукну – играли в бильярд, а мы с Осей в машинки. Разница в возрасте у нас была небольшая, он ровно на год младше меня. (Иосиф Григорьевич Аллилуев стал врачом-кардиологом, доктором медицинских наук. Он умер в 2008 году.) Иосиф, тогда кучерявый черноволосый мальчик, был со мной внимателен и гостеприимен, показывал свои игрушки и что-то рассказывал о них. Общаться с ним было интересно.

На дворе уже смеркалось, когда всех пригласили к обеду.

На первом этаже была большая комната, в которой стоял длинный обеденный стол, накрытый белоснежной скатертью. Запомнилось, что в комнате было много яркого электрического света, который, отражаясь от сверкающей белизной скатерти, создавал настроение праздника.

На стол подавали две женщины и, что поразило, в белых халатах. Они напомнили мне о врачах и, если не напугали, то насторожили. В те годы я часто болел, и медицинская одежда ассоциировалась с уколами, к которым в детстве вряд ли кто относился с радостью.

На горячее на середину стола поставили блюдо с зажаренным, румяным, почти живым поросёнком. Когда его стали разбирать на куски, оказалось, что поросёнок битком набит гречневой кашей. Я её не очень любил, но от неожиданности съел целую тарелку, было вкусно.

О чём говорили взрослые, я, конечно, не помню, но чопорности и натянутости за столом не было и в помине. Хозяйка с красивыми золотистыми каштановыми волосами сидела во главе стола, была приветлива и радушна.

Мне не раз доводилось общаться с этой удивительной женщиной. Тогда ей было всего 27 лет. В далёком детском воспоминании она осталась красивой и доброй, без игры и фальши.

Летом 1953 года в подмосковный дом отдыха, где мы тогда были всей семьёй, приехала Светлана. Он состоял из нескольких корпусов. Один из них назывался «Осинка», вероятно, потому, что все балконы были различной величины и конфигурации и создавали впечатление прилепленных к стенам осиных гнёзд. Архитектор, судя по дому, был большим выдумщиком – как окна и балконы снаружи, так и все внутренние помещения были настолько сумасшедшими по форме, планировке и высоте, что без привычки не заблудиться в них было невозможно.

Помещение, в котором мы жили всей семьёй, было на самом верху и имело весьма причудливый вид. Судя по виду, раньше это был небольшой концертный зал. Входя в него, человек попадал на крылечко со ступеньками, обращёнными внутрь огромного длинного широкого пространства с 5—6-метровым потолком. На противоположной от входа стороне помещалась самая настоящая сцена с широкой лестницей с перилами. На «сцене» стояли удобные кресла и столики, причём другая её часть заканчивалась выходом на просторный, но тоже вычурный балкон.

Слева от входа, почти под потолком, сквозь толстую стену были пробиты два окна в форме усечённой пирамиды. В солнечные дни в комнату врывались яркие гранёные лучи. Прямо под окнами, как это принято в нормальных домах, располагался подоконник. Но он был такой широченный, что когда приезжал дядька Витька, то на нём, подстелив матрасик, он сладко спал всю ночь.

В один из дней в гости приехала Светлана. После обеда все куда-то рассосались, разбрелись, и мы с ней сидели на диванчике под лучами уходящего солнца.

В те времена в мужской школе учили не только чистописанию, но и многим другим интересным вещам, в том числе вышиванию. Накануне по краям белой салфетки я стал вышивать незамысловатые силуэты танков и самолётов. По моей задумке в каждом углу салфетки должны были располагаться жёлтые цыплятки, каждый из которых был кто парашютистом, кто бойцом с винтовкой, кто моряком, а один бежал с сачком – биологом.

Светлана, которой я показал своё «творение», предложила помочь. Я вдевал в иголку мулине, разноцветные нитки для вышивания, а она ловко завершала мой замысел. Иголка так и плясала в её умелых руках. Было видно, что рукоделие ей в радость. Вьющиеся каштановые волосы ниспадали над пяльцами и горели золотом в вечерних лучах заходящего солнца. Притулившись к Светлане, я с восторгом наблюдал за её работой. Позже, читая «Алые паруса» Александра Грина, я запнулся на фразе «счастье сидело в ней пушистым котёнком» и почему-то сразу вспомнил тот добрый вечер.

А ведь это было страшное и трагическое для страны тёплое лето 1953 года. В июне, 26-го числа, в своём особняке на улице Качалова (теперь Большая Никитская) был убит второй человек в стране, Лаврентий Павлович Берия. Хрущёвым был совершён переворот, и страна полетела в пропасть. Убийство Берии в июне 1953 года – это неудавшееся убийство руководителей страны военными во главе с Тухачевским 1 мая 1937 года. Тогда Сталин переиграл «великого маршала», накануне переворота посулив послать его в Англию на коронацию Георга IV. В июне 1953 года стране помочь было некому, и троцкисты во главе с Хрущёвым, убив Берию, взяли реванш. А мы со Светой, ничего не ведая, вышивали всяких цыплят и грелись в лучах заходящего солнца, когда в городе уже решилась судьба страны на многие годы вперёд.

Через много лет в книге «Только один год» Светлана написала:

«После того, как Берия был арестован в июне 1953 года и немедленно же расстрелян, спустя некоторое время правительство распространило длинный секретный документ о его “преступлениях”»[51].

В этой небольшой цитате обращают на себя внимание два важных момента.

Во-первых, информация о том, что Берия был немедленно расстрелян. Судя по этому утверждению, редакторы-американцы знали, когда и как произошло это убийство. Теперь, когда время случившегося подтверждено экспертизой, об этом должны узнать и читатели. Было проведено сравнение почерка, которым были написаны записки Хрущёву, Маленкову и другим из бункера, где после «ареста» якобы содержался Берия, с его подлинными резолюциями на документах 1944-го, 1947-го и 1952 годов. Установлено, что записки и резолюции написаны разными людьми. Это доказывает, что Берия был убит 26 июня 1953 года, а Специальному присутствию, «суду», который возглавлял маршал Конев, был представлен другой человек.

Во-вторых, слово «преступлениях», взятое Светланой в кавычки, дезавуирует негодования «кровавым палачом», которые 46 раз повторялись ею в «Двадцати письмах другу». На кавычки, которые изменили смысл фразы, американцы не обратили внимания. После таких уточнений и накладок чего стоит «её» писанина, осуждающая собственного отца? О том, что это был диктат ЦРУ, Светлана говорила на пресс-конференции в Москве 16 ноября 1984 года.

В фототетради впервые публикуются несколько малоизвестных фотографий Светланы, в том числе сделанных осенью 1952 года на Бородинском поле. Мой отец, который тогда захватил с собой фотоаппарат, рассказывал, что настроение было под стать погоде – солнечным. Погуляли по бастионам и другим историческим местам. У музея Светлана забралась на бронзового орла и осталась на фотографии вместе с Багратионом. На Шевардинском редуте участники поездки зарыли бутылку «Шампанского» с обещанием через три года вернуться и распить её. Но через три года многое изменилось, было уже не до редута.

Помню, как произошла встреча со Светланой летом 1955 года на недавно восстановленной после войны трассе Москва – Симферополь неподалёку от Харькова. Она на своей «Победе» с сыном возвращалась с моря домой, а мы ехали в Крым. Шоссе было свободным, интенсивность движения машин с сегодняшней толчеёй на дорогах даже сравнивать неловко. Палило яркое, безжалостное солнце.

На обочине шоссе около «Победы» с открытым капотом стояла Светлана и что-то изучала в чреве мотора. Оказалось, что она гадала, куда надо заливать масло – под радиаторную пробку или в горловину сапуна? Все были рады неожиданной встрече. Пока взрослые обменивались новостями и заливали в двигатель масло, мы с Иосифом с радостью носились по степи после долгого сидения в машинах во время пути.

Надо сказать, что автомашиной Светлана управляла уверенно и профессионально. За рулём она начала ездить в 1949 году, когда чехи подарили Сталину на семидесятилетие автомобиль «Татра». Сталин отдал машину дочери. Редкая тогда иномарка привлекала внимание, и Светлана, чтобы не выделяться, пересела на «Победу».

Эти зарисовки из детства, конечно, субъективны, но ребёнок чувствует фальшь, а Светлана была самой собою. Время не может стереть из памяти той душевности и теплоты, которыми была одарена эта необычная женщина.

Подробно, более чем сказано, писать об Адресате не есть цель этой книги. Почему так сложились их отношения со Светланой – Бог весть. Вероятно, это была прозорливая осторожность или трусость Адресата, которая заставила «наступить на горло собственной песне»? Очень может быть и так. А, быть может, многолетнее общение с Виктором было частью чекистской спецоперации, а их расставание – выполнением некоей директивы? Неизвестно.

Если бы им суждено было быть вместе, то, возможно, не было бы знаменитого «побега» Светланы, которой, как следует из письма, написанного 18 ноября 1954 года, была нужна не политика, а только спокойный надёжный домашний очаг. Однако греться у такого очага ей не довелось – вся дальнейшая жизнь Светланы без отца была предопределена сильными мира сего и от её желаний не зависела.

С одной стороны, расставание Адресата со Светланой в 1954 году было лишено явных политических причин: ХХ съезд КПСС, на котором Хрущёв «развенчал» культ личности Сталина был ещё впереди. С другой стороны, «шевеления в строю» (пересмотр отношения к Сталину) уже начинались: в июле 1953 года на пленуме ЦК КПСС, который посвящён снятию и аресту Берии, Маленков заявил: «Вы должны знать, товарищи, что культ личности т. Сталина в повседневной практике руководства принял болезненные формы и размеры, методы коллективности в работе были отброшены, критика и самокритика в нашем высшем звене вовсе отсутствовала. Мы не имеем права скрывать от вас, что такой уродливый культ личности привел к безапелляционности единоличных решений, и в последние годы стал наносить серьёзный ущерб делу руководства партией и страной».

Зачем Маленков в «культ личности» полез? Тем более что так называемый «культ» создавали подобные ему деятели. Как показала жизнь, его дальнейшие действия соответствовали его шутливому прозвищу Маланья. В «доле шутки» были мягкотелость и нерешительность: Маленков отказался от должности секретаря ЦК КПСС и вместе с Молотовым и другими отдал страну на откуп Хрущёву, организатору физического и политического убийства Сталина и в конечном итоге гибели Советского Союза.

В связи с этим весьма примечателен разговор Молотова с Ричардом Ивановичем Косолаповым, который принимал его по поручению ЦК КПСС в декабре 1977 года, перед рассмотрением вопроса о восстановлении Вячеслава Михайловича в партии.

– Я коммунист в третьем от вас поколении. Нам непонятно, как вы могли допустить избрание Хрущёва первым секретарём ЦК? – спросил Косолапов.

– Мы сами себя наказали, – был ответ. Ответ чиновника, а не государственного мужа, осознававшего глубину падения строя, связанную с этой фигурой. Ни слова о стране и о народе.

Общение Светланы с Адресатом после учёбы в АОН не затерялось через тридцать непростых лет. Об этом периоде их знакомства – в других письмах.

Глава третья

Истоки беды

Итак, скажу, быть может, резко:

Будь трижды проклят этот мерзкий,

Двадцатый, блин, партийный съезд.

Из народного эпоса

Перед тем как продолжить рассказ о жизни Светланы, вкратце остановимся на том, что вместилось в более чем тридцать лет между написанием писем – 1952-м и 1986 годами.

Рубежом, который пролёг не только по судьбе каждого человека, но изменил весь ход истории и жизнь поколений на многие годы вперёд, явился «доклад» Хрущёва в 1956 году на ХХ съезде КПСС «О культе личности и его последствиях». Этим «докладом» Н.С. Хрущёв заложил мину в самое основание СССР.

Невиданное ранее в мировой истории по масштабу злодейство против собственного народа в конечном счёте подорвало и развалило страну, этим народом построенную. Трагические последствия крушения некогда могучей страны происходят на наших глазах.

Для достижения этой стратегической цели Хрущёвым было сделано главное – в сознание большинства людей был насильственно внедрён лживый образ Сталина как человека-деспота и кровавого тирана.

Наиболее ярким подтверждением вопиющей неправды служит скрупулёзное исследование американского историка Гровера Ферра, который выявил в хрущёвском «докладе» 61 несостоятельное обвинение. «Никакие созидательные, демократические принципы не могут зиждиться на лжи… Принимая во внимание убийство Берии и его “банды” в 1953 году, Хрущёв предстал в ещё более неприглядном свете, а именно – как политический головорез. В действительности он сам был виновен в преступлениях, в которых облыжно обвинил Сталина в речи на ХХ съезде»[52]. (Жирный шрифт Г. Ферра.)

Этот «доклад Хрущёва» является самой настоящей филькиной грамотой. Даже если оставить в стороне лживое и провокационное содержание «доклада», то он изначально не был ни легитимным, ни правомочным как с точки зрения партийной дисциплины, так и с точки зрения формальной логики.

За него не голосовали делегаты съезда!

Дело в том, что доклад Хрущёв зачитал 25 февраля 1956 года, на следующий день после того, когда съезд был закрыт, партийный гимн «Интернационал» исполнен, а часть делегатов и представители братских партий уже уехали из Москвы.

Пустые места убывших делегатов в зале заполнили штатными работниками аппарата ЦК и его учебных заведений, поскольку съезд завершил свою работу накануне. Закрытым заседанием руководил Президиум ЦК КПСС, а не президиум ХХ съезда. Хрущёв перестраховался: президиум съезда, как надпартийный институт, мог потребовать или решить принять другой порядок работы после зачтения «доклада». Мимо внимания делегатов не проходили другие, несравнимые по значению с «докладом» вопросы. Без обсуждения делегаты съезда такой документ вряд ли бы оставили, как и Хрущёва на посту первого секретаря. Поэтому и потребовался такой подлог. К тому времени принципиальный бывший председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС М.Ф. Шкирятов скончался. При нём такое беззаконие наверняка бы не состоялось. На его место исполняющим обязанности главы КПК был назначен бесцветный, никому не известный Комаров, который не посмел вмешаться в творящийся хрущёвский произвол.

Делегаты уже ехали в поездах и летели в самолётах в свои республики и области, чтобы там быть поставленными перед фактом необходимости выполнять нелегитимные решения. «Закрытое заседание ХХ съезда» было закрыто только от них, от его делегатов.

Доклад Хрущёва на ХХ съезде был продуманной акцией Запада. Эта грандиозная афёра, в конечном итоге убившая СССР, была виртуозно осуществлена кукловодами Хрущёва.

Это подтверждает весьма примечательное «предвидение» американской газеты «Нью-Йорк таймс» от 15 февраля 1956 года, в день открытия съезда: «Несмотря на официальную риторику, ХХ съезд советской партии подведёт недвусмысленную черту под сталинским периодом и, скорее всего, обозначит официальный отказ от идеологии и практики сталинизма…»

В США уже знали, что хрущёвский «доклад» готов и о чём он! Члены ЦК и делегаты съезда ещё представить себе такого не могли, а американцы знали, что будет сказано Хрущёвым через 10 дней, и не утерпели об этом написать. Факт публикации этого весьма серьёзного заявления перед началом ХХ съезда в «Нью-Йорк таймс» подтверждает, что доклад Хрущёва – не его «смелая импровизация», а продуманная акция Запада, положившая начало крушению идеалов советского народа, дискредитации Сталина и в итоге убийству СССР.

Уничижительная характеристика отца, прозвучавшая на съезде, сетью мерзкой лжи опутала Василия и Светлану, которые из детей человека планетарной величины в одно мгновение вдруг превратились в потомков кровавого диктатора и тирана. Каково им было, не говоря о переживаниях, это просто услышать?

После убийства И.В. Сталина Хрущёв по выдуманному обвинению на восемь лет отправил в тюрьму его сына Василия, который от звонка до звонка отбыл этот срок в одиночной камере Владимирского централа. Сын в глазах народа выглядел не мужественным лётчиком, участником Великой Отечественной войны, а растратчиком государственных денег и беспробудным пьяницей. Через год после выхода на свободу В. Сталин был сослан в Казань и умер при весьма загадочных обстоятельствах.

Как позже говорила Светлана, «Хрущев и компания, я думаю, боялись его. Слишком много знал и в пьяном угаре мог наболтать что угодно». Кстати сказать, в трагические дни болезни и смерти отца и на похоронах Василий был абсолютно трезв.

Конечно, Василий и Светлана знали о том, что произошло на Ближней даче 28 февраля 1953 года. Преданные Сталину порядочные люди из обслуживающего персонала и охраны не могли не сообщить им, как всё было на самом деле. Светлана в интервью рассказала о сестре-хозяйке дачи Истоминой:

«Вспоминаю сейчас Валечку Истомину – экономку отца. Она с рыданиями бросилась мне на шею, едва я переступила порог дома. Она первая и сказала мне, что у отца удар и сейчас он лежит без сознания, но ещё жив. Валечка проработала на Кунцевской даче не один десяток лет. Да и куда бы отец ни выезжал, она всегда была с ним. Я думаю, что она была для него всем. 17-летней девушкой она приехала из глухой деревни в Москву к брату, который служил в кремлевской охране. Он и сумел как-то пристроить её на Кунцевскую дачу подавальщицей. Я всегда поражалась её поразительному умению вести себя, её врожденному такту, выдержанности, женскому уму и чутью. Весёлая, со звенящим голоском, румянощёкая, голубоглазая блондинка с хорошей фигурой – она не могла не нравиться. Но она всегда держала себя строго. Никто из отцовского окружения не смел к ней приблизиться. Она и жила на даче, чтобы всегда быть под рукой. У неё была своя комната. Её настоящее имя Варвара, но брат решил, что лучше быть Валечкой. В отделе кадров переписали документы. Был у неё муж, который тоже служил в охране. Родила сына. Злые языки шептали по углам, что он “от Хозяина”. После смерти отца я встречалась с ней несколько раз. Она много знала и немало рассказывала мне. Однако умела держать язык за зубами. Никто так и не сумел её “расколоть”. Унесла всё в могилу».

Из рассказа бывшего надзирателя Владимирской тюрьмы, куда был заключён Василий, Степана С.:

«Как-то осенью я возвращал его в камеру с прогулки. Он замешкался и сказал комплимент: “Ты не похож на вертухая”. А вскоре во время ночного дежурства я заглянул к нему в камеру через глазок и увидел, что сын Сталина стоит у самой двери.

– Если твои мозги на месте, парень, запомни, что скажу, – прошептал он громко.

Я слушал. Любопытство победило страх.

– Отца они угробили, – говорил Василий. – Мне обслуга кунцевской дачи рассказывала и ребята из охраны. Со дня убийства я был под “колпаком”. Через одного летуна в Московском округе пытался добраться до иностранцев, но тот меня заложил. Я точно знаю: новые вожди, эта титулованная шушера, меня ненавидят. Не простят, что знаю их подноготную…»

Если бы Василию при помощи своих «летунов» удалось бы добраться до Пекина к Мао Цзэдуну и оттуда рассказать об убийстве Сталина, то расстрелян был бы не Берия, а Хрущёв и никакого ХХ съезда в помине бы не было. Но судьба распорядилась по-иному: после убийства И.В. Сталина в марте 1953 года в июне был убит Л.П. Берия, который вплотную приблизился к причине смерти вождя. На этой трагедии, ставшей началом конца Советского Союза, остановимся подробно.

За время нахождения Сталина у власти было около десятка попыток покушений на его жизнь. К марту 1953 года очередь из жаждущих покончить со Сталиным была небольшая, но плотная и состояла из сильных врагов его и Советского Союза.

Берии в этой очереди не было, потому что мотив для убийства Сталина у него отсутствовал, хотя некоторые исследователи обвиняют в этом деянии именно его. Власти и дел Берии, практически второму лицу государства, хватало с избытком: руководство Специальным комитетом по созданию ядерного оружия, работа по совершенствованию атомной бомбы и подготовка испытания водородной, строительство ракет для защиты страны и масса других вопросов, связанных с руководством промышленными отраслями народного хозяйства.

По устным и письменным воспоминаниям Хрущёва, 28 февраля вечером Сталин пригласил его, Берию, Булганина и Маленкова на кинопросмотр в Кремль. Но это – ложь. Если бы в этот день что-нибудь подобное там происходило, то все участники киносеанса были бы зафиксированы в Журнале регистрации лиц, принятых Сталиным в Кремле, потому что в небольшой овальный кинозал можно было попасть, только пройдя через его рабочий кабинет. Но в Журнале 28 февраля никакие посетители не зафиксированы. Невероятно, чтобы дежурные секретари, круглосуточно дежурившие в приёмной, не заметили и не записали хорошо известных им людей.

Чтобы понять, как всё было на самом деле, надо обязательно учитывать один существенный факт – из-за любви Сталина к кино все дачи, на которых он жил, были оборудованы кинозалами. На Ближней даче по указанию Сталина специально для офицеров охраны и обслуживающего персонала был сооружён кинозал. Иногда Сталин приходил посмотреть фильм вместе со своими гостями. В кинозал можно было попасть по коридору, соединяющему главный и служебный дома, не выходя во двор.

Историк А.Н. Шефов, работавший на Ближней даче в 1955 году, написал, что среди сохранившихся к тому времени документов он обнаружил меню на вечер 28 февраля 1953 года. В этом меню было указано, что Сталин заказал себе «паровые картофельные котлетки, фрукты, сок и простоквашу».

28 февраля у дочери Сталина Светланы день рождения, и она отмечала его в семье Н.М. Шверника. Судя по весьма индивидуальному выбору блюд, указанных в меню, в этот день отец ни её, ни кого-либо другого в гости не ждал и сам никуда выезжать не собирался.

Меню на 28 февраля 1953 года – весьма значимый документ, свидетельствующий о желании Сталина в этот вечер побыть дома одному. Конечно, в связи с какими-то экстраординарными обстоятельствами он мог покинуть дачу. Мог вдруг резко изменить своё решение и по другим причинам. Но явный повод для того, чтобы он покинул дом, не просматривается.

Было только два человека, которым 28 февраля Сталина нужно было увидеть обязательно. Это Хрущёв и Игнатьев. И не просто обязательно, а позарез. Они приехали, скорее всего, после работы, ближе к ужину. Повод был весьма основательный – в понедельник должна была быть решена судьба министра госбезопасности Игнатьева, и в конечном счёте Хрущёва, который от Политбюро курировал силовые ведомства. Для наведения в них порядка Сталин решил МГБ и МВД объединить и назначить главой единого Министерства Л.П. Берию. Одной из причин такой реорганизации было инспирированное Хрущёвым и Игнатьевым «дело врачей», которое зашло в тупик и ставило Сталина в неловкое положение. Решение об объединении МГБ и МВД должно было быть оформлено в понедельник, 2 марта 1953 года, на заседании Политбюро ЦК ВКП(б). Вероятно, во время приезда Хрущёва и Игнатьева на Ближнюю дачу 28 февраля вечером изменить решение Сталина о реорганизации силовых министерств не удалось, и «гостям» пришлось идти на крайнюю меру.

Кстати сказать, что журнал, в котором фиксировались все лица, посетившие в тот день Ближнюю дачу, до сих пор «не найден», хотя, по свидетельству историка А.Н. Колесника, такой документ существует.

Могла ли замена руководства Министерства госбезопасности так беспокоить Хрущёва и Игнатьева? Да. Все спецслужбы были буквально нашпигованы бывшими подчинёнными Хрущёва – одних заместителей министра госбезопасности Игнатьева, не считая начальников меньших рангов, было десять человек. Очень важную должность занимал подчинённый Хрущёва на Украине И.Т. Савченко, который из замминистра госбезопасности стал начальником Главного управления специальной службы при ЦК ВКП(б) – КПСС. Это управление, созданное по личному указанию Сталина, помимо выполнения специальных заданий, имеющих государственную важность, занималось всей шифрованной перепиской, телефонной (включая высокочастотную – «ВЧ»), фельдъегерской и специальной связью ЦК и лично Сталина. Хрущёв при своём начальнике этого управления контролировал не только закрытую переписку, но и все разговоры Сталина.

Обязанности начальника охраны Сталина вместо арестованного в декабре 1952 года Н.С. Власика исполнял подчинённый Хрущёва по Украине (в 1943–1946 годах он был наркомом внутренних дел республики), замминистра МГБ СССР Рясной. При таком начальнике охраны трагический конец вождя был гарантирован.

После организации убийства Сталина Хрущёвым и назначения руководителем объединённых МГБ и МВД Берии с 11 по 17 марта 1953 года были уволены все ставленники Хрущёва – заместители министра госбезопасности. Это не могло не насторожить Хрущёва, который понял, что ему грозит смертельная опасность.

Что касается медицинских документов, о которых было столько споров об их уничтожении (как и об архиве Сталина), то в 2016 году с помощью его внука – Е.Я. Джугашвили мне удалось впервые опубликовать истории болезней вождя полностью[53]. Даже их поверхностное изучение приводит к выводу об отравлениях Сталина, которых было не менее четырёх. В 1946, 1947 и 1950 годах с ними удалось справиться, а в 1953 году – нет.

Последнее отравление было осуществлено при посещении Хрущёвым и Игнатьевым Ближней дачи 28 февраля 1953 года.

Яд был подсыпан в бутылку с минеральной водой, которая при передаче медикаментов для музея Сталина исчезла. Об этом свидетельствуют доверенность от 8 ноября 1953 года на получение от САНУПРА Кремля медикаментов и трёх бутылок из-под минеральной воды и акт на передачу медицинских предметов от 9 ноября 1953 года, в котором указано, что передали лишь две бутылки (из-под нарзана и боржоми)[54].

Доверили получить три бутылки, а получили только две. Одну, которая при анализе могла показать остатки яда, изъяли. Если бы её случайно разбили, то обязательно составили бы отдельный акт. Пособники отравления эту важнейшую улику уничтожили. Сам факт этого события безвестные, но честные люди для истории сохранили, поставили «маячок», оставив доверенность и акт в истории болезни для того, чтобы мы узнали, как произошло отравление.

Большое количество документов фальсифицировано или изъято. Например, в историях болезней есть только четыре электрокардиограммы, причём три из них чужие и сделаны уже на смертном одре. А про несколько инсультов, которые якобы перенёс Сталин, не сказано ни разу. Потому что их не было.

Чтобы понять, почему был убит Сталин, достаточно вспомнить основные достижения СССР при его правлении. Очевидно, что все внешние враги СССР были заинтересованы в его преждевременной смерти. Россия была близка к тому, чтобы стать абсолютным лидером человечества. Это вело западную цивилизацию к катастрофе и гибели. Смысл убийства И.В. Сталина в том, что внезапная смерть руководителя такого уровня исключает возможность легитимной передачи высшей административной власти. Другими словами, этот «управленческий маневр» – эффективное средство передачи власти противникам прежнего курса.

Причины для убийства Сталина, которое организовал Хрущёв, вкратце можно сформулировать так:

1. Потеря власти партийной номенклатурой с уходом Сталина с должности секретаря ЦК, о чём он попросил пленум после XIX съезда партии. Этим замыслом Сталина участь партийной бюрократии была предрешена.

2. Назначение Берии министром объединяемых МВД и МГБ. Такое решение не могло быть спонтанным, а было согласовано со Сталиным при его жизни. После реорганизации этих ведомств пострадали бы не только люди Хрущёва, но и он сам. Кстати, в течение недели после смерти Сталина всех хрущёвских заместителей министров этих ведомств Берия вымел начисто.

3. Снижение зарплаты партийной и советской номенклатуре. Об этом свидетельствует протокол заседания Политбюро от 5 июля 1952 года: «О временном денежном довольствии».

«В связи с тем, что за последние годы произошло серьёзное снижение цен на товары массового потребления, ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Принять предложение членов Политбюро о сокращении с 1 августа 1952 года денежного довольствия членам Политбюро, секретарям ЦК ВКП(б), заместителям Председателя Совета Министров СССР и установить вместо ныне получаемого денежного довольствия в сумме 20.000 рублей (автомобиль “Победа” тогда стоил 16 тысяч рублей. – Автор) ежемесячное денежное довольствие в размере 8—12 тысяч рублей, в зависимости от количества членов семьи.

2. Сократить денежное довольствие членам ЦК ВКП(б), министрам союзных министерств и другим работникам центрального аппарата, получающим денежное довольствие в сумме 15.000 рублей ежемесячно, и установить им денежное довольствие в размере от 6 до 9 тысяч рублей, в зависимости от количества членов семьи.

3. Сократить денежное довольствие кандидатам в члены ЦК ВКП(б), первым заместителям министров союзных министерств и другим работникам центрального аппарата, получающим довольствие в сумме 10.000 рублей и установить им ежемесячное денежное довольствие в размере от 5 до 7 тысяч рублей, в зависимости от количества членов семьи.

4. Сократить руководящим работникам центрального аппарата, республиканских и местных партийных и советских органов размер денежного довольствия по сравнению с ныне получаемым по следующей шкале:

– получающим от 6.000 до 4.000 рублей – на 33 %

– получающим от 4.000 до 3.000 рублей – на 25 %

– получающим от 3.000 до 2.000 рублей – на 20 %

– получающим от 2.000 до 1.000 рублей – на 15 %.

5. Работникам, получающим денежное довольствие в размере от 1.000 рублей и ниже – выплату денежного довольствия сохранить на прежнем уровне.

6. Установить с 1 августа 1952 года министрам Военному, Военно-Морскому, Госбезопасности, Внутренних дел и Госконтроля СССР, их заместителям должностные оклады независимо от звания на уровне, установленном для министерств и заместителей министров других министерств»[55].

Ещё раньше, в ноябре 1947 года, перед денежной реформой, по поручению Сталина была создана комиссия по упорядочению и ограничению выдачи бесплатных пайков по продовольствию и промышленным товарам руководящим работникам.

Был также ликвидирован так называемый «конверт». Конвертом называлась необлагаемая налогом и партийными взносами денежная доплата ответственным работникам партийного аппарата. После таких постановлений количество врагов, или во всяком случае недоброжелателей, у Сталина увеличилось кратно количеству руководящих работников, членов семей и их родственников, которых оторвали от «кормушки».

В 1953 году, перед сентябрьским пленумом ЦК, Хрущёв срочно восстановил упразднённые Сталиным привилегии, чем обеспечил безусловное избрание себя первым секретарём ЦК КПСС.

4. Провал инспирированного Игнатьевым и Хрущёвым «дела врачей» и «сионистского заговора», операций прикрытия, предварявших план убийства Сталина, который готовили Англия и США.

