Мэгги Нельсон

КРАСНЫЕ ЧАСТИ

Автобиография одного суда

Maggie Nelson

The Red Parts. Autobiography of a Trial

Graywolf Press

The Red Parts

Copyright © 2007 by Maggie Nelson

All rights reserved.

© Анастасия Каркачёва, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2021

* * *

Жанр этой книги — мемуары, что означает, что она опирается на мои воспоминания о событиях, которые представлены главным образом в моей личной интерпретации и, в особо оговоренных случаях, творчески воссозданы заново. Разговоры и другие события воссозданы, чтобы передать суть сказанного или случившегося, но не претендуют на точность воспроизведения.

* * *

Кристине Кросби и Дженет Джейкобсен, которые шагают в огонь на благо этого мира

Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы.

Лк 12:2

Уже в каждом стремлении к познаванию есть капля жестокости[1].

Ницше

Предисловие к изданию в мягкой обложке

В начале тоненькой, но тяжелейшей книги «Нет желаний — нет счастья», которую Петер Хандке написал спустя два месяца после самоубийства его матери, есть такие слова: «Прошло уже почти полтора месяца с тех пор, как умерла моя мать, и мне хочется засесть за работу прежде, чем горячее желание написать о ней, овладевшее мной на похоронах, остынет и вновь обратится в тупое оцепенение, с которым я реагировал на известие о ее самоубийстве. Да, скорее засесть за работу… Я занимаюсь литературным трудом, как обычно, отчуждаюсь, превращаюсь в машину, которая вспоминает и выражает определенные мысли»[2].

Когда в 2005 году дело об убийстве моей тети Джейн было возобновлено, я обнаружила себя в удивительно похожем настроении, пусть это событие и не так разрушительно для психики, как самоубийство матери. Суд над подозреваемым состоялся в июле 2005 года; походив на заседания, я почувствовала сильное желание зафиксировать все детали прежде, чем меня поглотит тревога, горе, беспамятство или ужас, преобразовать себя или свой материал в эстетический объект, который составил бы партию, пришел на смену или воспрепятствовал унылой немоте, не позволяющей ни вспоминать, ни выражать. И вот. После суда, nel mezzo del camin[3], я обосновалась в совершенно чужом городе (Лос-Анджелесе) и записала свою версию этой истории, пребывая в распаленном, сосредоточенном и порой отчаянном состоянии ума. Книга «Нет желаний — нет счастья» всё это время лежала на моем столе как стимул и ориентир. Да, скорее засесть за работу…

Как сказываются годы и даже десятилетия на тексте, который был задуман как свидетельство о беспокойных, суровых и спешных обстоятельствах его сочинения и публикации? Что касается книги Хандке, ее воздействие ничуть не менее разительно, однако время добавило ей зловещести, как зловеща жгучая душевная нужда, прекрасным призраком реющая в том безвременном пространстве, которое может создать литература. Я могу только надеяться, что что-то подобное можно сказать и об этом новом издании «Красных частей», которое принесло мне двойственный дар: возможность защитить книгу (хотя бы на время) от иного рода унылой немоты — недоступности — и вместе с тем представить книгу такой, какой, как я всегда надеялась, она однажды сможет стать, — своеобразным герметичным размышлением об отношении времени и насилия, времени и горя, наконец отвязанным от пошлых рубрик «текущие события», «тру-крайм» и даже «мемуары».

Когда я писала эту книгу, у меня была одна цель — позволить событиям судебного процесса, моего детства, убийства Джейн и самому акту письма разделить единый момент в пространстве и времени. На одной из страниц «Красных частей» это переплетение описано как место, «темный полумесяц земли, где страдание, в сущности, бессмысленно, где настоящее проваливается в прошлое без предупреждения, где нам не избежать участи, которая страшит нас больше всего, где проливные дожди вымывают из могил тела, где горе длится вечно и сила его не угасает». Я рада заметить, что категоричная безжалостность этого образа уже не так сильна для меня, по крайней мере сейчас. Но позволить себе какое-то время побыть в его хватке по-прежнему важно. С благодарностью отправляю — снова — этот полевой дневник.

Мэгги Нельсон

Лос-Анджелес, 2015

Красные части. Заскок на убийстве

У нас есть все основания полагать, что дело стремится к успешному завершению.

Так сказал детектив полиции штата Мичиган в телефонном звонке моей матери в начале ноября 2004 года. Попрощавшись с детективом, она позвонила мне и повторила сообщение.

Его слова ошеломили меня. Пока она их произносила, прихожая моей квартиры слегка накренилась и поплыла, будто бы заигрывая с идеей превратиться в комнату кривых зеркал.

Его слова ошеломили и ее тоже. Звонок на мобильный застал ее за рулем, так что ей пришлось немедленно свернуть на обочину пыльной дороги недалеко от ее дома в Северной Калифорнии, чтобы амортизировать их удар.

Дело, о котором шла речь, касалось убийства ее младшей сестры, Джейн Миксер, в 1969 году, которое официально значилось нераскрытым последние тридцать пять лет. Детектив сказал, что он работал над ним не покладая рук последние пять, но не хотел звонить, пока не назреет арест. И вот он назрел.

Эта новость могла бы потрясти и сама по себе, но момент, в который она прозвучала, сделал ее по-настоящему зловещей.

Последние пять лет я тоже не покладая рук работала над делом моей тети, правда, в другом ключе. Я собирала материал и писала книгу стихов о ее жизни и смерти под названием «Джейн: убийство»[4], которая теперь готовилась к публикации. Я понятия не имела, что делом Джейн кто-то занимался; моя книга была о «висяке», который полиция бросила давным-давно. Она была о том, как это — жить (а точнее, как жилось моей семье, как жилось мне) под сенью гибели родственницы, умершей, очевидно, в страхе и ужасе, но при обстоятельствах, которые навсегда останутся невыясненными, необъяснимыми.

Когда я впервые встретилась с этим детективом — детективом-сержантом Эриком Шрёдером — на предварительных слушаниях по делу подозреваемого Гэри Эрла Лейтермана 14 января 2005 года, он поприветствовал меня медвежьим объятием и словами: Уверен, все эти годы вы думали, что занимаетесь этим делом одна.

Да, так я и думала.

Я выросла, зная, что у моей матери была младшая сестра по имени Джейн и что ее убили, но примерно этим мои знания и ограничивались. Я знала, что Джейн умерла в двадцать три года, когда училась на первом курсе магистратуры Школы права Мичиганского университета. Я знала, что моей матери было тогда двадцать пять и что она недавно вышла замуж за моего отца. Ни моя сестра Эмили, ни я еще тогда не родились. Мы родились в Северной Калифорнии, куда наши родители переехали после смерти Джейн, — Эмили в 1971 году, я в 1973-м.

В детстве у меня было смутное чувство, что смерти других девушек как-то связаны с убийством Джейн, но я точно не знала, как. Пока однажды — мне было тринадцать, и я была дома одна — я не приметила в кабинете моей матери, куда пробралась в поисках чего-нибудь почитать, корешок книги, которую прежде не видела. Книга стояла на верхней полке, до которой я с трудом могла дотянуться, и кричащим, бульварным начертанием титула сильно выделялась среди высоколобой классической литературы, которую читала и преподавала моя мать. «Мичиганские убийства». Я влезла на стул, чтобы вытащить пухлый томик в мягкой обложке с полки.

Этот нехитрый жест по старой памяти вызвал у меня дурное предчувствие, ибо первую из множества переломанных мной в детстве костей — а именно локтевой отросток, трещина в котором потребовала восстановительной операции и нескольких недель в гипсе, — я повредила, когда пыталась вскарабкаться на полку за книгой. Это случилось в книжном магазине в Сосалито, прибрежном городке близ Сан-Франциско, где я провела первые несколько лет своей жизни. Мне было всего лишь два, но я помню разноцветного кролика на обложке той книги и помню, как отчаянно мне хотелось ее заполучить.

После этого происшествия мне начал сниться повторяющийся сон. Сон о падении — или прыжке — с крыши гаража на асфальтированный подъезд к нашему дому в Сосалито; разумеется, насмерть. Этот сон я видела, должно быть, лет с трех. Во сне толпа людей окружает мое тело, лежащее внизу у начала подъезда, точно у подножия крутого греческого амфитеатра. Трудно припомнить интонацию сна: я помню ужас от своего поступка, отрешенность, глубокую грусть и некоторый дискомфорт от созерцания того, что мое тело осматривают как труп.

На обложке «Мичиганских убийств» был изображен постер с фотографией модели, похожей на Фэрру Фосетт; угол постера «отклеивался», закрывая половину женского лица, а под ним обнаруживался инфракрасный негатив. Ее цветовое и графическое решение, а также чувство, будто рассматривая ее, я делаю что-то запретное, сразу напомнили мне о выпуске «Плейбоя» ко Дню святого Валентина 1980 года с Сюзанной Сомерс, который я ребенком подолгу изучала в отцовской уборной. Я помню, что моему отцу очень нравилась Сюзанна Сомерс.

Я открыла «Мичиганские убийства» на первой странице и прочла: За два года в округе Уоштено были убиты семь молодых женщин. Некоторые из убийств были настолько жестоки, что Бостонский душитель на их фоне показался бы сострадательным убийцей.

Я нервно пролистала книгу в жадной надежде найти что-то, хоть что-нибудь, о Джейн и своей семье. Я быстро сообразила, что все имена были изменены. Но я почувствовала, что была на правильном пути, когда прочла:

ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПРИНЕС [НА МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ] АЛЬБОМ ВЫПУСКНИКОВ МИЧИГАНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 1968 ГОДА. С ЕГО СТРАНИЦ УЛЫБАЛАСЬ ЖАННА ЛИЗА ХОЛДЕР ИЗ МАСКИГОНА, ШТАТ МИЧИГАН. В ЕЕ ОБЛИКЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛО ЧТО-ТО ОБЩЕЕ С РАСПУХШИМ ЛИЦОМ МОЛОДОЙ ЖЕНЩИНЫ, БЕЗДЫХАННО РАСПРОСТЕРШЕЙСЯ НА КЛАДБИЩЕ ПЛЕЗАНТВЬЮ.

А у «Жанны Лизы Холдер» было что-то общее с «Джейн Луизой Миксер». Один уголок начал отклеиваться.

* * *

Несколько лет спустя, когда я с головой погрузилась в работу над «Джейн», проблема заключалась уже не в недостатке информации. А в том, что ее было слишком много. Не о самой Джейн — ее убийство, к моей ярости, оставалось покрыто мраком, — но о других девушках, чьи жестокие изнасилования и убийства были в невыносимых подробностях описаны в прессе тех лет, криминальной документалистике в мягкой обложке и на многочисленных сайтах, смакующих истории серийных убийц. Мне попадались таблицы, например, в газете «Детройт фри пресс» от 28 июля 1969 года была напечатана таблица под заголовком «Паттерны смерти: анатомия семи жестоких убийств», информация в которой была разбита по колонкам «Где жертву видели в последний раз», «Где нашли тело», «Способ убийства», «Иные повреждения» и так далее. Содержимое ячеек было практически нечитаемым.

Собирая материал, я столкнулась с напастью, которую назвала «заскоком на убийстве». Я могла целый день заниматься своим проектом с некоторой безучастностью, беспечно подглядывая в словарь рифм в поисках созвучий к словам «пуля» и «череп». Но ночью в постели меня поджидала вереница муторных сцен насилия — над Джейн, над другими мичиганскими девушками, над моими близкими, надо мной — а иногда, что самое ужасное, насилия, которое свершается моими руками. Эти образы возникали в моем сознании нерегулярно, но каждый раз с той стремительной и хваткой силой, с которой возвращается то, что было вытеснено.

Я не сдавалась, в основном потому что у меня была финишная точка — дата публикации «Джейн», приуроченная к моему тридцать второму дню рождения в марте 2005 года. Как только книга окажется в моих руках, я стану свободна. Я смогу заняться проектами, которые никак не связаны с убийствами. Я больше не буду оглядываться назад.

Когда дело Джейн было возобновлено, эти надежды испарились.

Осенью 2004 года я переехала из Нью-Йорка, где прожила много лет, в городок в штате Коннектикут, чтобы год преподавать в местном колледже. Городок как нельзя кстати назывался Мидлтауном: посреди штата, посреди ничего. Я сняла прекрасную квартиру, занимавшую весь нижний этаж обветшалого дома XIX века; в сорок раз просторнее, чем любая квартира, которая была бы мне по карману в Нью-Йорке. Я устроила себе кабинет в приятной комнате, которую хозяйка, показывая квартиру, назвала Комнатой Раздумий. Она была отделана красным деревом, и в трех ее стенах были окна.

В начале октября, где-то за месяц до звонка Шрёдера, я отправила гранки «Джейн» своей матери на ее шестидесятилетие. Я нервничала; я знала, что книга погрузит ее в подробности истории, которую она последние тридцать пять лет пыталась оставить в прошлом. Я не просто нервничала — я была в ужасе. Подписывая на посылке ее адрес в Калифорнии, я вдруг осознала, что подарка из книги может и не выйти. Если ей не понравится, то день рождения будет испорчен. Книга-катастрофа, книга-бомба, книга-предательство.

Я вздохнула с облегчением, когда она позвонила мне, дочитав рукопись. Сквозь слезы она говорила, что навеки благодарна этой книге и мне. Она сказала, что это не иначе как чудо: хоть я и не застала Джейн, но каким-то образом сумела вернуть ее к жизни.

Для меня это тоже было чудом. Я никогда не думала, что «моя Джейн» сможет приблизиться к «настоящей Джейн», ничего подобного я и не замышляла. Но кем бы ни была «моя Джейн», со мной и для меня она была жива, по крайней мере какое-то время. Обложка книги была готова уже давно и несколько месяцев провисела у меня на стене; тринадцатилетняя Джейн день за днем глядела на меня сверху вниз с фотографии, которую сделал мой дед, андрогинная и дерзкая, в жестком свете. Книга также содержала множество дневниковых записей, которые я отобрала из архивов самой Джейн, так что, редактируя рукопись (а именно за этим занятием застал меня звонок матери тем ноябрьским днем), я старалась уделить столько же внимания голосу Джейн, сколько своему собственному.

Чтобы убедиться, что я правильно ее понимаю, я раздобыла подлинные дневники Джейн, так что той осенью мне не раз доводилось подолгу сидеть на темном паркете Комнаты Раздумий посреди целого моря листов, заполненных ее изящным почерком. Перечитывая их, я вновь поражалась той мучительной неуверенности в себе, что сквозила в каскадах риторических самокритичных вопросов и никак не вязалась с очевидной способностью Джейн мощно чувствовать и ясно формулировать. Это несоответствие проходило через все ее записи с детства и до студенческих лет. Не просто проходило, но было их двигателем. Именно оно, по сути, и вызвало у меня желание писать о ней — в той же мере, если не в большей, чем странные и чудовищные обстоятельства ее смерти.

НИКОГДА НЕ БОЙСЯ СЕБЕ ПРОТИВОРЕЧИТЬ. НО ЧЕМУ ПРОТИВОРЕЧИТЬ? МОЖЕТ, Я, В КОНЦЕ КОНЦОВ, ПРОСТО ДУРА, КОТОРАЯ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТ? ДЖЕЙН, СЛАВНАЯ ТЫ МАЛЫШКА. СЛАВНАЯ? РАЗВЕ ЭТО МНЕ СУДИТЬ? КАК ПРОШЕЛ 1965 ГОД? ЧТО ПРИОБРЕТЕНО? УТРАЧЕНО? ЧТО Я ЛЮБИЛА? А НЕНАВИДЕЛА? ЧТО ТЫ ДУМАЕШЬ НА САМОМ ДЕЛЕ? КАК ОБЪЯСНИТЬ, ЧТО ИМЕЕШЬ В ВИДУ? ПОЧЕМУ Я НИКОГДА НЕ ЗНАЮ, КЕМ БУДУ ЗАВТРА? КАКОЕ ПРАВО ЕСТЬ У НАС НА СЧАСТЬЕ?

Я невольно узнала в этих строках себя. Я бы лучше списала терзания вечно сомневающейся в себе Джейн на то, как нелегко было взрослеть амбициозной, пытливой и пылкой девушке в степенных патриархальных пятидесятых, от которых несколько десятилетий феминизма должны были не оставить и камня на камне к тому моменту, как мне повстречались ее слова.

А теперь еще и этот звонок детектива о том, что один образец ДНК совпал с имеющимся в деле и что они точно нашли того, кого искали — медбрата на пенсии, не имевшего ничего общего с Джоном Норманом Коллинзом, который был осужден за последнее мичиганское убийство в 1970 году и которому чаще всего приписывались и остальные. Шрёдер сказал, что за новым подозреваемым устроена слежка и что в ближайшие несколько недель его арестуют. У них были все основания полагать, что тогда дело устремится к успешному завершению.

В итоге Лейтермана взяли под стражу по обвинению в убийстве накануне Дня благодарения в 2004 году. Он пробыл в заключении без возможности выйти под залог до самого суда, который начался 11 июля 2005 года и закончился 22 июля 2005 года. Но все эти восемь месяцев ужас, который сопровождал мои первые набеги на территорию Джейн, никуда не исчезал.

Он менял очертания. Он рос.

* * *

Когда на Мидлтаун спустилась зима, солнечная комната превратилась в снежную и заскок на убийстве снова был тут как тут. По утрам я притворялась, будто умею читать лекции о Шекспире розовощеким первокурсникам, а потом возвращалась домой вести телефонные разговоры с копами из отдела убийств и перелопачивать охапку книг, которые взяла в университетской научной библиотеке, чтобы идти в ногу с прогрессом по делу Джейн: «ДНК для чайников», учебники по клинической психологии с названиями вроде «Убийство на сексуальной почве: кататимические и компульсивные убийства». Я пробежалась по случаям в «Убийстве на сексуальной почве» лишь однажды, но и этого хватило, чтобы почувствовать, будто они могут передать мне какую-то смертельную болезнь. По ночам мне часто было не уснуть — я мерила шагами Комнату Раздумий в голубом халате и с бокалом виски, в котором позвякивал лед, и смотрела, как ветер наметает за окнами угрожающие сугробы. Я становилась сама не своя, точно бесплотный дух. Не так страшно, как в «Сиянии», но иногда казалось, что недалеко и до этого. По крайней мере, падение Джека Николсона было кому засвидетельствовать и оплакать. В моменты повеселее я чувствовала себя Джоном Беррименом — поэтом-пленником готического университетского городишки, всклокоченном нечестивце от академии, который болтался по унылым вечеринкам, менял жен и время от времени наваливал кучу, в стельку пьяный, на лужайках у сослуживцев. С той разницей, что в Мидлтауне не было таких вечеринок.

Короче говоря, наивная надежда на катарсис, которая тем не менее эффективно подстегивала мою работу над «Джейн», затрещала по швам и обнаружила подвох, о котором я всё это время подозревала. Моя идентификация с тетей, легшая в основу «Джейн» и начавшаяся, по-видимому, еще с моего деда, который, сколько я себя помню, называл меня Джейн вместо Мэгги, — теперь казалась не то подлогом, не то сюжетом для хоррора. Я начинала писать «Джейн», исходя из предпосылки, что моя семья занималась вытеснением ее чудовищной смерти и горевала неправильно, и собиралась деликатно обличить этот нездоровый пережиток среднезападно-скандинавского наследия — мрачный бергмановский сценарий, разыгранный в декорациях приозерного городка Маскигон, штат Мичиган, — предложив вместо него более успешную модель.

Теперь мне предельно ясно, сколь заносчиво с моей стороны было так думать. Мысль о «неправильном» или «успешном» горевании приводит меня в недоумение. За этим недоумением пробивается мощная безликая ярость — необузданный протест, зыбкое, жаркое, бурное событие, что берет начало у меня под кожей.

Фото № 1:

Детективы кольцом окружают бесформенный куль — мертвое тело Джейн. Снимок сделан из-за проволочного забора кладбища Дентон. Граница кадра срезает фигуры мужчин на уровне пояса, так что видны только полы их плащей и черные ботинки в тон. Труп Джейн лежит у их ног, голова и торс накрыты плащом. Ее белая как мел рука простирается из-под плаща над головой, будто бы она не умерла, а просто очень, очень устала.

Наследство

В одной из своих последних психоаналитических статей Д. В. Винникотт пишет: «Страх распада — это страх уже пережитого распада». Это утверждение всегда было для меня источником великого успокоения. Много лет я считала, что оно означает, что неизбежное уже позади, что ты уже побывал в самом страшном месте и возвратился оттуда.

И только недавно я поняла, что Винникотт не имеет в виду, что распад не повторяется вновь. Теперь мне ясно, что он мог иметь в виду ровно противоположное: что именно страх распада в нашем прошлом, возможно, заставляет его повторяться в будущем.

Чтобы добраться домой в Маскигон на весенние каникулы в конце марта 1969 года, Джейн разместила объявление о поиске попутки на доске объявлений Мичиганского университета. Она собиралась объявить семье о помолвке со своим бойфрендом Филом, который преподавал экономику и, как и она сама, был активистом в университетском городке. Зная, что родители будут не в восторге, она ехала одна, чтобы дать им время сжиться с этой новостью, а Фил планировал присоединиться через несколько дней. По телефону она договорилась с водителем, который назвался вымышленным именем, о чем она, конечно, не знала. Они попрощались с Филом около 18:30 в ее комнате в общежитии; ее тело нашли следующим утром в четырнадцати милях от Энн-Арбора. Она скончалась от двух выстрелов в голову: один пришелся в левый висок, другой — в левую нижнюю часть черепа. После смерти, или по мере наступления смерти, ее зверски душили чулком, который ей не принадлежал. Ее тело затащили на одну из могил маленького сельского кладбища Дентон в конце грунтовой дороги, известной среди местных как «переулок влюбленных». Ее джемпер был задран, колготки спущены, содержимое сумки педантично разложено между ног и вокруг тела, которое затем было накрыто ее плащом и брошено.

После убийства Джейн — третьего из семи — моя мать начала беспокоиться, что может стать следующей жертвой. Когда дело повисло, она не прекращала волноваться. Каждый визит на могилу Джейн был напряженнейшим предприятием — полиция предупреждала, что убийца тоже может заявиться. Оплакивать Джейн буквально означало идти на риск встретиться с ее убийцей.

Когда я писала «Джейн», я почувствовала, что этот страх просочился и в меня. Наследство. Многолетний опыт кинозрительницы научил меня, что женщина-детектив или женщина-профессор — еще одна популярная героиня — всегда расплачивается за свое любопытство и крутизну тем, что убийца начинает охоту на нее саму. Один человек подражает самым одиозным убийцам в истории. Одно убийство — один почерк. Объединившись, две женщины должны предотвратить его новые преступления — гласит синопсис фильма «Имитатор» 1995 года с Сигурни Уивер в роли алкозависимой агорафобной профессорши, изучающей серийных убийц, и Холли Хантер в роли ее напарницы, крутой бабы с яйцами.

Я пыталась извлечь крупицы юмора из кинематографичных честолюбивых фантазий, где я обнаруживала важные улики, которые проглядели «специалисты», или читала фрагменты из «Джейн» на литературном вечере, где среди публики притаился ее убийца. Я напоминала себе, что Джейн вполне мог убить и Джон Коллинз и что даже если это был не он, то ее убийцы уже могло не быть в живых, а если и был, то он наверняка уже сидел в тюрьме за что-то еще. Ну а если он был жив и на свободе, то шансы, что он вообще наткнется на книгу стихов, хоть бы с обложки и глядело лицо моей тети, были близки к нулю. Это был один из тех редких моментов в моей жизни, когда обскурный статус поэзии в культуре меня, пожалуй, обнадеживал.

Любой грошовый психолог или коллега-писатель мог бы отметить, что угроза, которая так страшила меня в лице фантомного убийцы моей тети, равно как и затаенная надежда, что моя книга каким-то образом заставит его материализоваться, была ничем иным, как доведенной до крайности метафорой всех шальных надежд и страхов, которые порой сопровождают сам акт письма, особенно письма о семейных историях, которые семья автора предпочла бы не трогать и не рассказывать. Некоторые, кстати, и впрямь это отмечали.

И это звучало довольно правдоподобно, пока звонок Шрёдера не разрушил метафору.

* * *

Когда «Джейн» выйдет из печати в марте 2005 года, Шрёдер пройдется по каждому стихотворению с карандашом. В переписке я уточню некоторые детали: откуда мне известно, в котором часу Джейн звонила по телефону в ночь своей смерти, где найти упомянутую мной гостевую книгу с ее похорон и так далее.

Скажу прямо, это первая книга стихов, которую я прочел в жизни, — напишет он.

Я напишу в ответ с той же прямотой, что это моя первая книга, которую исчеркал карандашом детектив из отдела убийств.

На протяжении нескольких недель до ареста Лейтермана я задавала Шрёдеру один и тот же вопрос: думает ли он, что Лейтерман представляет угрозу для меня или моей семьи. Стыдный вопрос, вытаскивающий на свет годами сдерживаемую иррациональность. Но куда неприятнее было думать о том, что человек, который наводил страх на несколько поколений нашей семьи, встает каждое утро, болтает с домочадцами и отправляется по делам, не догадываясь о своем неотвратимом аресте, пока между моей семьей и полицией штата Мичиган не утихает буря телефонных звонков. Кроме того, полиция дала мне ясно понять, что Лейтерман ни при каких обстоятельствах не должен узнать о расследовании, иначе он мог бы скрыться или причинить вред себе или кому-то другому.

Шрёдер отвечал терпеливо. Он уговаривал меня не беспокоиться; Лейтерман, мол, был этаким видавшим виды Санта-Клаусом с больным сердцем и неуемным пристрастием к обезболивающим. Скажем так, в окно он не полезет. Он добавил, что, хотя мы с ним и не встречались, он готов поспорить, что бегаю я быстрее старикана.

Если бы несколько лет назад мою мать спросили, как убийство Джейн повлияло на воспитание двух ее дочерей, она бы сказала, что никак. В телевизионном интервью, на которое мы с матерью согласились во время суда, мать заявила привлекательной фигуристой журналистке CBS, что всегда была слишком склонна всё контролировать и потому смерть сестры не особенно сказалась на ее поведении. Осознание, что она контролировала куда меньше, чем представляла, — осознание, которое пришло к ней во время чтения «Джейн», где среди прочего задокументировано, как она годами баррикадировала двери, — ее поразило.

В равной степени мою мать поражает, что ее тело испытывает голод, хочет в туалет и реагирует на факторы среды, например, высоту над уровнем моря или температуру. Она хотела бы иметь непроницаемое, самодостаточное тело, не подверженное бесконтрольным нуждам и желаниям, ни своим, ни чужим. Она хотела бы иметь тело, которое невозможно травмировать, осквернить или покоробить, если только оно само того не пожелает.

Недавно моя мать поскользнулась на кухонной напольной плитке, пока разговаривала по телефону с моей сестрой Эмили. Она упала и прикусила верхнюю губу. Губа раздулась до неузнаваемости, а из ушибленного зуба потом пришлось удалить нерв. Сестра на другом конце провода ничего об этом не знала, потому что мать как ни в чем не бывало продолжила разговор. Когда мы с Эмили возмущаемся, что она скрыла факты, она протестует: «Ну какой смысл был тогда говорить Эмили, что я ушиблась? Она всё равно не могла мне ничем помочь и только бы зря переживала».

Она говорит, что не рассказала, потому что ей было стыдно. Я говорю, что стоило об этом рассказать хотя бы потому, что это произошло. Мы как будто пытались докричаться друг до друга с противоположных концов картонной трубки.

К тому времени, когда мы с матерью окажемся в обшитом деревянными панелями кабинете, который Мичиганский университет любезно предоставит каналу CBS для записи интервью, суд над Лейтерманом будет подходить к концу. Перед нами будут горы фруктов и печенья, а позади нас — несколько недель в суде, которые мы провели глядя на экран, куда проецировались фотографии со вскрытия тела Джейн. Я начну понимать, откуда у моей матери могла взяться фантазия о суверенном, непроницаемом «я».

Судебно-медицинский эксперт зачитал вслух описание каждой из этих фотографий на январских слушаниях. Тогда не было присяжных, поэтому изображения показывать не стали. Пока эксперт выступал, слезы непроизвольно текли у меня из глаз, и у моей сестры тоже. Но мама не плакала. Ее тело просто схлопнулось. Плечи скруглились, грудь впала, и всё тело стало похоже на пустую оболочку. Колени сотрясались в судорогах. Я хотела дотронуться до нее, но не знала, какое прикосновение могло бы ей помочь. Я попыталась легонько прижать ладонями ее дрожащие бедра, потом — положить руку ей на спину. Она не отозвалась. Было ясно, что она провалилась в мир, где нет прикосновений, где утешение невозможно.

В перерыве мы с сестрой сбежали в туалет, и Эмили сказала мне, что не может смотреть на нашу мать. Ей было невыносимо видеть, как она страдает. Я согласилась, но не стала признаваться в менее достойном чувстве. Я чувствовала гнев. Я хотела, чтобы мать выдержала натиск этих подробностей с прямой спиной. Мне было невыносимо видеть, как от слов одного человека ее тело съеживалось в тело маленькой девочки. Я хотела, чтобы она не отворачивалась, чтобы она не дрожала. Глядя, как моя прекрасная сестра моет и сушит руки и красит губы, я пыталась представить, как чувствовала бы себя, если бы фотографии ее вскрытия, а не Джейн, крутились на большом экране. На мгновение меня пронзило парализующим чувством вины, за которым поднялась волна тошноты. Это же сестра моей матери. Чего еще я ожидала?

Моя мать выглядела совершенно дико, необузданно: шляпу ее подхватило ветром и унесло в открытое море, так что голову ее украшала лишь развевающаяся седая шевелюра; черные фильдеперсовые чулки были видны до самых бедер, юбки были подоткнуты вокруг пояса, одна рука ее держала поводья поднятого на дыбы коня, другая сжимала армейский револьвер моего отца, а позади нее бурлило неукротимое, бесстрастное море — свидетель праведного гнева[5], — пишет Анджела Картер в своем изложении мифа о Синей Бороде.

В трактовке Картер Синяя Борода не убивает свою молодую невесту. В самый ответственный момент врывается ее мать и «одним безупречным выстрелом» пробивает ему голову.

На это я надеялась?

Личина зла

ОН ПРИШЕЛ ПУСТИТЬ В ДОМ ГАЗ. Я В БОЛЬШОЙ КЛЕТКЕ ДЛЯ ПТИЦ, ПРИКОВАНА К ПРУТЬЯМ. ОНА ЛЯЗГАЕТ ОБО ВСЁ, ЧТО ПОПАДАЕТСЯ МНЕ НА ПУТИ. Я ПЫТАЮСЬ ПОДНЯТЬСЯ ПО ЛЕСТНИЦЕ ВМЕСТЕ С КЛЕТКОЙ, НО ЭТО НЕПРОСТО. ОН ВЕЛ СЕБЯ ОЧЕНЬ ПРИВЕТЛИВО И МИЛО, КОГДА ПРИШЕЛ ПУСТИТЬ В ДОМ ГАЗ, И ВСЁ ЖЕ Я ПОНЯЛА, ЧТО ОН ХОЧЕТ МЕНЯ УБИТЬ. ОН ЯВНО ВЫЖИЛ ИЗ УМА. Я ЗАЛЯЗГАЛА К ВЫХОДУ, ПОПУТНО ЗАМЕТИВ, ЧТО ОН ЗАКЛЕИЛ СКОТЧЕМ ВСЕ ВЕНТИЛЯЦИОННЫЕ ОТВЕРСТИЯ И Т. Д. Я ВЫВАЛИЛАСЬ НА ЛУЖАЙКУ, КОТОРАЯ ОТЛОГО СПУСКАЛАСЬ В ХЛЯБЬ, К РЕКЕ. ХЛЯБЬ ВОСХИТИТЕЛЬНО ЗЕЛЕНАЯ, МОКРАЯ И СЛАВНАЯ, СОВСЕМ НАСТОЯЩАЯ. Я СРАЗУ ПОНИМАЮ, ЧТО ХЛЯБЬ МЕНЯ СПАСЕТ, ЧТО ХЛЯБЬ — ЭТО ПРОТИВОЯДИЕ ОТ СМЕРТОНОСНОГО ГАЗА. ПОЗЖЕ ОН ВОЗВРАЩАЕТСЯ И ДЕЛАЕТ ВИД, ЧТО НИЧУТЬ НЕ УДИВЛЕН, ЧТО Я ЕЩЕ ЖИВА, НО ОЧЕВИДНО, ЧТО ОН ДОВОЛЬНО УДИВЛЕН. Я СВЯЗЫВАЮ ЕГО ПО РУКАМ И НОГАМ И НАТЯГИВАЮ НА НЕГО ЧЕРНЫЙ МЕШОК ДЛЯ МУСОРА, ЧТОБЫ СЖЕЧЬ ЗАЖИВО. Я ДУМАЮ: ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ СОН, НО НЕУЖЕЛИ Я И ПРАВДА ПОЗВОЛЮ СЕБЕ ПОСТУПИТЬ ТАК ЖЕСТОКО? Я ЗАДУМЫВАЮСЬ НА МИНУТКУ, ЧТО МЕШОК НАВЕРНЯКА БУДЕТ ТЯЖЕЛЫМ, ВЕДЬ ОН ТАКОЙ ЗДОРОВЯК, НО ВО СНЕ ЭТО НЕ ПРОБЛЕМА. И ВОТ ОН СВЯЗАННЫЙ ЛЕЖИТ В МЕШКЕ, НЕ ИЗДАВАЯ НИ ЗВУКА. КАК БУДТО ЕГО БОЛЬШЕ НЕТ.

Уже много лет мне снится, как я сталкиваюсь с леденящим кровь воплощением всего мужского насилия и власти — убийцей Джейн. Иногда он безликая тень, иногда похож на кого-то из моих знакомых. Иногда во сне появляются мои мать и сестра, и мы помогаем друг другу. Иногда мы все там, но не помогаем друг другу, потому что не можем или не хотим. Чаще всего я одна.

Если мне и грезится какой-то еще образ убийцы Джейн, то у него лицо Джона Коллинза. Молодого, только что арестованного Джона Коллинза, красивого белого мальчика и, по всей видимости, большого чаровника. Про таких говорят, имеет успех у дамочек.

Мы с матерью и Эмили держимся за руки, сидя плечо к плечу на скамье на январских слушаниях, и смотрим, как в зал суда шаркающей походкой входит грузный шестидесятилетний мужчина в очках и темно-зеленой тюремной робе. Лысину его окаймляет кружок седых волос, крупный нос картошкой время от времени пунцово вспыхивает. У него маленькие ошарашенные глазки и пышные усы, которые он то и дело теребит пальцами. Скованные в лодыжках ноги смирно лежат под столом, на них черные носки и пластиковые тюремные шлепанцы коричневого цвета. Периодически он снимает очки, протирает их краешком зеленой тюремной рубахи и вновь устремляет прищуренный взгляд сквозь стекла. Когда он поворачивается, чтобы оглядеть зал, то выглядит при этом совершенно потерянным, как будто понятия не имеет, где находится.

Я тоже чувствую себя потерянно. Я рассчитывала увидеть «личину зла», но вместо этого вижу физиономию Элмера Фадда[6].

В тот день Лейтерман долго разглядывает свои ладони, которые большую часть времени сложены домиком перед его лицом или покоятся на вздутом животе. О том, что он много лет проработал медбратом, напоминает его манера бросаться на помощь, когда кому-то в зале суда требуется надеть латексные перчатки, чтобы ознакомиться с вещественными доказательствами. Он быстро хватает коробку напудренных перчаток и, встряхнув ее, протягивает свидетелям или юристам в нужный момент или за секунду до него, предвосхищая их потребность своим профессиональным охранительным чутьем. В остальное время он практически неподвижен. Во второй половине дня густой поток солнечного света проползает по залу суда и приземляется на столе защиты. Все отодвигаются или пересаживаются, чтобы оказаться в тени, но Лейтерман не может подвинуться, он вынужден терпеть. Я смотрю, как солнце насыщает его лицо и тело, смотрю, как он тщетно пытается заслонить лицо рукой. Так же, как он инстинктивно протягивает перчатки, я чувствую порыв оградить его, заслонить от солнца своим телом или хотя бы опустить жалюзи.

Мы остаемся на своих местах; я смотрю, как свет продолжает движение.

Я смотрю на свет и на руки Лейтермана и пытаюсь представить, как они взводят курок, как они смыкаются на чьей-то шее. На шее Джейн. Я знаю, что воображать такое бессмысленно и ужасно. Интересно, как бы я себя чувствовала, если бы представляла эту сцену снова и снова, а потом узнала бы, что он этого не совершал. Я разглядываю его целый день, как будто с небес вот-вот должен снизойти знак: виновен или невиновен. Но он не снисходит.

Январские слушания были нужны для того, чтобы выложить перед судьей костяк дела: доказать, что было совершено убийство, подтвердить, что жертвой была Джейн, предоставить достаточно оснований для полноценного судебного процесса, определить, должен ли Лейтерман оставаться под стражей до суда, назначить залог или отказать в его применении и так далее. В тот день моего деда первым вызывают для дачи свидетельских показаний. Все в зале суда немного обеспокоены, когда он, пошатываясь, взбирается на место свидетеля; сломать шейку бедра сейчас было бы особенно жестоко.

