Владимир Пастухов

Как переучредить Россию?: Очерки заблудившейся революции

Настоящая книга создана иностранным агентом Пастуховым Владимиром Борисовичем, решением Минюста РФ от 05.05.2023 включенным в реестр иностранных агентов.

Научный редактор С. В. Мошкин, доктор политических наук

© Пастухов В., 2023

© Издательство «Гонзо», 2023

Как читать эту книгу

вместо предисловия

Так случилось, что последние сорок лет я писал по-разному об одном и том же – о русской власти. Она с юности гипнотизировала меня, представляясь таинственной силой, способной извлечь из небытия к исторической жизни невообразимые прежде русские цивилизации и всего лишь для того, чтобы через какое-то время отправить их обратно в небытие, сломав им хребет. Я рано понял, что разнообразные русские миры возникают и исчезают в основном по воле русской власти, и решил посвятить свою жизнь (в той ее части, в которой мне было дано ею управлять) исследованию этого мистического явления. За прошедшие годы накопилось довольно много догадок и предположений, которые были разбросаны по нескольким книжкам и многим десяткам статей. Все это уже было однажды стянуто воедино двумя книгами, изданными Дмитрием Ицковичем в «ОГИ»: «Реставрация вместо реформации» и «Революция и конституция». Но время шло, все менялось очень быстро, и мой угол зрения тоже менялся соответственно. В конце концов передо мной встала задача подвести какой-то промежуточный итог и систематизировать этот поток сознания. Написать что-то с чистого листа объемом с том советской энциклопедии мне не по силам, да в этом и нет необходимости. Вместо этого я собрал главное, что было мною сделано, очистил от того, что выглядит с высоты сегодняшнего дня анахронизмом, и выстроил в соответствии с той логикой, которая сейчас представляется наиболее приемлемой. Получилось в итоге довольно стройное и полное изложение моих взглядов на русскую цивилизацию, русскую власть, русскую реакцию и русскую революцию в прошлом, настоящем и будущем. Конечно, многие главы несут следы времени, в которое они писались. Тем интереснее будет читателю сравнить прогнозы с реальностью, в том числе увидеть и оценить мою собственную интеллектуальную и нравственную эволюцию. Я не стесняюсь своих ошибок и не скрываю их – они необходимый момент познания мира. Зато у этой книги есть одно неоспоримое преимущество для нашего быстрого во всех отношениях времени. Ее можно читать с любого места, можно надолго прерывать чтение, чтобы вернуться позже (если захочется). Каждая ее часть самостоятельна и в то же время представляет собою элемент той общей концепции, ради изложения которой все и затевалось.

Затерянный смысл русского мира

введение в контекст

Интересно, что в базовых идеях, которые сегодня легли в основу новой официальной идеологии России, – об особом цивилизационном пути России, о различиях «европейского» и «евразийского» паттернов, об ограниченности и однобокости многих идей европейского либерализма, – я никогда не видел большого греха, а многие из них казались мне вполне разумными альтернативами механистическому и поверхностному западничеству русской интеллигенции, широко распространенному в эпоху раннего посткоммунизма. Я придерживался этих взглядов (может быть, чересчур ретиво) еще тогда, когда многие нынешние адепты новой идеологии находились в плену самых что ни на есть ортодоксальных «западнических» идей, враз ставших господствующими в России на рубеже 80-х и 90-х годов прошлого столетия.

Тогда, на закате советской эпохи, в точке бифуркации очередного «русского мира», собственно, и столкнулись первый раз смысловые позиции, вокруг которых сегодня развернулась идеологическая битва «судного дня». В наиболее схематичном виде схлестнулись два взгляда на Россию: как на «больного человека Европы», которого надо по-быстрому «подлечить», и как на застрявшую в наезженной колее Евразию, которую надо из этой колеи вытащить, чтобы она могла дальше двигаться с ускорением по новой дороге. Мейнстримом была первая смысловая позиция, нашедшая в той или иной степени воплощение в концепции «догоняющего развития», которое так никого и не может догнать. Взгляд на Россию как на «другую Европу», родственную, но неидентичную европейской цивилизацию, был непопулярным и маргинальным, но я придерживался именно его.

Небольшой маргинальный кружок, разделявший эти «еретические» во времена всеобщего упоения «свободой» идеи, выражал озабоченность тем, что непонимание действительного, весьма сложного и неоднозначного культурного паттерна, который лежал в основании русской власти и государственности вообще, может привести к трагическим ошибкам в оценке перспектив, в том числе к тому, что забегание вперед в деле «европеизации» России без учета готовности общества к такому революционному изменению своих культурных оснований приведет к реакции и историческому отскоку далеко назад, в достаточно темное и безрадостное историческое прошлое. С высоты сегодняшнего дня эти опасения видятся не лишенными смысла, хотя справедливости ради должно сказать, что откат такого масштаба мало кто предполагал вообще. И вот это как раз и является пунктом, достойным размышления.

Мы видели риски реакции и предполагали исторический откат назад – любопытно, и когда-нибудь нам зачтется, если будет, кому засчитывать. А вот почему мы не смогли оценить по-настоящему эпический масштаб этого отката, не разглядели в нем цивилизационной катастрофы тогда – стоит разобраться. Думаю, что я и те немногие, кто, оставаясь убежденными сторонниками либеральных ценностей, не разделял тогда, на изгибе 1980-х и 1990-х, упрощенного западнического подхода к преобразованиям в России, слишком увлеклись критикой этого самого западничества и просмотрели потенциал вроде как оказавшихся на обочине истории их оппонентов – наследников славянофилов.

А ведь они были где-то совсем рядом. Дугин – мой сверстник. От Чистых прудов, где вокруг тогдашней редакции «Полиса» кучковались «альтернативные либералы», до Патриарших прудов, где на квартире Мамлеева собирались «альтернативные большевики», было рукой подать, а оказалось, что это дистанция длиной в одну цивилизацию. И они, и мы говорили о русском мире, но что это – каждый понимал по-своему. Для нас русский мир был особым путем в свое Новое время, в модерн и постмодерн, где мы не должны раствориться, но можем занять достойное место среди других. Для них русский мир был не «среди других», а «вместо других», они шли не к модерну, а в архаику, мы хотели с умом раскрыться, они хотели безумно закрыться. С ними нужно было спорить тогда и ставить точку тогда, но никто не считал это важным. Зачем спорить с городскими сумасшедшими, если их и так никто не замечает?

Отзвуки такого отношения сохраняются до сих пор, когда речь заходит об идеологии национал-большевизма: ну, снова вы о юродивых, которые ни на что не влияют, вы лучше нам расскажите про Путина и Кремль. Проблема в том, что это и есть Путин и Кремль в концентрированном виде. Когда-то В. Катаев написал, что Хлебников был эссенцией русской поэзии Серебряного века, в чистом виде его мало кто мог потребить, но в разбавленном виде он вошел во всех, с кем мы ассоциируем этот век. Дугин, Стрелков-Гиркин и прочие последователи национал-большевистской ереси – это эссенция актуальной идеологии и политики Кремля. В чистом виде их могут переварить только в узком кругу одержимых сторонников – в разбавленном виде, в формате «Первый канал», их употребляют десятки миллионов. Просто большинство из потребляющих не в курсе, из какого экзотического материала на самом деле изготовлена эта настойка.

К сожалению, и я, и все остальные, кто задумывался в те годы об альтернативах ортодоксальному западничеству, не очень приглядывались и прислушивались к тому, что, помимо нашего «модернизационного» русского мира, кто-то рядом вынашивает совсем другой русский мир, больше напоминающий антиутопии Стругацких, чем реализуемый на практике социально-политический проект. Спорить надо было тогда, но тогда они казались недостойными споров. К сожалению, не все были столь беспечны. Два десятилетия спустя загнанная в угол посткоммунистическая власть, которую пришедшая в себя элита стала постепенно зажимать в угол, рассмотрела в идеологических отходах 1990-х этот перл, вытащила его со свалки истории, стряхнула с него пыль и сделала инструментом, с помощью которого она произвела полное переформатирование общества и перевод его в посттоталитарный уклад.

Теперь у нас нет другого пути, как преодолевать национал-большевизм во всех его обличьях и политически, и идейно. Естественно, имеется большой соблазн вернуться в исходную точку и снова схватиться за западничество, чтобы с его помощью развенчать утопию «русского мира». Но вряд ли это будет конструктивным подходом. Мы уже были в этой точке тридцать лет тому назад и видели на опыте 1990-х, что так это не работает. Именно провал механистических попыток перенести западный опыт на российскую почву привел нас туда, где мы сейчас находимся. Разумней было бы не отдавать русский мир ни Дугину сотоварищи, ни Кремлю, а побороться за него. Русский мир не ругательство и не утопия, а историческая реальность. Но он может быть очень разным. Его можно развернуть лицом в прошлое, но при желании в нем можно отыскать и вектор, ориентированный в будущее.

Западная Европа, безусловно, была первопроходцем модерна, и это первородство у нее никто не отнимет. Но и другим дорога в модерн и постмодерн не заказана. Если они не могут по тем или иным причинам пройти тем же самым путем, которым прошла Западная Европа, это значит лишь, что они должны искать собственный путь вперед, а не разворачиваться спиной к будущему и начинать рыть траншею по всему периметру. То, что Россия обладает рядом исторических и культурных особенностей по сравнению с Западной и Восточной Европой, вовсе не означает, что она не может из собственных предпосылок развить и гражданское общество, и конституционно-правовое государство. Да, наверное, она не может это сделать по лекалам, изготовленным по уже известным образцам, а вынуждена будет кроить по живому, и это будет и дольше, и сложнее. Но это и возможно, и необходимо.

Книга, которую вам предстоит прочесть, как раз и есть попытка нащупать альтернативный смысл русского мира. Не тот антикапиталистический, военно-коммунистический эрзац, густо припорошенный лошадиными дозами родоплеменной ксенофобии, которым по ночам пугают маленьких детей в приграничных с Россией странах, а развернутый вперед идеал современного и справедливо устроенного общества, которое стремится встроиться в глобальное разделение труда, войдя туда своей собственной отдельной колонной.

Часть I

Очерки посткоммунистической цивилизации

Вообще-то, эта книга о русской цивилизации и ее непростой судьбе, извилистом прошлом, ухабистом настоящем и туманном будущем. Тридцать лет назад, когда писались первые статьи, ставшие впоследствии главами этой книги, сам тезис о том, что Россия – это отдельная цивилизация, был диссидентским. Его приходилось отстаивать в дискуссии с господствующей, в том числе официальной, точкой зрения, что Россия – это обычная Европа, пошедшая неправильной исторической дорогой. Сегодня, наоборот, об особом цивилизационном выборе России вещают чуть ли не из каждого утюга. Возникает естественный соблазн снова стать диссидентом и писать исключительно о европейской идентичности России. Но я не готов отречься от точки зрения, которой придерживался несколько десятилетий, только потому, что усилиями пропаганды понятия «русская цивилизация» и тем более «русский мир» оказались дискредитированы. Впрочем, и само противопоставление кажется мне искусственным, так как Россия – это отдельная цивилизация, хотя и со своими особенностями, однако принадлежащая к европейской семье культур. Просто это другая Европа, которая живет в параллельном мире, где общие для европейских культур закономерности действуют с поправкой на коэффициент адаптации к «местным условиям».

Очерк 1

Культурные классы как движущая сила русской цивилизации

Больше всего русская власть похожа на птицу феникс. Сколько бы ее ни сжигали, она чудесным образом возрождается из пепла, меняя только окрас: с черного с золотом на оглушительно красный, с красного на экзотический триколор. Но по сути это все та же птица. Пережив очередное «превращение», русская власть восстановилась внешне почти во всех своих до боли знакомых исторических деталях. Волей-неволей приходится констатировать преемственность русской политики, т. е. кто полагал, что русскую политическую традицию можно сломать одним напряжением воли, оказались посрамлены.

СССР еще долго будет оставаться точкой отсчета для всех «концептуализаций» российского государства. Его неожиданное политическое рождение в начале XX века и еще более неожиданная политическая смерть в конце этого же века оставили теоретикам русской государственности много вопросов.

Еще недавно доминирующим в общественном сознании посткоммунистической российской элиты был взгляд на советское государство как на историческую аномалию. Сторонники этой точки зрения считают, что коммунистический режим в России был отклонением от «нормального», «общечеловеческого» пути, вызванным как субъективными (точка зрения большинства), так и объективными (мнение меньшинства) причинами.

Я же пытаюсь последовательно отстаивать принципиально отличный от общепринятого взгляд на коммунистический этап в развитии российской государственности, подчеркивая, что российский коммунизм выглядит аномалией лишь в рамках западной культурной традиции. Для России это была исторически логичная фаза ее развития.

Поскольку Россия представляет несколько иной, чем «западный», тип культуры, то распад коммунистической системы означает для нее не столько «возврат к западным ценностям», сколько начало новой фазы эволюции весьма специфической «евразийской» цивилизации.

Я полагаю, что в посткоммунистическом российском обществе западные ценности не могут быть прямо заимствованы и усвоены, но в лучшем случае будут перерабатываться чуждой для них культурной средой в нечто новое и в достаточной степени оригинальное.

Россия – это особый мир. Ее история – это история развития уникальной мировой культуры, отличающейся как от культуры Запада, так и от культуры Востока. Российская культура имеет смешанную природу, соединяя в себе европейское личностное и азиатское общинное начала.

Русская культура изначально возникает как нечто неорганическое (неоднородное) и движется к органичности через длительную эволюцию. Вследствие этого история России является прежде всего историей постоянных культурных трансформаций.

Неорганичность российской культуры проявляла себя во времени как неравномерность исторического развития. Периодические коллапсы культуры имманентны российскому типу развития. Именно в такие моменты происходит переход от одного внутреннего «культурного типа» к другому. Российская революция есть прежде всего культурная революция. Политическую историю Россию формирует борьба не социальных, а культурных классов.

Разрывы постепенности в историческом развитии выражены поэтому в русской истории более рельефно, чем в истории многих других народов. Смена эпох в России выглядит как полный разрыв со своим культурным прошлым. Из революций русские выходят «нерусскими», другим народом. И только позже оказывается, что они, как никто другой, умеют оставаться самими собой.

Именно поэтому центральным пунктом истории российской государственности является раскол. Раскол отнюдь не чисто русское явление. Но только в России государственность возникла не из преодоления раскола, а на его основе. Русское государство – это государство раскольников, нашедших в нем уникальную форму сосуществования.

В истории России можно выделить пять эпох, олицетворяющих собой различные типы культуры: древнекиевский период, время удельных княжеств, Московское царство, Российскую империю и Советскую Россию. Строго говоря, российской истории принадлежат только три последних. Древняя Русь и феодальные княжества под татаро-монгольским господством – предыстория России, когда закладывались предпосылки ее культуры. Собственно российская история как история развития особой цивилизации начинается с возникновением Московского государства.

Как пишет К. Д. Кавелин, на первый взгляд, Московское царство было азиатской монархией в полном смысле слова[1]. По его мнению, государственный строй был точным слепком с патриархально-общинного уклада, а тип вотчиновладельца – полного господина над своими имениями – лежал в основании власти государя и повторялся на всех уровнях, вплоть до последнего подданного.

Все подчинялось закону общины. Само государство, казалось, было лишь моментом в ее вечном и неизменном движении. Нигде на поверхности общественной жизни индивидуальность не проявляла себя. Государственная власть ничем не выказывала того, что на нее возложена какая-то особая миссия, не обнаруживала своей главной функции – генератора общественного развития.

Тем не менее индивидуальное начало незримо присутствовало в российской истории испокон веков. Было готово к выполнению своей особой миссии и государство. Просто в Московском царстве истинная роль личности и державы были едва видимы под старыми традиционными формами[2].

Однако об этом можно судить лишь по косвенным признакам, например, по тому размаху, который приняло движение казачества. Внутри традиционного уклада, а часто и вопреки ему рождалась личность, которой было тесно в общине с ее неподвижными устоями. Она не хотела покорно нести вместе со всеми тяготы коллективного «государственного рабства» и рвалась на простор.

Власть своими действиями сама подспудно усиливала роль личностного начала в государственной и общественной жизни. Государь сам был личностью. Сопротивляясь местничеству, он боролся за собственную эмансипацию от патриархального мира, за право властвовать по своему разумению и воле, а не в соответствии с традициями.

Петровская империя, признанная самой неорганичной эпохой российской истории, обычно противопоставляется Московскому царству как времени единства культуры и народного бытия. Такое противопоставление, по-моему, некорректно. В культурном отношении Московское царство было таким же неорганичным, как и наследовавшая ему империя, но в скрытой (латентной) форме[3]. Петровская эпоха не породила неорганичность, а лишь актуализировала, сделала явным то, что было заложено с самого начала.

Задолго до Петра I в общественной и государственной жизни Московского царства определилось противостояние двух начал, составляющих основу российской культуры, – личностного и общинного. Просто рано или поздно должен был наступить момент, когда это противостояние проявит себя выпукло как полный разрыв, как противопоставление. Это и случилось в XVII веке, когда власть в России вплотную подошла к необходимости осуществления глубоких реформ.

По словам В. О. Ключевского, в это время внутри России вновь началось великое брожение. Сотни тысяч людей бросали насиженные места, порывали с общиной и уходили на окраины в казаки. Государственное управление деградировало. Традиционные властные институты не действовали в новых условиях. Кризис охватил православие. Сохранялась лишь внешняя религиозность, о чем свидетельствовали резкое падение нравов, повсеместное распространение пьянства и варварства[4].

В таких условиях, как ни странно, резко усилилось влияние государства на культурное развитие. Дело не в реформах, затевавшихся властью. Важнее другое: государство, содействуя развитию личностного начала, приступило к последовательному «насаждению» новой культуры. В результате расслоение общества по «культурным типам» намного увеличилось.

В столице России появлялось все больше самостоятельно мыслящих людей, подвергавших сомнению непоколебимость старинных устоев[5]. Но в провинции все оставалось по-прежнему. Суеверие и идиотизм деревенской жизни господствовали на огромных просторах. И у этой массы были свои пастыри, фанатичные начетчики, истово ненавидящие всякую самостоятельную мысль, всякое не освященное древней традицией слово.

В этот момент отчетливо обозначилась пропасть между двумя культурными типами, выраставшими на российской почве. Все меньше общего оставалось между двумя частями одного народа. В подобных обстоятельствах не могла не возрасти роль государства как единственной силы, способной соединить эти культурные «классы» в одно целое.

В то же время государство, которое должно было соединять культурные классы в единое целое, оказалось поставлено в условия, при которых само было вынуждено постоянно нарушать статус-кво, ускоряя процесс культурного расслоения.

Государство тонуло в этом культурном раздвоении, но продолжало раскачивать лодку. Русские цари прилагали титанические усилия, чтобы заполучить практические знания европейцев. Конечно, при этом они пытались исключить возможность духовного влияния Европы на русских людей. Борис Годунов предпочитал отправлять молодых людей учиться в Европу, стремясь избежать приглашения наставников в Россию. Кстати, почти никто (по свидетельству историков, вообще ни один) из посланных за знаниями не вернулся на родину, поэтому в XVII веке в Московию все-таки пригласили православных киевских и греческих монахов, знавших европейские науки. Этого оказалось достаточно, чтобы процесс пошел с удвоенной силой.

К середине XVII века в России подспудно сформировались два взаимоисключающих культурных типа: «русские индивидуалисты» с самостоятельным мышлением и независимой волей и «русские коллективисты», испытывающие страх перед самостоятельной мыслью и живущие «по традиции». Они расходились между собой дальше и дальше, и в конце концов власть была принуждена делать политический выбор между ними.

Повод не заставил себя ждать. Разгорелся спор в связи с начатой по инициативе верхов работой по исправлению церковных книг. В нем власть поддержала молодых, преимущественно малороссийских богословов. Но «пошел вопль» от старых исправителей книг, оскорбленных обвинениями в их искажении.

С. М. Соловьев пишет, что стоило раздаться кличу: вера в опасности, ее «переменяют», – как слова эти нашли сильный отзыв, тем более что и в других сферах уже началось движение к новому, ранее неизвестные обычаи бросались в глаза, раздражали. Пришли люди, провозгласившие наступление «последних времен» и надобность «стать и помереть за веру». Возникло массовое движение. Явился раскол[6].

Раскол – важнейший пункт российской истории. Им заканчивается первый ее цикл. С него же начинается следующий. Раскол – это внешнее проявление гетерогенного, неорганического характера российской культуры. Исподволь протекавшее культурное расслоение превратило государство в единственного гаранта культурной целостности народа. Но оно оставалось при этом и гарантом общественного развития. Власть не только не могла приостановить дальнейшую культурную стратификацию, но и выступала катализатором данного процесса.

В стремлении преодолеть общественный кризис власть вначале широко открыла двери России для европейского опыта, а затем, пытаясь адаптировать его к российским условиям, была вынуждена инициировать «реформу» самого православия. Эти меры чрезвычайно ускорили процесс культурного расслоения и привели общество к окончательному расколу.

Положение власти оказалось незавидным. Она очутилась, если говорить иносказательно, между Сциллой с ее собачьими головами и зевом-водоворотом Харибды, и ощущения у нее (власти) были, думается, сродни Одиссеевым.

С одной стороны государством же востребованные реформаторы желали решительных перемен везде и во всем. Критика распространялась как эпидемия. В рассылаемых по всей стране «обличительных письмах» бичевались казавшиеся незыблемыми вековые устои и нравы. Но власть не хотела, да и не могла двигаться вперед столь быстро, как того требовали сторонники прогресса. B. О. Ключевский пишет, что сам царь Алексей Михайлович был человеком переходного времени. Не чуждый новым веяниям, мягкий, склонный к компромиссам, он в то же время оставался целиком в плену традиций[7]. Между властью и нетерпеливыми приверженцами перемен все чаще стали возникать трения, и многие из последних не избежали опалы.

С другой стороны стояли защитники старины, «раскольники», яростно выступившие против нововведений. За ними была сила, шли огромные массы людей. Но лозунг этого движения, ярко сформулированный протопопом Аввакумом: «До нас положено, лежи оно так во веки веков», – был совершенно неприемлем с точки зрения государственных интересов России. Потому, по мнению C. М. Соловьева, власть обречена была вести беспощадную борьбу с раскольниками[8].

Для понимания исторического момента полезно вспомнить характеристику В. О. Ключевского, данную им тогдашнему государю Алексею Михайловичу: «Царь Алексей Михайлович принял в преобразовательном движении позу, соответствующую такому взгляду на дело: одной ногой он еще крепко упирался в родную православную старину, а другую уже занес было за ее черту, да так и остался в этом нерешительном переходном положении. Он вырос вместе с поколением, которое нужда впервые заставила заботливо и тревожно посматривать на еретический Запад в чаянии найти там средства для выхода из домашних затруднений, не отрекаясь от понятий, привычек и верований благочестивой старины… Люди прежних поколений боялись брать у Запада даже материальные удобства, чтобы ими не повредить нравственного завета отцов и дедов, с которым не хотели расставаться как со святыней; после у нас стали охотно пренебрегать этим заветом, чтобы тем вкуснее были материальные удобства, заимствуемые у Запада. Царь Алексей и его сверстники не менее предков дорожили своей православной стариной; но некоторое время они были уверены, что можно щеголять в немецком кафтане, смотреть на иноземную потеху „комедийное действо“, и при этом сохранить в неприкосновенности те чувства и понятия, какие необходимы, чтобы с набожным страхом помышлять о возможности нарушить пост в крещенский сочельник до звезды»[9].

Раскол, на мой взгляд, есть нечто большее, чем историческое явление, обычно обозначаемое данным термином. Это не столько массовое движение второй половины XVII века, сколько сущность нового типа российской культуры, пришедшего на смену культуре Московии. Это была особая, единая, но внутри себя расчлененная надвое культура.

В одном народе как бы сосуществовало два социума, различавшихся между собой условиями жизни, бытом, ментальностью и языком. Иногда кажется, что верхи и низы (условно) российского общества в XVII–XIX веках имели разную историю, – настолько велика была пропасть между ними. На самом деле то были две ветви одной культуры, а сама раздвоенность – определенный способ ее бытия в рамках данного исторического периода.

Раскол должен быть понят как цивилизационное явление. Он был новой фазой в развитии присущего российской культуре противоречия, которое при всей своей уникальности изменялось в соответствии с общими для любого противоречия правилами. Известно, что «на поверхности явлений развивающееся сущностное противоречие до определенного момента выступает в облике разнообразных форм движения, которые носят – как ни парадоксально – непротиворечивый характер»[10]. Очевидно, что именно в таком скрытом виде противоречие между общинным и личностным началами в российской культуре проявляло себя в эпоху Московского царства. По мере созревания непротиворечивые формы сменяются непосредственным проявлением противоречия в виде антиномии, т. е. конфронтации внешне обособленных противоположностей.

Раскол как раз и свидетельствовал, что развитие противоречия, формирующего природу российской культуры, вступило в эту новую открытую фазу. Борьба двух начал в российской культуре проявилась на поверхности в виде борьбы между собой двух культурных «классов» – «мыслящих» (европеизированных) верхов и «чувствующих» патриархальных (азиатских) низов.

Общество не могло долго оставаться в расколотом состоянии, иначе оно неминуемо погибло бы. Противоречие должно было перейти в следующую фазу, когда движение противоположностей опосредуется каким-либо третьим началом[11].

Именно такую роль в отношениях между двумя культурными «классами» общества сыграло «государство нового типа», созданное Петром I (не на пустом месте, конечно, а на платформе, основание которой заложил еще Иван Грозный). Выступив вначале как обыкновенный медиатор, оно постепенно вобрало в себя обе крайности и превратилось в итоге в опосредствование самого себя. В этом, на мой взгляд, разгадка «тайны» Российской империи.

Империя не создала раскол. Она, напротив, его устранила с поверхности общественной жизни. Она сделала уже существующий раскол своим внутренним содержанием.

Начав реформы, власть спровоцировала давно назревавшую культурную революцию. Не Петр, сын царя Алексея, изменил Русь. Напротив, когда он взошел на трон, перед ним уже лежала другая Россия, где господствовала новая, двуликая, как Янус, культура.

Таким образом, задача, стоявшая перед властью, усложнилась. Она должна была не только довершить реформы, направление которых было предопределено историческим развитием последних полутора столетий, но и приспособиться к новой культурной среде, к пронизавшему общество расколу, к культурному противостоянию, разрывавшему народ на части.