К врачам, которые оказывали медицинскую помощь Жданову, Щербакову и другим руководителям государства, имелись вопросы, касающиеся правильности лечения. Случилось так, что после непринятых врачами мер или мер, принятых неправильно по злому умыслу либо ошибочно, Жданов и Щербаков скончались. Кстати отметить, что 27 марта 1953 года, в записке на имя Л.П. Берии, проф. Виноградов писал: «Всё же необходимо признать, что у А.А. Жданова имелся инфаркт, и отрицание его мною, профессорами Василенко, Егоровым, докторами Майоровым и Карпай было с нашей стороны ошибкой. При этом злого умысла в постановке диагноза и метода лечения у нас не было». Точно не было?

Позже заместителем министра госбезопасности Рюминым был сооружён «сионистский заговор» с участием врачей-евреев, который повлёк за собой их аресты, несмотря на то, что врачи, лечившие Жданова и Щербакова, по национальности были русские – Виноградов, Егоров и Майоров.

Для того чтобы «сионистский заговор» выглядел правдоподобно, были арестованы Вовси, отец и сын Коганы, Фельдман, Гринштейн и Этингер. После включения этих врачей в «дело» мир расценивал этот факт как «притеснение евреев в СССР» и как советский антисемитизм.

Дело принимало серьёзный оборот, и Сталин без внимания оставить его не мог. Введённый в заблуждение Хрущёвым, Игнатьевым и Рюминым, он отредактировал гневную статью «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей», опубликованную в «Правде» 13 января 1953 года. Распространялись слухи один страшнее другого: о предстоящих казнях на Лобном месте на Красной площади, о выселении тысяч евреев в восточные районы страны и о том, что для них якобы уже приготовлены концлагеря…

Американцы только этого и ждали. Провокация удалась на славу. В мировой печати поднялся страшный гвалт. В США и в других странах усиливались протесты против «советского антисемитизма».

По заявлению от 13 января (!) 1953 года посла США в Москве Дж. Кеннона (позже он примет весьма активное участие в организации «побега» Светланы из СССР), сообщение ТАСС, переданное 13 января 1953 года по радио из Москвы, было воспринято в Вашингтоне как чрезвычайное событие: «Сегодня в обзоре международных новостей Си-би-эс содержалось изложение передачи московского радио о том, что 9 советских врачей арестованы за участие в медицинском заговоре, созданном для ликвидации ключевого аппарата в советской иерархии. Ещё неясно, все ли врачи евреи, но их достаточно, чтобы заговор был объявлен антикоммунистическим, буржуазным, сионистским, националистическим. Ясно, что в обвинении проступают сильные антисемитские ноты. На следующий день, 14 января, в Вашингтоне было созвано авторитетное секретное совещание для обсуждения «дела девяти московских докторов и других аспектов советского антисемитизма».

В американских верхах складывалось мнение, что сообщение о заговоре в Москве сделано для русских, но с расчётом на реакцию во всем мире. Это может быть началом радикальной чистки, наподобие чисток в СССР 1930-х годов, с использованием антисемитских приёмов гитлеровского режима. Налицо самый глубокий прорыв в политическом противостоянии США и нынешнего советского режима».

(Интересный факт об участии американцев и англичан в отравлении Сталина. Они настолько были уверены в успехе его убийства 28 февраля, что на следующий день, в воскресенье 1 марта 1953 года, радиостанция «Свобода», вещавшая на Советский Союз, ликующим голосом диктора сообщила о смерти Иосифа Сталина. Одновременно эту новость разносили по свету «Голос Америки», «Голос Израиля» и Би-би-си.

Как уже говорилось, в день начала ХХ съезда КПСС, 14 февраля 1956 года, они тоже не утерпят и поведают миру о «культе личности» Сталина, о чём скажет Хрущёв только через 10 дней. Отовсюду торчат уши Запада!)

5. Месть Хрущёва Сталину за убийство своего духовного отца Троцкого.

Сионистов обнаружили не только в медицинских учреждениях, но и в системе МГБ. Были арестованы многие чекисты-евреи, в их числе блестящий организатор убийства Троцкого Н.И. Эйтингон, которому Сталин пообещал, что ни один волос не упадёт с его головы, пока он, Сталин, жив. После убийства Сталина упал не волос, а пришлось распрощаться со свободой. Месть троцкиста Хрущёва обошлась Эйтингону двенадцатью годами во Владимирской тюрьме.

6. Имелась и ещё одна важная причина для ликвидации Сталина и его наследия. О ней обычно не вспоминают, хотя она имеет большое значение, так как для определённой категории людей свой карман важнее интересов государства и народа. На октябрьском пленуме 1952 года Сталин высказал мнение, что примерно в 1962–1965 годах, при сохранении нынешних темпов развития народного хозяйства, станет возможным переход СССР от социализма к коммунизму. И начнётся этот переход с ликвидацией в Союзе денег. Они останутся только для внешней торговли. Понятно, что для значительной части номенклатуры это был сильный удар. К этому времени уже фактически сформировался особый чиновничий класс, который имел круглые суммы. Если через 10–15 лет в СССР наступит коммунизм, то, что будет с этими деньгами? Бежать за границу? Значит, потерять свой высокий статус, все награды, титулы будут аннулированы. Единственный выход – как можно скорее избавиться от Сталина и его последователей.

7. Избавиться от Сталина «врагам народа» надо было и ещё по одной важной причине – Иосиф Виссарионович выдвинул идею постепенного преобразования компартии: она должна была потерять роль «управленца» государством, став кузницей управленческих кадров, воспитательная функция партии должна была выйти на первый план. Естественно, что многие партийные функционеры не хотели терять рычаги управления государством, отдать реальную власть выборным советским органам (СССР шёл по пути установления настоящей народной власти).

8. Причина, которую надо считать главной – опасность для коллективного Запада экономического переустройства мира в связи с бурными темпами роста до– и послевоенной экономики СССР.

Теперь мало кто помнит, что в апреле 1952 года в Москве состоялось международное экономическое совещание, на котором Советский Союз, страны Восточной Европы и Китай предложили создать зону торговли, альтернативную долларовой. В совещании участвовали представители Ирана, Эфиопии, Аргентины, Мексики, Уругвая, Австрии, Швеции, Финляндии, Ирландии и Исландии. Забрезжило реальное содружество стран, не входящих в зону хождения доллара, бумажки ничем не обеспеченной: как известно, печатающая эти фантики Федеральная резервная система США – частная лавочка.

Сталин предложил создать свой «общий рынок» с введением новой межгосударственной расчётной валюты. Учитывая, что инициатором этого замысла был СССР, валютой на таком рынке должен был стать советский рубль, курс которого уже был переведен на золотую основу.

При определённых условиях и дальнейших действиях Сталина по укреплению рубля это могло не только ослабить, но в дальнейшем и дестабилизировать позиции американского доллара, который западные банки использовали в качестве основного расчётного средства. Рубль мог стать главной валютой мира. По своим последствиям этот удар по Фининтерну мог оказаться смертельным и окончательным. Перспектива создания «общего рынка», предложенного Сталиным, вызвала панику на Уолл-стрит.

Такого покушения на власть доллара Запад допустить, конечно, не мог. Это был мощный мотив для убийства Сталина.

После Сталина «его дело» продолжил президент Франции Шарль де Голль. Отношение к доллару как к «зелёному фантику» у де Голля сформировалось под впечатлением анекдота, рассказанного ему министром финансов. Смысл анекдота таков. На аукционе продаётся картина кисти Рафаэля. Араб предлагает нефть, русский – золото, американец выкладывает пачку банкнот и покупает Рафаэля за десять тысяч долларов. В итоге он получает полотно за три доллара, потому что стоимость бумаги за стодолларовую банкноту – три цента.

Поняв, в чём дело, де Голль стал готовить дедолларизацию Франции. В 1965 году, на встрече с президентом США Джонсоном, он сообщил, что намерен обменять 1,5 миллиарда бумажных долларов на золото по официальному курсу: 35 долларов за унцию. И обменял, но уменьшил золотой запас США на 3 тысячи тонн. Джонсон пообещал президенту Франции серьезные проблемы. И они возникли. Де Голль долго у власти не продержался. В 1968-м массовые студенческие волнения захлестнули Францию.

Современники не могут не помнить бомбёжки и уничтожение вполне благополучной Ливии и зверское убийство Каддафи. Он объявил, что собирается перейти на золотой динар и им, а не в долларах, осуществлять расчёты с торговыми партнёрами и внутри страны. Каддафи такого американцы не простили: его постигла участь Сталина. Потому что очень это выгодно – весь мир держать на ничем не обеспеченных фантиках.

Удалось найти материалы о том, что президентом США Гарри Трумэном в июне 1951 года в Вашингтоне был образован Совет по психологической стратегии (Psychological Strategy Board, PSB) и создана рабочая группа «Сталин» (кодовое обозначение PSB D-40), которая ставила своей целью изучение возможности отхода (или отстранения) Сталина от власти. Эта инициатива называлась «Планом устранения Сталина» («Plan for Stalin’s passing from power»). План готовился под руководством Аллена Даллеса «Советом по международным отношениям» с использованием оперативных возможностей ЦРУ и английской МИ-6. Главную роль в «Плане устранения Сталина» сыграл Хрущёв, направляемый давним ставленником Фининсового интернационала (Фининтерна) в СССР, к тому времени членом Президиума ЦК КПСС Отто Куусиненом.

Здесь пришло время рассказать о Фининтерне и о человеке, сыгравшем значительную роль в разрушении не только Советского Союза, но и всей социалистической системы.

Если обратиться к истокам сегодняшних бед, то они даже не в упомянутом докладе Хрущёва на ХХ съезде, несмотря на то, что он стал отправной точкой крушения СССР. Строго говоря, этой точкой стало даже не убийство Сталина. Операция по уничтожению и расчленению России начала осуществляться Финансовым интернационалом в далёкие двадцатые годы прошлого века. Не следует также забывать, что борьба с Русью, Российской империей, Советским Союзом, а теперь с Российской Федерацией всегда была, есть и будет стержнем и смыслом существования корыстного агрессивного мира.

Существует сила, главной целью которой является порабощение человечества с помощью системы глобального управления и контроля над ним. Постепенно, почти незаметно, но неизменно и методично эта сила реализует свой давний замысел. Это уже происходит практически. Представитель одной из богатейших в мире семей, Рокфеллер, кратко, но чётко сформулировал конечную цель «элиты» – поголовный контроль, «чипизация» и, как следствие, модернизированная эксплуатация всего населения планеты. Сейчас контроль над большинством населения почти достигнут – многие пользуются интернетом, банковскими картами, внедряются паспорта с биологическими данными на каждого человека…

Финансовый интернационал – это клуб, создавший мировую финансовую систему. Центром этого клуба всегда была Великобритания, а штабом – лондонский Сити. Англия – одна из главных резиденций банкиров мира, ведущих войну за Новый Мировой Порядок.

Основой существования «цивилизованной» Англии и принципом всей её политики во все века была агрессия против окружающего мира. Пиратство, завоевание и грабёж колоний, убийства аборигенов были и являются главным промыслом страны, старой разбойницы, которая из-за малого размера, но великой спеси называет себя Великобританией.

«Сорви-головы», бандиты, грабители, воры и убийцы, которые отравляли жизнь коренным жителям «старой доброй Англии», направлялись в Новый Свет – в Америку. Там они истребляли миллионы индейцев и руками рабов из Африки строили новое государство, устанавливая свою бандитскую мораль и порядки, сегодня называемые демократией США, которые до сих пор живут разбоем и войнами. Теперь не с индейцами, а со всем миром. Остановиться не могут – таковы гены.

На грабеже, называемом безвозмездным присвоением результатов чужого труда, исстари держится весь капиталистический мир. Так было во все времена. Так это продолжается и поныне. Эксплуатация человека человеком принимала различные формы: рабовладелец эксплуатировал раба, помещик – крепостного крестьянина, капиталист – наёмного рабочего. Такие отношения всегда были и есть основа для возникновения конфликтов между работником и работодателем – собственник всегда хочет получить бóльшую прибыль за счёт беспощадной утилизации рабочей силы.

В начале ХХ века угроза мирового социального взрыва сильно беспокоила Фининтерн.

До и после октября 1917 года мысль о мировой революции, которая объединит всех трудящихся, будоражила многие умы. Страстным движителем и проповедником этой идеи в России выступал негласный ставленник Фининтерна, его рука – Троцкий.

Перспектива планетарного распространения и развития идей социализма захватила и Ленина. Для этой цели был создан Коминтерн.

В марте 1919 года в Москве состоялся его Первый конгресс. На нём присутствовало 52 делегата от 35 партий и групп из 21 страны.

Началось образование мировой сети, которая, по мысли наивных революционеров-романтиков, должна была уничтожить паразитический класс буржуазии на Земле. Коминтерн стал мощной разветвлённой организацией «красного глобализма», который имел свои представительства и устойчивые контакты на всех континентах и почти во всех странах.

В свою очередь Фининтерн предпринял гениальный ход. Он использовал свои огромные всепроникающие связи и коммерческие ресурсы для того, чтобы «навесить» на структуры Коминтерна свой тайный дубликат, который должен был не организовывать мировую революцию, а саботировать её и быть новой формой глобального контроля над трудящимися.

Для того чтобы огромный механизм Коминтерна и его Исполнительного комитета (ИККИ) работал чётко и без сбоев, было необходимо, чтобы в его руководстве находился проверенный и преданный Фининтерну человек. Через него нужно было не только командовать этой всемирной организацией, но, главное, для наименьшего ущерба мировому капиталу влиять на революционные процессы, происходящие в мире, предотвращать критические ситуации и, в случае их возникновения, громить зачинщиков.

Такой человек – финн Отто Куусинен был на примете. В гимназии он вошёл в финно-шведский кружок националистов. Члены кружка, повзрослев, заняли видные посты руководителей департаментов, юристов… Его связи – вся будущая элита Финляндии, узкий круг масонов. Тема масонства необъятна. Заметим лишь, что это тайное общество является средством, инструментом Финансового интернационала для контроля власти, собственности и информации, что позволяет манипулировать огромными массами людей.

Став по поручению Фининтерна одним из идеологов Коммунистического интернационала, призывавшего к всемирной диктатуре пролетариата, Куусинен был избран в международный секретариат Коминтерна. И хотя он не занимал лидерских, «вождевых» позиций в руководстве, его скромное положение позволяло ему весьма эффективно подруливать организацией как бы из-за кулис. Фактически Куусинен надзирал Коминтерн с момента рождения организации до её роспуска Сталиным и Димитровым в 1943 году.

Фининтерн придумал очень ловко: руководство Коминтерна и его аппарат, а также значительные по своему размеру диаспоры, кишащие шпионами и авантюристами, – немецкие, польские, венгерские и множество других, со всех концов земного шара, проживали в Москве и содержались за счёт бюджета Советского Союза. ВКП(б) являлась одной из секций Коминтерна. Это позволяло его руководству быть бесконтрольным и неподотчётным ни ВКП(б), ни Советскому правительству. Кстати, финансовые документы Коминтерна до сих пор засекречены, как и описи Отдела международных связей (ОМС), выполнявшего особую роль в осуществлении конспиративных контактов между ИККИ и компартиями.

В распоряжении ОМС находилась мощная агентурная сеть, солидный бюджет, фальшивые документы, огромные арсеналы по всей Европе…

Коминтерн тяжёлой гирей висел на шее Советского Союза. И не только финансовой, но и политической. Представители Коминтерна на всех континентах раздували местные революционные пожары. Этим они активно мешали установлению СССР дипломатических отношений и развитию экономических связей со многими странами. Нарком иностранных дел Г.В. Чичерин знал это не понаслышке: «Из наших… внутренних врагов первый – Коминтерн». Он писал В.М. Молотову: «Все повсеместно смешивают РСФСР и Коминтерн, и несвоевременный шаг его может создать нам катастрофу… Необходимо неофициально устраивать совещания членов коллегии НКИД с руководящими членами ИККИ… чтобы международная политика РСФСР и Коминтерна не были в состоянии антагонизма между собой»[56].

За всё время существования Коминтерна (1919–1943), призванного (для непосвящённых) вершить мировую революцию, несмотря на обеспечение протестных движений деньгами, обученными бойцами и оружием во всех точках планеты, революции не состоялись нигде. Главная задача, поставленная Фининтерном, была выполнена Куусиненом с блеском.

Имея прочную связь со всеми легальными и нелегальными революционными организациями планеты, Куусинен через английские спецслужбы заранее предупреждал о странах, в которых назревала опасность свержения правящей власти. С революционерами, информацию о которых передавал шпион (их личные дела находились в Москве), безжалостно расправлялись – их бросали в тюрьмы и казнили. Революции душили в самом зародыше, выбивая боевые звенья. Всё гениальное просто – всего лишь один человек сводил на нет борьбу за достойную жизнь трудящихся во всех странах мира. «Чтобы выиграть сражение во время войны, может понадобиться несколько корпусов красноармейцев. А для того, чтобы провалить этот выигрыш на фронте, для этого достаточно несколько человек шпионов где-нибудь в штабе армии или даже в штабе дивизии…» – говорил Сталин[57].

Именно из-за эффективной работы Куусинена и его коллег из внешней разведки Великобритании МИ-6 даже мало-мальски успешной попытки утвердить где-либо власть трудящегося народа не наблюдалось вообще. Куусинен развил, приумножил и перевыполнил планы Финансового интернационала. Было подорвано мировое революционное движение в ХХ веке. Народный гнев ушёл в свисток забастовок и демонстраций.

Серый кардинал Коминтерна, позже заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР, член Президиума и секретарь ЦК КПСС, академик АН СССР, автор учебника «Основы марксизма-ленинизма» масон Куусинен с нордическим упорством почти полвека трудился на опасной антисоветской ниве. Несвершившиеся революции, «зимняя война» с Финляндией в 1939–1940 гг., «доклад» Хрущёва на ХХ съезде КПСС, Венгрия 1956 года, расправа над ближайшими соратниками Сталина в 1957-м, Карибский кризис в 1962-м – лишь некоторые вехи его яркой, но малоприметной жизни.

Главное в ней, однако, и поныне остаётся едва заметным и грубо недооцененным. Куусинен – погубитель идеи диктатуры пролетариата применительно к практике переходного периода от капитализма к социализму в Советском Союзе, что сыграло в истории страны роковую роль. Нашёптанное Хрущёву и им громогласно озвученное утверждение, что «диктатура пролетариата перестала быть необходимой», сломало вектор движения советского строя к бесклассовому обществу и в конечном итоге привело к реставрации капитализма.

Национальный архив Великобритании по тамошним законам рассекречивает сведения через тридцать лет после события. В середине 80-х годов прошлого века был рассекречен факт: в 1951–1953 годах в высшем руководстве СССР несколько человек работало на американскую и английскую разведки. Материалы и через много лет настолько взрывоопасны, что англичане не нарушили, а плавно обошли свой закон, назвав их псевдонимы, а не фамилии. Не псевдоним, а фамилия одного известна точно – Куусинен. Зря, что ли, королева Елизавета II своим тайным указом посмертно наградила его высшим английским орденом и присвоила звание рыцаря?[58]

Ликвидация Троцкого в 1940-м и роспуск Коминтерна в 1943-м сделали Сталина смертельным врагом Фининтерна. Немногочисленные, но весьма опасные агенты в руководстве СССР продолжали действовать и влияли на ход событий не только во внешних, но и во внутренних делах страны. Самых лютых врагов, Куусинена и Хрущёва, Сталин не распознал. Партийные чистки и репрессии этих людей не коснулись. Они остались целыми и невредимыми. Эта колоссальная ошибка Сталина в конечном итоге будет стоить жизни ему лично и Советскому Союзу.

Для того чтобы уничтожить «коммунизм Сталина», который не вписывался в план Финансового интернационала, для выхода из мирового экономического кризиса не без участия президента США Рузвельта был придуман сценарий Второй мировой войны. Для его реализации в 1933 году к власти был приведён Гитлер. Но тогда уничтожить сталинский СССР не удалось, германский фашизм был побеждён советским народом.

После убийства Сталина в 1953 году, несмотря на колоссальную созидательную мощь маховика, раскрученного трудом советского народа после войны, СССР покатился к своему развалу. Благодаря только той, уже иссякающей мощи, страна жива до сих пор.

В сентябре 1953 года во главе страны был поставлен Хрущёв. Советы, как народная власть, фактически (а не на словах) перестали существовать. Без партийного руководства всех уровней стало невозможным решение любого, даже самого незначительного вопроса.

Доклад «О культе личности и его последствиях» обвинил Сталина в массовых политических репрессиях, в уничтожении «элиты партии» – старых большевиков, в ошибках и просчётах во время Великой Отечественной войны и во многих других грехах. На этом съезде троцкистами, к которым относился Хрущёв и его сторонники, большевизм, как политическое течение, был подавлен и осуществлён реванш за убийство Троцкого и репрессии против его последователей. Был нанесён мощнейший удар по странам, которые начинали строить социализм по примеру Советского Союза. Доклад посеял семена будущего развала социалистического лагеря и страны.

Перед ХХ съездом основная часть руководства партии не была склонна ставить вопрос о культе личности Сталина перед делегатами и считала, что если говорить об этом, то надо это делать крайне осторожно.

Считается, что авторами проекта постановления по этому вопросу были П.Н. Поспелов, секретарь ЦК, бывший главный редактор газеты «Правда», и занимавший в то время такую же должность Д.Т. Шепилов, которые сознавали, к чему может привести осуждение Сталина. Как рассказывал один из ближайших консультантов Ю.В. Андропова Ф. Бурлацкий[59], «самое активное участие в подготовке “доклада” принимал Поспелов. Смех и грех, если вспоминать об этом. Он же писал постановление о культе личности, где <…> 50 % туда, 50 % сюда. Шепилов, я его хорошо знал, интеллигентный человек, погрязший в идеологии сталинизма».

Однако, без обсуждения на Президиуме ЦК КПСС, за основу «доклада» Хрущёв, разукрасив его своими эмоциями, принял тезисы, написанные другим человеком. Их готовил введённый Сталиным в 1952 году на ХIХ съезде в Президиум ЦК КПСС тихий финн Отто Вильгельмович Куусинен. (Становится понятным, почему газета «Нью-Йорк таймс» за 10 дней до окончания ХХ съезда знала о его антисталинской направленности.) В его явно подчищенном архиве сохранилась часть рукописных записей выступлений на партийных мероприятиях. Они, как правило, написаны синими и красными карандашами на небольших, умещавшихся в ладони, листках бумаги. Судя по обилию желчи и лжи, которые перекочёвывали из черновиков в речи, порочащие Сталина, и в общепартийные документы, утверждения некоторых исследователей о том, что Запад в лице Куусинена был одним из главных соавторов доклада Хрущёва на ХХ съезде КПСС, не вызывают возражений. Хрущёв, наверное, очень бы расстроился, если бы узнал, что его использовали втёмную. Да как ловко! Доклад на ХХ съезде стал личным капканом Хрущёва: выступив в роли несущего свободу якобы порабощённому диктатором Сталиным советскому народу, он оказался в ловушке, искусно поставленной ему Западом.

За красивыми лозунгами о построении «светлого будущего» постепенно был сменён социалистический вектор развития СССР, приведший в итоге страну к дикому капитализму и «демократии».

После доклада поднялся эмоциональный вал разоблачений посадок якобы невинно осуждённых, который должен был увести сознание масс от главного, во имя чего всё затевалось, – смены государственного строя. Как констатировал тот же Бурлацкий, «с той поры вся наша реформация или революция делается руками номенклатуры, элиты самой приближенной к власти, и поэтому здесь на 1/3 думают о каких-то реформах, а 2/3 о сохранении власти в новых формах. А потом, в наше время, размышляют не только о захвате власти, но и о захвате собственности. Это номенклатурная <…> реформация и революция, которая подталкивалась общественным мнением в меньшей степени, Западом – в большей степени, на который оглядывались, который играл, конечно, активную роль, отсюда итоги, которые мы имеем. Люди, проводившие это, думали о том, чтобы не потерять власть, а укрепить её для себя, а потом уже захватить собственность»[60].

Своим докладом Хрущёв породил сомнения у части людей в самой идее социализма, которая в сознании неразрывно была связана с именем Сталина. Если плох Сталин, значит и социализм не лучше. Здесь лежат корни последующего антисоветизма и антикоммунизма у многих нынешних крушителей социализма. Хрущёв не только испоганил имя вождя, но нанес непоправимый удар по психологии и морали советского народа. Он повел себя как Иуда, предавший своего учителя и благодетеля, и как ни в чём не бывало дальше продолжал править. Лицемерие и предательство становилось нормой морали постсталинской партноменклатуры. Эту акцию Хрущёва с полным основанием можно рассматривать как его главное преступление перед социализмом и народом.

Самый сильный удар по судьбе Светланы был нанесён XX съездом КПСС, на котором Н.С. Хрущёв выступил со своим клеветническим в отношении её отца докладом, просто беззастенчиво очерняющим имя умершего вождя, возложив на него даже собственное палачество; но самое главное, с этого момента Иосиф Виссарионович Сталин советской и западной либеральной и антикоммунистической пропагандой изображался неким безумным монстром и просто сумасшедшим, выскочившим, как чёрт из табакерки, и топтавшим, резавшим всех, кого взбредёт в голову. Главный «докладчик» на съезде изображал вождя-работягу бешеным диктатором, как минимум запугивавшим и третировавшим, что характерно для мнения подчинённых-лодырей, всех постоянно, в том числе и его, дорогого и уважаемого Никиту Сергеевича Хрущёва, – можно сказать почти демократа и почти либерала, который всем только и делал что утирал слёзы. И, конечно же, это совсем не на хрущёвском списке на расстрел группы товарищей-партийцев в 1940 году Сталин написал знаменитую резолюцию: «Уймись, дурак!»

Моральная нечистоплотность авторов знаменитого доклада предстала на ХХ съезде грязной и подлой ложью, страшным искажением времени Сталина. Чтобы предотвратить ожидаемую реакцию Светланы, незадолго до озвучивания доклада с его текстом её познакомил Микоян.

«Текст этой речи мне дал прочитать Микоян[61] в конце февраля 1956 года. Он прислал за мной машину и пригласил приехать к нему домой. – “Прочитай это, а потом обсудим, если это необходимо, – сказал он, – не торопись, обдумай. Мы будем ждать тебя к ужину”.

Я провела тогда несколько часов в библиотеке его дома на Ленинских горах. Страшнее всего было то, что я верила тому, что я читала. Не верить было невозможно. <…> Наконец я пошла в столовую, где Микоян и его жена ждали меня. Оба смотрели на меня с тревогой. “К сожалению, всё очень похоже на правду…” – сказала я. Должно быть он боялся, что я буду рыдать и спорить»[62].

Если бы Светлана знала, как своим «похоже» она была близка к истине – доклад не содержал ни грана правды. Похоже на правду, но не правда. Но это приглашение Микояна было излишним – подготовка к восприятию лжи об отце уже началась в стенах Института мировой литературы (ИМЛИ), куда Светлана поступила на работу в 1955 году. Об этом чуть позже.

Об отношении Хрущёва к социализму, об истинной сути этого человека красноречиво говорит пример из книги[63] хирурга Прасковьи Мошенцевой, более тридцати лет работавшей в «Кремлёвке», специальном медицинском учреждении по обслуживанию партийной и государственной «элиты».

В то время, о котором рассказывает доктор, Хрущёв находился на пенсии и скрывать свои сокровенные мысли, тем более перед медперсоналом, который, как и народ, он, судя по отрывку из книги, считал быдлом, смысла не было.

«Хрущёв читал газету “Правда” и чему-то улыбался. Я решила не мешать. Извинилась, пообещав зайти позже. Но Никита Сергеевич отложил газету.

– Нет-нет, Прасковья Николаевна, не уходите, – проговорил он. – Я вас жду.

– Не хочу вам мешать, – сказала я. – Вы же читаете “Правду”.

– Кто же её читает? – улыбнулся Хрущёв. – Я лично только просматриваю её. Здесь же пишется только про социализм. В общем, одна вода.

Вспомнив обо всех “подписках”, я сделала вид, что пропустила эту фразу мимо ушей, и стала готовиться к внутривенному вливанию.

– Хотите, я вам расскажу один анекдот про социализм и воду? – хитровато улыбаясь, продолжил Никита Сергеевич. – Так вот. Как-то в один колхоз из города приехал лектор рассказывать про социализм. Согнали в клуб всех колхозников. На сцене установили стол, накрыли зелёной скатертью, поставили, как полагается, графин с водой и стакан. Лекция началась. Лектор читает час – выпивает графин воды. Читает второй час – выпивает второй графин воды. Третий час – всё про тот же социализм – выпивает третий графин воды. Наконец лекция закончилась. Все вздохнули с облегчением. Зашевелились колхозники. Председатель колхоза встал, поблагодарил лектора за интересный доклад и обратился к присутствующим: “Товарищи колхозники, у кого какие вопросы будут?” В зале опять тишина. Никто никаких вопросов не задаёт. Председатель снова повторил: “Товарищи, у кого будут вопросы?” И снова тишина. У председателя заметно стало портиться настроение, и он уже с некоторым раздражением в третий раз сказал: “Ну, товарищи, у кого-нибудь ведь должны быть вопросы?” И вдруг с заднего ряда несмело поднял руку пожилой человек небольшого роста. Председатель обрадовался: наконец-то! Человек поднялся со своего места и обратился с вопросом к лектору: “Уважаемый лектор! Скажите, пожалуйста, вот вы читали про социализм целых три часа, выпили три графина воды и ни разу ссать не сходили! Как же это?”

Хрущёв замолчал и испытующе посмотрел на меня. Я же была обескуражена. Финал анекдота резал мне уши, что было написано на моём лице. Хрущёв закатился смехом и сказал:

– Теперь вам ясно, что такое социализм? Вода!

Я не вытерпела и с некоторым возмущением возразила:

– Никита Сергеевич! Как вы можете так говорить про социализм?

– А что же это, по-вашему, если не вода?..

Я опять возразила:

– Вы же сами всю жизнь строили социализм и даже обещали нам коммунизм!

– А что мне ещё оставалось делать? – развёл руками Хрущёв».

Как свидетельствуют приведённые воспоминания кремлёвского врача, социализм был Хрущёву глубоко чужд. Тогда чего стоят все его доклады и лозунги, провозглашавшие борьбу за коммунистические идеалы?