За кафедрой он выглядит древним. На нем его любимый пурпурный пиджак и ярко-красный кашемировый свитер, который моя мать подарила ему на Рождество несколько недель назад. Прокурор штата Стивен Хиллер просит его рассказать суду, что он увидел в морге 21 марта 1969 года. Мой дед подается вперед и отчетливо произносит: Мою младшую дочь. Он всё еще выглядит потрясенным.

В конце дня мой дед заявляет, что у него есть «внутреннее чувство» насчет Лейтермана. Он заявляет об этом за ужином в ресторане «Олив Гарден», выходящем окнами на парковку возле трассы, на другой стороне которой расположился мотель, куда нас всех поселили на ночь. Он упоминает «внутреннее чувство» несколько раз, но так и не говорит, что это за чувство.

Я только хочу сказать, что он похож на измученного человека, — говорит он.

Я не ожидаю от вас сочувствия к нему, — сказал Шрёдер на следующий день после ареста Лейтермана. — Нет, он жалкий мешок дерьма. Но он в паршивом здравии, и, на мой взгляд, его тело превратилось в развалину из-за всего, что он сделал.

Сидя в «Олив Гарден», я задаюсь вопросом: если ты похож на измученного человека или у тебя тело-развалина, значит ли это, что ты спланировал и совершил жестокое сексуализированное убийство совершенно незнакомой женщины тридцать лет назад? Я также припоминаю, что, когда я с осторожностью расспрашивала деда, тайно собирая материал для «Джейн», он сказал, что у него есть «внутреннее чувство» насчет Джона Коллинза.

Хотя ему за девяносто, мой дед не подает признаков усталости ни от повседневного быта, ни от девяти десятков прожитых лет. Он выпивает по три ведра кофе в день, принимает горячие ванны и решает кроссворды по ночам. Сторона обвинения зовет его «доктор Дэн», что отлично ему подходит: более шестидесяти лет он был практикующим стоматологом. Он старается схватывать всё на лету, и ему это удается. И всё же я знаю, что он устает, потому что во время заседаний он часто засыпает, роняя голову на плечо кому-то из родных, кто оказывается на скамье рядом с ним. Он просыпается с встревоженным видом и тут же заверяет мертвую тишину в зале: Я в порядке, я в порядке.

С каждым днем, приближающим июльский суд, он будет всё больше беспокоиться, что полиция вздумает эксгумировать тело Джейн в поисках дополнительных улик. Он станет звонить моей матери поздно вечером и твердить, что не позволит этого сделать, просто не позволит.

Моя мать говорит ему не поддаваться паранойе. Будем решать проблемы по мере их поступления, — рассуждает она. Пока еще рановато.

Прямая трансляция

Тем январским днем Хиллер предупредил нас, что выступление судмедэксперта было всего лишь разогревом перед полным натуралистических подробностей судебным процессом, который ожидает нас летом. Перед своей вступительной речью 12 июля 2005 года он снова обратился к нам с предупреждением. Он поймал в коридоре всех присутствовавших в тот день родственников Джейн: меня, мою мать, моего деда, младшего брата Джейн и его жену — и сказал, что будет показывать присяжным фотографии со вскрытия Джейн, фотографии, которые мы, возможно, предпочли бы не видеть.

Мой дядя внимает предупреждению, говорит, что не видит причин держать эти изображения в голове, и отправляется в буфет на первом этаже здания суда.

Моя мать другого мнения. Мы сильные, — уверяет она Хиллера. — Мы выдержим. Я не вполне понимаю, за кого она говорит.

Мой дед выглядит обескураженным, он разрывается между противоположными позициями дочери и сына. Он поворачивается ко мне и спрашивает: Как думаешь, что мне делать, детка?

Думаю, тебе нужно делать то, что считаешь нужным, — лепечу я, прекрасно понимая, что он без понятия, что именно он считает нужным, и вряд ли сможет додуматься до этого в ближайшие пару минут, пока заполняется зал.

Он перешагивает порог, и на экране загораются слайды.

Фото № 2:

Джейн на металлической каталке. Снимок сделан в профиль, от грудины и выше. На ней ничего нет, кроме нежно-голубой повязки на голову — узкой, чуть шире ленточки. Ее медно-рыжие волосы блестят от крови. Вокруг шеи, почти как еще один модный аксессуар, как какой-то дьявольский галстук, обвивается чулок, которым ее душили; оба его конца направлены в сторону камеры. Чулок красноватого оттенка, возможно, от старости фотографии. Насколько я знаю, это был обыкновенный коричневый чулок. Чужой. «Привнесен на место происшествия», как говорят. Он впечатался в ее кожу так глубоко и так несправедливо, что выглядит нарисованным. Ее лицо, плечо и подмышка сияют, как самостоятельные источники света. Ее подмышка особенно бела и нежна, как подмышка маленькой девочки. Подмышка, которая никогда не видела солнца.

После первых нескольких снимков Хиллер подходит к нашей скамье. Он говорит нам шепотом, что следующий слайд особенно страшный и что, возможно, нам лучше его не видеть.

На нем шея Джейн после того, как сняли чулок, — шепчет он. — Борозда довольно глубокая.

Моя мать повторяет его слова деду, который сидит справа от нее и слышит недостаточно хорошо, чтобы разобрать шепот Хиллера.

Он говорит, что, возможно, нам лучше не видеть следующий слайд, — говорит моя мать ему на ухо. — Борозда довольно глубокая.

А? — переспрашивает дед. — Что?

ВОЗМОЖНО, ТЕБЕ ЛУЧШЕ НЕ СМОТРЕТЬ, — повторяет она театральным шепотом, опуская голову.

Наклоняясь к коленям, она шепчет мне: Скажи, если мне стоит взглянуть.

Когда моя мать пригибается, я оказываюсь у всех на виду, как последняя птичка на проводе. Я сижу, тупо уставившись на экран в ожидании смены слайда, понимая, что могу контролировать поток входящей информации не более чем антенна.

И все-таки я придумываю маленькие хитрости. Каждый раз, когда изображение появляется на экране, я бросаю на него короткий взгляд, быстро моргая, как затвор фотоаппарата. Затем я смотрю на него подольше, понемногу увеличивая «выдержку» до тех пор, пока не смогу не закрывать глаза. Я знаю, что снимок задержится на экране на какое-то время, пока стороны и свидетели не скажут всё, что должно быть сказано. Так что спешки нет. Можно медленно приспосабливаться. И вот что важно: ты действительно приспосабливаешься.

Ну? — шепчет моя мать, всё еще пряча голову в колени.

Не так уж плохо, — шепчу я в ответ. — Но вполне можно и не смотреть.

Когда в конце дня мы друг за дружкой шагаем к выходу, дед хлопает мою мать и меня по спине и уверенно говорит: Что ж, мы не пострадали.

Понятия не имею, о чем он говорит.

Говори за себя, — хочется сказать мне.

Или: Это ты сейчас так думаешь, но погоди немного.

Или: Что ты имеешь в виду «не пострадали»? Что для тебя «пострадать»?

Я поддерживаю его за локоть, пока мы спускаемся по лестнице, а другой рукой он держится за перила. Внизу он обнимает меня и говорит: Ты же знаешь, ты всегда будешь моей Джейни.

Боже, дедушка, — хочу сказать я. — Ты видел, как выглядела твоя Джейни на том экране? Выглядела она не очень.

Но я только киваю, автоматические двери распахиваются перед нами и выплевывают нас обратно в удушливую летнюю жару.

Телеканал Court TV позже сообщил:

ВЫЦВЕТШИЕ ФОТОСНИМКИ ЗАМЕЛЬКАЛИ НА БОЛЬШОМ ЭКРАНЕ, И ПРИСЯЖНЫЕ ПОМРАЧНЕЛИ. НЕКОТОРЫЕ ЖЕНЩИНЫ ИЗ КОЛЛЕГИИ ПРИСЯЖНЫХ СМОТРЕЛИ НА РОДСТВЕННИКОВ ПОГИБШЕЙ, СИДЕВШИХ В ПЕРВОМ РЯДУ. ТРИЖДЫ ХИЛЛЕР ПОДХОДИЛ К СЕМЬЕ С ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕМ, ЧТО СЕЙЧАС БУДУТ ПОКАЗАНЫ СТРАШНЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ, НО КАЖДЫЙ РАЗ ДЭН МИКСЕР, ДЕВЯНОСТОЛЕТНИЙ ОТЕЦ ПОГИБШЕЙ, ОТВЕЧАЛ: «Я ОСТАЮСЬ».

Тело Джейн было обнаружено 21 марта 1969 года молодой домохозяйкой по имени Нэнси Гроу. Я много раз читала об этой женщине и ее находке — например, в «Мичиганских убийствах» она выведена под именем Пенни Стоу. Я написала о ней стихотворение для «Джейн». Я никогда не думала, что встречу ее во плоти.

Теперь ей было за шестьдесят. Похожая на птицу, чопорная, напряженная до предела, Гроу появилась на январских слушаниях, чтобы рассказать, как нашла тело Джейн три с лишним десятка лет назад. Непохоже, чтобы ей хотелось это делать. Тем не менее она вежливо описала, как ее сын принес домой испачканную кровью сумку, которую он нашел по дороге к остановке школьного автобуса. Она велела ему не путаться под ногами, а сама отправилась осмотреть улицу. Она дошла до кладбища Дентон, остановилась у проволочного забора и оцепенела от ужаса. Она не помнит, как долго стояла там, вперившись взглядом в тело Джейн. В голове у нее крутилось: Может, это кукла, может, это кукла. В какой-то момент она зашла на территорию кладбища и прошла несколько метров вдоль забора, чтобы приглядеться. Затем, в одной ночной рубашке и домашних туфлях, она побежала к машине и поехала к сестре, которая жила в нескольких кварталах. Едва добравшись, она истошно закричала.

Сначала Гроу утверждала, что не запомнила каких-либо особых примет Джейн, но позже, к своему удивлению, сумела узнать лицо Джейн на фотографиях в альбоме выпускников. Ее лицо врезалось мне в память, — говорит она.

Гроу признает, что не рассказывала полиции о том, что заходила за забор на кладбище. На вопрос «Почему?» она отвечает, что ей было слишком стыдно. Она не знает почему, но ей было стыдно.

Когда я вижу эту тихую травмированную женщину, которая старается не смотреть на мою семью и вместо этого разглядывает свои руки на протяжении всего допроса, мне тоже становится стыдно.

Гроу было стыдно за то, что она подошла поближе, чтобы приглядеться. Возможно, сейчас ей стыдно потому, что может казаться трудным и неуместным говорить о страданиях незнакомой девушки в присутствии тех, кто знал и любил ее.

Мне знакомы эти чувства. Я ведь тоже приглядывалась какое-то время. И хотя мы с Джейн связаны кровными узами, она для меня такой же чужой человек, как и для Гроу. История ее смерти, возможно, повлияла на обе наши жизни и свела нас вместе в одном зале, но это не значит, что хотя бы одна из нас чувствует себя вправе ее рассказывать.

Стыд Гроу на январских слушаниях выделит ее среди всех прочих участников июльского суда. Больше никому, по-видимому, не будет стыдно ни капли: ни медицинскому эксперту, который сопоставляет показания термометра в прямой кишке Джейн на месте преступления и в ее печени во время вскрытия; ни австралийскому писателю-криминалисту средних лет, который каждый день сидит на скамье перед нами, делая заметки для книги; ни зачуханному журналисту из местной газеты, который прячется в кабинке в женском туалете, чтобы подслушать наш с матерью разговор; ни операторам, снимающим, как мы входим в здание суда и выходим из него день за днем, по утрам помятые ото сна, по вечерам осунувшиеся и заплаканные; ни продюсерам телепрограммы «48 часов», которые и в хвост и в гриву будут использовать фотографии с места преступления и которые планировали использовать также и фотографии со вскрытия, пока Хиллер не вмешался и не сказал категорическое нет; ни корреспондентам Court TV, которые покажут фотографии со вскрытия в своей онлайн-трансляции и оставят их в открытом доступе.

Возможно, я чувствую тот стыд, который, как я думаю, должен чувствовать кто-то другой.

Или, возможно, дело в том, что пока шел процесс над Лейтерманом, я сама день за днем сидела в зале суда с желтым блокнотом на кольцах и ручкой, конспектируя все кровавые подробности, ничем не лучше других. Эти подробности я заново собираю здесь — прямая трансляция, которой я не могу найти объяснения или оправдания и, возможно, не смогу никогда.

Но, как я сказала матери после ее падения на кухне, некоторые вещи стоят того, чтобы о них рассказать, просто потому, что они произошли.

Красные части

В течение нескольких лет после смерти отца я часто оказывалась в одиночестве или в одиночестве с матерью. Между нами, девочками, — приговаривала она. Эмили уехала в интернат, когда ей было тринадцать, а мне — одиннадцать. С этим отъездом в ее жизни началась череда приключений и заточений, и домой она больше не возвращалась. У матери был новый муж, но его присутствие ощущалось чужеродным, мерцающим. Он появлялся за ужином от случая к случаю, с потемневшими от краски и масла руками. Он был маляр и плотник, на несколько лет младше ее. Когда-то давно отец нанял его красить наш дом в Сан-Рафаэле — единственный дом, где я жила с обоими родителями. Мой отец был юристом и часто ездил в командировки, мать была неудовлетворенной жизнью домохозяйкой с двумя детьми. Она влюбилась в маляра, когда мне было семь, развелась с отцом, когда мне было восемь, и вышла за маляра, когда мне было девять.

После развода мы с Эмили около полутора лет мыкались по разнообразным квартирам и домам наших родителей — это называлось совместной опекой. Всё изменил телефонный звонок ранним вечером 28 января 1984 года. В тот день отец должен был встретиться со своей подругой, но не пришел. Подруга позвонила моей матери, сказала, что беспокоится, что на него это не похоже, что здесь что-то не так. В то время мои родители жили всего в нескольких милях друг от друга в городке под названием Милл-Вэлли. Они были по-прежнему близки — отец даже вел себя так, будто однажды этот морок безумия схлынет и они снова сойдутся как ни в чем не бывало. Мать сказала его подруге, что заедет к нему, чтобы убедиться, что всё в порядке. Мы с Эмили тоже поехали.

Хотя у нас и не было причин всерьез подозревать неладное, в дороге нас одолели дурные предчувствия. То ли я, то ли Эмили (не помню) попросила мать выключить радио — его маниакальное чириканье звучало совсем неуместно. Сворачивая к дому, мать заметила, что на дорожке лежало несколько газет и что почтовый ящик был полон.

Мы вместе зашли в дом, но в его спальню мать спустилась одна. Через минуту она вернулась и гаркнула, чтобы духу нашего здесь не было, быстро.

Мы с Эмили посидели немного на обочине, глядя, как мать носится из комнаты в комнату с криком: Не смейте входить, пока я не убедилась, что ничего не указывает на грязную игру. Мне нужно убедиться, что ничего не указывает на грязную игру.

Мне было десять, и я не знала, что такое грязная игра. Я знала, что так называется фильм с Голди Хоун и Чеви Чейзом, который мы с отцом недавно посмотрели по телевизору, но тот фильм был комедией.

Где у твоего отца лежит чертов телефонный справочник, — ревела она, суматошно хлопая дверцами шкафчиков, забыв от потрясения, что главное, что нужно было сделать, — это набрать 911.

Около получаса на темнеющей улице не было никого, кроме нас с Эмили да подростка, который катался на скейте по кварталу туда-сюда, озадаченно наблюдая за сценой, что разворачивалась на его глазах, пока сумерки уступали место ночи. Когда наконец приехали полиция и скорая, он с треском укатил прочь.

Мы с Эмили проследовали за бригадой скорой помощи в дом. Я угнездилась в щели между винным стеллажом и диваном в отцовской гостиной. Не знаю, куда пошла Эмили. Сидя в щели, я никому не мешала и могла видеть, что происходит. Сначала я смотрела, как медики с носилками бросились вниз по лестнице в спальню отца. Потом я смотрела на лестницу. Прошло, как мне казалось, довольно много времени, прежде чем они снова показались в пролете. Они уже никуда не спешили, а носилки были так же пусты и белы, как и на пути туда.

Тогда я и поняла, что он умер, хотя и не знала, как и почему, и долго не могла в это поверить.

Мать сказала нам позже, что обнаружила его лежащим поперек кровати, как будто он сел, поставил ноги на пол, а потом завалился назад. Он был уже холодным.

Не знаю, сколько прошло времени, но в конце концов мы поехали обратно в дом матери и отчима. Там мать стала шарить по шкафам в поисках настольной игры, в которую мы могли бы сыграть. Она сказала, что они с семьей играли в настольную игру вечером после смерти Джейн, и им стало от этого легче.

Не помню, чтобы мы играли в игру, и не помню, чтобы мне стало от этого легче.

Но я помню, как Эмили поклялась мне перед сном, что не прольет и слезинки по отцу, в котором она души не чаяла. Я тоже поклялась. Помню, что ее идея показалась мне тогда не слишком хорошей.

После той ночи мы с Эмили переехали к матери и ее мужу «на полную ставку». Дом, который они недавно купили, стоял так высоко на холме, в таком густом лесу, что теперь он видится мне во сне мрачной, заросшей плющом крепостью. Он был вечно сырым и заплесневелым, вечно окутанным туманом. Не раз бывало, что мы с матерью целый день ходили по дому вслед за единственным солнечным лучом, чтобы посидеть в его свете, а потом целый вечер нависали над обогревателем, плечо к плечу, с книгами в руках, а наша одежда надувалась от потока теплого воздуха.

Около года мы с Эмили делили подвал этого дома, где у каждой из нас была своя комната. Пока отчим не сделал ремонт, подвал хранил хиппарское наследие The Doobie Brothers и Сантаны, которые, как говорят, жили здесь до нас: шторы из деревянных бусин в дверных проемах, звукопоглощающие панели от пола до потолка. Мне пришлось побороться за оставшийся от предыдущих жильцов водяной матрас — нелепую колыхающуюся махину, которая служила мне кроватью до самого отъезда.

Вскоре после того, как мы вселились «на полную ставку», наш дом ограбили, и атмосфера неизбежной опасности с тех пор его не покидала. Грабители заявились ранним вечером; в это время мы с Эмили должны были быть дома одни, но в тот день задержались в школе. Отчим же, напротив, вернулся с работы раньше и сумел рассмотреть чувака в машине, припаркованной у подножия нашего длинного и невозможно крутого подъезда. Другого мужика, который орал со второго этажа: У меня пушка, вали отсюда, — он не видел. В конце концов отчим дал свидетельские показания против того водилы в суде, а несколько месяцев спустя, к своей вящей ярости, узнал его в человеке за соседним столиком итальянского ресторана на нашей улице.

С тех пор, возвращаясь в пустой дом в одиночестве, я каждый раз медленно поднималась по зигзагообразному подъезду с нарастающим чувством ужаса. Добравшись до верха, я открывала дверь запасным ключом, который висел на гвозде, вбитом сзади в деревянную опору, а затем быстро, но тщательно обыскивала дом на предмет незваных гостей и трупов. Ритуал был таков: я вооружалась разделочным ножом и, убедившись, что в шкафах, под кроватями и в ванных комнатах никого нет, садилась за домашнее задание. Я часто разговаривала с невидимым чужаком вслух, сообщая ему, что он разоблачен, что я знаю, что он здесь, и не боюсь его, нисколечки.

Однажды за ужином в ресторане во время суда над Лейтерманом моя мать говорит мимоходом, что никогда не любила пешие прогулки по лесу, потому что боится наткнуться на труп. Сперва я думаю, что она совсем спятила. Потом вспоминаю свой ритуал с ножом. Потом мысленно переношусь в то время, когда я работала в баре в Ист-Виллидже, на границе с Бауэри, и вспоминаю, как терялась всякий раз, когда дверь туалета долгое время не открывалась и раздраженный клиент, которому приспичило, просил меня разобраться с этим. Непременно громко постучавшись с криками Эй, здесь кто-то есть?, я вскрывала замок и быстро распахивала дверь в полной готовности увидеть труп, обмякший на унитазе.

В девяноста пяти случаях из ста дверь заедало изнутри и в уборной никого не было — просто крошечная каморка в свете лампочки, обернутой сиреневым целлофаном (в таком свете всё выглядело модным, а еще невозможно было найти вену). Но в оставшихся пяти случаях там было тело — кого-то, кто передознулся или вырубился. Я знала, что по крайней мере один человек умер в этом туалете от передозировки героином, и, хотя я в ту ночь не работала, этого случая было достаточно, чтобы всё ощущалось как русская рулетка. Я до смерти боялась вламываться в туалет все пять лет, что работала в этом баре.

Мне до сих пор снится эта тускло-сиреневая уборная. Буквально позавчера какая-то женщина порезала себе в ней вены. Как сотрудники бара, мы вроде как должны были позаботиться о ней, проследить, чтобы она не напилась до потери сознания, ничем не бахнулась и не навредила себе. Но мы облажались и не заметили, как у нее в руках оказалось бритвенное лезвие: она заперлась в тесной уборной, чтобы умереть. Полом в туалете служила металлическая решетка, под которой кипело расплавленное ядро планеты. Она растянулась на решетке, и ее кровь стекала к центру мира, напитывая кромешный тáртар. Не иначе как из вежливости она успела заткнуть ватой дыры в кирпичной стене. Когда мы вытащили вату, реки ее крови затопили бар.

Злая ирония судьбы заключалась в том, что моя квартира в Нижнем Ист-Сайде была той еще дырой. Возвращаясь с работы поздно ночью, я проверяла, нет ли в комнате моего соседа каких-нибудь девиц под кайфом или на отходах, чьи сигареты могли бы прожечь обивку мебели, и только потом ложилась спать. Не раз я вытирала странную белую жижу, пенящуюся в уголках его бесчувственного рта. Поскольку я не употребляла, то не особо разбиралась, что нужно делать, — я только вытирала пену, тушила бычки, убеждалась, что у всех есть пульс, и отправлялась спать.

По правде говоря, моя кровать тоже была той еще дырой. Несколько раз я обнаруживала в ней тело моего парня-торчка, перебравшего с дозой. В последний раз, позвонив 911 и доставив его в больницу Святого Винсента, я осознала — ну неужели! — что, пожалуй, беру на себя слишком много. Я вышла из приемного покоя в дождь и позвонила матери из телефонной будки. Мне было до смерти стыдно, но я не знала, что еще делать. Я ничего не рассказала ей о ситуации, не рассказала о том, что не раз и не два находила его серо-синее, будто покойника, тело в своей постели, не рассказала о тех ночах в ванной комнате, когда он протягивал мне, страдающей от алкогольной крапивницы и гипервентиляции легких, мизинец с порошком на кончике ногтя, приговаривая: Тебе хватит, ты ведь такая крошка.

Очнувшись в машине скорой помощи, он прошамкал: Кажется, я покалечил себе язык, — слова прозвучали так, как будто у него во рту был кусок пенопласта.

Я вышла из больницы, — сказала я в телефонную трубку. — Тут льет как из ведра. Думаю, надо как-то отсюда выбираться.

Она помолчала, а потом сказала: Ну, а что бы сделал Иисус?

Она не шутила. Она вообще-то не религиозна. Наверное, она недавно что-то такое прочитала.

Иисус бы не отступился, — сказала она. — Постарайся потерпеть.

Он точно не выживет в этот раз, — ответила я.

Тем более.

Я была полной дурой тогда, но всё же не настолько, чтобы не соображать, хотя бы отчасти, что делаю. Когда врачи прикрепили электроды ему на грудь, стабилизировали сердечный ритм и объявили: Он поправится, — я почувствовала громадную волну облегчения и прилив гордости. Десять лет ничего не значили. Я перенеслась в ночь, когда умер мой отец, но на этот раз я успела вовремя, я была взрослой и обладала нужными навыками, чтобы всё исправить.

Но, «всё исправив», я не вернула отца. Я только подписала документы на выписку отпетого торчка, который поплелся за мной домой, как безмозглый щенок, а посреди ночи признался в интрижке с одной тупорылой марафетчицей и свалил за дозой на заправку на углу Хаустон и авеню Си.

Следующий день я провела не вставая с кровати. Я представляла, что я из тех больных детей, чьи кости могут рассыпаться на миллион кусочков от резкого движения или прикосновения. Что я больна, как «мальчик-в-пузыре»[7]. Я прихватила среднего размера бутылку «Джим Бима» и отпивала из нее, лежа под одеялом с книгой «Человек не остров» Томаса Мертона.

БЕЗ БОГА МЫ ПЕРЕСТАЕМ БЫТЬ ЛЮДЬМИ. МЫ ПЕРЕНОСИМ БОЛЬ КАК БЕССЛОВЕСНЫЕ ЖИВОТНЫЕ — И СЧАСТЛИВЫ, ЕСЛИ МОЖЕМ УМЕРЕТЬ БЕЗ ЛИШНЕГО ШУМА.

Впервые в жизни мысль о Христе меня парализовала. Я протянула к себе в гнездо из одеял телефон и позвонила одной старой преподавательнице, известной своим религиозным фанатизмом. Христианка-интеллектуалка, — говорила она о себе. Я сказала, что недавно видела ее статью о Евангелии от Луки, но не помню где, и не могла бы она прислать ее мне или хотя бы пересказать.

Может, просто самостоятельно прочитаете красные части? — ответила она вопросом.

Хорошо, — сказала я, опуская трубку на рычаг. — Так и сделаю.

Я понятия не имела, что она хотела этим сказать. Я чувствовала себя глупо, но все, кого я потом спрашивала, тоже не знали. На одной из лекций в аспирантуре я даже спросила об этом профессора «текстуальных исследований», но он лишь пожал плечами. Тогда я представила себе тело, распоротое от подбородка до гениталий, чьи внутренние органы предлагалось перебирать и читать, как чаинки.

Несколько дней спустя я впервые оказалась свидетельницей убийства. Я проснулась в пять утра от топота бегущих ног и скрипа тормозов. Выглянув в окно, я увидела, как три китайских гангстера дубасят того, кто пытался от них убежать, бейсбольными битами по голове. Потом они прыгнули в машину и укатили. Они конкретно его отдубасили. Минуту спустя на улицу с криками выбежала пожилая китаянка в ночной рубашке, и тонкие пластиковые подошвы ее тапочек с гулким эхом шлепали по брусчатке. Всё это произошло в розоватом утреннем свете, свете, который перед восходом солнца заливает почерневшие доходные дома до самой Ист-Ривер. Женщина опустилась на колени перед трупом, который лежал в сточной канаве в какой-то странной позе, и прижала его к груди. Кровь всё текла и текла у него из головы. Я позвонила 911. Нападавшие были черными или латинос? — спросили меня. Ни теми, ни другими, — ответила я и представляться не стала. К восьми утра на Орчард-стрит начали открываться магазины, люди наступали на ржавое пятно на тротуаре, не замечая его, не догадываясь, что здесь что-то случилось. К середине дня пятно исчезло.

Итак напиши, что ты видел, и что есть, и что будет после сего[8]. Красная часть.

Приложение

Когда «Джейн» уходила в печать зимой 2004 года, я подумывала написать приложение, в котором приводились бы последние сводки расследования. Шрёдер в шутку предложил мне это, когда мы впервые говорили по телефону. Моя мать рассказала ему о готовящейся книге, и, хотя он был заинтригован, он хотел убедиться, что я ничего не скажу о ней публично до того, как Лейтермана арестуют. Я заверила его, что книга появится не раньше, чем через несколько месяцев, и что у поэзии не очень-то широкая аудитория.

И всё же, — сказал он, — лучше готовьтесь к тому, чтобы написать приложение. Приложение, которое всё объясняет.

12 ноября 2004 года я села за письменный стол в Комнате Раздумий, достала лист бумаги и написала наверху страницы:

ПЕРВАЯ ПОПЫТКА ПРИЛОЖЕНИЯ, КОТОРОЕ ВСЁ ОБЪЯСНЯЕТ

Приложение приняло форму списка:

1. В 2001 году, примерно тогда же, когда я начала писать эту книгу, коробка с вещественными доказательствами, относящимися к убийству Джейн, была изъята из ячейки для хранения и отправлена в криминологическую лабораторию штата в Лэнсинге, Мичиган для генетического анализа. Я ничего об этом не знала.

2. Большая часть генетических следов на предметах из коробки — например, большое пятно крови на белом в желтую полоску полотенце, которое нашли на месте преступления, — предположительно, принадлежала самой Джейн. Но на некоторые из них попала чужая ДНК, в основном в форме клеточных отложений, обнаруженных в нескольких местах на колготках Джейн.

3. Эти клеточные отложения происходили не из крови, спермы, мочи или фекалий. Их источник невозможно было установить — сейчас аналитик лаборатории предполагает, что это может быть пот. Откуда бы они ни происходили, аналитик говорит, что их там полно. «Золотая жила».

4. 7 июля 2004 года КОДИС — Объединенная система данных ДНК, компьютерная база данных ФБР, которая сравнивает образцы ДНК осужденных преступников с доказательственным материалом, который поставляют лаборатории со всей страны, — уведомила Лэнсинг, что чужие клетки ДНК с участков № 1–3 на колготках Джейн совпали с ДНК человека по имени Гэри Эрл Лейтерман.

5. Гэри Эрл Лейтерман — медбрат на пенсии, много лет женат, живет со своей женой Солли в доме на берегу озера в поселке Пайн-Гроув близ Гоблса, Мичиган. У него и Солли двое взрослых приемных детей, оба филиппинского происхождения, их биологическая мать — сестра Солли.

6. ДНК Лейтермана попало в КОДИС, когда в 2001 году он был осужден за подделку рецептов на наркотические препараты. Его поймали на использовании пустых рецептурных бланков медицинского центра Борджес, где он проработал много лет, для покупки обезболивающего «Викодин» в местной аптеке. Суд отправил его в реабилитационный центр для наркозависимых. Больше судим он не был.

7. Если на минуточку закрыть глаза на множество факторов, которые могут усложнить статистический анализ, шансы, что «золотая жила» генетического материала на колготках Джейн могла принадлежать кому-то, кроме Лейтермана, составляют что-то около 171,1 триллионов к одному.

На этом список мог бы и закончиться и, возможно, что-то объяснить. Но он продолжился:

8. 9 декабря 2003 года, примерно за восемь месяцев до того, как пришли результаты генетического анализа, указавшие на Лейтермана, КОДИС выдал еще одно имя по тому же делу — Джона Дэвида Руэласа.

9. ДНК Руэласа взялась не с колготок Джейн, а из аккуратной капельки крови, которую обнаружили на тыльной стороне ладони Джейн в 1969 году. Капелька особо приметилась одному из копов, поскольку не была размазана, в отличие от остальной крови на ее теле. В ходе вскрытия судмедэксперт сковырнул эту капельку и поместил ее в плотный конверт, где она провела следующие тридцать с чем-то лет.

10. Как только обнаружилось совпадение ДНК, полиция отправилась на поиски Руэласа. Им оказался тридцатисемилетний заключенный, получивший от двадцати до сорока лет тюрьмы за то, что до смерти избил свою мать, Маргарет Руэлас, 25 января 2002 года.

11. Руэлас, по-видимому, избивал свою мать много лет; последнее нападение стоило ей одиннадцати сломанных ребер, «отбитого до синевы» лица и жизни.

12. 20 марта 1969 года, в ночь убийства Джейн, Джону Дэвиду Руэласу было четыре года.

13. Из тюрьмы Руэлас сообщает полиции, что что-то знает об убийстве Джейн, но готов рассказать, только если они будут ходатайствовать, чтобы ему скостили срок. Но поскольку Руэласу на момент преступления было всего четыре, а теперь не терпелось выйти пораньше, никто не верит ни единому его слову. Что касается тех, кто занимался его воспитанием в 1969 году, то его мать (очевидно) мертва, да и отец, Дэвид Руэлас, был убит когда-то в семидесятых. Его забили насмерть молотком, завернули в политый бензином ковер, подожгли и зашвырнули в мусорный контейнер. Это дело также остается нераскрытым.

14. По телефону детективы признают, что совпадение образца ДНК с ДНК Джона Руэласа не лезет ни в какие ворота. Но наука есть наука, и у них нет выбора, кроме как посчитать, что маленький мальчик каким-то образом «соприкоснулся» с телом Джейн в ночь ее убийства. В 1969 году семья Руэласов жила в центре Детройта — примерно в тридцати пяти милях от кладбища Дентон, то есть, прямо скажем, не за углом (Лейтерман, в свою очередь, жил неподалеку). Но детективы говорят, что мысль о том, что «маленький Джонни» может быть каким-то образом причастен к убийству Джейн, не так невероятна, как кажется на первый взгляд, учитывая «обстановку в его семье». Подробностей они не сообщают, разве что говорят, что у Джонни в детстве частенько шла носом кровь.

Перечитывая этот список, я понимаю, что не могу включить его в «Джейн». Вообще-то я едва ли смогу показать его друзьям, не говоря уже о чужих людях. Ясно, что для разговора за бокальчиком он не годится. Кроме того, он не объясняет практически ничего.

Каких бы чудовищ ни рождал мой заскок на убийстве, я и представить себе не могла сценарий с участием ребенка. Но теперь я мерила шагами Комнату Раздумий поздней ночью в халате, а мысли мои холодно вращались вокруг пугающего вопроса, как четырехлетний мальчик мог «соприкоснуться» с телом Джейн. Точнее, как капля его крови могла оказаться на тыльной стороне ее ладони.

Я прочел об этом вчера, и у меня до сих пор не укладывается в голове, — пишет какой-то блогер в комментариях к новости о двойном совпадении ДНК по делу Джейн.

На слушаниях в мае 2005 года судья спросит Хиллера, как обвинитель собирается объяснить присутствие крови Руэласа в деле.

Вариантов масса, — ответит Хиллер.

Назовите хоть один, — парирует судья.

Главный хит кинопроката в Мидлтауне в этом сезоне — хоррор-комедия «Потомство Чаки», пятый фильм франшизы о кукле-убийце. Каждый день я прохожу мимо афиши, изображающей измазанного кровью ребенка в полосатой футболке и белом комбинезоне с безумным взглядом и десятком швов на лице. Еще чуть-чуть — и я захочу его посмотреть.

В конце концов к обсуждению присоединяются другие комментаторы, в том числе даже из Австралии и Великобритании:

ВОЗМОЖНО, ЧЕТЫРЕХЛЕТКА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО КАКИМ-ТО ОБРАЗОМ ОКАЗАЛСЯ НА МЕСТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ. ИЛИ ПРОИЗОШЕЛ СБОЙ В СИСТЕМЕ ИДЕНТИФИКАЦИИ ДНК. В ПЕРВОМ СЛУЧАЕ ЭТО ЛЕДЕНЯЩАЯ ДУШУ ТРАГЕДИЯ, А ВО ВТОРОМ — СЕРЬЕЗНЫЙ АРГУМЕНТ ПРОТИВ НЕПОГРЕШИМОСТИ ДНК-АНАЛИЗА.

ЗАХВАТЫВАЮЩАЯ И КРАЙНЕ ГНЕТУЩАЯ ИСТОРИЯ… ЧТО КАСАЕТСЯ ПОТЕНЦИАЛЬНОГО ЧЕТЫРЕХЛЕТНЕГО ПОДЕЛЬНИКА УБИЙЦЫ, ЭТО ГОТОВАЯ ТЕМА ДЛЯ ЛИТЕРАТУРНОЙ АНТОЛОГИИ. ЗАВЯЗКА ОДНА — КАК СПРАВЯТСЯ С НЕЙ РАЗНЫЕ АВТОРЫ? ТО, ЧТО ЭТА ИСТОРИЯ БЕЗУМНА НАСТОЛЬКО, ЧТО У МЕНЯ ВООБЩЕ ПОЯВЛЯЕТСЯ ТАКАЯ МЫСЛЬ, УГНЕТАЕТ МЕНЯ ЕЩЕ БОЛЬШЕ.

КАКАЯ-ТО МУТНАЯ ИСТОРИЯ — ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ЭТОГО РАССЛЕДОВАНИЯ.

Защита согласна. Защита будет утверждать, что никакой связи между Лейтерманом, Руэласом и Джейн не было установлено, потому что ее просто нет; разве что генетические образцы всех троих обрабатывались в одной лаборатории в один и тот же период времени в 2002 году. Это правда: когда Руэлас убил свою мать в 2002 году, окровавленная одежда с места преступления проходила анализ в лэнгсинской лаборатории в те же самые дни, что и капелька крови с руки Джейн. А личные образцы ДНК Лейтермана и Руэласа поступили в лабораторию в начале 2002 года по новому закону штата Мичиган, который вступил в силу 1 января 2002 года и предписывал собирать в объединенную базу образцы ДНК всех, кого суд признал виновным — как в насильственных, так и в ненасильственных преступлениях.

Многовато совпадений, — скажет адвокат Лейтермана.

Всю весну я старательно вырезала статьи из «Нью-Йорк таймс» о лабораторных скандалах в Хьюстоне и Мэриленде. В хьюстонской лаборатории доказательственные материалы хранились в таких ужасных условиях, что один наблюдатель видел, как из картонной коробки с вещдоками после сильного дождя подтекает кровь. Загрязнение образцов в лаборатории кажется наиболее вероятным и наименее противоречивым сценарием из всех, что я могу себе представить.