К концу XVII века становится заметным, что основное общественное противоречие как бы удваивается. Наряду с выраженным противостоянием двух культурных классов внутри общества отчетливо вырисовывается противоречие между обществом в целом и государством. В этой сложной фигуре взаимоотношений положение государства было довольно замысловатым.

С одной стороны, чем дальше культурные крайности расходились между собой, тем труднее было государству управлять общественными процессами, тем менее эффективной была его деятельность. С другой стороны, чем острее становилась общественная борьба, тем более угрожающе государственная власть возвышалась над ослабленным народом.

Ни один из лагерей не представлял собой сколько-нибудь мощной самостоятельной силы, на которую власть могла бы опереться. С. М. Соловьев замечает по этому поводу с горечью: «Ученые, призванные в Москву для защиты православия научными средствами, разногласят друг с другом…»[12] Но и на другом, патриархальном, ортодоксальном берегу не было единства. И здесь С. М. Соловьев вынужден констатировать: «Отвергнувши раз авторитет церковного правительства… раскол… должен был распрыснуться на множество толков по множеству толковников»[13]. В мире борющихся «партий» одна власть сохранялась как монолит. И чем больше было партий, тем сильнее на этом фоне выглядело государство.

Россия познала силу и бессилие власти – вполне заурядный парадокс политики. Чем менее эффективным было государство, тем более мощным оно становилось в сравнении с обществом. Рано или поздно оно должно было поглотить общество вместе со всеми его противоречиями.

Однако старое государство эпохи Московского царства было не в состоянии сделать это. Оно «разрывалось на части», пытаясь раздельно решить две задачи: сохранить единство общества и стимулировать его развитие. Нужно было реформировать само государство, чтобы совместить обе цели.

Решение именно этой задачи оказалось по плечу энергичному Петру. Для созданного им государства спасение и развитие России – уже не разные задачи, а лишь стороны одного процесса. Такое государство занимает по отношению к обществу активную позицию и почти мгновенно «проглатывает» его, разом огосударствляя все ранее самостоятельные сферы общественной жизни.

Вместе с тем и раскол принимает государственную форму. Противоречие, породившее ранее два непримиримых культурных «класса», стало с того момента свойством государства. Власть окончательно приняла вид обруча, намертво обхватившего общество и не дававшего ему распасться вследствие борьбы враждующих группировок.

С этого момента и так слабая способность общества к единению и вовсе атрофировалась. Так человек, привыкший ходить опираясь на палку, со временем теряет способность без этой палки жить и двигаться. Бремя единства стало злым роком русской власти. Стоило кому-то попытаться оторвать русское государство от общества, как это общество тут же разбрызгивалось на беспомощные, враждующие между собой фрагменты. Русскому обществу с государством всегда плохо, а без государства невозможно. В этом была его историческая трагедия.

Государство стало соединительной тканью общества, опосредствованием всех его внутренних отношений, оно растворило общество в себе и само растворилось в обществе. Это опосредствование было, безусловно, и высшей формой движения, скрытого в русском обществе противоречия, но не оно было его разрешением. Это обнаружилось, когда уже в зрелой империи «противоположности», невидимые до поры до времени, стали сталкиваться, ломая сложившиеся опосредствующие государственные связи[14].

Если в допетровскую эпоху раскол был чем-то внешним для власти и усиливавшееся культурное расслоение народа не ослабляло государство непосредственно, то в эпоху империи раскол стал внутренним моментом его жизнедеятельности. Поэтому внешне незаметное, непрекращавшееся углубление раскола непрерывно подтачивало устои державности.

После того как российское общество было поглощено государством, все, что раньше ослабляло общество, стало впрямую истощать власть. С момента наибольшего возвышения государства над обществом началось и его неизбежное разрушение.

Казалось бы, и общество и государство были обречены. Если в основании мы имеем два враждующих между собой культурных класса, то власть неизбежно должна провалиться в зазор между ними либо они должны разорвать ее на части, как сдетонировавшая взрывчатка разрывает бомбу. Но этого не произошло. «Русская система» продемонстрировала никем не предвиденный потенциал устойчивости. Властный обруч оказался настолько сильным, что враждебные элементы культуры длительное время оставались в постоянном соприкосновении друг с другом, как будто сдавленные гигантским прессом.

В пределах империи при продолжающемся углублении раскола начался и встречный ему процесс. Благодаря сдерживающему, опосредствующему влиянию государства отталкивание двух внешне обособленных культур было ограниченным. Накрепко прикованные властью друг к другу, они вынуждены были взаимодействовать между собой. На границе этого взаимодействия, там, где культурные «волны» накатывались друг на друга, зарождалась третья сила – некая синкретическая культура, в которой противоречие между общинным и личностным началами находило не мнимое, временное, а действительное разрешение.

Таким образом, в Российской империи одновременно протекали два разнонаправленных культурных процесса. Углублялся распад общества на два культурных класса. Вместе с тем в постоянном их столкновении возникал третий класс, который был носителем новой культуры.

Но при этом и третья сила, развиваясь, действовала в отношении российской государственности в том же направлении, что и раскол. Она ослабляла власть, подрывала ее устои. Это кажется парадоксальным только на первый взгляд. Ведь государство было не альтернативой расколовшейся культуре, а ее органическим продолжением, опосредствованием заключенного в ней противоречия. Значит, рождавшаяся из раскола новая культура, в которой должно было найти свое разрешение основное цивилизационное противоречие, была враждебна как самому расколу, так и созданной им государственности.

С этого момента российская власть принуждена была вести борьбу на два фронта: и против своих оснований (раскола), и против своих следствий (нового синтетического культурного класса). Будучи очень разными по своей природе, эти две силы действовали на власть в одном направлении: подтачивая ее силы.

Было, однако, и отличие. Раскол разрушал государственность пассивно, ослабляя ее самим фактом своего существования, т. е. неповиновения части общества. Новая культура боролась с властью активно, с самого начала демонстрируя свою агрессивность.

С течением времени она будет в силе взорвать российское государство и вместе с ним уничтожить собственные культурные предпосылки. Но прежде новая культура должна была получить адекватное социальное, идеологическое и политическое воплощение. На это ушло более полутора веков.

В первые десятилетия империи не могло быть и речи о том, что рядом с властью в обществе образуется какаянибудь иная социальная, политическая или духовная сила. Кроме всего прочего, поначалу власть вбирала в себя почти весь образованный класс российского общества, и потому иногда казалось, что они тождественны между собой[15].

Некоторое время власть была не только единственным политическим, но и единственным духовным центром общества. Такое положение сохранялось, пока социальная база власти была очень узка. Желая укрепить стабильность режима, государство стремилось к расширению своей опоры, поэтому к началу XIX века произошло «отделение дворянства от государства» и власть выступила представителем обоих культурных классов общества: «просвещенных верхов» и «темных низов». Именно на данной стадии развития государство окончательно превратилось из посредника между двумя внешне обособленными культурами в опосредствование самого себя.

По мере расширения социальной базы власть утрачивала свое монопольное право быть лучом просвещения в темном царстве: «образованный класс» стал шире, чем государство. И почти сразу же возникло, если так можно выразиться, диссидентство. Его представляли, естественно, выходцы из аристократических слоев. Это был еще не новый культурный класс, но уже его предтеча.

Происходило нечто вроде удвоения идеологии. Наряду с официальными появились и неофициальные взгляды на народ, политику, экономику, а также опальные идеологи: Новиков, Щербатов, Радищев. В результате торжество окончательного становления империи при Николае I было омрачено восстанием декабристов.

После прямого столкновения между государством и аристократической оппозицией развитие перешло в новую стадию. Началось непосредственное оформление того специфического культурного класса, который впоследствии был назван российской интеллигенцией.

Пока формирование интеллигенции происходило в недрах европеизированного, образованного, а главное – властвовавшего культурного класса, основным для нее был вопрос об отношении к своей противоположности – народу, представленному большей частью патриархальным крестьянством. На этом этапе интеллигенция разделилась по преимуществу на западников и славянофилов, которые выясняли отношения между собой в узком кругу.

Однако социальный состав интеллигенции стремительно менялся. Экономическое развитие России шло полным ходом, что требовало распространения образования уже на весьма значительные массы населения: образованные слои российского общества стали заметно шире просвещенного европеизированного культурного класса.

Существеннейший момент: у выходцев из народной среды образованность сочеталась с патриархальными взглядами и предрассудками. Внутри интеллигенции они сравнительно быстро обособились в отдельную группу разночинцев. Вопрос об отношении к народу был для них менее актуальным и болезненным, чем для старых интеллигентов, происходивших из высших слоев общества, так как разночинцы сохранили непосредственно «народное» мироощущение. Зато у них гораздо сильнее была тяга к практическому переустройству народного быта, господствовавших общественных отношений.

Постепенно противоречие между европеизированным и патриархальным культурными типами в России интериоризировалось как противоречие между различными течениями внутри русской интеллигенции. Прения западников и славянофилов утратили в этот момент свою актуальность. Их сменили разногласия с далеко идущими политическими последствиями: между либералами, представленными главным образом выходцами из дворянско-буржуазной среды, и народниками, преимущественно разночинцами.

Это была качественно иная фаза становления интеллигенции как нового культурного класса. Опять произошло раздвоение единого, произошел раскол. На этот раз раскол в среде интеллигенции. С этого момента эволюция интеллигенции напоминала ускоренную съемку эволюции русского общества. То, что произошло с русским обществом и государством в течение двух столетий, теперь происходило с интеллигенцией в течение нескольких десятилетий.

Я пытался показать, как двумя веками ранее раскол в обществе породил внутреннее раздвоение государства прежде, чем государство оказалось готовым поглотить ослабленное общество. Теперь же раскол в государстве вызвал к жизни раздвоение в среде интеллигенции прежде, чем она созрела для того, чтобы подчинить себе терявшее силы государство. Интеллигенция оказалась эмбрионом новой государственности, выношенным в утробе старой государственности. Естественно поэтому, что социальный онтогенез стал повторением социального филогенеза.

Либерализм и народничество как течения внутри российской интеллигенции были односторонними, причем каждое в своем роде.

Либерализм, родившийся из взаимопреодоления западничества и славянофильства, был одинаково критичен как относительно искусственного европеизма верхов, так и относительно традиционной патриархальности народа. Вместе с тем ему недоставало активного волевого начала, необходимого для свершения практического переворота в общественных отношениях.

Народничество было движением «энергии и воли», но оно совершенно некритично, механистически отвергало культуру верхов и фетишизировало культуру низов.

Дальнейшее историческое развитие требовало, чтобы рационализм и воля соединились в единое целое. За два века до того для восстановления государственного единства понадобился приход к власти нового поколения государственных деятелей. Теперь же, чтобы соединить волю и разум, была нужна новая генерация интеллигенции.

«Новые люди» появились в среде российской интеллигенции в 80-е годы XIX века. На смену романтическому и эмоциональному приходит жесткий и большей частью прагматичный тип личности[16].

Идейной же формой, в которой осуществился синтез воли и рационализма, стал русский марксизм. Он имел мало общего со своим прародителем. Просто интеллигенция, к тому часу полностью сложившаяся как особый культурный класс, нуждалась в адекватной ее устремлениям идеологии. Как это уже бывало (и будет еще) в российской истории, соответствующая идеологическая система была импортирована с Запада и приспособлена к «домашним» потребностям. Данный процесс был растянут во времени. Окончательная адаптация европейского марксизма к российским условиям завершилась с появлением большевизма.

Большевизм был наиболее полным, законченным и логически последовательным воплощением нового типа российской культуры – своеобразного и неповторимого синтеза европеизма и патриархальности, индивидуальности и коллективности.

Иными словами, большевизм есть итог развития интеллигенции как особого культурного класса, возникшего на стыке двух основополагающих начал российской культуры. Правда, интеллигентская среда дала жизнь и другим направлениям. Но именно в большевизме присущие российско-интеллигентскому типу черты воплотились в наиболее адекватном, очищенном от исторических случайностей виде.

Большевизм знаменует собой завершение культурного развития интеллигенции. В его рамках происходит политическое оформление этого нового культурного класса в «протогосударственное образование».

То, что Лениным было осторожно названо «партией нового типа», являлось на деле зачатком государственности будущего, зачатком «власти-эмбриона». Следовательно, в недрах старой культуры развивался не просто новый культурный тип. В недрах старого государства рождалось новое. Победа этого нового государства над изжившим себя старым, его переход из политического небытия в бытие означал, как представляется, конец эволюции российской интеллигенции, выполнившей таким образом свою историческую миссию.

«Обрыв» исторического развития в 1917 году, деление истории на российскую и советскую существуют, думается, лишь в воображении многих, а не в действительности. Советская история логически продолжает линию развития цивилизации, идущую через Российскую империю от самого Московского царства.

Попытки обосновать представления о революции как о бессмысленной трагедии – пример «науки отрицания». В истории не существует крупных событий, лишенных целесообразности, а белые пятна есть в ней лишь для тех, кто не хочет или не умеет читать. История создает даже тогда, когда разрушает. Задача социальной науки видится не в критике революции, а в понимании ее на новом уровне знания, уяснении, в чем, собственно, состоит ее исторический смысл.

Октябрьскую революцию действительно трудно объяснить, если смотреть на нее как на обыкновенную социальную революцию, в ходе которой происходит смена одного экономически господствующего класса другим. Дело в том, что ее подготовил и осуществил особый, не экономический, а культурный класс. Только в мифологии большевизма он был передовым отрядом пролетариата. В реальности это был авангард российской интеллигенции.

Победа революции означала прежде всего успех нового культурного типа. Он был рожден старой культурой и одновременно глубоко враждебен ей. Исторический смысл революции состоял именно в том, в чем этот тип разнился с предшествовавшим.

Главной отличительной чертой нового «культурного типа» была его гомогенность, внутреннее единство. В его рамках внешне преодолевался раскол, присущий культуре эпохи империи. Таким образом, историческое значение революции состояло, на мой взгляд, в преодолении раскола, раздвоенности российской культуры, что означало преодоление ее внешней неорганичности.

В возобладавшем культурном типе личностное и общинное начала уже не являлись чем-то раздельным внутри целого. Теперь это были лишь разные стороны, моменты единого целого. Каким бы ужасным ни казался послереволюционный культурный класс в сравнении с классами предшествовавшей эпохи, он имел перед последними одно неоспоримое преимущество – он был органичным.

Большевистская революция естественно вписывается в логику российской истории. Ею завершается важный этап длительного, многовекового процесса трансформации культуры, ее движения от неорганичности к органичности. Эта революция замыкает череду скачкообразных культурных подвижек, которые несколько раз на протяжении истории потрясали общество. После нее начинается совершенно новый цикл развития России, «развертывания» ее уже внешне органичной культуры в нечто новое, ранее неведомое.

Означает ли вышесказанное, что революция была неизбежной? Для ответа нужно провести разграничение между исторически необходимым и исторически случайным.

Исторически необходимым следует признать преодоление раскола. Культурное противостояние к концу XIX века стало главным тормозом общественного развития, что постепенно осознавалось на самых различных уровнях. К примеру, столыпинская программа была прямым конкурентом революционных проектов интеллигенции. Она нацеливалась на решение тех же вопросов, которые впоследствии были разрешены революцией. Реформы Столыпина предполагали постепенное уничтожение пропасти между образованными слоями и патриархальной массой, что, в свою очередь, должно было подготовить то перемирие между властью и умеренными элементами общества, без которого он не видел спасения[17]. Столыпин, таким образом, также стремился к созданию органичной культуры, но хотел достичь этого поэтапно, эволюционным путем.

Исторически случайным был именно способ, которым одолевался раскол. Как почти всегда, в истории была альтернатива – между стихийно-насильственным и управляемо-правовым устранением культурного противоречия, раздиравшего Россию. Однако вероятность первого и второго вариантов была разной. Требовалось стечение слишком многих «счастливых» обстоятельств, чтобы раскол был снят цивилизованно, под контролем власти. Это было маловероятно и не произошло. Поэтому все стоявшие перед обществом и властью задачи были решены насильственно в ходе революции.

В связи с этим следовало бы различать исторически необходимые и исторически случайные последствия Октябрьской революции.

К исторически необходимым, а значит, неизбежным ее результатам можно отнести само преодоление раскола и установление господства нового культурного типа.

К исторически случайным, т. е. необязательным эффектам, – воздействие, оказанное на общество в целом и на каждую отдельную личность революционным, насильственным способом преодоления раскола.

Состояние российского общества так долго определялось прежде всего тем, как (каким способом) возобладал новый культурный тип, что это мешало осознать, о каком именно культурном типе идет речь.

За представителем новой культуры, возобладавшей в результате революции, прочно закрепилось уничижительное название «гомо советикус». Его подпорченный имидж стал предметом едких насмешек. Однако те, кто сегодня активно бичует нарицательные черты гомо советикуса, как правило, не задаются вопросом, какие из них являются сущностными характеристиками данного культурного типа, а какие были приобретены в результате многолетнего применения по отношению к человеку чудовищного насилия, порожденного революцией.

Если отказаться от мифологизации российской интеллигенции[18], то можно обнаружить, что многие из приписываемых гомо советикусу черт вполне соответствуют душевному строю русского интеллигента XIX века. Обращусь за подтверждением сказанного сразу к двум авторитетным суждениям.

Н. И. Бердяев писал: «При поверхностном взгляде кажется, что в России произошел небывалый по радикализму переворот. Но более углубленное и проникновенное познание должно открыть в России революционной образ старой России, духов, давно уже обнаруженных в творчестве наших великих писателей, бесов, давно уже владеющих русскими людьми. Многое старое, давно знакомое является лишь в новом обличье»[19]. О том же пишет В. Н. Муравьев: «Революция произошла тогда, когда народ пошел за интеллигенцией. Конечно, народ по совершенно независящим от последней причинам должен был куда-то идти. Великое народное движение, во всяком случае, должно было произойти в результате кризиса русской жизни, усугубленного войной. Но путь, по которому пошел народ, был указан ему интеллигенцией»[20].

Однако интеллигентское миросозерцание, став народным мировоззрением, т. е. будучи таким образом многократно растиражированным, утратило определенность и остроту, сделалось более сглаженным, аморфным. Во много раз снизился уровень образованности, малозаметной стала одержимость, обостренность воли. И свету явилась та безликая и агрессивно-пассивная посредственность, которая известна сегодня под именем «гомо советикус».

Каким бы существенным ни казалось на поверхности различие между гомо советикусом и российским интеллигентом – это представители одного культурного типа. Для него характерен синтез индивидуального, личностного и коллективного, общинного начал в единое органическое целое.

Гомо советикус исторически является финальным продуктом культуры раскола, в котором она изживает себя. В этом продукте ни общинное, ни индивидуальное начала уже не проявляют себя непосредственно, а интериоризированы новой, уже синтетической, но не ставшей после этого симпатичной личностью. Таким образом, Россия, вслед за Европой, самобытно завершила процесс индивидуализации[21].

Но при этом Россия так и не стала Европой. Она встала рядом с Европой. Она вошла в шеренгу культур «победившей индивидуальности», но заняла в этой шеренге последнее место. Потому что индивидуализация в России не сопровождалась персонализацией. «Советский человек» был больше именно индивидом, чем личностью. «Азиатчина» была вытеснена из его сознания в его подсознание.

В гомо советикусе разрядилась энергия более чем двухвекового противостояния верхов и низов, Европы и Азии, образовав внешне однообразную массу посредственных субъектов. На самом деле это очень энергетически насыщенная протоплазма, способная стать питательной средой, «бульоном» для новых культурных подвижек (скачков) в России.

Гомо советикус – это и первый массовый тип личности, рожденный на почве российской культуры. Очень долгое время облик этой личности определялся тем насилием, которое она испытала при появлении на свет. Родовая травма, полученная «советским человеком» при рождении и усиленная тоталитарным воспитанием, обременяла его до самой смерти.

Все в советской эпохе было промежуточным, половинчатым, незаконченным. Сам «советский человек» оказался переходным культурным типом. И в этом был глубокий исторический смысл. Потому что советская культура была преддверием Нового времени России. Она подготовляла почву для будущего, латала какую-то дыру в историческом развитии.

Что это была за дыра? В России практически отсутствовала почва для буржуазных отношений, хотя бы потому, что в ней не было никогда феодальных отношений, из которых выросло третье сословие в Европе. Вот эту прореху и нужно было закрыть. Постфактум советская эпоха должна была решать исторические задачи, которые в рамках западной культуры решались в эпоху феодализма.

Особенность вхождения России в эпоху модерна состоит в том, что российскому Новому времени предшествует особый («эмбриональный») период развития, в рамках которого происходит вызревание элементов культуры модерна.

Советская эпоха – это компенсатор отсутствовавших в России феодальных отношений, подготовивших европейское Новое время. Именно поэтому советскую эпоху можно обозначить – в зависимости от избранной точки отсчета – и как поздний квазифеодализм, и как ранний квазикапитализм.

Тезис о советской культуре как протокультуре Нового времени, на первый взгляд, опровергается явной антибуржуазной направленностью Октябрьского переворота. Но на самом деле в ходе большевистской революции уничтожалась мнимобуржуазная культура одной десятой части общества и создавались условия для будущего (отнесенного на несколько столетий в историческом времени) усвоения буржуазной культуры девятью десятыми общества, находившимися в 1917 году на дофеодальной ступени развития.

Понимание советской культуры в качестве эмбриональной формы российского Нового времени позволяет опровергнуть миф о тоталитаризме как состоянии общества, при котором прекращается (замораживается) всякое развитие.

Только поверхностному наблюдателю советское общество кажется застывшим. На самом деле внутри него происходило весьма интенсивное развитие. Общество действительно было закрытым, но динамические процессы в нем от этого не останавливались.

Если ранний тоталитаризм выглядит как феодализм, впитавший в себя достижения научно-технической революции, то поздний тоталитаризм похож на капитализм, обремененный пережитками феодализма и отсталой технической базой.

Россия еще не взошла в свое Новое время. Поэтому все институты, характерные для европейского Нового времени, находятся в России и других осколках бывшего Советского Союза в эмбриональном состоянии. Ни один процесс, подготовлявший эпоху модерна, не был в России завершен. Здесь так и не произошла полная эмансипация политической власти, государство не приобрело значение всеобщего и, как следствие, не сложилась нация.

Очерк 2

Россия в поисках «нового времени». Неповторяющиеся циклы российской власти

На каждом новом витке исторического развития своей культуры русские были несчастливы по-своему.

Русским всегда было свойственно особенно остро ощущать неповторимость своей исторической судьбы, уникальность своего социального опыта и непохожесть своего государства ни на какие известные человечеству образцы. И в некотором смысле инстинкт их не обманывал: государство, созданное в России, реально ни на что не похоже. Спорить можно о том, нужно ли этим гордиться или об этом сожалеть, но отрицать сам факт сложно, особенно сегодня.

В целом естественно, что государственность, развившаяся в особой культурной среде, выглядит весьма специфично и мало похожа как на европейские, так и тем более на азиатские образцы. А то, что «русская среда» особая, практически не вызывает сомнений. Алогизм русской власти есть лишь следствие алогизма русской культуры.

Русская культура возникла и развилась в условиях, которые, в общем-то, не давали надежд на какой-нибудь мало-мальски значимый цивилизационный успех. Тем более неожиданно было увидеть на этом месте огромную империю, одно время державшую в напряжении полсвета. Неудивительно, что культура, которая смогла плодоносить на столь скудной почве, отличается уникальными характеристиками. Поэтому-то предпосылки развития российской государственности принципиально иные, чем где-либо в Европе или в Азии. В Европе государство развивалось параллельно с развитием общества.

В Азии государство заменяло собой несуществующее общество. В России государство восполняло собой недоразвитое общество.

В Европе государственность, развивающаяся вместе с обществом, проходит путь от государства-класса через сословно-представительное государство к государству-бюрократии в его различных проявлениях и затем к государству-нации.

В России государственность, вырастающая из некоего подобия общества, проходит соответственно путь от государства-вотчины («протогосударства») через земское царство к дворянскому государству и затем к самодержавной империи.

Ни одна из русских ипостасей государственности не имеет полностью соответствующих ей аналогов ни в западной, ни в восточной политической практике.

В основании русской государственности лежит не имеющее аналогов в других культурах явление – русская община. Ее уникальность в том, что она застряла в истории. То, что в других культурах было мимолетным явлением, временным состоянием, в России превратилось в фундаментальное основание русской цивилизации. Недаром в России любят повторять, что не бывает ничего более постоянного, чем временные решения.

Собственно социальные отношения хоть и вырастают из естественных (патриархально-родовых) отношений, но являются в определенной мере их противоположностью и отрицанием. Развитие цивилизации неизбежно связано с вытеснением естественного социальным. Процесс этот в разных культурах может происходить по-разному: как вытеснение, как соединение или, например, как восполнение.

Общепринято считать, что естественные (патриархально-родовые) отношения не вытеснялись в России так быстро и полно социальными отношениями, как в Европе, а еще долгое время продолжали оказывать влияние на характер общественного развития (и, видимо, продолжают оказывать это влияние в той или иной степени до сих пор).

В то же время влияние естественных (патриархально-родовых) отношений не имело в России того определяющего, абсолютного значения для развития культуры, как в Азии, где социальные отношения скорее вписывались в существующие патриархальные устои, чем вытесняли их.

Поэтому в России так и не сложилась стройная система социальных отношений, способная развиваться целиком из собственной основы, хотя патриархальные устои русской жизни и были со временем расшатаны. Свободомыслие в России всегда парадоксальным образом сочеталось с вопиющими пережитками патриархального сознания.

Первоосновой социальности в России выступает не общество, а община. Многие великие исследователи прошлого отмечали ее гипертрофированное влияние на общественную и государственную жизнь в качестве главной особенности российского пути в истории, и, по всей видимости, были правы.

Казалось, это роднит Россию с восточными обществами. Но община в России есть нечто иное, чем, например, на Древнем Востоке, где она тысячелетиями обеспечивала стабильность патриархального уклада жизни. Российская община – это соседская община, одна из разновидностей славянской общины-задруги, промежуточной стадии развития социальных отношений. В зависимости от обстоятельств она обладала большей или меньшей устойчивостью.

Специфика славянского мира вообще и России в частности состоит, видимо, не в самом историческом факте существования соседской общины. Через подобную стадию развития так или иначе проходили как минимум все европейские народы. Славянский мир поразил уникальным долгожительством этой общины, тем, что формирование социальных отношений на достаточно длительное время застряло на данном – переходном по своей сути – этапе.

Славянская община есть своего рода продукт полураспада естественных отношений. Но так же как радиоактивные изотопы различаются между собой периодами полураспада, продукты полураспада естественных родовых отношений отличаются друг от друга временем жизни. Российская община обладала особой устойчивостью. Она постоянно воспроизводила себя в своей странной полупатриархальной, полусоциальной форме, не сдвигаясь в течение веков ни в одну, ни в другую сторону.