Прав был Сталин, сказав незадолго до своей гибели: «Кончилось время гениев, настаёт время дураков».

Было бы большим упрощением принимать Хрущёва за эдакого недоумка-дурачка, хотя свои пагубные для страны дела он прикрывал именно этой личиной. Это был хорошо замаскировавшийся Враг, ещё в двадцатые годы прошлого века примкнувший к троцкистам, которые, прикрываясь «левыми» фразами, вели ожесточённую борьбу против построения социализма в отдельно взятой стране, за превращение России в придаток международного империализма, в «вязанку хвороста для мировой революции». Теперь, когда Советский Союз убит, когда насаждается дух преклонения перед его убийцей – Западом, когда ликвидированы все завоевания социализма, произошло невообразимое: гибель десятков миллионов защитивших страну и жизнь людей, в неимоверных лишениях построивших мощное государство ради счастливого будущего потомков оказалась бессмысленной.

Вы только вдумайтесь в этот страшный итог правления страной после убийства Сталина. Кто из воинов-победителей мог думать, что спустя всего сорок шесть лет после нашей Великой Победы не будет ни государства, которое они тогда ценой своей жизни защищали, ни общественного строя, который поперек горла встал не только гитлеровцам, а всему миру капитала.

Воевавшие люди защищали не только Родину, Россию, её территорию, но в первую очередь советский строй, которым они были воспитаны после 1917 года, и Победа СССР в 1945 году была победой коммунистической идеологии над идеологией капиталистической.

Истоки самопожертвования и феноменальной стойкости были в глубокой вере в строй, который они выбрали и защищали. Вторая мировая война была организована Фининтерном для уничтожения Советского Союза – первого в мире государства рабочих и крестьян. Погибшие советские люди видели будущее своей страны, за которую они воевали, совсем не такой, какой она досталась их потомкам, – разгромленной в два раза больше, чем после гитлеровского нашествия.

Президент США Кеннеди сказал: «В истории не было страны, которая выстрадала больше, чем Советский Союз во время Второй мировой войны. Больше 20 миллионов людей было убито. Третья часть европейской территории страны, почти две третьих её основных районов были превращены в пустыню. Чтобы оценить масштаб потерь, представим, что враг разрушил всю территорию Соединённых Штатов к востоку от Чикаго».

Вскоре после закрытия ХХ съезда, совпавшего с третьей годовщиной смерти Сталина, в 1956 году в Грузии (и других республиках) начались просталинские выступления народа, которые пришлось подавлять силой. В Тбилиси погиб 21 человек. По кухням зашептали граждане, недовольные советским строем. Позже этот робкий шёпот перерос в звучные сомнения в правильности курса страны. Выросло и окрепло диссидентство – деятельность в своей основе сначала антисталинская, а потом антигосударственная.

Фадеев и Пастернак

Для того, чтобы брожение умов граждан, прокажённых ХХ съездом, было постоянным и необратимым, на головы сомневающихся хлынул постоянно усиливающийся поток кинофильмов (чего стоил, например, фильм Г. Чухрая «Чистое небо», который первым в киноискусстве затронул тему десталинизации и «оттепели»), книг и других небесталанных произведений, призванных убедить советских людей в правильности «разоблачения» Сталина.

Параллельно с идеологической обработкой умов простых граждан с помощью художественных произведений, осуществляющих эту, поставленную на государственный уровень, задачу началась не менее важная операция по наказанию поэтов и писателей, которые в своих произведениях искренне восхищались Сталиным и его высоким авторитетом у народа, на ХХ съезде названным Хрущёвым культом личности.

Вот что писали наши классики, которых почему-то считают антисталинистами, несмотря на то что они воспевали Сталина:

Анна Ахматова

* * *

И Вождь орлиными очами

Увидел с высоты Кремля,

Как пышно залита лучами

Преображённая земля.

И с самой середины века,

Которому он имя дал,

Он видит сердце человека,

Что стало светлым, как кристалл.

Своих трудов, своих деяний

Он видит спелые плоды,

Громады величавых зданий,

Мосты, заводы и сады.

Свой дух вдохнул он в этот город,

Он отвратил от нас беду, —

Вот отчего так твёрд и молод

Москвы необоримый дух.

И благодарного народа

Вождь слышит голос:

«Мы пришли

Сказать, – где Сталин, там свобода,

Мир и величие земли!»

Борис Пастернак

* * *

Я понял: всё живо.

Векам не пропасть,

И жизнь без наживы —

Завидная часть.

Спасибо, спасибо

Трём тысячам лет,

В трудах без разгиба

Оставившим свет.

Спасибо предтечам,

Спасибо вождям.

Не тем же, так нечем

Отплачивать нам.

И мы по жилищам

Пройдём с фонарём,

И тоже поищем,

И тоже умрём.

И новые годы,

Покинув ангар,

Рванутся под своды

Январских фанфар.

И вечно, обвалом

Врываясь извне,

Великое в малом

Отдастся во мне.

И смех у завалин,

И мысль от сохи,

И Ленин, и Сталин,

И эти стихи,

Железо и порох

Заглядов вперёд

И звёзды, которых

Износ не берёт.

Николай Асеев

«Повесть пламенных лет»

(отрывок)

И Сталин тогда представлялся нам,

не в пышном наряде – главным из главных, —

держался он с твёрдым достоинством. Сам

поэтов выслушивая, как равных.

Он нравился нам одеждой простой,

негромкой, раздельной, внушительной речью,

и я бы хотел не для славы пустой

постигнуть натуру его человечью.

Я Сталина так бы тогда описал:

он чуть рябоватый и чуть грубоватый,

просмолены солнцем его волоса,

но прежде всего он – не обыватель!

Вы Сталина сравниваете с орлом?

Что толку и чести равнять его с птицей!

Скорее – с гранёным алмазным сверлом,

которым гранитное время сверлится.

Он бродит один средь кремлёвских палат,

вживаясь в чужой стародавний обычай;

он носит шинель, как тюремный бушлат

без всяких особых петлиц и отличий.

Его до синя ненавидят враги,

не смогшие вбить в нашу спаянность клинья;

он носит короткие сапоги,

но шаг его твёрд, непреклонен и длинен.

И мы с ним сроднились – с шинелью его,

с курящейся трубкой, улыбкой усатой,

со всею фигурой его боевой,

грозящею старому миру осадой.

Александр Вертинский

Он

Чуть седой, как серебряный тополь,

Он стоит, принимая парад.

Сколько стоил ему Севастополь?

Сколько стоил ему Сталинград?

И в седые, холодные ночи,

Когда фронт заметала пурга,

Его ясные, яркие очи

До конца разглядели врага.

В эти чёрные тяжкие годы

Вся надежда была на него.

Из какой сверхмогучей породы

Создавала природа его?

Побеждая в военной науке,

Вражьей кровью окрасив снега,

Он в народа могучие руки

Обнаглевшего принял врага.

И когда подходили вандалы

К нашей древней столице отцов,

Где нашёл он таких генералов

И таких легендарных бойцов?

Он взрастил их. Над их воспитаньем

Долго думал он ночи и дни,

О, к каким роковым испытаньям

Подготовлены были они!

И в боях за отчизну суровых

Шли бесстрашно на смерть за него,

За его справедливое слово,

За великую правду его.

Как высоко вознёс он Державу,

Мощь советских народов-друзей.

И какую великую славу

Создал он для отчизны своей.

Тот же взгляд, те же речи простые,

Так же мудры и просты слова.

Над разорванной картой России

Поседела его голова.

Послушав песню, Сталин сказал: «Автор – честный человек. Но исполнять эту песню не надо».

Михаил Светлов

Песня о дружбе

Я искал единственного друга

В свисте пуль и в гуле батарей,

Шёл со мной сквозь ветер и сквозь вьюгу

Миллион единственных друзей!

Расцветают песни и знамёна

На счастливой родине моей —

Это выбирают миллионы

Лучших из единственных друзей.

Никому с тобою не сравняться!

Кто тебя могучей и сильней,

Родина освобождённых наций,

Родина единственных друзей?

Мы хорошими людьми богаты —

Много их в стране богатырей;

Выбирает лучших в депутаты

Миллион единственных друзей!

Мы идём колонною несметной,

Нашей славы песня широка!

Наша Конституция бессмертна!

Сталинское слово – на века!

Евгений Евтушенко

Ночь идёт по Москве

Тихо гаснут

огни столицы.

Клонит ветер

деревья

ко сну.

Ночь идёт по Москве.

Мне не спится.

Я окно отворил

в весну.

В белых фартуках дворники дремлют уставшие.

Вся листва

в переливах зелёного плеска,

и машины шуршат запоздавшие

по асфальту,

накатанному до блеска.

Только в скверах —

шаганье влюблённых пар.

Им-то что

до того,

что поздно!

И последний трамвай

направляется

в парк,

высекая

из сумрака

звёзды…

Я хочу,

чтоб о счастье мне рассказала

этой ночи раскрытая повесть.

Паровозный гудок

прозвучал у вокзала:

это в рейс

отправляется поезд.

Кто его пассажиры?

Я с ними,

наверно,

знаком,

я их часто,

наверно,

встречал,

ведь на родине нашей дружба —

закон

и начало

многих начал!

Я знаю:

грядущее видя вокруг,

склоняется

этой ночью

самый мой лучший на свете друг

в Кремле

над столом рабочим.

Весь мир перед ним —

необъятной ширью!

В бессонной ночной тишине

он думает

о стране,

о мире,

он думает

обо мне.

Подходит к окну.

Любуясь столицей,

тепло улыбается он.

А я засыпаю,

и мне приснится

очень

хороший

сон.

Константин Симонов

Как вы учили

Нет слов таких, чтоб ими передать

Всю нестерпимость боли и печали,

Нет слов таких, чтоб ими рассказать

Как мы скорбим по Вас, товарищ Сталин!

Скорбит народ, что Вы ушли от нас,

Скорбит сама земля от горя вся седая,

И всё ж мы встретим этот тяжкий час.

Как Вы учили, – рук не покладая.

И наш железный Сталинский Цека,

Которому народ Вы поручили,

К победе Коммунизма на века

Нас поведёт вперёд, —

Как Вы учили!

Для проведения показательной порки, чтобы другим впредь неповадно было воспевать вождя, новый руководитель страны Хрущёв выбрал знаковые фигуры – Фадеева и Пастернака.

Александр Александрович Фадеев, один из символов советской литературы, был не только талантливым писателем, журналистом, во время войны военным корреспондентом, но и общественным деятелем – долгие годы стоял во главе Союза писателей СССР, комитета по Сталинским премиям, активно участвовал в Движении сторонников мира, в его руководящем органе, Всемирном конгрессе. Был депутатом Верховного Совета СССР, членом, а после ХХ съезда кандидатом в члены ЦК КПСС.

Он родился в 1901 году в городе Кимры Тверской губернии в семье фельдшеров, профессиональных революционеров. Его отец в юности увлекся революционными идеями, из-за этого попадал в поле зрения властей и был вынужден постоянно скрываться и менять место жительства.

Раннее детство Фадеев провел в Вильно, затем в Уфе. Большая часть детства и юности связана с Дальним Востоком, с Южно-Уссурийским краем, куда родители переселились в 1908 году.

Сблизившись с большевиками, он включился в революционную деятельность. Участвовал в партизанском движении против Колчака и войск интервентов и в 1918 году стал коммунистом-большевиком.

Фадеев стойко переносил все трудности лесной партизанской жизни, своими глазами видел кровавые расправы, которые чинили белогвардейцы.

Его двоюродного брата Всеволода Сибирцева вместе с другими революционерами, Сергеем Лазо и Алексеем Луцким, схватили японцы и передали белогвардейцам, которые заживо сожгли их в топке паровоза.

В 1920 году в составе партизанского отряда в бою с японцами Фадеев был тяжело ранен и бойцы по болотам, по пояс в ледяной воде вынесли его из окружения. В 1921 году как делегат Х съезда РКП(б) Фадеев принимал участие в подавлении Кронштадтского восстания, при этом получил второе ранение. После лечения, демобилизации и краткой учёбы в горной академии Фадеев остался в Москве. В 1927 году вышел в свет его роман «Разгром», который сразу получил мировую известность и был издан во многих странах, в том числе в Китае и в США.

В середине февраля 1943 года, после освобождения Краснодона советскими войсками, из шурфа находившейся неподалёку от города шахты № 5 было извлечено несколько десятков трупов замученных фашистами подростков, состоявших в период оккупации в подпольной организации «Молодая гвардия».

Работая в ЦК ВЛКСМ в годы войны, Адресат, к которому были обращены приведённые выше письма Светланы, инициировал и возглавил работу по изучению жизни советской молодёжи на захваченных врагом территориях. Письма о героической борьбе против немецко-фашистских захватчиков приходили в ЦК комсомола от юношей и девушек из многих мест, находившихся под оккупацией врага. Бывшие школьники объединялись в боевые антифашистские комсомольско-молодёжные организации, которые имелись в каждой оккупированной области. Потом эти документы Адресат систематизировал и передал писателю А.А. Фадееву, который на их основе создал бессмертный роман «Молодая гвардия».

Роман был отмечен Сталинской премией первой степени, издан более чем на тридцати языках и стал известен всему миру.

Кроме «Молодой гвардии», Фадеев написал «Разгром», «Последний из Удэге», на которых выросло не одно поколение советских людей. «Молодая гвардия» была включена в школьные программы. Теперь эта великая книга заменена на «Архипелаг ГУЛАГ» предателя Солженицына. Перефразируя Цицерона, можно лишь сказать: «Какие времена, такие и нравы».

В нынешние времена, времена издевательства над советским прошлым, это неудивительно: страну захлестнуло насилие, примитивизм мышления, поголовная дебилизация молодёжи, которой, к сожалению, не суждено после промывания мозгов лживыми «трудами» солженицыных стать молодогвардейцами.

В 1946 году А. Фадеев писал в редакцию чешской газеты «Млада фронта»: «Поскольку такая молодёжь не выдумана мною, а действительно существует, её смело можно назвать надеждой человечества». И подчёркивал, что черты характера этих молодых «выглядят особенно величественно в свете того, что империализм обесчеловечивает, стандартизирует, развращает молодёжь, превращая её в своих рабов и слуг, прививая ей звериные инстинкты, зоологический индивидуализм и самый низкий карьеризм…»[64] Как будто это написано сегодня!

Александр Фадеев покончил с собой (?) 13 мая 1956 года, через три месяца с начала ХХ съезда КПСС. Его смерть в некрологе объяснили так: «В последние годы А.А. Фадеев страдал тяжёлым прогрессирующим недугом – алкоголизмом, который привел к ослаблению его творческой деятельности… В состоянии тяжелой депрессии, вызванной очередным приступом, Фадеев покончил жизнь самоубийством».

Хрущёв, с которым не мог быть не согласован текст некролога, продолжал лгать: «…во время репрессий, возглавляя Союз писателей СССР, Фадеев поддерживал линию на репрессии. И летели головы ни в чём не повинных литераторов. Достаточно было кому-нибудь написать, что в магазине продают плохую картошку, и это расценивалось уже как антисоветчина… Трагедия Фадеева как человека объясняет его самоубийство. Оставаясь человеком умным и тонкой души, он после того, как разоблачили Сталина… не смог простить себе своего отступничества от правды… Он изжил себя и к тому же боялся встретиться лицом к лицу с теми писателями, которых он помогал Сталину загонять в лагеря, а некоторые вернулись потом восвояси…»

Что касается слов «ни в чём не повинных литераторов», то можно привести пример Михаила Кольцова и Всеволода Мейерхольда.

«Демократическая» пресса вылепила из них – фигур, по-настоящему крупных и заслуженно популярных, – святых великомучеников. Но при внимательном рассмотрении фактов становится зримой и другая сторона.

Кольцов, уличённый руководителем интербригад Андре Марти в связях с испанскими троцкистами, после месяца молчания стал давать показания на подругу Маяковского Лилю Брик, её мужа Осипа и сестру (жену Арагона) Эльзу Триоле, на пушкиниста Зильберштейна, писателей Вишневского, Ставского, Пастернака, Эренбурга, Бабеля, Евгения Петрова, Кирсанова, Алексея Толстого, на кинорежиссёра Кармена, артистов Сац, Берсенёва и Гиацинтову, дипломатов Литвинова, Майского и Потёмкина, на ряд военных, даже на собственную жену Марию Остен[65].

Похоже вёл себя и Мейерхольд. На допросах он говорил о своём «антисоветском влиянии» и о якобы близких настроениях Эйзенштейна, Охлопкова, Дикого, Гарина, Олеши, Пастернака, Шостаковича, Шебалина, Сейфуллиной, Кирсанова, Всеволода Иванова, Эренбурга и других. Правда, потом Всеволод Эмильевич от этих наветов отказался[66], они не помешали перечисленным деятелям внести свой вклад в золотой фонд советской культуры.

Как читатель уже знает, «доклад» на ХХ съезде был продуманной акцией Запада, а «докладчик» Хрущёв – лишь куклой в его руках. Такой же, как и доклад, ложью смердят его воспоминания, отредактированные американцами.

Не преминул он облить грязью и повесить на Фадеева ярлык алкоголика в отместку за то, что писатель публично напомнил ему, что он бывший троцкист. Мстительный Никита этого Фадееву, конечно, не простил и не преминул в некрологе сообщить всей стране о мнимом запое: по свидетельству людей, общавшихся с Фадеевым, в течение трёх месяцев перед смертью писатель к спиртному не притрагивался.

Вряд ли Фадеев пил горькую больше, чем А. Пушкин, Т. Шевченко, М. Мусоргский, А. Куприн, А. Блок, С. Есенин, М. Шолохов, А. Твардовский и многие другие великие и знаменитые. Кстати, сам Хрущёв, бывало, частенько напивался до беспамятства даже в ответственных случаях. Современники вспоминали такой эпизод, которому они оказались свидетелями на железнодорожном вокзале в Будапеште.

Прибыв с официальным визитом на поезде, сильно пьяный глава государства еле вышел из вагона и, оттолкнув охранников, которые, чтобы помочь, взяли его под руки, пытался идти сам, но сделав самостоятельно лишь два шага, грохнулся прямо на перрон. Подбежавший Янош Кадр со свитой принялись его поднимать и приводить в чувство. Так что чья бы корова мычала…

Разве могли алкоголика-забулдыгу наделить большими правами руководителя Союза писателей СССР и председателя Комитета по Сталинским премиям? Как Фадеев, вице-президент Всемирного совета мира, якобы страдающий алкоголизмом, мог представлять страну в Берлине, Варшаве, Вене, Женеве, Лондоне, Нью-Йорке, Пекине и других столицах? Наверняка представлял достойно, а не так, как его наглый хулитель в Будапеште.

Пресловутые «сталинские репрессии» организовали троцкисты хрущёвы, эйхе, хатаевичи и иже с ними, несть им числа, которые страшились потерять власть на местах в результате прямых, тайных, равных всеобщих выборов, как это было предусмотрено новой Конституцией СССР, принятой 5 декабря 1936 года.

В архиве В.М. Молотова найден образец избирательного бюллетеня, в котором было указано три фамилии кандидатов в депутаты, которые представляли различные организации (например, завод, колхоз, райком).

Главной задачей Сталина было уточнить положение партии во власти и сделать действительной власть Советов. Партия должна была заниматься обеспечением строя научной идеологией и расстановкой квалифицированных кадров. Желание Сталина сделать выборы альтернативными встретило жёсткое сопротивление со стороны партийной, в первую очередь региональной, бюрократии. Она поняла, что незаконно выселенные, пострадавшие от перегибов коллективизации крестьяне предпочтут других руководителей и райская жизнь может закончиться.

Что же делать в этой ситуации людям, прошедшим огонь, воду и медные трубы революций и Гражданской войны? Отдать реальную власть в своих областях, краях и республиках? Самый простой и лежащий на поверхности выход – сорвать выборы. Как это сделать? Надо организовать борьбу с явными и мнимыми врагами. Врагов вдруг объявилось великое множество, миллионы – шпионов, кулаков, антисоветских элементов. Двигателями развязывания репрессий стали партийные регионалы. Одни из них старались выслужиться перед начальством, другие просто сводили счёты с конкурентами или расчищали место для своих коррупционных действий.

Вот лишь один пример расстрельных «предложений»: по Узбекистану – 5441 человек, по Куйбышевской области – 6140, по Дальневосточному краю – 6898, по Казахстану – 6749, по Азово-Черноморскому краю – 13 606. Роберт Эйхе по Западно-Сибирскому краю пожелал расстрелять 10 800 человек без учёта отправляемых в ссылку.

Было бы наивным заблуждением полагать, что в стране, пережившей Гражданскую войну, находившуюся в стадии своего становления и в преддверии новой войны, отсутствовали контрреволюционные заговоры, шпионаж, террористические акты и диверсии.

Вместе с настоящими врагами в Большой террор попадали десятки тысяч невинных людей. Не только невинных, но и наиболее активных, искренне преданных делу строительства социализма. Значительную часть арестованных по политическим статьям составляли люди, попавшие в волну репрессий в разгар эпидемии доносов, охватившей страну. Аресты проводили по доносам знакомых или сослуживцев с целью улучшения материального, жилищного положения, сведения личных счётов, продвижения по службе и тому подобных хищнических и низменных причин. По словам писателя А. Зиновьева, в архивах КГБ хранится пять миллионов доносов, без которых массовых репрессий вообще бы не было.

В эту гигантскую воронку втягивались наиболее честные и преданные делу партии коммунисты.

В Российском государственном архиве литературы и искусства сохранились письма Фадеева к Молотову, Вышинскому, Берии, Ворошилову, в Главную военную прокуратуру и другие инстанции с просьбами рассмотреть или ускорить рассмотрение дел с учётом того, что тот или иной человек осуждён несправедливо или был допущен перегиб.

Есть свидетельства (письма) о помощи, в том числе материальной, которую Фадеев оказывал семьям известных ему осуждённых людей (семьи некоторых арестованных он буквально содержал на свои средства). Сохранились письма, в которых он защищает писателей, пострадавших несправедливо.

Фадеев проявлял искреннее участие в судьбе многих литераторов: Пастернака, Заболоцкого, Льва Гумилёва, передавал деньги на лечение Платонова его жене. В 1948 году он выделил из фонда Союза писателей значительную сумму для Зощенко, защитил Ольгу Берггольц.

Писатель Борис Полевой: «Теперь мы знаем, как он много раз пытался вступиться за того или иного писателя, как мучительно болезненно воспринимались им репрессии, вырывавшие из литературы талантливых людей».

На конференции Союза писателей, состоявшейся после ХХ съезда партии, Фадеева назвали тенью Сталина. Тогда же говорили, что более пятисот писателей подверглось репрессиям. Коллеги осуждали Фадеева за то, что он вместе с Маршаком и Олешей одобрил смертный приговор обвиняемым по делу «антисоветского троцкистского центра». Утверждение, что его руки по локоть в крови, безосновательно. Фадеев, конечно же, многое знал и во многом принимал участие. Статьи и письма подписывали почти все – от Юрия Тынянова до Исаака Бабеля.

Немного о процессах, состоявшихся в 1937–1938 годах. Не было бы вины заговорщиков – не делали бы их открытыми.

Если обратиться, например, к материалам бухаринско-троцкистского процесса, то главное обвинение звучит так, как будто его формулировали не 80 лет назад, в далёком 1938 году, а сразу после развала Советского Союза в 1991-м и подписания Беловежского соглашения в 1993-м:

«Следствие считает установленным, что:

В 1932–1933 гг. по заданию разведок враждебных СССР государств, обвиняемыми по настоящему делу была составлена заговорщическая группа под названием “правотроцкистский блок”, поставившая своей целью шпионаж в пользу иностранных государств, вредительство, диверсии, террор, подрыв военной мощи СССР, провокацию военного нападения этих государств на СССР, поражение СССР, расчленение СССР и отрыв от него Украины, Белоруссии, Средне-Азиатских республик, Грузии, Армении, Азербайджана – в пользу упомянутых иностранных государств, наконец, свержение существующего в СССР социалистического общественного и государственного строя и восстановление в СССР капитализма и власти буржуазии»[67].

После того как с помощью Запада и им выращенных «домашних» неотроцкистов, потомков хрущёвского «реабилитанса», на наших глазах всё так и произошло, разве повернётся язык считать обвинения 1938 года сфабрикованными, а подписание писем Маршаком, Олешей, Бабелем, Тыняновым, Фадеевым и многими другими заслуживающими порицания?

В 1956 году с трибуны XX съезда КПСС деятельность лидера советских литераторов была подвергнута жёсткой критике. Фадеев был снят с поста председателя Союза, не был избран членом, а только кандидатом в члены ЦК КПСС. Фадеева прямо называли одним из виновников репрессий в среде советских писателей. Прежнего любимца Сталина стали ожесточенно травить коллеги. Кто-то из них организовал против Фадеева анонимное письмо в Центральную ревизионную комиссию КПСС. В анонимке говорилось: «Центральный Комитет воплощает мудрость и чистоту нашей партии. Народ видит в нём любимого вождя коллективного, за которым пойдёт в любой бой. Каждый член ЦК должен быть достоин этого доверия и уважения народа. А член ЦК Фадеев недостоин. Пьянство Фадеева вошло в поговорку».

Фадеев остро переживал обвинения и клевету в свой адрес. Он много раз просил, чтобы его приняло руководство партии, пытался оправдаться, но его не слушали.

После краха СССР роман Фадеева «Молодая гвардия» снова стал объектом ожесточённых нападок, на этот раз со стороны отечественных либералов, а также украинских националистов, которые стремились уничтожить или оклеветать все символы советского патриотизма. Стали оплёвывать подвиги советских героев, в том числе и молодогвардейцев. На Украине их бессмертный подвиг попытались присвоить себе бандеровцы.

Была запущена фальшивка о том, будто «Молодая гвардия» являлась не комсомольской, а националистической, бандеровской организацией и якобы возглавлял её функционер ОУН некий Евгений Стахив.

Стахив, сбежавший в США, явился потом на Украину и объявил, будто Олег Кошевой – это он.

Провокацию убедительно опроверг Владимир Минаев, сестра которого погибла в Краснодоне вместе с молодогвардейцами, в книге «“Молодая гвардия”: опять предательство»[68].

«Стахив, – отмечает он, – реализовал указания своих американских покровителей, заинтересованных в том, «чтобы в последующей войне не было “Молодых гвардий”, не было космодемьянских и матросовых».

В многонациональном Краснодоне не было даже тончайшего слоя почвы, способного родить украинский национализм. Так, в числе 72 наиболее активных подпольщиков 43 человека были из русских семей, 11 человек были из семей бывшего сословия донских казаков, 8 – имели украинские корни, остальные – белорусы, армяне, евреи, молдаванин и азербайджанец.

К тому же американские кукловоды недостаточно чётко разработали легенду для своего эмиссара. И поэтому Стахив всё время путался, перевирал сам себя, не мог толком изложить даже факты собственной биографии. Уверял, будто Кошевой, мол, не погиб, а якобы сбежал и живёт в Америке. Однако на самом деле в США оказался Стахив, а Олег Кошевой не стал на колени перед палачами и был казнен гитлеровцами.

В романе «Молодая гвардия» у человека, который предал организацию, была фамилия Стахович. Быть может, схожесть со «Стахив» не случайна, и Фадеев, находясь после войны в Краснодоне, что-то знал о настоящем предателе, сбежавшем потом в Америку?

Роман Александра Фадеева, на котором были воспитаны поколения патриотов в нашей стране, несмотря ни на что, продолжает жить.

Фадеев представить себе не мог, что партия устами Хрущёва нагло врёт. При Сталине такого не было и быть не могло. Авторитет партии, подкреплённый авторитетом Сталина в народе, исключал ложь. Всё, что в сталинские времена говорилось от имени партии коммунистами и народом, безусловно, принималось за чистую правду. Почтительная доверчивость советских людей к печатному слову стала привычкой из-за всеобщей грамотности в СССР. Эта привычка сыграла катастрофическую роль в 1956-м, когда поверили лжи Хрущёва, и в 1991 году, когда многолетние сладкоречивые трели другого предателя, Горбачёва, привели к крушению СССР. Этому весьма способствовала также годами вышколенная партийная дисциплина – казалось, мощнейшая организация, состоящая из 19 миллионов коммунистов, по команде из Москвы в одночасье прекратила своё существование.

Фадеев не знал, что с кремлёвской трибуны льются потоки лжи. Его вины в репрессиях не было. На примере Кольцова и Мейерхольда читатель видел, как оговаривали ни в чём не повинных людей. А сколько их было, таких оговоров! Тем более в весьма специфической, «богемной», среде. Для наговоров и доносов поводов у такой публики всегда много. Это и зависть к более способному печатавшемуся коллеге, это и желание решить свои жилищные проблемы, это и жажда приобщиться к писательской братии, получив дачку в Переделкине…

Вспомнив былые обиды, та же камарилья скрытыми интригами, наушничеством, доносами и тому подобным участвовала в травле Фадеева после снятия его в 1954 году с поста генерального секретаря и председателя правления Союза писателей СССР.

Из приведённой цитаты хрущёвских «воспоминаний» теперь становится понятным, откуда дул ветер. С подачи Хрущёва на Фадеева навесили несуществующую вину за репрессии писателей. Назначенное Фадееву показательное наказание, в основу которого легли ложные обвинения его в репрессиях, вполне подходит под уголовную статью «Доведение до самоубийства». Такой способ избавиться от талантливого писателя и общественного деятеля при Сталине – преступление, в котором объектом преступления явилась жизнь Фадеева. Объективная сторона преступления заключается в доведении до самоубийства путём унижения его человеческого достоинства, а по факту – путём распространения злостных клеветнических измышлений и систематической травли.

Имеются серьёзные сомнения в том, что Фадеев по своей воле ушёл из жизни. Выстрела из боевого револьвера никто из соседей якобы не слышал. Не слышали его даже в доме, где он жил (!).

Тем более что «застрелился» Фадеев не на почве пьянства, как писала «Правда» в некрологе. При вскрытии эксперты не нашли в его крови следов алкоголя. Примечательно, что сразу после смерти Фадеева на дачу первым примчался председатель КГБ И. Серов, помощник Хрущёва по кровавым делам на Украине [он в 1939–1947 годах был наркомом (министром) внутренних дел УССР] и изъял посмертное письмо.