МАЛЬЧИКА ЗАСТАВИЛИ СМОТРЕТЬ. МАЛЬЧИК СТАЛ НЕВОЛЬНЫМ СВИДЕТЕЛЕМ. ТАК ИЛИ ИНАЧЕ МАЛЬЧИКА ЗАСТАВИЛИ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В УБИЙСТВЕ. ЕГО ВЫНУДИЛИ СОВЕРШИТЬ ЗЛО. НО ОТКУДА КРОВЬ? МОЖЕТ, БЫЛА ДРАКА. МОЖЕТ, МАЛЬЧИК УЖЕ БЫЛ РАНЕН, КОГДА ОКАЗАЛСЯ НА МЕСТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ. ЛЕЙТЕРМАН БЫЛ ЗНАКОМ С ЕГО СЕМЬЕЙ, ОН УБИЛ ДЖЕЙН У НИХ ДОМА. ПО КАКОЙ-ТО ПРИЧИНЕ МАЛЬЧИК БЫЛ В ЕГО МАШИНЕ. МАЛЬЧИК ГУЛЯЛ САМ ПО СЕБЕ И НАТКНУЛСЯ НА ТРУП ДЖЕЙН НА КЛАДБИЩЕ. МАЛЬЧИК СТОЯЛ НАД МЕРТВОЙ ИЛИ УМИРАЮЩЕЙ ДЕВУШКОЙ В УЖАСЕ, В СМЯТЕНИИ, В НЕПОНИМАНИИ, И КАПЕЛЬКА КРОВИ СОРВАЛАСЬ С ЕГО НОСА НА ЕЕ РУКУ.

В конце концов я придумываю правило — думать о «проблеме Руэласа», или «теории заблудившегося мальчика», только когда наматываю круги в университетском бассейне. Кажется разумным думать об этом под водой.

ЗАВЯЗКА ОДНА — КАК СПРАВЯТСЯ С НЕЙ РАЗНЫЕ АВТОРЫ?

КАКАЯ-ТО МУТНАЯ ИСТОРИЯ — ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ЭТОГО РАССЛЕДОВАНИЯ.

Красный дом

Я У МАТЕРИ И ОТЧИМА, НА ТЕМНОМ ХОЛМЕ. ЭМИЛИ В ПОДВАЛЕ ЦЕЛУЕТСЯ С БОЙФРЕНДОМ, КОТОРЫЙ СИЛЬНО СТАРШЕ ЕЕ. ОН КРИЧИТ МОЕЙ МАТЕРИ ИЗ ПОДВАЛА: «МОИ ПАЛЬЦЫ В ВАШЕЙ ДОЧЕРИ!» — НО МАТЬ ЕГО НЕ ПРОГОНЯЕТ. Я КРИЧУ, МОЛ, НЕЛЬЗЯ ЛИ ПОБОЛЬШЕ ПОРЯДКА В ДОМЕ. НО Я КРИЧУ СЛИШКОМ ГРОМКО, А МАМА СЛАБА ЗДОРОВЬЕМ — И У НЕЕ СЛУЧАЕТСЯ СЕРДЕЧНЫЙ ПРИСТУП В КОМНАТЕ ЭМИЛИ. Я КРИЧУ ЭМИЛИ: «ЗВОНИ 911». МАМА НА ПОЛУ, Я ПРИЖИМАЮ ЕЕ К ГРУДИ. ВМЕСТО ЗВОНКА В 911 ЭМИЛИ СПРАШИВАЕТ ЕЕ: «ХОЧЕШЬ, ПОЙДЕМ В КЛУБ ТАНЦЕВАТЬ?» ОНА ДУМАЕТ, ЭТО ОЧЕНЬ СМЕШНО; Я В ЯРОСТИ ОТТОГО, ЧТО ОТ НЕЕ НЕ ДОЖДЕШЬСЯ ПОМОЩИ. Я ЗНАЮ, ЧТО ЕЕ БОЙФРЕНД СКЛОНЕН К НАСИЛИЮ, ЗНАЮ, ЧТО ОН БИЛ МОЮ СЕСТРУ, ПОЭТОМУ Я ПОЗВОЛЯЮ ЕМУ УДАРИТЬ СЕБЯ ПО ЛИЦУ, ПРОСТО ЧТОБЫ ДОКАЗАТЬ, ЧТО Я ЕГО НЕ БОЮСЬ. «ТЫ МЕНЯ НЕ ПУГАЕШЬ», — ГОВОРЮ Я, А ЗАТЕМ ХИТРЫМ ПРИЕМОМ АЙКИДО ПРЕВРАЩАЮ ЕГО В МАЛЕНЬКОГО МАЛЬЧИКА.

В интернат Эмили уезжала беременной. Мать об этом не знала, как не знала и сама Эмили до тех пор, пока не начала регулярно блевать на первом уроке, химии. Мы обсудили ситуацию по телефону, она — из таксофона в общежитии, я — по-прежнему из подвала.

Представь, вот мама удивилась бы, если бы ребенок родился белым, а не черным, — хохотала она. Ее девятнадцатилетний парень был черным, но она прикинула, что ответственным лицом с большей вероятностью был старший сын (белой) подруги нашей матери — симпатичный тощий парнишка, который, поговаривают, не раз бил в живот свою такую же тощую, хрупкую мать. Однажды мы были у них в гостях, и, пока наша мать обменивалась секретами с подругой за бокалом вина наверху, Эмили занималась сексом с мальчишкой на нижнем этаже двухъярусной кровати в его комнате, а его младший брат с куда менее симпатичной физиономией глушил лягушек из своей лягушачьей коллекции, бросая их мне под ноги.

Это значит, ты ему нравишься, — подмигнула мне его мать, когда все четверо, наконец, собрались за столом: Эмили — всклокоченная, я — с заляпанными грязью лодыжками.

Хранить секрет Эмили было непросто. Она, кажется, надеялась, что со временем проблема рассосется сама собой. К тому же она часто баловалась кислотой, и я беспокоилась, что плод уже начал превращаться в фосфоресцирующего пришельца с поражением мозга.

В конце концов она сказала матери; в конце концов состоялся аборт. Ничего не помню о тех выходных, разве что когда они приехали из больницы, Эмили вывалилась из машины, придерживая живот, и пулей пронеслась в дом, прямиком к себе в комнату, красная и опухшая от слез.

К весне она накопила три «серьезных проступка» и, согласно правилам школы, ее исключили.

Оказалось, что мать и отчим тоже умеют хранить секреты: всего несколько месяцев спустя они устроили Эмили засаду и отправили ее в «учреждение закрытого типа» в Прово, штат Юта, которое называлось традиционной школой для девочек. Об этом решении моя мать впоследствии пожалела. Школа эта была мормонским заведением, полным видеокамер и отчаявшихся узниц, которым запрещалось есть вилкой и ножом, но было позволено часами таскать друг друга за волосы и развращать друг друга дичайшими историями о том, что они натворили, чтобы попасть сюда. Мы навестили Эмили лишь однажды, и я вернулась домой до чертиков напуганная картиной, как шатия ярко накрашенных девиц в пижамах делает утреннюю зарядку на парковке под сенью розово-голубых Скалистых гор, кольцом окружающих школу, как величественное и окончательное свидетельство их заточения.

Эмили провела там два года, вернулась домой «преображенной», поступила в местную школу, чтобы доучиться, и нашла подработку в киоске с мороженым. Всё это время она вынашивала план побега вместе с двумя хулиганками, с которыми она снюхалась в Прово. Через пару месяцев, когда Эмили было шестнадцать, они угнали голубую «Хонду Аккорд» моей матери, написали на борту черным баллончиком «Далеко ли до ада?», наголо обрили головы и пустились в бега.

Сначала они предприняли неудачную и довольно вялую попытку освободить других учениц традиционной школы в Прово. Попытка заключалась в катании по школьной парковке под гудки клаксона в ознаменование своей свободы. Потом они двинулись на восток, надеясь добраться до Ист-Виллиджа в Нью-Йорке. Деньги у них закончились еще в Чикаго, так что они осели там на какое-то время, бродяжничая и ночуя в машине. В конце концов частный детектив под псевдонимом Хэл, которого наняла моя мать, чтобы выследить их, задержал их в чикагском «Данкин Донатсе», популярном у беглянок. Хэл заковал их в наручники, посадил в самолет и доставил прямиком в калифорнийский изолятор для несовершеннолетних.

Когда под Рождество мы ехали туда за Эмили, я чувствовала тревогу, но и радостное волнение. Я не видела ее несколько месяцев и отчаянно скучала по нашему товариществу, нашей коалиции против нового брака матери, нашей присяге на верность покойному отцу.

Но по многому я вовсе не скучала. По хлопанью дверьми, тайной стирке запятнанных простыней, отповедям «отвали-от-меня-ты-мне-блядь-не-отец». И хотя мы вместе запоем смотрели фильмы, которые нравились нам обеим: «Жидкое небо», «Пригород», «Конфискатор» — Эмили также любила кое-что помрачнее. Какое-то время она со своими друзьями увлекалась серией снафф-/псевдоснафф-фильмов под общим названием «Лица смерти», которые крутились на телеэкране в нашем подвале всякий раз, когда она бывала дома. Одного кадра из «Лиц смерти» было достаточно, чтобы у меня свело живот, а мозг превратился в кашу на несколько недель.

Можно было бы подумать, что как неоперившихся подростков нас больше интересовал секс, чем смерть. Но нам — или, по крайней мере, Эмили — похоже, надоели фильмы о сексе (вероятно, этому способствовал неограниченный доступ к каналу с софт-порно в течение года в отцовском доме). Эти фильмы не превращали мой мозг в кашу, но всё равно пугали и заставляли чувствовать себя виноватой. Я заползала в кровать к Эмили, пока она смотрела их с друзьями или кем-то, кто оставался присматривать за нами, и сжималась в комочек под одеялами, которых было столько, чтобы я точно ничего не увидела и не услышала криков, хотя я и знала — или догадывалась, — что крики эти от удовольствия. Мне было важно быть там, в одной комнате с ними. Думаю, я не хотела оставаться одна.

В изоляторе я увидела Эмили за стеклом: она играла в бильярд. Вокруг ее бритой головы была повязана красная бандана, взгляд был упоротый и пустой. Я едва узнала ее. Когда нас впустили, она притворилась, что не видит меня.

Этот момент всё перевернул. Дома вечером я принесла клятву самой себе, записав в дневник, что до сестры мне больше никогда не будет дела. Меня не будет волновать, где она, потерялась она или нашлась, жива она или мертва.

Тем не менее я была благодарна ей за простые житейские вещи, которым она меня научила. Как выдыхать дым изо рта и тут же втягивать его носом; где купить биди, тонкие эвкалиптовые сигареты, которые мне так понравились; как подводить нижнее веко изнутри. Эмили рассказала мне, что можно получить рецепт на противозачаточные, если пожаловаться гинекологу на «нерегулярные» месячные, что я и сделала. Мне нравилась моя свобода и моя анонимность. Мне вовсе не улыбалось быть отправленной куда подальше. Я получала хорошие отметки и не высовывалась. В конце концов мне казалось, что позволять себе такие выходки у всех на виду сумасбродно или попросту глупо. А угнать машину матери — это было совсем уже чересчур.

Вскоре после того, как сестру выпустили, мать и отчим устроили ей очередную засаду. На этот раз ее насильно отправили в реабилитационный лагерь для трудных подростков, затерянный в лесной глуши близ Боннерс-Ферри в Айдахо. Обнаружив, что ее ожидает рубка дров, одиночные экспедиции на выживание и навороченные программы экспериментальной групповой и индивидуальной терапии под названиями вроде «Открытие» или «Вершина», Эмили быстро дезертировала. Она прошла несколько миль по дремучему студеному лесу, наткнулась на замерзший труп лошади, а потом ее подобрал местный шериф и отвез обратно в лагерь, где она провела следующие два года.

Оставшись одна, я больше не лежала без сна, как прежде, в своей комнате в подвале, слушая, как за стенкой Эмили вылезает в окно и влезает обратно. Вместо этого я слушала, как приезжает и уезжает муж моей матери — на мотоцикле или за рулем рабочего фургона, белого с надписью «Свежая краска» по борту. Он играл на гитаре, правда, не так хорошо, как мой отец, и, когда был настроен дружелюбно, приглашал меня в свой «кабинет» разучить что-то из Джими Хендрикса. Особенно по душе ему была песня Red House[9].

Мне никогда особо не нравилось у него в «кабинете», потому что это была комната Эмили, которую он оккупировал в ее отсутствие. Вместо ее бесконечных коллажей с рок-звездами и топ-моделями он повесил на стены чертежи домов, над которыми работал, и огромные цветные фотографии участка на берегу моря в Белизе, который он приобрел совместно с какими-то «партнерами по бизнесу». Предмет этого бизнеса постоянно менялся, как и контингент его партнеров. Он провел в Белизе несколько лет в начале 70-х со своей первой женой и дочерью и всё мечтал вернуться туда, чтобы жить «на земле». Когда ностальгия была особенно сильна, он доставал слайды из Белиза и показывал их на стене в гостиной. Из них я помню только группу бледных меннонитов — его соседей по джунглям. Я знала, что он хранит мачете, оставшийся с тех времен, под своей супружеской кроватью.

Когда вечером отчим уходил из «кабинета», я пробиралась в комнату Эмили, темную и заброшенную. Я слушала ее пластинки. Я не раз виновато залезала в ее комод. Иногда я находила маленькие пакетики, пустые, но припыленные белым порошком. Ворох фотографий ее друзей с ирокезами, показывающих средний палец в камеру. Я рылась в книгах, которые она не взяла с собой. Многие из них были моими ей подарками. Я была рада увидеть, что она загнула уголки нескольких страниц в сборнике стихотворений Сильвии Плат, который я подарила ей на окончание восьмого класса.

В том году, когда мне было двенадцать, я отправила стихотворение на конкурс, который организовала наша любимая группа, The Cure. Это было ужасное слезливое стихотворение под названием «Стыд». (Название придумала группа; нужно было написать подходящий текст.) Стихотворение представляло собой коллаж из текстов песен The Cure и строк, позаимствованных у Плат, и было посвящено тому, как моя сестра потеряла девственность.

Каким-то чудом стихотворение заняло первое место. Я думала, что Эмили будет вне себя от зависти, но она невероятно гордилась и хвастливо показывала «Стыд» и письмо, которое пришло мне от группы, всем в школе. Это был один из лучших моментов в моей жизни, без шуток.

Еще одной книгой, которую я дала ей почитать, были «Гранатовые джунгли» Риты Мэй Браун — классический лесбийский роман воспитания. Позже я с неохотой передала эту книгу Хэлу, который искал зацепки, чтобы выследить Эмили. Я очень переживала, я знала, что это предательство. Виной тому была моя сервильная часть, часть, которая всегда хотела впечатлить «взрослых»: вот какой умной и полезной я могу быть. Кроме того, я была в бешенстве оттого, что она сбежала, ничего мне не сказав. Впервые она не доверила мне свой секрет, и я хотела, чтобы она была за это наказана.

Но другая часть меня поддерживала ее. Я хотела, чтобы она не сдавалась, чтобы она продолжала водить за нос мать и отчима, слать нахер всё и вся, чего я сделать не могла. Я хотела, чтобы она продолжала бежать — до тех пор, пока не доберется туда, куда она так отчаянно хотела попасть.

Мать всегда говорила нам, что из них двоих она была послушной дочерью, а Джейн — бунтаркой, которая не лезет за словом в карман. Джейн собиралась изменить мир, став ярой правозащитницей, а моя мать собиралась выйти замуж, преподавать английский в школе до тех пор, пока отец не доучится на юриста, после чего бросить работу и заняться воспитанием двоих детей. Джейн сказала родителям всё, что не смогла сказать моя мать, — то великое «Идите нахер» (или, в 1969 году, «Вы гребаные расисты»). В результате Джейн дома больше были не рады. Если бы Джейн не рассорилась с родителями, если бы она не переживала о том, что они не примут ее решение выйти замуж за левака-еврея и переехать в Нью-Йорк, то 20 марта 1969 года она бы не поехала домой одна. Она бы не стала искать попутку и не оказалась бы, «опухшая и бездыханная», с двумя пулями в голове и чужим чулком на шее, на случайной могиле на кладбище Дентон следующим утром, с голой задницей на окаменевшей от мороза земле.

ДОРОГАЯ ДЖЕЙН,

БУДЬ ТО РАЗНОГЛАСИЯ МЕЖДУ ДВУМЯ НАРОДАМИ ИЛИ ДВУМЯ ЛЮДЬМИ, ЕДВА ЛИ МОЖНО УЛАДИТЬ СПОР, ЕСЛИ НЕ УСТАНОВИТЬ КОММУНИКАЦИЮ В КАКОЙ-ЛИБО ФОРМЕ. В НАДЕЖДЕ НА ЭТО Я И ПИШУ ЭТО ПИСЬМО. УВЕРЕН, ДЛЯ ТЕБЯ ТАК ЖЕ, КАК И ДЛЯ МЕНЯ, ОЧЕВИДНО, ЧТО НАШЕ ОБЩЕНИЕ В ТЕЧЕНИЕ ГОДА БЫЛО НЕЗДОРОВЫМ И УЖ ТОЧНО НЕ ПРИНОСИЛО УДОВОЛЬСТВИЯ. ТАКЖЕ Я ОСОЗНАЮ, ЧТО У ДОЧЕРИ И ОТЦА МОГУТ БЫТЬ РАЗНЫЕ МНЕНИЯ И ЭТО НОРМАЛЬНО И ЧТО, К СЧАСТЬЮ, ВРЕМЯ СТИРАЕТ ГОРЫ В ПЕСОК. УВЕРЕН, ЧТО ТАК И БУДЕТ В НАШЕМ СЛУЧАЕ. ОДНАКО НЕСКОЛЬКО ПОСЛЕДНИХ НАШИХ ВСТРЕЧ ПРИНЕСЛИ ТОЛЬКО БОЛЬ И НИ К ЧЕМУ НЕ ПРИВЕЛИ. ТАКИЕ ОТНОШЕНИЯ ПОДДЕРЖИВАТЬ Я НЕ НАМЕРЕН.

Так писал мой дед 4 марта 1968 года. Но отношения между ними не улучшились — напротив, по мере того, как развивался роман Джейн и Фила, по мере того, как она планировала тайную свадьбу и переезд в Нью-Йорк, они только ухудшались. А через год ее убили. Времени, чтобы горы стерлись в песок, просто не оказалось. С ее смертью горы навеки остались горами, а ее отец так и не понял, кем была Джейн на самом деле и что между ними были за отношения.

«Гранатовые джунгли» оказались полезной зацепкой.

Более того, планы путешествий, которые строила Эмили, были кое в чем вдохновлены книгой Браун, где описывается, как можно заработать в Ист-Виллидже относительно безболезненными сексуальными трюками, например, если можешь метко залепить грейпфрутом парню по яйцам.

В те годы мы с матерью часто ходили в кино. Это был легкий способ провести время вместе, сидя в темноте и глядя в одном направлении. По выходным мы переезжали через мост Золотые Ворота, находили в Сан-Франциско хороший артхаусный кинотеатр, платили за один сеанс, но оставались на несколько — ее уловка. Правда, всё время возникала одна проблема: она не выносила сцен похищения женщин, особенно на машине, и не могла смотреть, как женщинам угрожают пистолетом, особенно направленным в голову.

Попробуйте пойти в кино с таким принципом и удивитесь, как часто в фильмах встречаются подобные сцены.

Я уехала из дома в семнадцать, поступив в колледж в Нью-Йорке, где вскоре открыла для себя бездну удовольствия от самостоятельных походов в кино. И всё же каждый раз, когда начиналась такая сцена, я ощущала рядом с собой в темном кинозале присутствие матери. Пальцы растопырены у лица, мизинцы прижимают веки, чтобы уж точно не смотреть, а указательные пальцы затыкают уши, чтобы уж точно ничего не слышать.

Я хорошо ее поняла, когда ходила на фильм «Таксист» в кинотеатр «Фильм Форум» в Гринвич-Виллидже несколько лет назад. Мне не терпелось — это был первый показ новой прокатной копии классической картины, которую я до сих пор не смотрела. Но нетерпение мое поумерилось, когда, стоя в очереди, я заметила, что вокруг меня практически не было женщин и что из немногих зрительниц я единственная пришла на этот фильм без спутника. Публика состояла сплошь из парней-киногиков, вероятно, студентов киношколы Нью-Йоркского университета, которые, по-видимому, отнеслись к этому показу как к «Шоу ужасов Рокки Хоррора» и хором выкрикивали знаменитые реплики за пару секунд до того, как их произнесут герои. Это было терпимо, иногда даже забавно, до тех пор пока пассажир такси Трэвиса Бикла в исполнении самого Скорсезе не разразился под окнами дома, где его жена проводила время с другим мужчиной, следующим монологом:

Я УБЬЮ ЕЕ. ЗАСТРЕЛЮ ИЗ ПИСТОЛЕТА. МАГНУМ-44, СТРАШНОЕ ОРУЖИЕ. ЗНАЕШЬ, ЧТО БУДЕТ, ЕСЛИ Я ВЫСТРЕЛЮ ЕЙ ПРЯМО В ЛИЦО? ОТ ЛИЦА НИЧЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ. КРОВАВОЕ МЕСИВО. А ЗНАЕШЬ, ЧТО БУДЕТ, ЕСЛИ ВЫСТРЕЛИТЬ МЕЖДУ НОГ? НА ЭТО СТОИТ ПОСМОТРЕТЬ. ТЫ ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, ЧТО БУДЕТ, ЕСЛИ ВЫСТРЕЛИТЬ МЕЖДУ НОГ. ЗАГЛЯДЕНЬЕ.

Сидеть одной в толпе молодых мужчин, выкрикивающих «Знаешь, что будет, если выстрелить между ног?» было далеко не забавно. Пожалуй, это уже перестало быть и терпимо; пожалуй, терпеть мне не стоило. Я высидела до конца фильма, но потом, когда брела к себе домой на Орчард-стрит по темным мостовым Сохо, поймала себя на мысли о матери, Джейн и Эмили и не смогла сдержать слез. Загляденье.

Однажды в 1996 году, когда я приехала в гости в Сан-Франциско, мы с матерью вновь оказались в нашем любимом прибежище — кинотеатре «Опера Плаза» на авеню Ван Несс — на показе фильма, о котором мы не знали ничего, кроме того, что это была «черная комедия» под названием «Шоссе». Фильм начинается с того, что героиня Риз Уизерспун, молодая девица с характером, угоняет машину и сбегает из своей неблагополучной семьи. Ее машина ломается на калифорнийском шоссе, и прилично выглядящий яппи в исполнении Кифера Сазерленда предлагает свою помощь. Она садится к нему в машину, они разговаривают о том и о сем, но дело принимает опасный оборот, когда он сообщает ей, что хочет изнасиловать ее труп. Она понимает, что перед ней не кто иной, как «Убийца с I-5»[10], который собирается сделать ее своей следующей жертвой.

Уже через десять минут после начала фильма мне стало ясно, что нам пора собирать вещички. Но пока мы собирались, сюжет сделал очередной поворот. Уизерспун достает пистолет своего парня и завладевает ситуацией. Она спрашивает Сазерленда, принимает ли он Христа как своего личного спасителя, и несколько раз стреляет ему в шею. Потом блюет, пересаживается за руль и оставляет его умирать на обочине.

Вряд ли он и в самом деле умирает, но, честно говоря, я почти не помню, что было дальше. Но я хорошо помню то мгновение в маленьком темном кинозале, когда Уизерспун вот-вот достанет пистолет, а мы вот-вот двинемся к выходу, и мать наклоняется ко мне с шепотом: Давай посидим еще минутку — может, на этот раз будет иначе.

Американское табу

За несколько месяцев до суда мне приходит имейл от продюсера телепередачи «48 часов», в котором он обращается ко мне «миссис Нельсон», невольно напоминая об имени, которое носила моя мать (правда, недолго) много лет назад. В письме продюсер выражает надежду на продолжение сотрудничества и уверенность в том, что наша семейная «история борьбы и надежды» очень актуальна для их аудитории.

Я размышляю над этой фразой какое-то время. Интересно, кажется ли ему, что моя семья могла бы напечатать портрет Джейн и слоган «Не забудем никогда» на футболках, как это делают некоторые семьи из тех, что я видела в подобных передачах. Интересно, читал ли он статью в «Детройт фри пресс» от декабря 2004 года, в которой мой дед говорит, что возвращаться к расследованию дела Джейн всё равно что «ковырять струп». Интересно, что бы он подумал, если бы знал, что на вопрос Хиллера о его впечатлениях от январских слушаний мой дед ответил: «Скучно».

Я соглашаюсь встретиться с продюсером за ужином в ресторане в Верхнем Вест-Сайде.

* * *

Накануне нашей встречи я засиживаюсь допоздна, изучая сайт «48 часов». Я узнаю, что раньше эта передача специализировалась на «очерках для широкой публики» разной степени социальной значимости: как устроена международная торговля сексом, что будет, если питаться только сэндвичами из «Сабвея», чем опасна операция по шунтированию желудка. Но когда рейтинги журналистских расследований рухнули, а рейтинги криминальных передач поползли вверх, «48 часов» переобулись. Иногда они предпринимают попытки затронуть в рамках рубрики «загадочное убийство» более глубокие темы — например, недавний выпуск с участием Элейн Пейджелс[11] замахнулся на вопрос «Кто убил Иисуса?».

Я прокручиваю длинный список названий выпусков и чувствую, как начинаю падать духом. Множество из них, под наводящими панику заголовками «Где малышка Сабрина?», «Где Молли?», «Где миссис Марч?», посвящены пропавшим без вести или убитым девочкам и женщинам. Другие освещают резонансные дела: «Джонбенет: ДНК-анализ исключил вину родителей»[12], «Неужели Эмбер всё еще любит Скотта? Ее отец говорит, что она не может его забыть»[13]. Есть еще те, что претендуют на поэтичность: «Темная сторона округа Меса: Правда ли, что Майкл Благг убил свою жену и дочь?». Я пытаюсь прикинуть, какое название они придумают для выпуска о Джейн, но ничего не приходит мне в голову.

Я замечаю продюсера у входа в ресторан на углу Бродвея, он болтает с университетскими приятелями, на вид — недавними выпускниками. Я удивлена: я представляла себе ужин с холеным патрицием, видавшим виды ветераном телебизнеса. Он, похоже, тоже удивлен: когда мы садимся за столик, он говорит, что я выгляжу слишком молодо для профессора и что он поверить не может, что я не замужем. Ума не приложу, с чего он взял обратное.

Мы встречаемся ранним вечером, потому что на следующее утро ему нужно вылетать в Лос-Анджелес снимать репортаж о суде над Майклом Джексоном, которого обвиняют в совращении несовершеннолетнего. Майкл Джексон не очень меня интересует, но я стараюсь поддержать светскую беседу о других известных судебных процессах. Например, о Гэри Гилморе и романе Нормана Мейлера «Песнь палача»[14]. Он говорит, что не слышал о Нормане Мейлере, но постарается поискать. Он заказывает бутылку совиньон блан и выглядит сбитым с толку, когда ее приносят. Я думал, что заказал нам красное, — пожимает он плечами, наливая.

За вином он спрашивает, чувствовала ли я, что установила ментальную связь со своей тетей, когда писала «Джейн». Нет, отвечаю я. Он разочарован. Я пытаюсь объяснить, что «Джейн» про идентификацию, а не про слияние. Что я ее даже не застала. Что в книге я не пытаюсь говорить от ее лица, но, скорее, даю ей высказаться самой через дневниковые записи. И что, хотя я и попыталась представить ее смерть, на самом деле невозможно узнать, через что она прошла — не только потому, что я не знаю наверняка, что случилось с ней в ту ночь, но и потому, что никто не может влезть в чужую шкуру. И что ни один живой человек не может рассказать другому, как это — умирать. Что каждый справляется с этим сам.

Приносят закуски — стильные башенки из филе морского черта — и он меняет тему: «Ну, ближе к делу». Он говорит, что передача «48 часов» старается не только развлекать аудиторию, но и поднимать серьезные социальные проблемы. На мой вопрос, о каких проблемах пойдет речь в этом случае, он говорит, что выпуск будет о скорби. О том, как помочь людям оплакать потерю близких. Он говорит, что участие моей семьи может поддержать других в похожих ситуациях.

Всех тех зрителей, которые думали, что их родственницу убил знаменитый маньяк, а потом 36 лет спустя узнали, что ДНК с места преступления совпала с ДНК медбрата на пенсии и человека, которому тогда было четыре года и который убил свою мать, когда вырос, — думаю я.

Чуть менее любезно, чем собиралась, я спрашиваю его, почему именно истории чудовищных убийств молодых симпатичных девушек из благополучных семей лучше других помогают людям оплакать потерю.

Так и думал, что вы спросите, — говорит он добродушно, но опасливо, перекладывая салфетку на коленях.

После ужина мы проходим вместе несколько кварталов по Бродвею. Нам попадается огромный ярко освещенный «Барнс энд Нобл» — теперь они в Нью-Йорке чуть ли не на каждом углу. Он загорается идеей найти книгу Мейлера, о которой я ему рассказала, чтобы почитать в самолете завтра утром. Хорошая идея, — отзываюсь я, умалчивая, что в книге 1056 страниц. Он заманивает меня в магазин, предлагая купить всё, что я захочу, за счет телеканала.

Я знаю, что мне следует отказаться. Но дурное чувство «ты используешь меня, так что почему бы мне не использовать тебя» уже пустило корни.

Мы ненадолго разбредаемся, а потом вновь встречаемся у кассы. У меня в руках «Мои темные углы» Джеймса Эллроя, «криминальные мемуары» 1996 года.

«Мои темные углы» — это мрачная захватывающая книга о том, как, пережив убийство матери в 1958 году, Эллрой становится сексуально и литературно одержим расчлененными женскими телами. Работая над «Джейн» последние несколько лет, я исподтишка полистывала эту книгу в книжных магазинах, но всегда стыдилась купить ее. И вот выдался подходящий случай.

Прощаясь, продюсер вручает мне видеокассету с записью одной из передач, которую я засовываю в полиэтиленовый пакет «Барнс энд Нобл».

На следующее утро я возвращаюсь к себе в Коннектикут на поезде и заталкиваю пакет под шкаф, как будто пытаюсь забыть случайную связь, о которой сожалею. Пакет лежит там больше месяца. Когда я наконец вытаскиваю его, то кладу кассету и книгу на свой письменный стол в Комнате Раздумий, и там они лежат нетронутыми еще несколько недель.

Наклейка на кассете гласит: «Американское табу. Кто убил прекрасную доброволку из миротворческого корпуса в Тонге?».

В конце концов, однажды вечером я выношу телевизор из кладовки, устраиваюсь на диване и вставляю кассету в видеомагнитофон.

Передача начинается с фотографии роскошной брюнетки, соблазнительно жующей длинную травинку. Потом на фоне горного пейзажа появляется писатель-криминалист, написавший книгу об этой женщине, которую, кстати, звали Дебора Гарднер. Он объясняет, почему стал одержим ей. Он говорит, что дело было в сочетании ее красоты и особой жестокости, с которой ее убили в 1976 году. Затем он цитирует Эдгара Аллана По, который как-то назвал смерть красивой женщины самой поэтичной темой в мире.

Я поражена — ту же самую цитату из По я использовала в «Джейн».

Затем на экране попеременно показывают еще несколько очаровательных фотографий Гарднер и снимков забрызганной кровью хижины, где ее соратник по миротворческому корпусу нанес ей двадцать два удара ножом. (Позже суд Тонги оправдал его по причине невменяемости.) Камера кружит по хижине в инсценировке ее убийства — сначала от лица ее обезумевшего убийцы, потом от лица напуганной обреченной Гарднер, тщетно пытающейся побороться за свою жизнь. Несколько раз на экране появляется снимок длинного зазубренного охотничьего ножа, который, по-видимому, был орудием убийства.

Я не могу досмотреть «Американское табу». Я пытаюсь несколько раз, но то засыпаю (симптоматично), то в отчаянии нажимаю на «стоп».

Выпуск о Джейн выйдет в эфир ко Дню благодарения 2005 года под названием «Смертельная поездка». Я не стану его смотреть, несмотря на то что формально мы с матерью в нем в главных ролях. Меня будут уверять, что нам удалось привнести немного достоинства и глубины в криминальный жанр и отдать должное памяти Джейн, ну и хорошо. За этим-то мы и участвовали, ведь передачу всё равно сняли бы, с нами или без нас. Но я не хочу видеть, как на телеэкране мелькают фотографии с места преступления, и не хочу думать о том, что миллионы американцев наткнутся на укрытый окровавленным плащом труп Джейн, щелкая пультом телевизора в родительском доме поздно вечером, с набитыми после праздничного ужина животами.

Еще дольше я собираюсь с духом, чтобы приступить к мемуарам Эллроя, но затем справляюсь с ними в один присест. Как и в «Американском табу», в книге обнаруживаются некоторые неприятные параллели с историей Джейн.

Мать Эллроя умерла, когда ему было десять. Ровно тридцать шесть лет спустя он решает собрать материал и написать о ее убийстве, о котором он всё это время старался не думать. Наконец ему удается сработаться с копом из отдела убийств Лос-Анджелесского отделения полиции и добиться возобновления следствия по делу.

Эллрой тоже страдает от заскока на убийстве, но он действует на него возбуждающе. Вынесенные в заголовок «темные углы» — это фантазия, которая едва не сводит его с ума, фантазия о том, как он трахает свою искалеченную мать. Ее отрезанный сосок будоражит меня.

Несмотря на все труды Эллроя, убийство его матери остается нераскрытым; в конце книги он указывает контактный номер для наводок. Я разузнаю больше, — обещает он погибшей матери на последней странице. — Тебя нет, но я хочу быть ближе к тебе.

Концовка меня разочаровывает. Не потому, что дело не находит разгадки, но потому, что Эллрой так и не осознает бессмысленности своего предприятия. Его навязчивое желание «разузнать больше» разбивается об эту бессмысленность с большого разбега. Он знает, что никакая информация о жизни и смерти его матери не вернет ее, но почему-то совсем этого не понимает.

Я тоже этого не понимаю.

У меня никогда не было желания вернуть Джейн — ведь я ее даже не застала. Когда-то мне не давало покоя, что дело о ее убийстве пылится на полке нераскрытым, но теперь по обвинению в нем арестовали человека, его держат под стражей и скоро будут судить. И всё же день ото дня, сидя на заседаниях кафедры или остановившись на светофоре, я ловлю себя на том, что строчу в блокноте списки потенциальных направлений своих дальнейших изысканий. Следует ли мне навестить Лейтермана в тюрьме? Опросить его родственников? Найти Джонни Руэласа? Провести побольше времени с Шрёдером? Чего ради?

Принято считать, что мы ворошим семейные истории, чтобы узнать что-то о самих себе, чтобы в погоне за сверхценным «самопознанием» катапультироваться, подобно Эдипу, на тропу, ведущую к откровению какого-то первородного преступления, какой-то первородной истины. А потом выкалываем себе глаза от стыда и с криками убегаем в пустыню, и чума обрушивается на наш народ.

Но куда реже говорится о том, что происходит, когда путь теряет ясность, когда тропу уже не отличишь от лесной чащи.

Фото № 3:

Крупный план входного отверстия в нижней левой части черепа Джейн. Чтобы его было видно, ее густые, багряные от крови волосы раздвинуты в стороны, как шерсть животного, у которого вынимают клеща. Вокруг отверстия ярко-красная рваная каемка кожи, которую судмедэксперт называет «поясок осаднения». Диаметр раны совсем небольшой, патрон 22-го калибра — «мелкашка».

Точка белого света из лазерной указки судмедэксперта пляшет вокруг да около раны без малого двадцать минут. Сначала звездчатая дырочка напоминает мне морского ежа. Потом она напоминает мне анус. Продолжительный крупный план заставляет меня чувствовать себя так, будто я занимаюсь чем-то извращенным. Мне хочется встать и запеть. Я представляю, как заседание суда внезапно превращается в музыкальный фарс, — самоспасательная пародия, которую я озаглавила бы «Вокруг раны».

И снова заскок на убийстве

Зимой 2004/2005 года все местные газеты в Мидлтауне, Коннектикут, только и писали, что о готовящейся казни осужденного серийного убийцы Майкла Росса. Приговор должны были привести в исполнение в городке неподалеку; смертных казней в Новой Англии не было с 1960 года.

Почерк Росса был во многом похож на почерк мичиганского убийцы. Первое убийство он совершил в 1981 году на территории Корнелльского университета, в течение следующих трех лет его жертвами стали еще семь девочек и молодых женщин; Джон Коллинз был студентом университета Восточного Мичигана, и многие из девушек, чьи убийства ему приписывают, учились или в одном с ним университете, или в Мичиганском университете в Энн-Арборе. В отличие от Коллинза, который до сих пор настаивает на своей невиновности, Росс признал вину. И, в отличие от Коллинза, Росса судили в штате, где разрешена смертная казнь, и в 1987 году приговорили к смертельной инъекции.