Россия – это страна «общественного долгостроя». Общинный уклад в России есть незавершенная система социальных отношений, своего рода протообщество. В нем естественные (традиционные) силы и связи уже не господствуют безраздельно, но при этом чисто социальные механизмы еще не заработали в полную силу.

Развитие протообщества значительно отличается от развития общества. В то же время протообщество далеко отстоит и от общины азиатского типа, где социальные отношения исподволь вписываются в естественные отношения, унаследованные от предков, вместо того чтобы вытеснять их.

В Европе протообщество оказалось историческим мигом в развитии социальности. Социальные отношения между членами соседской общины достаточно быстро разложили и вытеснили традиционные, естественные отношения. Довольно рано на историческую арену здесь выступила семья как самостоятельная общественная ячейка, что привело к возникновению частной собственности, а затем и государства.

Однако этот описанный Ф. Энгельсом алгоритм есть исключительно путь формирования европейского общества и государства. В России все выглядело иначе.

Нередко Россию воспринимают как азиатское общество. Но и в этом случае при ближайшем рассмотрении очевидны весьма существенные различия. В Азии община все время остается естественным образованием, частью природы. В России она полуестественное-полусоциальное образование. Это как бы несложившееся общество, предвестник более развитых социальных отношений.

В российской общине социальные и естественные отношения между ее членами сосуществуют на равных, конкурируя между собой, вместо того чтобы дополнять друг друга, как это происходит в азиатской общине. Именно в специфической половинчатости отношений внутри русской общины кроется глубинная причина русского раскола.

В общинной России не могло сложиться единого общества, как и не мог появиться полностью эмансипированный индивид, зато было бесчисленное количество маленьких социальных островков, тяготевших к сплочению и не успевавших сложиться в органичное целое.

Внутри российской общины человек был уже в достаточной степени социализирован, обладал частично автономной «индивидуальной» волей и в то же время находился под гнетом традиции. Социальное и естественное начала парадоксальным образом всегда уживались в русской душе, ведя вечную борьбу между собой, но никогда не одерживая окончательной победы.

Восточная община совершенно неподвижна и напоминает инертный газ. А в России община – это скорее радиоактивный изотоп. Общественная жизнь здесь напоминала беспрерывный поток альфа-распадов, социальных микровзрывов, во время которых община из своего ядра частицами исторгает автономных индивидов.

Устойчивость общины в России – это фасад, за которым интенсивно развивался процесс индивидуализации общественной жизни, что сближает ее с европейским институтом общины. Однако, в отличие от Европы, он здесь никогда не был последовательным. Покончив с предысторией, российское государство появляется на свет божий как Московское царство. Его первой исторической формой было «вотчинное государство». Русское «вотчинное государство» есть своего рода протогосударство, которое возникает из протообщества, т. е. сообщества русских общин.

Историческая роль русской общины является притчей во языцех. Считается, что среди прочего устойчивость общинных отношений и одновременно их половинчатость и противоречивость оказали решающее воздействие на становление российской государственности. На общинной почве в России возник феномен вечного государства-подростка, который и состарившись не может повзрослеть.

Вотчинное государство – это еще и не государство вовсе, а лишь его эмбрион. Оно застряло где-то между былинной (героической) эпохой и государством-классом. Впрочем, каждая государственность проходила в своем развитии «эмбриональный период», когда закладывался ее фундамент. Но не каждое государство проделало всю дальнейшую эволюцию, оставаясь в позе эмбриона.

«Недоношенность» стала для российской государственности естественной формой бытия. Русское государство за свою более чем тысячелетнюю историю так и не разорвало пуповину, связывающую его с архаичным обществом. Эта слитность, внутренняя недифференцированность общества и государства в России в той или иной степени сохранилась и по сей день. Следствием этого, по всей видимости, является и такое хорошо известное свойство русской власти, как ее неотделимость от собственности.

Вотчинное протогосударство не обладало той самостоятельностью по отношению к обществу, которая была присуща европейскому государству-классу. Но оно и не было лишь оболочкой архаичного общества, каким было азиатское государство. По крайней мере, в России всегда был хотя бы один свободный человек – государь. Его личная эмансипация от традиционных отношений стала предвестником грядущей эмансипации всей России.

В России государственность возникает как особое общественно-государственное образование. Поэтому я определил бы протогосударство как стабилизацию одной из промежуточных форм становления государства, уже обособившегося от общества, но еще не противопоставившего себя ему.

Логично было бы предположить, что появившееся в России государство-полуфабрикат должно было стремиться как можно скорее дойти до стадии готового продукта. Протогосударство сначала превратилось бы в «нормальное» государство-класс (по европейскому стандарту), а затем прошло бы свершенный ранее Европой путь. Однако на самом деле этот государственный полуфабрикат начинает самостоятельную историческую эволюцию, прокладывая собственный маршрут к современному государству. Его путь, в силу действия массы объективных и субъективных факторов, оказался, как известно нам сейчас, гораздо труднее европейского: государство российское буквально продиралось наверх к своей высшей форме сквозь заросли исторических обстоятельств.

В этом самостоятельном, но асинхронно параллельном Европе историческом развитии и заключена тайна российской государственности. Ее эволюция проходит через те же ступени, что и эволюция европейской государственности. Однако в том, как именно проявляла себя сущность государства на каждой из этих ступеней, каждый раз обнаруживала себя недозрелость соответствующих форм российского общества.

Специфическое движение России к современному государству – это путь развития изначально ослабленного ребенка, которому долгие годы предстоит догонять сверстников, прежде чем они уравняются в силах, способностях и возможностях, став взрослыми (к тому же это не всегда случается).

Вместе с тем в предпосылках развития нашей государственности заключено и его основное противоречие, определившее как судьбу российского государства, так и его облик. Это противоречие между не преодоленным до конца архаичным единством государства и общества и постоянно усиливающимся обособлением их друг от друга.

Уникальность ситуации в том, что российское государство в процессе эволюции все дальше и дальше отдаляется от общества, подобно европейскому, оставаясь при этом тождественным обществу – подобно азиатскому.

В период расцвета Московского царства вотчинное государство преобразуется в государство земское. В нем власть государя осуществляется с участием земского собора и боярской думы. Но главное, что отличает земское государство, – это достаточно развитая военная и гражданская бюрократия (приказы, стрельцы и т. д.), которая, однако, еще не оформилась до конца в какой-то особый класс и находится под контролем вотчинной земельной аристократии. Расцвет этого государства приходится на время правления Ивана III.

Место земского государства в линейке сменяющих друг друга государственных форм российской власти как бы соответствует месту между государством-классом и сословно-представительной монархией в эволюционной цепочке форм европейской государственности. При этом оно напоминает сразу и Европу и Азию, не являясь тем не менее ни тем ни другим.

Внешне российское государство, конечно, выглядело как восточная деспотия. Я уже ссылался на К. Д. Кавелина, который писал: «Внутренний быт России представлял собою округленное и законченное целое. Московское государство было азиатской монархией в полном смысле слова»[22]. Это было царство, в котором государь был полным хозяином страны. Но при более детальном рассмотрении это сходство оказывается весьма поверхностным.

Что же такое восточная деспотия? Досконально ответить на этот вопрос невозможно и сегодня. Гегель, в частности, полагал, что «принципом восточного мира является субстанциональность нравственного начала». Он писал: «Это первое преодоление произвола, который утопает в этой субстанциональности. Нравственные определения выражены как законы, но так, что субъективная воля подчинена законам как внешней силе, что нет ничего внутреннего, нет ни убеждений, ни совести, ни формальной свободы, и поэтому законы соблюдаются лишь внешним образом и существуют лишь как право принуждения… В общем государственное устройство представляет собой теократию, и царство Божие также является и мирским царством, как и мирское царство не менее того является божественным»[23].

Мы часто говорим о России как о европейской по форме и азиатской по сути стране. Но в такой же степени к ней применимо и противоположное определение – азиатская по форме и европейская по сути и исторической точке отсчета. Все зависит от угла зрения. Достаточно бегло взглянуть на русскую историю XV–XVI веков под этим углом зрения, чтобы стало ясно, какой глубокий разлом отделяет Россию от восточного мира. Везде мы находим признаки существования нравственной оценки, субъективной воли с присущими ей убеждениями, совестью и формальной свободой. Российская государственность была сформирована преимущественно в рамках христианской парадигмы, пусть и искаженной азиатскими предрассудками.

Земское государство только снаружи кажется устойчивым и неподвижным. На самом деле это спящий вулкан человеческих страстей. Оно никогда, ни при каких обстоятельствах не могло бы просуществовать тысячелетиями в неизменной форме наподобие древних восточных деспотий даже без всякого внешнего вмешательства. Маховик нравственных исканий и связанного с ними индивидуального освоения исторического опыта был давно запущен. Поэтому «трест» был обречен рано или поздно лопнуть от внутреннего напряжения.

Внутренний вектор эволюции земского государства был задан поступательным развертыванием индивидуализации в русском обществе, формированием самосознания отдельного человека, накоплением во всех сферах общественной жизни автономных элементов, привносивших в политическую жизнь все больше субъективности. Однако индивидуализация в общественной жизни России – процесс заведомо непростой.

Во-первых, индивидуализация одновременно формировалась в двух плоскостях (уровнях).

Поскольку российское общество так никогда и не сложилось как целостная система и представляло собой совокупность огромного количества достаточно замкнутых общин, процесс индивидуализации шел как на уровне отдельной общины (микросоциум), так и на уровне всей их совокупности в целом (макросоциум).

Во-вторых, индивидуализация в России носила дискретный характер.

Процесс индивидуализации не был плавным и равномерным, как в Европе. Время от времени происходили своеобразные «залповые» выбросы «индивидуальной энергии». На протяжении всей истории России можно легко обнаружить чередование периодов интенсивного и замедленного роста «субъективного элемента».

В-третьих, общество стремилось вытеснить продукты индивидуализации за свои пределы.

Независимые агенты не столько накапливались внутри русского общества, видоизменяя его, сколько выталкивались из него вовне, где они образовывали свое «параллельное общество». (Эта черта сохранилась в некоторой извращенной форме до сих пор, в виде эмиграции наиболее активного контингента из страны и оседания его в Европе.) В то время как в Европе индивидуализация и персонализация социальной жизни приводили к ослаблению традиций, в России традиционные структуры, изгоняя из себя индивидуалистов, замыкались в себе, консервировались и становились еще более агрессивными.

В-четвертых, процесс индивидуализации был односторонним. Его итогом был полуфабрикат. Русский человек, которому предстояло стать строительным материалом для новой эпохи, отличался редкостной односторонностью. Перерезав пуповину, связывающую его с архаичным обществом, он так и не стал полноценной личностью. Активные элементы вылетали из общинного уклада русской жизни, как снаряд из пушки, быстро и жадно усваивая негативное отношение к традиционному обществу с его сковывающими индивидуальную волю условностями, но не развивая в себе никаких навыков саморегуляции и самоорганизации.

Когда внутри русского общества скопилось слишком большое количество изгнанных, т. е. независимо (хотя и односторонне) мыслящих людей, земское государство оказалось неспособным управлять их бешеной энергией. Оно по инерции продолжало выталкивать их из себя, но при этом они никуда на самом деле не девались, оставаясь частью русского общества. Это подспудно подготовляло кризис земского государства.

Вот как описывает этот процесс С. М. Соловьев: «Широкие степи… стали привольем казаков, – людей, не хотевших в поте лица есть хлеб свой, – людей, которым по их природе, по обилию физических сил было тесно на городской и сельской улице»[24]. Достаточно было власти проявить малейшую слабость, чтобы «вольные люди» сотрясли государство до основания.

До поры до времени это растущее напряжение не бросалось в глаза. Более того, власть приспособилась использовать казаков в своих интересах. Но со времен Ивана Грозного субъективное начало в русской истории заявляет о себе во весь голос. Революция, которую произвел Иван Грозный, – одна из важнейших точек бифуркации в российской истории. Итогом его бурной деятельности стало приобретение русской властью двух «сквозных» свойств, переживших века. Во-первых, он заложил основы «номенклатуры», стал превращать бюрократию в особый привилегированный орден, обладающий рентными правами. Во-вторых, он разделил власть на «внешнюю» (институциональную) и «внутреннюю» (внеинституциональную). И то и другое родилось в огне опричнины. Тем самым Иван Грозный взорвал фундамент «земской государственности», хотя окончательно ее здание рухнуло уже после его смерти[25].

Искусственная стабильность, достигавшаяся путем удаления «антигосударственных» (чересчур независимых) элементов из центра на периферию, не могла быть вечной. Как справедливо отмечает С. М. Соловьев: «Образовалась противоположность между земским человеком, который трудился, и казаком, который гулял, противоположность, которая необходимо должна была вызвать столкновение, борьбу. Эта борьба разыгралась в высшей степени в начале XVII века в так называемое Смутное время, когда казаки из степей своих под знаменами самозванцев явились в государственные области и страшно опустошили их, – они явились для земских людей свирепее поляков и немцев»[26].

Одним из очевидных следствий реформ Ивана Грозного стало окончательное оформление дворянства – русской бюрократии – как еще одного особого земледельческого класса, конкурирующего с родовой земельной аристократией (при этом не имеет значения, что дворянство формировалось преимущественно за счет этой же самой старой аристократии).

В условиях, когда критически выросли масса и мощь казачества (тех самых независимых элементов, которые уже покинули традиционное общество), конфликт между дворянством и старой вотчинной аристократией сыграл роль детонатора Смутного времени – одного из самых тяжелых в истории России политических кризисов.

Россия вошла в Смуту земским, а вышла из нее дворянским государством. Гражданская война если и не привела к исчезновению старой аристократии и казачества, то навсегда подорвала силы как первой, так и второго. Проиграли в этой войне все, но меньше всех проиграло государство. Шаг за шагом русское государство становилось государством дворян, т. е. государством самодовлеющей и самодостаточной бюрократии (каким, как иногда кажется, остается и до сих пор).

В XVII веке в России стремительно произошли взлет и падение дворянского государства. Расположившись между двумя великими революциями (Ивана Грозного и Петра Великого), оно стало соединительной тканью между Московским царством и Российской империей. Роль и значение дворянского государства как особой формы в эволюции российской государственности до сих пор до конца не прояснены.

Видимость в России, как нигде, обманчива. Вот и дворянство, «белая кость», имеет мало общего на самом деле с европейской аристократией, но зато имеет много общего с европейской бюрократией. Русское дворянство – это бюрократия, возведенная в ранг аристократии, своего рода «вторичная аристократия» (отсюда, кстати, и «вторичное крепостничество»). Дворянское государство – это своего рода редукция обратно к государству-классу, потому что в России бюрократия превращается в особое привилегированное сословие, да еще и наделенное правом владеть землей и крестьянами. Но одновременно это и движение вперед к бюрократическому государству, в котором власть осуществляется профессиональным сословием управленцев. Ибо дворянство – это служивое сословие: кто не служит, тот и не ест[27].

Русское дворянство возникло в недрах земского государства, а само дворянское государство стало логичной ступенью в эволюции форм российской государственности. Но просуществовало оно очень недолго, быстро уступив место самодержавной империи. Дворянское государство затерялось между Царством и Империей, как что-то несущественное. Тем не менее оно было очень важным историческим звеном, без которого невозможно понять логику развития российской государственности в целом. Кстати, то же можно сказать и о «советской государственности»[28].

Дворянское государство было бюрократическим компромиссом между консерватизмом патриархальной общины и необузданностью новоиспеченной индивидуальности. Оно возникло в ответ на вызов со стороны новой культуры, подспудно вызревшей в недрах сонного царства.

С одной стороны, в России зарождалась индивидуалистическая культура. Имела она, правда, односторонний и деформированный характер. Русские люди вместо полноценного самосознания обладали смутным ощущением потребности в таковом. Чтобы прикрыть «наготу» разума, они были вынуждены примерять на себя чужое самосознание. Источник заимствования как тогда, так и теперь был один – Европа (искать самосознание в Азии – пустое занятие). Европеизм был долгое время исторически неизбежной и единственно возможной формой существования русского индивидуального сознания. На протяжении многих веков «европеизм», зависимость от европейской культуры были его навязчивой идеей.

С другой стороны, в России в это время буквально на глазах стала ослабевать «основа русской цивилизации» – община. Она постепенно теряла значение хранительницы традиций и носительницы нравственного начала. С выходом из нее наиболее активных элементов (прежде всего за счет «исхода» в казаки) общину покидала энергия жизни. Однако община не растворилась в историческом небытии, как в Европе, а продолжила свое консервативное существование по инерции. Община в это время была уже не столько социальным феноменом, сколько социальным призраком, формой, утратившей свое содержание.

Последующие века породили колоссальный миф об устойчивости и благотворной силе русской общины как уникального явления мировой истории. Почти вся русская историософия строилась либо на поддержке этого мифа, либо на его оспаривании. В связи с этим с сожалением следует констатировать не только то, что в русской общине не было ничего уникального, кроме того, что ее распад растянулся на многие столетия (почти все развитые европейские народы проскакивали эту стадию в своем развитии, только быстрее), но и то, что в самой России эта «уникальная социальная ячейка» довольно быстро исчерпала свой потенциал.

Уже в XVI веке русское общество столкнулось со сложнейшей дилеммой: естественный регулятор общественной жизни (в виде общины) уже не работал, а социальный регулятор, в основе которого лежит развитое самосознание индивида, еще не работал. Образовался своеобразный культурный вакуум. Традиционная культура уже не могла обеспечивать полноценное развитие русского общества, потому что лишилась напрочь своей «энергетики», а зарождающаяся индивидуалистическая культура еще не была способна это сделать в силу своей однобокости и иррациональности.

Вакуум в таком случае заполняется третьей силой. Этой третьей силой в России было государство. Поэтому реакцией на возникшую угрозу культурного раскола стало поглощение русским государством общины, а вместе с ней и всего общества. Государство быстро нашло применение ослабевшей общине. Оно приспособило эту утратившую содержание, но существующую по инерции форму для своих нужд. Поземельная община незаметно вырождалась в административную. «Государству невозможно иметь дело непосредственно с каждым из податных людей в отдельности, – писал Кавелин, – и оно поручает это общинам, возлагает на них надзор за каждым из своих членов»[29].

Постепенно община из основы традиционного общества превращалась в первичную ячейку воссоздаваемого российского государства, в его главный финансово-административный орган. (Именно это превращение лежит в основе так называемого вторичного крепостничества. Таким огосударствлением объясняется и вся последующая уникальная живучесть русской общины.) Таким образом, архаика была не устранена, а заложена в фундамент новой государственности. Видимо, как и в живой природе, в процессе эволюции социум приспосабливает под свои нужды тот материал, который наиболее доступен, который находится под рукой. В России под рукой эволюции русской государственности находились обломки соседской общины, стремительно терявшей свое былое значение. Их и использовали в качестве строительного материала истории.

Таким образом, в этот период незаметно произошла трансформация общественно-государственного образования, каким было земское государство, в государственно-общественное образование, каким стало дворянское государство. Вместе с тем была подготовлена и курьезная перемена во внешнем облике русской государственности: то, что казалось азиатским снаружи и европейским внутри, стало казаться европейским снаружи и азиатским внутри.

Поглотив общину, государство получило наконец в свое распоряжение то, чего ему так долго не хватало для развития, – ресурс, позволявший выделиться в качестве самостоятельного слоя профессиональному государственному аппарату, т. е. бюрократии. Раздача земель стала натуральной формой выплаты жалованья гражданским и военным чиновникам в государстве, вечно ощущавшем нехватку наличности. Как и в Европе, появление в России бюрократии знаменовало собой качественный скачок в государственном строительстве. Но российская бюрократия оказалась явлением весьма специфическим.

В Европе бюрократия появилась как нечто самостоятельное, «рядом стоящее» с государством-классом. Европейская бюрократия – это просто особый класс общества. Со всеми складывавшимися внутри общества корпорациями она (бюрократия) находилась в одинаковых отношениях. В России бюрократия – это особый класс, которому были приданы черты обычного класса. Дворянская бюрократия возникает в превращенной форме новой земельной аристократии, т. е., будучи по своей сути особым общественным классом, находившимся в специфическом положении относительно всех других сословий и общества в целом, дворянство-бюрократия на поверхности явлений выступало как обыкновенный землевладельческий класс, часть земельной аристократии. Но аристократизм российского дворянства был ложен, он лишь до времени затемнял его бюрократическую природу[30].

Поначалу поглощение государством общины и использование последней как ресурсной основы для существования дворянской бюрократии вроде бы укрепили государственность и позволили ему без лишнего шума выйти из катастрофического кризиса Смутного времени. Государство не только не потерялось среди других корпораций, но очень быстро превратилось чуть ли не в единственную реально существующую в России корпорацию.

Это, однако, продолжалось недолго. Стабильность оказалась иллюзорной, потому что противоречия, бывшие до этого чем-то внешним для государства, теперь стали частью его внутренней жизни. Государство поглотило общество со всеми его проблемами, и очень скоро эти проблемы стали его собственными, государственными проблемами. Социальные конфликты стали теперь реализовываться как конфликты между бюрократическими партиями внутри власти. Все это привело к резкому ослаблению, казалось бы, только что преодолевшего все трудности раскола государства. Не успев по-настоящему состояться, дворянское государство быстро пришло к своему финалу.

Государство-бюрократия в Европе нашло воплощение в абсолютистской монархии. Это было сильное, претендующее на полный контроль над обществом полицейское государство с мощным бюрократическим аппаратом. В России, напротив, государство-бюрократия в своей первоначальной форме дворянского государства было очень слабым, неспособным не то что контролировать общество, но даже выстроить собственную внутреннюю «вертикаль власти». Его институты были разболтаны, аппарат власти громоздок и неэффективен, в целом система управления была невнятна и запутана. Поэтому данный период в развитии русской государственности был недооценен и зачастую не рассматривался как какой-то особый этап, занявший промежуток между первой и второй Смутами.

Таким образом, не успело дворянское государство стабилизироваться после испытаний Смутного времени, как выяснилось, что оно уже исчерпало себя. Культурные перемены в обществе происходили быстрее, чем государственные формы успевали к ним приспособиться. Из Смутного времени русские вышли людьми иной формации. Только что сформировавшееся государство-бюрократия уже не могло осуществлять свои функции в этой новой для него культурной среде.

В Европе в целом в эпоху кризиса абсолютизма можно было наблюдать сходную картину. Новая, индивидуалистическая по своей природе буржуазная среда отторгла – через революцию – старый абсолютизм с его самодовлеющей бюрократией и на его месте создала новое государство, в котором та же бюрократия была уже поставлена под контроль общества. Таким образом, бюрократия старого времени была заменена бюрократией Нового времени.

В России же вместо индивидуалистической буржуазной культуры в эпоху, предшествовавшую петровским преобразованиям, возникла некая полуиндивидуалистическая (промежуточная) культура, которую С. М. Соловьев образно обрисовал следующим образом: «Два обстоятельства вредно действовали на гражданское развитие древнего русского человека: отсутствие образования, выпускавшее его ребенком к общественной деятельности, и продолжительная родовая опека, державшая его в положении несовершеннолетнего, опека, необходимая, впрочем, потому, что, во-первых, он был действительно несовершеннолетний, а во-вторых, потому, что общество не могло дать ему нравственной опеки. Но легко понять, что продолжительная опека делала его прежде всего робким перед всякою силой, что, впрочем, нисколько не исключало детского своеволия и самодурства»[31].

Русский человек конца XVII века был натурой сколь необузданной, столь и несамостоятельной. Его самосознание находилось в зачаточной стадии оформления. Вырвавшись из тисков традиции, он продолжал нуждаться в нравственной опеке. Однако он уже не мог получить ее ни в семье, ни в общине. Не могло быть и речи о том, чтобы такого рода «полуфабрикат» взял на себя исполнение столь сложной миссии, как организация контроля над бюрократией. Он сам нуждался в опеке, поэтому в России процессы стали разворачиваться в противоположном с Европой направлении.

Попечительство над «подростковым обществом» взялось обеспечить государство. Но старое дворянское государство не было способно ни на какой патернализм. Дворяне были не столько «классом в себе», сколько «классом для себя», и это мешало им стать «классом для других». Чтобы выполнять патерналистские функции, государство само нуждалось в преобразовании, которое и не заставило себя ждать.

Таким образом, противоречие, обнаружившееся в российском обществе на рубеже XVII–XVIII веков, принципиально отличалось от противоречия, обнаружившегося несколько ранее в Европе. Там сильное, всепроникающее государство-бюрократия вошло в противоречие с развитой, самостоятельной и стремящейся к свободе личностью. Здесь же слабое, малоподвижное, опутанное предрассудками государство оказалось неспособным взять на себя функции нравственной опеки над полуразвитым, зависимым и нуждавшимся в попечительстве индивидом. Если в Европе кризис государства проявился в избытке силы бюрократии, то в России обнаружился ее дефицит[32].

Соответственно различались между собой и способы разрешения противоречия. В Европе бюрократический монстр рухнул непосредственно под натиском общественного движения. В России источником преобразования стал монарх, опиравшийся на отдельные наиболее продвинутые слои дворянства-бюрократии. Русский самодержец стал неким консолидированным представителем общества в делах государства. Он был един в двух лицах: собственно как государь, как реальная историческая фигура, и как воплощение идеи народного правления, как носитель народного суверенитета. В этой двойственности и заключена тайна, мистика российского самодержавия. В нем фигура правителя становится сублимацией идеи власти как таковой. В целом можно сказать, что русское самодержавие – это своеобразная «представительная демократия», в которой у народа есть один-единственный представитель – царь.

Таким образом, идея власти оказалась в России оторвана от самой власти, мистифицирована и отождествлена с фигурой верховного правителя. Тем самым власти в России было придано то религиозное значение, которое со временем в Европе получило право. Благодаря этой конструкции Россия и вышла из кризиса, сумев соединить «слабое со слабым» в сильное – в империю нового типа. Если в Европе революция снизу стремилась подчинить бюрократию обществу, то в России революция сверху должна была подчинить ее царю, объективировавшемуся как самостоятельный центр силы. Царь в России превращался, таким образом, в некий суррогат нации, ее опосредствование.

Получалось, что Россия разом сделала в эволюции своей государственности гигантский скачок: созданная Петром I самодержавная империя была не чем иным, как превращенной формой европейского государства-бюрократии Нового времени, но сама Россия до этого времени – в смысле развития общества – еще не доросла.