Возникает несколько вопросов.

Во-первых, как выстрел из боевого оружия (как его ни накрывай подушкой) не слышали находяшиеся в доме? Это позволяет предположить, что убийство писателя было совершено из пистолета с глушителем.

Во-вторых, почему на место трагедии первым приехал председатель КГБ Серов? И почему его единственной целью было забрать посмертное письмо? Не потому ли, что это письмо должно было пригодиться для последующей корректировки его сотрудниками?

О том, что на Лубянке это умеют делать виртуозно, известно благодаря якобы написанным Л.П. Берией письмам из бункера, куда он был «посажен после ареста» в Кремле. Теперь дотошным исследователем А.Н. Дугиным доказано, что письма Берии поддельные. Написать Берия их никак не мог, так как был убит в своём особняке в Москве на Малой Никитской улице 26 июня 1953 года.

Весьма показательно, что жене Фадеева Ангелине Степановой посмертное письмо в ЦК КПСС показать категорически отказались. Вероятно, потому, что она хорошо знала почерк мужа.

«Из доклада председателя КГБ И. Серова в ЦК КПСС

14 мая 1956 года

13 мая 1956 года, примерно в 15.00, у себя на даче, в Переделкино Кунцевского района, выстрелом из револьвера покончил жизнь самоубийством кандидат в члены ЦК КПСС писатель Фадеев Александр Александрович. <…> При осмотре рабочего кабинета сотрудниками КГБ Фадеев лежал в постели раздетым с огнестрельной раной в области сердца. Здесь же на постели находился револьвер системы Наган с одной стреляной гильзой. На тумбочке, возле кровати, находилось письмо с адресом в ЦК КПСС, которое при этом прилагаю».

Вот текст письма, обнаруженного на месте гибели Фадеева:

«Не вижу возможности дальше жить, т. к. искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы – в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли, благодаря преступному попустительству власть имущих; лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте; всё остальное, мало-мальски способное создавать истинные ценности, умерло, не достигнув 40–50 лет.

Литература – это святая святых – отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа, и с самых “высоких” трибун – таких как Московская конференция или XX партсъезд – раздался новый лозунг “Ату её!” Тот путь, которым собираются исправить положение, вызывает возмущение: собрана группа невежд, за исключением немногих честных людей, находящихся в состоянии такой же затравленности и потому не могущих сказать правду, – выводы, глубоко антиленинские, ибо исходят из бюрократических привычек, сопровождаются угрозой, всё той же “дубинкой”.

С каким чувством свободы и открытости мира входило моё поколение в литературу при Ленине, какие силы необъятные были в душе и какие прекрасные произведения мы создавали и ещё могли бы создать!

Нас после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожили, идеологически пугали и называли это – “партийностью”. И теперь, когда всё это можно было бы исправить, сказалась примитивность, невежественность – при возмутительной доле самоуверенности – тех, кто должен был бы всё это исправить. Литература отдана во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных. Единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь, находятся в роли париев и – по возрасту своему – скоро умрут. И нет никакого стимула в душе, чтобы творить…

Созданный для большого творчества во имя коммунизма, с шестнадцати лет связанный с партией, с рабочими и крестьянами, одаренный богом талантом незаурядным, я был полон самых высоких мыслей и чувств, какие только может породить жизнь народа, соединенная с прекрасными идеями коммунизма.

Но меня превратили в лошадь ломового извоза, всю жизнь я плёлся под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым человеком, неисчислимых бюрократических дел. И даже сейчас, когда подводишь итог жизни своей, невыносимо вспоминать всё то количество окриков, внушений, поучений и просто идеологических пороков, которые обрушились на меня, – кем наш чудесный народ вправе был бы гордиться в силу подлинности и скромности внутренней глубоко коммунистического таланта моего.

Литература – это высший плод нового строя – унижена, затравлена, загублена. Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды.

Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.

Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение трёх лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять.

Прошу похоронить меня рядом с матерью моей.

А. Фадеев»[69].

Что касается «сатрапа Сталина», то это, безусловно, словечко из лексикона Хрущёва, которое также ставит под сомнение подлинность посмертного письма Фадеева.

Трагический финал (убийство или доведение до самоубийства) не мог быть иным. Он был предопределён наказанием, назначенным Хрущёвым Фадееву. Вместе с Фадеевым для показательной порки был выбран Пастернак. Тем более что эти два столпа советской литературы «сами просились» на показательную экзекуцию. Вот письмо Пастернака Фадееву 14 марта 1953 года о прощании со Сталиным.

«Дорогой Саша!

Когда я прочёл в “Правде” твою статью “О гуманизме Сталина”, мне захотелось написать тебе. Мне подумалось, что облегчение от чувств, теснящихся во мне всю последнюю неделю, я мог бы найти в письме к тебе.

Как поразительна была сломившая все границы очевидность этого величия и его необозримость! Это тело в гробу с такими исполненными мысли и впервые отдыхающими руками вдруг покинуло рамки отдельного явления и заняло место какого-то как бы олицетворенного начала, широчайшей общности, рядом с могуществом смерти и музыки, могуществом подытожившего себя века и могуществом пришедшего ко гробу народа.

Каждый плакал теми безотчетными и несознаваемыми слезами, которые текут и текут, а ты их не утираешь, отвлеченный в сторону обогнавшим тебя потоком общего горя, которое задело за тебя, проволоклось по тебе и увлажнило тебе лицо и пропитало собою твою душу. А этот второй город, город в городе, город погребальных венков, поднявшийся на площади! Словно это пришло нести караул целое растительное царство, в полном сборе явившееся на похороны.

Какое счастье и гордость, что из всех стран мира именно наша земля, где мы родились и которую уже и раньше любили за её порыв и тягу к такому будущему, стала родиной чистой жизни, всемирно признанным местом осушенных слёз и смытых обид!

Все мы юношами вспыхивали при виде безнаказанно торжествовавшей низости, втаптывания в грязь человека человеком, поругания женской чести. Однако как быстро проходила у многих эта горячка.

Но каких безмерных последствий достигают, когда, не изменив ни разу в жизни огню этого негодования, проходят до конца мимо всех видов мелкой жалости по отдельным поводам к общей цели устранения всего извращения в целом и установления порядка, в котором это зло было бы немыслимо, невозникаемо, неповторимо!

Будь здоров. Прощай.

Твой Б. Пастернак».

Ах, скорбите и плачете «безотчетными и неосознаваемыми слезами»? Тогда получите, чтоб другим неповадно было!

Если Фадеева после ХХ съезда обвиняли в соучастии в «сталинских» репрессиях писателей, то для Пастернака придумали причину, подходившую под статью Уголовного кодекса, – написание и передачу на Запад якобы антисоветской книги «Доктор Живаго», но суть травли и того и другого едина – отношение к Сталину.

Вполне объясним интерес к поэту Пастернаку поэта Сталина, который ещё в юности писал стихи о том же, что и многие начинающие поэты: о красоте природы, о назначении певца и поэта, о людской неблагодарности…

Стихотворения юного Джугашвили поразили классика грузинской литературы Илью Чавчавадзе, и он отобрал несколько лучших стихотворений шестнадцатилетнего семинариста и опубликовал их в издававшейся им тифлисской литературной газете «Иверия» в 1895 году. Стихотворение И. Джугашвили «Дила» («Утро») было включено в учебник «Родного языка».

Одно из этих стихотворений иначе как пророческим назвать нельзя.

Ходил он от дома к дому,

Стучась у чужих дверей,

Со старым дубовым пандури,

С нехитрою песней своей.

А в песне его, а в песне —

Как солнечный блеск чиста,

Звучала великая правда,

Возвышенная мечта.

Сердца, превращенные в камень,

Заставить биться сумел,

У многих будил он разум,

Дремавший в глубокой тьме.

Но люди, забывшие Бога,

Хранящие в сердце тьму,

Полную чашу отравы

Преподнесли ему.

Сказали ему: «Проклятый,

Пей, осуши до дна…

И песня твоя чужда нам,

И правда твоя не нужна!»

Как стало известным теперь, после публикации медицинских документов Сталина, в марте 1953 года он был отравлен.

В описаниях взаимоотношений Пастернака со Сталиным фигурирует рассказ Г. Нейгауз о телефонных разговорах поэта с вождем. Она сообщает об обращении Сталина к Пастернаку с просьбой прочесть и оценить стихи одного его друга. Поэт понял, что речь идёт о стихах самого Сталина. Через несколько дней Пастернаку привезли стихи. Стихи оказались довольно примитивные и неинтересные. Борис Леонидович мучительно думал, как ему об этом сказать, но звонка долго не было, и он успокоился, решив, что всё уже забыто. Неожиданно раздался звонок. И вот тут Пастернак решительно сказал, что стихи плохие и «пусть его друг лучше занимается другим делом, если оно у него есть». Помолчав, Сталин сказал: «Спасибо за откровенность, я так и передам!»

Есть прямо противоположная оценка юношеского творчества Сталина. Якобы в 1949 году по инициативе Л.П. Берии была предпринята попытка втайне от Сталина к его 70-летию издать стихи в подарочном оформлении на русском языке. Для этой цели под строжайшим секретом были привлечены лучшие переводчики. Как утверждают, среди них были Б. Пастернак и А. Тарковский. Ознакомившись с безымянными подстрочниками, не догадываясь об их авторстве, один из них простодушно сказал: «Тянут на Сталинскую премию 1-й степени…» Но в самый разгар работы над переводами был получен грозный приказ: срочно прекратить сию деятельность. Думается, нет нужды гадать, откуда последовал этот приказ. Так поэт Иосиф Джугашвили по воле Сталина не стал лауреатом Сталинской премии. Скромность и деликатность Иосифа Виссарионовича носили беспрецедентный даже для советского, коллективистского времени характер.

Сегодня большинство из того, что написано о взаимоотношениях Пастернака и Сталина, смотрится через призму ненависти авторов к Сталину.

Пастернак был первым поэтом в советской литературе, написавшим стихи, восхвалявшие вождя. По свидетельству Корнея Чуковского и Надежды Мандельштам, Пастернак «просто бредил Сталиным».

Из дневника К. Чуковского (запись от 22 апреля 1936 года):

«Видеть его (Сталина) – просто видеть – для всех нас было счастьем. К нему всё время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали, – счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал аудитории с прелестной улыбкой – все мы так и зашептали: “Часы, часы, он показал часы” – и потом, расходясь, уже возле вешалок вновь вспоминали об этих часах. Пастернак шептал мне всё время о нём восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: “Ах, эта Демченко, заслоняет его!” (на минуту). Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью».

На I Всесоюзном съезде советских писателей в 1934 году Пастернак сидел в президиуме (рядом с самим Горьким), 21 августа председательствовал на седьмом заседании, 29 августа произнес речь, в которой он обратился к писателям с пожеланием: «Не жертвуйте лицом ради положения». В докладе Н.И. Бухарина Пастернак был объявлен одним из лучших советских поэтов. На одном из заседаний съезда писательской организации был подарен большой портрет Сталина, который от имени съезда принимал Пастернак.

В 1934 году произошел знаменитый телефонный разговор Сталина и Пастернака по вопросу об осужденном Осипе Мандельштаме, который написал антисталинское стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны…». В ходе этого разговора Сталин признался писателю: «А я могу сказать, что вы очень плохой товарищ, товарищ Пастернак».

Сталин сообщил о том, что с Мандельштамом будет всё в порядке, упрекнул Пастернака в недостаточном рвении: «Если бы мой друг попал в беду, я бы лез на стену, чтобы его спасти», интересовался: «Но ведь он же мастер, мастер?» А после попытки поэта словами «дело не в мастерстве» перевести разговор на другую тему и поговорить «о жизни и о смерти» немедленно бросил трубку.

Травли Пастернака со стороны властей при Сталине не было. Она случилась уже после смерти вождя. Поводом послужило написание романа «Доктор Живаго», который Борис Леонидович писал долгие годы, завершив его в 1955 году. Сам Пастернак оценивал это произведение как вершину своего творчества. Однако советские издательства отказывались публиковать рукопись, считая её антисоветской. Впервые роман был напечатан в Италии в 1957 году. Затем в течение нескольких лет книга на разных языках появилась в Нидерландах, Великобритании и США.

«Доктор Живаго» по фактуре весьма похож на «Хождение по мукам» Алексея Толстого. Те же события, факты, действия, время и похожие любовные перипетии.

В обоих романах единая фабула – судьбы русской интеллигенции накануне, во время и после революционных событий 1917 года. Мировая война, революции и Гражданская война так же разносят главных героев Толстого и Пастернака в разные уголки страны.

«Хождение по мукам» – книга, изобразившая все метания и сомнения, которые Толстой, так же как и Пастернак, испытывал на протяжении нескольких десятилетий, но, в отличие от Бориса Леонидовича, всё же в конце пришёл к выводу, что русские люди сделали правильный выбор, поддержав когда-то так ненавистных ему большевиков. Как говорил сам А. Толстой, «Хождение по мукам» – это хождение совести автора по страданиям, надеждам, восторгам, падениям, унынию, взлётам – ощущение целой огромной эпохи».

В «Хождении по мукам» финал романа оптимистичен: по окончании войны главные герои встречаются в столице Советской России, где в присутствии Ленина и Сталина с восторгом слушают исторический доклад Кржижановского о плане ГОЭЛРО.

В «Докторе Живаго», изображая жизнь российской интеллигенции на фоне драматического периода от начала века до Великой Отечественной войны, сквозь призму биографии доктора-поэта Пастернак затрагивает тайну жизни и смерти, проблемы русской истории, интеллигенции и революции, христианства и еврейства.

Жизнь героев «Доктора Живаго» с наступлением крутого перелома, эпохи революционных преобразований в жизни России тоже превращается в настоящее хождение по мукам.

Несмотря на многие обстоятельства, все события истории Юрий Живаго встречает с воодушевлением. Но если на первых порах его, врача, восхищает «великолепная хирургия» Октябрьской революции, которая может «разом вырезать все вонючие язвы общества», то вскоре герой убеждает себя, что вместо раскрепощения советская власть поставила человека в жёсткие рамки и навязывает ему своё понимание свободы и счастья. Такое восприятие действительности пугает Юрия Живаго, и он принимает решение вместе с семьёй отправиться подальше от эпицентра исторических событий. Финал романа трагичен – герой умирает от сердечного приступа в трамвае.

Скандал с книгой Б. Пастернака «Доктор Живаго», в которой ничего антисоветского не было, спроектировал Запад на пару с Хрущёвым.

Писатель М.А. Шолохов заявил: «Надо было опубликовать книгу “Доктор Живаго” в Советском Союзе вместо того, чтобы запрещать её». (Из интервью газете «Франс суар» 23 апреля 1959 года.) Однако Хрущёв сделал по-другому. Нобелевский комитет присвоил Пастернаку свою премию, от которой писателя заставили отказаться. Чёрную работу поручили Союзу писателей СССР, который дружно исключил Пастернака из своих рядов. Наиболее ретивые исполнители воли Хрущёва, который книгу в глаза не видел и не читал, даже предлагали выслать автора «Доктора Живаго» из Советского Союза. Защитника Сталина не стало, и «братья по писательскому цеху» добили Пастернака. Его травля должна была показать другим, чтобы им неповадно было любить вождя.

В 1957 году спецслужбы Запада рекомендовали уделить роману Пастернака большее внимание, чем другим советским произведениям. Кроме того, было отмечено, что «Доктор Живаго» должен быть представлен к Нобелевской премии: это поможет разрушению железного занавеса.

Издание романа «Доктор Живаго» в Голландии и Великобритании (а затем и в США в карманном формате) и бесплатную раздачу книги советским туристам на Всемирной выставке 1958 года в Брюсселе и на фестивале молодёжи и студентов в Вене организовало Центральное разведывательное управление США. ЦРУ также участвовало в распространении «имевшей большую пропагандистскую ценность» книги в странах социалистического блока. Кроме того, как следует из рассекреченных документов, в конце 1950-х годов британское министерство иностранных дел пыталось использовать «Доктора Живаго» как инструмент антикоммунистической пропаганды и финансировало издание романа на языке фарси.

Издание книги привело к травле Пастернака в советской печати, исключению его из Союза писателей СССР, оскорблениям в его адрес со страниц советских газет, на собраниях. На общем собрании Союза писателей Борис Полевой говорил: «Холодная война тоже знает своих предателей, и Пастернак, по существу, на мой взгляд, это литературный Власов… Вон из нашей страны, господин Пастернак. Мы не хотим дышать с вами одним воздухом»[70].

«Киношники» тоже не остались в стороне. В письме, подписанном Роммом, Рошалем, Донским, Габриловичем и другими говорилось: «“Доктор Живаго” – убогое, обывательское произведение, обливающее грязью всё самое дорогое для советских людей. Присуждение Пастернаку Нобелевской премии сопровождается грязной антисоветской кампанией, злобными выпадами реакционных кругов против всего советского».

Московская организация Союза писателей СССР вслед за правлением Союза писателей требовали высылки Пастернака из Советского Союза и лишения его советского гражданства.

29 октября 1958 года на Пленуме ЦК ВЛКСМ Владимир Семичастный, в то время – первый секретарь ЦК комсомола, заявил (как он впоследствии утверждал – по указанию Хрущёва):

«Как говорится в русской пословице, и в хорошем стаде заводится паршивая овца. Такую паршивую овцу мы имеем в нашем социалистическом обществе в лице Пастернака, который выступил со своим клеветническим так называемым “произведением”…

Иногда мы – кстати, совершенно незаслуженно – говорим о свинье, что она такая-сякая и прочее. Я должен вам сказать, что это наветы на свинью. Свинья – все люди, которые имеют дело с этими животными, знают особенности свиньи, – она никогда не гадит там, где кушает, никогда не гадит там, где спит. Поэтому если сравнить Пастернака со свиньей, то свинья не сделает того, что он сделал. А Пастернак – этот человек себя причисляет к лучшим представителям общества, – он это сделал. Он нагадил там, где ел, он нагадил тем, чьими трудами он живет и дышит».

Подлил масла в огонь из-за границы и В. Набоков: «“Доктор Живаго” – жалкая вещь, неуклюжая, банальная и мелодраматическая, с избитыми положениями, сладострастными адвокатами, неправдоподобными девушками, романтическими разбойниками и банальными совпадениями».

Не остался в стороне и премьер-министр Израиля Д. Бен-Гурион. Он говорил о романе, как об «одной из самых презренных книг о евреях, написанных человеком еврейского происхождения».

Неоднократно высказывавшаяся его гонителями мысль о том, что Пастернак, вероятно, захочет покинуть СССР, была им отвергнута. Пастернак в письме на имя Хрущёва написал: «Покинуть Родину для меня равносильно смерти. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой».

В результате массовой кампании давления Пастернак отказался от Нобелевской премии. В телеграмме, посланной в адрес Шведской академии, он писал: «В силу того значения, которое получила присуждённая мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от неё отказаться. Не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ».

Всё! Жаловаться было некому – Сталин был убит в 1953-м. Он наверняка такого надругательства над великим поэтом не допустил бы. Оттепель, провозглашённая соучастником физического и творцом политического убийства Сталина Хрущёвым, Пастернаком принята не была.

После ухода из жизни Александра Фадеева, в 1957 году, поэт написал:

Культ личности забрызган грязью,

Но на сороковом году

Культ зла и культ однообразья

Ещё по-прежнему в ходу.

И каждый день приносит тупо,

Так что и вправду невтерпеж,

Фотографические группы

Одних свиноподобных рож.

И культ злоречья и мещанства

Ещё по-прежнему в чести,

Так что стреляются от пьянства,

Не в силах этого снести.

Такого поэту Хрущёв, конечно, простить не мог.

Над Пастернаком издевались те, кто обвинял Сталина в кровавых репрессиях, травле и жесткой цензуре в области искусства и культуры.

В 1960 году поэта добили, 30 мая он скончался.

На похоронах Пастернака его вдова попросила выступить Паустовского, но у него вдруг заболело горло. Выступил Валентин Фердинандович Асмус, профессор филфака МГУ, лауреат Сталинской премии за учебник по логике. Он сказал, что считает Пастернака вторым после Пушкина и что он был не в ладах с эпохой. Так как Асмус был беспартийным, за такое выступление он отделался сравнительно легко.

На примере Фадеева и Пастернака творческой интеллигенции был дан наглядный урок и приказ не «подтанцовывать» Хрущёву на крышке гроба Сталина, а стать главной ударной силой, которая должна была «забить последний гвоздь в крышку гроба коммунизма», изменить сознание народа, стать проводником антисоветчины в умы и души сограждан. И эта сила сработала мощно. Писатели, поэты и режиссёры постарались на славу, убедили ничего не понимавший народ в правоте великой лжи, которая сбросила страну с дороги прогресса в распутицу «оттепели» и губительные топи «демократии», теперь засосавшие Россию почти по горло. С помощью таких мощных ударов по интеллигенции начало подрастать и крепнуть диссидентство – деятельность в своей основе сначала антисталинская, а потом антигосударственная.

С творческой интеллигенцией, как показано на примере Фадеева и Пастернака, Хрущёв разобрался.

Без учёта складывающейся в стране после смерти Сталина ситуации был сделан следующий безумный шаг – «Программа построения коммунизма», строительство которого было обещано завершить к 1980 году. К «Программе», как и докладу на ХХ съезде, тоже приложил руку Куусинен. Он также протолкнул упразднение постулата о диктатуре пролетариата, который при Сталине был становым хребтом советской власти. Вот что Куусинен писал в записке Хрущёву:

«Дорогой товарищ Хрущев Н.С.

В ходе работы над учебником “Основы марксизма-ленинизма” возникло несколько весьма важных вопросов, по которым было бы необходимо посоветоваться лично с Вами. Это, прежде всего, следующие вопросы:

1). Нужно ли в учебнике обосновать то обстоятельство, что в нашей советской стране всё ещё формально существует диктатура пролетариата, несмотря на то, что эксплуататорские классы давно уже ликвидированы, и вся власть принадлежит трудящимся города и деревни в лице Советов депутатов трудящихся, что победивший социалистический строй прочно утверждён и руководящее положение рабочего класса и Коммунистической партии является непоколебимым фактом, что вполне обеспечен союз рабочего класса и крестьян, и что советское государство всячески укрепляет режим социалистической законности.

2). Правильно ли будет, учитывая дополнительный опыт стран народной демократии, высказать такую мысль, что для перехода от капитализма к социализму всюду необходимо установление диктатуры пролетариата или такого народовластия, которое выполняет существенные функции диктатуры пролетариата. И правильно ли будет в то же время диктатуры пр. целесообразность выдвижения лозунга, что диктатура пролетариата зависит от конкретной обстановки и характера революционной ситуации в каждой отдельной стране?

3). Допустимо ли в учебнике указать (в тактичной форме и обоснованно), что товарищ Мао Цзе-дун слишком расширенно применяет философскую категорию “противоречия” к некоторым явлениям социалистического общества? Или лучше в учебнике избежать трактовки этих вопросов?

Прошу Вас, Никита Сергеевич, принять меня для короткой беседы по этим вопросам, если только позволит Ваша занятость.

О. Куусинен[71]».

(Орфография и пунктуация оригинала.)

Занятость позволила, и Куусинен заручился поддержкой Хрущёва, которого убедить в правильности порочной идеи, вероятно, труда не составило. Вопреки возражениям большинства членов Президиума ЦК КПСС, решение об упразднении диктатуры пролетариата было принято. Воплощение в жизнь этого пагубного решения привело к полной потере пролетариатом сознания своей сути и предназначения.

Рабочий класс остался один на один с врагами социализма, оказался слепым и почти исчез вместе с ликвидацией сначала СССР, а потом и отечественной промышленности. Кстати говоря, рабочий класс Америки и других «цивилизованных» стран своей комфортной жизнью обязан СССР, который лишь одним своим существованием заставлял хозяев повышать жизненный уровень трудящихся и соблюдать их социальные права. Теперь, когда Советский Союз убит, смотрите, как конвульсирует Европа от урезания этих самых прав!

Параллельно с крутыми поворотами в идеологии на государственный уровень была поставлена экономическая диверсия против нашей страны, проводившаяся руками её высших руководителей. В 1957 году для «комплексного решения всех задач, связанных с экономическим и техническим сотрудничеством», был создан Государственный комитет Совета Министров СССР по внешним экономическим связям. Были открыты шлюзы «помощи» развивающимся странам и национально-освободительным движениям, через которые хлынули потоки добра. Заработанные потом и кровью советского народа материальные ценности были пущены в распыл для воплощения троцкистской мечты о мировой революции.

Не говоря о гигантских военных поставках [большая часть которых осуществлялась на безвозмездной основе (то есть даром)], если бы вывезенные заводы, фабрики, электростанции, объекты стройиндустрии, машины и оборудование остались дома, мы бы давно жили в коммунизме. «Необдуманных, во всяком случае необъяснимых с точки зрения элементарной логики, поступков у Хрущёва было немало и во внешней политике. Это – огромные траты на строительство объектов в зарубежных странах, далёких от интересов СССР. Конечно же, следовало помогать Кубе и социалистическим странам в Европе, но строить стадион в Джакарте, вкладывать космические суммы денег для строек в Египте, Алжире, Гане, Сирии, заведомо зная, что они не принесут нам укрепления позиций в этих государствах, было абсолютно бессмысленно. Однако деньги, необходимые СССР, шли в эту прорву, а наша экономика тем временем начала давать серьёзные сбои»[72]. Логика у Хрущёва была простая – вершить мировую революцию, как завещал Троцкий.

Сейчас, после уничтожения Советского Союза, всё встаёт на свои места – построенные при помощи и за счёт СССР базовые отрасли промышленности в так называемых развивающихся странах стали частными транснациональными корпорациями. Сбылись планы Финансового интернационала – руками врагов решать свои стратегические задачи. Мудро, ничего не скажешь!

У государственника Сталина с разбазариванием народного добра было строго – всё в дом, всё на общее благо. Именно поэтому карточки на продовольственные товары были отменены в 1947 году, всего через два с половиной года после самой разрушительной из войн, и ежегодно проводилось снижение цен, которое было прекращено после смерти Сталина. Для сравнения: в Англии карточки на продукты питания были отменены лишь в 1955 году.

Призыв к свободе от «тирании Сталина», провозглашённый на ХХ съезде, в понимании Запада требовал освободить заодно и от социализма не только советский народ, но и народы Восточной Европы. Если такое брожение умов и масс, о котором говорилось выше, началось в СССР, то нетрудно понять, что происходило в странах народной демократии (так тогда называли социалистические страны). Сказав «а», Хрущёву ничего не оставалось, как говорить и «б». Обратного пути не было. Пытаясь свалить совершённые им преступления на Сталина, Хрущёв сам попал в западню, устроенную западными кукловодами (простите за неожиданный каламбур). Именно ХХ съезд стал причиной кровавых событий, организованных Западом руками Куусинена в 1956 году в Венгрии, – репетиции произошедшего у нас в стране в 1991 и 1993 годах.

Кратко расскажу о событиях в 1956 году в Венгрии, которая стала испытательным полигоном по свержению советской власти. Удалось бы там, как доминошные костяшки посыпались бы остальные. В девяностых годах, после развала Советского Союза, с социалистическим лагерем так и произошло.

Место действия и этническую принадлежность участников драмы угро-финн Куусинен выбрал грамотно. Угро-финнов в мире насчитывалось тогда 25 млн человек (сейчас больше). Из них 10 проживало в Венгрии, 5 – в Финляндии, остальные: эстонцы, мордовцы, удмурты, марийцы, ижорцы, коми-пермяки, ханты, манси и многие другие народы, – расселены в Центральной, Северной и Восточной Европе, а также в Западной Сибири.

Главные действующие лица – все бывшие подчинённые Куусинена по Коминтерну. Это – генеральный секретарь Венгерской партии трудящихся Матиас Ракоши, Председатель Совета министров Венгрии Имре Надь, министр обороны Венгрии Михали Фаркаш и министр внутренних дел Ференц Мюнних. Посол СССР в Венгрии – верный ученик Ю.В. Андропов.

Чувствуя, что с потерей Венгрии Хрущёв потеряет власть в СССР, он «навёл порядок» при помощи Советской Армии. Итог: 669 убитых советских солдат и офицеров и 3 тысячи венгров. Финал – фантастический: сталинист Ракоши ещё до начала событий попросился в СССР, благополучно прожил до конца своих дней на советских харчах и умер в Горьком в 1971 году; Андропов сделал бешеную карьеру – стал в ЦК КПСС заведующим отделом соцстран, потом секретарём ЦК; Куусинен стал полноправным членом Президиума ЦК. Не повезло погибшим, а также «антисталинисту» Имре Надю, которому в этой драме выпала роль контрреволюционера. Чтобы замести следы, и спрятать «концы в воду», в 1958 году его повесили.

События в Будапеште были спровоцированы хрущёвским докладом, а не мнимой «советизацией» Венгрии, в которой в 1953–1955 годах отмечен (подтверждён цифрами) подъём промышленного и сельскохозяйственного производства и улучшение жизни людей.

На праздновании 90-летия Уинстона Черчилля за него был произнесён тост как за самого ярого врага России. В ответ юбиляр ответил: «К сожалению, сейчас имеется человек, который нанёс вреда России в 1000 раз больше, чем я. Это – Никита Хрущёв, так похлопаем ему!» Эти слова давнего врага Советской России – оценка не марионетки Хрущёва, а ювелирной работы Куусинена, которую, как уже говорилось, по достоинству оценила королева Великобритании.

Тогда ещё не «сэр» помог Хрущёву удержаться на троне, когда «антипартийная группа» Маленкова, Кагановича и Молотова и примкнувшего к ним Шепилова почти свергла Хрущёва. Куусинен так сказал на пленуме ЦК 29 июня 1957 года:

«Но в первую очередь эта группа хотела удалить из Президиума ЦК Никиту Сергеевича Хрущёва – продолжателя дела Ленина, хотела захватить всё руководство в свои руки, чтобы сделать себе возможным восстановление внутри партии преступных репрессий. Кто поднимает руку против ленинской политики, против единства нашей ленинской партии, таких людей партия и рабочий класс, невзирая на лицо выгоняет с руководящих постов, выметает в мусорный ящик истории. Ну, пожалуй, слишком много говорил ЦК об этой антипартийной группе. Плевать и забыть!»[73] Цитирую по сохранившемуся в архиве черновику.