В последующие восемнадцать лет Росс пытался обжаловать приговор и подавал из камеры смертников многочисленные ходатайства: о замене высшей меры наказания на кастрацию, о повторном рассмотрении дела в суде. Но когда день его казни, намеченной на январь 2005 года, был уже близок, он отказался от всех своих ходатайств. Представая перед судом, он и его адвокат раз за разом настаивали на вменяемости Росса, на том, что он осознавал, что делает. Как и его предшественник Гэри Гилмор, Росс боролся за свою смерть. Я не хочу себе надгробия, не хочу напоминания о себе… Я хочу быть забытым, вот и всё, — заявляет он в интервью, опубликованном на сайте, который он исправно пополнял из тюрьмы.

На том же сайте Росс описывает свое психическое состояние, которое в клинической практике квалифицируется как «сексуальный садизм», так:

НАВЕРНОЕ, ПРОЩЕ ВСЕГО ОБЪЯСНИТЬ ЭТО НА ПРИМЕРЕ НАВЯЗЧИВОЙ МЕЛОДИИ: У ВСЕХ ИНОГДА ЗАСТРЕВАЕТ В ГОЛОВЕ КАКОЙ-НИБУДЬ МОТИВ, ПЕСНЯ, УСЛЫШАННАЯ ПО РАДИО, ИЛИ ЧТО-ТО В ЭТОМ РОДЕ. КРУТИТСЯ СНОВА И СНОВА… ВОТ И У МЕНЯ ТАК, КАК НИ СТАРАЙСЯ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ЭТОЙ МЕЛОДИИ, ОНА ТУТ КАК ТУТ. ТАКОЕ МОЖЕТ И С УМА СВЕСТИ. ТОЛЬКО ВМЕСТО МЕЛОДИИ — МЫСЛИ ОБ ИЗНАСИЛОВАНИИ, УБИЙСТВЕ И УНИЖЕНИИ ЖЕНЩИН…

От этого сравнения меня бросило в дрожь. Оно превосходно описывало заскок на убийстве.

Выпуск газеты «Хартфорд курант» от воскресенья, 23 января 2005 года изобиловал материалами о Россе (казнь была назначена на следующую среду). Ее передовицу я увидела через треснутое, исписанное графитти стекло киоска на Мейн-стрит напротив «Данкин Донатса», служившего пристанищем для многочисленных городских бродяг. По соседству с «Данкин Донатсом» был местный кинотеатр, в котором тогда показывали фильм ужасов «Пила». На афише была отрезанная женская нога в пятнах крови и слоган Сколько крови вы готовы пролить, чтобы выжить?

Я разменяла деньги в кафе, расплатилась за газету горстью четвертаков и присела за стойку полистать ее.

Передовица содержала несколько крупных цветных фотографий четырех девочек и молодых женщин, под которыми располагался текст:

[ЖЕРТВЫ] БЫЛИ ПОХИЩЕНЫ МУЖЧИНОЙ, КОТОРЫЙ СНАЧАЛА ЗАВОДИЛ С НИМИ РАЗГОВОР, ПОТОМ ВЫНУЖДАЛ ИХ СЕСТЬ К НЕМУ В МАШИНУ ИЛИ УВОДИЛ В ЛЕС. ОН ПРИЗНАЛСЯ В ИЗНАСИЛОВАНИЯХ ИХ ВСЕХ, КРОМЕ ОДНОЙ. ИЗНАСИЛОВАВ, ОН ЗАСТАВЛЯЛ ИХ ПЕРЕКАТИТЬСЯ НА ЖИВОТ, САДИЛСЯ СВЕРХУ И НАСМЕРТЬ ДУШИЛ СЗАДИ.

Мне были хорошо знакомы такого рода статьи. Несколько лет тому назад я провела долгое душное лето в Нью-Йоркской публичной библиотеке, распечатывая с микрофильмов копии десятка подобных текстов — для «Джейн». Я проматывала катушку за катушкой «Детройт ньюс», стараясь не пропустить полоску фотографий погибших девушек. Меня обязательно заносило в рубрику объявлений о свадьбе, хотя свою ошибку я осознавала не сразу: Эти не умерли, просто вышли замуж.

Несмотря на то, что «Детройт ньюс» и «Хартфорд курант» разделяло тридцать лет, статьи в обоих изданиях были построены по одному принципу. И там, и там сентиментальная песня «у нее вся жизнь была впереди» перемежалась с квазипорнографическими описаниями насилия, которое претерпела каждая из девушек перед смертью. Разница была лишь в том, что лексикон статей из 60-х был поскромнее: «надругался», «однокурсница» и т. д. — и что их окружали статьи о войне во Вьетнаме, а не в Ираке.

Как измерить боль от утраты восьми молодых женщин? — задается вопросом «Курант». — Нам не дано узнать, как сложились бы их жизни: какую карьеру они бы построили, кого бы полюбили, какими были бы их дети.

Я знаю, эти вопросы должны меня волновать. Особенно как автора «Джейн», книги, работая над которой я из кожи вон вылезла, чтобы уделить больше внимания жизни Джейн, чем ее смерти. Но почему-то они напрочь отбивают желание читать дальше. Как измерить боль от утраты кого угодно? Обязательно ли что-то измерять, чтобы скорбеть? Стоит ли меньше слез жизнь того человека, чьи перспективы будущего — здесь понимаемые как ряд карьерных опций и способность к деторождению — не столь радужны? Кого бы полюбили — милая деталь. А что насчет тех, кого они уже любили? И что, если они никого не любили и никто не любил их?

Что более важно, я знаю, что эта метрика скорби, как и жестокие физические подробности изнасилований и убийств, совершенных Россом, призвана не только вышибить слезу у читателей и продать побольше газет. Она призвана привлечь под знамена сторонников смертной казни, которая десятилетиями существовала в Коннектикуте и по всей Новой Англии лишь на бумаге. В рубрике «Комментарий» снова и снова пережевывались самые чудовищные подробности преступлений Росса, после чего читателю тут же напоминали: Большинство жителей штата и страны поддерживают смертную казнь за некоторые виды убийств, — например, за этот.

Так вот, несмотря на то, что так называемая Пурга-2005 только что навалила два фута снега по всему Коннектикуту, добавив к отрицательным температурам порывы ветра ураганной силы, я собиралась пойти на протестный марш и пикеты у Осборнского исправительного учреждения в Сомерсе, Коннектикут, где глубокой ночью должны были казнить Росса.

Главные организаторы протеста создали полезный, хотя и устрашающий сайт, где перечислили все способы профилактики переохлаждения и первой помощи при нем. Одна из моих университетских коллег, неутомимая активистка, обещала пойти со мной, что бы ни случилось; другая умоляла меня не ходить и настаивала на том, что мое присутствие не изменит случившегося и я только замерзну насмерть. Я попыталась объяснить ей, что на пикеты ходят не затем, чтобы остановить события. На них ходят, чтобы выступить свидетелем того, что в противном случае государство сделало бы в полной темноте. И если твоя семья лишилась близкого человека в результате акта насилия, ты высказываешься вслух, чтобы сторонники смертной казни не могли апеллировать в своей риторике к гневу и скорби родственников погибших. Я говорю ей, что считаю активистов, выступающих против насилия, бодхисаттвами, «великими воинами» — но не теми воинами, которые убивают и причиняют вред, а воинами ненасилия, которые слышат плач мира, как написано в одной буддийской книге. Это мужчины и женщины, которые не боятся шагнуть в огонь… подвергнуться испытаниям, чтобы облегчить страдание других[15].

В хрестоматии «Что такое справедливость?», которую мне одолжил университетский профессор этики, я встретила эссе с пугающим названием «Моральная цена возмездия». Его автор видит всё иначе:

МОЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ ТАКОВА: [ПЕРЕНОС ФОКУСА ВНИМАНИЯ С ЖЕРТВЫ НА ПРЕСТУПНИКА] ПРОИСХОДИТ ВО МНОГОМ ОТТОГО, ЧТО МЫ НЕ ГОТОВЫ СТОЛКНУТЬСЯ ЛИЦОМ К ЛИЦУ С НАШИМ ОТВРАЩЕНИЕМ ОТ СОДЕЯННОГО. ОН ПОЗВОЛЯЕТ НАМ ОТВЕРНУТЬСЯ ОТ ЗЛА, КОТОРОЕ ОДИН ЧЕЛОВЕК НАМЕРЕННО ПРИЧИНИЛ ДРУГОМУ. МЫ ЕДВА МОЖЕМ ВЫНЕСТИ ЭТО ЗРЕЛИЩЕ… ПОДАВЛЯЯ НАШ ГНЕВ НА ПРЕСТУПНОЕ ЗЛОДЕЯНИЕ, МЫ, ВОЗМОЖНО, ПЫТАЕМСЯ ОТРИЦАТЬ, ЧТО ЖИВЕМ В ОБЩЕСТВЕ, ГДЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЕСТЬ УЖАСНЫЕ И СТРАШНЫЕ ЛЮДИ.

Разумеется, я не чувствовала себя не готовой столкнуться лицом к лицу со своим отвращением. Иногда мне казалось, что только этим я и занимаюсь. Но подавляла ли я свой «гнев на преступное злодеяние»? Отрицала ли я тот факт, что мы «живем в обществе, где действительно есть ужасные и страшные люди»? А как можно вообще не отрицать этот факт?

Той зимой казнь Росса не состоялась. Федеральный судья пригрозил его адвокату отстранением от дела за то, что тот с недостаточным подозрением отнесся к желанию его подзащитного умереть, так что адвокат запросил очередное слушание по вопросу вменяемости Росса. Казнь отложили на неопределенный срок[16].

Далеко ли до ада?

Долгая тоскливая зима в Мидлтауне наконец уступила дорогу весне, а мы с матерью никак не могли решить, присутствовать ли нам на всех летних заседаниях суда над Лейтерманом или нет. Это дорого бы нам обошлось, потребовало бы отменить работу на несколько недель и практически гарантированно травмировало бы нас так, как невозможно было и предсказать. Нам предложили поселиться в одном номере в мотеле за счет штата, и идея месяц жить в одной комнате с матерью во время судебного процесса по делу об убийстве звучала как завязка для макабрического реалити-шоу. Что еще хуже, в моей голове промелькнула жуткая сцена из французского фильма «Пианистка», в которой Изабель Юппер, которая делит постель со своей матерью, внезапно набрасывается на нее так, что непонятно, пытается ли она ее изнасиловать или убить, или и то, и другое сразу.

Но идея о свидетельствовании — о том, чтобы приблизиться к благородным воинам-бодхисаттвам, шагающим в огонь, — не отпускала меня. Мать Джейн, моя бабушка, умерла много лет назад, и ни отец Джейн, ни ее брат не хотели ходить в суд каждый день. Эмили, которая вернулась в лоно семьи и снова поселилась в заливе, хотела приехать, но не смогла оставить работу. Стало ясно, что если не будет и нас с матерью, то скамья в первом ряду, предназначенная для родственников Джейн, останется пустой. Это казалось попросту неправильным.

Так что мы обязались присутствовать. Она собиралась лететь из Калифорнии, а я — ехать на машине из Коннектикута, чтобы нам не пришлось брать машину в аренду. В итоге ее двоюродная сестра Джилл, которая живет неподалеку от здания суда, милосердно предложила нам пожить в ее доме, пока она побудет у бойфренда, чтобы нам не пришлось платить за мотель. Эмили говорит, что постарается прилететь на оглашение вердикта.

В 6 утра 10 июля 2005 года, накануне отбора присяжных, когда я садилась в машину, чтобы двенадцать часов ехать из Мидлтауна в Мичиган, наш план, однако, показался мне ошибкой. Коротко говоря, недавно я осталась с разбитым сердцем. Пока зиму сменяла весна, а весну сменяло лето, я осознавала, что теряю мужчину, которого люблю. Заканчивался, или уже закончился, роман, история очень желанной любви. Возможно, слишком желанной. И боль утраты выбила меня из колеи.

Конец истории — это больно. Но это ничто в сравнении с утратой самого человека, утраты всех ярких черт, составляющих этого человека. Всех сверкающих лучистых фрагментов, из которых складывается роман или любовь. Столкнувшись с изменой, начинаешь со всех сторон разглядывать каждый из этих фрагментов в новом свете: они отбрасывают досадную тень. И я с ней столкнулась.

Май я провела в гастрольном туре по югу страны с «Джейн» и, вернувшись на восточное побережье, с нетерпением ожидала встречи. Когда он не ответил на мои звонки, я подумала, что, наверное, не разобралась в его рабочем расписании, которое обычно было плотно забито на месяцы вперед. В приступе беспокойства, приправленного дурными предчувствиями и стыдом, я вбила его имя и дату несостоявшейся встречи в Гугл. Я возненавидела себя за это еще до того, как нажала на «Поиск».

Тотчас же выскочил блог, в котором сообщалось, что этого человека видели на мероприятии с его девушкой, по-видимому, кинозвездой. Она гораздо миниатюрнее и красивее, чем на фотографиях, — восторгался автор. — И очень земная.

Это стало новостью для меня, но не было ни для кого в киберпространстве, не говоря уже о «реальном» мире. Вскоре я узнала, что это не было новостью даже для некоторых из моих лучших подруг.

Я познакомилась с этим мужчиной двумя годами ранее, ровно через девять дней после того, как мы с моим давним бойфрендом въехали в нашу первую общую квартиру. До того я никогда ни с кем не жила и потому сильно тревожилась — настолько, что, когда мы начали переезжать, я вбила себе в голову, что протекающий чердак, который нам предстояло обжить, полон едкой пыли, от которой я умру. Это не было совсем уж безумием — чердак находился над каналом Гованус в Бруклине, грязной протокой, вода в которой, по некоторым данным, была заражена гепатитом. Чердак был промышленного назначения и жилому фонду не принадлежал; по соседству располагалась стоянка нефтевозов, постоянно изрыгавших густую черную копоть, которая за неделю покрыла все мои книги и посуду. Вскоре после переезда у кошки бойфренда развился поликистоз, и она всё время пряталась на шкафу, а моя орала по ночам и то и дело писала на любимые вещи моего бойфренда. У нас обоих развилось дыхательное расстройство, которое мы назвали «кашлем с канала». Оно проявлялось каждый раз, когда ветер менял направление и приносил частицы цементной пыли с завода неподалеку. По ночам здесь висела мертвая тишина; любой звук предвещал беду. Гованус — это конечная станция со столетней историей, обиталище проституток и их клиентов, которые расползаются по его странным берегам, будто лесные духи; место с дурной славой, куда сбрасывают трупы, мусор и автомобили. Полицейские смеются, когда подозреваемый, которого они ловят, прыгает в канал, чтобы оторваться от погони, — они знают, что через пару дней он окажется в больнице с отравлением.

Я протянула на этом чердаке сорок один день, как Ной. По словам бойфренда, мой отъезд был жестоким. Не просто жестоким — а настоящим садизмом. Я согласилась, но мне не казалось, что у меня был хоть какой-то выбор. Я внезапно влюбилась в другого мужчину, и чувство это было из тех, что вмиг заставляют всё, чем ты занималась прежде, казаться несостоятельным. Из тех, что надвигаются, как сошедший с рельсов поезд, — а ты только и можешь, что стоять и смотреть на его крушение и потом бродить среди обломков, всё еще слишком оглушенная, чтобы задаться вопросом, кто виноват и в чем причина.

В последнюю ночь на чердаке над Гованусом бойфренд спросил, можно ли придушить меня шелковым чулком во время секса. Я согласилась; я даже сама достала из комода чулок. Асфиксия всегда была одним из моих эротических увлечений. Приятно не дышать перед тем, как кончить, так что когда одновременно кончаешь и делаешь вдох, ни с чем не сравнимая волна накрывает тебя с головой: мир возвращается приливом цвета, удовольствия, воздуха.

Я понятия не имела, что ранее в тот день он прочитал мой дневник, из которого узнал, что я влюблена в другого и что занималась любовью с другим. Я сказала ему только, что ухожу. Пока мы занимались сексом, я вдруг заподозрила, что он знает больше, чем я ему сказала. Я заподозрила это, когда сдавленно выговорила: Вот так Джейн и умерла, — а он ответил, не сбиваясь с ритма: Я знаю.

Еще несколькими годами ранее я встречалась со сварщиком. Однажды он сварил мне в подарок самый красивый предмет из всех, что у меня есть. Это коробочка из оргстекла, которая умещается в ладони, а внутри нее запечатаны в несколько слоев сине-зеленоватые осколки стекла. Коробочка, объяснил он мне, это любовь. Она вмещает в себя всё разбитое и делает его прекрасным. Особенно когда подносишь ее к свету.

Я хотела, чтобы любовь была именно такой.

Если бы только я могла сказать, что уехала с чердака, чтобы быть с мужчиной, в которого влюблена. Я бы и правда уехала не задумавшись, но это был не наш случай. И всё же я питала надежду, настойчивую суеверную надежду, которая поддерживала наш роман на протяжении следующих двух лет. До той записи в блоге про кинозвезду.

Но если говорить честно или хотя бы попытаться нащупать границы собственной честности, мне стоило признать, что я прекрасно знала, как закончится эта любовь, с самого ее начала. Утрата была вероятна еще до того, как стала возможна. Может быть, она и произошла еще до того, как стала возможна. Иначе с чего бы мне забивать его имя в Гугл, превращаясь в кого-то ненавистного себе? Конец романа был ясен сразу. Но мне было всё равно. Влюбленным редко не всё равно. И, как большинство влюбленных или как большинство влюбленных писателей, я думала, что смогу сформулировать сюжет таким образом, подобрать для него такие слова, чтобы изменить его.

Но, разумеется, я была не единственным его автором.

За несколько дней до того как выехать на суд, я отправляюсь на Кейп-Код в гости к другу и его жене в надежде начать есть, почувствовать себя человеком, взять себя в руки. Всё время там я безудержно рыдаю. Три ночи они слушают мои всхлипы из гостевой комнаты, а на четвертую жена друга сжаливается надо мной, входит ко мне на цыпочках и молча протягивает горсть «Эмбиена». На следующий день я едва не теряю сознание на пляже, и друг раздраженно замечает: Знаешь, нельзя жить на одних только сигаретах и агонии.

У меня появляется дурное чувство, что друзья понемногу от меня устают. Я и сама от себя устаю.

Кроме того, я прихожу к мучительному пониманию, что я вовсе не «великий воин» и никогда им не была. Даже близко. Вместо благородных чаяний облегчить страдания моей матери на суде, шагать в огонь или свидетельствовать во имя Джейн, я чаю только одного — выжить.

Ибо в какой-то момент подброшенная монета легла другой стороной.

Вся эта заваруха с заскоком на убийстве превратилась в заваруху с заскоком на самоубийстве. Я наблюдала, как это происходило — будто бы не со мной.

Оставайтесь любопытными, — советуют буддисты. Я старалась.

Я наблюдала за своим заскоком на самоубийстве с интересом, но также и с тревогой, стараясь думать о нем как о дерганом слайд-шоу, страшном кино в моей голове, которое можно продолжить смотреть, а можно уйти с сеанса. (Куда уйти — сказать не могу.)

Единственным, с кем я когда-либо подробно обсуждала заскок на самоубийстве, был мой парень-торчок много лет назад. Точнее, мы обсуждали его заскок на самоубийстве, который больше всего походил, насколько я могла судить, на диораму. Его воображение всегда подбрасывало ему что-то вроде живых картин, сцен, сменяющих одна другую. Распахивается дверь, искажается рот, в воздухе пробегает электрический разряд, новой волной обрушивается беда — не кода, а реприза, соскок иглы, царапина, которую не исправишь, сколько ни проигрывай пластинку. Одна и та же песня. Две сцены посещали его чаще всего: в одной его тело болтается на веревке посреди его спальни в викторианском сквоте на Стейтен-айленде, а в открытые окна из гавани залетает снег; в другой его тело обмякло от передозировки за рабочим столом в окружении его «произведений», среди которых его великий незаконченный роман «Зоб», едва приправленное вымыслом джойсианское повествование о безумии его матери и о ее зобе — и то, и другое, насколько мне довелось наблюдать, было действительно жутко.

Эти живые картины меня совершенно не привлекали. Они, казалось, зависели от травмированного наблюдателя, и эта зависимость казалась мне слабой, садистической. Нарциссической в своей театральности и немного глупой, если подумать.

Мой заскок на самоубийстве не содержал и не содержит ни «до», ни «после», ни распахнутых дверей, ни боли, причиненной кому-то или, парадоксально, самой себе. Только один жест — единственное действие без колебаний и пути назад, которое отсекает мое тело (просто и чисто) от времени и сознания.

Пока я готовилась к отъезду на суд, мне иногда казалось, будто боль этой утраты подводит меня к подобию просветления — будто через нее я наконец приближаюсь к осознанию, что наши мысли, наши эмоции, наши жизни в целом — всего лишь иллюзия, долгий, насыщенный и разнообразный сон, от которого нас пробуждает смерть.

Кто станет сберегать душу свою, тот погубит ее; а кто погубит ее, тот оживит ее[17]. Еще одна красная часть.

Лучше думать так, чем считать, что я соскальзывала в туман расщепления и сердечной боли, которое любой западный психиатр тут же бросился бы лечить таблетками.

Исцеление наступает, только если пациент обращается к исходному состоянию срыва, писал Винникотт. Обращается, не возвращается — важное различие. Понятия не имею, как этого добиться.

Но я знаю вот что (и говорю, конечно, только за себя): нет никакой спасительной мысли (подумай, что будут чувствовать твои ____; помни о хорошем; завтра будет новый день и т. д.), которая поддержит тебя на плаву, что бы ни случилось. Не поможет ни строчка из стихотворения, ни священная книга, ни горячая линия, ничего, кроме тончайшей из оболочек; сокровенное учение гласит, что мы, люди, находимся как бы под стражей и не следует ни избавляться от нее своими силами, ни бежать[18].

Величественное, на мой взгляд, учение и очень глубокое, — говорит о нем Сократ перед тем, как выпить смертельный кубок цикуты; две тысячи лет спустя после его смерти ученые всё еще спорят, можно ли назвать ее самоубийством.

Целый месяц в Энн-Арборе, ежеутренне, пока не проснулась моя мать, я буду писать в желтом блокноте на кольцах письма мужчине, которого любила. Письма о том, как сильно я скучаю по нему, как сильно по нему скучает мое тело. Я буду рассказывать о судебных заседаниях, на которые он обещал ходить со мной. Я буду в подробностях описывать каждую из фотографий со вскрытия, убежденная, что он единственный способен понять их бремя, их ужас. Я не отправлю ни одно из них. И хотя я сказала ему, что не хочу ничего о нем знать до конца своих дней, каждый вечер на компьютере Джилл я буду проверять почту: вдруг написал.

И однажды он действительно пишет. Он говорит, что наш разрыв не принес ему радости, но ему кажется, что это важная часть пути, пути «к свету». Я без понятия, что за путь и что за свет он имеет в виду. Никогда еще я не чувствовала себя такой потерянной, никогда не была в такой тьме. Возможно, он имеет в виду свой путь и свой свет. Я начинаю понимать, что общего у нас больше нет ни того, ни другого.

Каждое утро до суда и каждый вечер после я буду подолгу принимать душ, потому что только в душе смогу побыть наедине с собой. В кабинке я буду опускаться на колени и плакать под струями воды, молиться о том, чтобы мне полегчало, чтобы эта утрата и всё это дурное время прошли надо мной, сквозь меня, как черная буря над великой равниной. А великая равнина — это моя душа. Не при ком-то, но и не сама по себе — душа, где ни света, ни мрака, ни уж точно господа, а лишь простор, бессмертие и свобода. Свернувшись мокрым клубочком на кафельном полу, я услышу собственные слова будто бы со стороны: Что-то внутри меня умирает. Я больше не знаю, с кем говорю.

Фото № 4:

Джейн снова на каталке, которая бросает металлический отсвет снизу на ее шею и лицо. Снимок сделан в лоб, от грудины вверх. Под подбородком красная линейка, как будто для масштаба. Как будто Джейн — какая-то невероятная карлица или гостья с планеты, где всё другого размера, а не мертвая женщина на каталке. Ее черты смешались — из них собрали что-то вроде лица, но получилась скорее мозаика, и красная линейка под подбородком как тщетная попытка упорядочить ее плоть. Ее глаза закрыты, а веки ярко-синие до самых бровей. Выглядит, как будто они густо накрашены, но эксперт объясняет, что синева — от крови, скопившейся под кожей. Цвет такой насыщенный, потому что кожа в этом месте тонкая, как папиросная бумага.

Не считая странного синего отлива, свернувшейся крови и красной линейки, Джейн здесь очень похожа на мою мать. Особенно похожи их ноздри — та же пара изящных арбузных семечек. Участь Джейн могла постичь и мою мать; она боялась этого много лет. А могла — кого угодно еще.

Когда-то я задавалась вопросом, откуда они узнали, что Джейн сначала застрелили, а потом душили? Теперь я знаю. Дело в разных оттенках синего. Если бы она умерла от удушья, всё ее лицо было бы синеватого цвета, который, по словам эксперта, «ни с чем не спутаешь». Но синева была только у нее над глазами. Эксперт объясняет, что от силы выстрела стенки ее глазниц — костные полости, в которых находятся глазные яблоки, — пошли трещинами, и синева проявилась из-за прилива крови к месту повреждения.

Эта фотография, возможно, хуже всех, я не уверена. Всё зависит от того, что понимать под хуже. Она показывает, что тело стремится к самоисцелению, даже когда умирает.

Сибарис

Перед встречей в Мичигане мы с матерью убедили друг друга, что время, которое мы проведем в Энн-Арборе, будет для нас своего рода передышкой. Она представляла себе месяц отпуска, много времени для чтения и размышлений, прогулки ранним утром, готовку скромных ужинов, и, может, даже попытку приступить к писательскому проекту, о котором она всегда мечтала. Я представляла себе месяц отречения, или хотя бы отвлечения, от своей сердечной боли, наматывание кругов в каком-нибудь местном бассейне и бросание курить во избежание материнского осуждения.

К концу первого дня выбора присяжных мы осознаем нашу обоюдную блажь. Каждый день после суда мы будем плестись домой по Мейн-стрит, точно поленом оглушенные. Каждый вечер будет слишком жарко, чтобы готовить и спать. Выходить из дома приходится в семь утра, и возвращаемся мы не раньше шести, так что мы практически всегда вместе. «Отдохнуть друг от друга» означает соблюдать дистанцию в квартал по дороге в суд или из суда — или лечь спать.

Позвольте объяснить, — говорит во время отбора первый кандидат в присяжные. Он итальянец, лет шестидесяти, загорелый, в «Биркенштоках» и лысый, не считая экстравагантного хвостика. — Я художник. У меня сердце и душа художника. Это значит, что в моем мире нет преступников. В моем мире нет преступлений. В моем мире, — он блаженно закрывает глаза, обводя рукой воображаемое поле, — есть только красота.

Судья едва сдерживает раздражение. Если вас выберут в коллегию присяжных, готовы ли вы согласиться жить в этом мире, вместе со всеми нами, прямо сейчас?

Художник качает головой. Простите, но я не могу. Я не могу жить в вашем мире.

Вместо того чтобы бросить курить, я обнаруживаю, что мать хочет закурить со мной. Правда, она жалуется, что мои сигареты слишком крепкие, так что я начинаю покупать ультралегкие сигареты для нее и отламывать у них фильтры для себя. Если уж я собираюсь курить, то хочу почувствовать хоть что-то.

Какую-то часть времени на Мейн-стрит проходит летняя уличная ярмарка, Фестиваль искусств Энн-Арбора. Мы с матерью слышали об этой ярмарке еще до приезда сюда и думали, что она, возможно, принесет нам немного облегчения или даже развлечет. Но сейчас, вываливаясь каждый вечер из мрачного здания суда в бурлящую развеселую феерию глазурованных мисок, плохой пейзажной живописи и тележек с корн-догами, мы точно оказываемся запертыми в каком-нибудь фильме Феллини.

На отборе присяжных заседателей судья просит всех кандидатов поклясться, что, даже если они регулярно смотрят «C. S. I.: место преступления», «Закон и порядок», «Нераскрытые дела»[19] или любую другую телепередачу о криминалистике и уголовном правосудии, они твердо осознают разницу между телевидением — пусть даже это реалити-ТВ — и самой реальностью, в которой мы теперь погрязли. Одна кандидатка в присяжные, мать нескольких маленьких детей, говорит, что для нее это не проблема, ведь она в основном смотрит Cartoon Network; судья острит, что полдня просмотра Cartoon Network дают столько же знаний о системе уголовного правосудия, сколько целый сезон «Закона и порядка».

Один за другим присяжные торжественно клянутся в своей способности различать постановку и реальность, факты и вымысел. Эта сцена кажется мне полным лицемерием. Но в конце концов, разве кто-то, кто сидит в ложе присяжных, скажет: Вообще-то, Ваша честь, я признаюсь. Я больше не могу отличить представление от реальности. Мне очень жаль.

В первые три дня, приходя в здание суда на заседания, мы с матерью оказываемся без руля и без ветрил посреди целого моря грузных пожилых мужчин. Копы в отставке, детективы, водители скорой и судмедэксперты толпятся в коридоре в ожидании своей очереди свидетельствовать по нашему делу, прохаживаются туда-сюда со своими тростями и приветственно хлопают друг друга по спине, как на встрече одноклассников. Их тела излучают ауру померкшего патрицианского величия и будто бы насильно втиснуты в гражданские костюмы. Мимика у некоторых заторможена пережитым инсультом. Многие говорят невнятно и либо теряют слух, либо уже его потеряли.

Я правда не слышу ни слова из того, что вы говорите, — вздыхает одряхлевший санитар, который вез тело Джейн в морг 21 марта 1969 года. — Я знаю только, что приехал на место как обычно и погрузил ее в машину.

Три дня напролет, по восемь часов в день, десятки свидетелей — и ни одной женщины. Мужчина-прокурор, мужчина-адвокат, мужчина-судья, мужчина-ответчик, отряд мужчин-детективов и парад мужчин-отставников, вспоминающих свое взаимодействие с трупом Джейн, по фотографиям которого они чертят лазерной указкой, стоя за свидетельской кафедрой. Нэнси Гроу снова вызывают в суд, но она не приходит. Ее врач присылает справку о том, что стресс от повторного допроса по делу представил бы угрозу для ее здоровья и жизни. Вместо нее Хиллер показывает коллегии присяжных видеозапись ее январских показаний. Запись плохого качества: Гроу то появляется на экране, то исчезает и выглядит еще более напряженной, чем вживую. В большее замешательство, однако, приводит меня вид моей семьи на этой записи (мы оказываемся в кадре, когда камера поворачивается к нашей скамье). Мы выглядим ужасно: бледные, потрясенные, заплаканные — зеркальное отражение нас сегодняшних, разве что состав участников поредел и мы больше не в зимней одежде.

И вот Гроу снова рассказывает свою историю. Та же испачканная кровью сумка, то же Может, это кукла, те же домашние туфли и ночная рубашка, тот же плач, тот же стыд, но на этот раз ее зернистая монохромная фигурка очень похожа на голограмму принцессы Леи из «Звездных войн», с мольбой повторяющей: Помоги мне, Оби-Ван Кеноби, ты моя единственная надежда.

У моей матери проблемы со сном. Когда я ложусь спать, то слышу, как она порхает по дому Джилл, будто призрак. В хорошие ночи она восторженно болтает по телефону с новым бойфрендом; в плохие ночи пьет вино, пока оно не кончится, а потом шарит по шкафчикам в поисках чего-то еще, хоть чего-нибудь еще. Сидит в темной кухне и пьет «Калуа».

Но в сравнении с моим состоянием и в сравнении с тем, как ей было раньше, она довольно неплохо справляется. Пару лет назад, после двадцати с хвостиком лет брака, ее муж, маляр, неожиданно и жестоко ее бросил. Его уход и последовавшие хлопоты о разводе погрузили ее с головой в одиночество и отчаяние. Она осталась одна впервые в жизни и испытывала по этому поводу острую тревогу: например, ей с трудом давались походы в магазин, поскольку ей казалось, будто люди жалеют ее из-за того, что она покупает продукты на одного человека.

Я пыталась помочь, когда всё только началось: вылетела в Калифорнию на встречу с ней и ее адвокатом по разводу, вынесла вещи отчима из тех комнат, куда ей было мучительно заходить. Но в один из дней, намывая с хлоркой его гардеробную по ее просьбе, я не выдержала. Такое с нами уже случалось. Двадцатью годами ранее мы с матерью потратили полдня, чтобы вынести вещи отца из его гардеробной через несколько недель после его смерти, когда готовили дом к продаже. Те же картонные коробки, та же банка чистящего порошка. То же тихое помешательство перед лицом вынужденного одиночества. Между нами, девочками.

Тогда я согласилась заняться этим, потому что предполагала, что в доме найдутся вещи отца, которые я захочу оставить себе, и они нашлись. Еще я хотела казаться храброй. Более того, я хотела быть храброй, хотя я и не догадывалась, что это может повлечь за собой. Но мой отчим не умер, он просто слинял не попрощавшись, и я не хотела делать ему одолжение и разбираться в его барахле. Ничего из которого, разумеется, мне не было нужно.

Чем больше внимания требовала моя мать, тем меньше я могла ей помочь. Ее обычное выражение привязанности: Ты что, не знаешь, что я люблю тебя больше, чем саму жизнь? — стало звучать как угроза самоубийством. Каждый раз возвращаясь из Калифорнии, я клялась на борту самолета в Нью-Йорк, что ноги моей больше не будет в этом штате. Я перестала навещать ее и перестала звонить. Я позволила своей сестре взять на себя это бремя. В годы, когда я жила дома, ее по большей части не было рядом, так что я сказала себе, что пришел ее черед.

И ей это удавалось. С годами Эмили, видимо, обнаружила неиссякаемые запасы терпения и сочувствия. После того, как она два года рубила дрова в Айдахо, она поступила в колледж, удостоилась членства в Обществе Фи Бета Каппа и выпустилась со степенью по женским исследованиям. Она переехала обратно в Сан-Франциско, купила со своей давней девушкой красивый домик и начала сотрудничать с рядом некоммерческих организаций: Федерацией планируемого родительства, Трудовым советом Области залива. Казалось, будто вся ее злость и бунтарство прошли снарядом сквозь дуло взросления и вышли с противоположного конца в виде четкой политической позиции, верности и доброты. Из-за этого я завидовала ей еще больше. Столько лет я чувствовала себя послушной дочерью, а теперь чувствовала себя просто полным дерьмом. Я явно упустила окно возможностей, когда плохое поведение еще можно было выставить привлекательным или эпическим. Когда вырастаешь и поступаешь плохо, то только подводишь людей.

Но ни расстояние, ни молчание не могли ослабить притяжения, которым обладала моя мать даже на противоположном берегу, в трех тысячах миль от меня. Я чувствовала его каждый день, словно мы балансировали на двух концах длинной балки. Каждый вечер — я знала — мы готовили себе ужин, слушали радио, откупоривали бутылку вина. Я знала, что каждая из нас думала о другой, каждая справлялась с выпавшими на нашу долю печалями и тревогами и каждая держалась на плаву — или надеялась, что удастся удержаться, — благодаря своей работе: преподаванию, чтению и письму.

И вот мы снова в Мичигане, ходим пешком в суд и обратно день за днем, каждая со своим блокнотом на кольцах. Мы делаем массу заметок во время заседаний; то же делает и Солли, жена Лейтермана. Мать и я ни разу не заговариваем с ней, но мы придерживаем друг для друга двери с какой-то тихой вежливостью, возможно, в молчаливом признании того факта, что мы все понимаем, что каждая из нас здесь в своем собственном аду. Каждое утро мы все трое отправляем свои блокноты на ленту рентгеновского аппарата на входе в здание суда, где сотрудник охраны, который каким-то образом прознал, что я написала книгу о Джейн, ежедневно приветствует меня как «нашего автора».

Я давно не писала в блокноте на кольцах. Но теперь я припоминала, что много лет назад начинала писать именно в таких — отцовских желтых блокнотах на кольцах. После развода родителей отец иногда оказывался со мной и Эмили на руках в дни, когда ему нужно было идти на работу, так что он брал нас с собой «в контору» — юридическую фирму, разместившуюся на верхушке великолепного небоскреба в центре Сан-Франциско. Там, чтобы чем-то меня занять, он вручал мне желтый блокнот и ручку. Таким образом я могла воображать, что я тоже по уши в делах. Мне полагалось записывать всё, что происходило в комнате: беспокойные шаги отца взад-вперед, его бурную жестикуляцию во время разговора по телефону, встречи с другими юристами, вредничанье Эмили, вид на стальную серую гавань под нами.

После рабочего дня я передавала свои блокноты отцу для внимательного ознакомления. Он считал их блестящими. В то время люди, недолго думая, использовали секретарей для чудовищно неуместных поручений, так что он просил свою секретаршу перепечатать мои блокноты, чтобы они смотрелись более «официально» — как единый длинный рассказ в нескольких эпизодах под названием «День в конторе».

Когда мне было девять или около того, эта страсть к репортажу вылилась в одержимость кассетным рекордером, на который я около года пыталась исподтишка записывать разговоры своих родственников и друзей. Это было еще до начала эпохи миниатюрных гаджетов, эпохи айпода, и мой рекордер был гигантским, размером с портативный проигрыватель пластинок. Мне приходилось укутывать его в несколько пледов или курток, чтобы сделать его «невидимым».