Российское самодержавие было внутренне противоречивым. Прогресс и просвещение поляризовали общество, вновь обнажив двойственность российской культуры. На одном полюсе обнаружился переизбыток ничем не скованной, в том числе и ответственностью, индивидуальной энергии: в большом количестве появились люди, которым было тесно в рамках устоявшегося уклада жизни. На другом полюсе прочно обосновалась усыхающая община с ее обитателями, успевшая исторгнуть почти всех сколько-нибудь энергичных членов и превратившая пассивность и безынициативность в доминирующий (и, видимо, единственно приемлемый для себя) психологический тип. Депрессия была ее реактивным состоянием, следствием травмы от «агрессии со стороны личности». Именно это, думается, столетия спустя помешало реализации планов П. Столыпина. Из общины уже нечего было извлекать к тому времени, все давно само утекло.

Таким образом, к концу XVII века в России сложилась двойственная, активно-пассивная, агрессивно-послушная, т. е. существующая «между анархическим бунтом и рабской привычкой» культура. С изнанки эта гетерогенная культура выглядела как смешение европейских и традиционалистских начал. На деле в ней не было ни истинного европеизма, ни подлинного традиционализма. И то и другое было мимикрией, двумя превращенными формами (ликами) единой на самом деле культуры.

В этой культурной среде государство восполняло недостаток личной энергии у одних и обуздывало ее избыток у других. Это была воистину отцовская, патерналистская задача. Таким манером российскому самодержавию удалось соединить в себе черты и государства Людовика, и государства Наполеона, не являясь в действительности ни тем ни другим. В идее самодержавия странным образом слились тезисы об абсолютности и о неограниченности прерогатив самодержца, о служении и об ответственности власти перед народом.

Революция в Европе уничтожила старую бюрократию, чтобы поставить на ее место новую. В ходе «революции наоборот» в России Петр I реорганизовал старую бюрократию, т. е. дворянство, заставив ее выполнять новые задачи.

Двойственность, свойственная российскому дворянству (как бюрократическому классу и как землевладельческому классу), нашла концентрированное воплощение и в созданной Петром империи. Самодержавная Россия, будучи по своей природе государством-бюрократией Нового времени, выступала в превращенной форме государства-класса, государства средневековой земельной аристократии. Это странное сочетание свойств обусловило как силу, так и слабость Российской империи.

Оформление вполне современной бюрократии в особый привилегированный класс придавало самодержавному государству уникальную устойчивость и обеспечивало его способность длительное время возвышаться над обществом, выполняя «попечительские» (полицейские – по А. С. Лаппо-Данилевскому) функции в масштабах, немыслимых для европейского государства-бюрократии[33]. Российская империя предвосхитила будущие тоталитарные режимы XX века. Скрещивание, казалось бы, несовместимых принципов в основании самодержавной государственности привело к рождению вполне жизнеспособного государственного организма. Но, будучи сильным, как мул, это государство оказалось, подобно мулу, бесплодным – в историческом, разумеется, смысле.

В отличие от европейского государства-бюрократии, преобразованного буржуазной революцией, российское самодержавие не поддавалось рационализации. Оно лишь заимствовало некоторые рационалистические идеи, которые могли бы в отдельных случаях повысить эффективность исполнения им своих непростых функций, но в целом оно оставалось иррациональным феноменом. Следовательно, оно не могло логично и плавно, без революционных скачков, перейти на более высокую ступень развития и стать государством-нацией.

Поскольку бюрократия в России так никогда и не оформилась окончательно в чистом виде в качестве особого класса, а выступала в превращенной форме землевладельческого класса, постольку противоречие между бюрократией и обществом не могло приобрести в рамках самодержавной империи всеобщего характера. Это противоречие между бюрократией и обществом также выступает здесь в превращенной форме частного, классового противоречия между дворянством как землевладельческим классом и другими социальными классами.

Рационализация буржуазного государства-бюрократии и превращение его в государство-нацию осуществляется посредством конституционализма. Элементы конституционализма (т. е. рационализации государственной жизни) появляются со временем и в России. Но российский конституционализм оказался нацелен не столько на овладение государством, сколько на его отрицание. И это вполне объяснимо, поскольку государство продолжало оставаться частной корпорацией.

Но самое главное состоит в том, что развитие конституционных идей одной частью российского общества не подкреплялось стремлением к самоограничению индивидуального произвола на основе признания права в другой его части, составлявшей подавляющее большинство населения. Возникла парадоксальная ситуация, когда каждый шаг вперед в рационализации российской государственности, являвшийся следствием непрерывного и все возраставшего давления со стороны более продвинутого активного меньшинства, приводил к усилению энтропии, нарастанию произвола со стороны пассивного большинства.

Самодержавие, в течение двух веков бывшее гарантом стабильности, оказалось запрограммировано на самоуничтожение еще где-то в середине XIX века. До этого момента развитие Европы и России шло непересекающимися, параллельными курсами.

В Европе государство-класс превратилось в сословно-представительную монархию, которая, в свою очередь, трансформировалась в бюрократический абсолютизм, замененный революцией на государство-бюрократию Нового времени, ставшее со временем государством-нацией.

В России на этом же историческом отрезке времени княжеская вотчина была заменена земским царством, из которого развилось дворянское бюрократическое государство, поглощенное в конце концов самодержавной империей.

Но на этом рубеже евклидова политическая геометрия заканчивается и начинается геометрия Лобачевского. В марте 1848 года Тютчев пишет в одном из писем Вяземскому: «Очень большое неудобство нашего положения заключается в том, что мы принуждены называть Европой то, что никогда не должно бы иметь другого имени, кроме своего собственного: Цивилизация. Вот в чем кроется для нас источник бесконечных заблуждений и неизбежных недоразумений. Вот что искажает наши понятия… Впрочем, я все более и более убеждаюсь, что все, что могло сделать и могло дать нам мирное подражание Европе, – все это мы уже получили. Правда, это очень немного. Это не разбило лед, а лишь прикрыло его слоем мха, который довольно хорошо имитирует растительность»[34].

Мирное, «естественное» преобразование самодержавия в государство-нацию было невозможно, поскольку в России так и не возникло государство-бюрократия в чистом виде. Это и стало непреодолимым препятствием на пути дальнейшей эволюции российской государственности.

Между самодержавием и современным государством-нацией должно было появиться еще одно дополнительное звено, некое промежуточное государственное образование, не имеющее аналогов в европейском опыте (поскольку там в нем не было никакой потребности).

Исторической миссией этой промежуточной государственности, этого буфера между империей и государством-нацией было становление бюрократии как особого класса, находящегося в особых отношениях со всеми другими классами общества, не прикрывающего себя никакими ложными статусами. Противоположность между бюрократией и обществом из частной проблемы должна была стать всеобщей проблемой, создав тем самым предпосылки для той самой рационализации (иначе называемой конституционализмом), которая превращает просто бюрократическое государство в государство-нацию.

Эта особая форма государственности возникла на обломках Российской империи в результате коллапса самодержавия, потерявшего свою механическую устойчивость из-за присущих последнему внутренних противоречий. Несмотря на свое идеологическое оформление, «коммунистическое (советское) государство» являлось необходимым и логически оправданным звеном в эволюции российской государственности.

Сегодня, когда коммунистическое государство в России окончательно стало историей и надо оценивать то новое, что возникло на его месте, исследователи разделились на пессимистов и оптимистов весьма оригинальным образом. Оптимисты говорят о рождении российского государства, а пессимисты – о смерти российской государственности.

Первые начинают исторический отсчет времени с августа 1991 года. Вторые заканчивают его октябрем 1917 года. Между октябрем 1917 года и августом 1991 года лежит нечто, т. е. коммунистическое, или советское, государство, одинаково неприятное как оптимистам, так и пессимистам (одним – как жутковатое предисловие, другим – как омерзительное заключение).

В действительности российское государство не начинается августом 1991 года, а российская государственность не заканчивается октябрем 1917 года. Российское государство есть итог развития российской государственности. Коммунистическое, или советское, государство – необходимое звено в этом процессе. Корни российского государства запрятаны глубоко в имперской и доимперской эпохах, и сегодняшнее государство – это крона, выросшая из Московского царства и Петровской империи. Так называемое тоталитарное государство было всего лишь стволом, связывавшим корни и крону.

Очерк 3

Советская реформация. Скрытая динамика тоталитаризма

Быстрота освоения россиянами в 1990-е годы палитры современных идеологий поражает воображение. Люди, которым еще недавно был доступен лишь язык коммунизма, заговорили едва ли не на всех известных идеологических наречиях. Нет такой идеологии, которая не заявила бы сегодня о себе в России. Вслушиваясь в этот многоголосый хор, теоретики и практики посткоммунизма прилагают титанические усилия, чтобы по окрошке из идей определить, в какую эпоху они живут и действуют. Это бесполезное занятие. Идеологии отражают происходящее в обществе, а не наоборот. Это положение не становится автоматически ошибочным лишь потому, что аналогичной точки зрения придерживался не очень почитаемый ныне в России Карл Маркс, поэтому разговор об идеологиях – это всегда разговор об эпохе, в которой мы живем.

Отправными точками анализа могут быть два вполне очевидных положения. Первое касается исторической поры появления идеологии, как известно, существовавшей не всегда. Идеология знаменует собой начало Нового времени. Второе относится к функциям идеологии, возникающей как элемент властеотношений в логической связи с кардинальным изменением роли государства.

До Нового времени роль государства в жизни человека и общества была достаточно ограниченной, оно было корпоративным, «частным» институтом, а всеобщее значение имела только религия. Единство средневекового общества есть единство религиозное.

Новое время меняет соотношение между религией и властью, так как происходит одновременно эмансипация государства и «разгосударствление» религии. При этом государство не просто освобождается от религиозного влияния. Оно перестает быть «частной корпорацией» и становится всеобщим. Религия же не просто отделяется от государства, а теряет всеобщность, превращаясь в частное дело граждан.

Единство общества Нового времени есть государственное единство. Государство Нового времени наносит поражение религии. Но одновременно оно обретает собственную «внутреннюю религию», свою душу – идеологию, что закрепляет его всеобщность.

Формы всеобщего исторически изменчивы. Единство племени держалось на традиции. Единство народа имеет религиозную основу. Нация объединена посредством государства.

Уже в примитивном обществе в зачаточном состоянии можно найти элементы религии и государственности, а когда на месте племени появляется народ, традиции не исчезают, но лишь теряют значение всеобщности. С движением времени всеобщий характер обретает религия, затем государство; религии же вместе с традициями с этого момента отводится в жизни общества частная роль.

Возникновение идеологии, таким образом, знаменует момент образования нации. Нациогенез поэтому есть сущность любой идеологии, а не только национализма. Последнее замечание кажется парадоксальным лишь потому, что в российской научной традиции представления о нации и национализме остаются неопределенными, противоречивыми.

Для И. А. Ильина и его последователей, к примеру, нация есть всё; она – самая глубокая сущность и основа основ. «Проблема истинного национализма разрешима только в связи с духовным пониманием Родины, – пишет он, – ибо национализм есть любовь к духу своего народа, и притом именно к его духовному своеобразию»[35]. Антитеза была сформулирована П. А. Сорокиным – нация как социальная реальность не существует: «В процессе анализа национальность, казавшаяся нам чем-то цельным, какой-то могучей силой, каким-то отчеканенным социальным слитком, эта национальность распалась на элементы и исчезла. Вывод гласит: национальности как единого социального элемента нет, как нет и специально национальной связи. То, что обозначается этим словом, есть просто результат нерасчлененности и неглубокого понимания дела»[36].

Справедливы, однако, оба подхода. Просто в рамках первого из них нация рассматривается как род, а в рамках второго – как вид. Как род нация действительна; как вид, т. е. «особое» объединение, – мнимая величина.

Государство Нового времени, выступая в качестве всеобщего, есть отрицание общества, его противополагание. Оно противопоставляется обществу как воображаемая общность – действительной. В рамках этого противопоставления общество Нового времени предстает в качестве гражданского или реального, действительного общества.

В свою очередь, нация противополагается государству Нового времени (мнимой общности) в качестве действительной общности «второго порядка». Нация – это отрицание отрицания общества Нового времени и потому – синтез гражданского общества и политического государства. Но она действительна только как род, как некое высшее, виртуальное единство гражданского общества и государства. Именно в данном смысле был прав Ильин.

Нация, однако, не сразу предстает в своей законченной форме. Она развивается, последовательно проходя стадии «в себе», «для себя», «для других».

Сначала нация проявляет себя как антифеодальное движение; это еще стадия небытия, своего рода отрицательное существование. Затем она предстает в своей непосредственной форме – как нация-государство, некое нерасчлененное единство, новая историческая общность. Это стадия бытия, на которой нация наиболее зримо являет себя социальной реальностью, хотя ее сущность еще скрыта. Наконец, на третьей стадии нация как бы перестает быть непосредственной реальностью и раскрывается в качестве дихотомии гражданского общества и государства. Эта стадия инобытия и является истинным существованием нации, ибо ее родовая субстанция открыто проявляет себя.

В то же время на последней стадии нация обнаруживает присущее ей внутреннее сущностное противоречие как противоречие между гражданским обществом и государством. Вначале оно проявляется в форме различия; затем гражданское общество и государство уже противопоставляются друг другу, и в итоге нация воспринимается лишь в качестве их опосредования.

Так появляется ложный образ нации не как высшего единства гражданского общества и государства, а как существующего рядом с ними «третьего», которое тем не менее есть нечто большее, чем гражданское общество и государство сами по себе.

В этом смысле прав Сорокин, отрицающий реальность нации как вида, действительность неких особых, бытующих вне гражданского общества и государства национальных отношений.

Таким образом, по-разному может быть истолкован национализм. Во-первых, поскольку возникновение идеологии – обязательное условие, или момент, конституирования нации, постольку национализм есть родовая сущность любой идеологии независимо от ее конкретного содержания. Во-вторых, национализм – это и одна из идеологий, которая нацелена на конституирование нации в качестве особого (ложного) политического субъекта, поглощающего гражданское общество и государство. В последнем случае национализм есть движение за создание фантомного «национального государства».

Рассмотрение национализма во втором смысле не относится к задачам настоящего очерка, хотя предложенная интерпретация проблем наций и национализма позволяет, думается, увидеть, что так называемое национальное государство – идеологический фантом, не имеющий действительной почвы. Но первое положение подсказывает возможные ответы на вопрос о развитии идеологии.

Идеология проходит те же стадии, что и нация. Рождается она в отрицательной форме, как критика религии, сначала скрытого квазирелигиозного, а позднее открыто атеистического характера. Затем идеология выступает как откровенная апология нации-государства; это недолгий век идеологий «наполеонов» и «бисмарков». Зато в развитой идеологии национализм продолжает существовать уже только в «снятом» виде. Он растворен в либерализме, настаивающем на разделении гражданского общества и государства, разумеется, в рамках их высшего единства, признаваемого как нечто само собой разумеющееся.

В развитой идеологии, которой является либерализм, просто нет необходимости подчеркивать каждый раз, что гражданское общество и государство есть лишь две стороны одной медали – нации. Но каждый раз, когда по тем или иным причинам либеральная идеология оказывается в кризисе, вопрос о нации и национализме всплывает на поверхность.

От того, как идет формирование нации, всецело зависит и становление идеологии. В ней находят концентрированное выражение все особенности нациогенеза. В то же время появление идеологии гораздо более рациональный процесс, чем рождение религии, ибо идеологии складываются в обществах, где господствует критическое сознание. Потому идеология отражает прежде всего взгляды того специфического общественного класса, который в эпоху Нового времени является основным носителем критического сознания. Функция этого класса по отношению к идеологии двойственна: он выступает и как основной потребитель, и как основной производитель идеологии. Назовем его условно – идеологический класс.

В процессе формирования нации происходит эволюция этого класса. Выступая первоначально как среда, сформировавшаяся вокруг экономически господствующего класса, он постепенно конституируется как самостоятельный субъект, как «средний класс». Только сформировавшийся средний класс производит идеологию в ее развитой и законченной форме.

В Европе элементы Нового времени созрели в недрах средневекового феодализма. В ходе буржуазных революций вполне уже жизнеспособные нации сбрасывали устаревшую политическую оболочку. Россия же вступает в эпоху Нового времени долго и мучительно, прокладывая к нему особенный путь.

В России феодализма, феодальной культуры в европейском понимании не было. В то время, когда Европа вступала в эпоху модерна, Россия представляла собой неорганическое смешение патриархальной культуры с вкраплениями заимствований из культуры Нового времени. Эту взвесь долгое время выдерживали в имперской дубовой бочке, пока наконец под напором революций начала XX века эта бочка не треснула и из нее не вылилось нечто, по природе своей оказавшееся протокультурой Нового времени.

И вот в этой-то весьма питательной, но малоприятной на вкус и запах культурной среде, которая сформировалась как итог русских революций начала XX века, должны были «подрасти» те элементы, которые в Европе формировались еще в эпоху Возрождения.

Таким образом, особенность вхождения России в эпоху модерна состоит в том, что российскому Новому времени предшествовал особый (эмбриональный) период развития, в рамках которого происходило вызревание элементов модерновой культуры. Это компенсировало отсутствие феодальных отношений, подготовивших европейское Новое время. Именно поэтому советскую эпоху можно, думается, обозначить – в зависимости от избранной точки отсчета – и как поздний квазифеодализм, и как ранний квазикапитализм.

Тезис о советской культуре как протокультуре Нового времени, своего рода ее эмбриональной форме опровергает миф о тоталитаризме как о состоянии общества, при котором прекращается (замораживается) всякое развитие. На поверхности советское общество казалось застывшим, но внутри него происходило весьма интенсивное развитие. Общество действительно было закрытым, но динамические процессы в нем от этого не останавливались.

Если мерить историческое время по европейской шкале, то Россия до сих пор еще не взошла в свое Новое время. Поэтому все институты, характерные для европейского Нового времени, находятся в России и других осколках бывшего Советского Союза в эмбриональном состоянии. Ни один процесс, подготовлявший эпоху модерна, не был в России завершен. Здесь так и не произошла полная эмансипация политической власти, государство не приобрело значение всеобщего и, как следствие, не сложилась нация.

Вместо нации возникло специфическое образование, получившее название «новой исторической общности – советского народа», которая была не чем иным, как преднацией. С одной стороны, это было единство, в основании которого формально лежала государственная связь, что приближало данную общность к уровню нации. С другой – реально эта общность держалась благодаря распространению «коммунистической религии» и определялась как некое «идеологическое и психологическое единство» советских людей. Стоило рухнуть коммунизму, и советский народ перестал существовать.

Здесь мы подходим к очень важному обстоятельству. Следовало бы признать, что поскольку в России / Советском Союзе нация так и не сформировалась, в ней никогда не существовало идеологии в ее строго научном понимании. В рамках описанной выше предмодерновой культуры сформировалась своеобразная протоидеология, своего рода промежуточная форма между религией и идеологией, – большевизм.

Большевизм почти всегда примитивно отождествляется с коммунизмом. На самом деле это разные вещи. Коммунизм – случайный и несущественный признак большевизма, который вполне мог быть и антикоммунистическим и вообще некоммунистическим. Главное в большевизме то, что он представляет собой внутренне противоречивый сплав европеизма с российским традиционализмом.

По форме большевизм выстроен вполне рационалистически – как «критическое» учение, что сближает его с идеологией. Но по сути он совершенно иррационален, поэтому вряд ли чем отличается от религии. Большевизм не столько цель, сколько метод ее достижения, крайне субъективное стремление к преобразованию действительности и воплощению в ней некой абстрактной истины. Рациональные идеи трансформируются им в иррациональные планы, программы, концепции и т. д. Большевизм исходит из необходимости стимулировать общественное развитие в нужном направлении и поэтому всегда ориентирован на лозунг, «скачок», шоковую терапию или нечто подобное.

Оборотной стороной всех большевистских начинаний является насилие над историческим процессом. Понимаемый в таком ракурсе большевизм более всего близок ранним, зачаточным формам идеологии века европейской Реформации, когда последняя носит еще квазирелигиозный характер. Тогда возник и новый тип сектанта-праведника, чья политическая задача состоит в радикальном разрушении унаследованного светского и религиозного порядка и в столь же фундаментальном возведении заново общества.

Если абстрагироваться от Бога и не обращать внимания на религиозную терминологию – перед нами якобинец или революционный коммунист. И по аналогии с сектами кальвинистского типа, боровшимися в XVI–XVII веках за политическое господство над значительной частью Европы, в конечном счете большевизм выступал как превращенная форма русского православного мессианства, стремившегося экспортировать под прикрытием коммунизма и интернационализма русскую идею.

Связь большевизма с Марксовым коммунизмом диалектически противоречива. С одной стороны, то, что большевизм окончательно сформировался, приняв оболочку марксизма, есть историческая случайность. С другой – нельзя не увидеть в этом и определенной закономерности.

Неорганичная культура России, приближавшейся к порогу Нового времени, не могла воспринять ценности эпохи модерна в их положительной форме. Марксизм, являясь наиболее полным и систематизированным отрицательным выражением идеологии Нового времени, был наиболее удобной формой восприятия европеизма. Русский коммунизм в этом смысле – негативное усвоение идеологии Нового времени и (параллельно) предпосылка и условие будущего позитивного усвоения.

Таким образом, большевизм можно понимать как предварительную стадию в развитии идеологии современной России, своего рода промежуточное образование между религией и идеологией. Если в Европе идеология вырастала из религии как ее критика, то в России идеология должна вырастать из большевизма – как критика большевизма.

Было бы ошибочным и слишком поверхностным видеть смысл перестройки лишь в разрушении коммунизма. Перестройку вообще нельзя рассматривать как самостоятельную фазу исторического процесса. Это отнесенный во времени на несколько десятилетий действительный итог Октябрьского переворота.

По сути, Россия, начав преобразования в середине 80-х годов прошлого века, совершила завершающий рывок к своему Новому времени. В течение нескольких десятилетий в рамках советской протокультуры вызревали отношения и институты модерна. Когда же этот эмбриональный период развития закончился, новые отношения обнаружили себя и начали активно уничтожать более ненужную промежуточную оболочку.

Я предложил бы рассматривать идущие в России с 1985 года идеологические процессы в описанном выше контексте. Думается, что критика коммунизма – лишь поверхностный слой гораздо более глубокого и сложного движения. Россия мучительно преодолевает не коммунизм, а большевизм. И вместе с тем она совершает переход от предыдеологии к идеологии. А это все значит, что Россия вплотную подошла к задаче формирования нации, которая должна заменить наконец империю как единственную до сих знакомую России форму государственности. От того, как Россия справится с этой задачей, зависит ее будущее.

Критика большевизма неслучайно начинается с критики коммунизма, его внешней формы выражения. Вместе с тоталитаризмом большевизм проделал длительную и непростую эволюцию. Чем старше он становился, тем больше слабела связь между смешанными в его содержании элементами европеизма и традиционализма, тем очевиднее проявлялась их взаимная противоречивость.

Внешне это выражалось в усиливающейся рационализации коммунизма. Ведь первоначально его русская версия была алогичным набором квазирелигиозных догм, мало рассчитанных на критическое осмысление. Но постепенно росла его претензия быть научной доктриной. Постоянная рациональная систематизация большевизма привела к тому, что его европейские, рациональные черты становились более рельефными и, напротив, его традиционалистская («православная») начинка – все менее заметной.

В результате возникло противоречие между формой и содержанием большевизма. Сегодня об этом не принято вспоминать, но в позднетоталитарный период происходило очевидное отторжение коммунизма от большевизма. В самом деле, трудно представить более противоестественную оболочку для революционного большевизма, чем бюрократический коммунизм времен Брежнева. Таким образом, коммунизм в пору позднего (вырождавшегося в авторитаризм) тоталитаризма перестает быть адекватной формой выражения большевизма. Более того, в своем рационализированном виде он становится фактором сдерживания большевистского фундаментализма.

К середине 1980-х годов в форму коммунизма облекался уже не большевизм, а нечто иное. В это время в советском обществе зарождаются и укрепляются опосредованно буржуазные отношения. Соответственно, и коммунизм мимикрировал в опосредованную форму выражения либеральной идеологии.

Либеральное перерождение коммунизма происходило поэтапно. Вначале рационализация коммунизма потребовала нового подхода к критике либерализма; вместо огульного отрицания он подвергался подобию рационального анализа. Такая критика незаметно стала формой массового усвоения либеральных ценностей. Вскоре это усвоение приобрело более откровенный характер: в коммунистическую доктрину по-русски встраивались квазилиберальные идеи, такие как «социалистический рынок», «социалистическая законность», «права человека при социализме» и т. д.

По сути, шло заимствование элементов чуждой идеологии, сопровождаемое обязательной оговоркой, что в рамках социализма эти идеи имеют совершенно иное звучание. На определенном этапе количество таких заимствований привело к рождению нового качества, и Россия получила своеобразный вариант коммунистического либерализма. Андропов уже вплотную подходит к идее реорганизации отношений собственности, в научной литературе начинает обсуждаться тезис о «социалистическом правовом государстве».

Однако коммунистический либерализм был противоречием в себе самом. Либеральные идеи вырастали в нем из отрицания либерализма. Настал момент, когда дальнейшее усвоение чуждых ценностей без опровержения основополагающих постулатов коммунизма сделалось невозможным. Новое содержание не умещалось в старую коммунистическую форму, и потому опосредованный либерализм вроде бы должен был превратиться в непосредственный.

Необходимо видеть всю сложность идеологической ситуации середины 1980-х годов. В то время коммунизм был и фактором, сдерживающим проявления большевизма, и фактором, препятствующим дальнейшему развитию либерализма. Поэтому накладывающиеся друг на друга процессы крушения коммунизма и распространения либерализма неизбежно должны были привести к рецессии большевизма.

Идеология «демократического» движения второй половины 1980-х годов была двойственной – либеральной по форме, большевистской по сути. Когда закончилась «эра Горбачева», выяснилось, что коммунистический либерализм уступил место либеральному большевизму.

Либеральный большевизм конца XX века является детищем советской интеллигенции в такой же мере, в какой коммунистический большевизм начала века был порождением российской интеллигенции.

Поколение советской интеллигенции, вышедшее из шинели XX съезда, в течение трех последних десятилетий жизни советской империи было совестью народа и хранителем культурной традиции. Но параллельно интеллигенция была носителем большевистской традиции даже тогда, когда номенклатура уже окончательно распрощалась с большевизмом. Либерализм был воспринят основной интеллигентской массой столь же иррационально и догматически, как в свое время марксизм.