Когда в мае 1964 года сей мир покинул Куусинен, Хрущёва поддерживать было некому и в октябре «соратнички» его сняли.

Как теперь стало широко известным, Горбачёва к власти привёл Андропов. Последнего воспитывал, пестовал и проторил ему путь в верхние эшелоны власти Куусинен. Эта вытягивающая звено за звеном цепь «Куусинен – Андропов – Горбачёв» ковалась знатными западными мастерами не одно десятилетие и в итоге стала удавкой для СССР. Именно эти люди стали основными исполнителями воли Финансового интернационала – уничтожить Советский Союз, посмевший под руководством Сталина ограничить господство мирового капитала. По результатам работы Финансовый интернационал их достойно отметил: О.В. Куусинен хоть и посмертно, но был удостоен высшей награды Великобритании и рыцарского звания; Ю.В. Андропов, пробыв у власти СССР всего 15 месяцев, в январе 1984 года журналом «Тайм» был объявлен Человеком года, на его похороны приехала и даже всплакнула премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер (заметим, что на похороны Брежнева приезжал лишь министр иностранных дел этой страны) и вице-президент США Джорж Буш-старший; Горбачёв стал лауреатом Нобелевской премии, обвешен сотнями зарубежных наград и званий, во главе которых – «Лучший немец».

Награждать было за что.

Осуществлен так называемый «Гарвардский проект», план которого, добытый Советской разведкой в начале 1980-х годов, предусматривал три этапа уничтожения СССР и социалистической системы. Первый этап (Перестройка – 1985–1990 годы) с гласностью, борьбой за социализм «с человеческим лицом» и подготовкой реформ «от социализма к капитализму». Второй этап (Реформа – 1990–1995 годы) – ликвидация мировой социалистической системы, Варшавского договора, КПСС, СССР и патриотического социалистического сознания. Третий этап (Завершение – 1996–2000 годы) – ликвидация: Советской Армии, бесплатного обучения и медицинского обслуживания, общественной и государственной собственности; введение повсеместно частной собственности; уничтожение России как государства. На подходе Хьюстонский проект, уточняющий этап Завершение. По нему Россия должна быть разделена на мелкие государства. Сибирь должна отойти к США, Северо-Запад – к Германии, Юг и Поволжье – к Турции, Дальний Восток – к Японии.

Билл Клинтон на заседании американского Генерального штаба подвёл предварительные итоги грабежа России: «США сумели за пятьдесят миллионов долларов сделать больше, чем пытался сделать Трумэн с помощью атомной бомбы. Мы вывезли из России всё, о чём даже и не мечтали». Видимо, не всё, аппетит приходит во время еды – грабёж продолжается.

Удивительное дело! Когда у нас крадут дорогую сердцу вещь или кошелёк с деньгами, мы печалимся, переживаем, пытаемся найти вора и вернуть пропажу. А тут, средь бела дня, мягко говоря, «умыкнули» целую страну, а вор не только не скрывает факт воровства, но публично хвастается им. И – тишина. Удивительно поведение граждан страны – на протяжении более двадцати лет под изощрённый геноцид телевидения они умирают по миллиону в год. До тех, видимо, пор, пока не будет достигнута установленная Маргарет Тэтчер оптимизация численности России до 15 миллионов человек.

За это никаких наград не жалко, тем более каких-то жалких.

Глава четвёртая

Между КГБ и ЦРУ

После известного читателю ноябрьского письма Светланы её отношения с Виктором зашли в тупик и прекратились. Она защитила диссертацию кандидата филологических наук и была принята на работу в Институт мировой литературы (ИМЛИ).

Прежде чем начать повествование о следующем периоде жизни Светланы, необходимо сказать, что все дальнейшие события: её появление в ИМЛИ, работа в одном кабинете с Андреем Синявским, «случайное» знакомство с индусом и «побег» в Америку – это части совместной КГБ и ЦРУ[74] операции. Она предусматривала создание таких условий и обстоятельств, которые вынудили бы Светлану выехать из Советского Союза на Запад. Этим, по замыслу, выполнялась триединая цель: ошеломив народ, завершить дискредитацию И.В. Сталина; диссидентам дать козырь в борьбе с советской властью, а США – мощный импульс пропагандистской кампании против СССР и знатный трофей – дочь своего заклятого врага.

Осуществление этой операции (литерное дело получило название «Дочь») Хрущёв поручил своему верному слуге, председателю Комитета государственной безопасности Серову. И его ведомство с этой задачей справилось: бывшие коллеги довели операцию до конца уже после лишения Хрущёва всех постов в 1964 году.

В первую годовщину смерти Светланы «ФБР[75] рассекретило 233-страничное досье на Светлану Аллилуеву, дочь Иосифа Сталина, эмигрировавшую в США в 1967 году. Об этом сообщает Associated Press, в распоряжении которого оказалась копия доклада, рассекреченного спустя год после гибели Аллилуевой в штате Висконсин. Еще 94 страницы ФБР вообще не рассекретило, сославшись на то, что в них содержится информация, касающаяся деятельности других правительственных агентств. Из доклада следует, что в течение многих лет она находилась под пристальным наблюдением американской контрразведки.

…Бывший американский посол Джордж Кеннан и сама Аллилуева сообщили ФБР, что не исключают, что агенты КГБ установят за ней слежку…Источники ФБР заявили, что власти СССР не испытывали особого беспокойства по поводу эмиграции Аллилуевой. По данным этих источников, факт её отъезда, напротив, мог только «дискредитировать имя Сталина и его семьи», что не противоречило интересам тогдашнего советского руководства».

Последняя фраза почти дословно повторяет сказанное в предыдущем абзаце о главной цели принуждения Светланы к выезду на запад.

Первый этап операции – моральное давление на Светлану для обращения её в другую, антисоветскую веру. Для этой цели был подобран конкретный исполнитель – Андрей Синявский, талантливый писатель и философ, который стоял у истоков движения доморощенных диссидентов и сыграл в антисоветской деятельности инакомыслящих особую роль.

Работая вместе с Синявским, Светлана постоянно находилась под наблюдением и контролем. Теперь достоверно известно (по свидетельствам жены Синявского Розановой), что супруги долгие годы сотрудничали с КГБ. Этим объясняется и «мягкая» отсидка Синявского в лагере, во время которой он написал три книги, и досрочное помилование, и, как поощрение, беспрепятственный выезд супругов на постоянное место жительства во Францию. Всё это было впереди. А тогда на дворе стоял 1955 год, и в одном кабинете с Синявским Светлане предстояло проработать почти десять лет.

Для того чтобы понять суть конкретной задачи, возложенной на Синявского, необходимо остановиться на «диссидентстве», термине и явлении, до смерти Сталина в Советском Союзе неведомом.

Доклад Хрущёва на ХХ съезде стал началом отступления от главной цели государственного строя – строительства социализма.

Эта иная, противоположная основополагающей концепция предполагала не только другой образ мыслей, но и отступничество от самой идеи, фундамента развития страны. Понятия «отступничество» и «инакомыслие» доклад Хрущёва в мгновение ока сделал государственной доктриной. Чтобы этот разворот на 180 градусов не бросился в глаза и не стал явным, он был замаскирован эмоциональным «разоблачением культа личности Сталина».

Всенародный авторитет Сталина был превращён в культ его личности.

Доклад Хрущёва был с восторгом принят людьми недовольными и обиженными. Насторожились и напряглись в недоумении те, кто своим трудом крепил и защищал советскую власть. Взбудораженное докладом общество необходимо было упорядочить и начатую против Сталина атаку плавно повернуть в антисоветское русло.

Если диссидентство подразумевает собой радикальное расхождение индивидуума с государственным строем, то доклад Хрущёва перевернул всё с ног на голову: само государство превратилось в официального диссидента и устами своего руководителя открыло наступление против существовавшего в этом государстве строя и против согласного с этим строем индивидуума!

Именно поэтому начало диссидентства – это не кухонная интеллигентская болтовня, шедшая снизу вверх, а спущенное вниз руководство к действию, прикрытое необходимостью «восстановления ленинских норм партийной жизни». Цель – посеять сомнение в правильности курса, по которому шла страна при Сталине; положить начало расслоению общества, умножить число людей, недовольных властью и в итоге уничтожить СССР.

Прошедшие судебные процессы и преследования диссидентов, психбольницы, самиздат, солженицыны и сахаровы – это обозначение борьбы с ними для создания образа «гонимых» врагов советской власти. Тюремные сроки для наивных борцов «за права человека» были реальными. Сейчас никто не вспоминает их жертвенного подвига во имя капиталистического будущего – «наплевали и забыли».

В лагерях шла подготовка будущих вожаков оппозиции, а политзаключённые типа Синявского своими книгами, «сам– и тамиздатом» создавали идеологию диссидентов, которая ложью или полуправдой развращала целомудренные умы сограждан. «Домашних» инакомыслящих сажали в свои тюрьмы (всего с 1956 по 1975 год было осуждено 1027 человек)[76], а наиболее успешных диссидентов, в качестве поощрения и для придания их деятельности мирового масштаба, «выгоняли» из страны, чтобы они за её пределами продолжали подрывную работу против СССР.

Например, высылка трубадура антисоветизма Солженицына не в северо-восточные районы страны, на чём настаивало большинство членов Политбюро, а на Запад была продуманной специальной акцией.

«То, как лично Андропов руководил операцией по выезду Солженицына в США, – это отдельная история. Спрашивается – а зачем? Чтобы он там, в США, без малейших затруднений продолжал своими книгами разрушать Союз?» [Из интервью В. Федорчука, председателя КГБ СССР (1982) и министра внутренних дел СССР (1982–1986)].

За пределами СССР Солженицын стал одним из орудий машины Запада, которая действовала против нашей страны. Сейчас это орудие не забыли и не положили под спуд, а очень активно пропагандируют.

Из интервью В.С. Бушина Екатерине Глушик[77]:

«Вопрос. Владимир Сергеевич, вы много писали о Солженицыне. Почему вы уделяете ему такое большое внимание?

Ответ. Дело в том, что хотим мы этого или нет, но он действительно сыграл большую роль в жизни нашей страны, он известен и популярен во всём мире. Сейчас, наверное, уже мало кто им интересуется, но в своё время, когда он появился со своими произведениями, с рассказом «Один день Ивана Денисовича», его все приветствовали – вплоть до Шолохова. Были статьи о нём Симонова, Маршака, Григория Бакланова, и я оказался в этой компании в ленинградском журнале “Нива”. Потом выяснилось, что он много врал, когда рассказывал и о себе, и о войне, и о стране. Его, тем не менее, подхватили, использовали, раздули. Наша пропаганда не нашла силы и возможности своевременно и убедительно ответить на его писания. И так получилось, что он сыграл важную роль в том, что произошло со страной в 90-е годы, в разрушении страны. Предстоящий его юбилей в нынешнем декабре – это весьма странное торжество.

Вопрос. С какой целью власть возносит эту фигуру, которая, как вы правильно сказали, сыграла негативную роль в истории нашей страны и способствовала разрушению государства?

Ответ. Ведь власть-то у нас антисоветская, она взошла на отрицании и поношении всего того, что было в советское время. Делаются попытки вообще выбросить из истории нашего народа героический 75-летний советский период. И Солженицын тут – очень подходящий человек. Дело дошло до того, что его писания сейчас в школах рекомендуют изучать. Не знаю, в какой точно форме, но во всяком случае его вдовица сократила “Архипелаг ГУЛАГ” в 4 раза и предложила для чтения юношеству. Ну как же! Человек вроде бы ни за что сидел, отбыл в неволе, и вот он разоблачает тот режим, который его туда отправил. Хотя Солженицын сам признаёт, что его совершенно закономерно посадили. Будучи на фронте, он писал и рассылал своим знакомым письма, в которых поносил руководство страны, командование Красной армии, лично Сталина».

В 80-е годы предателями Горбачёвым и Яковлевым, руководящей «пятой колонной», при активной поддержке «думающей части общества», в сознание простых людей, рабочих и колхозников различными способами, под флагом «перестройки» и «гласности», внушалась необходимость обновления и перемен.

Обман был заложен в самом термине «перестройка». В обыденном понимании большинства перестройка – это переделка старого или его обновление. Зачинщики переворота под этим словом камуфлировали истинную, конечную цель. В их понимании перестройкой была перемена государственного строя.

В результате такой политики к концу восьмидесятых годов большая часть граждан не воспринимала такой вариант как катастрофу. Всё это делалось, как теперь ясно каждому разумному человеку, для того чтобы сделать необратимым процесс, который должен был привести к крушению советской власти и в итоге СССР. И как любил повторять его могильщик Горбачёв: «Процесс пошёл!»

Во время работы в ИМЛИ с помощью Синявского и его окружения началось переосмысление Светланой жизни страны и роли в ней своего отца: «Я нашла новых друзей, принадлежащих к моему поколению, но их критический ум начал работать куда раньше моего. Это были литературные критики, поэты, математики. Знакомство с Андреем Синявским, знатоком русского искусства, было для меня очень значительным. Андрей никого не агитировал и не переубеждал, но весь его облик влиял на знавших его, заставлял думать, искать правду»[78].

Обработка Светланы шла успешно: «Мои новые друзья любили меня, при мне не стеснялись “думать вслух” обо всём. “Ты – из нашего профсоюза!” – говорили мне. Это было лучшей похвалой, и я знала, что здесь я не “дочь диктатора”, а человек»[79].

Новые друзья бесстрашно думали вслух при «дочери диктатора», ловко заарканив несчастную жертву в свой антисоветский «профсоюз». А кого им было бояться, если бесстрашие и «профсоюз» были санкционированы КГБ? Именно об этом времени, как убедится читатель, Светлана через тридцать лет напишет из Тбилиси: «Постепенно я всё больше оказывалась среди людей, настроенных оппозиционно, среди всевозможных течений мыслей, которые я привыкла считать чуждыми. Однако – волею судеб, я столкнулась с таковыми вплотную, и так сказать – сама погрузилась в них»[80]. Только это погружение было «не волею судеб», а частью стратегической операции, о которой говорилось выше.

Одновременно с идеологической обработкой вступил в действие её следующий этап. Он начался со «случайного» знакомства Светланы в Центральной клинической больнице в 1963 году с «простым индийским коммунистом Бранджашем Сингхом». Не верится, что, даже имея в Индии высокопоставленного родственника, простой индийский коммунист, который приехал в СССР для работы переводчиком в издательство «Прогресс», смог попасть в совсем непростую «кремлёвку».

Светлане было не до таких размышлений, однако на «случайности» она внимание обратила, потому что они (случайности) посыпались как из рога изобилия. «Цепь счастливых случайностей, благодаря которым мы встретились, продолжала помогать нам. Врачи рекомендовали после операции отдых на юге – и ему и мне. Это были одни и те же врачи, та же больница, та же система здравоохранения, где каждому больному отведено соответствующее его общественному положению место. Ему и мне полагалось, в соответствии с этим порядком, ехать в Сочи, в один и тот же дом отдыха, на весь ноябрь»[81].

Знала бы она, что этот «случайный» индус был подполковником пакистанской разведки! (Об этом мне рассказал уже упоминавшийся в книге А.Н. Колесник, который не только держал дело «Дочь» в руках, но и досконально знает его.)

«Именно в это время началась совместная операция ЦРУ и КГБ “Диссиденты”, в которой высшее руководство СССР с помощью невинных пустобрёхов практически два десятилетия приучали граждан к мысли о возможной альтернативности строю, в чём в немалой степени им помогали не только радиоголоса Запада, которые глушились весьма избирательно, но и контрголоса советских “пропагандистов”. Об этой совместности операции с засвеченными ЦРУ перед КГБ писателями Синявским и Даниелем предупреждал “птенца гнезда Андропова” – Евгения Евтушенко, по словам поэта, сказанным в одном из телеинтервью, сенатор Роберт Кеннеди, наивно не понимающий и не знавший, что касается суперсекрета глобальной важности. В том числе, вполне вероятно, и этим убитый позднее американский политик подписал сам себе смертный приговор»[82]. Это сообщение, безусловно, дошло до Юрия Андропова – самого главного «перестройщика» социализма, взрастившего перестройщиков-говорунов от Фёдора Бурлацкого – автора подрывного термина «лица кавказской национальности», как сам он однажды хвастался во времена сплошного трёпа, до Михаила Горбачёва, который в представлении не нуждается. Не стоит удивляться, ведь ещё в 1975 году ЦРУ официально доложило, что оно контролирует высшее советское руководство, над чем смеялись тогда главные советские газеты».

Работа нового знакомого Светланы в пакистанской разведке стала высвечивать уши партнёра по операции – ЦРУ. Признания поэту Евтушенко министра юстиции США Роберта Кеннеди, Генерального прокурора и министра юстиции США обретали плоть.

Вот вам и «простой индийский коммунист» Браджеш Сингх. Пока Светлана пыталась узаконить свои отношения с ним, обстановка в ИМЛИ вокруг Синявского накалялась. В 1955–1963 годах Синявский написал и опубликовал на Западе несколько книг, содержание которых, мягко говоря, шло вразрез с идеологией страны, в которой он находился. Под псевдонимом Абрам Терц, об амплуа которого автор говорит: «Диссидент наглый, неисправимый, возбуждающий негодование и отвращение», в Вашингтоне и Париже вышли книги А. Синявского «В цирке», «Графоманы», «Пхенц», «Суд идёт», и «Любимов». Тогда же были изданы «Говорит Москва» и «Искупление» Ю. Даниеля (Николая Аржака).

В феврале 1966 года в Москве состоялся судебный процесс над Синявским и Даниелем. Процесс широко освещался в печати и привлёк к себе большое внимание. По-моему, его сделали гласным не для того, чтобы публично осудить инакомыслящих (хотя пресса делала упор именно на этом), а для того, чтобы расколоть общество и показать, что существует легальная форма протеста существующему строю. Без открытого суда над Синявским и попавшего как «кур в ощип» фронтовика Даниеля, без придания процессу общегосударственного звучания и громкого резонанса в мире, никто и ничего не узнал бы о писателе Синявском, и он не стал бы «страдальцем», каким его сделала власть. Суд над ними стал катализатором, мощным импульсом развития диссидентского движения.

Синявский, этот «трепетный провокатор», как назвал его в одноимённой книге Е. Голлербах (её он начинает фразой «Скажите: “Синявский” и вспомнится неприятное»)[83] отсидел четыре года из семи, написав в «тяжёлой неволе» три книги. После досрочного освобождения в 1971 году, непременным условием которого было признание вины и обещание исправиться, он выехал с семьёй во Францию. В порядке исключения, в благодарность за выполненное задание – подготовку Светланы к «побегу» (она всё время была «под колпаком» КГБ Синявского), ему было разрешено вывезти из СССР не только библиотеку, состоящую из редких старых книг (обычно разрешали вывозить издания, выпущенные только после 1945 года), но и древние иконы.

Русские эмигранты, живущие в Европе, относились к Синявскому крайне негативно, презирая и критикуя. Они закономерно утверждали, что он ненавидит всё русское и потому намеренно и грубо искажает историю русской литературы, очерняет память Пушкина и Гоголя.

Ю. Даниель отсидел свой срок полностью; времени для написания книг у него не было – инвалид войны работал на зоне.

Судя по восторженным страницам книги «Только один год», посвящённым Синявскому и его книгам, уроки учителя Светлана усвоила хорошо. Приговор суда стал сигналом для её протестного действия – выезда за границу. Тем более что тропа была обозначена: в октябре 1966 года в Москве от туберкулёза умер Браджеш Сингх, и для выполнения воли покойного его прах надо было отвезти в Индию.

Если принять во внимание, что «простой индийский коммунист» Браджеш Сингх был сыном раджи из аристократического индийского рода и, как написала Светлана, с «безнадёжным презрением относился к левым», то его работа в пакистанской разведке весьма логична. Для левых индийских коммунистов, которые хорошо знали Сингха, он был «не коммунист, а раджа».

«Случайное» знакомство индуса и Светланы в Центральной клинической больнице было организовано очень хорошо. Дальше всё покатилось как по маслу – отдых в Сочи, любовь, длительное (на полтора года) расставание.

Такую большую паузу сделали неслучайно. Она была нужна для проработки и согласования немаловажных деталей. Для этого подполковник Сингх поехал в США. В Америке он встречался с послом США в СССР Д. Кенноном, тем самым, который после «побега» будет постоянно опекать Светлану. Когда после Дели она очутилась в Швейцарии, через несколько дней туда прибыл Кеннон и имел со Светланой несколько продолжительных бесед. Позже, когда она получила горькое письмо от Иосифа, поражённого отъездом матери, и находилась в отчаянии, Кеннон письмом утешал её: «Не позволяйте себе самой усомниться в Вашей правоте… В Дели Вы следовали тому, чего требовала Ваша натура. Если бы Вы вернулись назад, в СССР, тогда, будучи врагом системы, Вы стали бы, в известном смысле, врагом самой себя. И всё это не принесло бы ничего хорошего Вашему сыну…Верьте, даже перед лицом этой огромной печали, что каким-то образом, которого ни мне, ни Вам не дано осознать, Ваше мужество и вера будут в конце концов оправданы – и для Вашего сына тоже».

Как вцепились! Не её натура требовала прийти в американское посольство в Дели, а ЦРУ с КГБ, и не была она врагом системы. Захотела бы вернуться к детям, точно убили бы – не для путешествия за сувенирами проворачивали такую операцию!

…Время шло, издательство «Прогресс» не спешило оформлять официальное приглашение Сингху на работу. Почему это происходило, теперь понятно. Неведомый режиссёр всё спланировал мастерски – столь длительное расставание обостряло чувства и делало встречу всё желаннее. Тем более что все согласования были проведены.

По приезде в Москву Сингх поселился у Светланы. После длительного пребывания в губительном для его лёгких климате Англии он тяжело болел. «Сингх был неизлечимо болен. Более двадцати лет бронхоэктазии (хронический бронхит), полученной в Англии, и эмфиземы привели его лёгкие в безнадёжное состояние. Антибиотики помогали на время, но холодный климат и простуды быстро выводили его из строя».

Сингх опять лёг в «кремлёвку», а Светлана стала добиваться разрешения оформить их брак. Благословение на самом верху имелось: «Летом того же (1964-го. – Автор) года я видела А.И. Микояна, всегда доброго и по-человечески внимательного ко мне. Я рассказала ему всё о Б. Сингхе и наших планах, и он выразил большую симпатию к нам». Однако, чтобы иметь чьё-то мнение над собственным, он рассказал всё Хрущёву. По словам Микояна, Хрущёв был очень доволен и сказал: «Вот и прекрасно! Пусть поедет, посмотрит Индию, – полезно видеть другие страны!»

В 1965 году многое изменилось. Хрущёв был низвергнут. Зарегистрировать брак с Сингхом Светлане не удавалось. Она обратилась в правительство. 4 мая в бывшем кабинете Сталина в Кремле её принял Председатель Совета Министров СССР Косыгин:

«… – Почему вы ушли с работы, где были раньше?

– Я ушла по состоянию здоровья, и некому было помочь дома с детьми. Я считала, что для меня дом и дети важнее, у нас ведь есть пенсия…

– Я понимаю: вам было в то время трудно в коллективе. Это понятно. Но мы не собираемся продолжать гнилую линию Хрущёва в этом вопросе! И вам нужно снова войти в коллектив, занять должное место в коллективе. Мы вам поможем, если что… <…>

– Нет, ко мне всегда очень хорошо относились, а сейчас я не работаю просто оттого, что много дел дома, и мой муж очень больной человек. – При слове «муж» премьера как бы ударило током и он заговорил легко и свободно, с естественным негодованием:

– Что вы надумали? Вы, молодая, здоровая женщина, спортсменка, неужели вы не могли найти себе здесь, понимаете ли, здорового молодого человека? Зачем вам этот старый, больной индус? Нет, мы все решительно против, решительно против. <…>

Мы вам не советуем регистрировать ваш брак. Не советуем. И не разрешим. Ведь он тогда по закону сможет увезти вас в Индию?..»

Беспокойство премьера было напрасным – в октябре 1966 года Сингх скончался.

Руководство страны поменялось, но остановить маховик, запущенный Хрущёвым, было не под силу никому. Скоро Светлане предстояло выезжать в Индию не с Сингхом, а с его прахом.

Судя по страницам книги «Только один год», на которых с восторгом говорится о Синявском и его книгах, уроки Учителя Светлана усвоила хорошо. Приговор суда стал сигналом для её протестного действия – выезда за границу. Всё шло по плану. Вера Светланы в дело отца была сломлена, почти десять лет Синявским были потрачены не зря – талант!

Остаётся пока не совсем понятным, как священник, который крестил Светлану в 1962 году (через полгода после крещения Синявского), предугадал появление в её жизни иностранца?

«Не спеши, – сказал отец Николай. – Ты всегда слишком спешишь, от этого у тебя все неудачи на личном фронте. Подожди, не торопись, ещё приедет князь заморский…» – и он усмехнулся как-то в сторону».

Насчёт «Ты всегда слишком спешишь» священник был неправ. Достаточно вспомнить её общение с Виктором, которое продолжалось почти три года.

По-моему, это было не провидение, а подготовка Светланы к следующему этапу. Неужели священник не знал, кого он исповедует?

Общеизвестно сотрудничество КГБ с церковью. «Случайное» знакомство с индусом в кремлёвской больнице позволяет утверждать, что обещание «князя заморского» было конкретным знанием – священник как в воду глядел: «Через два месяца после этого разговора Браджеш Сингх был в Москве, в октябре, когда отца Николая уже не было в живых, все счастливые случайности и совпадения соединились для того, чтобы мы встретились и познакомились. Остальное уже известно. Отец Николай не бросал слов впустую».

А совесть у священника всё же была, – когда про князя заморского говорил, в глаза не смотрел, «усмехнулся куда-то в сторону».

Обилие случайностей и совпадений в жизни Светланы перед отъездом в Индию говорит о наличии заданной закономерности.

Священник умер, Сингх – тоже. Синявский книжки пишет в лагере.

Наступала заключительная фаза.

О причине своего отъезда и предшествующем ему периоде через восемнадцать лет Светлана напишет из Тбилиси: «Это было время, когда я была сама собою, жила легко и счастливо, и хотя отец мой скончался, я ещё не переживала той ужасной внутренней ломки, которая пришла позже. В годы, последовавшие затем, я переживала какой-то душевный хаос (да, вероятно, и не я одна, но я сильнее других). Постепенно я все больше оказывалась среди людей, настроенных оппозиционно, среди всевозможных течений мысли, которые я привыкла считать чуждыми. Однако – волею судеб, я столкнулась с таковыми вплотную, и так сказать – сама погрузилась в них. А потом – как-то незаметно для себя в результате такого образа мышления я уже и не находила самое мысль об оставлении Родины ужасной, – как я полагала всю свою жизнь, до того».

«Погружение в чуждые мысли», как считала Светлана, было не «волею судеб», а продуманной стратегической операцией, которая должна была стать апофеозом дискредитации Сталина, начатой Хрущёвым в 1956 году.

Светлана для выезда «созрела». Дело оставалось за небольшим – добиться разрешения для выезда за границу, тем более что причина была – выполнение последней воли индийского друга – отвезти его прах в Индию. Власти для вида поупирались, уступили настойчивости Светланы и отпустили.

Разрешение на выезд дал тот же Косыгин, который позже, 25 июня 1968 года, на пресс-конференции в Организации Объединённых Наций на весь мир заявил: «Аллилуева – морально неустойчивый человек и она больной человек, и мы можем только пожалеть тех, кто хочет использовать её для политических целей…»

В послевоенной истории ошеломляющее впечатление на советский народ произвели такие события: смерть Сталина, ХХ съезд, на котором он был опорочен, полёт Гагарина и «побег» Светланы в конце 1966 года. В следующем, юбилейном году Октябрьской революции она обосновалась в США. Эффект разорвавшейся бомбы был достигнут – из Советского Союза, созданию которого вождь отдал большую часть своей жизни, как из ада, сбежала его единственная дочь! Это был сильнейший удар по сознанию советских людей.

О том, что произошло со Светланой после выезда из Советского Союза, известно из книг самой Светланы и разных авторов: приход в американское посольство в Дели, небольшая её передержка в Европе, перипетии в Америке. Там она вышла замуж за архитектора, родила от него дочь, отдала сотни тысяч долларов долгов американского мужа, развелась с ним и продолжила свою скитальческую жизнь в Англии. В 1984 году она с дочерью Олей приехала в СССР. О своём отношении к происходившему она расскажет в письмах, написанных Виктору в Москву из Тбилиси, куда они уехали с Олей.

Прежде чем приступить к чтению писем, приведу один документ, который говорит о том, что надзор за Светланой во время её пребывания в Америке не ослабевал ни на минуту.

Признание ФБР уже было процитировано, теперь настала очередь КГБ.

«Шифротелеграмма. Вне очереди.

Особая. ЦК КПСС. МИД СССР.

7 марта 1967 года обнаружено исчезновение Светланы Аллилуевой. Через возможности резидента КГБ установлено, что предположительно она вылетела из Дели в ночь с 6 на 7 марта. Вместе с ней – установленный американский разведчик, второй секретарь посольства США Рейли.

Пока можно предположить два варианта: или Аллилуева добровольно ушла к американцам, или была похищена ими».

Подвели Светлану при помощи Синявского и индуса к выезду из СССР, дело сделали, главного добились. А теперь им якобы всё равно и делают вид, что они здесь ни при чём:

«Секретно. ЦК КПСС.

Сов. послам, представителям СССР.

Для вашей ориентировки сообщаем, что невозвращению Светланы Аллилуевой, дочери Сталина, в Москве не придают значения. Вам следует проявлять безразличное отношение к этому случаю и не обсуждать это с иностранцами».

Но Светлана – молодец: «Я хотела дать по морде правительству, которое помогло уйти на тот свет моему отцу, погубило моего брата, а потом взвалило всю вину на отца…» За что боролись, на то и напоролись!

На бланке Комитета государственной безопасности

при Совете Министров СССР.

Имеются пометы: «Согласиться. М. Суслов».

«Тов. Крючкову В.А. (КГБ) сообщено.

Тов. Яковлев А.Н. ознакомлен. 19.ХI.69 г.».

«ЦК КПСС

Сов. секретно

5 ноября 1969 г.

№ 2792-А

По имеющимся в Комитете госбезопасности сведениям, противник рассматривает издание новой книги С. АЛЛИЛУЕВОЙ “Только один год” как одну из мер по расширению антисоветской кампании, приуроченной к 100-летию со дня рождения В.И. ЛЕНИНА.