Моя самая успешная скрытая запись того времени зафиксировала беседу в машине, произошедшую, когда мой отец вез меня, мою лучшую подругу Жанну, Эмили и ее лучшую подругу Чайну на каток. В какой-то момент на пленке мы проезжали мимо машины, которую остановили копы. Ну конечно, свиньи тут как тут, — говорит мой отец. С заднего сиденья одиннадцатилетняя Чайна предупреждает, что копов нужно остерегаться. Она говорит, что недавно слышала историю о копах, которые увидели, как насилуют женщину, и вместо того, чтобы остановить изнасилование, решили помочь.

Помочь изнасиловать ее, — уточняет Чайна.

Кто тебе это рассказал? Твоя мать? — спрашивает отец.

Матерью Чайны была Грейс Слик из Jefferson Airplane, тогда еще Jefferson Starship.

Чайна усмехается и хрюкает.

Так и вижу на следующем альбоме твоих родителей, — говорит отец, — «хрюканье — Чайна».

Чайна снова хрюкает.

Тут встреваю я: Пап, а почему женщины не насилуют мужчин?

Хороший вопрос, — отзывается он задумчиво. — А ты как думаешь?

Я думаю, у женщин нет страсти, — говорю я с уверенностью девятилетнего человека.

Совсем не поэтому, Мэгги, — говорит Эмили сердито. — Не потому, что у них нет страсти.

Отец хотел, чтобы я стала писательницей. Вообще он хотел, чтобы я стала тем, кем хотела стать. К чему бы я ни проявляла интерес, он собирал газетные вырезки на эту тему и клал их мне на подушку, чтобы я нашла их там перед сном. В попытке искупить тяготы развода он разрешил нам с Эмили украсить наши комнаты в его доме так, как мы только захотим. Я захотела, чтобы всюду были радуги. Я получила радуги. Эмили захотела всё фиолетовое: фиолетовые абажуры, фиолетовый ковер, фиолетовое покрывало. Она тоже всё это получила.

Жизнь с ним в его доме была разноцветной, полной удовольствий — и краткой. Радуги света струились через радужный витраж, который висел на золотой струне перед окном моей спальни. Я получила в подарок комбинезон в радужную полоску и носила его почти не снимая. На ужин он разогревал замороженные макароны с мясным соусом, раскладывал их по столовым тарелкам и подавал при свечах. По вечерам я выступала перед ним с импровизированными танцевальными номерами под громкую музыку с пластинок из его коллекции. Том Уэйтс. Джони Митчелл. Гарри Нильссон. Боб Дилан. Он благосклонно наблюдал с дивана со стаканом «Джека Дэниелса» в руке, иногда кивал в такт и всегда громко хлопал и свистел, когда я кланялась. Иногда он играл на гитаре и пел, а я вскарабкивалась ему на спину и вцеплялась в него, как мартышка. Женщины появлялись и исчезали. Женщины, которые упрашивали его вместе с нами: Ну же, пап, пойдем за мороженым. Как минимум двух звали Кэнди. Еще были две Марты, одна Эллен, одна Вики и две Венди. На Рождество он купил несколько упаковок серебряного «дождика», которым мы украсили елку; у матери «дождик» всегда был под запретом. В тот год Рождество у него дома было вакханалией «дождика». Четыре недели спустя он умер.

В свою очередь, мать после развода особенно увлеклась идеалом минималистичной рождественской елки: редкие горизонтально направленные ветки, украшенные только гирляндой из белых лампочек, красными лаковыми яблоками и бантами в клетку. Еще она придумала вешать на стену ленту из красного фетра, к которой прикалывала черно-белые фотографии своего нового мужа, на которых он ребенком, в конце 50-х, сидит на коленях у Санты в твидовом пальтишке с таким же недовольным видом, каким я помню его и сейчас. Какой же он милашка, — говорила она каждый раз, проходя мимо. В тщательно спланированном акте садизма, истоки которого от меня ускользают, каждое Рождество отчим заворачивал в оберточную бумагу китайский телефонный справочник (который моя мать не могла прочесть) и пустые видеокассеты (которые были ей ни к чему) и вручал ей в подарок, как будто в напоминание о том, что он ненавидит праздники, ненавидит дарить подарки и в какой-то степени ненавидит ее саму (а заодно и нас) и что он намерен год за годом исполнять эти акты ненависти с дадаистской изобретательностью.

Но был один подвох: однажды он спрятал пару настоящих жемчужных серег в глубине этой кучи уолмартовского барахла, так что в последующие годы наша мать каждый раз гадала, попадется ей сокровище или нет. Сокровищ с тех пор больше не было, но напряжение оставалось велико, а ее разочарование — остро.

После нескольких таких лет моя мать решила, что нам вообще не стоит отмечать Рождество, а лучше вместо этого поехать в Мексику, что мы и делали затем несколько лет подряд. Помню, что отчим был с нами только однажды. Мне нравились поездки в Мексику, где мы в основном лазали по крутым развалинам днем и напивались с матерью в пляжных барах по вечерам, но от них у меня всегда было чувство, будто мы были в бегах, скрываясь от чего-то помимо Рождества.

* * *

В суде мы с матерью вскоре обнаруживаем, что сидение на скамье по восемь-девять часов в день плохо сказывается на наших телах, так что после первой недели заседаний мы снимаем подушки с уличной мебели Джилл и начинаем брать их с собой в суд. Солли тоже начинает брать с собой подушку. Но одних подушек недостаточно. Когда у меня начинают серьезно болеть нога и плечо, я говорю матери, что, наверное, поищу массажиста где-то в городе.

Давай, говорит она, но лично ей массаж кажется сибаритством.

Я не знаю, что значит это слово, и поэтому не обращаю внимания на него и на нее тоже.

Во время заседаний я стараюсь не подглядывать, что пишет моя мать в своем блокноте, но когда все-таки не удерживаюсь, то замечаю, что мы тяготеем к одним и тем же деталям. И я задаюсь вопросом: может быть, только она вправе рассказывать эту историю, а я обкрадываю ее?

Несколько недель спустя, уже в Коннектикуте, я лезу в словарь. Сибарит — человек, предающийся удовольствиям, сластолюбец. От латинского sybarita — житель города Сибариса в Древней Италии, греческое население которого было известно своим «отъявленным роскошеством».

Видимо, моя мать также считает сибаритством включать на ночь кондиционер в своей спальне у Джилл — она говорит, что это было бы нечестно по отношению ко мне, ведь в моей комнатке-парнике кондиционера нет. Ночами, однако, стоит ужасная жара, так что в итоге она приходит к своего рода компромиссу: она включает кондиционер, но оставляет нараспашку окна и дверь. Я пытаюсь убедить ее в идиотичности этого предприятия, но она непреклонна. Всю первую неделю я встаю посреди ночи, выбираюсь из своей двуспальной кровати в комнате напротив и закрываю дверь ее комнаты, пока она спит. Я хочу больше уединения и подозреваю, что она будет спать лучше, если хотя бы сможет охладиться. Но вскоре меня утомляет этот ритуал. Наслушавшись однажды ночью, как она ворочается под громкий и бессмысленный гул кондиционера, я снимаю простыню со своей постели, спускаюсь вниз и впредь сплю на диване.

В поисках справедливости

Поскольку последним, кто видел Джейн живой 20 марта 1969 года, был ее бойфренд Фил, ему прислали повестку в суд. Точнее, его попросили явиться, а не прислали повестку, потому что нельзя прислать повестку тому, кто не живет в Соединенных Штатах. Он соглашается дать показания, и я ловлю себя на легком чувстве вины: я знаю, что он не хочет этого делать, но именно я сообщила Шрёдеру информацию о его местонахождении еще в ноябре. Тогда Шрёдер пошутил, что мне самой впору стать детективом, ведь они искали Фила безуспешно уже какое-то время. Это меня смутило — ведь я нашла его с помощью одного телефонного звонка и одного письма через океан.

С тех пор мы с Филом встречались дважды за завтраком в Бруклине, где он оставил за собой квартиру; мы с матерью также летали в Лондон, где провели неделю с ним и его давней партнеркой по имени Хени, активисткой в области здравоохранения. Увидев, как моя мать и Фил приветствуют друг друга в лондонском аэропорту тридцать лет спустя, я решила, что психотическое предприятие, коим была «Джейн», стоит того — и даже в некотором смысле ставит всё на свои места.

Фил приезжает в Энн-Арбор накануне дня явки в суд, и его селят в тот же мотель, где ночует мой дед. Мы с матерью собираемся поужинать с Филом с глазу на глаз, отчасти чтобы обменяться новостями, а отчасти чтобы разработать стратегию его встречи с дедом. Они не видели друг друга с похорон Джейн, и Фил знал, что ее отец не одобрял их отношения, как и его самого. А еще имел место тот скользкий факт, что Фил какое-то время был главным подозреваемым в убийстве Джейн, так что он претерпел не только утрату любимой женщины, но и полицейские допросы, подозрения со всех сторон, обыски дома, в машине и т. д.

Когда вы его найдете, — сказал Фил полицейским после того, как они от него отстали, — я надеюсь, вы проявите к его гражданским правам больше уважения, чем проявили к моим.

Полицейские не могли поверить, что человек, который собирался жениться на Джейн, станет так говорить о ее убийце, и поэтому снова вызвали его на допросы.

И вот он появляется в дверях мотеля. Он выглядит великолепно — Ричард Гир от академии, в черных джинсах и черной футболке. Он говорит, что хочет проехать мимо своего старого дома в Энн-Арборе, и вскоре мы уже сидим в мощеном патио под зонтиком и пьем «Маргариту» у стен дома, в котором он когда-то жил, — там сейчас находится ЛГБТК-книжный с примкнувшим к нему уличным баром и тайским рестораном.

Фил какое-то время разглядывает в недоумении свой старый дом: радужный флаг над дверью, посетителей, толкущихся в его гостиной, — и рассказывает нам, как там было внутри раньше, каково было жить там с Джейн. Затем его тон вдруг из ностальгического становится испытующим. Он хочет знать, почему мать и я решили присутствовать на всех заседаниях суда. Зачем и ради кого конкретно нам там быть.

Ради Джейн, — говорит моя мать жалобно, как будто это и так очевидно.

Я согласно киваю, хотя это звучит не вполне правдоподобно. В конце концов, Джейн давно мертва. Мы говорим о том, что нужно живым, что, по мнению живых, нужно мертвым, и что, по мнению живых, хотели бы мертвые, если бы не были мертвы. Но мертвые мертвы. Они, по всей видимости, ничего уже больше не хотят.

«О живых следует говорить уважительно; о мертвых — только правду» ~ Вольтер. ~ Отдел насильственных преступлений / Полиция штата Мичиган — гласит подпись к каждому имейлу, который мы получаем от Шрёдера.

Уверена, что могу от лица всей своей семьи сказать, что мы согласны с высказыванием Вольтера, которым оканчивается ваше сообщение, — пишет ему мать в ответ.

Это дело штата, — говорит Фил не без омерзения. — Оно не имеет отношения к Джейн. И вообще ей бы это совсем не понравилось.

Мы с матерью теребим бумажные зонтики в коктейлях, как будто нас только что отчитали. Он прав: это дело, слава богу, не дело Джейн Луизы Миксер против Гэри Эрла Лейтермана. И не семьи Джейн Луизы Миксер против Гэри Эрла Лейтермана. Это дело штата Мичиган против Гэри Эрла Лейтермана. Сидя в суде, ни за что не забудешь об этом факте. Ты сидишь прямо напротив судьи, который в своей великолепной черной мантии окопался на фоне бело-зеленой мраморной стены с огромной бронзовой печатью Мичигана за спиной. На печати выпуклые олень и лось, встав на дыбы, опираются на герб, который в свою очередь изображает человека с ружьем, созерцающего рассвет, под надписью TUEBOR: Я защищу. Нижнюю часть печати обвивает лента с девизом штата: Si Quaeris Peninsulam Amoenam Circumspice. Если ищешь приятный глазу полуостров, посмотри вокруг себя.

Но так ли уж и не понравился бы Джейн суд? Она сама училась на юриста — не по уголовным делам, но всё же на юриста. Сколько я ее знала, она говорила о том, что станет юристом, — рассказала «Детройт ньюс» школьная учительница Джейн через несколько дней после убийства. — Это была ее главная цель. В 1969 году Джейн была одной из 37 девушек-студенток на потоке из 420 человек. Последние несколько лет своей жизни она занималась политическими кампаниями и самостоятельно изучала разрешение споров о гражданских правах. После ее смерти Школа права учредила мемориальную награду имени Джейн Л. Миксер для студентов, которые отличились особо глубокой приверженностью ценностям социальной справедливости и гражданских прав. В юности я полагала, что за наградой стоят мои дедушка и бабушка, но это было не так. Собирая материал для «Джейн», я выяснила, что награду учредили в 1970 году ее друзья; их стараниями награда вручается до сих пор. До того как следствие по делу возобновилось, поиск «Джейн Миксер» в интернете в основном выдавал информацию о бывших студентах Школы права, которые удостоились этой награды и включили ее в свои резюме. Пусть Джейн не прожила достаточно долго, чтобы оставить какое-то «наследие», но если она и положила ему начало, то созвездие политических активистов, общественных защитников и социальных работников, связанных ее именем в киберпространстве, пожалуй, составляет его часть.

В конце концов я нарушаю молчание и бормочу что-то вроде: Может, Джейн это и не понравилось бы, но если бы меня убили и никто не пришел на суд, думаю, мне было бы немножко обидно. Курьезность, ребячливость этого замечания становится очевидной, как только оно вылетает у меня изо рта. Разумеется, мне не было бы ни так, ни как-то еще. Я была бы мертва.

В моей жизни было время, где-то около моего шестнадцатилетия, когда я начала сомневаться, действительно ли женщины умирают. То есть, я знала, что они умирают, но меня озадачивал вопрос, попадают ли женщины на этой планете в тот же экзистенциальный переплет, что и мужчины. Эта озадаченность возникла, когда я посещала летний курс лекций в университете Беркли под названием «Экзистенциализм в литературе и кино». Я выбрала этот курс из интеллектуальных соображений, но втайне также надеялась, что он поможет мне избавиться от панических атак, связанных со смертью и умиранием, которые осаждали меня несколько лет после смерти отца. Его кончина в спальне перевела вечернюю молитву «И если я умру во сне» из разряда умозрительных в разряд вероятных, и хотя мне было всего лишь одиннадцать, потом двенадцать, потом тринадцать, я ужасно боялась засыпать — а вдруг не проснусь? По неведомым мне неврологическим причинам эти панические атаки часто сопровождались какой-то зеленоватой пеленой, застилавшей мне зрение. Когда я ощущала их приближение, я выбиралась из кровати и ходила взад-вперед по подвалу дома моей матери до тех пор, пока мебель, и небо за окном, и моя кожа не теряли этот болезненный зеленый оттенок, который, как я узнала несколько лет спустя во время поездки в Кентукки, очень похож на взвесь в воздухе перед торнадо.

Профессор на курсе по экзистенциализму сказал нам в самом начале, что каждый раз, когда он говорит «человек», он имеет в виду человека любого пола. Но моему мозгу не так-то просто давалась эта замена. Мне нравился курс, но чем дальше, тем больше он казался мне каким-то антропологическим исследованием «современного человека» — человека мужского пола, в чьих мрачных брожениях и вечном беспокойстве о собственной смертности я находила что-то захватывающее и знакомое, но вместе с тем отличное и не вполне переводимое. Одним из фильмов, которые мы смотрели на этом курсе, было «Головокружение» Хичкока, и я помню свое замешательство оттого, что героиня Ким Новак была как будто полуразвоплощена, тогда как герой Джимми Стюарта выглядел «реальным», из плоти и крови. Я хотела потом спросить у профессора, может ли быть так, что женщины всегда уже в какой-то мере мертвы, или наоборот, в какой-то мере еще не начали существовать, но не смогла сформулировать этот вопрос так, чтобы не звучать и не чувствовать себя более или менее сумасшедшей.

Даже если оставить Джейн в стороне, — говорит Фил, — доводы штата кажутся мне на редкость слабыми.

Мы с матерью знаем не так уж мало о доводах штата, но у Фила степень по юриспруденции — может, он знает что-то, чего не знаем мы?

Может, и так, — говорит моя мать. — Но мы здесь не потому, что надеемся «выиграть». Я даже не уверена, что мы «в поисках справедливости». Мы здесь для того, чтобы свидетельствовать.

Я снова согласно киваю — и хорошо, что мы не «в поисках справедливости», потому что я сомневаюсь, что кто-то из сидящих за этим столом мог бы ясно выразить, что это могло бы значить.

Мы в поисках справедливости, только если этот человек виновен, — сказал мой дед «Газете Каламазу» 30 ноября 2004 года. — Я надеюсь, что полиция поймала того, кого нужно, и что справедливость восторжествует.

Возможно, из-за того, что я потратила уйму часов на чтение студентам проповедей о грехе пассивного залога — как он затуманивает значение, делает живое неживым и позволяет ни на кого не возлагать агентность или ответственность, — грамматика справедливости приводит меня в бешенство. Она всегда «вершится», «восстанавливается» или «торжествует». Она всегда спускается откуда-то сверху — от бога, от государства — как гром и молния, пылающий меч, отделяющий агнцев от козлищ в последний час на земле. Справедливость — это, очевидно, не то, что мы можем дать друг другу, чему мы можем поспособствовать и что можем сотворить общими усилиями здесь, в бренном мире. Проблема, вероятно, также кроется в самом слове, поскольку «справедливость» испокон веков означала одновременно «возмездие» и «равноправие», как если бы между этими понятиями не лежала пропасть.

Если ты в самом деле хочешь узнать, что такое справедливость, так не задавай вопросов и не кичись опровержениями, — рычит Фрасимах на Сократа в «Государстве», — ты знаешь, что легче спрашивать, чем отвечать, — нет, ты сам отвечай и скажи, что ты считаешь справедливым[20].

Но когда вершится справедливость, — пишет Энн Карсон, — мир перестает существовать[21]. Эта мысль мне не кажется радостной. Я еще не уверена, что хочу, чтобы мир перестал существовать.

Неважно, что случится в суде, — пожимает плечами Фил, будто бы стряхивая с себя всю эту муть, — мой собственный «процесс» завершился много лет назад. Я справился с этим тогда и двинулся дальше. Жизнь продолжается.

И то верно, хочу сказать я, но почему тогда мы втроем сидим перед твоим старым домом в Энн-Арборе и разговариваем о том, чего Джейн хотела или не хотела бы, потягивая «Маргариту» накануне твоей добровольной дачи показаний на заседании по делу о ее убийстве? Не мне судить о соответствии высказывания Фила истине; я знаю, что не стоит и пытаться. Но я ловлю себя на том, что верю ему не больше, чем Сильвии Плат, когда она пишет: Папа, выродок, я выход нашла, папуля[22], — в финале стихотворения, насквозь пропитанного горем и ядом по отношению к ее отцу. Кроме того, я начинаю думать, что есть «процессы», которые в принципе невозможно завершить, события, после которых жизнь не продолжается.

Мы отвозим Фила обратно в мотель, где провожаем его наверх в комнату моего деда. Между ними происходит чрезвычайно любезный, хотя и краткий, обмен репликами — на несколько градусов выше, чем простая вежливость; на несколько градусов ниже, чем теплота.

Фил блестяще выступает в суде следующим утром. Он одет в великолепный костюм и демонстрирует верх терпения даже на последнем чудовищном вопросе Хиллера:

Мистер Вайцман, это вы убили Джейн Миксер?

Нет, — отвечает Фил ровным голосом, — я не убивал.

Я вздрагиваю, однако, когда кое-какие фотографии Джейн всплывают на большом экране — не фотографии со вскрытия, слава богу, но снимки, которые много лет назад делал Фил и которые он хранил в сейфовой ячейке, а потом передал мне в конверте в одном из бруклинских кафе, когда мы впервые встретились, для «Джейн». Я думала включить их в книгу, но не стала. Я не ощущала их в достаточной степени своими, чтобы перепечатать — скорее, я стала их хранительницей.

Но какую бы деликатность ни проявляла я в своих намерениях, пока писала «Джейн», Шрёдер и его звонки не оставили от нее и следа. Шрёдер прочел описания этих фотографий в «Джейн» и тут же позвонил мне с просьбой прислать ему копии, чтобы он мог показать более свежие фотографии тем, кого опрашивает по ходу расследования. Я хотела, чтобы расследование шло как можно лучше, — более того, я чувствовала некий этический императив сделать так, чтобы оно шло как можно лучше, — так что я быстро сняла копии с фотографий Фила и отправила их Шрёдеру. Вот так и получилось, что теперь Фил, я и все остальные смотрели на них на большом экране; экране, который снимало и транслировало в прямом эфире телевидение. Ну-ну, хранительница.

Пока мы стоим на улице у здания суда и ждем машину мичиганской полиции, которая отвезет Фила в аэропорт, он говорит мне, что плохо спал ночью перед дачей показаний. Нет, у него не было джетлага, и он не переживал из-за явки в суд. Он плохо спал, потому что засиделся допоздна в своем номере в мотеле, читая экземпляр «Джейн», который я подарила ему за ужином. Перед отправкой книги в печать я попросила у него разрешения использовать фрагменты нашей переписки, и он это разрешение дал, хотя и не вполне четко — сказав, что «доверяет мне и знает, что я поступлю правильно». Тем не менее, теперь он говорит, что «распсиховался», увидев свои слова в печати. (Я так тревожилась из-за показа слайдов в зале суда, о чем он не сказал ни слова, что совсем забыла потревожиться из-за того, что он прочтет «Джейн».) Он говорит, что также заметил, что в разделе «Благодарности» я благодарю его за дружбу. Это мило, говорит он, но он не считает, что между нами есть какая-то дружба. Когда он это произносит, у меня сворачивается желудок, а кровь приливает к лицу. Но, — подмигивает он на прощание, — это не значит, что я не счел бы за честь подружиться.

Книга припасов

На четвертый день суда молодая ученая-криминалистка по имени Джули Френч в голубом юбочном костюме энергичными шагами заходит в зал, поднимает правую руку и клянется говорить правду, только правду и ничего, кроме правды («да поможет мне бог» уже не в ходу), и, сама того не зная, нарушает мужской междусобойчик. После Френч показания будут давать и другие криминалистки, многие из которых в 1969 году еще не родились. Самая молодая из них — бойкая лаборантка, которая в свои двадцать с небольшим выглядит слишком молодо, чтобы называться «экспертом», — сообщает, что занималась анализом ДНК после атаки на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года и цунами 2004 года в Индонезии и, по ее оценке, обработала с коллегами-криминалистами сотни тысяч индивидуальных генетических образцов. Вот и двадцать первый век на дворе.

Показания Френч пробивают дамбу, и судебный процесс наводняет поток многосложных показаний на тему ДНК. Наслушавшись всего этого, мы с матерью возвращаемся к Джилл в состоянии тупого изумления и прикидываем, какие следы наших телесных выделений можно было бы обнаружить в доме. Мы представляем их себе как невидимые заметки вроде тех, что люди расклеивают тут и там, когда учат новый язык. Капли слюны и слизи от чихания на кухонном кране. Следы пота на простынях. Кровь на использованном тампоне в мусорном ведерке в ванной комнате. Слезы в скомканных бумажных платочках и на рукавах.

В суде мы узнаём, что некоторые люди — «линяльщики», то есть теряют мертвые клетки кожи более активно, чем другие, и оставляют за собой больший ДНК-след. Мы узнаем, что «линька» зависит от разных вещей: когда ты последний раз принимал душ, много ли ты потеешь. Интересно, линяльщики ли мы. Мы узнаем, что Джейн, вероятно, не была большой линяльщицей, поскольку на ее одежде нашли очень малое количество ее собственных клеток кожи. А вот Лейтерман, по-видимому, был (и, наверное, остается) большим линяльщиком.

Мы узнаём, как в темной лаборатории на колготках Джейн была обнаружена ДНК Лейтермана. Лаборант разложил все предметы одежды, которые были на Джейн в ночь ее убийства, на столе, накрытом коричневой оберточной бумагой, и подверг их специальному излучению, которое «возбуждает биологический материал». В ультрафиолете на колготках Джейн начали светиться некоторые участки, с которых лаборант собрал в пробирки крошечные образцы материала. Из этих образцов — каждый не больше булавочной головки — он в конце концов извлек профиль ДНК, уникальный след, один на сто семьдесят триллионов, который указал на Гэри Эрла Лейтермана из Гоблса, штат Мичиган.

Еще мы узнаём, что на теле Джейн нашли третий профиль ДНК — Фила. Его извлекли из группы клеток спереди на ее шерстяном джемпере и на обложке «Уловки-22» Джозефа Хеллера, которую обнаружили рядом с трупом. Это была книга Фила. Он одолжил ее Джейн, когда они виделись в последний раз.

Пока не стихает поток показаний лаборантов, я закрываю глаза и пытаюсь представить мир как темную лабораторию, внезапно озаренную светом, светом с такой длиной волны, которая «возбуждает» траектории движения наших тел и следы всех наших контактов. И вся кровь, дерьмо, сперма, пот, слюна, волосы и слезы, которыми мы наследили или обменялись друг с другом, вдруг начали бы светиться. Клетки кожи Фила зажглись бы на джемпере Джейн яркой полоской; клетки Лейтермана белыми лужицами света разлились бы по ее лодыжкам, за которые, скорее всего, он волочил ее на кладбище.

Если соблюсти условия хранения, эти телесные следы могут сохраняться — и оставаться пригодными для установления личности — десятки лет. Даже тысячелетия и дольше. ДНК жизнестойка, — объясняет один из лаборантов перед судом, — ее нельзя утратить, ее нельзя изменить. И поскольку способов датировать ДНК пока нет, в правильном свете клетки тысячелетней давности будут светиться наравне с клетками, которые мы оставляем за собой сегодня. В правильном свете настоящее и прошлое неразличимы.

Это отнюдь не обрадует кого-то, кто надеется «избежать наказания за убийство», особенно если его или ее ДНК каким-то образом попала в КОДИС. Я не собираюсь никого убивать, но тем не менее я рада, что Шрёдер не попросил меня предоставить свой генетический образец властям штата, как мою мать, деда и дядю. Власти штата хотят иметь в деле генетические профили ближайших родственников Джейн, чтобы исключить ее ДНК из всего объема генетического материала, найденного на месте преступления. (Мой дед не произносит этого вслух, но, по-моему, он наверняка думает: если это единственная альтернатива эксгумации, то так тому и быть.) Беспокоиться не о чем, если вы ничего не натворили, как говорят сторонники расширения баз данных ДНК и использования их в розыске. Шрёдер припоминает эту фразу с улыбочкой, пока орудует зондом, похожим на зубную щетку без щетинок, за щекой у кого-то из моих родственников; затем он вкладывает образцы в пробирку, как в ножны, чтобы они доехали до лаборатории в сохранности. Почему-то мне вспоминается, что слово «ножны» связано по смыслу со словом «влагалище». Еще больше мне напоминает об этом разговор матери и Шрёдера, в котором в ответ на скептицизм моей матери в отношении возможностей экспертизы ДНК Шрёдер заверяет ее: Слушайте, у нас в прошлые выходные было дело о групповом изнасиловании, и ДНК показала даже то, в каком порядке парни ее отделали.

Внезапная смерть — это один из способов (ужасный способ, полагаю) зафиксировать детали человеческой жизни. Работая над «Джейн», я поразилась тому, как один акт насилия преображает целый ряд повседневных вещей: плащ-дождевик, пару колготок, книгу в мягкой обложке, шерстяной джемпер — в пронумерованные вещественные доказательства, талисманы, на каждом шагу угрожающие приобрести аллегорические пропорции. Я хотела, чтобы эти предметы были упомянуты в «Джейн». Я приложила все усилия, чтобы попытаться установить, например, был ли плащ Джейн бежевым или желтым, потому что слышала обе версии. Когда я не смогла этого выяснить, то заставила себя назвать его «длинным плащом» вместо того, чтобы дать ему цвет, и всё же я очень хотела, чтобы у него был цвет. Точность казалась мне оружием, средством борьбы с «судьбой». Джейн читала «Уловку-22», но могло быть и по-другому. Всегда может быть по-другому.

Собирая материал, я периодически натыкалась на упоминания белого в желтую полоску полотенца, впитавшего кровь Джейн. По неизвестным мне причинам детективы всегда полагали, что Джейн оно не принадлежало; как чулок, которым ее душили, оно считается «привнесенным на место происшествия». В каких-то материалах оно присутствует, а в каких-то нет. Часть меня сомневалась, существовало ли оно на самом деле. Я включила его в «Джейн», но со знаком вопроса.

Почему-то именно о полотенце я решила первым делом спросить Шрёдера в телефонном разговоре тогда в ноябре.

Забавно, что вы о нем заговорили, — сказал он. — Это полотенце сейчас лежит прямо передо мной на столе.

Прихожая моей квартиры сделала еще один нырок.

Поплыл и зал суда, когда несколько месяцев спустя на январских слушаниях Шрёдер на моих глазах натянул латексные перчатки и достал это полотенце из картонной коробки для вещдоков, точно обломок кораблекрушения, принесенный темными водами Стикса. Ткань реальности чуть надорвалась, чтобы впустить его.

К тому времени как судмедэксперт развернет это полотенце на июльском заседании суда, чтобы описать происхождение «обильного насыщенного пятна крови» в его середине, сюрреалистическое, однако, уступит место ужасному. Может, я и не застала Джейн, но я знаю, что во мне та же кровь. То же знает и мать. И моя сестра. Я думаю об этом каждый раз, когда вижу его, и каждый раз чувствую себя так, как будто на моем горле сжимается чья-то рука. Если бы меня спросили, я бы сказала, что эта плотная беспорядочная спираль засохшей коричневой крови, пролитой тридцать шесть лет назад, — самое грустное, что я когда-либо видела. Нет счастья, нет желаний.

Свидетели и детективы сворачивают и разворачивают это полотенце много раз, всегда как-то торжественно и церемонно, будто флаг. Но флаг какой страны — я не могу сказать. Какой-то темный полумесяц земли, где страдание, в сущности, бессмысленно, где настоящее проваливается в прошлое без предупреждения, где нам не избежать участи, которая страшит нас больше всего, где проливные дожди вымывают из могил тела, где горе длится вечно и сила его не угасает.

Полотенце оказывается лишь прелюдией. Один за одним из коробки с вещдоками появляются на свет все остальные предметы, принадлежащие той ночи. Каждый упакован в полиэтиленовый пакет, точно из какой-то чокнутой химчистки. Ритуал таков: детектив извлекает предмет из пакета и передает его Хиллеру, который затем чинно подносит его судебно-медицинскому эксперту, будто передавая факел. Судмедэксперт затем демонстрирует предмет суду и описывает его для протокола. Во время показа я составляю собственный список:

• один широкий пыльно-голубой шарф, 100 % шелк, очень милый;

• один серо-голубой джемпер, вероятно, шерсть, похоже на твид, на вид чуть выше колена, слева на груди серебряный значок;

• одно шерстяное пальто, не то голубое, не то серое (это объясняет, почему в газетах и книгах не сходятся описания), на вид в пятнах крови, сложно сказать;

• куча одежды на плечиках;

• одна синяя водолазка, на вид хлопок, вывернута наизнанку, тоже, кажется, в крови;

• одна пара колготок, размечена кусочками липкой ленты по всей длине;

• одна бледно-желтая нижняя юбка с узором из божьих коровок;

• одна пара белья в желтый цветочек, размер 7, тоже с божьими коровками;

• один такой же лифчик, опять божьи коровки;

• одна небесно-голубая повязка на голову из жатой ткани, около дюйма шириной, в брызгах коричневой крови.

Когда судмедэксперт демонстрирует джемпер, нижнюю юбку и пальто, в зале суда вдруг возникает женский силуэт. Размер 7. Силуэт Джейн. Можно заметить, с каким старанием она подбирала предметы и сочетания цветов: желтые под одеждой, целая схема оттенков голубого поверх. Ее нижнее белье как будто появилось из машины времени. Божьи коровки, бог ты мой.

Каждый раз, когда показывается «предмет № 32», по залу пробегает ропот. «Предмет № 32» — это колготки, которые были на Джейн в ночь ее убийства. Обвинение также подготовило цифровое изображение колготок — две коричневые ноги носками внутрь на белом фоне. Судьба человека зависит от этих истрепанных косолапых колготок, полупрозрачной оболочки ног, пусто пляшущей в воздухе.

На другой странице своего желтого блокнота я начинаю новый список — каталог произносимых в суде слов, которые меня будоражат:

• «странгуляция» — звучит слишком элегантно для удушения чулком;

• «инородные частицы в черепной коробке» — звучит как мусор, а не пули;

• «поясок осаднения» — звучит как «ссадина на пояснице»;

• «раневой канал» — звучит как хит телевещания;

• «Книга припасов» — звучит как детская книга о лесных зверях, которые готовятся к зиме, а не табель учета продаж оружия и патронов с подписью Гэри на одной из страниц.

По ходу суда из коробки проклевываются также предметы поменьше и постранней. Самые диковинные из них не те, что были на Джейн или у Джейн с собой, но те, которые из нее извлекли. Например, окровавленный тампон, который был в ее влагалище в ночь убийства, законсервированный в стеклянной банке. Также в стеклянных банках: те самые две пули, которые достали из ее мозга при вскрытии. На одной банке наклейка «Мозг», на другой — «Левый вис.». Пуля «Левый вис.» сохранилась так хорошо, что на ней различимы следы выстрела, а именно «шесть полей нарезов правого наклона». Другая, «Мозг», — просто безнадежная кучка свинцовых осколков. Пули мягче, чем стволы, — объясняет эксперт по огнестрельному оружию. — Они деформируются при ударе о что-то твердое. «Мозг» вошла в голову Джейн у основания черепа, где кость довольно толстая, и поэтому мгновенно распалась на части.

Присяжные передают друг другу склянки с битым свинцом и, озабоченно прищурившись, разглядывают остатки снарядов. Пока они это делают, камера канала CBS поворачивается в нашу с матерью сторону и закадровый голос в моей голове говорит: Члены семьи с ужасом наблюдают, как коллегия присяжных изучает инородные частицы, извлеченные из черепа жертвы более тридцати лет назад.

Но я не особенно думаю об этих частицах. Я думаю о своем собственном наборе частиц — белой картонной коробочке, которую я более двадцати двух лет возила с собой из города в город, из квартиры в квартиру, из ящика стола в ящик стола. В этой коробочке лежали девять частичек тела моего отца и немного белого костного порошка. Мы с матерью и сестрой развеяли его прах над рекой в горах Сьерра-Невада в 1984 году. Но я приберегла себе горсточку и не разжимала кулак, пока мы не доехали до дома. Я положила останки в белую коробочку, перетянула ее резинкой и подписала «Папино кольцо из старших классов», чтобы сбить со следа потенциальных воришек. У меня на этот прах были большие планы, о которых никто не должен был знать. До которых никто не смог бы и додуматься. Только я еще не знала, какие. Спустя годы, когда я набрела на сюжет «Парка Юрского периода» — ученые находят способ воссоздать динозавров по ДНК, и вот динозавры вновь рыскают по планете — меня осенило: Возможно, я ждала именно этого.

Прах на деле, однако, не совсем прах. Это скорее кусочки. Некоторые из них выглядят так, как я себе и представляла останки, — красивые бело-лунные осколки кости, похожие на обломанные и обкатанные морем ракушки. Но остальные просто странные. Губчатый светло-бежевый обломок, который мог бы сойти за камешек с Марса. Кусочек пористой темно-коричневой массы размером со стирательную резинку. И самые странные — два кусочка пористой белой кости, слепленные чем-то, что выглядит как засохший ярко-желтый клей.

Я помню, как спрашивала мать об этих ярко-желтых вкраплениях вскоре после того, как мы развеяли его прах. У нее не было объяснения, но она бойко выдвинула догадку: Может, когда его кремировали, на нем были очки.

Этот образ привел меня в замешательство. Я возвращалась к нему уже дома, сидя одна в своей подвальной комнате и вертя в руках коробочку с прахом, точнее с кусочками. Я представляла, как отца отправляют в дровяную печь, будто пиццу, как его крепкое загорелое тело мерцает в огне, полностью обнаженное, не считая очков. Я всё еще вижу этот образ. И коробочка лежит прямо передо мной.

На путях

Один мой бывший бойфренд из далекого прошлого недавно переехал в Энн-Арбор, и как-то вечером после заседания суда мы с матерью отправляемся в гости к нему и его семье. Они недавно купили в городе симпатичный домик. Его жена занимается исследованиями в области гинекологической хирургии в Мичиганском университете, и у них двое детей: не по годам развитый четырехлетка Макс и очаровательная малышка Тилли. Мы болтаем в детской, глядя как Тилли ползает на животике по ковру, проталкивая себя вперед, как тюлень, а Макс мастерски справляется со строительством моста в довольно сложной на вид компьютерной игре. Моя мать присоединилась ко мне потому, что они с этим бывшим неплохо ладили и даже какое-то время сохраняли контакт после того, как мы разошлись. Пока я слушаю их разговор и смотрю, как она водружает его счастливого слюнявого младенца себе на бедро, у меня возникает чувство, будто я наблюдаю неловкое воссоединение скорее их двоих, чем свое с ним.