Однако при определенном внешнем сходстве либеральный большевизм (как упадочная, декадентская форма, запрограммированная на самораспад) существенно отличается от изначального коммунистического большевизма ленинской гвардии, который был явлением восходящим. Большевизм шестидесятников – явление нисходящее.

Корни старого большевизма были скрыты глубоко в массовой культуре той эпохи; он вырастал из общества и постоянно подпитывался им. Корни нового большевизма – в тоталитарной власти, десятилетиями вскармливавшей его. Разрушение этой власти лишает его энергии, заставляя существовать по инерции, пока продолжает свое бытие советская интеллигенция.

Либеральный большевизм наших дней может быть рассмотрен и как ложный либерализм. Явление это для России не новое. В основе возникновения ложного либерализма в конце XIX – начале XX века лежало неравномерное распространение в обществе элементов заимствованной культуры европейского Нового времени. Тогда общество было расколото на два культурных класса – на небольшую европейски образованную элиту, отличавшуюся достаточной интеллектуальной самостоятельностью, и на противостоявшую ей во всех смыслах огромную патриархальную массу, всецело находившуюся под культурным влиянием восточного коллективизма.

Сознание элиты индивидуализировалось стремительно, и на рубеже веков свобода личности воспринималась ею уже как значимая ценность, требующая особой защиты. Именно в этой среде сложились условия для появления либеральных идей. В массах же, где господствовало коллективистское сознание, личность, напротив, представляла собой какую-либо ценность лишь постольку, поскольку была частью коллектива. Индивидуальная свобода расценивалась отрицательно – как фактор, разрушающий традиции и освященный веками порядок.

На переломе прошлого и нашего веков настроение подавляющей части российского общества было скорее агрессивно-антилиберальным. Это и предопределило две специфические формы существования русского либерализма того времени.

Во-первых, в отличие от европейского, отечественный либерализм был не массовой общественной идеологией, а узкоэлитарным, не связанным с демократизмом течением. Настоящим русским либералам приходилось опасаться не столько деспотического государства, сколько самого народа, в своем огромном большинстве рассматривавшего индивидуальную свободу как зло. Поэтому во имя защиты действительной свободы русский либерализм был вынужден оставаться антидемократическим или в лучшем случае недемократическим.

Во-вторых, в России уже тогда преобладали ложные (превращенные) формы и версии либерализма. Представители этих идейных групп заимствовали европейские либеральные постулаты формально и некритически, не понимая или не думая, что парламент, разделение властей, всеобщие выборы и тому подобные идеи и институты ценны не сами по себе, а лишь постольку, поскольку являются средствами защиты индивидуальной свободы.

Для этой формы либерализма (в отличие от первого) были характерны радикальность и абсолютность демократических требований. Он существовал вне конкретного пространства и времени, поскольку для тогдашней России его лозунги были действительно по большей части неприемлемы, ибо вели не к укреплению, а к уничтожению зачатков свободы.

К концу XX века реальная основа для развития истинного либерализма в России, судя по всему, так и не появилась. Либеральные идеи заимствуются из Европы, уже в чем-то изживающей свой модерн. Они, однако, распространяются не столько благодаря усвоению массами соответствующих ценностей, сколько благодаря ослаблению тоталитарных скреп (с учетом всех авторитарных издержек современное русское общество намного свободнее, чем при коммунизме).

Такой либерализм мало похож на оригинал, который был следствием уже произошедших в Европе общественных изменений, когда тип активной, самостоятельной личности стал массовым. В России либерализм по-прежнему остается странным образом средством для совершения общественного переворота, итогом которого должно стать рождение его собственных предпосылок.

Существует, правда, разница между ложным либерализмом начала и конца XX столетия. В начале века самостоятельная личность как массовый тип вообще отсутствовала. В конце века такой тип личности принципиально уже сложился, но он погружен в летаргию после долгого тоталитарного шока.

Тем не менее рано или поздно пробуждение должно состояться. Поэтому если ложный либерализм начала века канул в Лету, не оставив после себя заметных следов, то сходный феномен конца века может помочь проложить в Россию дорогу действительному либерализму, сыграв хотя бы роль его катализатора.

В Европе образование особого «среднего класса» свидетельствовало о том, что формирование идеологии вошло в завершающую фазу. Европейский средний класс – это носитель идеологии. В коммунистической России прототипом этого среднего класса выступала, разумеется, советская интеллигенция[37]. Ее развитие завершилось только в позднетоталитарный период, в 1960-е и 1970-е годы. Выполняя в советском обществе функции, аналогичные роли европейского среднего класса, интеллигенция очень сильно от него отличалась. Средний класс на Западе изначально формировался как самодеятельное образование, приспособленное к существованию в свободной, конкурентной экономике. Его ядро до сих пор составляют лица свободных профессий; их можно рассматривать как простых товаропроизводителей, занимающихся интеллектуальными видами деятельности, которая оплачивается господствующим классом (даже тогда, когда они находятся в непосредственных трудовых отношениях с государством).

Буржуазия – главный работодатель для среднего класса, поэтому последний заинтересован в том, чтобы между ним и буржуазией стоял арбитр в лице государства. Отсюда вполне естественное стремление среднего класса выделить государство из гражданского общества, сделать его равноудаленным от всех социальных групп. Именно такая позиция среднего класса в европейском обществе эпохи модерна превращает его в главного носителя базовых либеральных ценностей и национальной идеи в ее наиболее развитом виде как публичных истин.

Положение интеллигенции в России совершенно иное. Все отношения в обществе еще с досоветских времен опосредованы государством, которое после 1917 года выступает для интеллигенции и единственным работодателем. Советская интеллигенция изначально сложилась как класс, материально и духовно зависимый от государства. Такая несамостоятельность создала у основной массы интеллигентов своего рода комплекс неполноценности, который с лихвой компенсируется присутствием особой, часто иррациональной агрессивности в отношении к государству, воспринимающемуся как безусловное зло.

Таким образом, если представитель европейского среднего класса – самодеятельный «ремесленник-интеллектуал», то советско-российский интеллигент – это, если воспользоваться формулой Ильфа и Петрова, «пролетарий умственного труда». Отношение к государству у такого пролетария двойственно. С одной стороны, скрытые, присутствующие на уровне подсознания закомплексованность и тяготение к политической сфере, с другой – «компенсирующее», демонстративно открытое отторжение власти.

Именно эта раздвоенность позволила интеллигенции, сформированной большевизмом, в нужный момент стать орудием разрушения большевистской государственности, позднее – обеспечивать идеологическое прикрытие перестройки и (частью) посткоммунистического перехода к новому режиму.

Парадоксально, но в чем-то советская интеллигенция оказалась более инертной, чем номенклатура. В то время как номенклатура быстрыми темпами перерождалась в политический торговый класс, советская интеллигенция продолжала оставаться самой собою. В результате возникла неординарная ситуация, когда советский правящий класс – номенклатура – как бы растворяется, трансформируясь в новые обличья, а обслуживающий класс – интеллигенция – неожиданно для себя оказывается поставленным перед необходимостью существовать самостоятельно.

Внутри интеллигенции начался сложный, противоречивый процесс. С одной стороны, ускорилось неизбежное ее разрушение как особого класса, с другой – усилился рефлекс самосохранения, произошло инстинктивное «сжатие», мобилизация всех ресурсов для отвращения нависшей опасности.

Распад советской интеллигенции как класса – явление гораздо более глубокое, чем простая смена взглядов или статуса. Это прежде всего изменение образа жизни.

Мы видим, как один за другим представители интеллигенции уходят из-под опеки государства и, приспосабливаясь к условиям рыночной экономики, обретают самостоятельность, т. е., по сути, превращаются из «пролетариев» в «ремесленников». Сообразно этому меняются взгляды, и в первую очередь – на государство. Отношение к нему становится более спокойным и взвешенным, появляется нового рода заинтересованность в существовании сильной политической власти.

Но происходит это очень медленно. Пока лишь единицы рвут связь со своим интеллигентским прошлым; процесс этот для них, конечно, болезненный. Основная интеллигентская масса предпочитает пребывать в летаргии подчиненности государству. Оставаясь большевистской по своим настроениям, интеллигенция в целом кардинально меняет только форму выражения своих взглядов.

Положение советско-российской интеллигенции напоминает положение кометы, приближающейся к Солнцу. Под действием преобразующей энергии ее ядро плавится и выбрасывает в общественное пространство длинный хвост «бывших интеллигентов». В результате «гравитационного взаимодействия» значительная часть этих разрозненных людей-корпускул как бы конденсируется в некое образование, со временем более отчетливо проявляющее себя средним классом. А комета летит дальше, все уменьшаясь в размерах, пока не распадется совсем.

Какое-то время идеологические импульсы будут исходить и от разрушающейся интеллигентской «кометы», и от неоформившегося образования, обещающего в далеком будущем стать русским средним классом. Пока влияние последнего едва заметно, но соотношение сил обязательно будет меняться не в пользу интеллигенции. И рано или поздно должен наступить момент, когда общественный вес интеллигенции станет настолько мал, что она прекратит решающее воздействие на развитие идеологии.

Так в посткоммунистическом обществе возникает уникальное явление идеологического параллелизма. Идеологический процесс, двигаясь в одном, заданном объективными историческими условиями направлении, разворачивается одновременно в двух плоскостях.

В одной из них носителем идеологии выступает старая советская интеллигенция, в другой – формирующийся средний класс. Рядом, конкурируя друг с другом, развиваются как мнимая, так и действительная идейная трансформация. В первом случае большевизм видоизменяется, меняет символику и мимикрирует под псевдоидеологию, во втором он преодолевается и преобразуется в подлинную идеологию. Так что реальными антагонистами в период посткоммунизма являются большевизм во всех его псевдомодерновых проявлениях (демократических и националистических) и та идеология российского Нового времени, носителем которой выступает формирующийся средний класс. Это действительное противоречие вначале скрыто за баталиями между разными версиями новых большевиков, но со временем оно выйдет на свет божий и начнет определять идеологическое развитие общества.

Складывающаяся в России идеология проходит те же стадии развития, что и любая другая, только в более быстром темпе, так как большевизм – это уже предыдеология. Российская идеология рождается в негативной форме как отрицание (критика) коммунизма, являющегося формой выражения большевизма; затем антикоммунизм должен будет перерасти в стадию апологии нации-государства (и потому радикальный национализм на определенном этапе будет практически неизбежен, вплоть до самых крайних форм); рано или поздно эта идеология кристаллизуется в виде либеральной системы взглядов на гражданское общество и государство.

Специфика российской ситуации состоит в том, что на каждой из этих стадий происходит удвоение процесса. Рядом с действительным формированием идеологии через преодоление большевизма идет и другой процесс – приспособления самого большевизма к новым условиям и создания псевдоидеологии. Все это вместе и рисует ту исключительно сложную картину взаимосвязей между развитием идеологии и развитием культуры и общества начала эпохи российского модерна.

На самом первом этапе формирования идеологии Нового времени в России противоречие между действительным и мнимым преодолением большевизма выступает в латентной форме. Оно скрывается под общими либерально-демократическими лозунгами. Вскоре оно начинает проявлять себя. Одним из симптомов здесь может быть настроение интеллигенции, которое меняется прямо на глазах даже не в силу экономических причин, хотя и они значимы.

Интеллигенцию явно начинает все больше страшить вроде бы полученная ею самостоятельность, обратной стороной которой кажется ненужность этого класса (или прослойки – на большевистском языке). Выясняется, что в новых общественных отношениях она вряд ли сможет выжить, будучи предоставленной самой себе. Поверхностное отвращение к власти, всегда считавшееся фирменным знаком российской интеллигенции, испаряется; его замещает инстинктивный страх перед будущим без той тоталитарной государственности, которую можно было, беспрерывно порицая и осмеивая, обслуживать. Примеры тому – едва ли не в каждой газете.

Анализируя специфическое поведение творческой интеллигенции, критик В. Топоров едко замечает: «…Сорок сороков мастеров культуры ищут хозяина. Нашли его. Поняли, как он им нужен. Остается только – воспользоваться моментом – убедить его в том, что они позарез нужны ему. И тогда наступит – а верней, восстановится – всеобщая гармония… Литература и искусство тоталитарного режима, весь творческий истеблишмент (за исключением впавших в немилость – да и то временно – патриотов) пребывает в целости и сохранности. Разве что в некоторой растерянности, но и она, похоже, проходит. Литературе и искусству необходим просвещенный деспот. На худой конец сойдет и непросвещенный. Лишь бы карал, и миловал, и ласкал»[38].

Неуверенность в будущем и подсознательное (у многих) стремление восстановить привычную для себя среду обитания мотивируют поведение лидеров общественного мнения из числа интеллигенции. Чем долее продолжается ее кризис, тем больше истерии, аффекта в самовыражении. Вот описание встречи с президентом Борисом Ельциным, данное драматургом В. Розовым, которого трудно упрекнуть в интеллигентофобии: «То, что произошло с ними (участниками встречи. – В. П. ) в этот день, нельзя назвать иначе как дьявольским наваждением… Так перед главой государства не пресмыкались ни при Хрущеве, ни при Брежневе… Я был ошеломлен тем, что слышалось со всех сторон: „Накажите ваших противников“, „Снимите их с должностей“, „Закройте ненужные вам издания“»[39].

И еще. В годы так называемой перестройки номенклатура вежливо и с умыслом отошла на второй план, предоставив интеллигенции главную роль в драме под названием «разрушение тоталитарной системы». В среде активных участников этой гигантской постановки родилась иллюзия, что именно интеллигенция превращается в посткоммунистическом обществе в правящий класс.

«Наше мнимое „первое сословие“ так срослось со своей ролью, – пишет И. Мамаладзе, – что рассчитывает, видимо, и в дальнейшем повести жизнь по своим планам и что вскормленное, „воспитанное“ поколение программистов, физтеховцев, удачливых коммерсантов, которые уже сейчас составляют костяк преуспевающих предпринимателей, будет послушно сидеть на отведенном третьем месте и всегда нуждаться в духовном водительстве и пастырском окормлении»[40].

Все это вместе подталкивает массу интеллигенции к тому, чтобы в новых условиях заниматься хорошо знакомым делом – апологией власти, однако на сей раз не с затаенной брезгливостью, а открыто и чистосердечно. Соответствующие изменения происходят и на идеологическом уровне. Либеральный большевизм перестраивается таким образом, что большевизм занимает в нем доминирующее положение, а либерализм превращается в формальность, в символику.

О кризисе интеллигентского сознания свидетельствует и формирование мифологии тоталитаризма. Причем делает это интеллигенция по старым схемам. Если коммунизм был абсолютным добром, отнесенным в неопределенное будущее, то тоталитаризм теперь является абсолютным злом, отнесенным в неопределенное прошлое.

Если раньше мы определяли действительность через коммунизм, измеряя прогресс степенью приближения к нему, то теперь мы определяем ее через тоталитаризм, считая, что день прожит не зря, если мы хоть на шаг удалились от него. Миф о всемирно-исторической миссии пролетариата замещается особой миссией предпринимателей.

Однако новая большевизация основной части интеллигенции вызывает реакцию отторжения у тех ее небольших групп, которые за последние годы приблизились по условиям своей жизни, а соответственно, и по взгляду на мир и на свое место в нем к европейскому среднему классу.

В области идей это находит отражение, видимо, в первую очередь в обсуждении вопроса о кризисе интеллигенции. «Русская интеллигенция вступает, возможно, в самый мрачный период своего существования», – пишет литературовед М. Берг[41]. Подвергаются сомнению искренность и уместность ее антикоммунистического аффективного пафоса. «Бурное отречение от отцов – реакция невротическая. Невроз полагается лечить, – замечает Латынина[42]. – Идее разрыва можно противопоставить только одно: идею развития, идею исторического творчества»[43].

Идеологический процесс, начавшийся в России в середине 1980-х годов, одолевает только первую фазу в развитии. Его содержание и форма будут неоднократно меняться, но уже сегодня предугадываются основные вехи на этом пути. Необходимость решать политические и экономические задачи выдвинет на первый план проблемы государственности и единства России. Таким образом, наше общество плавно подошло к тому рубежу, когда формирование идеологии из критической стадии переходит в стадию апологии нации-государства. Российская интеллигенция и новый компонент общества – средний класс отреагируют на изменения, скорее всего, по-разному.

Средний класс будет стремиться выстроить рациональную концепцию новой государственности. Идеологически он будет поначалу проявлять себя в пассивной форме – через неприятие «либерального большевизма». Он будет воздерживаться до поры от политики. Именно поэтому линия действительно возможного в близком будущем идеологического противостояния – между интеллектуалами из среднего класса и группами (осколками) былой советской интеллигенции – как бы намечена пунктиром на фоне театральной борьбы либеральных и реликтовых большевиков.

Не надо быть пророком, чтобы сказать: именно эта незаметная сегодня линия станет со временем едва ли не главным водоразделом в идеологии, когда враждующие ныне большевики окажутся вместе по одну сторону баррикад, построенных ими против среднего класса.

Деградирующая советская интеллигенция попытается мимикрировать под условия, диктуемые политикой и экономикой, и возьмет на вооружение не либеральную, а националистическую (может быть, шовинистическую) риторику. Та самая основная масса интеллигентов, которая упоенно обличала «красно-коричневые» (ярлык, по идеологической сути неверный) взгляды «национальных большевиков», начнет ревностно исповедовать мировоззрение национал-патриотов. Причем если судьба проявит свойственную ей иронию, нынешние «патриоты» так и останутся маргиналами большой политики, а наиболее яркие «либералы» возглавят патриотическое движение.

Ничего неожиданного в таком повороте не будет, ибо его предпосылки заложены в самом либеральном большевизме.

Антиимперские ориентации сегодняшних радикальных демократов – очередная превращенная форма русского православного мессианства. В начале прошлого века коммунизм стал формой, в которой русское мессианство совершало мировую экспансию; в начале нынешнего оно может проявляться и как изоляционизм.

За вполне рациональными рассуждениями о необходимости покончить с Россией как с империей (империей в том числе и как формой, исторически предшествующей нации-государству), о праве народов самостоятельно определять свою судьбу и т. д. стоит иррациональное восприятие окружающего мира как «гири на шее России». (Логика здесь примитивная: Россия израсходовала себя в панславизме, в Средней Азии; чтобы ей реализовать себя, надо насильно избавиться от всех – перевести на расчеты в долларах, лишить военной помощи и т. д., надо отгородиться от ненужных России проблем. А заодно наказать ослабивших свои связи с Россией, дав понять, что они потеряли.) Это все то же мессианство, только в упадочной форме. Либеральный большевизм таким манером продолжает русский традиционализм.

В близком будущем (если уже не сегодня) противоречие между формирующейся идеологией начала российского Нового времени и агонизирующим большевизмом во всех его версиях проявит себя открыто как противоречие между рациональным национализмом, исходящим из интересов нации-государства, и иррациональным традиционализмом, опирающимся на народные мифы. И для общества самым трудным будет, скорее всего, не политический выбор между демократией и авторитаризмом, а идеологический – между национализмом и шовинизмом. Ирония истории состоит в том, что заглянуть в это отдаленное будущее можно, прочитав открытое письмо А. Д. Сахарова А. И. Солженицыну начала 1970-х годов.

Положение, в котором очутилась Россия, сложнее, чем просто экономический и политический кризис. Мы присутствуем (участвуя, разумеется) при нравственной деградации общества. Из этой глубины нельзя вырваться при помощи чисто экономических и политических мер. Подобное лечится подобным. Поэтому нам все-таки придется по-новому осмыслить роль нравственных начал в жизни российского общества.

Индивид подчиняется бесчисленным правилам, установленным помимо его воли государством, разнообразными корпорациями и сообществами, членом которых он является, наконец, семьей. Но есть еще и правила, которые он устанавливает для себя сам. Они могут совпадать или не совпадать с внешними нормами, навязанными обществом. Их выбор зависит от воли личности, ее внутренних установок и приоритетов.

Мы долгое время слишком много внимания уделяли внешним регуляторам общественного поведения и слишком мало думали о внутренних (некоторые из нас, впрочем, о существовании последних не догадывались). В нашем сознании сложился культ социальных, точнее, социалистически-правовых норм. В нормальном же состоянии общества роль социальных, внешних норм, думается, более скромна, чем кажется на первый взгляд: человек сам в основном регулирует свое поведение. Наивно полагать, что миллионы людей не крадут, не убивают, не нарушают, в конце концов, правил дорожного движения лишь потому, что существуют уголовный и административный кодексы. Страх перед наказанием и общественное мнение не в состоянии предотвратить массовых беззаконий. Существует другая, во много раз более могучая сила – нравственная традиция, передающаяся из поколения в поколение, впитываемая с молоком матери. Когда эта традиция ослабевает, никакое государство и никакое право не могут удержать порядок, в том числе политический.

Нравственность так же исторична, как государство и право. Смена эпох означает смену моральных систем. Причем поскольку нравственное сознание изначально существует в форме религиозного, переломные моменты истории ознаменовывались сильнейшими религиозными движениями.

Рождение буржуазии в Европе, как известно, сопровождалось движением Реформации, в рамках которого выковывалась новая буржуазная мораль. Политическое сознание гражданина опиралось на нравственное самосознание человека, созданное Реформацией. Сначала человек учился быть более независимым по отношению к Богу, т. е. самостоятельно решать вопрос о добре и зле, о нравственном и безнравственном. Лишь после этого мог утвердиться общественный строй, основанный на экономической и политической свободе индивида. Не может быть буржуазных рыночных отношений без буржуазной этики труда, равно как и политической демократии без навыков нравственного саморегулирования.

Номенклатурная буржуазия станет настоящим классом собственников только после того, как Россия переживет свою Реформацию, создающую нравственные предпосылки нового общественного уклада. И потому сегодня будущее России зависит не столько от референдумов, выборов и перевыборов, сколько от нравственного прорыва, от появления нового этического кода, рождения людей с новой моралью, способных строить открытое общество.

В сегодняшней России уже необходимо говорить не об изменении нравственных начал, а об их восстановлении.

В начале XX века в России уже ставился вопрос о реформации. Сегодня вновь популярны философы и публицисты веховского направления. На них часто ссылаются, но при этом редко задаются вопросом, почему Бердяева и многих других волновали в первую очередь не экономические и политические взгляды российской интеллигенции, а ее безрелигиозность.

Из духовного кризиса начала прошлого века было два пути: реформация православия или революционный атеизм. Исторически суждено было победить атеизму. Российская интеллигенция вы́носила в себе великую утопию о прогрессе, который может быть достигнут лишь при помощи усовершенствования общественного строя.

Спор же на самом деле тогда шел вовсе не о том, есть Бог или нет. В такой форме решался вопрос о месте и роли нравственных начал в общественной жизни. Отвергая религию, российская интеллигенция, сама того не осознавая, отвергала значение нравственной саморегуляции.

Вставшее на позиции воинствующего атеизма большевистское государство вскоре убедилось в поспешности своего стремления выбросить мораль на свалку истории. Править обществом лишь при помощи насилия не дано было никому, даже большевикам. Так на исторической сцене появляется коммунистическая мораль.

Сегодня можно посмотреть на знаменитую речь В. И. Ленина на III съезде комсомола под другим углом зрения. Была сделана титаническая попытка, в принципе отринув нравственность, привить народу искусственные нравы, некий суррогат этики, нашедший впоследствии трагикомическое воплощение в Моральном кодексе строителя коммунизма.

В течение семидесяти лет этот суррогат не без успеха использовался властью в мобилизационных целях. Однако в смысле действительного нравственного развития народа это был огромный шаг назад. Вместо движения к нравственной самостоятельности личности возрождался худший вариант ортодоксального православия (в смысле: не Бог для человека, а человек для Бога) с той лишь разницей, что в качестве «отца небесного» выступала сама власть, которая с известных пор определяла критерии добра и зла.

На власть и коммунистическую идеологию оказалась замкнута вся система нравственного регулирования. Ирония истории заключалась в том, что разрушение этих принципиально безнравственных власти и идеологии неизбежно приводило к окончательному и бесповоротному уничтожению нравственных устоев общества.

Становление европейских буржуазии и среднего класса благодаря Реформации сопровождалось ростом нравственного самосознания индивида. Я повторяю эту аксиому, чтобы попытаться показать: в России все обстоит гораздо сложнее.

В силу многих исторических причин реформация должна начаться у нас уже после того, как открылось движение к рынку, появилась первая – номенклатурная – буржуазия и едва обозначился средний класс.

Обретение экономической и политической свободы происходит в обстановке продолжающегося нарастающими темпами падения нравов. Рынок парализован мошенничеством и насилием, зачатки демократического правления – коррупцией, мелким карьеризмом и интриганством.

Нравственная несостоятельность – вот причина, которая мешает номенклатурной буржуазии преодолеть свою номенклатурность, а интеллигенции – «совковость». Новые элиты появятся в России только тогда, когда изменится нравственная ситуация в обществе. Сегодня в его недрах идет подспудная селективная работа. Миллионы людей оказались поставлены перед нравственным выбором. Причем это может стать испытанием гораздо более суровым, чем тоталитарный пресс. При тоталитаризме личность противостояла (если противостояла) внешнему давлению, теперь ей необходимо императивно преодолевать соблазн внутри себя. Из тех, кто в таких условиях сумеет обрести и сохранить себя, и сформируется круг людей, который возглавит российскую реформацию. Остается только надеяться на то, что эта селекция не будет отрицательной.

Этот процесс идет медленно, почти незаметно на фоне нравственного разложения старо-новых, в том числе политических, элит. Только если количество наконец перейдет в качество, в России произойдет тот нравственный всплеск, который Л. Гумилев называл «пассионарной волной» и который знаменует новый виток в цивилизационном развитии общества. Только тогда элиты в России станут действительно новыми и появятся настоящие новые русские люди.

Очерк 4

Посткоммунистическая элита. От «буржуазной номенклатуры» к «номенклатурной буржуазии»

Очень трудно понять сегодняшнюю Россию без понимания той среды, из которой она вышла, а вышла она из поколения, которое в 1990-е удивило Европу и Америку. О нем часто говорили как о новой российской элите, в руках которой было будущее страны. Кем же были эти невесть откуда взявшиеся, загадочные, свободные и богатые люди посткоммунистической России? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо обернуться назад в советское прошлое, ибо все новое, как известно, есть хорошо забытое старое.

Советская элита формировалась не один десяток лет. За эти годы она пережила длительную и мучительную стадию становления, а затем последовательно развивалась по классической схеме, поочередно выступая как класс «в себе», «для себя» и «для других». Лишь после этого на исторической сцене появились «новые русские», так поразившие воображение современников.