За последний период в газете “Нью-Йорк таймс” и других американских изданиях появились материалы, посвящённые изданию книги “Только один год”, в которых проводится мысль о том, что СТАЛИНА несправедливо обвиняют в создании “диктатуры полиции”. В действительности он всё унаследовал от ЛЕНИНА и “именно ЛЕНИН несёт ответственность за всё, что происходит в СССР”. “СТАЛИН не был извращением ЛЕНИНА. Он был единственно возможным результатом ЛЕНИНА”.

Учитывая вышеизложенное, в целях отвлечения мировой общественности от клеветнической кампании, проводимой противником с использованием книги С. АЛЛИЛУЕВОЙ “Только один год”, предлагаются следующие мероприятия:

В связи с письмом Иосифа АЛЛИЛУЕВА и Екатерины ЖДАНОВОЙ в Политбюро ЦК КПСС, в котором выражается возмущение по поводу изменнического поведения их матери, считаем возможным подготовить и опубликовать за рубежом открытое письмо детей С. АЛЛИЛУЕВОЙ, адресованное известному политическому обозревателю Г. СОЛСБЕРИ, заместителю главного редактора газеты “Нью-Йорк таймс”, который неоднократно брал интервью у С. АЛЛИЛУЕВОЙ и в личном плане относится к ней с оттенком презрения.

Это мероприятие будет подстраховано публикацией упомянутого письма и интервью с детьми С. АЛЛИЛУЕВОЙ в одном из ведущих европейских журналов.

Продвинуть в западную печать тезисы о том, что новая книга С. АЛЛИЛУЕВОЙ является результатом коллективного труда таких лиц, как Д. КЕННАН, Л. ФИШЕР, М. ДЖИЛАС, Г. ФЛОРОВСКИЙ, А. БЕЛИНКОВ, и других, зарекомендовавших себя ярыми противниками СССР и специализирующихся на фальсификации истории Советского государства. Одновременно включить в эти материалы имеющиеся в распоряжении КГБ сведения, компрометирующие упомянутых лиц в личном плане.

Направить в адрес С. АЛЛИЛУЕВОЙ письмо от видных представителей советской интеллигенции, лично знавших С. АЛЛИЛУЕВУ (писатель СОЛОУХИН, кинодраматург КАПЛЕР, главный редактор журнала “Советский экран” ПИСАРЕВСКИЙ, профессор МЯСНИКОВ – научный руководитель С. АЛЛИЛУЕВОЙ при защите ею диссертации и др.), в котором содержался бы мотивированный протест против фальсификации фактов из истории Советского государства, клеветы на В.И. ЛЕНИНА. Такое письмо могло бы быть передано С. АЛЛИЛУЕВОЙ через возможности КГБ и с таким расчётом, чтобы оно стало достоянием зарубежной печати.

При подготовке для публикации в советской печати статей, разоблачающих деятельность западных разведывательных служб, предусмотреть включение тезиса о том, что эти службы черпают «фактические» материалы от людей неполноценных в личном и деловом отношении. При этом следует показать смехотворность усилий противника поколебать величие и авторитет В.И. ЛЕНИНА, а также посеять неверие в наш строй при помощи таких одиозных фигур, как С. АЛЛИЛУЕВА, опустившаяся до восхваления КЕРЕНСКОГО и использования в своей книге политической демагогии ТРОЦКОГО.

Поручить Отделу пропаганды ЦК КПСС провести анализ книги “Только один год” в плане определения новых позиций и устремлений противника, возможно, содержащихся в книге, на базе которых будет вестись идеологическая подрывная кампания, приуроченная к 100-летию со дня рождения В.И. ЛЕНИНА.

Просим рассмотреть.

Председатель Комитета госбезопасности

АНДРОПОВ».

Фраза «Такое письмо могло бы быть передано С. Аллилуевой через возможности КГБ…» свидетельствует о том, что спецслужбы пристально следили за ней и знали обо всех её контактах и передвижениях. Если бы хотели отомстить за «измену», то могли убить Светлану в любой момент. Убили бы так, что ни заказчиков, ни исполнителей этого преступления не нашёл бы никто и никогда. Могли подстроить автокатастрофу, тем более что за рулем с давних пор, как мы знаем, Светлана ездила сама.

Но какая измена, какое убийство, если сами всё организовали? Её берегли для следующих антисталинских кампаний, которые по мере ухудшения ситуации в стране лишь набирали силу. Вот один из примеров.

Часть фразы в давнем интервью Светланы Артёму Боровику «…якобы отец оставил мне миллионы в швейцарских банках» через годы, в очередную годовщину смерти И.В. Сталина, переиначили так, что она приобрела прямо противоположный смысл. Слово «якобы» вырезали, а оставшееся в течение нескольких дней многократно демонстрировали по телевидению, рекламируя фильм о Светлане. Зрители остались в твёрдом убеждении: она – миллионерша, а её отец – расхититель народного добра.

Письма и шифровки Ю.В. Андропова подтверждает интенсивную работу по шельмованию Светланы с привлечением к этому «мероприятию» даже её собственных детей.

«В ЦК КПСС

Учитывая, что дети Светланы Аллилуевой будут использоваться в мероприятиях против матери, целесообразно переписать на имя сына лицевой счет квартиры, талоны на кремлёвское питание и дачу.

Андропов».

Одно из мероприятий против матери – такое «благодарное» письмо в ЦК КПСС:

«Вновь продумав все обстоятельства поведения матери, мы находим ему единственное объяснение – в её душевном заболевании.

В это трудное время мы ещё раз ощутили заботу о нас, за что выражаем ЦК КПСС нашу глубокую признательность.

Екатерина Жданова, Иосиф Аллилуев».

Дети объявляют свою мать сумасшедшей! Высший пилотаж.

КГБ в ЦК КПСС

«КГБ докладывает об активном стремлении американской стороны использовать дело Аллилуевой для усиления клеветнической кампании против СССР. Через резидентуры КГБ за границей целесообразно организовать публикацию комментариев, в которых бы содержались сведения, компрометирующие личность и моральные стороны Аллилуевой, бросившей своих детей, осквернившей память отца и потерявшей гражданскую честь.

Андропов».

Это и было сделано для того, чтобы организовать такую кампанию и дискредитировать Сталина и СССР. Всё удалось.

Безмерно тяжело терять детей, которые уходят из жизни по каким-либо физическим причинам. Не намного меньшая тяжесть терять их живыми. Они где-то есть, но у родителя их нет, связь разорвана. Сыновняя любовь растоптана и уничтожена злонамеренными наветами. Безжалостные враги И.В. Сталина обрекли Светлану на самые страшные для матери переживания – потерю любимых детей, которые пали жертвой пропаганды, изуверски внушавшей им ложь на протяжении десятков лет.

В 1984 году она вернулась в Советский Союз и стала жить с дочерью Ольгой в Тбилиси. Здесь её разыскал Виктор. Завязалась переписка.

Глава пятая

Письма 1985–1986 гг.

ТЕЛЕГРАММА

24.03.85.

«Света!

Я и все Ваши друзья (к моему горю среди них нет уже Александры Ивановны) очень рады Вашему возвращению.

Далеко не сразу и не легко раздобыл Ваш адрес и шлю Вам самый искренний привет и пожелания всякого благополучия на благодатной солнечной земле, которую Вы выбрали.

О себе распространяться не буду. Работаю в той же области – пишу. Надеюсь, повстречаемся, расскажу подробнее.

Когда будете в Москве, позвоните.

Большой привет от Вани. Жду весточки. Витя».

«5 апреля 1985

Тбилиси, тел. 22-58-60

Милый Витя!

Как я обрадовалась весточке от Вас! Поверите ли, много раз вспоминала о Вас в зарубежных землях – особенно в Москве, где все было чрезвычайно беспорядочно и бестолково. Никто не мог найти меня, и я не могла найти никого, кто был мне мил и нужен. Мой сын стал отвратительным толстым лысым евреем, он никому не давал мои координаты. Так как мы вконец разругались, то теперь стало лучше. Катерина моя мне ещё не пишет: всё никак не может простить обиду. Я вообще ничего не понимаю…

Я ведь так стремилась именно к ним, – к детям и внукам, а они, оказывается, и не рады моему появлению: как никому не нужное привидение…

С Олей (ей 14 лет…) было очень трудно в Москве, так как её ловили на улицах все ин-корры, которым нечего делать в столице, как брать интервью у девочки. Нам необходимо было уехать, увезти её. Ведь у неё двойное гражданство (американка она по рождению), и хотя этого у нас не признают, но от этого не легче! Таким вот образом и решила я увезти её в Тбилиси (где мне лично мало нравится). Оля здесь хорошо учится в худож. группе, с тем, чтобы поступить затем в художественное училище. Это ей куда легче (у неё таланты), чем сдавать за 10-летку. Я-то ведь, дура, надеялась, что в СССР всё ещё существуют школы на английском языке! А их уже 10 лет как отменили. Вышло очень трудно для меня, так как у нас теперь тут школа-на-дому, учителя, занятия, – и Оля совсем не счастлива, пока что от всех перемен, произошедших в её жизни. Пройдёт долгое время, пока она вполне акклиматизируется и выучит язык.

Ах, Витенька, Витенька… Как шагнуло вперед кино! Какие фильмы делают у нас теперь, – просто красота! Вы пишите?.. (а “Чапаев” остался непревзойденной классикой.)

Какое чудное было время 1952—54, когда мы с Вами дружили. Потом всё смещалось и покатилось (для меня, по крайней мере) куда-то без руля и без ветрил. Я часто удивляюсь, что я все ещё жива, здорова, в своём уме – и вернулась домой! Все это похоже на сон, а часто и на кошмар.

Мои 18 лет за рубежом были ужасными. Не верьте никому, что Вы б. может слышали обо мне – это был кошмар. Мне бы надо выступать с лекциями и объяснять болванам, всё ещё стремящимся к “свободе”, – какая там “свобода” и какая собачья жизнь… Да вот я не люблю никому читать лекций.

Тбилиси, Грузия, – конечно Азия в самом наихудшем смысле этого слова. Но – как и повсюду в мире – попадаются и здесь отличные люди и хорошие друзья. Как я рада, что Ваня жив и здоров и ещё помнит меня. Я знала о смерти Ал. Ил. ещё от Оси, написавшего мне об этом в Англию.

А Ваш Серёжа уже, наверное, женат?.. Как это чудесно, что жизнь идёт, дети растут, и всё продолжается. Надеюсь, у Вас хорошие отношения с Серёжей. Вот у меня ужасно обидный сюрприз, что детки стали такими далёкими. Зато моя младшая, Оля, это просто чудо, – но с ней пока что нелегко. Ей нравится в Грузии и поэтому мне придется тоже сидеть с нею здесь, до поры до времени.

Не бываете ли Вы в Тбилиси? Я бываю в Москве, но редко.

Как я рада, как я рада, что Вы нашлись, причем “сами” отыскались! Я ведь и не знала, как Вас искать, где и что.

Напишите ещё о Ваших делах.

Как я рада! Обнимаю Вас и Ваню. Светлана.

P.S.

Я думала (и планировала), что мы будем в Москве, Оля пойдет в английскую школу, а я вернусь к переводам с английского для “Прогресса”, – что я и делала когда-то.

Но всё пошло вкривь и вкось, а главное – оказалось, что и мне самой как-то ужасно трудно “входить” снова в эту самую обычную и нормальную жизнь в особенности с моими детьми.

М. б. я бы это сделала куда легче, не будь Оли. Но её абсолютно нельзя было бросить там, – у неё никого нет там, кому бы нужна была эта бедная девочка. Нравы-то ведь там пожёстче чем у нас, – этого ещё у нас никто не знает и не понимает. Мы – самый добрый и щедрый народ на свете, мы всё прощаем, всё забываем…

Настоящие, истинные мы Христиане. А там – совсем не так. Ну, вот мы и приехали с Олей вместе».

На штемпеле 05.06.85 Тбилиси.

«Дорогой Витя!

Ваша жизнь, как я вижу, была очень благополучна и я рада, что у Вас всё так хорошо, и даже на личном фронте.

У меня (вместо этого личного фронта или, вернее, “тыла”, обеспечивающего “окончательную победу” (из Чапаева) – имеется другое: Вера в Бога.

Без этого (найденного в 1962 году) я была бы уже давно мертва.

А так ещё продержусь.

Этого нельзя понять тем, кто не верует, поэтому распространяться не буду. По-видимому, я стала другим человеком в связи с этой переменой, и поэтому Вам так стало трудно узнавать и читать мой почерк…

Что ж, много воды утекло.

Я не жалею ни одной минуты о всех тех ужасных испытаниях, которые выпали мне на долю. Уроков было выучено и получено очень много.

Мне жаль всех тех, кто через таковые испытания не проходил (берёгся от них), уроков не выучил, и вообще ничего о жизни не узнал.

Без веры в Бога, Витя милый, я никогда бы не вернулась домой.

Веру и Церковь нашу (глубоко патриотичную, между прочим!) следовало бы оберегать и охранять, укреплять и развивать, а не наоборот… Я должна была Вам сказать об этом, иначе Вам не понять, почему я вернулась – раскаявшись – и почему меня простили. Обнимаю Вас и супругу.

Ваша Светлана».

«29/VIII.85.

Милый Витенька!

Мы вернулись домой из долгого путешествия к морю (от Кобулети до Гагр) и я очень обрадовалась, найдя Вашу открыточку. Ради Бога, голубчик, – не сердитесь на меня за мой скверный характер – он стал ещё сквернее под старость лет! Я постоянно всем говорю не то, что следует, всех обижаю без надобности, и моя Оля очень на меня за это сердится. У неё дар лёгкого, приятного общения с людьми всех возрастов, всех социальных сфер и всех языков: она уже лопочет по-русски и лепечет по-грузински (поразительные способности к ин. языкам!) Оля бы Вам очень понравилась. Она хорошенькая (чёрные глаза, русые волосы), длинноногая, и очень приветливая. Все её обожают и она легко заводит себе друзей – мальчиков и девочек. Я же стремлюсь, наоборот, к уединению и искать новых друзей как-то не хочется.

Но мне так приятно и радостно, когда получаю весточки от старых друзей (как Вы и Ваня), из Москвы, из Ленинграда! Этим я очень согреваюсь. Ведь с Осей и Катей у меня полный разрыв – поверить невозможно!..

Я думаю, что они “пали жертвой” пропаганды, твердившей много лет, что я “поехала за хорошей жизнью”, что “стала миллионершей” и т. п. чушь. Они думают, что они, мол, тут “страдают” из-за меня, а вот, мол, она там “роскошно жила”, а главное – была “вполне счастлива” без них! Всё это ложь, всё это совсем не так. Просто не было никакой надежды, – и никакой практической возможности, – выбраться оттуда раньше, чем через 18 лет. Ведь Витя, дорогой, ни один человек из наших не попробовал за всё это время хотя бы намекнуть мне, что я могла вернуться. Наоборот, – всё говорило о том, что возвращение абсолютно невозможно. А когда я, собрав все силы, пошла, наконец, в Лондоне в наше посольство (в сентябре 1984 г.), то там все УПАЛИ – так как моё появление было никем не предусмотренным, невероятным событием…

Ося писал нежные письма, вроде бы он ждал меня. Катя не написала никогда ни строчки. А когда я появилась – они, по-видимому, были в шоке. Значит, – не рады, не ждали, и я им абсолютно не нужна по сути дела. Ну, и что же! Зато вот Оле я нужна. Я вполне счастлива и так.

Насчёт приехать в Москву, Витенька, я не знаю. Надо, чтобы “накопилось” много причин для поездки – возможно, что так и будет, – но когда, я не могу знать сейчас. Непременно Вам тогда позвоню и увидимся. Не сердитесь! У меня ведь о Вас осталась такая хорошая память: это были мои последние хорошие годы… Потом – всё – покатилось. Обнимаю Вас.

Ваша Светлана.

P.S. Фестиваль молодёжи был ужасно скучный – судя по телевидению. Ранние были такими радостными, весёлыми событиями – я помню! И песни были чудные.

P.P.S. Подумала, что следует ещё добавить пару страниц, чтобы Вам была ясна наша жизнь тут.

Оля сейчас начинает свои занятия, она дома готовится экстерном сдать за 8-летку. Это даст ей право поступить в художественное училище им. Николадзе здесь в Тбилиси: она хорошо рисует, и вообще “склонна” к искусствам всех видов и форм… Не знаем ещё будет ли она поступать в училище в июне 86 года или придется ей добавить ещё годик, до июня 87 года, так как всё зависит от того, как скоро сможет она заниматься (читать, рассказывать) на русском или на грузинском языке. Тут в ходу оба, но надо быть в состоянии сдавать экзамены за 8-летку.

Кроме этого Оля занимается музыкой (пианино) и ездит верхом на лошади (ипподром). Последнее к ней перешло, по-видимому, от её дядюшки Василия – помните, мы были у него на даче и его лошадь “заходила” в столовую? Если б моя Оля могла жить так, как ей хочется, то она тоже окружила бы себя собаками, лошадьми и весёлой компанией, – совсем так же как это любил делать Василий.

Как трагично, ужасно он погиб! Ведь эта “медсестра”, кот. находилась возле него последние 2 года (его освободили из тюрьмы в 1961 году), колола ему снотворное, когда он пил водку – чего абсолютно нельзя делать. Она его и загнала в гроб таким путём, а когда он умер (не приходя в сознание в течение неск. дней!), то не было ни вскрытия, ни мед. заключения, – его старшие дети приехали в Казань, где он жил и умер, и не смогли добиться ничего, никаких ответов!.. От него просто “отделались”.

А тот факт, Витя, что к моему отцу не звали врачей в течение более чем 14–16 часов после того, как нашли его лежавшим на полу в бессознательном состоянии – как Вам нравится это?![84] Я ведь и сама многого не знала в 1953 году, мне рассказывали намного позже те, кто уцелел из ближайшего обслуживающего персонала… Ужас! Ужас! От этого всего, голубчик, уедешь не только в Индию, но и вообще к чёрту на рога (что именно и вышло в моём случае). То, что я жива, невредима и в твердой памяти – после всего – говорит просто ведь о Чуде.

Я часто, часто просыпаюсь утром и не верю, что я дома. Я всё ещё не привыкла к тому, что больше уже никуда не надо уезжать (мы ведь без конца ездили с места на место с Олей, как цыгане). Так хорошо поставить на этом точку. Когда-нибудь ещё много Вам расскажу. Я буду в Москве в воскресенье 3-го ноября, и останусь до воскресенья, 20-го ноября.

Позвоню Вам по телефону как только приеду, т. е. 3-го.

Очень хочется повидать Вас, Ваню, Руфу[85], и познакомиться с Вашей супругой.

Надеюсь, найдется один вечерок, – или днём, – как Вам всем лучше.

Ваша Светлана».

«22/Х – 85

Дорогой Витя!

Я Вам только что отправила записочку, с уведомлением о том, что буду в Москве от 3-го до 10-го ноября (включительно), и что прошу Вас заблаговременно найти пару часиков для уютной встречи – с Вами, разумеется, и с Вашей Аней. А тут сегодня пришло Ваше письмо от 15-го октября!

Хотя я уверена, что мы увидимся на сей раз и будем долго, долго разговаривать, всё же я хочу воспользоваться случаем и кое-что сказать в письме. (При этом Вы меня извините, я надеюсь, если я буду повторяться, это на старости лет бывает.) Я так рада, Витя дорогой, что у нас возникла эта переписка. Она возвращает меня к тем дням, когда я сама была несравненно лучше, нежели сейчас. А такой “сдвиг во времени” – к лучшему, к более приятным дням, – всегда очень ободряет. Когда я думаю о том, как ужасно изменился мой Ося – и внешне и внутренне – за эти 18 лет, то я ужасаюсь мысли: а как я сама? Ведь нам трудно видеть себя самих как мы есть. Возвращение же памятью назад, в дни лучшие, – если таковые возможны вообще – как-то укрепляет веру, что “не всё потеряно” из былых хороших качеств. Оборачиваясь назад, отсюда, гуляя мысленно “в благоуханных, цветущих садах памяти”, возможно, что и в действительности делаешься немного лучше. Спасибо Вам за добрые надежды о моих старших детях. Я стараюсь их (надежды) разделять, но это не всегда выходит. Конечно, будущего знать нельзя, м. быть что-то и образуется… Внуков хочется видеть. Недавно я была озадачена (чтобы не сказать: потрясена) обилием “вариантов”, толков и слухов, сопроводивших наш с Олей выезд в Грузию.

а.) Оказывается, никто ничего толком не понял (так как никто ничего не объяснил им), да и до сих пор часто интеллигенция здесь обращается за “разъяснениями” к коротким волнам и всякому радиовещанию “оттуда”. А оттуда им сказали, что меня, оказывается, “правительство СССР переманило, посулив всякую хорошую жизнь”, на что я-де и позарилась. Чушь солёная – никто, ни один человек из СССР со мной не разговаривал с 1967 года, и никто мне ничего не “предлагал”. Сама отправилась в посольство в Лондоне с письмом в руке.

б.) По следующему варианту – уже не зарубежного, а нашего изготовления, – нас с Олей из Москвы, по возвращении “выслали” в Тбилиси, так как “правительство не желало” иметь нас там, под носом, в Москве. Тоже чушь, так как нас буквально завалили всем-всем в Москве, обогрели, обласкали и т. п. и т. д. – и очень желали нас “иметь” именно там!

в.) Третий вариант: нас послали в Грузию как символических провозвестников грядущей “реабилитации” моего отца. Нас “подарили” Грузии, так сказать – как залог того, что это будет. А самая простая реальность заключается в том, что нас не выслали и не послали, а просто я сама так решила, и просила покойного К. Черненко разрешить нам переезд в Грузию на постоянное жительство. Как видно, очень трудно людям предположить, что я сама что-то решаю и прошу, и делаю какие-то шаги: все думают, что кто-то где-то решает за меня “наверху”.

В результате всех этих неясностей в головах люди не знают как себя со мной вести. Это отравляет радость возвращения: ведь невольно ждешь, что все всё понимают и бегут тебе навстречу.

Ну, хватит обо мне.

Как я рада, Витя, что Вы путешествовали в других странах, Италия и т. д. Это так нужно, так абсолютно необходимо, чтобы иметь возможность сопоставить то, что видишь, с тем, что знаешь дома. Ведь русские всегда были путешественниками по Европе и Азии, а возвращаясь наслаждались сладким дымом отечества… Я почему-то часто думаю об А. Вертинском, который когда-то давно считался “контрой”, но вот его потянуло вернуться и здесь, в СССР, оказывается, он был действительно дома! Жизнь учит нас, и учит менять и взгляды и чувства. Мне было так страшно думать, что я вдруг умру в Англии, и меня похоронят не в родной земле!.. Эта мысль не давала мне покою в последние годы, просто жгла огнём.

Ну, а сидеть здесь дома не выезжая в иные страны очень противопоказано. Надо видеть мир вокруг нас, увидеть его своими глазами, пощупать его, понюхать.

Х Х Х

Витенька, Вы мне расскажите об Александре Ивановне, о последних годах её жизни. Я так наслаждаюсь её дружбой в те далёкие времена, у неё была широта взглядов, юмор, большой и настоящий хороший вкус к искусству. Я так рада, что Вы пишете, и “варитесь в соку” кинематографа. Здесь в Грузии много интересного кино – но я ещё не имею доступа к этому всему.

Позвоню Вам 3-го ноября, как только приеду!

Привет всем от меня – Ваша Светлана».

«18/ХI – 85

Дорогие Витя и Аня!

Хочется ещё раз сказать, как приятно мне было встретиться с Вами обоими, а с Витей – через столько лет! Следующий день я провела с Ваней и Руфой, в поездках по городу, а потом мы засиделись у них: съели обед, приготовленный их молодыми.

Витя, Вы должно быть, не можете вполне осознать, почему я без конца повторяю, как мне было приятно повидать Вас, Ваню, всех… С годами нашей дружбы в Академии – и после – связано для меня очень многое. Это было время, когда я была сама собою, жила легко и счастливо, и хотя отец мой скончался, я ещё не переживала той ужасной внутренней ломки, которая пришла позже. В годы, последовавшие затем, я переживала какой-то душевный хаос (да, вероятно, и не я одна, но я сильнее других). Постепенно я всё больше оказывалась среди людей, настроенных оппозиционно среди всевозможных течений мысли, которые я привыкла считать чуждыми. Однако – волею судеб, я столкнулась с таковыми вплотную, и так сказать – сама погрузилась в них. Я ещё не рассказывала Вам об одном ленинградском антропософе (Вы знаете, что такое антропософия? А теософия?) Я до той поры не сталкивалась с подобными вещами. Но – они привели меня к увлечению Индией. А потом – к увлечению индийцами. А потом – как-то незаметно для себя в результате такого образа мышления я уже и не находила самое мысль об оставлении Родины ужасной, – как я полагала всю свою жизнь, до того. Потом последовали ужасные, кошмарные годы за границей, значительно образумившие меня. Я протрезвела и очнулась от какого-то сладкого тумана, в коем пребывала долго… Акт возвращения Домой – физического возвращения – это, Витенька, ещё не всё. Надо ещё вернуться к самой себе, к собственной положительной естественной самости…

Знаете, я вернулась из этой праздничной московской поездки другая, – даже Оля заметила. (Оля – вообще обладает поразительной интуицией, и схватывает то, чего разумом она всё ещё не может охватить и понять.) А я приехала к себе в Тбилиси с душевным миром, которого давно уже у меня не было. Жизнь в Грузии, которую мы начали год назад, полна своих трудностей и подводных камней. Народ тут предельно эмоциональный, даже страстный. Всё, всё разделяет людей на различные противоположные группировки. Надо разобраться, понять и их. Ходишь по острию всё время, кого-то обижаешь, кого-то не можешь понять. Здесь – Азия, глубокая, бездонная, вечная. Отношение к памяти моего отца – тоже азиатское, иррациональное (к нам с Олей тоже). А мы с ней приехали из Западного мира, из демократического рационального эгалитарного общества, где каждый предоставлен самому себе, и церемонии давно ушли в прошлое – даже при дворе Английской Королевы! То же, что мы видим вокруг себя здесь, являет собою феодальное, часто средневековое отношение к национальному Герою (и его потомкам). Иногда просто не знаешь, как себя вести! Стать в позу, и принимать все это обожание “на себя” ведь было бы бесчестной эксплуатацией эмоций здешних людей, грузин. Отвергать это обожание – тоже нельзя. Да и не все обожают: ненавидят с той же страстностью. Можно и нож в бок получить, я этому совсем не удивлюсь!

И всё-таки, и всё-таки, дым отечества так сладок, так сладок! Я часто хожу к могиле А. Грибоедова (там и моя бабушка недалеко похоронена) и повторяю снова и снова эти бессмертные строки… “Когда ж постранствуешь, воротишься домой, – и дым отечества нам сладок и приятен”. А уж кто как не Грибоедов всё сам отрицал, порицал, бунтовал и т. д. и т. п. И такие строки написал именно он, а не какой-нибудь там заурядный, “верноподданный” писателишка.

Ах, как много всего хочется… сказать, написать. Вот уж Год, как мы приехали, и только-только начала я привыкать опять к жизни ДОМА. И постепенно вернётся ко мне мое былое самоощущение, – утерянное за эти годы. Вот почему так хорошо погрузиться в атмосферу дней былых с теми, кто никогда и ничем не вёл меня в какие-то дебри чуждых идей. (А это ведь всё так тонко было, так незаметно, яд сладкий и приятный.) Спасибо Вам за то, что Вы остались такими же, какими я вас всегда помнила. До следующей встречи.

Ваша Светлана».

Светлана, приехав в Москву, в один из дней, по-моему, это было воскресенье, побывала у нас дома. Об этом она пишет в начале письма от 18 ноября.

С утра родители на жигулёнке поехали с ней в город, а мы с сыном приготовили обед. Потом решили, что, пока они будут ездить и обедать, мы успеем покататься на лыжах. Вернулись, когда уже начало смеркаться. Матушка встретила нас вопросом:

– А вы Светлану с папой не видели? Они только что ушли.

Нет, не видели, разминулись. Расстроились, но тогда не очень, думали, что Светлана не в последний раз к нам приезжала – о внезапном отъезде её и Оли меньше чем через полгода никто тогда из нас и предположить не мог.

Когда зашёл разговор о наших с сыном регулярных походах на лыжах, отец вспомнил, что давно, ещё 1954-м году, взял у Светланы её лыжные палки, чтобы отремонтировать – порвались ремешки на кольцах. Он их починил сразу же, но вручить хозяйке не смог, ей было уже не до лыжных прогулок. Перед тем как сесть за стол, отец принёс отремонтированные лыжные палки. Светлана, конечно, их вспомнила, была удивлена и обрадована памятью и вниманием. Палки она не взяла, сказала, что сделает это в следующий раз. А его больше не случилось. Так «Светланины» лыжные палки остались как память о ней.

Лыжные палки для того времени были необыкновенными, явно иностранными – бамбук покрыт пластмассой цвета слоновой кости. Ручки были сделаны из красной сафьяновой кожи, только петли для рук оторвались. Пластмасса кое-где потрескалась, и отец прихватил её изоляционной лентой.

Через много лет как-то мне в руки попался журнал «Источник» (2003, № 6) с фотографией Хрущёва на обложке. Он стоит на фоне саней и держит в руке точно такую же, как у Светланы, лыжную палку. Наверное, из одного «магазина»…

«07.01.86

Дорогой Витенька!

Спасибо за Ваши (и Вани) добрые пожелания на Новый год. Мои поздравления Вам всем тоже, надеюсь, дойдут по почте, которая оставляет желать лучшего…

Посылаю Вам недавно найденные стихи 19 века Каролины Павловой, хорошо известной в своё время, но ныне забытой.

Я нахожу их очень современными, и предельно точно отображающими мою, личную ситуацию… Вчитайтесь в очень точные строки. Язык хороший, классический. Это Вам не Цветаева и не истерические дамочки наших дней.

Вот так вот, мой дорогой.

Еще раз желаю Вам всего-всего.

Ваша Светлана

(проигравшаяся в пух).

P.S. Помните конец фильма “Ночи Кабирии” Феллини?

Надо улыбаться, и начинать жизнь сначала.