Мы немного рассказываем им о суде, и его жене приходится несколько раз напоминать нам произносить по буквам такие слова, как У-Б-И-Й-С-Т-В-О и И-З-Н-А-С-И-Л-О-В-А-Н-И-Е, чтобы Макс их не понял. Сложно не чувствовать себя гонцами, приносящими дурные вести. Привнесенные на место происшествия. Это чувство только усиливается, когда Макс ведет меня за руку вниз по лестнице в свою спальню, чтобы показать сальто на кровати, и я ловлю себя на двух в равной степени тревожащих мыслях: а) если бы я осталась с этим человеком, может быть, такой была бы сейчас моя устойчивая, понятная, благополучная жизнь; и б) Максу сейчас примерно столько же лет, сколько было Джонни Руэласу, когда печально известная капля его крови упала на тыльную сторону ладони Джейн.

Но вот дети уже в пижамах, и мы вдвоем с бывшим решаем отколоться от всех и обменяться новостями в баре. Не догадываясь, как много у нас окажется тем для разговора, я сообщаю матери, что, скорее всего, вернусь непоздно.

В баре он не устает повторять, какое поразительное совпадение, что он только сюда переехал, а я здесь на заседаниях по делу об убийстве. Учитывая множество совпадений, связанных с этим делом, это можно назвать натяжкой. Я просто рада его видеть. В итоге мы довольно много выпиваем и засиживаемся допоздна.

К своему ужасу, по возвращении я обнаруживаю, что мать всё еще меня ждет. Она волновалась. Она расстроена, что я шла домой пешком одна так поздно. Я возражаю, что мой бывший проводил меня и что волноваться не о чем, я в порядке, иди спать. Она извиняется, говорит, что суд действует ей на нервы. Что он пробуждает все ее старые параноидальные фантазии. От того, что она читает книгу «Дьявол в белом городе», бестселлер о серийном насильнике-маньяке-убийце в Чикаго на рубеже веков, легче не становится. По какой-то злой иронии именно эту книгу выбрали для обсуждения члены читательского клуба, который она возглавляет.

Конечно, никакой бывший меня не провожал. Вместо этого я добрела, пьяная, от Мейн-стрит до железнодорожных путей, улеглась там и слушала тишину мира. Выкурила сигарету лежа на спине, чувствуя себя частью земли, одним из темных потерянных ночных созданий.

Сколько я себя помню, это было одно из моих любимых ощущений. Быть одной на миру, бродить по ночам или лежать близко к земле — анонимно, невидимо, бесцельно. Быть «человеком толпы» или, напротив, наедине с Природой или со своим богом. Предъявить свое притязание на общее пространство, даже когда чувствуешь, как растворяешься в его широте, в его величии. Готовиться к смерти: чувствовать себя совершенно пустой, но всё же еще живой.

В разных культурах женщинам пытались отказать в доступе к этому ощущению. Кто-то пытается до сих пор. Тебе миллион раз говорили, что быть одной и быть женщиной в общественных местах ночью — значит напрашиваться на неприятности, так что поди разбери, ведешь ли ты себя смело и свободно или глупо и саморазрушительно. Иногда подготовка к смерти — это просто подготовка к смерти. Подростком я любила принимать ванну в темноте, положив монеты себе на веки.

А еще подростком я любила выпивать. Я впервые напилась, когда мне было девять, на свадьбе у матери. На фотографиях с банкета — я в лиловом платье в цветочек, вырубившаяся под стеклянным кофейным столиком с плюшевым мишкой в обнимку. У меня тогда была сломана стопа — эту травму я заработала, выступая с танцевальным номером перед отцом, но, поскольку все думали, что она была психосоматическим ответом на замужество матери, у врача я еще не была. На всех фотографиях с торжества я балансирую на одной ноге. Я хромала, ковыляя за матерью к алтарю.

Я никому не рассказывала, что за несколько дней до свадьбы я заперлась в своей радужной комнате в доме отца и хорошенько отбила себе стопу в попытке сделать травму заметной. В каком-то смысле это сработало: подушечка стопы ужасно опухла и боль усилилась. Несколько недель спустя рентген показал усталостный перелом так называемых сесамовидных костей, и я вернулась домой в очередном гипсе. Я так и не узнала, причинила ли я этот усталостный перелом себе сама, в своей комнате, или его вызвала первоначальная травма.

Но по-настоящему я научилась пить (и не пить), когда мне было пятнадцать и я жила в Испании по программе школьного обмена. Время, которое я там провела, было мутным пятном из un gintonic, por favor[23]; персикового шнапса из горла в гостиничных номерах; каких-нибудь испанских блюд, которые моя принимающая familia[24] подавала на ужин перед тем, как я отправлялась на la discoteca[25] — смутно помню большую порцию tortilla atún[26], выблевав которую и прополоскав рот, я снова возвращалась за барную стойку; лихих поездок по испанской глуши с пьяными незнакомцами за рулем; ночных брожений по моему небольшому индустриальному городку в восторге от новообретенного двойного зрения и оттого, насколько лучше становился мой испанский, когда я была в говно; поцелуев с вереницей безликих мальчиков в la cuadra[27], местном барном квартале, в тумане слюнявых ртов и твердых членов. Тогда я научилась ценить способность опьянения и кайфа забирать страх, вызывать рискованное, но глубоко облегчительное чувство, будто раз и навсегда отказываешься заботиться о собственной безопасности. Позже я проведу около десяти лет в Нью-Йорке, работая в барах и возвращаясь пешком домой к рассвету под руководством того же принципа.

Лежа на путях, я прокручивала в голове события дня в суде. Я вспоминала показания отставного полицейского Эрла Джеймса, львиная доля которых касалась чудовищного убийства Доун Бейсом, тринадцатилетней девочки, чья смерть была пятой в серии. Джеймс возглавлял оперативно-следственную группу, которая расследовала Мичиганские убийства в 60-х, и с тех пор всецело посвятил себя остросюжетной динамике серийных убийств. (В 1991 году он самостоятельно опубликовал книгу под названием «Как поймать серийного убийцу», в выходных данных которой значилась «Международная криминалистическая служба, инк.».) Возможно, из-за своей специализации Джеймс склонен говорить об убийстве Джейн с большим авторитетом. Она же выигрывала награды за участие в дебатах, очевидно, что она установила контакт с убийцей, — заявил он репортеру во время суда. — Но он не мог ее отпустить, потому что она бы его опознала. Он выглядел так, как будто больше никто в мире не обладал информацией, которая была у него.

Пока Джеймс давал показания, у него в глазах стояли слезы. Как позднее передавал Court TV, когда отставной детектив описывал изнасилование Доун Бейсом и ее удушение электрическим кабелем, «он смотрел в потолок, и его голос дрожал».

Слезы Джеймса были, бесспорно, настоящими, но меня они не тронули. Они показались мне патерналистскими, мелодраматическими и в немалой степени подозрительными. Я никак не могла увязать их с тем, что на моих глазах этот мужчина, увлеченно и бурно жестикулируя, изображал, как именно убийца «ножом разрезал трусы Доун вдоль промежности».

Потом я вспомнила, что в какой-то момент своего выступления Джеймс сказал, что Доун последний раз видели на железнодорожных путях — она брела в сторону дома. Так что я лежала там и думала о Доун. Я думала о Доун и о том, как красивы железнодорожные пути ночью, подсвеченные красными и зелеными сигнальными огнями; две параллельные серебристые прямые, с неярким свечением уходящие вдаль. Целый мир — притихший, жаркий и мерцающий.

Гэри

Даже минимальных подробностей произошедшего с Доун Бейсом достаточно, чтобы заключить, что убийство Джейн было наименее жестоким во всей серии. Она, по всей видимости, умерла быстро, и она одна не была изнасилована. Обвинение хочет подчеркнуть это различие, поскольку оно, по их мнению, позволяет сделать вывод, что убийцей был не Коллинз, а кто-то другой. В суд вызывают сына Нэнси Гроу, и он говорит, что испачканная кровью сумка Джейн будто бы специально была кем-то оставлена на обочине дороги, как «указатель» к ее телу; в то же время отставной коп, который занимался расследованием Мичиганских убийств, утверждает перед судом, что тела других девушек находили прямо на обочине или в канаве, как мусор. Кто бы ни убил этих девушек (предположительно Коллинз), он возвращался к телам, чтобы сделать с ними еще что-нибудь: например, кисти рук и стопы первой жертвы, девятнадцатилетней Мэри Флешар, по-видимому, были отрезаны несколько дней спустя после ее смерти.

Вновь появляется тот коп, который первым прибыл на место убийства Джейн. Ее чемодан и экземпляр «Уловки-22», рассказывает он, лежали сбоку от нее; ее обувь, сумочка и белое в желтую полоску полотенце — между ног, а тело было основательно укрыто — сперва вещами на плечиках, затем шерстяным пальто, а сверху расстилался плащ, словно для защиты всей этой кучи от непогоды. Когда его просят сравнить случаи Джейн и Мэри Флешар на предмет обращения с телом, этот же коп — уже пожилой мужчина — качает головой. Та первая девочка, она была в таком виде… Хиллеру приходится подтолкнуть его, чтобы тот продолжил. На ней живого места не было. Вся исполосована ремнем. Ее кожа, — говорит он, осекаясь и снова качая головой, — была как выделанная шкура.

Эрл Джеймс подытоживает всё это следующим образом: Выглядело почти так, как будто преступник проявил сострадание к жертве.

Прессе нравится эта формулировка, и наутро заголовок УБИЙЦА ПРОЯВИЛ СОСТРАДАНИЕ венчает статьи о деле Джейн в местных и в федеральных газетах. Court TV развивает тему и сообщает, что «в этой тщательной композиции вокруг ее тела было что-то нежное».

Когда Шрёдер впервые допрашивал Лейтермана в ноябре, он тоже обратил внимание на эти жесты заботы. Он сказал Лейтерману: Я давно работаю в отделе убийств, и я видел, что творят настоящие монстры. Тот, кто сделал это, не монстр. Он говорит, что после этой фразы Лейтерман чуть не раскололся.

Я готова отдать должное такому подходу как стратегии допроса. Но пробежав глазами по заголовкам УБИЙЦА ПРОЯВИЛ СОСТРАДАНИЕ в «Старбаксе» следующим утром, мы с матерью брезгливо отбрасываем газеты в сторону. Укутать женское тело, будто бы для защиты от холода, после того, как застрелил ее, удушил ее и наконец стянул с нее белье в финальном акте унижения; сложить аккуратную композицию из рук, ног и вещей человека, который не сможет воспользоваться ничем из перечисленного, — тут мы обе согласны: такие действия нельзя квалифицировать как «нежные».

Шрёдер и я поднимали эту тему в телефонном разговоре за несколько месяцев до того. Я сказала ему, что, несмотря на эти жесты «заботы», зверское посмертное (или почти посмертное) удушение Джейн едва ли указывает на угрызения совести или бережное отношение к ее телу.

Ну, всё не так просто, — сказал он.

Он рассказал мне, что они повторно исследовали расположение чулка на шее Джейн, каким узлом он был завязан, и т. д., и теперь имеют основания подозревать, что он, возможно, служил чем-то вроде жгута — такой вот извращенный способ остановить кровотечение после огнестрельного ранения в голову. Я не поняла, имел ли он в виду, что убийца наложил жгут в порыве вины или сожаления, или что убийца пытался остановить кровь по другим причинам — например, чтобы не испортить обивку кресел в машине. Но спрашивать я не стала.

Ибо Шрёдер перешел к изложению еще одной неприятной гипотезы. До работы в полиции Шрёдер был морпехом. Однажды в самом начале расследования по делу Джейн он обсуждал результаты осмотра места преступления и трупа с другим бывшим морским пехотинцем — в частности, то, как была навалена одежда Джейн и где были разложены другие ее вещи. Его приятель повернулся к нему и сказал: Шрёдер, ты самый тупой морпех из всех, кого я встречал. Ты что, не видишь, что он устроил ей боевые похороны?

Когда солдат умирает в бою и его товарищи не могут вынести его тело с поля битвы, они должны сложить его вещи у него между ног, чтобы потом труп вместе со всеми пожитками можно было забрать максимально быстро и эффективно. Шрёдер был убежден, что искать нужно кого-то, кто служил. Коллинз не служил. В отличие от Лейтермана.

А после службы (которая проходила в Южной Америке и Мексике, а вовсе не во Вьетнаме) Лейтерман более двадцати лет проработал медбратом в медицинском центре Борджес.

Более чем вероятно, что за это время Лейтерман обеспечил множеству пациентов жизненно необходимую заботу, возможно, даже жизненно необходимое утешение и бог знает что еще. Если он убил Джейн, что станет с этой заботой и утешением? Обнулятся ли они задним числом?

На июльском заседании суда Лейтерман уже не будет похож на сконфуженного, всклокоченного старика в зеленой тюремной робе, каким мы видели его в январе. Он пострижется, наденет костюм и галстук и будет выглядеть гораздо более сосредоточенным. Кандалы на его лодыжках будут заметны только в начале и в конце заседания, когда он, входя в зал или покидая зал под конвоем, помашет семье и изобразит подобие улыбки.

Однако больше этого нового Лейтермана мы с матерью не видим. Чтобы видеть и большой экран, и вещественные доказательства, которые демонстрируются присяжным, и человека, дающего показания, нам приходится подвинуться так, что Лейтерман перестает попадать в наше поле зрения. Сам он так и не получит слова, что, по словам Хиллера, не редкость в делах об особо тяжких преступлениях, где ставки столь высоки. Мы так и не услышим его голоса. Все свидетели будут говорить о том, что «было сделано» с телом Джейн, а не о том, что он сделал или вероятно сделал, и даже не о том, что «сделал убийца». Он выпадет из вида, из памяти, из языка. Даже сейчас мне требуется совершить усилие, чтобы вспомнить его.

Я пыталась узнать больше о Лейтермане до суда, в основном с помощью главного инструмента познания ленивого отчужденного субъекта в XXI веке — Гугла. Вот что я нашла:

ИЗ РУБРИКИ «ЭКОНОМИКА И БИЗНЕС» ГАЗЕТЫ «ДЕТРОЙТ НЬЮС» ОТ 23 МАРТА 2001 ГОДА:

«Я СМОТРЮ НОВОСТИ КАЖДЫЙ ВЕЧЕР, И ДЕНЬ ЗА ДНЕМ ВОТ УЖЕ ЦЕЛЫЙ ГОД ВСЕ ДО ЕДИНОГО ФИНАНСОВЫЕ КОНСУЛЬТАНТЫ УТВЕРЖДАЮТ С ЭКРАНА, ЧТО ВСЁ В ПОРЯДКЕ, ЧТО ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ НЕЗНАЧИТЕЛЬНАЯ ЯМКА», — ГОВОРИТ ГЭРИ ЛЕЙТЕРМАН, МЕДБРАТ ИЗ ГОБЛСА, ШТАТ МИЧИГАН. В ПРЕДДВЕРИИ СВОЕГО ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЯ ОН НАДЕЯЛСЯ ВСКОРЕ ПЕРЕЙТИ НА ЧАСТИЧНУЮ ЗАНЯТОСТЬ. НО В ПРОШЛОМ ГОДУ, ЗА НЕДЕЛЮ ДО НАЧАЛА СПАДА НА РЫНКЕ, ЕГО ФИНАНСОВЫЙ СОВЕТНИК ПОРЕКОМЕНДОВАЛ ЕМУ ПЕРЕВЕСТИ 25 % АКТИВОВ В ФОНДЫ АГРЕССИВНОГО РОСТА. БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ ЭТИХ ДЕНЕГ С ТЕХ ПОР ИСПАРИЛАСЬ, А ВМЕСТЕ С НЕЙ И ПРИБЫЛИ НА БИРЖЕ ВЫСОКОТЕХНОЛОГИЧНЫХ КОМПАНИЙ NASDAQ «КОГДА Я СНОВА ПРИШЕЛ К НЕМУ ПАРУ НЕДЕЛЬ НАЗАД, ОН МЕНЯ ОТБРИЛ, — ГОВОРИТ ЛЕЙТЕРМАН. — ВЫЙТИ НА ПЕНСИЮ В ШЕСТЬДЕСЯТ Я НЕ СМОГУ, ЭТО УЖ ТОЧНО».

ДАЛЕЕ, ИЗ РУБРИКИ «ДЕЛА РЕДАКЦИИ» ГАЗЕТЫ «ДЕТРОЙТ НЬЮС» ОТ 13 ФЕВРАЛЯ 2002 ГОДА:

В ОТВЕТ НА КОЛОНКУ «ДЕЛА РЕДАКЦИИ» ОТ 30 ЯНВАРЯ О ТОМ, КАК НАША ГАЗЕТА ОСВЕЩАЕТ ЖЕНСКИЙ СПОРТ, ЧИТАТЕЛЬ ГЭРИ ЛЕЙТЕРМАН ИЗ ГОБЛСА, ШТАТ МИЧИГАН, ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО НАМ ЕСТЬ НАД ЧЕМ РАБОТАТЬ. «ДЕТРОЙТСКИЕ ГАЗЕТЫ, К СОЖАЛЕНИЮ, НЕДОСТАТОЧНО ПИШУТ О ЖЕНСКОМ СПОРТЕ. ЯРКИЙ ПРИМЕР — ТО, КАК ОБДЕЛИЛИ ВНИМАНИЕМ РАЙОННЫЕ, РЕГИОНАЛЬНЫЕ И НАЦИОНАЛЬНЫЕ ТУРНИРЫ МАЛОЙ ЛИГИ БЕЙСБОЛА. ТАКЖЕ БЕЗ ДОЛЖНОГО ВНИМАНИЯ ОСТАЛСЯ ЧЕМПИОНАТ МИРА МАЛОЙ ЛИГИ СОФТБОЛА СРЕДИ ДЕВОЧЕК, КОТОРЫЙ ПРОХОДИЛ ВСЕГО В ДВУХ ЧАСАХ ЕЗДЫ, В КАЛАМАЗУ. ВАМ СТОИЛО БЫ ЗНАТЬ, ЧТО В ШТАТЕ БОЛЕЕ 50 000 ЖЕНЩИН В ВОЗРАСТЕ ОТ 8 ДО 58 ЛЕТ ИГРАЮТ В СОФТБОЛ. ДАЖЕ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ БИЗНЕСА, ЕСЛИ БЫ ВЫ ХОТЕЛИ РАСШИРИТЬ СВОЮ ЧИТАТЕЛЬСКУЮ АУДИТОРИЮ, ВЫ МОГЛИ БЫ НАЧАТЬ С НИХ».

Ни медбрат, оплакивающий свои испарившиеся инвестиции и лелеющий надежду пораньше выйти на пенсию, ни болельщик за женский спорт, чувствующий себя достаточно в своей тарелке, чтобы писать «письма в редакцию», не отвечали смутному, ускользающему образу мучителя, с которым моя мать, сестра и я годами боролись в моих снах.

Репутация Лейтермана как образцового гражданина оказалась, однако, подмочена заголовком, появившимся в прессе через пару недель после его ареста по делу Джейн: ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ В УБИЙСТВЕ ОБВИНЯЕТСЯ В ХРАНЕНИИ ПОРНО.

Эта новость меня не столько потрясла, сколько насторожила или разочаровала. Всё было слишком предсказуемо — очередная глава в классической американской истории, в которой «обычный парень» или «добрый сосед» вдруг убивает кого-то топором и/или снимает детское порно у себя в подвале. Я сильно сомневаюсь, что в стране, где порноиндустрия приносит больше денег, чем весь профессиональный спорт, в любом американском доме не обнаружился бы при обыске загашник с какой-нибудь порнографией, значительная часть которой, несомненно, была бы на грани законности. Плюс, мне нравится порно, и единственная настоящая паника, которую вызывают у меня слова «обвиняется в хранении порно», связана с тем, как бы однажды мои собственные привычки не сделали меня мишенью поборников семейных ценностей, когда они соберутся в свой вооруженный крестовый поход против соотечественников. Я тут же позвонила Шрёдеру, чтобы узнать подробности.

Шрёдер сказал мне, что в ходе обыска у Лейтермана дома после его ареста полиция изъяла найденный в прикроватной тумбочке конверт с двумя полароидными снимками, сделанными на камеру Лейтермана. На снимках — девочка-подросток, по-видимому, без сознания, раздетая ниже пояса и уложенная на лейтерманову кровать.

Когда полицейские впервые увидели фотографии, они забеспокоились, что имеют дело с еще одним убийством. Но Шрёдер узнал на них живую и здравствующую шестнадцатилетнюю школьницу из Южной Кореи, которая приехала по обмену и которую Шрёдер встретил в доме Лейтермана в день ареста.

8 декабря 2004 года эту школьницу, которая едва говорила по-английски, заставили дать показания на слушаниях, где Лейтерману предъявили обвинение в создании непристойных материалов с участием ребенка. Когда ей показали снимки, она расплакалась и сказала, что не помнит, как они были сделаны. Полиция была уверена, что ее чем-то накачали. В косметичке с бритвенными принадлежностями, также изъятой у Лейтермана при обыске, позже обнаружили пузырек без этикетки, в котором находилась смесь порошков дифенгидрамина (действующее вещество «Бенадрила») и диазепама (действующее вещество «Валиума»). Токсиколог полиции штата установил, что именно она использовалась для приготовления психоактивного зелья.

Лейтерман утверждал, что корейская ученица была «та еще оторва» и что фотографии делал не он, а он лишь случайно на них наткнулся. Заподозрив, что они были сняты очередным ее бойфрендом, он, по его словам, убрал их в тумбочку, чтобы по возвращении Солли из командировки обсудить, что делать дальше.

В конечном счете Лейтерман признал вину в хранении детской порнографии (преступление меньшей тяжести), а девочку отправили обратно в Южную Корею.

Когда я слышу рассказ о том, как девочка-подросток плачет за свидетельской кафедрой, я в первый и, честно говоря, единственный раз по-настоящему радуюсь, что Лейтермана взяли под стражу и не собираются отпускать.

По сути своей, область эротики есть область ярости, насильственных нарушений[28], — писал великий французский писатель-порнограф Жорж Батай. Батая завораживали образы ацтеков, вырывающих сердца друг у друга из груди, образ святой Терезы в судорогах дикого экстаза. Сомневаюсь, что он думал о потном белом старике из мичиганского пригорода, который размешивает в стакане порошок, чтобы вырубить и растлить ученицу по обмену.

* * *

Позже я узнаю, что одна из коллег Лейтермана когда-то заявляла, что он приставал к ней, спящей в автобусе во время корпоративной поездки. После ареста сосед Лейтермана, который жил с ним в конце 60-х, сообщит полиции, что Лейтерман когда-то показывал ему пузырек с жидкостью и хвастался, что эта штука лишит сознания любую женщину, а если переборщить, то и убьет. Обвинение также отыскало где-то женщину, с которой Лейтерман встречался в конце 60-х; она говорит, что готова дать показания о его «сексуальной дисфункции».

Судья не позволяет приобщить никакие из этих сведений. Поскольку Джейн не была накачана веществами, он считает обвинение в создании и хранении детской порнографии не относящимся к делу. Защита согласна, но это также означает, что она не может призывать свидетелей для дачи показаний о личности обвиняемого, так что никто не может говорить от лица Лейтермана, включая и его самого. Всё решит наука.

В начале суда я выделяю страницу в своем желтом блокноте, чтобы записывать туда всё, что я узнаю о Лейтермане за эти несколько недель. В конце эта страница выглядит так:

ГЭРИ

НЕКОТОРЫЕ ИЗ ЕГО ПРОЗВИЩ: ГАС, РОХЛЯ;

ИЗВЕСТЕН ЗДОРОВЫМ АППЕТИТОМ;

ЯРЫЙ ОХОТНИК НА ФАЗАНА, БЕЛКУ, ОЛЕНЯ, КРОЛИКА И Т. Д.;

КОГДА-ТО ДЕРЖАЛ ДОМА ЛИСУ.

Единственная возможность узнать что-то еще о личности Гэри представилась в форме грязной визуальной уловки, к которой прибегло обвинение. Материал для презентации, в которой эксперт-почерковед сравнивал почерк Лейтермана с начертанием слов «Маскигон» и «Миксер» на обложке телефонного справочника, найденного возле таксофона на кампусе Джейн на следующий день после ее убийства, по большей части был взят из писем Гэри к родным из тюрьмы и из «дневника эмоций», который он был обязан вести в реабилитационном центре для наркозависимых в 2002 году.

Первый образец возник на экране:

МЫ НАЧАЛИ ПЛАНИРОВАТЬ В ЯНВАРЕ, КОГДА

ДОРОГОЙ ФРИЦЦИ

Следующий был более лирический, хотя и отрывочный:

ДЛЯ МЕНЯ ОНА

Я ЯСНО ПОМНЮ САЛИН С ПЕРВОГО

ОБРУШИТСЯ БУРЯ

ПРОВАЛ ВО ВРЕМЕНИ

ОН БЫЛ ЕДИНСТВЕННЫМ

ОЧЕНЬ ОДИНОКО

Следующий образец отклонялся от минималистичного формата и представлял собой хаотичный коллаж, в котором слово «злиться» встречалось раз пятьдесят и зачастую было яростно подчеркнуто. Во многих предложениях объектом неприязни была женщина, например, Я так ЗЛИЛСЯ на нее. Другие примечательные фрагменты:

ЕСЛИ МЕНЯ ДОВЕСТИ…

ВНУТРИ КИПИТ ЗЛОСТЬ

Адвокат Лейтермана незамедлительно возразил, что содержание приведенных материалов создаст у коллегии присяжных предвзятое отношение. Судья принял возражение во внимание, но позволил продолжить презентацию, дав присяжным невыполнимый наказ игнорировать значение слов на экране и сосредоточиться сугубо на точках над i, базовой линии, нажиме и начальных штрихах. Но мне показалось, что внимание присяжных было всецело приковано к тому, как на их глазах проявлялась — или конструировалась — личность. И мое внимание тоже. «Гэри», возникавший перед нами, был задумчивым и вспыльчивым.

Чуть позже, в ожидании пока нам подогреют сэндвичи с сыром и яйцом в буфете на первом этаже, я разговорилась с детективом мичиганской полиции об изобличительном подтексте почерковедческой экспертизы. Он хитро улыбнулся. Ага, это было подленько с нашей стороны. Но учитывая, как мало сведений о Гэри нам позволено ввести в оборот, я всё же рад, что мы нашли способ сообщить что-то о его личности.

Я тоже была рада. Но что именно у них получилось сообщить, я сказать не могу. Что Гэри копит в себе много злости? Делает ли это его с большей вероятностью убийцей Джейн? А полароиды с корейской школьницей? А его так называемая сексуальная дисфункция? Или то, что он, возможно, облапал коллегу-медсестру в автобусе на полном ходу? Его зависимость от обезболивающих? Его лиса?

Поэтическая вольность

Поэтессе во мне, может, и понравились эти маленькие рукописные коллажи, но мемуаристка во мне была в ужасе. Представить, что твои интимные размышления попадают в руки полиции, нарезаются на инкриминирующие кусочки, проецируются на экран для всеобщего обозрения, а потом еще и становятся документом публичного характера — это самый настоящий кафкианский кошмар.

Но ведь можно сказать, что и я проделала то же самое с дневниками Джейн. Я сказала продюсеру канала CBS за ужином, что использовала в книге ее записи, чтобы дать ей говорить самой за себя. Это правда. Но я также выбирала фразы, какие хотела, нарезала их и переставляла так, как мне было нужно. Поэтическая, как говорится, вольность.

Много лет назад, когда мне было около четырнадцати и я была дома одна, я нашла в спальне матери мягкий поношенный кожаный портфель. Он лежал в прикроватной тумбочке, на расстоянии вытянутой руки от мачете моего отчима. Портфель я сразу узнала — он принадлежал отцу. Он был набит желтыми блокнотами на кольцах. Я вытащила их и принялась читать, и мне быстро стало понятно, что в этих блокнотах он вел дневники в последний год своей жизни или около того.

Дневники умерших не кажутся мне неприкосновенными, в отличие от дневников живых. Возможно, зря — я не знаю. Я знаю только, что, читая эти страницы, не ощущала ни опаски, ни своей неправоты. Только любопытство — и грусть.

Из них я выяснила, что мой отец узнал об интрижке матери с маляром, прочитав ее дневник. Он прочел, что они впервые занялись любовью после полета на параплане, полета, который еще тогда показался ему подозрительным.

Когда я это прочла, тот день вдруг ясно встал у меня перед глазами. Мне было семь или, может быть, восемь. Мы всей семьей пошли ужинать в «Пеппермилл», один из наших с Эмили любимых ресторанов. Нам с Эмили нравился «Пеппермилл», потому что возле барной стойки в нем был прудик, посреди которого чудесным образом горел огонь, а официантки, разносившие коктейли, были похожи на Ангелов Чарли в длинных коралловых вечерних платьях. Бургеры подавались с розовыми пластиковыми шпажками, миниатюрные коровки на концах которых сообщали о степени прожарки маленькими красными буквами.

Наши родители редко ссорились; я вообще редко видела их вместе. Но в тот вечер ссора была, и она была как-то связана с парапланом.

Я пролистала его дневники единожды и больше никогда их не видела. Я призналась, что нашла их, на сессии семейной терапии — это была одна из немногих попыток матери удержать нашу новую «семейную ячейку» в пределах контроля, — и хотя в кабинете психотерапевта она и ее муж вели себя понимающе, по возвращении домой меня посадили под домашний арест за то, что я сунула нос куда не следует. На той же сессии Эмили опрокинула торшер и бросилась вон из кабинета; она спряталась между двух машин на подземной парковке, и нам пришлось искать ее и вытаскивать из убежища, прежде чем мы смогли поехать домой. Когда я в следующий раз пошла проверить, на месте ли портфель и блокноты, их нигде не было.

Я помню только несколько фрагментов из них.

Он называл меня «бесенком» и отмечал мою веселость.

Об Эмили он писал, что она тихая и чувствительная и что он за нее переживает.

Он скучал по груди моей матери.

Недавно во время командировки в Японию он воспользовался услугами проститутки, и ему особенно понравилось то, что после каждой практики она запечатлевала поцелуй на его пенисе — нежно и ненавязчиво.

Редко когда мужчина может позволить себе потворствовать своим желаниям или быть сексуально пассивным, тем, кого ласкает женщина, — писал мой отец в эссе под названием «Думаешь, ты хочешь быть мужчиной?» из маленького сборника, который друзья отца составили из трех его сочинений и издали посмертно.

«Думаешь, ты хочешь быть мужчиной?» начинается так:

ПЕРВЫЕ 37 ЛЕТ ЖИЗНИ Я СЧИТАЛ, ЧТО МНЕ ПОВЕЗЛО БЫТЬ МУЖЧИНОЙ. ВЕДЬ У МУЖЧИН ЛУЧШЕ РАБОТА, БОЛЬШЕ ЗАРПЛАТА, БОЛЬШЕ СВОБОДЫ ВЫБИРАТЬ РОД ЗАНЯТИЙ, А ДОМА ИХ ЖДУТ ЧУДЕСНЫЕ СПУТНИЦЫ И ЛЮБОВНИЦЫ, ТАК ЧТО НЕУДИВИТЕЛЬНО, ЧТО ОНИ ЧУВСТВУЮТ СВОЕ ПРЕВОСХОДСТВО НАД ЖЕНЩИНАМИ. <…> МОЯ ЖЕНА ГОВОРИЛА КОГДА-ТО: «БРЮС, ПОЧЕМУ ТЫ ВЕЧНО ТАКОЙ ДОВОЛЬНЫЙ? ТЫ ЧТО, НИКОГДА НЕ УНЫВАЕШЬ И НЕ ЗЛИШЬСЯ? ВООБЩЕ-ТО ТЫ УПУСКАЕШЬ ВАЖНЫЕ ЧУВСТВА; ТЫ УПУСКАЕШЬ ЧАСТЬ ЖИВОГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОПЫТА!» «НО, БАРБ, — ОТВЕЧАЛ Я, — Я И ПРАВДА СЧАСТЛИВ. ЗАЧЕМ МНЕ ПРИТВОРЯТЬСЯ, БУДТО У МЕНЯ ЕСТЬ ЧУВСТВА, КОТОРЫХ У МЕНЯ НЕТ? ЧТО ПЛОХОГО В ТОМ, ЧТОБЫ БЫТЬ ДОВОЛЬНЫМ 75 % ВРЕМЕНИ?»

ЧЕРЕЗ ГОД ЗЕМЛЯ УШЛА У МЕНЯ ИЗ-ПОД НОГ. МОЯ ЖЕНА ЗАХОТЕЛА РАЗВОД. ОНА БЫЛА ВЛЮБЛЕНА В ДРУГОГО. МЫ РАЗЪЕХАЛИСЬ ПО ЕЕ ТРЕБОВАНИЮ, И ОНА ПОДАЛА НА РАЗВОД. ЧТО МНЕ БЫЛО ДЕЛАТЬ? КУДА ИДТИ ЗА ПОМОЩЬЮ? НОВЫЕ ЧУВСТВА ОВЛАДЕЛИ МНОЙ: ПОТРЯСЕНИЕ, ГОРЕ И УТРАТА ЗАНЯЛИ МОИ ДНИ И НОЧИ. Я БЫЛ БЕСПОМОЩЕН. <…> ПОЧЕМУ Я ПЛАКАЛ?

Затем он на нескольких страницах пересказывает статистику о различных «рисках быть мужчиной». Мужчины на 143 % чаще становятся жертвами физического насилия при отягчающих обстоятельствах, на 400 % чаще — жертвами убийства. Женщины в четыре раза чаще предпринимают попытку суицида, но мужчины погибают от суицида в три раза чаще и так далее. Но, вечный оптимист, он заключает:

Я НИКОГДА НЕ БЫЛ ТЕМ, КТО С УДОВОЛЬСТВИЕМ ПИШЕТ И ЧИТАЕТ БЛАГОДАРНОСТИ, ТАК ЧТО ИЗБАВЛЮ ВАС ОТ ПОДРОБНОСТЕЙ. ВСПОМНИТЕ, ЧТО ВО ВСТУПЛЕНИИ К ЭТОМУ ЭССЕ БРЮС НЕЛЬСОН БЫЛ ПОРАЖЕН ГОРЕМ, ОДИНОК И НУЖДАЛСЯ В ПОМОЩИ, КОТОРУЮ НЕОТКУДА БЫЛО ВЗЯТЬ. ЭТО БЫЛО ГОД НАЗАД. НО Я ОБРАТИЛСЯ К СВОИМ ДРУЗЬЯМ-МУЖЧИНАМ, И ОНИ ПРЕВЗОШЛИ ВСЕ МОИ ОЖИДАНИЯ. <…> Я ПОНЯЛ, ЧТО В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ БЫЛ ЖИВ ЛИШЬ НАПОЛОВИНУ. ЭНЕРГИЯ, КОТОРАЯ ВЫСВОБОДИЛАСЬ, КОГДА Я ИСПЫТАЛ ВЕСЬ ДИАПАЗОН ЧУВСТВ, С ТЕХ ПОР ПРОСТО БЬЕТ КЛЮЧОМ.

Однажды вечером после того, как он сводил нас с Эмили на балет «Щелкунчик», он размотал два рулона туалетной бумаги, ухватился за концы и принялся безудержно скакать по гостиной, изображая «Танец с лентами» [29].

Ему нравилось без предупреждения натягивать на себя резиновую маску Никсона и гоняться за Эмили и мной по всему дому с криком «Я не жулик, я не жулик».

Он пел дурным фальцетом Duke of Earl[30] и часто выкрикивал во всё горло свою личную мантру: «Я бессмертен, пока не доказано обратное!».

В последний год своей жизни он научился плакать. Он был молодцом.

Конец истории

На суде я узнаю, что детективы обычно начинают осматривать место убийства на большом расстоянии от тела и постепенно подбираются ближе со своими фотоаппаратами и пакетами для улик, чтобы ничего не пропустить и не нарушить, прочесывая территорию концентрическими кругами.

Несколько лет назад, работая над «Джейн», я спросила у матери, горевала ли я, на ее взгляд, по отцу. Не знаю, почему я подумала, что она может знать. Но когда я оглядываюсь на годы после его смерти и пытаюсь отыскать себя в них, я чувствую, будто рассматриваю фотографию, на которой я должна бы быть, но где меня почему-то нет. Мне приходит в голову, что, наблюдая за моим взрослением, она могла заметить что-то, чего не видела я сама.

Вскоре после 11 сентября несколько игроков «Янкис» пришли к пожарной части рядом с баром в центре Манхэттена, где я тогда работала. Они пришли, чтобы подписать бейсбольные мячи для всех детишек, чьи отцы-пожарные погибли при тушении огня в башнях Всемирного торгового центра. Наша часть, как мы ее называли, недосчиталась одиннадцати человек, многие из которых регулярно выпивали в баре. Я бросила дела и вышла на улицу посмотреть, как «Янкис» играют в мяч с мальчишками; в воздухе всё еще стоял запах трупов и раскаленной стали.