Революция означает не только смену эпох, но и смену элит. Однако новая элита редко обнаруживает себя сразу после революции. Поначалу власть становится добычей той партии (части общества или политической организации), которая подготовила и возглавила переворот. По праву победителя этот авангард мгновенно превращается в правящий класс. Он получает свои привилегии как трофей.

Это еще не социальный слой, а лишь некая сумма конкретных лиц, игрой исторического случая оказавшихся наделенными богатством и властью. Но история очень быстро производит селекцию среди выдвиженцев революции, оставляя наверху лишь тех, кто соответствует требованиям наступившей эпохи. Именно из последних начинает формироваться новая элита.

С этой точки зрения рано говорить о советской элите в ленинский период и время НЭПа. В том, как сформирован высший класс, еще не прослеживается никакой системы. Место наверху определяется только революционными заслугами. Правящий слой социально разнороден. Здесь можно найти всех: от аристократа до безграмотного крестьянина. Так же контрастна и психология властителей. Революционный фанатизм удивительным образом сочетается здесь с жадностью мародера.

Но по мере стабилизации режима в формировании элиты начинает прослеживаться определенный принцип. Элитарность в Советской России является функцией власти. Принадлежность к «высшему свету» предопределяется занятием соответствующей должности в государственной иерархии. Советская элита рождается как номенклатура.

Становление советской номенклатуры практически совпадает по времени с периодом сталинского правления. Для элиты это время жестокой, без всяких правил борьбы за должности. Миллионы людей сражаются друг с другом за место под солнцем. Так сражались друг с другом будущие буржуа в эпоху первоначального накопления капитала.

Должность в сталинской России – тот же капитал, и поэтому в ход идет все: подкуп, донос, обман, убийство. Борьба внутри партийного и государственного аппарата сродни дарвиновской борьбе за существование. В ходе нее в результате естественного отбора выделяются особо одаренные особи, способные делать карьеру. Они еще очень разные, с неодинаковой судьбой, но их уже объединяет общий психологический шаблон, по которому будущие поколения будут легко узнавать функционеров.

Эти профессиональные карьеристы не могли не прийти в столкновение с баловнями судьбы – старыми большевиками, занимавшими свои должности лишь в силу исторических заслуг. Судьба ленинской гвардии оказалась предрешена. Ей оставалось либо принять участие в соревновании на выживаемость (что часть революционеров успешно и сделала), либо уйти с политической сцены.

К середине 1950-х годов становление советской элиты заканчивается. Хрущевская оттепель знаменует превращение номенклатуры в «класс в себе». Она еще не стала особой социальной группой, но чехарда назначений на руководящие посты прекращается. Процесс замещения государственных должностей упорядочивается. Борьба без правил сменяется борьбой по правилам.

Возникают традиции, которые при помощи идеологии закрепляются как незыблемые процедуры. Процедуры создают рамки, обязательные для всех. В указанных рамках продвижение вверх по иерархической лестнице формализуется. Субъективные качества претендента начинают играть меньшую роль. Зато возрастает роль объективных критериев, таких как социальное происхождение, образовательный уровень, служба в армии и т. п.

Скоро появилась возможность увидеть и первые результаты действия этого механизма. Советская элита стала более однородной. Наверху, как правило, оказывались люди со сходной биографией, чаще выходцы из крестьянской среды, получившие высшее образование. Психологическая общность правящего класса усиливается.

С середины 1960-х годов создаются объективные и субъективные предпосылки для превращения номенклатуры из «класса в себе» в «класс для себя». Номенклатура все больше обособляется в особую социальную группу. Эта группа стремится закрепить за собой государственную власть. Возникает качественно новая ситуация. Наряду с принципом «элита есть функция власти» начинает действовать и прямо противоположный: «власть есть функция элиты».

Чиновник уже относится к своей должности как к собственности. Он делает все мыслимое и немыслимое, чтобы закрепить эту должность лично за собой навсегда и по возможности передать ее по наследству. Начинается старение элиты. Процесс замещения должностей на всех этажах государственной иерархии замедляется. Одновременно сдерживается развитие государственной и общественной жизни, страна вползает в стагнацию.

В годы застоя окончательно формируется облик советской номенклатуры. Должность откровенно рассматривается как возможность пользоваться частью государственной собственности. Чем выше должность, тем шире эти возможности. Относясь к должности как к частной собственности, советская элита опосредствованно относится как к частной собственности и к той доле государственного имущества и благ, доступ к которым она получает благодаря служебному положению. Таким образом, в стране постепенно устанавливались опосредствованно буржуазные отношения.

С одной стороны, происходит значительное расширение элитарного слоя. К нему теперь принадлежат не только высшие партийные функционеры, высокопоставленные чиновники советов и исполкомов, но и многочисленные хозяйственники солидного ранга. Более того, к элите начинает примыкать антипод номенклатуры – организованная преступность. Многочисленные подпольные дельцы постепенно занимают свое место в тени советского Олимпа. С другой стороны, элита делится внутри себя на замкнутые кланы. Делаются попытки передавать службу по наследству. В обществе складываются почти закрытые элитарные и полуэлитарные корпорации, имеющие собственные интересы и оберегающие свои привилегии.

Наступает момент, когда советской элите становится тесно в старых рамках и она начинает проявлять себя как «класс для других», стремясь изменить общественный строй в своих интересах, изогнуть его под себя. Этот процесс становится особенно заметным во времена перестройки – в «эру Горбачева».

В устремлениях советской элиты не было ничего оригинального. Как и любой другой растущий класс, номенклатура желала закрепить свое уже фактическое господство юридически. В конкретных условиях, сложившихся в СССР к началу 1980-х годов, это значило, что номенклатура должна открыто оформить право частной собственности на ту долю государственного имущества, которой она пользовалась до сих пор в опосредствованной чином государственной форме. Однако, для того чтобы стать частным собственником, номенклатуре необходимо было уничтожить ту самую социалистическую собственность и соответствующую ей государственную надстройку, которые в течение десятилетий составляли основу ее господства.

Таким образом, направление, цели и возможные итоги перестройки оказывались предопределены. Но они были предопределены отнюдь не гуманистическими и демократическими воззрениями инициаторов и участников этого политического процесса, а экономическими интересами советской элиты, стремящейся юридически закрепить свои права. Опосредствованно буржуазные отношения, сложившиеся в 1960-е и 1970-е годы, превращались в непосредственно буржуазные, а обуржуазившаяся номенклатура становилась номенклатурной буржуазией.

История редко ставит перед обществом задачи, не обеспечив их решение материально, т. е. не создав силу, которая в состоянии эти задачи решать. Прежде чем старая номенклатура станет новой буржуазией, должна была явиться общественная сила, призванная разрушить систему государственной собственности и охранявшее эту систему тоталитарное государство.

Советской номенклатуре изначально было свойственно внутреннее противоречие. Суть его состоит в том, что государственная власть выступает для элиты одновременно причиной и следствием, основанием господства и его результатом. Советская элита становится элитой только потому, что в ее руках находится государственная власть, и в то же время она узурпирует власть лишь на том основании, что она элита. Это противоречие в конечном счете и обусловливает необходимость постепенного изменения форм господства.

На первых порах, пока элита существовала только как «класс в себе», ее глубинное противоречие никак не проявляло себя и не вызывало никаких видимых последствий. Однако по мере превращения элиты в «класс для себя» оно находит внешнее выражение в объективной противоречивости условий существования и развития номенклатуры.

С одной стороны, господство номенклатуры имеет своим основанием государство, поэтому чем сильнее государство, тем прочнее позиции элиты. Государство становится тем сильнее и стабильнее, чем эффективнее действует номенклатурный механизм расстановки и перемещения (в основном по кругу, в пределах одной страты) руководящих кадров, чем больше власть защищена от субъективных, волюнтаристских воздействий. С другой стороны, проявить себя как класс номенклатура может, лишь узурпируя власть, закрепляя за собой занимаемые ею должности в государственной иерархии. Но тем самым она сама разрушает сложившийся номенклатурный механизм, ставит результативность деятельности государственной власти в зависимость от качества и возможностей конкретной группы стареющих чиновников. Это приводит к постепенному ослаблению государства и одновременно к ослаблению позиций самой правящей элиты.

Развиваясь, номенклатура вступает в конфликт со своими собственными основаниями. Конституируясь как класс «для себя и для других», она вынуждена провоцировать застой и ослаблять государственную власть. Застой не является исторической случайностью, возникшей по недомыслию впадающих в маразм правителей. Это неизбежный этап в развитии номенклатуры, условие ее становления как правящего класса.

Объективная противоречивость положения сказывалась на субъективном состоянии номенклатуры, приводила к ее внутреннему раздвоению. Номенклатура вынуждена была выступать в странной исторической роли – как реакционный и прогрессивный класс одновременно.

Оставаясь на узкоэгоистических позициях, она порождала застой и ослабляла государство. В то же время, заинтересованная в укреплении государства, она должна была бороться с застоем, желать обновления и реформ и действовать в этом смысле в интересах всего общества. Номенклатура, являлась одновременно и суррогатом власти, и суррогатом общества, функционировала как аппарат и как общественность. Это не то внешнее разделение, когда номенклатура расслаивается на отдельные чиновничьи корпорации. Речь идет о двух лицах номенклатуры, когда один и тот же конкретный человек, занимающий конкретную должность на государственной службе, попеременно ведет себя то как должностное лицо, настоящий чиновник, то как представитель общественности, российский интеллигент. Эта внутренняя расчлененность сознания становится естественным состоянием, образом жизни советской элиты.

Чем более ослабляется власть, тем противоречивее положение номенклатуры и тем явственнее ее внутренняя разъединенность. На определенном этапе внутреннее расслоение проявляет себя внешне как раскол элиты. Происходит своего рода материализация духа. По одну сторону баррикад оказываются партократы – достаточно узкий радикальнореакционный слой, стремящийся во что бы то ни стало сохранить отживающую государственную систему. По другую сторону – демократы, такой же узкий радикально-оппозиционный слой, стремящийся к уничтожению ненавистной государственности.

За короткий по историческим меркам период радикальная оппозиция при молчаливой поддержке почти всей элиты одолела реакцию и решила давно назревшую задачу уничтожения системы, ставшей анахронизмом.

В это же время самые интересные процессы разворачивались в глубине и были до поры скрыты от сторонних глаз. Основная масса номенклатуры, не принимая участия в политических баталиях, воспользовалась ослаблением власти, чтобы любыми доступными средствами превратить в свою частную собственность государственное имущество, которое оказалось в пределах ее досягаемости. Так номенклатурная гусеница, перезимовав перестройку в виде куколки, выпорхнула в свет как бабочка-буржуазия.

За свою многолетнюю историю советская номенклатура не раз меняла облик. Поначалу она не имела определенного лица. Термин «номенклатура» в первое время означает лишь перечень наиболее важных государственных должностей, замещаемых определенным образом. Когда элита становится «классом в себе», под номенклатурой начинают подразумевать не столько перечень должностей, сколько круг лиц, обычно занимающих их. Затем какое-то время смысл термина «номенклатура» совпадает со смыслом термина «элита». Принадлежать к номенклатуре значит занимать высокое положение в обществе, иметь привилегии, пользоваться всевозможными материальными благами. После значение термина «номенклатура» резко сужается: это уже не вся элита, а лишь наиболее консервативная, отсталая и реакционная ее часть.

Парадоксально, но превращение советской элиты в полузакрытую социальную группу способствует повышению уровня ее культуры. Появляется новое номенклатурное поколение, которое уже имеет не рабоче-крестьянское, а советско-аристократическое происхождение. Это поколение имеет достаточно хорошее образование, иногда полученное за границей. Его уже трудно накормить сказкой о коммунизме. Пользуясь всеми благами псевдосоциалистической системы, оно относится к этому коммунизму с плохо скрываемой брезгливостью и открыто фрондирует своим вольнодумством. Из такого поколения выйдут будущие Гайдары и Чубайсы. Да и старшее поколение не живет с закрытыми глазами. Для элиты железный занавес со временем превращается в формальность. Она ездит на Запад и имеет возможность сравнивать реальную эффективность общественных систем.

К концу 1970-х годов советская номенклатура уже тяготится партийно-коммунистическими условностями, которыми обставлено ее господство. Еще более удручающе действует на нее осознание зыбкости основ своего господства, понимание зависимости личного благополучия от изменчивой служебной планиды – собственной или родителей.

Для представителя номенклатуры был всего один путь решения подобных проблем – стать полноценным буржуа. Номенклатурная буржуазия есть высшая и наиболее законченная форма развития советской номенклатуры, форма, в которой наконец находит разрешение присущее номенклатуре внутреннее противоречие. Став буржуазией, номенклатура приобретает собственное, независимое от власти основание своего господства – капитал.

Номенклатурная буржуазия – это не только высшая, но и последняя ступень восхождения старой советской элиты. Начиная с данного момента эта элита отрицает саму себя и преодолевает свою номенклатурную форму, превращаясь постепенно в обыкновенную буржуазию.

В результате крушения старой государственности происходит ранее немыслимое расщепление господства и власти. Самозахват государственной собственности приводит к тому, что экономическое господство оказывается почти целиком в руках номенклатурной буржуазии. Однако политическая власть остается в руках демократов, революционного авангарда общественности, который завладел ею по праву победителя в августе 1991 года. В принципе это старая государственная власть, но уже принадлежащая другим.

Отношения между номенклатурной буржуазией и демократами так же сложны и двусмысленны, как отношения сталинцев и ленинской гвардии в конце 1920-х – начале 1930-х годов. С одной стороны, их вроде бы связывает общее революционное прошлое. С другой – номенклатурная буржуазия уже успела стать реальным хозяином России и поэтому вправе желать, чтобы у руля государства стояли ее представители. Руль, однако, оказался в руках самозванцев, успевших перехватить его у рухнувших партаппаратчиков.

Между теми, кто защищал Белый дом в августе 1991 года, и теми, кто в суматохе перестройки прибирал к рукам «склады», пробежала черная кошка. Реальная сила и историческая перспектива находятся сегодня, безусловно, на стороне последних. Но дело осложняется тем, что в рядах номенклатурной буржуазии отсутствует единство. Различные группы бывшей советской номенклатуры приватизируют госсобственность различными темпами и поэтому в разное время оформляются окончательно как буржуа.

Как это обычно бывает в эпоху ранних буржуазных преобразований, первым обогащается небольшой отряд финансовой и торговой (преимущественно компрадорской) буржуазии. 1991–1993 годы – время расцвета всевозможных коммерческих банков и внешнеторговых организаций, посредничества. Это подлинные хозяева жизни в России. Основная часть бывшей элиты обуржуазивается значительно позднее. Прежде всего это касается промышленной номенклатуры. Так возникает новое противоречие между небольшой частью новой буржуазии, торгово-финансовой олигархией, и основным ее отрядом – формирующейся промышленной буржуазией.

Данное противоречие, естественно, накладывается на отношения между политически властвующей демократией и экономически господствующей буржуазией. В то время как промышленная буржуазия стремится привести к власти своих людей, торгово-финансовая олигархия предпочитает брать на откуп существующую власть, оплачивая услуги «новых» чиновников.

Политическая борьба, которую вели между собой в 1992–1993 годах демократы и различные политические фракции «директоров», была в действительности выражением той экономической конкуренции за сферы влияния, которую вели между собой узкая группировка номенклатурной буржуазии, захватившая командные высоты в финансах и торговле, с ее людьми в структурах власти, и более широкая группа формирующейся промышленной буржуазии.

Естественный ход развития буржуазных отношений рано или поздно приведет к тому, что на смену правлению небольшой группы нуворишей придет господство широких буржуазных масс. Но окончательно положение стабилизируется только тогда, когда будет выработан механизм, позволяющий новой буржуазии осуществлять политическое господство в целом, т. е. в качестве класса. Для этого каждый новоявленный буржуа должен ощутить себя представителем своего класса. И вот здесь становится совершенно очевидной необходимость трансформации сознания номенклатурной буржуазии, ее внутреннего идеологического и психологического перерождения.

Номенклатурность вступает в противоречие с буржуазностью. Номенклатурная традиция толкает только что родившегося российского буржуа к узкоэгоистическому, утилитарному отношению к власти. Как бывший представитель номенклатуры, новый хозяин России домогается создания государственной системы привилегий и исключений для своего личного дела.

Буржуазность заставляет бывшего номенклатурщика стремиться к установлению равных правил игры для всех, к общей отстраненности от власти, к системе законности. Здесь номенклатура упирается в своем развитии в потолок, преодолеть который она не в состоянии, даже став буржуазией. Революция политического и правового сознания невозможна без революции психологической или нравственной. Именно она должна подвести черту под номенклатурным прошлым российской буржуазии.

Очерк 5

Ритмы России. Парадоксы стабильности переходного общества

Вот уже несколько десятилетий вдумчивые аналитики проигрывают в России пари наблюдательным. Вдумчивые отмечают рост общественного напряжения и ждут, когда пружина кризиса со страшной силой развернется. Наблюдательные осторожно и беспристрастно фиксируют, как раз за разом власть выходит окрепшей из немыслимых политических передряг.

Все это напоминает известную дискуссию между Троцким и Сталиным. Каждую пятилетку Троцкий предрекал гибель сталинского режима от внутреннего перенапряжения. Каждый раз этот прогноз не оправдывался. Тогда Троцкий заявлял, что благодаря достигнутой стабилизации противоречия развились до такой запредельной степени, что их разрешение становится возможным только через катастрофу. Катастрофа произошла, но Троцкий ее не увидел. Примерно по этой же схеме протекает спор между современной властью и ее оппонентами в России.

Стабилизация, чреватая взрывом, – естественное политическое состояние современной России. Каждый раз, когда стабильность достигается благодаря мерам, носящим явно деструктивный характер, мнения исследователей делятся почти поровну. Тем, кто считает, что ситуация стала управляемой, противостоят те, кто думает, что государственная машина на огромной скорости несется к пропасти.

Тема стабильности продолжает находиться в центре научной и политической дискуссии в течение всего срока «преобразований». Двойственность оценок полезности стабилизации приводит к удвоению всех сценариев политического будущего России. В них сразу закладываются две возможности: один вариант развития, если политическая стабильность сохранится, другой – если произойдет дестабилизация режима. Эта парадоксальная неуверенность в жизнеспособности столько раз доказывавшей свою политическую состоятельность власти, этот разброс мнений в оценке происходящего у всех на глазах нуждаются в объяснении.

Стабильность переходного общества есть стабильность его изменения. Сохранение статус-кво свидетельствует в переходную эпоху о неблагополучии.

Стабильным, я полагаю, является такое состояние общества, при котором обеспечивается его устойчивое развитие. Стабильность в нормальных условиях предполагает сохранение неизменными оснований, обеспечивающих развитие. Антиподом стабильности является состояние, при котором общественное развитие становится неустойчивым, т. е. кризисным. Нестабильность может быть деструктивным фактором и обусловливать прекращение развития и постепенную деградацию общества.

Стабильность переходных обществ отличается существенной спецификой. Переходное общество – это уникальный феномен, где в течение определенного времени на равных сосуществуют старые и новые основания развития.

Старое и новое не есть нечто четко отделенное друг от друга. Это соотношение не субъектов, а состояний. При этом одно и то же состояние может быть определено и как старое, и как новое в зависимости от избранной точки отсчета или используемого ракурса. В каждом новом обществе есть элементы старого, а каждое старое общество «беременно новым». Но только в переходном обществе старое и новое присутствуют на равных.

Нормальное состояние переходного общества – это вытеснение старых оснований новыми. Поэтому для переходного общества непрерывное изменение оснований, обеспечивающих его развитие, является условием стабильности. Переходное общество стабильно, пока происходит смена его оснований, и дестабилизируется, когда такая смена приостанавливается. Если в обычном обществе стабильность предполагает сохранение статус-кво, то в переходном – именно изменение статус-кво является стабилизирующим фактором.

Стабильность переходного общества существует в двух измерениях, что соответствует двойственной природе переходного общества. Здесь есть как бы две стабильности, которые можно условно назвать «ситуационная» и «стратегическая». Ситуационная стабильность отражает, как и в любом обществе, неизменность оснований развития и сохранение статус-кво в данный момент. Стратегическая стабильность отражает динамику общественных перемен и, соответственно, изменение статус-кво.

Стратегическая и ситуационная стабильность находятся между собой в диалектическом взаимодействии. Их сосуществование противоречиво. Установление ситуационной стабильности (стабильности в обычном понимании) означает замедление процесса вытеснения в обществе старого новым, что составляет альфу и омегу существования переходного общества. В результате происходит стратегическая дестабилизация, неминуемо приводящая к кризису, т. е. укрепление видимой, внешней стабильности может привести переходное общество к катастрофе. Напротив, изменения, которые на первый взгляд могут показаться деструктивными, если они действительно связаны с замещением старого новым в рамках назревшей необходимости, будут иметь в конечном счете стабилизирующее воздействие.

Вопрос о стабильности переходного общества имеет в России значение вопроса о стабильности вообще. Причиной тому – уникальность российского переходного общества.

Старое и новое – это своего рода исторические условности. Переход от старого к новому может происходить быстро, а может при определенном стечении обстоятельств занимать несколько столетий. Точно так же периоды ярко выраженных, качественно определенных как старое и как новое состояний могут быть продолжительными, а могут существовать считаные мгновения.

В истории западной цивилизации качественно определенные состояния доминируют, а переходы от одного состояния к другому занимают относительно непродолжительное время. В истории России качественно определенные состояния трудноуловимы. Вся ее история выглядит как один сплошной переходный период. Здесь исторические краски смешаны и неконтрастны, новое постоянно соседствует со старым, одно накладывается на другое и, не успев утвердиться, уже вытесняется чем-то иным, следующим в очереди.

Русская история есть история переходных состояний. В отличие от Запада, переходность для Россия – норма. Историческая определенность, напротив, существует только как редкое и сиюминутное исключение. В этом состоит одна из ключевых особенностей развития России как параллельной цивилизации. Российская история перетекает в том же направлении, в котором западная проходит.

В России всегда трудно определить, что в данный момент есть стабилизация, а что дестабилизация. Парадоксы стабильности являются имманентной чертой русской политической жизни, а само политическое развитие есть непрекращающаяся борьба за и против сохранения статус-кво.

Стабильность в России всегда определяется той степенью свободы, с которой осуществляется движение главного противоречия переходной эпохи – противоречия между новой и старой эрами. В каждый период русской истории это противоречие имеет свою конкретную форму.

Старым в посткоммунистической России оказывается то, что выглядит совершенно по-новому, – государственная власть. Победа «демократии» в России невероятным образом обернулась очередной победой русского государства над русским обществом.

Посткоммунистическое общество рассматривается, как правило, как нечто качественно новое по отношению к своему предшественнику – советскому обществу. Причем взгляд этот разделяют как сторонники, так и противники коммунизма. Внимание фиксируется на внешних отличиях и изменениях, которых, действительно, великое множество. Но следует в то же время признать, что посткоммунистическое общество изнутри, будучи переходным, является новым в такой же степени, как и старым.

При этом было бы ошибочным полагать, что старое в эпоху посткоммунизма локализовано в какой-то идеологии, движении или в отдельно взятом институте (например, в силовых структурах). Тем более глубоко неправы те, кто весь пафос борьбы со старым миром сосредоточивают на противостоянии компартии. И дело не в политически корыстном характере этого пафоса и не в псевдокоммунистическом характере именующей себя соответствующим образом партии.

Все посткоммунистическое общество, взятое в целом, является старым обществом. Взглянув под определенным углом зрения на сегодняшнюю Россию, можно легко обнаружить узнаваемые черты старого строя во всех сферах общественной жизни, от экономики до политики.

Тезис «в России все изменилось» сегодня так же справедлив, как и тезис «в России все осталось по-прежнему». В этом одна из главных загадок нашего времени. Старое никогда не сдавало в России позиции быстро уже в силу упоминавшихся особенностей ее культурного развития. Но на этот раз, в сравнении с потрясениями 1917 года, старому миру удалось сохранить себя непосредственно. Для старой элиты «демократические» преобразования не обернулись ни перераспределением собственности в экономике, ни поражением в правах в социальной сфере, ни декоммунизацией (наподобие денацизации) в политике.

Номенклатурная собственность и номенклатурные привилегии были конвертированы в частную собственность и частные привилегии. Номенклатурная власть осталась номенклатурной властью, сбросив свою идеологическую оболочку. Партийная и административно-хозяйственная элита вместе с теневыми дельцами старого общества преобразовали себя в новых русских и остались привилегированным классом. Государство, также оставшись прежним, по сути, изменилось лишь в той степени, в какой изменился класс, с которым оно было связано.

Эти выводы покажутся сомнительными человеку, воспитанному на ужасах тоталитарной эпохи. Однако трезвый взгляд на вещи показывает, что практическое бытие человека посткоммунистического сильно отличается от положения личности в демократическом по-настоящему обществе с рыночной экономикой.

В своей повседневной жизни россиянин оказался совершенно незащищенным перед бюрократической гидрой, в виде которой предстало перед ним современное государство. Гигантская административная машина, начиная с Президента и заканчивая Участковым (именно с большой буквы), сама устанавливает правила своего поведения, сама определяет, кто прав, а кто виноват, сама же решает, кого карать, а кого миловать.

Парламент фиктивен, суд неправеден, администрация едина и неделима. Победить систему можно, только если она сама с этим согласится, так как она властвует монопольно. И как всегда, столичное чиновничество есть апофеоз русского бюрократизма.

Такая картинка, нарисованная на фоне мирной жизни, в которой никого не расстреливают и в которой каждый делает «что хочет», выглядит неправдоподобно. Но до того, как выслушать обвинения в субъективизме, хочется высказать ряд замечаний по поводу соотношения тоталитарно-коммунистического и так называемого свободного посткоммунистического государства.

Во времена расцвета самого махрового государственного терроризма коммунистическая власть имела ряд весьма специфических ограничителей. Не переоценивая их значения, о них нужно упомянуть, чтобы картина была более объективной.

Во-первых, коммунистическое государство никогда не претендовало на то, чтобы выступать от своего собственного имени. Оно было носителем идеологии. Делая всех вокруг рабами, сама власть находилась в идейном порабощении. Она действовала в рамках определенных квазирелигиозных канонов и не могла выйти за пределы мистического круга, очерченного коммунистической догмой. Поэтому сказать о советской власти, что она была самостоятельной и самодостаточной, можно только с очень большой натяжкой. Никогда бы в советскую эпоху лозунг «государственность превыше всего» не мог получить права гражданства в России. Советский чиновник был не просто бюрократом, но служителем коммунистического культа, что и накладывало на него определенные ограничения.