Только в 60 лет это уже нелегко. Безумно жаль Олю – я ей сломала жизнь и это непростительно.

P.P.S. Ехать в Москву сейчас трудно. М.б. летом…

Каролина Павлова

(1807–1893)

О былом, о погибшем, о старом

Мысль немая душе тяжела

Много в жизни я встретила зла

Много чувств я истратила даром,

Много жертв невпопад принесла.

Шла я вновь после каждой ошибки

Забывая жестокий урок,

Безоружно в житейские сшибки:

Веры в слезы, в слова и в улыбки

Вырвать ум мой из сердца не мог.

И душою, судьбе непокорной

Средь невзгод, одолевших меня,

Убежденье в устах сохраня,

Как игрок ожидала упорный

День за днем я счастливого дня.

Слепо клад я бросала за кладом, —

И стою, проигравшися в пух.

И счастливцы, сидящие рядом,

Смотрят жадным, язвительным взглядом —

Изменяет ли твердый мне дух?..

Вите с любовью.

Светлана».

Поздравительная открытка с Новым годом из того же конверта.

«Янв. 1986 г. Тбилиси

Дорогие Витя и Аня,

Желаю Вам всего самого хорошего в Новом году, – а, в особенности, здоровья! (Витя, мне звонила Мария Ивановна из Академии О.Н., – помните её?.. Я забыла её фамилию, она писала всё о Чернышевском.)

Будьте счастливы!

Ваша Светлана».

«16. IV.86. Москва

Дорогой Витя!

Мне было бы очень грустно уехать, не сказав Вам ни слова. Понять меня Вы вряд ли поймете, так как для этого Вам надо было бы влезть в мою шкуру и прожить мою жизнь – а не Вашу. А этого большинству людей невозможно сделать, – увидеть “характер и его действие” изнутри его самого. Только очень великие художники до этого понимания поднимались, да и то с трудом.

Мне искренне хотелось вернуться и начать жизнь заново. Увы – это не получилось, во-первых, благодаря той ужасной перемене, которая произошла с моими детьми, и, во-вторых, из-за того, что нет никаких перемен в этом обществе и в тех, кто им управляет.

И тем и другим я была как бельмо на глазу, чуждый элемент, заноза с неприятными вопросами, – тень из прошлых времён…

Вроде призрака. И в Грузии было так же, только там они сразу же решили сделать Национальный монумент…

Мне, Витенька, всегда хотелось только жить нормально, просто и спокойно. Возможно, этого я достигну только в мире ином, однако, хочется этого попробовать пока ещё на Земле.

Ваша Светлана.

P.S. Передайте сердечный поклон Ване и дайте ему прочесть это письмо.

Св.».

Подчёркивания во всех письмах сделаны Светланой.

* * *

В начале книги я обещал рассказать, как попали ко мне письма, которые вы только что прочитали.

После смерти Адресата, разбирая его бумаги, вдова обнаружила папку с письмами и фотографиями Светланы и дала прочитать их мне, другу семьи. В папке вместе с письмами была магнитофонная кассета с рассказом Виктора об истории знакомства со Светланой.

Вскоре умерла жена Виктора, и всё имущество, включая письма, перешло к её сыну, который, освобождая квартиру, книги, документы, посуду, картины и прочее сложил в ящики и отвёз по договорённости с дирекцией одного из парков Москвы в металлический гараж, расположенный на территории парка.

Через несколько лет умер сын жены Виктора. Когда мы приехали с его вдовой в парк, гараж был открыт, ящики разбиты, а ценные вещи украдены. Всё было перевёрнуто, перемешано и находилось в ужасном состоянии.

Неподалёку от гаража горел костёр, рядом с которым сидел угрюмый молдаванин и жёг книги и бумаги. Вероятно, узнав о смерти своего знакомого, руководители парка решили освободить гараж таким способом.

Уничтожение книг и бумаг было сразу прекращено, и я стал разбирать уцелевшее. Удалось спасти несколько десятков книг из библиотеки Виктора. Разбирая гору, состоящую из бумаг и книг, я вдруг увидел знакомую папку – она не успела попасть в костёр, хотя её участь была предрешена.

Так эти письма попали ко мне. После снятия копий письма было решено передать в один из архивов.

Послесловие

Биография Светланы Иосифовны Сталиной, впервые представленные её личные письма и другие документы свидетельствуют, что она на протяжении всей своей жизни была и осталась самостоятельным человеком, нисколько не испорченным близостью к власти, простой и скромной женщиной.

Нелёгкую ношу дочери вождя крупнейшего в мире государства социальной справедливости через всю жизнь она пронесла с достоинством, несмотря на изощренные уловки ЦРУ и КГБ. Она не предавала своего великого отца. Светлане пришлось испытать на себе не только жесточайший прессинг лживыми публикациями в прессе, но и конкретными действиями властей предержащих, которые не раз круто меняли её судьбу.

В первой главе книги, когда говорилось о негативном изложении некоторыми авторами истории жизни Светланы, была упомянута русская пословица «Яблочко от яблоньки недалеко падает». Отрицательный образ Светланы должен был соответствовать образу «кровавого тирана», созданному в нашей стране и за рубежом за многие годы её отцу И.В. Сталину.

Зачастую, когда хотят подчеркнуть бездарность детей гениальных, талантливых или великих людей, говорят, что Бог на них (детях) отдыхает. Как увидел читатель из писем и поведения Светланы, в данном случае Бог на дочери И.В. Сталина не отдыхал. Чистое яблочко от яблоньки упало недалеко. Ну, а коль плод не был червивым, то и яблонька была хороша.

Читатель смог убедиться, что эта светлая женщина, стремившаяся в течение всей своей жизни к простому женскому счастью, совершенно не по своей воле оказывалась игрушкой в руках манипуляторов, ставивших своей целью дискредитацию и разрушение строя, идей социальной справедливости и памяти её отца. На деле им удалось разрушить многое и обмануть многих, но не всё и не всех.

После смерти Светланы Иосифовны пронзительно и трагически звучат её слова: «Мне было так страшно думать, что я вдруг умру в Англии, и меня похоронят не в родной земле!.. Эта мысль не давала мне покою в последние годы, просто жгла огнём». Место её захоронения неизвестно.

Прошло много лет, более полувека после того, как спецоперация «Дочь» была успешно завершена. Она сыграла весомую роль в плане Запада по уничтожению СССР.

В 1986 году, самом начале катастрофической для страны перестройки, Светлана окончательно выехала в США. Спустя время наша страна двинулась следом за ней. Только ехать никуда не пришлось – Америка пришла к нам со всеми язвами бандитского капитализма – дебилизацией и уничтожением населения, разграблением природных ресурсов, безработицей, безудержным ростом цен, нищими и бездомными…

Испытав на себе другое качество бытия, разумным людям, жившим при социализме, стали ясно видны преимущества социалистического способа ведения хозяйства, при котором все результаты труда доставались народу, а не десяти процентам тех, которые теперь владеют 90 % национального богатства страны. Поэтому рано или поздно, но обязательно люди вернутся к тому, что было отнято у них, к социализму, к единственному за всю Историю планеты опыту построения справедливого общества.

Приложение I. История дружбы со Светланой Сталиной, рассказанная Адресатом. (Расшифровка аудиозаписи)

В 1952 году, когда я учился в аспирантуре Академии общественных наук, вдруг нам рассказали, что на нашу кафедру собирается поступить новый аспирант – Светлана Иосифовна Сталина. И действительно, через несколько дней румяная, рыжеволосая молодая женщина пришла на нашу кафедру. Это была Светлана. Началась совместная учеба.

На одном из первых семинаров она делала сообщение. Сейчас уже не помню тему. Это была какая-то историко-партийная тема. И что-то мне вдруг вожжа под хвост попала и захотелось её разделать, потому что сообщение было довольно беспомощным. И я её действительно разделал, камня на камне не оставил от её выступления. Товарищи мне потом говорят: «Зачем ты это сделал? Что ты! Разве можно так?» Я сказал: «Ну, пускай знает, что у нас на кафедре нужно серьёзно подходить к прорабатываемому материалу».

Но, как оказалось, никакой обиды я этим выступлением не заработал. Вдруг, когда я выходил из Академии, она догоняет меня и говорит: «Вы в какую сторону идете?» Я говорю: «Я иду пешком домой».

– А где Вы живёте?

Я говорю: «Живу в Лаврушинском переулке».

– О, как хорошо, если хотите, пойдёмте вместе и поговорим.

Я говорю: «Ну, пожалуйста, с удовольствием, пойдёмте вместе и поговорим».

Она жила в Доме правительства, там, где «Ударник», то есть ей идти было почти до моего дома вместе.

Разговорились. Выяснили отношения насчёт семинара. Никакой обиды, даже намёка на обиду не было. Наоборот, она была очень как-то взволнована тем, что на следующем семинаре ей придется выступать значительно более развернуто и значительно более фундаментально.

С этого начались наши отношения, отношения, в общем, дружеские. Мы часто ходили домой вместе, говорили и болтали о чём угодно. Потом я стал замечать, что проявляется ко мне какойто специфический интерес. Она говорит, что можно ли я Вас провожу до дома. Уже от своего дома до моего дома. Я говорю, ну пожалуйста, давайте ещё погуляем, ещё погуляем. В общем, пошла планомерная осада. Причём с подключением вспомогательных средств, как я сказал бы. Была такая Арфо Аветисовна Петросян, работала у нас в ЦК. Как-то она приглашает меня в гости. Она была замужем за Беляковым, заместителем заведующего международным отделом. Прихожу, смотрю – Светлана там. Ну, что ж, совпадение. Вместе там пообедали. То, другое, третье, потом Арфо там меня отзывает в сторону как-то и говорит: «Слушай, ну нельзя же так относиться, как ты относишься к Светлане. Смотри, девка ну просто обмирает, и хочет с тобой дружить по-настоящему. А ты что же, собственно, держишь её на отдалении, абсолютно сух и официален с ней. Что же это такое? Прояви…» В общем, опытная сваха заработала. Но ни к чему это не привело.

Потом неожиданно акция другого порядка. Я как-то приезжаю к себе домой, и мать, Александра Ивановна, мне рассказывает: «А знаешь, приезжала Светлана. Приехала, представилась, мы познакомились. Она мне очень понравилась. Мы долго сидели и разговаривали». И действительно, с тех пор Светлана стала бывать у нас дома, очень подружилась с Александрой Ивановной, проводила с ней много времени. Осада пошла и с этой стороны. Были всякие пикники вместе с ребятами. Ося, ему было лет, по-моему, 8, в то время Кате было года два, ездили за грибами, ездили за город. Приезжал я к ним на дачу… Познакомила она меня со своими подругами – с Элей Микоян, женой одного из сыновей Микояна, с дочкой Шверника и т. д. Часто ездили на её машине. Один раз был смешной случай.

Мы как-то ехали на её машине, на «Татре», которую чехи подарили к 70-летию Сталину. Он её отдал дочке. Ехали мы на этой машине и вдруг красный свет. Довольно долго. Светлана за рулём. Вдруг взяла и проехала на красный свет. Я говорю: «Зачем Вы это сделали?»

– Ну, вот чего ещё там?

Едем обратно. Перекрыли нам на этом же перекрестке. Все четыре светофора горят красным. Всё перекрыто. Остановились. Подходит милиционер, молодой лейтенант: «Разрешите ваши права». Она достает из ящичка права. Я смотрю, как он их читает. Так удивленно на неё смотрит. Ну, думаю, сейчас будет оправдываться, извиняться. Ничего подобного. Он спокойно кладет права в левый верхний карман и говорит: «Ну, хорошо, я перешлю их вашему папе. Ему будет не очень приятно узнать, что дочь нарушает правила и создает аварийную обстановку. И сама рискует и других подводит и как она правит машиной». С трудом удалось уговорить его отдать эти права. Извиниться перед ним пришлось.

Ездили мы к ней в гости. Вместе с Ваней. Были у неё в гостях в Ореанде. Она отдыхала в Ореанде. Мы поехали туда на «Москвиче». Отдыхали в Ялте. Жили там у друзей. И бывали в этой самой Ореанде. Там вместе поехали уже на машине ореандской на Ай-Петри, встречали там восход солнца. Это была очень хорошая поездка. Там сломался у нас «Москвич», много было хлопот с его ремонтом. За запчастями пришлось ездить в Симферополь и т. д. и т. п. В общем, было довольно трудно.

Эти отношения длились довольно долго и довольно упорно. Мне пришлось отражать натиск Светланы. Она мне говорила: «Слушайте, мне 28 лет, почему Вы ко мне так относитесь? Почему Вы не можете отнестись как к женщине?» и т. д. Ну, что поделаешь, если не мила в этом смысле, то не мила, ничего здесь не поделаешь. Так мы с ней и продолжали дружить вплоть до её защиты и потом разошлись в разные стороны. Кстати, защита её прошла довольно скромно. Отец не проявил никакого интереса к её диссертации. По видимому, он даже не читал автореферата. Она относилась к нему свято. Когда я написал статью о социалистическим реализме и рассказывал ей об этой статье, говорил: «Я, кстати, там пишу о вкладе товарища Сталина в теорию социалистического реализма». Она перебила меня: «О вкладе?! – сказала она пренебрежительно. – О каком вкладе может идти речь? Он создал эту теорию! А Вы говорите о вкладе! При чём здесь вклад!»

Так что ей, по-видимому, очень многое пришлось пересмотреть после 53-го года.

На этом всё дело и кончилось. Мы очень редко стали видеться. Но потом, когда она уехала, об этом я узнал из печати, было (смеется) продолжение этой истории. Ко мне позвонил товарищ из органов и говорит: «Мне нужно с Вами повидаться, разрешите к Вам заехать?» Приезжает полковник, говорит: «Я хотел бы с Вами поговорить насчёт Светланы Иосифовны, кое-что уточнить». Ну, это в связи с её отъездом. Я говорю: «Ну, что я Вам могу рассказать, наверное, немного».

– Как немного?! Вы у нас числитесь одним из её любовников.

Я рассмеялся и говорю:

– Ну, это очень легко опровергается.

– А как вы опровергнете?

– Очень просто. Письмами. Ёе письма. Я могу Вас познакомить с её письмами. И Вы увидите, что она очень бы хотела, чтобы эта запись соответствовала действительности. Но у неё из этого ничего не получилось.

Действительно, я показал ему эти письма. Он посмеялся и говорит: «Да, действительно, здесь аппарат наблюдения ошибся».

В 1985 году она, как известно, приезжала с дочкой в Советский Союз. Она приехала, и мы с ней повидались. Она, уже после того, как уехала в Тбилиси вместе с дочкой и там пожила некоторое время, приехала в Москву и пришла ко мне в гости. Был Ваня у меня. Она рассказывала о своей жизни в Америке. Я был информирован, поскольку мне этот же полковник обе книжки дал в своё время почитать. И я был в курсе того, что она написала. Ну, она рассказала, конечно, значительно больше, и с акцентом на то, что ей очень тяжело всё это дело досталось.

Что она рассказала? Она рассказала, что её дочь Оля, отец которой – архитектор, там остался, в Америке. Они с дочкой сейчас жили в Англии. Она совершенно не была готова к тому, чтобы ехать в Советский Союз. Я, говорит, когда решила вернуться, я дочке об этом ничего не говорила. И, заручившись согласием в посольстве и получив это согласие из Москвы, я решила просто экспромтом взять дочку и поехать в Советский Союз. Мне посоветовали в посольстве не ехать из Лондона в Москву, иначе замучат репортеры и это будет белыми нитками шито. Я взяла билет на самолет в Афины, и мы с ней полетели в Грецию. Это было во время её школьных каникул. Полетели мы в Грецию, как обычно, в отпуск. И на второй или третий день я говорю: «Слушай, а не махнуть ли нам в Советский Союз? Посмотреть, где твой дед жил, работал». Она говорит: «Ну, конечно, можно поехать, с удовольствием, пожалуйста, поедем».

Они взяли билет из Афин и прилетели в Советский Союз. Здесь была известная пресс-конференция. Девочку замучили репортеры, и житья спокойного в Москве не предполагалось, было трудно его организовать, и поэтому она решила поехать в Тбилиси. В Тбилиси было довольно скучно жить. Отвели ей там квартиру где-то на окраине города в доме ЦК Грузии. Круг знакомых достаточно ограниченный. Жилось ей там довольно скучно, а самое главное, очень трудно с этой самой Олей. Оля, ей уже 14 лет – она очень способный к искусству человек, она играет на каком-то английском рожке, на гитаре. Она поёт, она очень способна к языкам. Она очень быстро стала осваивать грузинский и русский. За несколько месяцев, что они провели там, она уже свободно общалась с соседями и пр., пр. Но заявила, что дальше я здесь жить не хочу. Я хочу жить там, где я жила, где я училась. Я бросила своих подруг. Ты не сказала мне, что мы едем совсем. Это нехорошо. Целый назрел конфликт. И она вынуждена была уступить в значительной мере настояниям дочери и уехать обратно. Причём дочь поехала в Англию, а она полетела в Америку.

Она улетела прямо из Москвы, и мы с ней больше перед её отъездом не виделись.

Она написала прощальное письмо, где просит меня понять, что трудно ей было объяснить своё решение уехать, и поэтому она уехала и этим письмом прощается.

То, что я рассказал, конечно, лишено самого главного – лишено атмосферы и того, о чём мы говорили, что в её письмах ко мне, а писем было множество – я и уезжал в отпуск – она мне писала в отпуск, уезжал в командировку – она мне писала в командировку, телеграфировала и т. д.

Если взять квинтэссенцию из всего этого, то тогда, может быть, удалось бы воссоздать атмосферу той влюбленности, на которую я не ответил и того расстройства, которое я доставил этому доброму и милому человеку.

Здесь хотелось бы добавить еще несколько слов о том, что, несмотря на свое положение, Светлана отличалась исключительно скромным поведением. Никогда себя не выпячивала, всегда старалась быть в тени и никогда не подчеркивала того, что могло быть ею подчеркнуто.

Об отце она не любила рассказывать. Разве что о раннем детстве. В раннем детстве у них были очень хорошие отношения. Она тогда была, как её называли, Света-хозяйка, и собиравшиеся у него гости игрались в подчинение к ней. Игра носила несколько бюрократический характер. Решались какие-то вопросы голосованием, в котором у неё была первостепенная роль. Мне как-то она показала один из протоколов этой шуточной игры. Особенно поразила меня шуточная подпись Жданова, который одним росчерком карандаша изображал толстого смешного поросёнка. Но это всё было в раннем детстве. В юные годы она вспоминала об отце очень редко, разве что о просмотрах фильмов, которые, по её словам, привозил бледный и всегда дрожащий Большаков. Рубиконом отношений с отцом стали известные пощёчины, полученные ею в связи с её увлечением Каплером. С тех пор они стали видеться редко. Внуков отец вообще не видел, да и не интересовался ими. Однажды, когда она повела к нему Осю, он вынес и молча дал ему апельсин. Тем для разговоров с внуком он не нашёл.

Ещё об одном хотелось бы вспомнить. Как-то раз мы катались на лыжах недалеко от Жуковки. Поехали на её машине. Та же самая Арфо Петросян со своим мужем, и мы со Светой. Оставили машину у какой-то дачи, и пошли в лес. Придя обратно, мы на стекле машины нашли записку: мимо проезжал Вася Сталин, брат, увидел её машину и этой запиской приглашает к нему в гости на обед. Ну, мы посовещались и решили, что же делать – поедем. Поехали. У него тоже в районе Жуковки была очень большая деревянная дача. Приехали. Прежде всего, пошли в бильярдную.

– Вы играете в бильярд? – спросил Василий.

– Да, – я сказал, – играю.

– Сыграемте.

Стали играть в американку, и случилось так, что у меня стало преимущество в два шара. Ко мне подходит его адъютант, небольшого роста, майор, армянин, отзывает меня в сторону и говорит: «Ради Бога, я вас прошу, не вздумайте выигрывать, проиграйте. Если вы выиграете, такое начнется! Это будет ужасный скандал, он проигрывать не любит и не может. Что вам стоит проиграть? Ну, проиграйте, я вас прошу!»

Ну, после такого убеждения я взял, промазал пару раз, быстро сравнялись, я проиграл эту партию. Этим делом бильярдная игра закончилась. Пошли обедать. Большая столовая, нас четверо гостей, его жена Клава. Дети. Обед. Остро приготовленные бараньи яйца. В обилии коньяк. Хозяин добавлял и добавлял порции коньяка и, в конце концов, порядочно набрался.

– Позвать Хозяина! – вдруг он заявил.

Его жена Клава всполошилась:

– Не надо, Вася, что ты, он съест все цветы!

– Позвать Хозяина! – бушевал он до тех пор, когда Хозяина позвали.

Я слышу: топ, топ, топ. По широкой лестнице на второй этаж в столовую привели лошадь, его верховую лошадь. Он взял корзину цветов, стал угощать эту лошадь. После обеда, одев меховую безрукавку, он вышел и нас всех пригласил на улицу и показал нам высшую школу верховой езды.

На этой лошади он проделал чудеса вольтижировки и верховой езды. Он был мастером этого дела. Ну и вечером, когда мне уже пора было ехать домой, я попросил, и паккард с жёлтыми правительственными фарами домчал меня домой.

Москва, 1989 год

* * *

Встреча с журналистами.

«Правда», 17 ноября 1984 г.

16 ноября в Москве состоялась встреча С.И. Аллилуевой с советскими и иностранными журналистами по её просьбе. В своём выступлении С.И. Аллилуева выразила благодарность Президиуму Верховного Совета СССР за восстановление её в гражданстве СССР и за предоставление советского гражданства её дочери Ольге.

Она рассказала, что основной причиной совершённых ею ошибок и заблуждений – решения покинуть 17 лет назад Советский Союз – явилась слепая идеализация ею так называемого «свободного мира». Однако личный опыт жизни в США и Англии открыл ей глаза на реальное положение вещей, и она обратилась к Советскому правительству разрешить ей вернуться на родину. С.И. Аллилуева решительно отвергла всяческие домыслы и спекуляции, распространяемые на Западе относительно её возвращения в СССР якобы под «нажимом». «Моё решение возвратиться на родину к моей семье, – заявила она, – основывалось исключительно на личных, человеческих мотивах. Я – не политический деятель, да и никогда им не была на протяжении всей своей жизни. Попав в этот самый так называемый “свободный мир”, я сама не была в нём свободна ни единого дня. Там я попала в руки бизнесменов, адвокатов, политических дельцов и издателей, которые превратили имя моего отца, моё имя и мою жизнь в сенсационный товар. Мои действия контролировало ЦРУ, которое говорило, что я должна писать и как поступать».

Говоря о своей несовершеннолетней дочери, С.И. Аллилуева указала, что она как мать несёт всю полноту юридической и финансовой ответственности за жизнь дочери и её воспитание. «Только в СССР дочь сможет получить наилучшее образование, специальность и в будущем работу по своему выбору».

С.И. Аллилуева ответила на вопросы журналистов (ТАСС).

Приложение II. «Не забывать запаха родного ветра»

Под таким заголовком эти письма С. Аллилуевой были опубликованы в 1993 году в № 3 журнала «Источник».

С.И. Аллилуева – В.А. Солоухину

«8 мая 1961.

Милый голубчик Владимир Алексеевич!

Извините такое вольное обращение к Вам, но, право, прочитав Ваши замечательные лирические повести, хочется называть Вас возможно более ласково, насколько это возможно в официальном письме читателя к писателю.

Позвольте прежде всего представиться: меня зовут Светлана Аллилуева, нас с Вами знакомил поэт Давид Самойлов на вечере в ИМЛИ (Институте мировой литературы им. М. Горького), который был в конце декабря 1960 года. Вы и Самойлов читали тогда свои стихи, а потом был небольшой новогодний банкет с танцами и прочим. Очень возможно, что Вы меня не запомнили, как, впрочем, и мне тогда Вы не запомнились (но стихи Ваши в Вашем собственном чтении мне понравились); дело в том, что в тот вечер моё внимание целиком занимал дорогой мой друг Дезик Самойлов и я вообще плохо помню всё остальное. Я только тогда отметила про себя, когда Вы стали читать свои стихи сразу после него – как вдруг повеяло какимто душевным здоровьем и чистотой.

Не так давно прочитала я “Каплю росы” и мне бесконечно понравилось, как Вы разговариваете с природой, но потом осталось немного досадное ощущение: а не слишком ли много созерцает этот молодой человек в расцвете сил и здоровья, не упрятался ли он в свои леса и луга, полные цветов, от всего, что раздирает в клочки душу современного городского человека, живущего беспокойными ритмами сегодняшнего дня? А потом – вот на днях – прочитала я и “Владимирские проселки”, и тут мне перевернуло всю душу! Нет, милый он голубчик, умница, и не думает он убегать от беспокойства в свои луга, и живёт он всеми печалями и болями тех, кому недосуг подышать родной природой, и вообще – что за прелесть, сколько красоты, ума, мысли, боже мой! Тут я совершенно задохнулась от эмоций и, ещё не прочитав “Терновника”, села писать Вам письмо.

Извините, милый Владимир Алексеевич, вероятно, Вам надоедают письма читателей, но всетаки уж дочитайте до конца моё. Оно будет длинным, очень много хочется сказать. Несколько дней я всё хожу и думаю о Ваших повестях, о самом авторе, а ещё больше – о самой себе. Что-то Вы мне перевернули в душе, милый Владимир Алексеевич, вот это я и попробую Вам объяснить. Правда – не один Вы, и не одни только Ваши повести сделали это; но, знаете, я принадлежу к числу людей, для которых художественный вымысел (будь то слово или очень хороший фильм, из числа фильмов 1-го разряда, таких, как “Ночи Кабирии” или “2 гроша надежды”) играет подчас большую роль, нежели действительные события и люди. И когда мне было 16 лет, я помню, какое огромное впечатление произвел на меня Р. Роллан. Его “Жан-Кристоф” и “Очарованная душа” заставили меня несколько лет жить и думать под сильным влиянием всего, что я там нашла.

И вдруг в наши дни душевного сумбура, поисков, порывов к чему-то, что стало бы ярким и ясным, в наши дни поисков идеала, героя, знамени, всего того, что ведёт и светит (я говорю только о себе и от себя), вдруг появляется в литературе то, чего ищешь и жаждешь от искусства: для меня – это – “Дневные звезды” Ольги Берггольц, повести и рассказы В. Тендрякова (и его прекрасный лирический роман “За бегущим днём”, недооцененный критикой) и, наконец, Ваши прекрасные лирические повести, а в особенности одна – “Владимирские проселки”.

Господи – какое это свежее дыхание! Как нам нужно оно! Не буду говорить “нам”, лучше скажу “мне”, – так будет искреннее и вернее; я тоже ведь пишу Вам свой лирический монолог. Он полон самой глубокой благодарности искусству и – Вам.

Прошу Вас только, дорогой Владимир Алексеевич, забудьте о том, что я – литературовед, филолог и всякое такое. Это не важно сейчас. То, что я Вам хочу сказать, очень далеко от науки, от критики, даже от читательского “отзыва”. Всего раза дватри в жизни (мне 35 лет) я садилась, вот так вот, как сейчас, чтобы написать о себе чтото очень важное, серьезное и рвущееся из меня вовне; один раз я написала так длинное письмо к любимому; один раз так же вот написала Илье Эренбургу.

Это было летом 1957 года, после появления его умнейшей статьи “Уроки Стендаля”. Я писала ему и о ней, и о самой себе всякое – так она меня расковыряла, так много заставила думать. Это было моё единственное в жизни письмо к писателю… Да что говорить, я и сейчас люблю итальянское кино и фильмы Рене Клера больше своих, отечественных; я люблю Ремарка за его глубочайший гуманизм и не знаю лучшей книги о любви, чем “Три товарища”. Но, может быть, с возрастом во мне проснулось и что-то иное: в ярости отбросила я хорошую книгу Ю. Смуула “Ледовая книга” из-за двух страниц, на которых разведен дифирамб американскому фильму “Война и мир”, с его немыслимым Пьером, Каратаевым, Андреем Болконским… Вдруг я услышала голоса своих знатных снобов из дома кино, Толстого давно не читавших или позабывших, или не читавших вовсе… И я почувствовала, что у меня есть свои святыни в русской культуре, в русском слове, что я не позволю никому надругаться над Толстым (пусть даже этот человек несколькими страницами раньше хорошо пишет об Антарктике и об Австралии). Я спорила об экранизации И. Пырьевым “Белых ночей”, – пусть там не всё по Достоевскому, но там великолепная молодая актриса, играющая русскую девушку тех времён. Она прекрасна, игра её неподдельна, внешность, манера, язык, – всё абсолютно по Достоевскому, во всём талант, на всём печать русской культуры. Как мы забыли свою собственную литературу и культуру, – особенно в кинематографе!