Мальчишки были в восторге. Никто из них не был старше десяти или одиннадцати. Они визжали, давали пять, бежали за мячом, улетевшим в сточную канаву, нахлобучивали на головы кепки с автографами «Янкис», которые принесла для них команда. Было невозможно забыть, что каждый из них потерял отца. Утрате было всего несколько недель, и они не могли предсказать, как она повлияет на их будущую жизнь. Глядя на их маленькие тела, я гадала, где помещается скорбь в таких небольших сосудах. Если бы я смотрела достаточно долго, может, мне бы удалось разглядеть.

Сцена была трогательной и горькой и в конечном счете невыносимой. Я вернулась к работе.

Ну конечно, ты горевала, — ответила моя мать.

Много лет я испытывала тайную ярость к нашей матери за то, что она не пустила нас с Эмили в спальню отца в тот вечер, когда нашла его тело. Все всегда говорили, что он умер во сне. Но моя мать рассказывала нам, что всё выглядело так, будто он завалился назад из положения сидя; должно быть, он бодрствовал достаточно времени, чтобы понять, что происходит что-то ужасное, что что-то ужасное случилось прямо сейчас, внутри его тела. Внутри его сердца. Может быть, он проснулся рывком, сел и подумал: О боже, что это со мной? Может быть, он попытался нащупать на ночном столике телефон, подумав: Мне нужна помощь. А может быть, он попытался нащупать очки, думая, в последний раз: Что это со мной? Если бы я увидела следы этого нащупывания, я бы узнала, как долго он мучился. Было ли ему больно. Какой звук он издал перед смертью. О чем подумал. У подножия лестницы, за закрытой дверью его спальни таился секрет, который мне несправедливо запретили знать. Если бы меня допустили к нему, мои дневники снов на протяжении следующих двадцати лет не полнились бы несовершенными воскрешениями.

ПАПА ОЖИВАЕТ И ГОВОРИТ, ЧТО ВСЕ ЭТИ ГОДЫ ОН ПРОСТО БЫЛ В КОМЕ. ОН ОБЪЯСНЯЕТ, ЧТО ПОСЛЕ РАЗВОДА НАПИЛСЯ И ПРИНЯЛ ЦЕЛУЮ КУЧУ АНТИДЕПРЕССАНТОВ И КАКИХ-ТО МИСТИЧЕСКИХ МЕКСИКАНСКИХ СНАДОБИЙ И ПОЭТОМУ ВПАЛ В КОМУ. ОН ГОВОРИТ, ЧТО КАКИЕ-ТО РЕБЯТА ПРИНЯЛИ ЕГО В РЕАБИЛИТАЦИОННУЮ КЛИНИКУ, ВЕРИЛИ В НЕГО И НАБЛЮДАЛИ ЗА ЕГО ТЕЛОМ МНОГО ЛЕТ В ОЖИДАНИИ, ЧТО ОН ШЕВЕЛЬНЕТСЯ. Я ЧУВСТВУЮ ОГРОМНОЕ ОБЛЕГЧЕНИЕ, ХОТЯ И ОТЧАСТИ ВИНУ ЗА ТО, ЧТО ПЕРЕСТАЛА В НЕГО ВЕРИТЬ, И ОТЧАСТИ ЗЛОСТЬ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ОН ТАК ДОЛГО НЕ МОГ НАС НАЙТИ. ЗАТЕМ ПОЯВЛЯЕТСЯ МОЯ МАТЬ И ГОВОРИТ ШЕПОТОМ: НЕ ВЕРЬ ЕМУ, ЭТО ВСЁ НЕПРАВДА, ТВОЙ НАСТОЯЩИЙ ОТЕЦ УМЕР.

ПАПА, СНОВА ВОССТАВШИЙ ИЗ МЕРТВЫХ. ОН БЕЗБОРОД И МЯГОК, И В НАШИХ ОТНОШЕНИЯХ ЕСТЬ ЧТО-ТО СЕКСУАЛЬНОЕ. Я ШЕПЧУ ЕМУ, ПРИБЛИЗИВШИСЬ К ЕГО ЛИЦУ: Я УЖЕ В АСПИРАНТУРЕ. ОН ГОВОРИТ: ТЫ БУДЕШЬ ДОКТОРОМ ИЛИ ЮРИСТОМ? Я ГОВОРЮ: НЕТ, ПАП, Я БУДУ ПРОФЕССОРОМ. ОН УЛЫБАЕТСЯ И КИВАЕТ. МЫ ГОВОРИМ ОБО ВСЕМ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В ЕГО ОТСУТСТВИЕ. Я РАССКАЗЫВАЮ ЕМУ О ЗЕМЛЕТРЯСЕНИИ 1989 ГОДА; ОН ДЕЛИТСЯ ВОСПОМИНАНИЕМ О ЗЕМЛЕТРЯСЕНИИ В МИЧИГАНЕ, КОТОРОЕ ПРОИЗОШЛО, КОГДА ОН ИГРАЛ В ТЕННИС. КОГДА ОН ГОВОРИТ, ЧТО ВЕСЬ ДВОР ЗАВАЛИЛО ОБЛОМКАМИ, Я ПОДОЗРЕВАЮ, ЧТО ОН ЛЖЕТ. В МИЧИГАНЕ НЕ БЫВАЕТ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЙ. МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО ПРИТВОРЩИК. МОЖЕТ БЫТЬ, МОЙ НАСТОЯЩИЙ ОТЕЦ ПО-НАСТОЯЩЕМУ МЕРТВ ИЛИ НАХОДИТСЯ ГДЕ-ТО ЕЩЕ. ПОТОМ ОН ГОВОРИТ, ЧТО ОН ПО-ПРЕЖНЕМУ БЕССМЕРТЕН, НО ЕМУ ПОРА. У НЕГО ДЕЛА. О ДА, ДЕЛА НЕБЕСНЫЕ. РАЙСКИЕ ДЕЛИШКИ.

Как ни крути, моя мать была проклята. Главным образом за то, что осталась в живых. Если бы тем вечером мы обнаружили ее труп, возможно, наши симпатии оказались бы на ее стороне.

Также, в отсутствие иного объяснения взявшемуся невесть откуда обширному инфаркту со смертельным исходом в возрасте сорока лет, между нами тихим ядом начала распространяться версия, что он умер буквально от разбитого сердца.

Однажды я подслушала, как Эмили сказала друзьям на школьной игровой площадке: Она его убила, — и пожала плечами.

Я тоже поверила в эту версию тогда. Но постепенно, с годами, я осознала ее ошибочность. Мало того, что она была сомнительной с медицинской точки зрения, она упускала из вида тот факт, что мой отец умер на пике счастья. В самом расцвете сил, как говорится. И после года или пары лет беспорядочных половых связей, принесших ему, как казалось, много радости, он наконец собирался снова жениться. На женщине по имени Джейн.

Я надеялась, что годы облегчили это бремя для моей матери, так же, как надеялась, что когда-нибудь перестану ставить себя во всё более и более дрянные ситуации, в которых я пытаюсь исправить что-то, что стоило бы оставить неправильным. Затем, приехав как-то в Калифорнию во время второго развода матери, я подслушала ее с моим будущим бывшим отчимом бурную ссору, в которой он попытался оправдать свои измены напоминанием о том, что они с моей матерью когда-то тоже были замешаны в адюльтере. Со своего наблюдательного поста в гостевой комнате я расслышала, как она процедила сквозь зубы: Ты отлично знаешь, что я заплатила за это кровью.

Я поняла, что она говорила о моем отце, двадцать лет спустя. А тогда я могла лишь представлять, как вырываюсь из дома, бегу в сторону шоссе, останавливаю первую попавшуюся машину и умоляю водителя увезти меня отсюда как можно дальше, прочь из этой истории.

Моя мать преподает художественную литературу. Она прочла все романы, какие только есть на свете. Она писала магистерскую диссертацию в Университете Сан-Франциско по «Миссис Дэллоуэй», пока была беременна Эмили. Чтобы поздравить меня с поэтической публикацией много лет назад, она прислала мне открытку с надписью: Мы рассказываем себе истории, чтобы жить. — Джоан Дидион. Я тогда жила в каморке на Сейнт-Маркс-Плейс и приколола открытку к осыпающейся стене в напоминание о ее поддержке и внимательности.

Но чем больше я смотрела на открытку, тем больше она меня расстраивала. Мои стихи не рассказывали истории. Я стала поэтом отчасти потому, что не хотела рассказывать историй. Насколько я могу судить, истории, может, и помогают нам жить, но также они ограничивают нас, приносят нам феноменальную боль. В попытке найти смысл в бессмысленных вещах они искажают, кодифицируют, обвиняют, возвеличивают, ограждают, пренебрегают, предают, мифологизируют и всё такое. Мне всегда это казалось поводом для сожаления, а не хвалы. Как только какой-нибудь писатель начинает говорить о «человеческой потребности в нарративе» или об «архаической силе повествования», я обычно ловлю себя на желании выйти вон из зала. Потому что иначе кровь приливает к лицу и начинает кипеть.

Я убежден, что история борьбы и надежды вашей семьи очень актуальна для нашей аудитории, — писал мне молодой продюсер с канала CBS. О какой истории он говорил?

Образцом семейной истории, основанной на ложных посылках, для меня всегда было угасание моего двоюродного деда Дона, который умер от рассеянного склероза много лет назад в Мичигане. В детстве я жутко боялась его навещать: помню, как он лежал без движения в постели после трахеотомии и приветствовал нас сиплой вибрацией, загадочным образом доносившейся, как из динамика, из темной дыры в его горле. Когда бы я ни спрашивала, что такого случилось с дедушкой Доном, что у него теперь дырка в горле и постельный режим, я всегда получала один ответ: Всё началось, когда дедушка Дон наступил на осколок стекла на пляже. С тех пор он уже никогда не был прежним. У меня ушли годы на то, чтобы понять, что, хотя в тот день на пляже в его состоянии произошла какая-то перемена, стекло или любой другой предмет, на который он наступил, не стало причиной его рассеянного склероза. Но связь между кусочком морского стекла и будущим нейромускулярным коллапсом моего двоюродного деда забетонирована в семейном фольклоре.

Той зимой в Мидлтауне, ознаменовавшейся заскоком на убийстве, я должна была читать в университете курс по «теории нарратива». Я отказалась от унаследованного плана курса и заставила всех читать Беккета и эссе о повреждениях мозга, а потом писать работы о стремительном распаде повествования в «Конце игры» [31]. Некоторые из студентов, кажется, не поняли, в чем суть — если в чем-то она и была, — и сдали работы с тезисами вроде: Если бы Хамм и Клов сумели рассказать связные, крепко сбитые истории, они, возможно, обрели бы вечное счастье. Я рвала и метала. Некоторые из студентов пожаловались, что я была на удивление враждебна к их идеям.

«Нет ничего смешнее несчастья»[32], — повторяю я в ответ, ощущая клокотание смутного преподавательского садизма, явно избыточного в данной ситуации.

Я воплощаю его [потрясение], облекая его в слова, — писала Вирджиния Вулф. — Только облекая его в слова, я придаю ему целостность; эта целостность означает, что оно больше не может мне навредить; оно дарит мне — возможно, оттого, что таким образом я унимаю боль, — великий восторг от сложения вместе разъятых прежде частей. Возможно, это сильнейшее удовольствие из всех мне известных.

Как же вышло, что в итоге она оказалась на дне реки Уз?

Я знаю, что то, чего я хочу, невозможно. Если я смогу достаточно отточить, достаточно прояснить свой язык, если я смогу отмыть каждое предложение дочиста, как камень в речной воде, если я смогу найти подходящий наблюдательный пост или щель, откуда можно записывать всё, что видишь, если я смогу дать себе достаточно пустого пространства, может быть, тогда у меня получится. Получится рассказать эту историю и оставить ее навсегда. Тогда я — и она — просто исчезла бы.

Фото № 5:

Лицо Джейн в профиль, две дорожки темно-красной крови спускаются от пулевого отверстия в ее левом виске. Одна струйка крови течет по щеке отвесно вниз; другая, выходя из того же источника, течет по диагонали к уголку рта.

Две кирпично-красные дорожки крови, которая начала сворачиваться или уже свернулась, на белой щеке Джейн. Вот и вся фотография. Больше не на что смотреть.

Но, как отмечает судмедэксперт, эта фотография рассказывает историю. Как и любая другая. Она позволяет утверждать, что смерть застала Джейн сидящей прямо и что первый выстрел был в ее левый висок. По законам гравитации кровь от первого ранения потекла отвесно вниз по ее лицу. Затем, потеряв сознание, Джейн уронила голову на грудь, и направление струйки крови изменилось. Отсюда вторая дорожка, от виска ко рту.

Никто не знает, где Джейн умерла. Но эта фотография позволяет предположить, что она сидела на пассажирском сидении автомобиля рядом с праворуким убийцей, который выстрелил ей в левый висок, а затем еще раз — в левую нижнюю часть черепа. Видимо, чтобы убедиться, что она точно мертва. А потом задушил ее. Видимо, чтобы убедиться наверняка.

Повреждений, полученных в результате самообороны, не имеется. Никаких признаков сопротивления. Он — Гэри или кто бы то ни было — вероятно, приказал ей не двигаться. Она, вероятно, умерла сидя совершенно неподвижно, со стволом под 22-й калибр у левого виска, в невообразимом ужасе и с единственной простой мыслью: Пожалуйста, не убивай меня.

Вот одна из историй, которую рассказывает эта фотография.

20 апреля 1970 года поэт Пауль Целан вышел из своего дома в Париже, дошел до моста через реку Сену и прыгнул навстречу смерти. Он оставил на письменном столе раскрытую биографию Гёльдерлина, в которой были подчеркнуты следующие слова: Иногда его гений темнеет и утопает в горьких родниках его сердца. Предложение на этом не заканчивается. Целан решил не подчеркивать остальное: но обыкновенно его апокалиптическая звезда сверкает всем на диво.

Несколько лет спустя после того, как я получила ту открытку от матери, я села читать эссе Джоан Дидион «Белый альбом» 1968–1978 годов. Я знала, что оно начинается строкой: Мы рассказываем себе истории, чтобы жить. Я с удивлением обнаружила, что уже к концу первого абзаца эссе начинает юлить: По крайней мере, какое-то время. На следующих страницах разворачивается хроника крушения — самой Дидион и культуры в целом. Текст завершается словами: письмо пока не помогло мне понять, что оно значит.

Я уверена, моя мать знала, как заканчивается это эссе. Но она приняла решение подарить мне его начало.

В комнате для потерпевших

В 1983 году художники-перформансисты Линда Монтано и Техчинг Шей привязали себя друг к другу за пояс восьмифутовой веревкой и жили так, не касаясь друг друга, целый год.

Утром 22 июля 2005 года я думаю о Монтано и Шее, сидя со своей семьей в «Комнате для потерпевших», пока присяжные удалились на совещание. Защитница прав потерпевших по имени ЛиЭнн выдала нам пейджер, который должен замигать и завибрировать, как только вердикт будет вынесен. Когда он замигает и завибрирует, у нас будет около трех минут, чтобы вернуться в зал суда. Судья не станет нас дожидаться — из уважения к ответчику, как только присяжные принимают решение, оно должно быть оглашено в кратчайшие сроки.

Вот наш перформанс. Все члены семьи, кто сумел добраться в Энн-Арбор на оглашение вердикта: дед, мать, дядя с женой, новый бойфренд матери, Эмили и я — должны держаться вместе, скучившись вокруг пейджера и не разбредаясь на расстояние, которое нельзя было бы преодолеть за три минуты, в течение неопределенного времени (как говорит Хиллер, от сорока минут до недели).

За исключением нашей с матерью и Эмили троицы, мы не очень-то дружная семья. До этого дня никто, включая меня, не был знаком с новым бойфрендом моей матери. Но теперь мы должны перемещаться как единый организм, единое стадо, которое заваливается в буфет и заказывает восемь сэндвичей с индейкой, единое стадо, которое ест эти сэндвичи, скучившись вокруг стола в Комнате для потерпевших на последнем этаже здания суда, в окружении детских игрушек, карточных колод, кожаных диванов и прошлогодних выпусков «Нью-Йорк таймс».

Семье Лейтермана не предоставлено никакой «Комнаты для потерпевших». Нет у них и защитницы прав потерпевших по имени ЛиЭнн, и пейджера тоже нет. Им приходится ожидать вердикта за дверью зала суда, сидя на корточках в коридоре или подремывая на облезлом П-образном диване у торговых автоматов.

У меня появляется чувство, что этот перформанс будет суровым испытанием. Если он продлится неделю, это может быть невыносимо. Поначалу я пытаюсь поспать на диване в надежде, что сон скостит мне первые несколько часов. Когда мне это не удается, я предпринимаю безуспешную попытку разблокировать дверь аварийного выхода этажом ниже, которая выглядит так, как будто может вести на крышу, в надежде улучить момент и покурить на свежем воздухе. Моя мать, Эмили и дед кон за коном играют в джин[33]. Новый бойфренд матери отваживается отбиться от стада на десять минут, чтобы купить свежий номер «Нью-Йорк таймс» на улице, в летнем пекле. Мой дядя мирно спит на диване, положив пейджер себе на голый живот, чтобы проснуться, когда он завибрирует.

Время от времени в комнату заглядывает Шрёдер и команда детективов, представленных нам как Пи-Джей, Дениз, Бундшу и Кен Рошелл. Места на всех не хватает, так что им приходится громоздиться на крошечной детской мебели, нависая массивными телами над стульчиками и табуреточками из цветного пластика. Они рассказывают нам еще немного о расследовании, которое, к нашему неведению, продолжается даже во время суда. По-видимому, Руэлас многократно отправлял сообщения Пи-Джею и Бундшу из тюрьмы, в которых клялся, что обладает новой информацией. С тем же предложением Руэлас звонил и адвокату Лейтермана. Детективы называют Руэласа Сатаной и показывают пальцами дьявольские рожки, когда говорят о нем. У него чернющие глаза, никогда таких не видел, — говорит Пи-Джей, качая головой. Они говорят, что допрашивать его в суде было бы неэтично, потому что он патологический лжец. Они убеждены, что он ничего не знает и просто хочет выбраться на волю.

Время течет, час за часом. В начале пятого часа мой дед спрашивает бойфренда моей матери, чем тот зарабатывает на жизнь. Он отвечает: Представьте воображаемый объект — например, цилиндр, — а теперь попробуйте повращать его в пространстве. Этого объяснения оказывается недостаточно. Тогда он пытается зайти с другой стороны и показать нам карточный фокус. Он вытаскивает случайные карты из колоды, начиная новую стопку каждый раз, когда ему попадается большее число, чем на предыдущей карте. Он проделывает это несколько раз, а потом поясняет, что уравнение, которым задается последовательность стопок, также описывает, как быстро сгорит зажженная сигарета.

Ее новый бойфренд — математик-теоретик. Он не возится с числами — у него есть напарник, который делает это за него. Его работа — задавать правильные вопросы. Когда он говорит, у меня возникает чувство, что рядом с нами великий гений и, возможно, более сокровенные тайны вселенной, чем все нераскрытые убийства вместе взятые.

И чем то, что ты делаешь, полезно для мира? — бодро спрашивает жена моего дяди в несомненной надежде на то, что скорость сгорания сигареты может быть связана со скоростью метастазирования опухоли или таяния арктических льдов.

Ничем, — отвечает он с улыбкой и принимается тасовать колоду.

В тот же миг звонит мобильный Шрёдера, и мы слышим в трубке голос Дениз: Они закончили.

Пейджер так и не запищал.

Хуже, чем заскок на убийстве, по моим представлениям, только идти на свою казнь. Фильмы, которые содержат такие сцены, расстраивают меня больше, чем все прочие виды насилия в кино вместе взятые. После финальной сцены «Танцующей в темноте» Ларса фон Триера, где Бьорк поет и танцует по дороге на эшафот, я буквально не могла подняться со своего места в зале. Я думала, работникам кинотеатра придется меня выносить. Это связано с моим глубоко укорененным неприятием смертной казни, но не только с ним. Я просто не могу вынести мысль о том, чтобы идти навстречу своей смерти, зная, что можешь быть не готов. На ватных ногах, едва сдерживая позывы опорожниться.

Возможно, это еще один способ сказать, что удел человеческий для меня невыносим. Жить — всё равно что сесть в лодку, которая вот-вот выйдет в море и утонет[34], — говорят буддисты. Так и есть. Тибетские буддисты говорят о смерти как о моменте «мощной возможности», но такой, к которой нужно готовиться, чтобы знать, что с ней делать. Нужно готовиться, чтобы даже если тебе, скажем, внезапно выстрелят в голову в упор или даже если, скажем, твое сердце разорвется посреди ночи, ты был бы тотчас готов, готов пройти через бардо. Я знаю, что я не готова, и я ужасно боюсь, что не успею научиться. Как я научусь, если я даже не пытаюсь?

Конечно, худшее, что может случиться, согласно тибетцам, это то, что ты можешь вернуться в мир голодным призраком или адским существом и прокатиться еще кружок на колесе сансары. Порой это звучит не так уж плохо.

Пока мы мчались вниз по лестнице и по коридору в зал суда, ноги у меня стали ватными. Понятия не имею, почему. Моя жизнь не была на кону, равно как и жизнь Гэри, по крайней мере на самом техническом уровне. Милостью божьей, в Мичигане нет смертной казни. Никто из моей семьи не связывал свою будущую эмоциональную стабильность и благополучие с обвинительным приговором. Тридцать шесть лет — это долгий срок. И хотя в некоторых семьях время может подпитывать жажду «справедливости», о моей семье такого не скажешь. Никто из нас по сути не понимал экономику, в которой одной жизнью можно или должно «заплатить» за другую. За последние несколько месяцев я не раз слышала, как мой дед говорил, что лучше бы свободный Лейтерман посмотрел ему прямо в глаза и признал, что убил его дочь, чем он будет видеть, как Лейтерман гниет в тюрьме, отстаивая свою невиновность. Во время суда моя мать и я по очереди задавались вслух вопросом, не должен ли Лейтерман «заплатить» за убийство Джейн (если он его совершил) тем, что станет лучшим отцом, дедом, тренером женской команды по софтболу, медбратом, кем угодно — подразумевая, конечно, что он больше не представляет ни для кого опасности. Но Шрёдер, и Хиллер, и все остальные считают, что он совершенно точно опасен. Наверное, так считает и одна шестнадцатилетняя девочка где-то в Южной Корее.

Возможно, ноги у меня стали ватными из-за жены Лейтермана, Солли, или из-за их детей, его дочери, которая выглядела глубоко беременной. Или из-за Шрёдера, который поставил на это дело душу и сердце и теперь сует мне антистрессовый камешек в форме сердечка — погладить на удачу, — пока присяжные занимают свои места.

Тут пристав — прежде довольно веселый парень — вдруг становится пугающе серьезным. Он предупреждает нас, положив руку на кобуру, что, если он увидит хоть какую-нибудь эмоцию на наших лицах, пока зачитывается вердикт, он немедленно выставит нас из здания суда. Он говорит, что в делах об особо тяжких преступлениях решение дается коллегии присяжных чрезвычайно трудно, и горестные вопли, исходящие от любой из сторон, сделают их бремя только тяжелее.

Когда все расселись, встает старшина присяжных заседателей. Не мешкая, он говорит, что они пришли к решению. Он объявляет суду, что они признали подсудимого, Гэри Эрла Лейтермана, виновным в тяжком убийстве первой степени.

Председательствующий судья благодарит их, и они один за другим покидают зал. Совещание длилось четыре с половиной часа, включая перерыв на обед.

Как только за ними закрывается дверь, моя семья разражается бурей эмоций такой силы, какой я от них совсем не ожидала. Один взгляд на моего деда разбивает в пух и прах все мои представления о его психике. Это не лицо сухого, сдержанного старика. Это лицо отца, искаженное животными рыданиями. По очереди мы обнимаем его хрупкую девяностооднолетнюю фигуру, оседающую под этими волнами. Это волны не облегчения, а боли, застарелой боли. Он, наверное, и сам не знал, что хранил ее в себе. Затем я слышу, как впервые за двадцать лет, прошедшие после смерти моей бабушки, он произносит ее имя. Мэриан должна быть здесь, — рыдает он.

Я стараюсь не смотреть на семью Лейтермана. Я знаю, что они безутешны. «Справедливость», может, и свершилась, но сейчас зал суда — это просто комната, полная искалеченных людей, каждого и каждую из которых снедает собственная скорбь — и тяжелое облако скорбей повисает в воздухе.

На протяжении всего процесса мы с матерью ежедневно жаловались на засилье прессы в зале суда — на полное отсутствие приватности, когда с каждым напряженным, страшным или жестоким поворотом событий камеры обращались к нашей скамье, вынуждая нас держать лицо, как бы ни было больно. Но вернувшись к Джилл вечером после оглашения вердикта, мы собираемся у телевизора с необъяснимой разделенной жаждой увидеть себя со стороны в шестичасовых новостях. Мы набиваемся в гостиную и переключаем каналы почти целый час в ожидании сюжета. Но его нет. Вместо этого каналы освещают две местные новости: о трехлетнем мальчике, который каким-то образом сумел прокатиться на водных лыжах по озеру Мичиган, и об аресте сына Ареты Франклин, который пытался украсть велосипед в пригороде неподалеку.

На следующий вечер мой дед бронирует для всей семьи столик в загородном клубе Спринг-Лейк, где он играет в гольф, в нескольких часах езды на запад от Энн-Арбора, близ Маскигона, куда Джейн пыталась добраться в последнюю ночь своей жизни. Оказавшись на месте, мы рассаживаемся вокруг большого стола, накрытого белой скатертью, у панорамного окна, за которым перед надвигающейся грозой пустеет поле для гольфа. Мы все заказываем разные варианты блюд из камбалы, которую здесь готовят лучше всего. Настроение вечера трудно угадать — нужно ли поднять тост? Мы что-то отмечаем? Как можно отмечать то, что одному человеку отныне предстоит убогая жизнь в убогой тюремной системе? Посреди ужина я извиняюсь и делаю вид, что мне нужно в уборную, но вместо этого выскальзываю на улицу. Я бреду по направлению к полю для гольфа, которое наполняется низким гудением сирены, предупреждающей о молниях. Где сейчас Лейтерманы? Что они едят? Полотна дождя захлестывают зеленые холмы. Я борюсь с желанием лечь на траву, почувствовать, как она превращается в хлябь под моим лицом.

Несколько недель спустя в разговоре, который станет одним из наших последних, тот, кого я любила, сказал мне, что пока я была на суде, он ходил купаться в грозу, и в воде его охватило внезапное чувство, что, возможно, нам суждено быть пораженными молнией в один и тот же миг, и тогда весь мучительный кошмар, в котором мы оказались, испарится для нас обоих в одно мгновение. Пока он говорил, я прижимала трубку к уху, как если бы можно было впечатать его голос в свой мозг, как в глину. И я снова увидела бескрайнюю зеленую ширь и хлябь и услышала низкое гудение сирены.

На рассвете, наутро после ужина в загородном клубе я везу мать, ее нового бойфренда и Эмили в аэропорт в Детройте, откуда они собираются вместе лететь в Калифорнию. Я смотрю, как их фигуры и чемоданы исчезают в здании аэропорта, отрезанные одним движением автоматических дверей, выруливаю на дорогу, делаю петлю, которая выбрасывает меня обратно на шоссе, и мчу вперед какое-то время без единой мысли, пока не осознаю, что понятия не имею, где я и куда еду. Как мне попасть домой отсюда? На север, через Канаду? Или попытаться найти Огайо? Мидлтаун — это дом? У меня там одежда, посуда и книги, но в остальном мне всё равно, возвращаться или нет. Моя работа там закончилась, моя любовь там закончилась. Когда я думаю о восточном побережье, то вижу только зияющую темноту, как ночью в музее, расчерченную то тут, то там штрихами голубоватого света, следами слез и спермы, когда-то пролитых в разнообразных спальнях, гостиничных номерах, аллеях, лесах и машинах.

Я останавливаюсь на обочине шоссе и перерываю весь салон в поисках атласа автомобильных дорог — старый и рваный, он с тем же успехом мог быть на кириллице. Моя голова не на месте. Не поехать ли мне к Ниагарскому водопаду? Или в Монреаль? А как насчет Акрона — кажется, у отца был младший брат, который когда-то жил в Акроне? А где остальные братья и сестры моего отца, мои дяди и тети, которых мы с Эмили не видели и с которыми не говорили ни разу за двадцать лет после его похорон? Они вообще были на похоронах? А его родители? Я знаю, что матери не было — она умерла за год до моего отца, в шестьдесят лет. Но отец? Кажется, он умер год спустя, тоже молодым, но я не уверена. От чего они умерли? В моей памяти отец моего отца умер от горя, потеряв жену, а вслед за ней — любимого сына. Кажется, кто-то из моих двоюродных братьев облился бензином и поджег себя несколько лет спустя? Что с ним стало? Почему Джейн сама не могла доехать до дома? У нее что, не было своей машины? У женщин вообще были машины в 1969 году?

Я опускаю лоб на руль, ощущая, как кузов содрогается от рева, с которым проносятся мимо автомобили, а карта трясется у меня на коленях. Смертельная поездка. Рев. Путь к свету. Рев. И если я умру во сне. Рев. Дело стремится к успешному завершению. Рев. Я начинаю плакать. Мне некуда идти.

Прайм-тайм

Через несколько недель после окончания суда, снова на восточном побережье, я начинаю собирать вещи и грузить их в машину. Каждый день я приношу парочку новых вещей, запихиваю витамины в бардачок, сую бутылку виски к одеялам в корзину с крышкой, заталкиваю кастрюли и сковородки под сиденья, пока понемногу квартира не становится пустой, а машина — набитой под завязку.

Oh California, will you take me as I am, strung out on another man[35], — поет Джони Митчелл в песне, которую я пела сколько себя помню. Я начала петь эту песню еще до того, как узнала, что за пределами Калифорнии есть жизнь. И я пела ее пятнадцать лет каждый раз, когда шасси самолета из Нью-Йорка касалось калифорнийской земли. Как правило, я была одурманена другим мужчиной, но главным мужчиной моего сердца был Нью-Йорк — это он приводил меня в состояние то эйфории, то печали, и это от него мне никогда не хватало смелости уйти. По крайней мере, так я думала. И вот внезапно, как ни странно, я уезжаю. Переезжаю в Лос-Анджелес. Место не лучше и не хуже других. Я не планировала маршрут; мой план — просто направить машину на запад и сдаться на милость божию. Часть меня сомневается, что я вообще доеду, а части меня всё равно. California, I’m coming home[36].

Но перед выездом я соглашаюсь провести последний день в городе, чтобы дать еще одно интервью для передачи «48 часов».

Знойное марево, середина лета. Я встречаюсь со съемочной группой в пустом лофте в Сохо, восхитительно темном и прохладном благодаря черной жатой бумаге, которой затянуты его арочные окна. Я наслаждаюсь прохладным воздухом и бесплатным греческим салатом, которым меня угощают на обед, но само интервью оказывается непростым. Оно длится несколько часов, корреспондентка умна и задает гораздо более сложные вопросы, чем я ожидала.

В какой-то момент она спрашивает меня, задумывалась ли я, когда писала «Джейн», о том, почему вообще совершаются такие преступления, как Мичиганские убийства или убийство моей тети.

Она имеет в виду серийные убийства? Убийства с истязаниями? Случайные убийства? Изнасилования-и-убийства? Старые добрые, ничем не примечательные убийства женщин мужчинами?

Конечно, — говорю я, вспомнив ужасный учебник «Убийство на сексуальной почве: кататимические и компульсивные убийства», который всю зиму пролежал у меня на столе в Комнате Раздумий, как грязная бомба. — Но мне не кажется, что это правильный вопрос.

Она не отвечает, так что я добавляю: «Почему» — это довольно очевидно.

Она прицеливается: Если это так очевидно, то расскажите, почему же?

Помните: ВОПРОСЫ — это не доказательства, — инструктировал судья коллегию присяжных заседателей перед началом суда. — Только ОТВЕТЫ являются доказательствами.

У меня вот-вот готов сорваться с языка грубый ответ: Потому что мужчины ненавидят женщин. Но я не могу сказать так на всю страну, не прозвучав как бешеная феминистка-мужененавистница, и к тому же это не совсем то, что я на самом деле имею в виду. Вот Джеймс Эллрой может. В романе «Мои темные углы» он пишет: Все мужчины ненавидят женщин по одним и тем же причинам, проверенным временем в шуточках и перепалках. Теперь ты знаешь. Ты знаешь, что полмира позволит тебе сделать то, что ты собираешься сделать. Посмотри, какие мешки под глазами у этой рыжей. Посмотри, какие у нее растяжки. Она сует обратно свою пиздозатычку. Заливает кровью сиденья в твоей машине —

Мужчины — животные, — говорил дед подрастающей мне столько раз, что я начала задаваться вопросом, стоит ли за этими словами какое-то завуалированное личное признание или он просто сетует на свое племя в целом.

Самые страшные убийцы убивают по одной-единственной причине — ради собственного наслаждения, — заявляет закадровый голос в начале выпуска «Убийство ради удовольствия» документальной передачи на History Channel, которая попалась мне случайно через несколько дней после январских слушаний, когда я листала каналы в квартире подруги. В передаче, к моему удивлению, фигурируют Мичиганские убийства. Высокопарным тоном, более подходящим для торжественной речи, закадровый голос говорит, что, несмотря на различия, Джона Коллинза и прочих насильников-убийц из этой передачи объединяет одно: «древняя жажда крови, унаследованная от греков и римлян». Напоследок нам показывают Колизей.

Что я могу сказать? Все мужчины ненавидят женщин, мужчины — животные? «По сути своей, область эротики есть область ярости, насильственных нарушений»? «Мы живем в обществе, где действительно есть ужасные и страшные люди»? Или, напротив: Боже, понятия не имею — разве я могу постичь извращенные, безнравственные, чудовищные поступки, которые люди совершают по отношению друг к другу? С тем же успехом можно списать их на «древнюю жажду крови, унаследованную от греков и римлян». Оба ответа исходят из сценария, частью которого я быть не хочу; сценария с двумя одинаково шаблонными концовками: или цинизм, или неверие. Ни одна из них не правильна, и ни одна из них не достаточно хороша.

До начала интервью я тщеславно спросила у корреспондентки, не стоит ли мне накраситься, чтобы лучше выглядеть в объективе. Я приехала без макияжа, предположив, что меня всё равно отштукатурят.

Она говорит мне не волноваться — они бы меня не снимали, если бы я не выглядела хорошо.

Это прайм-тайм, — подмигивает она. — Здесь не бывает черных людей и плохих зубов.

Я застываю в ужасе, потом пытаюсь поддержать шутку.

А как же хорошо выглядящие белые люди с плохими зубами?

Она смеется, качает головой и поправляет микрофон.

Что насчет хорошо выглядящих черных людей с хорошими зубами?

Она снова смеется и делает знак оператору, что мы готовы начать.

Внутри мне совсем не смешно. Неужели я сижу здесь ради того, чтобы Джейн Миксер присоединилась к Джонбенет Рэмси, Элизабет Смарт, Лейси Питерсон, Чандре Леви и Натали Холлоуэй в номинации «мертвая белая девушка недели»? К девушкам, чьи жизни и смерти, судя по времени вещания, ценятся больше, чем все убитые, пропавшие и пострадавшие смуглые люди вместе взятые?

Я сижу здесь потому, что хотела — и всё еще хочу, — чтобы жизнь Джейн имела «ценность». Но я не хочу, чтобы она имела большую ценность, чем жизни других.

Неужели теперь я сижу здесь, в Лос-Анджелесе, несколько месяцев спустя, и записываю всё это, потому что хочу, чтобы моя жизнь имела ценность? Может, и да. Но я не хочу, чтобы она имела большую ценность, чем жизни других.

Я хочу не забывать — или научиться — жить так, будто она имеет ценность, будто все они имеют ценность, даже если это не так.

После интервью съемочная группа просит меня провести им маленькую экскурсию по городу и показать места, которые были важны для меня, когда я писала «Джейн». В сумерках мы оказываемся у главного здания Нью-Йоркской публичной библиотеки, где я отвечаю еще на несколько вопросов, стоя на большой мраморной лестнице у входа. Пятая авеню вокруг нас наполняется суетой томительного и влажного летнего вечера. Да, здесь я впервые заинтересовалась историей моей тети. Да, здесь я впервые погрузилась в исследование ее тайных глубин.

Нарциссическое удовольствие зашкаливает. История, до которой, как мне казалось, никому кроме меня так долго не было дела, вдруг представляет интерес для съемочной группы. Годы навязчивого блуждания, годы смятения и бед внезапно выкристаллизовываются, прямо на этих ступенях, на глазах у заинтригованных прохожих, в историю. И не в какую-то там историю — а в историю «борьбы и надежды». Я героиня этой истории и, может быть, даже воин.

Но, стоя на этих ступенях, я чувствую себя шарлатанкой. В моей голове разброд и шатание. Пуля пробила кость много лет назад. Теперь от нее осталась лишь кучка свинцовых осколков, гремящих в прозрачной склянке. Явных улик нет.