Все упрощающая формула «государство – это бюрократия», при которой власть сама себе и источник вдохновения, и высший судия, могла утвердиться только в наше время.

Во-вторых, культовый характер государства в эпоху коммунизма предполагал наличие профессиональных служителей культа внутри самой властной машины. Тем самым было задано некое убогое внутреннее разделение властей на партийную, с одной стороны, и советскую и хозяйственную – с другой.

Определенная конкуренция двух этих бюрократических монстров предоставляла несчастным жителям мизерную щель, в которую они иногда могли выскользнуть, спасаясь от вездесущего государства. Посткоммунистическое государство, избавившееся вместе с КПСС от уродливого коммунистического разделения властей, но так и не разделившееся до конца на законодательную, исполнительную и судебную власти, оказалось значительно более монолитной и гомогенной организацией, чем прежний режим.

В-третьих, на завершающей стадии существования коммунистической государственности внутри властной системы сформировалось своеобразное теневое гражданское общество, существовавшее в виде всевозможных профессиональных корпораций, встроенных во властный механизм[44]. Это теневое общество шаг за шагом все больше сдерживало власть в ее могучих начинаниях и в конце концов превратилось в достаточно эффективно действующий механизм внутреннего давления.

Вместе с коммунистической системой испарилось и порожденное ею гражданское общество. На его месте оказались хорошо организованная бюрократия и множество свободных, ничем между собой не связанных граждан. Как выяснилось, индивидуальная свобода, даже самая широкая, бесполезна, если у государства сохраняется монополия на организацию. Пока власть остается единственной организованной силой в обществе, каждый отдельно взятый гражданин перед нею бессилен[45].

Таким образом, если абстрагироваться от внешней стороны дела, то следует признать, что посткоммунистическое государство более свободно, чем его предшественник, более внутренне сплоченно и к тому же пока обладает монополией на социальную организацию, поэтому оно выступает по отношению к обществу как более самостоятельная, хотя и менее демоническая сила, чем тоталитарная власть. И именно поэтому посткоммунизм, а не коммунизм является эпохой апофеоза бюрократии в России. Наконец, государство служит не Богу, не самодержцу, не коммунизму, а самому себе.

Взлет бюрократии навевает имперские сны. Внутренне бюрократия стремится к максимальной консолидации, внешне – пытается построить общество по своему образу и подобию, поэтому внутренним лозунгом государства эпохи посткоммунизма становится «построение властной вертикали», а внешним – «единая и неделимая Россия». Иерархическое построение общества сверху вниз становится навязчивой идеей власти. Неоимпериализм оказывается естественной политической оболочкой нового российского бюрократического государства.

Новым в посткоммунистической России является то, что, кажется, несильно изменилось, – люди. Незаметно для себя и окружающих население России превратило себя в ее граждан. Их первым гражданским актом стало отчуждение от собственного государства.

В посткоммунистической России сформировалась прослойка относительно самостоятельных людей, которые могут позволить себе некоторую автономию (материальную и интеллектуальную) по отношению к власти. Эта критически мыслящая прослойка практически полностью отсутствовала в советском обществе.

Проблема, однако, состоит в том, что эта критически мыслящая прослойка, вместо того чтобы влиять на государство, предпочитает от него отгородиться китайской стеной. Если верно, что государство еще никогда не было столь самостоятельным в России, то верно и то, что граждане никогда не были столь далеки от государства. При возникновении конфликтов новоявленные граждане предпочитают покидать Россию, а не вступать в дискуссию с властью.

В то же время в долгосрочной перспективе позиция этой критически мыслящей массы, если вектор ее отношения к власти изменится, может иметь для последней более серьезные последствия, чем ропот зависимых от власти (сначала – самодержавной, а потом – коммунистической) русских интеллигентов.

Амбициозность посткоммунистической бюрократии рано или поздно упрется в амбициозность нового русского (не в узком общеупотребительном сегодня значении этого слова), которому трудно будет уже что-либо внушить и чем-либо запугать. И это будущий естественный предел современного бюрократического государства.

Пока счет ничейный. Государство делает что ему вздумается, а граждане – что им хочется. Но вечно так продолжаться не может. Власть, игнорирующая своих граждан, и граждане, отвернувшиеся от своего государства, либо погибнут вместе, либо перейдут в другой режим взаимодействия.

Главным политическим противоречием посткоммунистической эпохи является противостояние достигшего высшей стадии в своем развитии бюрократического государства с одной стороны и уже освобожденного, но полностью отчужденного от власти гражданина – с другой. Государство отчуждено от общества, а гражданин – от государства.

Внешним экономическим проявлением данного противоречия является налоговый кризис (в более широком смысле – инвестиционный кризис), а политическим – кризис государственного единства.

Любое государство существует до тех пор, пока оно в состоянии собирать деньги, необходимые на его содержание. Современное государство, кроме этого, должно быть в состоянии аккумулировать необходимые инвестиции в питающую его экономику. Современное государство не может решить ни первой, ни второй задачи в условиях перманентного кризиса доверия к правительству. Основы недоверия к нынешней власти коренятся в самой природе этой власти. Самодостаточное бюрократическое государство не дает обществу гарантий игры по правилам. Не получившее правил игры общество начинает играть по своим правилам, в которых для государства места нет.

Правительство в современной России вынуждено действовать, пребывая в состоянии непрекращающейся войны с обществом. Это, в свою очередь, резко сужает поле для экономического маневра. Из всех доступных рычагов воздействия в руках правительства остается один – экономическое насилие. Общество отвечает на насилие саботажем. Казна пустеет, инвестиции оседают за границей.

Правительство проводит сегодня не ту экономическую политику, которую хочет, а ту, которую может проводить при данных политических обстоятельствах. Логику экономических действий правительства определяет сейчас политический кризис. Не обладая необходимым кредитом доверия, руководство страны относится к обществу как к враждебной среде, управлять в которой можно, только опираясь на всеобъемлющий контроль и силу[46].

Помимо своей воли посткоммунистическое правительство оказывается в том же отношении к экономике, что и все предшествующие русские правительства. Но, в отличие от них, оно не располагает такими же значительными репрессивными ресурсами. Из этой ситуации для бюрократического государства есть два выхода: либо восстановить целиком репрессивный аппарат в его самом суровом виде (что невозможно, так как подвластный контингент радикально переменился, о чем выше указывалось), либо остаться без денег (что и происходит).

Парадоксально, что именно в рамках бюрократической системы, построенной по жестко иерархическому принципу, государственное единство подвергается наибольшим испытаниям. Имперская напористость, с которой московская бюрократия осуществляет построение государственной машины сверху вниз, вызывает в качестве ответной реакции сопротивление, доходящее в своей крайней форме выражения до отрицания связи с российской государственностью.

Политический кризис эпохи посткоммунизма облекается в правовую форму непрерывного конституционного кризиса. Легитимность власти, не имеющей в своем основании четко выраженной позиции населения, прежде всего по вопросу государственного устройства, находится под постоянным подозрением. Легитимная ущербность заставляет власть прибегать к сомнительным мерам по обеспечению устойчивости режима. Эти меры еще больше усугубляют конституционный кризис.

Отсутствие правовой определенности в отношениях между государством и гражданином создает питательную среду для террора. Гражданин, разуверившийся в своей способности влиять на государство правовыми средствами, прибегает к индивидуальному террору. Власть, загнанная в угол, отвечает государственным террором.

Реальная стабилизация общественной жизни в России станет возможной только тогда, когда начнет преодолеваться конфликт (отчуждение) между государством и гражданином. Их противостояние парализует развитие посткоммунистического общества и является главным источником напряженности.

То, что преодоление отчуждения между властью и обществом есть главное условие стабилизации, понимают обе стороны. Попытки перепрыгнуть пропасть предпринимаются с двух направлений. Соответственно, намечаются два возможных пути стабилизации: бюрократический и конституционный. В одном случае делается все возможное, чтобы удержать ситуацию под контролем в рамках существующего статус-кво. В другом случае сама стабилизация предполагает разрушение этого статус-кво. Власть стремится к ситуационной стабильности. Общество нуждается в стратегической стабильности.

Бюрократическая стабилизация. Власть видит простое решение проблемы отчуждения гражданина – в подчинении его себе. Ее подход к стабилизации нацелен на максимальное сохранение себя и своего политического курса, поэтому инициируемая ею стабилизация по необходимости есть стабилизация бюрократическая и неоимперская.

На первый взгляд решение, требующее наименьших изменений (а возможно, и потрясений), кажется наилучшим. Дело, однако, в том, что бюрократическая стабилизация нацелена на подавление внешних проявлений кризиса, а не на уничтожение его корней.

Экономическая политика государства все больше упрощается, превращаясь в конечном счете в фискальную политику. Это понятно, учитывая состояние казны. Выбивая налоги из населения, власть хочет видеть только правовую сторону проблемы, сводя все к законопослушанию.

Но налоги – это проблема не правовая, а политическая. Платить или не платить – это вопрос доверия и отношения к власти. Когда власть обвиняет злостных неплательщиков в непатриотизме, она хочет вынести вопрос о качестве нынешней государственности за скобки разговора о налогах. А в этом суть проблемы, это важнее всех вместе взятых несуразностей нашей налоговой системы.

Власть если еще не понимает, то скоро поймет, что заставить платить налоги, не превратив страну в тюрьму, невозможно. Народ всегда упорнее и изобретательнее своего правительства. И пока этот народ в массе своей не признает разумность налогообложения, все полицейские меры будут приводить лишь к ожесточению сторон.

Было бы безответственно утверждать, что бюрократическая стабилизация обречена во всех случаях на провал, тем более быстрый. Как я уже ранее замечал, делать это – значит повторять ошибку Троцкого, так и не дождавшегося смерти Сталина. Более того, это значит игнорировать уже более актуальный опыт ельцинской стабилизации новейшего времени, но даже в самом идеальном, виртуозном, почти «сталинском» (что невозможно – бюрократия измельчала) исполнении бюрократическая стабилизация не способна дать решение проблемы. Она может только заморозить общественные противоречия на неопределенный срок, обеспечив посткоммунизму отложенный кризис.

В среднесрочной перспективе успех бюрократической стабилизации откроет для России полосу кризисов, чередующихся с более или менее продолжительными застойными стабилизационными периодами, на фоне которых возможны временные ремиссии.

В длительной исторической перспективе этот путь обрекает Россию на вырождение, так как не позволяет целиком снять кризисный синдром и тем самым открыть дорогу для быстрого и эффективного общественного развития.

Гражданская стабилизация. Гражданская стабилизация может быть осуществлена в результате преодоления отчуждения между властью и обществом за счет изменения природы существующего государства. Средством преодоления отчуждения должно стать развитие в России реального конституционализма.

Гражданин может быть в определенных ситуациях не менее решительно настроен подчинить власть себе, чем бюрократия. Но ему для этого нужно разрушить статус-кво, т. е. формально дестабилизировать ситуацию. Без этого разрыва постепенности, т. е. без революции, невозможно поставить на место бюрократического государства конституционное. Тем не менее только такая гражданская стабилизация может рассматриваться как стратегическая цель для общества.

Движение в сторону стратегической стабилизации может быть успешным только при определенных условиях, прежде всего к ним относится признание приоритета политических целей над экономическими. Основополагающие причины текущей нестабильности лежат вне сферы экономики. Именно они и должны быть устранены в первую очередь.

Конституционная стабильность, в отличие от бюрократической, может быть построена только снизу. Задача такого строительства в России проваливалась ровно столько раз, сколько ставилась. Это постепенно сформировало нечто вроде общественного мнения, согласно которому конституционный, выстроенный снизу вверх порядок в России в принципе невозможен. Дело, однако, заключается не в принципиальной невозможности, а в невозможности решить эту задачу при сохранении существующего статус-кво.

С практической точки зрения такого рода изменения кажутся сегодня полной утопией. Никто из нынешних субъектов российской политики не заинтересован в реализации подобного сценария. Дело, однако, в том, что экономическая и политическая жизнь России в определенные периоды времени может быть очень динамична. Никто не застрахован от самых неожиданных перегруппировок элит и появления совершенно новых политических субъектов.

Конституционный процесс имеет экономическое измерение. Его успех позволит русскому правительству преодолеть синдром вражеского окружения. Появится поле для экономического маневра, которого лишены сегодняшние министры. И менее талантливые экономисты будут тогда более эффективны, чем самые гениальные сегодня. Они будут находиться в партнерских отношениях с обществом, что и решит успех экономических реформ.

Правительство народного доверия может появиться только как следствие политической реконструкции российского общества на конституционных принципах. Без этого любые разговоры на эту тему носят спекулятивный характер. Нынешняя власть не способна на эти перемены. Но и оппозиция недалеко от нее ушла. Лозунг оппозиции так же ложен: доверия не прибавится от того, что одного лидера нации заменит другой, а все остальное останется по-прежнему.

Кризис в России – как в Лондоне туман. У него нет ни начала, ни конца. «Поколение 85-го года» привыкло к кризису как к своему естественному состоянию. Людям кажется, что они никак не могут выбраться из сплошной полосы неудач, в которую попали с началом горбачевской эры. На самом деле никакой сплошной полосы нет и Россия переживает свой очередной кризис. Сегодня это кризис роста посткоммунистического общества. У него своя собственная интрига, он движим новыми противоречиями, незнакомыми старому миру. И, как всегда в России, до сих пор неясно, будет ли это противоречие преодолено, или его развитие будет «заморожено».

Как и в начале прошлого века, Россия оказывается перед выбором двух путей исторического развития. Один – нацеленный на полное, исчерпывающее решение проблемы и обеспечивающий быстрое социально-экономическое развитие. Второй – ориентированный на сглаживание острых углов, бережное отношение к существующему состоянию и обрекающий на долгий и болезненный рост. В условиях глобализации всех общественных проблем ценой такого выбора может стать историческая перспектива России.

На сегодняшний день второй путь представляется более вероятным. Бюрократическая стабилизация происходит естественным путем и не требует никаких дополнительных усилий. Гражданская стабилизация на конституционных началах пока может рассматриваться как гипотетическая перспектива.

Для реализации конституционного варианта на политической сцене России должен появиться новый субъект, способный переломить стихийные тенденции и организовать движение в нужном направлении. Сегодня такого субъекта нет. Но это не значит, что его не будет никогда. История России не заканчивается сегодняшним днем.

Очерк 6

Русское общество и государство в межкультурном пространстве

Человек, хоть немного знавший «довоенную» Россию, не мог не заметить царящего в ней уныния. Пессимизм, скептицизм, апатия стали частью национального характера. Порождаемые ими цинизм, распущенность и элементарная лень дополняют грустную картину. Изредка проявлявший себя на этом фоне остервенелый, истеричный патриотизм отдельных лиц и групп скорее пугал, чем давал надежду. Все вместе создавало впечатление тяжелобольного общества, где не верят не только в завтрашний день, но и в сегодняшний вечер. Сегодняшний внешний всеобщий патриотический экстаз на самом деле лишь сделал картину болезни более сложной, но ничего по сути не поменял.

Психологический надлом, поразивший и элиту, и простой народ, – вот главная беда современной России, лежащая в основе паралича, охватившего русское общество. Но удивительней всего то, что ни в политике, ни в экономике нет достаточных и очевидных причин для возникновения такой патологической национальной депрессии.

Впрочем, формальные причины у всех на устах. Знаменитая формула двух «Д» сегодня трансформировалась в принцип двух «Б». Если раньше во всем были виноваты «дураки и дороги», то сейчас – «бедность и бюрократия». Однако все не так просто.

Бедность теперь порок. Теперь в ней видят корень зла, а в ее преодолении – чуть ли не национальную идею. Это более чем спорный тезис. Пожалуй, не только в России, но и нигде в мире стремление к личному обогащению никогда не было созидательной силой, как минимум потому, что обогатиться всегда проще за счет другого человека, чем благодаря собственному труду. К тому же бедность – категория оценочная. Проблема, как всегда, в нюансах: кто беден, как беден и беден ли на самом деле.

Во-первых, мы бедны не «вообще», а «относительно». Мы бедны относительно двадцати – тридцати наиболее благополучных стран мира. По сравнению с остальными мы очень богаты.

Конечно, жизнь в России не сахар и с Западом или Японией нам не тягаться. Но мы всегда были беднее их и все же никогда не были так несчастны. Значит, дело не столько в бедности, сколько в жалости. В жалости к себе, в признании своей убогости, в желании примерить на себя чужой кафтан. Может быть, в этом больше виноват век информационных технологий, чем сама бедность. Чужое богатство бьет в глаза, развращает, подстегивает зависть. Мысль о связи между трудом и богатством в бедной голове, особенно русской, не рождается. Здесь экономика ни при чем.

Во-вторых, мы не бедны «абсолютно», ибо, куда ни кинь взгляд в русскую историю, почти везде окажется хуже. Много ли богатства было у сталинского колхозника? Чем жил некрасовский мужик? Были бы богаты, не тащили бы на себе несколько веков воз крепостничества, деньгами бы за все платили. Войны вообще отдельная тема. А все же народ не чувствовал себя таким обездоленным. Разве что в брежневские семидесятые жилось народу несколько сытнее, чем обычно. Но по иронии судьбы именно их сегодня больше всего и поминают лихом, кляня застой.

В нашем упоении «свалившейся» на нас вдруг бедностью есть какая-то мистика. То же и с бюрократией. Бюрократия для современного русского – что раньше черт для мужика. Все беды от нее. И действительно, душит русское чиновничество все живое вокруг себя, все перелопачивает, везде умудряется поиметь свою выгоду, и никакая реформа его не берет – только крепче становится.

Но когда было иначе на Руси? До Петра? При Николае? При Сталине? Бюрократия всегда возвышалась над этой страной, как Олимп над Грецией. Единственное различие состоит в том, что, как правило, она была гораздо сильнее, организованнее, монолитнее, чем сегодня. При этом все, что можно назвать капитальными вложениями в экономику и культуру России, было создано в эпоху ее наивысшего расцвета. Следовательно, дело не в силе бюрократии, а, напротив, в ее слабости. Слабая бюрократия оказывается опаснее сильной.

Таким образом, прямой связи между надломом в общественной психологии и состоянием русской экономики и политики нет. Но это значит только одно – искать его причины надо за пределами экономики и политики.

Найти ключ к тайне «волевого шока», охватившего страну, – значит, разгадать загадку нынешнего витка русской истории. Это возможно только при условии перехода к трехмерному видению России, к созданию своего рода 3D-модели, в которой, наряду с экономическим и политическим, учитывается и культурный вектор. Плоская двухмерная картина не позволяет разглядеть то, что находится за пределами «политэкономического» мира и потому воспринимается как проявление иррациональности русской жизни. Но выглядящее иррациональным на плоскости может оказаться вполне рациональным при объемном изображении.

В реальной жизни культурные, экономические и политические отношения сплетены в единый клубок исторических причинно-следственных связей. Только в нашем воображении мы можем отделить одну ткань от другой, орудуя данной нам от Бога способностью к анализу, как хирург орудует скальпелем, поэтому любое членение исторического процесса на культурный, экономический и политический пласты условно и грубо. Однако за неимением других эффективных способов познания придется прибегнуть к такому «раздельному историческому питанию», принимая как неизбежные все его недостатки и ограничения.

Если рассматривать культурную, экономическую и политическую деятельность народа в качестве факторов его исторической эволюции, то обнаружится, что у каждого из этих факторов свое предназначение. Культура очерчивает «коридор возможностей», доступных для данного общества. Экономика формирует направление, по которому общество движется в рамках этого коридора. Политика определяет темпы движения в направлении, заданном культурой и экономикой.

Конечно, существует и обратная связь. Политика может загнать историю, как пьяный ковбой лошадь, или, наоборот, запереть ее в стойле, где она умрет от ожирения и неподвижности. Экономика способна потерять ориентиры и заставить историю двигаться по кругу, и тогда открытый культурой «коридор возможностей» обернется тупиком. Но, как бы то ни было, историческое движение всегда обусловливается значением величин, отмеренных по осям трех великих социальных координат. И чтобы обозначить точку отсчета современной русской истории, нужно найти ее положение на каждой из этих осей по отдельности.

Русская культура – один из многих островов в океане мировой культуры, и, несмотря на свой неповторимый ландшафт, формируется он в соответствии с общими фундаментальными законами, определяющими рождение, эволюцию и смерть островов и материков этого океана.

Великий русский биолог Н. И. Вавилов показал, что в эволюции растений, принадлежащих к разным биологическим группам, имеется известный параллелизм (так называемые гомологические ряды) и при делении на подклассы, виды и подвиды они подчиняются некоему общему принципу, вследствие чего у соответствующих друг другу подклассов, видов и подвидов проявляются сходные признаки. Подобного рода «гомологические ряды» можно проследить и в эволюции культур. И аналогично тому, как это происходит в живой природе, наличие общих стадий и признаков говорит не о том, что одна культура следует по пятам другой, копируя ее исторический опыт, но лишь о том, что данные культуры родственны и развиваются параллельно.

Русская культура, безусловно, находится в родственных отношениях с европейской (западной) культурой, будучи связана с ней византийскими корнями. Параллелизм в развитии этих культур сразу же бросается в глаза. У русской истории есть своя греко-римская предыстория – Киевская Русь, свое Средневековье – Московское царство, свое Новое время – имперская Россия и своя постиндустриальная эпоха – советская цивилизация.

Такое сходство стадий исторического роста многих сбивало и до сих пор сбивает с толку, рождая мысль о вечном отставании России от Запада. Именно из этой мысли и выросла теория «догоняющего развития». Самым слабым звеном в данной теории является вовсе не постулат, что Россия отстает от Запада (в каком-то смысле это очевидный факт, в других – требует обсуждения), а представление о том, что Россия должна превратиться в Запад. Это не так. Россия следует своей исторической дорогой, а Запад – своей, пусть у этих дорог одни и те же изгибы и на обочине встречаются похожие пейзажи. Адекватно описать ход русской истории можно в рамках концепции скорее не догоняющего, а параллельного развития.

Россия – очень молодая культура. Исторический путь, занявший у Запада более двух тысячелетий, она прошла в два раза быстрее. Но у быстрого роста есть серьезные издержки. Акселераты, как правило, слабы. Ни на одной из стадий развития России не удавалось полностью раскрыть собственный потенциал. Неразрешенные противоречия она перетаскивала из одной эпохи в другую, захламляя свой исторический багаж. Поэтому границы между эпохами выглядят здесь нечеткими, размытыми и вся русская история превращается в историю переходного общества, которому никак не удается принять какую-то законченную, устойчивую форму. Россия – вечный подросток мировой культуры.

Эта инфантильность понятна, если принять во внимание условия, в которых формировалась русская история. И дело здесь не только в различиях между западным и восточным христианством. Дело в том, что там, где на Западе были германские варвары, в России была Орда. Данное обстоятельство, возможно, имеет большее значение для русской истории, чем расхождения между двумя ветвями христианства. Русская культура и русское государство суть продукты взаимного творчества славянского и монгольского элементов. Не видит этого лишь тот, кто смотрит на историю сквозь идеологические очки.

Если германские народы, окропив греко-римское поле своей кровью, способствовали укоренению в нем семян племенной демократии, чем на века обусловили ведущую роль гражданского общества в западной истории, то Орда одарила Русь вирусом восточной государственности. Завоевание Китая не прошло для монголов бесследно. В государственном строе и в менталитете Орды отразился дух древнейшей культуры Востока. Монголы перенесли китайскую культуру на Запад, как комар переносит малярию. Китайский экстракт, разбавленный монгольской воинственностью, компенсировал извечную славянскую неспособность к формированию государственности без посторонней помощи. Но с преимуществами пришлось усвоить и недостатки. Государство навсегда возвысилось над русским обществом и превратилось в главный фактор его культурного развития. В русской культуре много противоестественных сочленений. Одно из них – соединение общества, тяготеющего к западному типу, с государственностью восточного типа.

Параллелизм в культурном развитии России и Запада прослеживается не только в светской, но и в духовной жизни. Киевская Русь, несмотря на формальную христианизацию, оставалась преимущественно варварским, языческим обществом. Христианство превратилось в значимую силу гораздо позже, и по времени этот процесс совпал с зарождением новой славяно-татарской государственности, нашедшей первое воплощение в Московском царстве. С этого момента православие стало таким же стержнем русской культуры, каким другая ветвь христианства была для культуры западной.

Впоследствии православие пережило свою схизму, создав «государственную церковь» и одновременно породив раскольников. Подобно тому как западное христианство выпестовало в своем лоне либерализм, православие породило на свет коммунизм, который поначалу тоже был воинственно атеистическим, а затем начал возвращаться к осознанию своих религиозных корней. Единственное, чего мы не найдем в русской духовной истории, это реформации. Реформация так и осталась для России нереализованной исторической возможностью, что сыграло в ее судьбе решающую – и трагическую – роль.

Тот упадок веры, который мы наблюдаем в последние годы, не первый в русской истории. Нечто подобное Россия переживала в смутное время, ставшее предтечей империи, а также в эпоху войн и революций начала XX века, предшествовавших русскому коммунизму. Тогда, как и сегодня, религиозное чувство деградировало, а символы веры рушились под натиском скептицизма. Но есть одно существенное различие. Раньше, когда традиционные символы веры вот-вот должны были пасть, им была уже готова замена, и после кровопролитного смятения народ отдавался во власть новой веры, исподволь выпестованной в недрах старого общества.

Мысль о самодержавии как о Богом данной власти, воплощающей в себе христианские начала православного общества, зародилась задолго до раскола и при Романовых лишь утвердилась в качестве центральной идеи русского мира. Большевизм зрел в недрах империи весь XIX век, прежде чем стать почти на столетие господствующим мировоззрением. Сейчас же мы наблюдаем только падение, а не взлет. В духовном пространстве России не просматривается ни одного течения, которое могло бы претендовать на роль нового символа веры. На том пустыре, где должно было возвышаться здание русского либерализма, пока лишь зияющие высоты. Либеральная идея не справилась в России со своей миссией, рухнув на землю, как лайнер, не совладавший с крутым набором высоты из-за недостатка мощности двигателей.

Сегодня часто можно услышать, что в России нет и никогда не было предпосылок для либерализма. Однако это не совсем так. Либерализм готовился всей советской эпохой.

Во-первых, коммунизм, уничтожив патриархальную основу сельской жизни и спровоцировав индустриализацию, дал толчок развитию индивидуализма или как минимум создал для этого почву.