Кто-то из современных умных передовых деятелей искусства Запада (Луи Арагон или кто другой) сказал великолепную вещь – я услышала её у нас в ИМЛИ, но никто не среагировал на её глубину: он сказал, что современное передовое, прогрессивное искусство (это касалось литературы, но не только) не может сейчас не быть глубоко национальным. Таковыми и являются лучшие итальянские и французские кинофильмы, такова живопись Сарьяна и многое другое. Этого же некогда жаждал Белинский…

Вы мне открыли глаза на Родину, милый, дорогой Владимир Алексеевич, открыли их в тот момент, когда душе так надо было, так необходимо было прилепиться к милым воспоминаниям детства, к какимто безусловным, вечным и непоколебимым вещам, родным с колыбели. Не то, чтобы я её не видела и не могла разглядеть без Вашей помощи, нет. Я выросла в Подмосковье, в районе между Перхушковым, Одинцовым и Усовом и знаю здесь каждый овражек, каждую молодую ёлочку, которой не было раньше, каждую новую проложенную дорогу. Вырастила меня, в общемто, моя няня, Александра Андреевна Бычкова, человек, необычайный по судьбе и заложенным в ней талантам, очень любившая и знавшая природу и крестьянский труд, и хотя мне, конечно, не приходилось этим трудом заниматься, но рассказов я от няни наслушалась много. А она была (она прожила в нашем доме 30 лет и умерла 71 года в 1956 году) человеком необычайно весёлым, добрым, жизнерадостным и деятельным; от неё исходил свет спокойствия, доброты и каратаевской “округлости”; она была истинным прирожденным поэтом в своем видении и мира, природы, людей. Знала она неплохо русскую литературу (она жила до революции в Петербурге в семье Ник. Ник. Евреинова, драматурга и театроведа, так её “воспитали” по-городскому и привили любовь к русской литературе), хотя сама до 13 лет жила в деревне, под Рязанью, и кроме 4-х классов у неё не было никакого образования. Но писала она грамотно, а главное, очень образно и с юмором (письма её я сохраняю), и читала очень много. Знала наизусть много стихов Пушкина, Лермонтова, Некрасова и сокрушалась, что “теперь так не пишут”. Она перестала верить в Бога, после того как в голодные 20-е годы потеряла любимого сына 11 лет, – очень молилась, но Бог не помог, и она стала самой настоящей атеисткой и жестоко высмеивала потом верующих и церковь и “всю эту лживость”. Вообще по натуре своей весёлой она была великий безбожник, язычница, чревоугодница и, как сама о себе говорила, “грешница”. С 13-ти лет она пошла в няньки, потом в горничные, в поварихи, в экономки и опять в няни, и всё в Петербурге, который очень полюбила за его красоту и порядок. Приехав позже в Москву – поразилась: “Что за деревня!”. Деревню она потом всю жизнь ненавидела за косность, за жестокость и тупость, за всё то варварство, в которых ей самой приходилось жить, но любовь к природе и к крестьянской работе сохранилась у неё и обросла поэтичностью необыкновенной. И она умела так рассказать, например, как жнут серпами, и как вяжут перевясла, и как снопы укладывают, что всё это было видно воочию. У неё были золотые руки, умевшие всё: и шить, и вышивать, и вкусно готовить не какие-нибудь там пироги, а “французскую кухню”, и косить, и копать, и ткать, и прясть, и вязать. И всё это она делала с великим удовольствием, с радостью, и хотела эту радость передать и другим. Её все любили, и когда мы праздновали в 1955 году её 70-летие, то собрался огромный стол народу, и каждый, поднимая бокал за её здоровье и начав говорить, вдруг начинал глотать слезы. Это было величайшее счастье, дарованное мне судьбою, прожить почти 30 лет рядом с нею, вырасти на её добрых руках, учиться у неё и читать, и писать, и считать, и, по-видимому, она передала мне, в какойто степени, свою способность радоваться природе, голубому небу, солнечному лучу, цветам, травам, радоваться силе жизни, чистоте и здоровью. Если бы не эти качества, впитанные от неё, то я бы давно сломалась гденибудь на полдороге своей бестолковой биографии.

О ней надо писать отдельно (об Александре Андреевне), мне ведь не хватает слов и времени, как только начинаю о ней речь.

Я поведала о ней, чтобы объяснить Вам, что Вы вдруг возродили в душе такое же чистое чувство, какое испытывала я рядом с нею, никогда невозможно было называть её старухой; в 70 лет, страдая одышкой, ожирением, стенокардией, она могла вскочить с лавочки в саду и пытаться поймать красивую бабочку, она была как дитя весела и добра душой. Когда я читала “Владимирские проселки” и “Каплю росы”, что-то открывалось во мне самой такое, о чём я не то чтобы позабыла, но отодвинула куда-то в дальний ящик души, такое, что перестало во мне блестеть, сверкать и радовать. И это была любовь к тому, что существует здесь, рядом, вокруг меня, – не надо ехать куда-то искать, не надо колесить по свету, надо только пошире открыть свои глаза и жадными глотками пить и пить родной воздух.

Ах Вы, голубчик мой дорогой!

Вот я знаю теперь, что обязательно выполню своё давнее, заветное желание – проеду с сыном (ему уже 16 лет) по Волге, посмотрю старые русские города. Так давно этого хотелось, но не было какого-то внутреннего толчка, а теперь он есть. Есть у меня много хороших друзей и во Владивостоке, и на Урале, и в Калининграде, – зовут, приезжай, посмотри, а мне всё чего-то лень и неохота. А сейчас так захотелось посмотреть свою страну от края до края, так стало интересно и так стыдно, что ничегошеньки ещё не видела.

К туризму в автобусах и к галопом по Европам у меня давнее отвращение. Я бы с радостью пожила месяц во Франции, Англии, Италии, побродила бы по улицам так, как хочется, – но вид наших советских туристов, запихнутых в автобус и озирающих таким путём “запад”, мне отвратителен. И московских снобов, посмотревших таким способом уже не одну страну и даже имеющих кое-какие скудные суждения о “жизни в Швеции” или о “жизни в Париже”, – не переношу. И стихи Евтушенко о Париже, о парижском рынке и т. д. считаю позором для поэта. Такое можно сочинять сидючи за своим столом в городе Москве, посмотрев предварительно хронику о Париже и почитав Золя. Это поверхностное, наносное западничество хуже всякого славянофильства, и несёт от него за версту провинциальностью и допотопными реверансами перед каждым французским парикмахером.

Вы, я надеюсь, понимаете меня, милый Владимир Алексеич. Я не против путешествий, связей, контактов и всего такого, я только за то, чтобы не терять своего лица и не забывать вкуса и запаха родного своего ветра в поле. Я за то, чтобы писатели не были дачниками в той деревне, где живёт наш народ. Я за то, чтобы, исколесив Европу, Америку и Восток во всех направлениях, поэт сказал бы о своей России: “…мне избы серые твои, твои мне песни ветровые, как слёзы первые любви…”. Я за то, чтобы поэты говорили на трех-четырех европейских языках (как Пушкин, как Толстой, как Тургенев), но чтобы милую называли бы “любонька моя, голубонька”, а не – “киса”.

Простите мне, ради бога, весь этот сумбур, но мне сейчас уже трудно остановиться и трудно следовать какойнибудь логике.

Несколько слов, если не обидитесь за это, просто о Вашем таланте, и о том, чего бы хотелось ещё от Вас увидеть, и чего бы не хотелось. Уж очень Вы стали мне дороги, милый Владимир Алексеич, и говорить с Вами почему-то легко.

Я совсем плохо знаю Ваши стихи и не буду поэтому говорить о них. Но Ваша проза мне нравится несравненно больше, и я думаю, что и Вам она как-то ближе самому. Вы – поэт, и всегда будете поэтом и в прозе, – это и украшает её и так освещает изнутри. Вам никак нельзя пытаться “вынуть” поэзию из прозы, сделать прозу сухой и строгой, – она перестанет жить и дышать. Она – я говорю о прозе. Вы лирик, и таковым всегда будете, и это лучшее, что в Вас сидит как в писателе. Очевидно, сегодняшнее время способствует появлению лирической прозы – роман О. Берггольц является романом лирическим, и роман В. Тендрякова “За бегущим днём” – одна нескончаемая лирическая исповедь. Это и прекрасно!

Мне думается, что Вы могли бы написать тоже лирический роман о чемто очень важном для Вас, быть может, о войне, которую Вы прошли, или ещё о чем-нибудь. Это был бы роман о себе, о других людях, может быть, даже только о других и совсем мало о себе, – но это был бы настоящий лирический роман, настоящая лирическая проза.

Я знаю одного милого человека, поэта, прошедшего всю войну и до сих пор утверждающего, что это было его лучшим временем жизни; но он никогда не напишет лирического романа ни об этом, ни о чём другом, потому что его сердце слишком холодно, а рассудок слишком силён, а ещё сильнее рассудка – ирония и скепсис к самому себе. А вы, мне кажется, могли бы писать великолепную прозу о вещах серьёзных и больших, таких, как война, как любовь. Вы могли бы чудесно писать о любви, потому что у Вас есть чисто русское целомудрие, сложившееся и в русской классической литературе, целомудрие, с каким писали о любви Тургенев, Толстой, Чехов. В Вас (я разумею Ваше творчество) вообще очень много света, тепла и того глубокого душевного здоровья, которое составляет живую душу и нашей народной жизни и нашего лучшего, что создано в искусстве. Я не собираюсь Вас превозносить до небес, Владимир Алексеич, я просто говорю о Ваших “отличительных чертах”, – а они именно такие и есть. В Вас очень много неподдельной искренности и чистоты в вещах больших, серьёзных и главных. Снобов это раздражает более всего, как раз этого им самим недостает, и они ополчаются на то, например, что человек любит свою родную деревню, стога сена, луг, маленькую речушку. Им кажется, что это – поза, выдумка, “идейное притворство” и всякое такое, – наплюйте, голубчик, “идите своей дорогой, и пусть люди говорят, что угодно” (любимая поговорка Маркса). Наше советское литературное мещанство будет тявкать на Вас во всю силу своих лёгких.

А Вы любите писать и о добром, и о злом, и о правде, и о страданиях. В Вас много доброты, она ещё не “прорезалась” как следует, но чувствуется в том, как Вы описываете людей Вашего Олепина, своих земляков. Возможно, манера повествования “Былого и дум” Вам близка, и естественное движение повествования в форме рассказа автора о том, о сём, о другом позволяет Вам быть искренним и безыскусным и в фабуле и в манере письма.

У А.В. Луначарского была великолепная статья “Достоевский как мыслитель и художник” (я её прочла в № 4 журнала “Красная Новь” за 1921 год, не знаю, где ещё её можно найти), в которой доказывается мысль о том, что по существу все романы Достоевского – каждый из них, – это пылающая река, поток лирической исповеди автора; что везде – он сам, его мысли, страдания, споры, вложенные в уста других людей; что никогда его романы, несовершенные в своей форме, неотделанные, незаконченные, не имели бы такого сильнейшего действия на читателя, если бы они не были все глубоко лирическими. “Достоевский – великий лирик”, заключает А.В. Луначарский эту свою интереснейшую статью, – прочтите её обязательно, если не читали раньше. Вот мне кажется, что Вы могли бы писать великолепные лирические романы, – и дай бог, чтобы было так.

А чего Вам не надо делать – так это, может быть, иногда быть многословным. Изза этого так труден Л. Леонов, а он ведь великолепный русский писатель, и, очевидно, Вам он так же близок, как и Вы близки ему. Не надо, чтобы трудно было добираться до конца фразы, – это только затруднит общение с Вами. (Хотя должна, сама себе противореча, признаться, что “Слово о Толстом”, сказанное Леоновым на юбилее, несмотря на длинноту некоторых фраз, я читала запоем и даже временами со слезами.) Я просто хочу – поймите меня верно, – чтобы Вас не хватали за ахиллесову пятку. Стилизации у Вас нет, и, надеюсь, она и не появится уже теперь.

И чего ещё ужасно хочется – это чтобы в ещё большее соприкосновение с родным Вам Олепиным и всем владимирским краем пришел бы весь огромный мир, вся земля. Через людей ли это, через судьбы ли, через какието мысли Ваши собственные, но когда это происходит, – тогда рождаются большие мысли и проблемы, и Ваши земляки становятся мне интересны, как и Вам, и каждая белая церковка над речкой, встречающаяся Вам по дороге, не просто так уже стоит, а говорит о многом, о многом. И всё тогда читается иначе: и сенокос, и рыбная ловля, и “огромное чистое небо над головой без единой пылинки в воздухе”, и всё, всё остальное. И когда я узнаю, что Вы идёте пешком посмотреть Суздаль, отложив из-за этого поездку в Сингапур, или ещё там куда, – то я просто готова Вас расцеловать, и только завидую Вам и Вашему соловьиному дару.

Лев Толстой писал о Пьере Безухове (а может быть, и об Андрее): “И в душе его что-то мягко распустилось”. Такое ощущение было у меня после прочтения Ваших повестей. Что-то распустилось, размякло, отошло, отлегло. Какие-то засохшие слёзы отогрелись и пролились. Засияли белоснежные облака в небе, и простейшие вещи стали прекрасными.

И что-то окрепло в душе. Какие-то сухие листья отлетели. Какие-то слова перестали трогать душу, и раскрылась их холодность и бездушие, надуманность и поза. Душа потянулась к искреннему, здоровому, безыскусному. И великой, недосягаемой правдой снова встал передо мною простой человек, мудрый, чистый, сильный духом, тот, кем держалась, держится и будет держаться наша любимая Россия.

Тот человек, что полетел в Космос, и, сделав это, – не сказал ни единой цветастой фразы, не сделал ни одного неделикатного жеста. И если нашлись чрезмерно интеллигентные критики, которым он не понравился (а я видела таковых, и из молодежи, и из стариков), – то пусть им будет хуже, только и можно сказать.

Вот что Вы расковыряли в душе, милый писатель Владимир Алексеевич. Простите, что заставила Вас так долго читать.

С уважением – С. Аллилуева.

Аллилуева Светлана Иосифовна,

Москва Б-72. ул. Серафимовича, д. 2. кв.179.

Р. S. Не знаю, отвечаете ли Вы своим корреспондентам, но если ответите – буду очень рада. Напишу Вам ещё про свою няню – это интересно. А не ответите – не обижусь, я не за тем писала.

Уважающая Вас С. Аллилуева».

С.И. Аллилуева – В.А. Солоухину

«10. VI.61.

Дорогой Владимир Алексеевич!

Вы даже не представляете себе, как мне было приятно получить Ваше ответное письмо. Признаться, я уже была вполне уверена, что его не последует, так как прошло много времени, и, в общем, мне казалось, что это в порядке вещей. И вдруг – бац! Хорошо получать такие приятные неожиданности.

Спасибо Вам за Ваше письмо. Вопервых, мне было приятно, что мои читательские размышления и волнения не прошли мимо Вашего сердца. Вовторых, я с огромным удовольствием прочла, что Вы бы хотели поговорить со мной о Вашей новой книге; я буду очень, очень рада с Вами встретиться осенью, когда Вы вернетесь в Москву. В-третьих, письмо Ваше было какимто тёплым и взволнованным, во всяком случае в нём отсутствовала равнодушная вежливость, и мне захотелось с Вами долго, долго разговаривать о разных вещах (хотя бы в письменной форме) и показалось, что Вам не будет это скушно. И, вчетвертых, – уже отослав Вам своё письмо, я снова села за книжку и прочитала “Терновник”, и тут мне захотелось писать Вам ещё письмо, вдогонку первому; а теперь у меня есть все основания Вам написать, ответить на Ваше письмо. И вот я с радостью пишу его, вычитав Ваш деревенский адрес из Вашей же “Капли росы”.

Ну, чтобы отвечать по порядку, сначала несколько слов о “Терновнике”. Очень хорошо, что эта небольшая повесть написана, что она замыкает собой кольцо – две предыдущих повести. И очень хорошо, что все три они изданы одной книжкой, – только так их и нужно читать. Сначала, начав читать “Терновник”, я несколько подосадовала: “Неужели уедет, неужели поедет отсюда на юг, и мне придется читать о черноморских краях, так хорошо мне знакомых? Как жаль!..” Но по мере чтения дальше, по мере того, как Вы заговорили о Пицунде, о Грузии самой, эта досада прошла и уступила место другому чувству: “Да, да! Это всё именно так. В этом сказочном краю можно веселиться и наслаждаться, – но недолго! ” И так легко и сладко вздохнула душа, дойдя до чудесных тихоновских строк – “потому что поселиться в этом крае я не мог”.

И когда уехали Вы обратно, домой, в сырой свой осенний лес, пахнущий грибами, и увидели снова милый свой колючий терновник, и я, наконец, закрыла эту необыкновенную книгу, то подумала: “Господи! Когда ещё так было, чтобы так сильно захотелось крикнуть во весь голос этому человеку: “Да! Да! Да! Тысячу раз да! Всё это так и всё это правда”.

Одним словом, закрыв книгу, я была очень довольна тем, что письмо к Вам уже послано и что все те волнения, которые снова поднялись в душе после “Терновника”, уже запечатаны в конверт и отосланы к Вам. И, признаться, мне ужасно хотелось, чтобы Вы поскорее получили моё письмо и прочли его, и я так была счастлива, наконец, прочитав первую строчку Вашего ответа: “Ваше письмо меня очень взволновало”.

Как это хорошо, когда человек способен волноваться. До чего надоели все эти равнодушные, спокойные, “всё понимающие” люди.

Дорогой голубчик Владимир Алексеич! Самое приятное в Вашем письме было для меня то, что Вам захотелось поговорить со мной о Вашей новой книге. Мне бы очень хотелось, чтобы Вы, не дожидаясь осени (когда Вы возвратитесь), если это Вам не обременительно, написали бы мне немножко о ней. Я буду до августа в Москве, а возможно, и в августе, если уеду, то ненадолго, и адрес мой остается прежним. (Сын мой проведет июль вместе со своим отцом, у него будет отпуск, – они обычно так делают, – а в августе куда мы с ним, и как и что, пока неясно.) А какой должна быть Ваша новая книга, хотя бы по Вашим замыслам, мне очень, очень интересно. Может быть, Вы в самом деле задумали роман в форме лирического повествования, – так, как мне бы того и хотелось от Вас. Ужасно хочется почему-то именно таких книг, может быть, оттого, что в них непосредственное обращение к читателю, и больше непосредственности в изложении и самом рассказе, и оттого, что в таких книгах не надо выдумывать сюжет и затискивать в него героев, – а всё это движется само по себе и редко бывает придуманным.

Может быть, с точки зрения литературоведения я неправильно называю то, что я имею в виду, “лирическим романом”, “лирическим повествованием”. Но Вы ведь понимаете, о чём я говорю. Как бы много персонажей и характеров ни населяло бы книгу, и в какие сюжетные переплетения между собою они бы ни вступали, всё это, тем не менее, может носить, на мой взгляд, форму лирического повествования. И мне думается, что это и есть Ваша своеобразная манера, и не надо от неё отказываться, а наоборот, дай Вам Бог её развивать и дальше. И, по-моему, вообще лучше Вам писать прозу, а не стихи; уж, ежели человек не может писать хорошей прозы (а часто это бывает оттого, что ему сказать нечего, прозу из пальца не высосешь), тогда уж ему остаются стихи, как способ литературного изъяснения.

Простите меня, Владимир Алексеич, я не собираюсь Вам чтото указывать или чего-то от Вас требовать, а просто я говорю о том, какую книгу хотелось бы взять в руки, если на ней значится «В. Солоухин».

Это моё абсолютно субъективное личное желание, так сказать, читательский каприз.

А раз уж Вы сами захотели со мной поговорить о Ваших новых замыслах, то я буду просто счастлива.

Напишите мне, пожалуйста, я просто очень прошу Вас, – ну, разумеется, если Вам захочется поделиться своими мыслями, не дожидаясь осени. Очень хочется Вас послушать.

О себе я и так Вам более чем достаточно наболтала. Вообще-то, я не очень люблю рассказывать о себе другим, но так уж вышло – письмо к Вам написалось само собою.

Тот день, когда в Союзе обсуждался роман В. Дудинцева, я хорошо помню. Роман этот я и тогда считала, и сейчас считаю большим гражданским подвигом писателя, а его героев – Лопаткина, Дроздова, Шутикова, Надю, – талантливо сделанными очень глубокими типическими обобщениями. Хорошо помню отличное выступление К. Паустовского на этом обсуждении и всю атмосферу того вечера. Роман у меня хранится в своем первоначальном журнальном виде; кажется, изданный позже, он претерпел слишком большую правку. И В. Дудинцева я продолжаю глубоко уважать и считать рыцарем правды и добра.

Ну, вот опять я разболталась.

Будьте здоровы, дорогой Владимир Алексеич, желаю Вам счастливого творческого лета.

До встречи. С уважением к Вам,

С. Аллилуева».

Приложение III

Эти три документа, публикуемые впервые, хранятся в Российском государственном архиве социально-политической истории (фонд 558, опись 11, дело 1487, л. 94–97). Письмо австралийского шофёра Дж. Менина до Светланы не дошло, оно было списано в архив помощником Г. Маленкова Д. Сухановым. Но осталось в истории как свидетельство отношения представителя рабочего класса к Сталину.

Иллюстрации

И.В. Сталин

Надежда Аллилуева с дочерью Светланой

И.В. Сталин, С.М. Киров и Светлана

Светлана на руках у Л.П. Берии

Светлана с отцом

И.В. Сталин с дочерью на руках

Василий Сталин в детстве

И.В. Сталин с Василием и Светланой

Л.П. Берия

К.К. Рокоссовский в польском мундире

Н.С. Хрущёв и И.В. Сталин

Фрагмент статьи А. Каплера в газете «Правда» от 14 декабря 1942 г.

Автограф Светланы на номере журнала «Молодой большевик» с её статьёй

Светлана у гроба отца

Светлана с Иосифом и Катей

Светлана с Иосифом

Светлана с Виктором. Крым

Светлана у памятника Багратиону, Бородино

Открытка, отправленная Светланой Виктору из Гагры

Светлана с Виктором на Ай-Петри

Светлана в 1960-е гг.

Светлана в США

Светлана на пресс-конференции в Москве 16 ноября 1984 г.

Светлана в последние годы жизни

Последнее письмо Светланы

Примечания

1

Цитирую по: Аллилуева Светлана. Далёкая музыка. М., 1992. С. 259–264 (подлинник на англ. яз.).

2

М.Н. Рой – Манабендра Нат Рой, индийский революционер, основатель Коммунистической партии Индии в эмиграции. Член Исполкома Коминтерна.

3

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М.,1990. С. 130, 131.

4

Легостаев В. Как Горбачёв прорвался во власть. М., 2011.

5

Из выступления С.И. Аллилуевой на встрече с советскими и иностранными журналистами в Москве // Правда. 17 ноября 1984.

6

Сын Светланы Иосиф (1945–2008).

7

Василия Сталина (1921–1962).

8

Арфо Аветисовна Петросян, жена заместителя заведующего международным отделом ЦК КПСС Белякова.

9

Леонов Леонид Максимович (1899–1994) – русский советский писатель.

10

Для конспирации или по иной причине это и другие письма Светлана подписывала именем своей дочери Кати.

11

На открытке: Москва. Фрунзенская набережная. Лето. По Москве-реке плывут речные трамвайчики.

12

Рунт Мария Ивановна (1912–1992) – педагог, доцент кафедры русской литературы Куйбышевского педагогического института. Во время Великой Отечественной войны – комиссар 46-го гвардейского Таманского авиационного полка ночных бомбардировщиков, основателем которого была Герой Советского Союза Марина Раскова.

13

Санаторий имени ХVII партсъезда.

14

Ю.А. Жданов (1919–2006) – сын секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Жданова. С 1947 г. в аппарате ЦК, 1957–1988 гг. ректор Ростовского государственного университета, доктор химических наук.

15

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1556. Л. 87.

16

Академия общественных наук.

17

Вечный двигатель.

18

Убеждение; исповедание, символ веры.

19

Гордон Г. Эмиль Гилельс. За гранью мифа. М., 2007.

20

Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль (1874–1965) – британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 гг.

21

Гроссман Василий Семёнович (1905–1964) – советский писатель. Речь, скорее всего, идёт о его романе «За правое дело», увидевшем свет в 1952 г.

22

Симонов Константин (Кирилл) Михайлович (1915–1979) – русский советский писатель, поэт, писатель, общественный деятель.

23

Антонов Сергей Петрович (1915–1995) – советский писатель и сценарист. «Первая должность». Л., 1952. Главная тема писателя – деревня. В 1957 г. Станислав Ростоцкий поставил по сценарию С. Антонова кинофильм «Дело было в Пенькове». Главная роль стала первой знаменитой ролью Вячеслава Тихонова.

24

Неразборчиво.

25

Винников Павел Митрофанович (1912–1952), заслуженный артист РСФСР, с 1952 г. артист МХАТ им. Горького.

26

Квачадзе Валериан (1918–2006), артист кино, режиссёр, сценарист.

27

Михайлов Николай Александрович (1906–1982). В 1952–1953 гг. секретарь ЦК КПСС.

28

Александра Ивановна – мать Виктора.

29

Якобсон Аугуст Михкелевич (1904–1963) – эстонский советский драматург, государственный и партийный деятель. В письме речь идёт о его пьесе «Шакалы», разоблачающей американский империализм, которая была напечатана в журнале «Дружба народов» в 1952 г.

30

Толстой Алексей Николаевич (1883–1945) – русский советский писатель и общественный деятель, «красный граф». В 1943 г. – член Чрезвычайной Государственной Комиссии по расследованию злодеяний немецких захватчиков в Великой Отечественной войне.

31

Речь идёт о смерти И.В. Сталина.

32

«Дядька».

33

Гоголевский бульвар.

34

Сорт сирени.

35

1953 г. Смерть и похороны И.В. Сталина.

36

Одна чудесная идея.

37

Сохранилось несколько фотографий, на которых Виктор в четырёхугольной чёрной тюбетейке, которые принято носить в Узбекистане.

38

Гризодубова Валентина Степановна (1909–1993) – советская лётчица, участница Великой Отечественной войны, совершила более 200 боевых вылетов. Лётчик-испытатель СССР. Первая женщина, удостоенная звания Героя Советского Союза и единственная, ставшая и Героем Социалистического Труда.

39

Фёдорова Татьяна Викторовна (1915–2001) – проходчик, бригадир стахановской комсомольской бригады чеканщиков, начальник смены, участка, первая женщина – начальник шахты, заместитель начальника Московского Метростроя, Герой Социалистического Труда.

40

Чабукиани Вахтанг Михайлович (1910–1992) – солист балета, балетмейстер, балетный педагог. Мариинский театр, Грузинский театр оперы и балета им. Палиашвили, народный артист СССР.

41

Гаспарян Гоар Микаэловна (1924–2007) – оперная певица (сопрано), народная артистка СССР.

42

«Егор Абозов», незаконченный роман А.Н. Толстого об оторвавшейся от народа столичной художественной богеме.

43

Дача И.В. Сталина.

44

В тридцатых годах Сталиным был принят и осуществлён план терапевта-бальнеолога Ивана Александровича Валединского (1874–1954) по превращению Сочи в город-курорт общегосударственного значения.

45

А.И. – Александра Ивановна, мать Виктора.

46

Палиашвили Захарий Петрович (1871–1933) – советский композитор, народный артист Грузинской ССР. Один из основоположников грузинской профессиональной музыки.

47

Светлана сравнивает «Сумерки» с трагедией испанского драматурга Пьера Корнеля (1606–1684) «Сид».

48

Вильям Шекспир (1564–1616) – великий английский драматург, поэт, один из знаменитых драматургов мира. Автор (согласно Шекспировскому канону) по крайней мере 10 трагедий, 16 комедий и 6 исторических хроник.

49

Маршак Самуил Яковлевич (1887–1964) – советский поэт, драматург, переводчик.

50

«Комеди Франсез» – французский театр, основан в 1680 г. Неоднократно гастролировал в СССР.

51

Аллилуева С. Только один год. М., 1991. С. 357.

52

Ферр Г. Антисталинская подлость. М., 2008. С. 8, 199.

53

Чигирин И. Сталин. Болезни и смерть. Документы. М., 2016.

54

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр.1483. Л. 190, 191.

55

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Ед. хр. 48. Л. 127.

56

Коминтерн и идея мировой революции: Документы. М., 1998. С. 306–309.

57

Сталин И.В. Соч. Т. 14. С. 170.

58

Подробности на сайте Ю.П. Изюмова.

59

Это тот самый Бурлацкий, который хвастался авторством термина «лица кавказской национальности», сыгравшем немалую роль в раздорах между советскими народами.

60

И первая и вторая цитаты приведены по стенограмме круглого стола «Сорок лет закрытого доклада Н.С. Хрущёва “О культе личности”» 24 февраля 1996 года. М., 1996. С. 6, 30. Такая дата указана в стенограмме. Доклад был зачитан Хрущёвым на утреннем заседании съезда 25 февраля 1956 г.

61

Микоян Анастас Иванович (1895–1978), советский государственный и партийный деятель. Тогда – член Президиума ЦК КПСС.

62

Аллилуева С. Только один год. М., 1991. С.141.

63

Мошенцева П. Тайны Кремлёвской больницы, или Как умирали вожди. М., 2012.

64

Цитирую по статье В. Минаева «Клеветники “Молодой гвардии” и Александра Фадеева» // Правда. 26–29 июня 2015.

65

Сопельняк Б. Смерть в рассрочку. М., 1998. С. 149.

66

Там же. С. 238.

67

Судебный отчёт. Материалы Военной коллегии Верховного суда СССР. М., 1997. С. 688.

68

Минаев В. «Молодая гвардия»: опять предательство. Донецк, 2010.

69

Известия ЦК КПСС. № 10, 1990. С. 147–151.

70

Цит. по: Московские новости. 13–20 августа 1995.

71

РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 2. Ед. хр. 73. Л. 1–5.

72

Бобков Ф. Агенты. Опыт борьбы в «Смерше» и в «Пятке». М., 2012. С. 84.

73

РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 2. Ед. хр. 26. Л. 32.

74

Центральное разведывательное управление – основной орган внешней разведки и контрразведки США, функцией которого является сбор и анализ информации о деятельности иностранных организаций и граждан.

75

Федеральное бюро расследований – американское ведомство при министерстве юстиции США. Имеет полномочия расследовать нарушения федерального законодательства страны и обеспечивать безопасность государства, страны, нации и президента.

76

Савельев А. Политическое своеобразие диссидентского движения в СССР 1950-х – 1970-х годов // Вопросы истории. 4/98. С. 109.

77

Пьедестал для предателя. Почему власти так возносят Солженицына // «Завтра». Октябрь. 2018. № 41 (1297).

78

Аллилуева С. Только один год. М., 1991. С. 150.

79

Там же. С. 149.

80

Письмо от 18 ноября 1985 г.

81

Аллилуева С. Только один год. М., 1991. С. 20.

82

Палкин А. Десталинизация. «Уймитесь, дураки…» // nnils.livejournal.com/617483.html

83

Голлербах Е. Трепетный провокатор. СПб., 1993.

84

Светлана так и не узнала, что И.В. Сталин был лишён жизни, а в бессознательном состоянии пролежал не 14–16, а почти тридцать часов.

85

Ваня – мой отец, Руфа – мать. – Автор.

Content

Иван Чигирин
Спецоперация «Дочь». Светлана Сталина

Эпоха и судьба

Глава первая История жизни

Глава вторая Письма 1952–1954 гг.

Глава третья Истоки беды

Фадеев и Пастернак

Глава четвёртая Между КГБ и ЦРУ

Глава пятая Письма 1985–1986 гг.

Послесловие

Приложение I. История дружбы со Светланой Сталиной, рассказанная Адресатом. (Расшифровка аудиозаписи)

Приложение II. «Не забывать запаха родного ветра»

Приложение III

Иллюстрации

Примечания