Ни корреспондентка, ни я тогда об этом не знали, но не прошло и месяца, как ураган «Катрина» разворотил новоорлеанские дамбы, и вместо «48 часов» прайм-тайм на несколько недель заняли лица тысяч и тысяч черных людей с плохими зубами, брошенных государством на произвол судьбы, — людей, чья мера отчаяния наглядно показала, во сколько в действительности оцениваются их жизни.

Позже я возвращаюсь в модный отель в мясоразделочном квартале, куда CBS любезно поселил меня на ночь. Не зная заранее, что бар в пентхаусе будет битком набит пьяными топ-моделями, белыми льняными костюмами и ярко-голубыми коктейлями по 18 долларов, я пригласила туда друзей, чтобы попрощаться.

В баре слишком шумно для разговора, так что мы наконец сдаемся и заседаем в пыльном углу, глядя, как красивые люди заняты своим делом. Самое забавное зрелище — это группа ортодоксальных иудеев, на коленях у которых исполняют приватный танец три пышногрудые блондинки. Дело принимает интересный оборот, когда блондинки срывают с мужчин кипы и надевают их на себя. Те находят, что это ужасно весело, и фотографируют полураздетых женщин в кипах на камеры своих мобильных телефонов.

Жизнь — это кабаре, — поднимает бокал одна из моих подруг, кивая на эту сцену. — Ждем тебя в кабаре.

Нашу жизнь можно также рассматривать, как эпизод, бесполезным образом нарушающий душевный покой Ничто[37], — писал Шопенгауэр.

В конечном счете я спускаюсь на лифте в свой номер, где ложусь спать под огромным, во всю стену, портретом Кейт Мосс в стеклянной раме.

Убийство неустановленной тяжести

Этот судебный процесс колоссально навредил обеим семьям.

Так адвокат Лейтермана начал свою последнюю речь. Он говорил, что Лейтерман — отец и дедушка, которого вырвали из семьи, где его любят и где нуждаются в нем, посадили под стражу на несколько месяцев без возможности выйти под залог, а затем вынудили отвечать перед судом за убийство, совершенное несколько десятков лет назад, к которому он не имеет отношения. В свою очередь, моя семья подверглась тягостным испытаниям, которые вскрыли старые раны и, без сомнения, оставили нас с неопределенностью, болью и вопросами без ответов. В конце своего монолога он подошел к ложе присяжных и театрально спросил: Почему Джейн? Чтобы подчеркнуть, что его подзащитный никак не связан со смертью Джейн, он повторил: Почему Джейн? Почему Джейн? — еще несколько раз, как будто бы никто из моих родных прежде не задавал этот вопрос.

Всё это абсолютно бессмысленно, — подытожил он, качая головой.

Он был прав почти во всем.

В своей последней речи Хиллер был так же невозмутим и дотошен, как и всегда. Но к своему мрачному выступлению он добавил пантомиму, в подробностях изображающую, как убийца, должно быть, вытащил Джейн с пассажирского сидения автомобиля и перенес ее на кладбище. Он хотел, чтобы присяжные наглядно представили себе, как и почему клетки кожи Лейтермана оказались на некоторых участках ее колготок, представили его липкие от адреналинового пота ладони, физическое усилие, необходимое, чтобы убить, поднять на руки, дотащить. Вся эта сцена выглядела так, будто Хиллер переносил воображаемую невесту через порог или укладывал в постель привидение.

Возобновление дела 36 лет спустя заставило нас пережить утрату Джейн не один раз, а дважды, — написал мой дед в своем лаконичном заявлении об «ущербе, нанесенном потерпевшему» на 208 слов, адресованном «всем заинтересованным лицам», которое Хиллер прочел вслух в день вынесения приговора, 30 августа 2005 года, когда Лейтермана приговорили к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения.

Я не чувствую необходимости со своей стороны выражать семье Миксеров ни извинений, ни сожалений, — сказал Лейтерман в тот день, прервав долгое молчание. — И, как заметил доктор Миксер в своем письме, снова переживать этот суд, слышать все эти жуткие показания и смотреть на все эти жуткие фотографии. Какое ужасное чувство. Но я также хочу сказать, что я невиновен в этом преступлении и что я буду делать всё, что могу в рамках существующей судебной системы, чтобы обжаловать свое обвинение. Ну вот, собственно, и всё.

Однажды, когда всё это закончится, я был бы рад встретиться с вами и вашей семьей и расплести по ниточке эту безумную паутину, — сказал мне Шрёдер в самом начале. Но несмотря на усердный труд сотен людей из разных органов (отдела насильственных преступлений Ипсиланти, полиции штата Мичиган, следственно-оперативной группы по расследованию тяжких и особо тяжких преступлений службы по борьбе с наркотиками Ливингстона и Уоштено и т. д.), полиция и обвинение не смогли в конечном счете обнаружить связь между Лейтерманом, Руэласом и Джейн. Защита вовсю чихвостила Лэнгсинскую лабораторию, но никаких убедительных свидетельств лабораторной ошибки или загрязнения образцов также не нашлось. Ни у кого не было ни малейшего представления о том, как кровь четырехлетнего «Джонни» попала на тыльную сторону левой ладони Джейн. Лейтерман, скорее всего, просидит в тюрьме остаток жизни, утверждая, что никогда не встречал Джейн, не поднимал на нее руки и понятия не имеет, откуда на ее колготках взялась «золотая жила» его ДНК. На 11 июля 2006 года его первая апелляция была отклонена. Эту безумную паутину не расплести никогда.

Через несколько недель после приговора мой дед засиживается допоздна перед телевизором, где идет передача о нераскрытых делах. Выпуск посвящен недавней цепочке убийств в Техасе. Досмотрев, он звонит моей матери выразить опасение, что Джейн мог убить тот человек из Техаса, а вовсе не Лейтерман. Он говорит, что хочет побеседовать об этом с Шрёдером; моя мать осторожно его отговаривает.

На следующий день после выхода в эфир «Смертельной поездки» в 2005 году я получаю имейл от одного из братьев отца, человека, которого я вряд ли узнала бы, окажись он со мной в одной комнате. Надеюсь, теперь для семьи Миксеров хоть что-то прояснилось, — пишет он. — Вот бы что-то прояснилось и со смертью Брюса тоже. Врач высказал догадку о причине смерти, но за нее как-то не зацепишься. Врач высказал догадку? Я немедленно пишу ответ, в котором спрашиваю, не произошло ли какого-то недоразумения, о котором мне не известно. Он так ничего и не ответил.

Когда я впервые услышала термин «убийство неустановленной тяжести» — а Лейтермана изначально задержали именно по такому обвинению, которое присяжные затем переквалифицировали в «тяжкое убийство первой степени», — я не поняла, что это значит. Я подумала, что ослышалась. Но теперь я знаю, что «убийство неустановленной тяжести» — это намеренно расплывчатое обвинение. Оно значит, по сути, убийство без истории.

Даже если бы Лейтерман высказал «всё» — при условии, что он знает «всё», что бы это ни значило, или что он не вытеснил навеки то, что знал, — «убийство неустановленной тяжести», вероятно, осталось бы для меня самой точной формулировкой. Бессвязность произошедшего, страдания, которые за ним последовали, — всё это обсуждению не подлежит.

Его адвокат, однако, был неправ, когда сказал, что суд нам «навредил».

Промысел Божий

В марте 2005 года, где-то между ноябрьским звонком Шрёдера и июльским судом над Лейтерманом, я решаю поехать в Мичиган, чтобы выступить с презентацией «Джейн» в одном книжном магазине в Энн-Арборе. Я вылетаю в Детройт морозным утром, беру напрокат машину в аэропорту и снимаю на ночь номер в дешевом мотеле.

Заселившись в мотель, я вдруг понимаю, что не знаю, что делать со свободным временем. Мичиган кажется мне, как и всегда, пугающе тесным и больным. Я приехала всего пару часов назад, но уже мечтаю сбежать отсюда. Чтобы как-то пристегнуть себя к этому дню, я звоню Шрёдеру и договариваюсь встретиться с ним в полицейском участке Ипсиланти, а потом поужинать с ним в Энн-Арборе перед презентацией.

Первую половину утра я катаюсь вокруг Мичиганского университета на арендованной машине и смотрю, как по кампусу снуют студентки и студенты, запеленутые в теплые куртки. Я проезжаю мимо внушительного каменного общежития Школы права, где Джейн прожила свои последние годы и где когда-то жил мой отец. Он окончил Школу права Мичиганского университета в 1968 году, всего за несколько месяцев до того, как Джейн в нее поступила. Мне нелегко представить его здесь, но я знаю, что, должно быть, здесь бродит и его призрак тоже.

Затем, не особо задумываясь о том, что делаю, я ловлю себя на том, что выезжаю из города по Шоссе 12 — дороге, ведущей к кладбищу Дентон.

Я уже была там однажды, около трех лет назад, когда собирала материал для «Джейн». Тот визит состоялся в рамках болезненной, но очень важной поездки, когда мы с матерью проделали тот же путь, что и Джейн в последние часы своей жизни. Насколько это было нам — мне — известно. Тогда отправиться на кладбище Дентон вместе с ней казалось логичным. Что-то вроде служения — сопровождать ее туда, куда она всегда желала попасть, но не осмеливалась поехать одна.

Оказавшись на этом сером шоссе теперь, я вспоминаю мерзкую художественную книжку о Мичиганских убийствах, которая когда-то попалась мне в интернете, дурно написанный ужастик, в котором рассказчица и ее бойфренд посещают все места, где были найдены тела девушек. В последнем месте бойфренд признается, что убийца — он сам, и убивает рассказчицу. Когда я читала эту историю, мне было противно от мысли, что кто-то ездит по всем этим местам, собирая фактуру для низкопробной книжонки о серии убийств, не имеющей к автору никакого отношения. И вот я здесь, еду на арендованной машине на тот самый клочок земли, ощущая себя такой же чужачкой.

В прошлый раз найти кладбище было непросто. Не было ничего, кроме маленького, ржавого, едва заметного металлического указателя. На этот раз я с удивлением обнаруживаю, что место «облагородили». На главной дороге поставили новые, чистые, хорошо читаемые указатели. Старый проволочный забор, за который так стыдилась зайти Нэнси Гроу и за который мы с матерью заходили в прошлый раз, заменили на новый.

На гравийной дороге, ведущей ко входу на кладбище, я упираюсь в медленный мусоровоз, который останавливается у каждого мусорного бака. Двое мусорщиков оглядываются на меня с подозрением, когда я паркую машину, вылезаю из нее и застываю перед новым забором, уставившись в слякоть под ногами.

Когда я была здесь с матерью, стоял идиллический солнечный день и в воздухе гудели летние насекомые. Теперь же пасмурно и морозно, и я чувствую себя так, будто вторгаюсь на запретную территорию. По-вуайеристски подглядываю, хотя смотреть здесь не на что.

Я не могла тогда и по-прежнему не могу сказать, что это место значит для меня во всей его пустоте. Для меня одной, без опоры на мать, на спасительную отговорку о «семейной истории». Я знаю, что Шрёдер тоже приезжал сюда один несколько раз — поразмышлять, как детектив, о том, что произошло с Джейн, но также, думаю, и по другим причинам, которые для него самого, возможно, также необъяснимы, как и мои для меня.

Кое-что мне всё же довольно ясно. Вытащить тело из машины и оставить его в этом холодном жутковатом месте кажется мне актом исключительной жестокости. Как только ко мне приходит это откровение, я сажусь в машину и еду на встречу с Шрёдером в участок.

Дежурный коп сообщает Шрёдеру о моем прибытии по внутренней связи. Он внизу на совещании, и я слышу, как он шутливо говорит: Мы почти закончили, не дай ей уйти — запри входную дверь!

Как можно себе представить, отдел насильственных преступлений полиции штата — это такое место, где ты с порога чувствуешь себя запертой. Те полчаса, что я провожу в ожидании, я слушаю, как дежурный коп отвечает на звонки, и веду учет ошеломительной череде актов насилия. Да, это семейно-бытовое при отягчающих, тяжкое, потому что у него был ствол, а потом что? Он бил ее прикладом, что? Четыре часа? Да, он сядет, у него уже не первый случай семейно-бытового, а теперь будет еще один. Окей, договорились, я перезвоню. Когда мне надоедает слушать, я делаю несколько шагов к огромной карте Мичигана на стене и бездумно переписываю лучшие образчики флоры и фауны штата: птица штата — ЗАРЯНКА; дерево штата — БЕЛАЯ СОСНА; рыба штата — ГОЛЕЦ АМЕРИКАНСКИЙ; почва штата — КАЛКАССКИЙ ПЕСОК.

Наконец Шрёдер приглашает меня войти и проводит для меня стремительную экскурсию по зданию. Несколько копов в коридорах спрашивают, не «художница-криминалистка» ли я — такое самоописание еще не приходило мне в голову, но на мгновение оно кажется мне весьма привлекательным.

Экскурсия продолжается в кабинете самого Шрёдера. Над его письменным столом висят фотографии жертв Мичиганских убийств, вырезанные из газеты 60-х годов, — те же самые, что я когда-то повесила над своим столом на чердаке в Бруклине, много лет назад. Слева над его столом — полка, на которой стоит несколько картонных коробок с вещдоками. Я не сразу осознаю, что в этих коробках — вещественные доказательства по каждому из дел серии. На боку каждой из них фломастером подписаны фамилии девушек: ФЛЕШАР. ШЕЛЛ. СКЕЛТОН. БЕЙСОМ. КЭЛОМ. БАЙНЕМАН.

Я не знаю, смеяться мне или плакать. Чувство, как в последней сцене фильма «Индиана Джонс: в поисках утраченного ковчега», когда легендарный, разрушительный и грандиозный ковчег заколачивают в ящик и кладовщик, насвистывая, закатывает его на тележке на гигантский склад, полный точно таких же ящиков, невольно профанируя его таинственность. Одному богу известно, что хранят эти коробки — какие пока не раскодированные «клеточные отложения», какие хлопья засохшей крови, какие комплекты одежды, какие еще случайные и пронзительные реликвии, останки тел и жизней этих девушек.

Маршрут экскурсии включает маленькую комнатку, заставленную помятыми картотечными шкафами, на которых, как рассказывает Шрёдер, он вымещает свою злость на все дикие вещи, которые одни люди творят с другими. Сложно сказать, признание ли это, спектакль или и то, и другое.

Мы едем в Энн-Арбор каждый на своей машине и встречаемся в темном пабе напротив книжного магазина, где вечером мне выступать. Мы заказываем по бургеру. Затем Шрёдер рассказывает мне, что в течение следствия по делу Джейн он победил множество демонов. Он вышел из несчастливого брака, бросил пить, влюбился, начал заниматься своим здоровьем, с которым у него накопилось немало проблем. Он достает бумажник и показывает мне фотографии своей новой девушки, соцработницы по имени Кэрол, и ее двоих детей, с которыми, по его словам, он замечательно проводит время. Особенно он любит играть с ними в бассейне.

Последние несколько лет, говорит он мне, он использовал фотографию Джейн в качестве заставки на экране компьютера. Скорее всего, снимок был сделан во Франции, когда Джейн училась там по обмену. Это был кадр с пленки, которую полиция нашла в 1969 году во время обыска в комнате Джейн в университетском общежитии. Детективы напечатали фотографии в первые дни после убийства Джейн и изучили их на предмет зацепок. Зацепок не нашлось, но зато годы спустя у Шрёдера появилось это великолепное фото Джейн. Он говорит, что рад иметь ее фотографию, столь не похожую на снимки с места преступления или со вскрытия, с которыми он провел столько времени, копаясь в материалах дела. Он говорит, что показал эту фотографию Лейтерману на допросе в надежде спровоцировать срыв. До срыва не дошло, но Шрёдер клянется, что Лейтерман выглядел взволнованным.

Он говорит, что не хочет меня пугать, но считает нужным сообщить, что ему неоднократно являлся посреди ночи призрак Джейн. Он ясно слышал ее голос. Он верит, что ее призрак вернулся, чтобы изменить — может быть, даже спасти — его жизнь, а также чтобы направлять и вдохновлять его расследование. И вообще он верит, что всем, что связано с делом Джейн — включая мою книгу и нашу встречу за липким столом в пабе, — управляет «промысел божий».

Я вспоминаю имейл, который Шрёдер когда-то отправил моей матери. Он заканчивался словами: Мы работаем ради вас. Ну, вообще мы всегда говорим, что работаем ради Господа (это правда, просто попросите меня показать вам татуировку на правой руке), но я думаю, вы поняли.

Я слушаю его и киваю с интересом, пока мы жуем свои бургеры, но при этом чувствую себя несколько на взводе. Перед глазами встает картинка, как призрак Джейн в ее плаще, с медными волосами, подхваченными нежно-голубой повязкой, и засохшими дорожками крови на лице что-то шепчет этому дюжему краснощекому копу посреди ночи. Мне хочется обратиться к здравому смыслу и заключить, что голос Джейн, который он слышал или слышит, — это всего лишь то, что ему нужно слышать, чтобы двигаться вперед как в личном, так и в профессиональном плане. Но потом я вспоминаю, что во время работы над «Джейн», в частности в самом начале, я чувствовала присутствие некой силы рядом с собой, особенно во сне — не то чтобы это был призрак, но определенно какое-то присутствие, в котором было много «меня», но так же много и «не меня».

Я всё еще не знаю наверняка, кто она — Джейн Шрёдера, и кто моя Джейн, и есть ли у них что-то общее, и если да, то что. Кем бы они ни были, я думаю, что сходства с настоящей Джейн у них немного.

После одной из презентаций «Джейн» ко мне подошла слушательница и сказала, что ей показалось классным, что я изменила имя своей тети на Джейн, чтобы она могла стать «Джейн Доу», просто Джейн, одной из многих, зеркалом, в котором можно увидеть все свои надежды и страхи.

Слова этой женщины показались мне интересными с интеллектуальной точки зрения, но мысль о том, что можно вот так взять человека и превратить его в отражающую поверхность, меня ужаснула. Что это, если не еще одна форма насилия. И хотя я не меняла имени Джейн, по дороге домой меня беспокоил вопрос, не совершила ли я ненароком покушения на какой-то прискорбный проступок.

Незадолго до начала суда Шрёдер попадет в больницу с ужасной язвой желудка, которая затем превратится в подозрение на рак. Его руководство снимет его с дела Джейн, обосновав отстранение проблемами со здоровьем, но также отметив, что «степень его беспристрастности» вызывает вопросы. Мы с матерью будем разочарованы, но не удивлены. Когда суд завершится, Шрёдер сделает предложение Кэрол. Они пригласят нас на свадьбу, которая состоится на первую годовщину вынесения приговора Лейтерману.

Но это еще впереди. А сейчас Шрёдер провожает меня из ресторана на презентацию, которую он планировал посетить, но передумал, увидев тихую публику на складных стульях в хорошо освещенном книжном. Ну и хорошо. После чтения я чувствую себя растрепанно и уязвимо, как это иногда бывает от чтений. Затем по дороге в темный мотель на меня надвигается знакомое ощущение постпрезентационного одиночества, умноженное на жутковатое чувство от пребывания в том краю, где жила и умерла Джейн.

Я укладываюсь в кровать и включаю телевизор в надежде заснуть как можно скорее, чтобы наутро первым делом уехать из Мичигана. Вместо этого меня затягивает ночной выпуск «Закона и порядка», и сна ни в одном глазу. Основной сюжет разворачивается вокруг серийного насильника, визитной карточкой которого было удушение; женщины, которые пережили его нападения, выступают в суде с красновато-фиолетовыми кольцами вокруг шеи — кровоизлияниями от петли насильника.

Фото № 6:

Ни лица, ни тела. Только крупный план плоти, белой плоти с темной складкой. Не сразу понятно, что это портрет шеи, шеи Джейн, после того, как из нее вырезали чулок. Это именно та фотография с «довольно глубокой бороздой», о которой предупреждал Хиллер. Шея Джейн на ней похожа по форме на песочные часы, сдавленная часть посередине невообразимо узка, в обхвате не больше картонки от туалетной бумаги.

Это максимум давления, которое возможно приложить к плоти. Если бы вы сдавили сильнее, вы бы отделили голову от тела.

Когда я засыпаю — неудивительно — мне тут же снится кошмар. Это повторяющийся кошмар, который начинается, как это часто бывает, как прекрасный сон. Во сне я плаваю в восхитительном могучем сине-золотом океане. Моя мать стоит на берегу. Волны сначала невелики, но быстро набирают силу и увлекают меня в открытое море. Когда я смотрю на берег, моя мать кажется черной точкой. Потом она совсем исчезает. Я сразу понимаю, что она не может мне помочь и что вот так я и умру.

Я хорошо знаю этот сон. Не только потому, что он повторяется, но и потому, что в нем воспроизводится эпизод из моего детства, когда я чуть не утонула. Мой отец только что умер, и, несмотря на то, что мы все были в состоянии потрясения, моя мать с ее мужем решили, что нам не стоит отказываться от поездки на Гавайи, которую они запланировали за несколько месяцев. С нами была его шестилетняя дочь от предыдущего брака, которая всю поездку промучилась от загадочной аллергической реакции — моя мать и ее муж настаивали, что в болезненных высыпаниях виновата пицца с ананасами, которую мы ели в первый вечер на острове.

В один из дней этой невыносимой поездки мы отправились на дальний пляж с черным песком. Годы плавания в Тихом океане внушили мне чувство неуязвимости, неустрашимости перед лицом любой отбойной волны, какую бы ни уготовили мне местные течения, так что я тотчас ринулась в воду.

Поплавав всего несколько минут, я оглянулась на берег и обнаружила, что моя новая «семейная ячейка» выглядит крапинкой на горизонте. Через каких-то пару секунд (по крайней мере, так мне казалось) я поняла, что меня прибивает к большим иззубренным камням в дальнем конце бухты. Гигантские волны одна за другой опрокидывали и придавливали меня. Я не могла вдохнуть. Я посмотрела вниз и увидела, что ноги у меня в крови.

Несмотря на весь хаос этого момента, он ощущался медленным и растянутым. Именно тогда я впервые поняла, что мой отец умер. Я также поняла, что моя мать не может спасти меня от смерти — ни сейчас, ни когда-либо еще. Я чувствовала какой-то покой, слышала какой-то гул и думала: Так вот как всё кончится.

Я проснулась от этого кошмара в промерзшей насквозь комнате — в мотеле сломался обогреватель, и вентилятор гнал в комнату ледяной воздух.

Сначала я попыталась согреться под плохоньким мотельным покрывалом, думая о мужчине, которого любила. Он тогда путешествовал по Европе и был, таким образом, недосягаем. Лежа там, я еще не знала, что он путешествовал с другой женщиной. Какое это теперь имеет значение? Я изо всех сил пыталась ощутить, как он крепко меня обнимает.

Потом я попыталась представить, как меня обнимают все, кого я когда-либо любила и кто когда-то любил меня. Я старалась почувствовать, будто я сложена из всех этих людей, а вовсе не одна в паршивом номере мотеля со сломанным обогревателем где-то под Детройтом, в нескольких милях от места, где тридцать шесть лет назад бросили тело Джейн, мартовской ночью, такой же, как эта.

Нуждайтесь друг в друге так сильно, как только можете вынести, — пишет Айлин Майлз. — Где бы вы ни были в этом мире.

Той ночью я чувствовала, как остро нуждаюсь в каждом из этих людей и в них всех вместе. Лежа в одиночестве, я почувствовала — и, может быть, даже осознала, — что меня не существует вне моей любви к ним и потребности в них и что, возможно, их не существует вне их любви ко мне и потребности во мне.

В последнем я была не так уверена, но мне казалось, что уравнение вполне может работать в обе стороны.

Засыпая, я думала: Может, это для меня и есть промысел божий.

Кода

Мощная гроза надвигается на город. Мы с матерью сидим на веранде Джилл и передаем друг другу сигарету, а небо темнеет и в воздухе прокатывается гром. Когда начинает лить, льет как из ведра.

Может, оттого, что я выросла в Калифорнии, меня всегда пугают гром и молния. Они кажутся мне признаком скорого апокалипсиса. А моя мать любит сильные бури. Эту мы пережидаем в зарешеченной коробчонке чужой веранды, как будто нас погрузили на дно морское в клетке, которая должна уберечь нас от акул и прочих хищников, вздумай они упрямо биться о прутья.

Мы обмениваемся наблюдениями о событиях дня в суде, оранжевые огоньки сигарет танцуют в темноте, и лицо моей матери время от времени озаряется пурпурными вспышками молнии. Затем осторожно, с опаской, будто проверяя больной зуб быстрым движением языка, мы заговариваем о фотографиях со вскрытия. Может быть, непринужденная беседа о них в плетеных креслах укротит их силу. Их безначалие.

Я вспоминаю первое фото на каталке, то, что с бледной подмышкой Джейн.

На нем она такая красивая, — говорит моя мать с тоской.

Мне тут же хочется возразить — отчасти по привычке, а отчасти потому, что ее слова звучат так, будто она пытается выбрать лучший кадр из серии портретов для прессы. Но на самом деле спорить с ней не имеет смысла. Спокойный профиль Джейн, ее чуть приоткрытый рот, ее юная кожа, излучающая свет, — вероятно, такой эффект дает яркая вспышка фотокамеры, но кожа Джейн от нее сияет, как божественное на ренессансной картине, — на этом снимке она и правда красивая.

Затем моя мать говорит, что, когда она увидела свою сестру на похоронах, Джейн была сама на себя не похожа. У нее было странное отекшее незнакомое лицо человека, умершего несколько дней назад. Но на этой фотографии, сделанной через несколько часов после убийства, она узнаёт ее. Несмотря на темные пулевые отверстия, несмотря на то, что ее волосы потускнели от влажной и засохшей крови, несмотря на чулок, врезавшийся так глубоко в ее шею, что и не описать, она узнаёт ее. Она говорит, что рада снова ее увидеть. Она говорит, что рада наконец увидеть, что с ней было сделано.

Перед тем, как отправиться спать, она откроет все окна в доме Джилл, чтобы нам было как следует слышно дождь.

Я не побывала в спальне отца в тот вечер, когда он умер, но моя мать всё же спросила меня, хочу ли я увидеть его тело до того, как его кремируют. Я сказала да. Мы ехали в тишине.

Она завела меня в комнату, где на столе лежало забальзамированное тело отца в одном из его деловых костюмов. Она спросила, хочу ли я остаться с ним наедине. Я сказала да, и она вышла, закрыв за собой дверь.

Вот он, момент, которого я так ждала; момент, который должен был поставить меня перед непреложным фактом его отсутствия; момент, который должен был открыть мне секрет, чтобы я смогла отпустить его и попрощаться.

Как только она закрыла дверь, меня охватила жуткая паника. Я заозиралась вокруг, как белый медвежонок в тундре, отбившийся от стаи себе на гибель. В этой изысканно освещенной, элегантно обставленной комнате я искала место, где можно спрятаться. Красная бархатная оттоманка — это вариант. Никто меня никогда не найдет. В конце концов я просто исчезну.

Но задачи исчезнуть передо мной не стояло. Передо мной стояла задача подойти к телу отца, и рано или поздно я это сделала. Он был в очках, что выглядело странно, потому что я знала, что они ему больше не нужны. Его руки были сложены на груди, а кончики пальцев были темно-пурпурные. Он выглядел так, будто пытался держать лицо, но при этом был готов вот-вот вскочить и отменить всё мероприятие. Я бессмертен, пока не доказано обратное! Я смотрела на него достаточно долго, чтобы убедиться, что это не тот случай. Потом я сказала ему, что люблю, поцеловала его в щеку и вышла из комнаты.

Источники и ресурсы

ИСТОЧНИКИ

Батай Ж. Эротика // Проклятая часть. Сакральная социология / пер. с франц. Е. Гальцовой. М.: Ладомир, 2007.

Беккет С. Конец игры // В ожидании Годо [сборник пьес] / пер. с франц. С. Исаева. М.: ГИТИС, 1998.

Карсон Э. Автобиография красного / пер. с. англ. Ю. Серебренниковой под ред. С. Бондарькова. М.: No Kidding Press, 2021.

Платон. Собрание сочинений в 4 т. / общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи. М.: Мысль, 1990–1994.

Чодрон П. Там, где страшно / пер. с англ. А. Мелиховой. М.: Эксмо, Бомбора, 2020.

Шопенгауэр А. Афоризмы и максимы / пер. с нем. Ф. В. Черниговца. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1990.

Joan Didion. The White Album. NY: Simon & Schuster, 1979.

James Ellroy. My Dark Places. NY: Vintage, 1996.

John Felstiner. Paul Celan: Poet, Survivor, Jew. New Haven: Yale University Press, 1995.

Edward Keyes. The Michigan Murders. NY: Pocket Books, 1976.

Thomas Merton. No Man Is an Island. San Diego: Harcourt Brace & Co., 1955.

Joni Mitchell, песня California с альбома Blue. Reprise Records, 1971.

Michael S. Moore. «A Defense of the Retributivist View». В книге: What Is Justice? Ed. Robert C. Solomon and Mark C. Murphy. NY, Oxford: Oxford University Press, 2000.

Eileen Myles. «To the Class of ’92». Из сборника: Maxfield Parrish: New and Selected Poems. Santa Rosa, CA: Black Sparrow, 1995.

Bruce Nelson. Papers. Printed by Charles M. Hobson III, 1984.

Adam Phillips. Winnicott. Cambridge: Harvard University Press, 1988.

Paul Schrader. Screenplay for Taxi Driver, 1976.

Virginia Woolf. Moments of Being. Ed. Jeanne Schulkind. San Diego: Harcourt Brace & Co., 1985.

РЕСУРСЫ

Американский союз защиты гражданских свобод (American Civil Liberties Union), www.aclu.org

«Генетическая дактилоскопия и гражданские свободы» (DNA Fingerprinting and Civil Liberties), проект Американского общества права, медицины и этики (American Society of Law, Medicine, & Ethics), www.aslme.org/dna_04

Информационный центр по смертной казни (Death Penalty Information Center), www.deathpenaltyinfo.org

Критическое сопротивление (Critical Resistance), www.criticalresistance.org

Объединение граждан за альтернативы смертной казни (Citizens United for Alternatives to the Death Penalty), www.cuadp.org

Объединенная система данных ДНК, www.fbi.gov/hq/lab/codis

Объективность и точность в журналистике (Fairness and Accuracy in Reporting), www.fair.org

Проект «Невиновность» (The Innocence Project), www.innocenceproject.org

Проект «Справедливость» (The Justice Project), www.justiceproject.org

Семьи убитых — за права человека (Murder Victims’ Families for Human Rights), www.willsworld.com/~mvfhr

Семьи убитых — за примирение (Murder Victims’ Families for Reconciliation), www.mvfr.org

INCITE! Небелые женщины против насилия (Women of Color Against Violence), www.incitenational.org

360 градусов: О системе уголовного правосудия в США (360 Degrees: Perspectives on the U. S. Criminal Justice System), www.360degrees.org

Благодарности

Спасибо Пи-Джею Марку, Лиз Стайн, Марис Крайзман, Амре Брукс, Брайану Бланшфилду, Мэтью Шарпу, Сюзанне Снайдер, Уэйну Кёстенбауму, Джанет Сарбейнс, Мэди Шутцман, Айлин Майлз, Сэлли Баумер, Лорен Сандерс, Ричарду Нэшу, Корту Дэю, Кейт Иган, Джордане Розенберг, Лили Маццарелла, Гретхен Хильдебран, Джуди Канн, полиции штата Мичиган — в особенности детективам-сержантам Эрику Шрёдеру, Дениз Пауэлл, Патрику (Пи-Джею) Муру, Джеймсу Бундшу и Кеннету Рошеллу, — заместителю помощника главного обвинителя Стивену Хиллеру, защитнице прав потерпевших/свидетелей ЛиЭнн Кайзер, Морин Махер, Крису Янгу и Гейл Циммерман из новостного отдела телерадиокомпании CBS, Дэну и Линн Миксерам, доктору Дэну Миксеру, Джилл Джонсон, Кристи Гилберт, Филу Вайцману, Крейгу Трейси, Кэт Хартман, Барбаре Нельсон и Эмили Джейн Нельсон. Эта книга появилась на свет благодаря их интеллекту, великодушию и человечности.

Над книгой работали

18+

Перевод Анастасии Каркачёвой

Редакторка: Лия Эбралидзе

Корректорки: Настя Волынова, Соня Михель

Верстка: Александра Корсакова

Дизайн обложки: Kurt Studio

Техническая редакторка: Лайма Андерсон

Издательница: Александра Шадрина

no-kidding.ru

Примечания

1

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Пер. с нем. Н. Полилова. — Здесь и далее приводятся примечания переводчицы.

2

Пер. с нем. И. Каринцевой.

3

[Земную жизнь] пройдя до половины (ит.) — цитата из первого терцина «Божественной комедии» Данте Алигьери.

4

Nelson, M. Jane: A Murder.

5

Картер. А. Кровавая комната. Пер. с англ. О. Акимовой.

6

Элмер Фадд — персонаж мультфильмов Looney Tunes, незадачливый охотник на Багза Банни.

7

Дэвид Веттер (1971–1984) — мальчик с тяжелой формой иммунодефицита, из-за которой он был вынужден жить в стерильном пластиковом пузыре.

8

Откровение Иоанна 1:19.

9

Красный дом (англ.).

10

Рэндалл Вудфилд (род. 1950) — серийный убийца, получивший прозвище Убийца с I-5 (I-5 Killer) из-за преступлений, которые он совершил на трассе Interstate 5.

11

Элейн Пейджелс (род. 1943) — американский историк религии, специалистка по текстам раннего христианства.

12

Джонбенет Рэмси (1990–1996) — победительница детских конкурсов красоты в США, убитая в возрасте шести лет. Родители девочки были основными подозреваемыми, но в 2005 году генетическая экспертиза установила их непричастность.

13

Эмбер Фрей — бывшая любовница Скотта Питерсона, осужденного за убийство беременной жены в 2003 году. Свидетельствовала против него в суде, в результате чего присяжные вынесли Питерсону смертный приговор. Приговор позже был обжалован и заменен пожизненным заключением.

14

Норман Мейлер (1923–2007) — американский прозаик, публицист, кинорежиссер, дважды лауреат Пулитцеровской премии («Нагие и мертвые», 1948 и «Песнь палача», 1979). Гэри Гилмор (1940–1977) — преступник, признанный виновным в нескольких ограблениях и двух убийствах и приговоренный к смертной казни путем расстрела. Его казнь стала первым исполнением смертного приговора в США после того, как Верховный суд США восстановил высшую меру наказания, отмененную им же ранее в 1972 году.

15

Здесь приводится цитата в переводе А. Каркачевой. На русском языке изд.: Чодрон П. Там, где страшно. Пер. с англ. А. Мелиховой.

16

Майкла Росса казнили 13 мая 2005 года.

17

Лк 17:33.

18

Платон. Федон. Пер. с древнегреч. С. Маркиша.

19

Cold Case Files.

20

Платон. Государство. Пер. А. Николева (Егунова).

21

Карсон Э. Автобиография красного. Пер. с англ. Ю. Серебренниковой под ред. С. Бондарькова.

22

Пер. Я. Пробштейна.

23

Один джин-тоник, пожалуйста (исп.).

24

Семья (исп.).

25

Дискотека (исп.).

26

Картофельный омлет с тунцом (исп.).

27

Букв. квартал (исп.).

28

Батай Ж. Эротика. Пер. с франц. Е. Гальцовой. Батай использует слова violence и violation; в переводах на русский язык эти понятия передаются целым рядом уточняющих смысл эквивалентов: насилие, ярость, ярость насилия, неистовство, жестокость (violence), нарушение, трансгрессия, насильственное нарушение (violation).

29

«Танец с лентами» для одного солиста впервые появился в постановке балета «Щелкунчик» Лью Кристенсена в 1954 году и с тех пор стал особенностью интерпретации этого произведения Балетом Сан-Франциско.

30

Граф Эрльский (англ.). Популярная песня Джина Чендлера.

31

Пьеса Сэмюэла Беккета 1957 года.

32

Беккет С. Конец игры. Пер. с франц. С. Исаева.

33

Популярная в США карточная игра, цель которой — собрать последовательности из трех и более карт одной масти, либо наборы из трех и более карт одного наименования.

34

Чодрон П. Как жить в мире перемен. Три совета Будды для современной жизни. Пер. Е. Никищихиной.

35

О, Калифорния, примешь ли ты меня как есть, одурманенную другим мужчиной? (англ.).

36

Калифорния, я возвращаюсь домой (англ.).

37

Шопенгауэр А. Parerga und Paralipomena. Пер. с нем. Ф. Черниговца.

Content

Мэгги Нельсон
КРАСНЫЕ ЧАСТИ
Автобиография одного суда

Предисловие к изданию в мягкой обложке

Красные части. Заскок на убийстве

Наследство

Личина зла

Прямая трансляция

Красные части

Приложение

Красный дом

Американское табу

И снова заскок на убийстве

Далеко ли до ада?

Сибарис

В поисках справедливости

Книга припасов

На путях

Гэри

Поэтическая вольность

Конец истории

В комнате для потерпевших

Прайм-тайм

Убийство неустановленной тяжести

Промысел Божий

Кода

Источники и ресурсы

Благодарности

Над книгой работали

Примечания