Во-вторых, после Второй мировой войны советское общество стало активно, хотя и опосредованно, усваивать западные либеральные ценности. Начав с диктатуры пролетариата, большевизм пришел к презумпции невиновности, правовому государству, социалистическому правопорядку, хозрасчету, самоокупаемости и другим либеральным эвфемизмам. Наконец, что, пожалуй, важнее всего, в середине 1970-х годов у советской элиты сформировался новый общественный идеал – идеал индивидуальной свободы.

Возник феномен, который можно обозначить как «советский либерализм». К началу 1980-х годов он уже обладал необходимым запасом прочности, чтобы влиять на развитие советской системы. Этого запаса хватило для победы революции 1990-х годов, но его оказалось недостаточно, чтобы ее защитить. Поражение русского либерализма советского образца было обусловлено целым комплексом объективных и субъективных причин.

Объективно он был слаб, как искусственно зачатый и вскормленный ребенок. Либерализм вообще неотделим от своих христианских корней. На Западе он представлял собой итог эволюции христианства, его сублимацию в индустриальную эпоху. Запад шел к этой сублимации через реформацию. В России роль реформации взял на себя коммунизм с Хрущевым и Брежневым вместо Лютера и Мюнцера. Вряд ли такую замену можно считать полноценной, поэтому советский либерализм не был заряжен тем иррациональным огнем веры, который в скрытой форме присутствует в каждом постулате западного либерализма, объясняя и его непрекращающееся, агрессивное мессианство.

Вот тут и «выстрелило» то различие исторических путей, которое не позволило в свое время православию пережить свою собственную реформацию. На исторической развилке, где еще оставался выбор между христианским социализмом и большевизмом, Россия пошла напролом, и философский пароход с русскими религиозными мыслителями отбыл на Запад, чтобы стать там памятником упущенной исторической возможности. Либерализм без реформации нежизнеспособен, из какой бы ветви христианства он ни вырастал.

Проскочив реформацию как этап в своем развитии, православие потеряло шанс непосредственно воплотить себя в русском либерализме. Между ними пролег коммунизм, который забрал всю энергию на себя. Неудивительно, что проклюнувшийся в конце концов либерализм оказался лишь жалкой тенью своего западного собрата, неспособной поддержать огонь в русских сердцах.

В довершение всех бед в дело вмешался пресловутый «субъективный фактор». Попытка воплотить этот худосочный либерализм в жизнь осуществлялась в России с таким энтузиазмом, как будто русское общество только и ждало подобной оказии. Итогом стала быстрая дискредитация либеральной идеи, выхолащивание ее содержания и формирование странной авторитарно-анархистской культуры с либеральным фасадом.

В результате после краткого всплеска социальной энергии начала 1990-х годов в России произошел культурный коллапс. Вместе с уже едва теплившейся верой в коммунизм исчезла вера во что бы то ни было, и Россия оказалась в культурной «гравитационной ловушке» – ведь вера есть стержень культуры, даже когда это вера в отсутствие веры. В культурном поле с нулевым зарядом коридор возможностей искривился, образовав замкнутый круг. По этому кругу бегут люди в стремлении догнать передовое человечество и не замечают, что вместо дорожки стадиона под ногами у них лента тренажера.

В последние годы много говорили о России как о переходном обществе. Между тем гораздо больше оснований назвать современное русское общество не переходным, а промежуточным. И не только потому, что это нас к меньшему обязывает, но и потому, что это больше соответствует действительности.

Мы столько рассуждали о цивилизациях и цивилизационном подходе, что сложилось впечатление, будто люди не могут существовать вне цивилизаций. К сожалению, это неверно. Конечно, как правило, цивилизации живут дольше людей. Но бывает, что люди переживают свою цивилизацию. Именно такое «счастье» выпало нынешнему поколению россиян.

В истории многих культур цивилизации поочередно сменяли друг друга, образуя огромные эпохи, нанизанные, как бусинки, на единую нить исторического развития. Современный Китай покоится как минимум на трех цивилизационных пластах. Колыбелью нескольких цивилизаций были и Европа, и та же Россия. Однако окончание одной эпохи вовсе не означает, что вслед за ней автоматически начнется другая. Это еще нужно заслужить. Может случиться, что новая эпоха и вовсе не наступит. А может быть и так, что само ожидание новой эпохи станет отдельной эпохой. Некоторые народы живут в таком ожидании веками.

Вынужденные существовать на подобных цивилизационных стыках и изломах люди пытаются как-то организовать свою «промежуточную» жизнь. В результате возникает промежуточное общество, которое в силу обстоятельств выпало из одного культурного (цивилизационного) поля и еще не включилось в другое. Это конгломерация людей, объединенных общим культурным прошлым, но в настоящий момент не связанных между собой духовно. Это популяция, обитающая в жерле потухшего вулкана.

Если повезет, промежуточное общество может обзавестись более или менее устойчивой государственностью[47]. Но эта государственность оказывается под стать породившему ее обществу. Представляя собой неоднородный конгломерат институтов и норм, не консолидированных общей идеей и неспособных эффективно поддерживать общественную стабильность, она обречена время от времени проходить испытание на прочность под напором неподвластной ей социальной стихии.

Политические революции, будучи естественной составляющей повседневной жизни промежуточных обществ, не в силах изменить их природу. Поэтому сколько бы «цветных» бунтов ни сотрясало Украину, Грузию, Киргизию и далее по списку, дореволюционные бюрократии будут неизменно восставать из праха, как только осядет революционная пыль. И так будет до тех пор, пока тем или иным образом не завершится промежуточная эпоха.

Промежуточное общество находится в состоянии постоянного движения, но это движение не означает развития. Ведь, в отличие от простого движения, которое может поддерживаться экономикой и политикой, развитие обеспечивается только культурой, а она в таком обществе существует лишь как видимость, как тень прошлого. Чтобы промежуточное общество вернуло себе способность к развитию и прогрессу, его должен накрыть циклон новой цивилизации.

Наш национальный вид спорта сегодня – бег на месте. В этих условиях жизнедеятельность общества, сколь бы интенсивной она ни была, не приводит к приращению культуры. А без капитализации культуры Россия будет оставаться политической белкой в мировом экономическом колесе. Если мы хотим соскочить с этого колеса, нам нужно прежде всего вытащить русскую культуру из «черной дыры» межкультурного пространства.

Экономика в межкультурном пространстве ведет себя примерно так же, как компас на полюсе, – она теряет ориентиры.

Два факта в новейшей экономической истории России заслуживают равного пристального внимания: легкость, с которой государственная собственность в течение нескольких лет была трансформирована в частную, и тот ступор, в который сразу же после этого впала экономика страны. Вслед за ошеломительными успехами гайдаровских реформ, когда одна за другой, как по мановению волшебной палочки, возникали новые формы экономических отношений между невесть откуда взявшимися многочисленными «субъектами хозяйственной деятельности», пришел глубокий застой, изредка прерываемый локальными боями за тот или иной нераспределенный ресурс. Согласитесь, не так рисовали нам перспективы внедрения частной собственности в русскую жизнь инициаторы демократических преобразований.

Все на свете имеет свое объяснение. В данном случае для нас особенно важно, что оба этих факта имеют одно объяснение: и легкость победы, и застой были уже заложены и обусловлены тенденциями развития экономики СССР.

Экономическая революция, заслугу осуществления которой сегодня приписывают себе все кому не лень, – миф. Новые экономические отношения вызрели в недрах советской экономики, и реформаторам оставалось лишь снять сухую кожуру со спелого ореха. Поэтому преобразования начались так легко.

Беды же вызваны тем, что ослепленные самомнением реформаторы стали кромсать орех ножом, пытаясь придать ему форму, рекомендованную учебниками по экономике для студентов старших курсов среднего американского университета.

Как ни парадоксально, но и ярые критики, и наиболее преданные апологеты советской экономической системы, по сути, видят в ней нечто вроде гомункулуса. Только первые оценивают его со знаком «минус», считая, что он «увел Россию с правильного пути», а вторые – со знаком «плюс», полагая, что он наставил ее на путь истинный. Мысль о том, что речь идет лишь о небольшом отрезке одной большой дороги, идущей сквозь века русской истории, не приходит в голову ни тем ни другим.

Что же мешает примирить советскую экономику с российской и в конечном счете с мировой экономикой, вписать ее в мировой экономический контекст?

Прежде всего полное непонимание природы государственной собственности в СССР. Критики советского режима стали жертвами советской же пропаганды. И сегодня никто не сомневается, что в СССР существовала особая, ни на что не похожая социалистическая собственность, являющаяся антиподом собственности капиталистической и вообще частной. На этом противопоставлении строится вся философия реформ, суть которой сводится к тому, чтобы как можно быстрее обеспечить преодоление «патологического отклонения» от экономической нормы, каким была советская командно-административная экономика, отрицающая принцип частной собственности.

В России возобладало примитивное, обывательское представление о собственности, отождествляющее ее с простым обладанием. Для обывателя частная собственность неизменна. В реальности же институт частной собственности развивается вместе с обществом, и Россия здесь не исключение. Внешнее выражение права собственности во все времена сводится к римской триаде: владение, пользование, распоряжение. Но проявления данного права меняются от эпохи к эпохе и определяются его конкретно-историческим содержанием. Изнутри отношения собственности напоминают магический кристалл, в котором в концентрированном виде отражаются все другие общественные связи и отношения.

В каждую конкретную эпоху в каждом данном обществе люди по-своему владеют, пользуются и распоряжаются имуществом. Не в последнюю очередь это зависит от характера самого имущества. Есть существенная разница, например, в условиях владения, пользования и распоряжения инвентарем древнего пахаря и акциями современного аграрного предприятия. Здесь разные степени свободы и ограничений, разные механизмы реализации права и разрешения споров. Исторически отношения собственности постоянно усложняются, причем процесс этот происходит скачкообразно, через перерывы постепенности, создание качественно различающихся между собой типов частной собственности, как правило привязанных к тому или иному способу производства.

Общепризнанной особенностью российской экономики досоветского периода была многоукладность. На эту особенность обращали внимание многие, в том числе Ленин в своем «Развитии капитализма в России». Суть многоукладности заключалась в том, что новые, более сложные формы частной собственности появлялись не вместо старых, а рядом с ними. Такое положение вещей во многом соответствовало описанным выше особенностям развития русской культуры в целом с ее вечными полутонами и полурешениями. Поэтому к концу XX века русская экономика напоминала антикварную лавку, где на одной полке можно было найти мотыгу славянского пахаря, косу некрасовского крестьянина и топор, которым чеховские герои вырубали вишневый сад.

Новые формы собственности с трудом отвоевывали себе экономическое пространство, осваивая углы, не занятые старыми формами. По их многообразию, как по кольцам на срезе дерева, можно было проследить логику эволюции экономики России. Ничего сверхъестественного в этой логике обнаружить не удастся. Развитие шло от примитивных форм собственности к более сложным. Только на Западе старые формы постепенно уходили в небытие под напором новых, а российская экономика представляла собой своеобразный музей под открытым небом, где по краям необъятного поля патриархальной собственности неолитического землепашца ютились делянки помещичьих латифундий и крестьянских хозяйств, заводи торгово-спекулятивного капитала и крохотные островки вполне современных (по тому времени) капиталистических предприятий.

Значение многоукладности досоветской экономики и ее последующего преодоления не понято и не оценено по достоинству. Сегодня существует много спекуляций на тему России, «которую мы потеряли». Ссылаются на какие-то прогнозы, экстраполировавшие на всю страну достижения в передовом секторе ее экономики, по которым выходило, что, не будь Октябрьского переворота, Россия бы стала великой экономической державой. При этом за основу берется механический расчет темпов роста, основанный на предположении о свободном развитии капиталистических форм собственности и замещении ими архаичных форм[48].

Но в том-то и дело, что к началу XX века дальнейший свободный рост капиталистической собственности в России был уже невозможен. Отношения внутри многоукладной экономики зашли в тупик. Капитализм в России освоил всю отведенную ему тогдашним обществом экономическую нишу и, не имея более пространства для роста, начал загнивать не развившись, как гибнет иногда эмбрион в утробе матери. С экономической точки зрения «октябрьская операция» была неизбежна, она должна была отсечь все выморочные формы собственности и высвободить место для современных. Спорить можно только о методах хирургического вмешательства. Однако вряд ли кто-то возьмется утверждать, что история оставляла тогда время для тщательного выбора хирурга и инструмента. Отрезали тем, что было под рукой. Под рукой был большевизм.

И здесь мы подходим к самому главному – к экономической сущности «социалистической» революции в России. Спустя столетие, имея уникальную возможность «судить по плодам», необходимо наконец отделить то, что революция о себе говорила, от того, что она реально сделала. Революция расчистила экономическое пространство для современных форм собственности, которые были и по своим базовым параметрам до сих пор остаются капиталистическими, т. е. основанными на инвестировании капиталов в создание предприятий, предполагающих использование современных технологий с целью получения прибыли. Именно такая экономика в конце концов и возникла в СССР, но с одним существенным уточнением – единственным субъектом капиталистической деятельности в обществе стало государство.

В экономическом смысле советский «социализм» был капитализмом с государством как монопольным инвестором и предпринимателем, управляющим корпорацией под названием «СССР».

«Социалистическая» форма собственности на деле оказалась мифом, иллюзией, пропагандой. Октябрьская революция, какими бы лозунгами она ни оперировала, в действительности дала толчок развитию капитализма в России. Она кровавым и бандитским способом решила проблему многоукладности российской экономики, уничтожив практически все архаичные уклады, вытоптав поле патриархальной земельной собственности и положив конец существованию русского «неолитического» крестьянства. Другой вопрос, чем она это поле засеяла.

Это был выморочный капитализм – без буржуазии, роль которой взяло на себя чиновничество; без крестьянства, превращенного в сельский пролетариат на государственных агрофирмах; без среднего класса, замещенного интеллигенцией. Тем не менее это было современное капиталистическое предприятие, оказавшееся способным меньше чем за столетие преобразить страну и создать мощную промышленную базу. Данную задачу никогда не смог бы решить дореволюционный русский капитализм – не потому, что он был плох, а потому, что для его развития не было места в российской экономике. И сколько бы мы ни спорили о том, что Россия приобрела с революцией, бесспорно одно: она потеряла не так много, как об этом сегодня пишут.

Почти за восемьдесят лет своего существования система государственного капитализма в России проделала громадную эволюцию. В рамках этой эволюции можно отчетливо разглядеть две тенденции – к загниванию и перерождению.

Тенденция к загниванию проявилась сразу же, как только система госкапитализма выполнила свою первичную историческую миссию уничтожения многоукладности экономики и перед ней вплотную встала задача перехода из режима кризисного управления в режим нормального оперативного управления экономикой. Монополизм, который в кризисных условиях помогал добиваться невиданных в истории результатов, превратился на этом этапе в тормоз для развития. Организованная наподобие международного капиталистического синдиката советская экономика, не имея конкуренции на внутреннем рынке, была лишена даже тех минимальных стимулов к изменению, которые имеют сегодняшние ТНК. Восполнить их недостаток идеологическими и политическими мерами оказалось невозможно.

Тенденция к перерождению возникла практически одновременно с тенденцией к загниванию. Она затронула прежде всего «капитанов» советской экономики, которые, действуя от имени государства, стали преследовать свои частные (личные и ведомственные) интересы. Ведомственная разобщенность шла рука об руку с фактической приватизацией, в рамках которой советский менеджмент постоянно переходил черту, отделяющую управление государственной собственностью от управления собственностью частной. И чем чаще ему напоминали о существовании этой черты, тем больше росло его раздражение против режима. Бюрократия стремилась не только по своим функциям в обществе, но и по своему статусу, в том числе юридическому, стать буржуа. Вопрос о том, насколько она была готова к этой миссии духовно, по заложенному в ней культурному коду, пока следует вынести за рамки дискуссии.

К концу 1970-х годов советская экономика сама, без всякого постороннего вмешательства, созрела для «разгосударствления» системы госкапитализма. С одной стороны, и это главное, она теряла темпы роста вследствие абсолютной монополизации. С другой – развитие системы хозрасчета подошло к той грани, за которой уже маячили очертания приватизации. Равновесие было столь неустойчивым, что любой внешний толчок мог спровоцировать качественное изменение. Поэтому не стоит преувеличивать роль «прорабов перестройки» в обеспечении успеха «предприятия». Однако в том, что здание российской экономики после начала «реформ» так перекосило, заслуга их немалая.

Все дело было в методах, а выбор методов зависел от адекватности оценок. Если «социалистическая собственность» – реальность, если эта реальность представляет собой экономическую патологию, то строительство капитализма следует начинать с нуля, сопровождая этот процесс революционной ломкой старого экономического фундамента (что, в сущности, и было сделано). Если же «социалистическая собственность» – эвфемизм, используемый для описания системы госкапитализма, то надо не строить, а реконструировать, что, как известно, работа более тонкая (и более затратная). Здесь нужно не взламывать, а аккуратно разбирать балки экономических конструкций, формируя новое экономическое пространство.

Главной экономической проблемой была не приватизация, а демонополизация экономики. Требовалось возродить конкуренцию на внутреннем рынке, двигаясь от государственного капитализма к современному капитализму крупных публичных корпораций. Приватизация в этом случае тоже, конечно, не исключалась. Но у нее должны были быть не основные, а вспомогательные функции. Прежде всего она была призвана разгрузить государство от ответственности за функционирование потребительского рынка. Об ускоренной приватизации флагманов экономики, составлявших в России костяк капиталистического производства, не могло быть и речи. Здесь приватизация ничего не прибавляла ни в практическом, ни в теоретическом плане.

Управление ТНК – настолько сложный процесс, что только далекие от реальной экономики гарвардские консультанты и экономические обозреватели коммунистических журналов могли предположить, что для их эффективного функционирования необходим энтузиазм частного собственника. Каждый акционер начнет управлять современным капиталистическим предприятием примерно тогда же, когда каждая ленинская кухарка будет управлять государством. Приватизация могла быть полезна здесь лишь на более поздней стадии реформ, как способ привлечения инвестиций. На практике же она стала способом ограбления и разрушения советских капиталистических предприятий.

Была допущена исключительная по своей глупости ошибка. Поставив задачу построить в России капитализм, «прорабы перестройки» первым делом снесли уже капиталистическую по своей природе экономику. Вместо демонополизации был проведен полномасштабный демонтаж. Но свято место, как известно, пусто не бывает. Поэтому на месте пусть государственной, но капиталистической экономики возникла другая экономика, которую только очень большие оптимисты решатся назвать капиталистической.

Фактически бесплатная приватизация отдала советскую экономику в руки тех, кто был готов к присвоению «социалистических» активов, но не был готов к управлению капиталистическим производством. В экономике России возобладал торговый капитал, т. е., по сути, докапиталистическая форма хозяйствования. Стержнем экономической жизни стало не производство, а перепродажа активов. Таким образом, не при коммунизме, а именно сейчас в эволюции российской экономики впервые за многие столетия был сделан шаг назад. Реформы привели к переходу от государственного капитализма к докапиталистическим формам организации экономической жизни, к торговому и авантюристическому (по выражению М. Вебера) капиталу. Поэтому нет совершенно ничего удивительного в том, что за ними последовал экономический коллапс и застой.

Поразительно то, что именно монополизация, которая была ахиллесовой пятой советской экономики, пострадала меньше всего. Конкурентной среды не прибавилось. Изменился только субъект монополистической деятельности. Раньше это был иерархически жестко организованный единый государственный трест, сегодня – своеобразный «консорциум основных пользователей национальными ресурсами», сложный конгломерат вертикально интегрированных олигархических отраслевых структур, связанных между собой системой зависимостей от остающегося в тени, но не ушедшего в сторону государства. Никаких новых стимулов к экономическому росту новая монополия не дает, так как базируется на тех же принципах подавления конкуренции, что и старая. Зато она значительно проигрывает ей в экономической культуре.

Единственный действительно ощутимый эффект от массовой приватизации по-русски – это полная потеря прозрачности экономики. Насилие, сопровождавшее приватизационные процессы, вошло в плоть и кровь вновь созданной системы. В результате из праха советской экономики восстала монополия не дряхлеющей советской бюрократии, а докапиталистического торгового капитала – жадного, подозрительного, бандитского.

Олигархическая монополия не способна к качественному росту и развитию. Социалистический застой сменился воровским. Советская экономика жила распределением, бандитская – перераспределением. Формы такого перераспределения с каждым днем становятся все более цивилизованными[49]. Но форма не меняет сути: при сохранении прежних правил игры капитал, возникший в результате насильственного захвата чужого имущества, будет аналогичным образом и приумножаться. А правила игры остаются неизменными – и правовые, и идеологические.

Броуновское экономическое движение создает в России видимость организованной экономической жизни. Функционируют экономические институты, укрупняются и разукрупняются предприятия, покупаются и продаются активы, но ощутимого экономического роста нет. Его и не может быть, ибо нет капитализации. А капитализации нет, поскольку нет действительного капитализма, культуры капиталистического производства. Есть всеохватная общенациональная спекуляция – материальными и духовными ценностями, вещами и человеческими отношениями, оптом и в розницу, в семье и в обществе, на работе и дома. Именно она определяет и дух современного российского общества, но это не дух капитализма. Сама по себе спекуляция рождает лишь спекуляцию. Плоды экономической активности уходят сегодня, как вода в песок, в офшоры, в особняки, в предметы роскоши – куда угодно, только не в капитализацию национальной экономики. Торговый капитал не умеет, не может и не хочет развивать в России современное капиталистическое хозяйство.

Обрушенная приватизацией российская экономика потеряла вектор развития. Она суетится на обочине мирового экономического процесса и не в состоянии уже самостоятельно вернуться на проезжую часть. Для этого нужен политический тягач.

Уже более ста лет основными вопросами русской политической философии являются «что делать?» и «кто виноват?». Обычно затруднения вызывает только первый вопрос, а на второй имеется сразу несколько ответов. Но в этом и состоит загвоздка. Докопаться до того, кто действительно виноват, оказывается не просто – слишком много кандидатов. Более того, при пристальном изучении роли любого из них выясняется, что он не так уж и виноват.

Каждый русский политик есть жертва обстоятельств, созданных его предшественником. Путин – заложник олигархической системы, созданной Ельциным. Ельцин – жертва экономического кризиса, оставленного в наследство Горбачевым. Горбачев – пленник идеологического тупика, в который завел страну Брежнев. Брежнев уходил от волюнтаризма Хрущева, Хрущев убегал от тирании Сталина. И так, не останавливаясь, мы можем дойти как минимум до декабристов, которые, если верить Ленину, разбудили Герцена.

Очевидно, что русская политика имеет какойто исторически обусловленный стержень, который проходит сквозь различные политические эпохи, связывая их в одно целое. Парадоксальность русской политики состоит в том, что ее как бы не существует. В России не было и нет политики в западном смысле этого слова, т.е. в смысле отношения общества к власти. У нас политикой всегда являлось отношение власти в целом и ее различных фракций к обществу. С успехом пережив многочисленные революции, это свойство русской политики до сих пор остается ее главной чертой.

На протяжении нескольких столетий наиболее полным выражением сути российской политической системы выступало самодержавие. Формально оно уступило место государству «диктатуры пролетариата», возникшему из перипетий Гражданской войны 1918–1920 годов. Принято считать, что в этой точке произошел разрыв политической преемственности, в результате чего возникла «тоталитарная» опухоль, которая наряду с фашизмом заклеймена как политическая патология.

Может быть, в глобальном измерении тоталитаризм – патология. Но вот в «губернском масштабе», в рамках российской политической системы в нем ничего особо патологичного нет. Государство «диктатуры пролетариата» вполне органично вписывается в самодержавную традицию, являющуюся альфой и омегой русской политики с момента зарождения русской цивилизации.

Разве до Октябрьского переворота русская власть не зиждилась на безусловном верховенстве над обществом, на бесконтрольности в проведении внутренней и внешней политики? Разве борьба против этой привилегии власти не составляла начиная со второй половины XVIII века ядро всей революционной борьбы? Так почему же тогда «диктатура пролетариата» считается разрывом политических традиций?

Впрочем, разрыв был, но совершенно по другой линии. Государственная власть на закате империи провозглашала принцип самодержавия, но была уже не в силах воплотить его в жизнь, добровольно-принудительно принимая на себя многочисленные ограничения, вплоть до создания при себе суррогатного парламента – Государственной Думы. Советская власть на практике воплотила дух самодержавия, освободив себя от любых политических ограничений (в этом отношении она была, вне всякого сомнения, традиционно русской властью), но в теории самодержавие как принцип было отвергнуто.

Формальный отказ от самодержавия в пользу демократической республики, пусть лишь в качестве оболочки для «диктатуры пролетариата», был историческим прорывом для России. Современная русская демократия, считающая своей политической матерью Февральскую революцию, не должна забывать, что ее политическим отцом был Октябрь. Оставаясь в русле российской политической традиции, советский строй, как ни трудно это признать тем, кто знает историю последующих нескольких десятилетий, был серьезным шагом вперед и в ее развитии, и в ее преодолении.

Советский Союз был еще русским по духу, но уже западным по форме государством. Репрессивный характер советской власти заставил последующие поколения рассматривать эту демократическую форму как нечто чисто внешнее и исторически случайное. Но она не была случайной. Она сигнализировала, что сущность советской власти еще не до конца раскрылась, что есть другой, пока еще невидимый пласт, которому суждено проявить себя позднее. Это медленное развертывание истинной и противоречивой сущности советской власти сформировало интригу русской политики XX века.

Сталинский террор имел настолько чудовищные масштабы, что стал восприниматься современниками как определяющая черта советской системы. Такая оценка, однако, не ближе к истине, чем утверждение, что якобинство есть суть буржуазной демократии Запада. Возникшая на волне трех русских революций политическая система не была либеральной, но она была демократией, несмотря на свое врожденное уродство.

Это была исторически первая форма русского демократического государства, «русской демократии». Демократичность советской государственности проявляет себя по мере того, как сходят на нет философия и практика террора. Не сталинский лагерь, а брежневский «развитой социализм» раскрывает природу советской политической системы.

Советская система – это демократия эпохи государственного капитализма. Подобно тому как в советской экономике в скрытом виде существовали рынок и капитал, в советской политике имплицитно присутствовали демократия и гражданское общество. Там можно найти, пусть в замороженном состоянии, и профсоюзы, и местное самоуправление, и общественные некоммерческие организации, и политическую партию (правда, одну, но это историческая случайность, могло быть и две, будь левые эсеры посговорчивее). Все вместе напоминало зимний компотный набор, где остекленевшие фрукты, смешанные в одной коробке, ждут своего часа, чтобы оттаять в крутом кипятке.

Монополии государства на рынке здесь соответствовала монополия государственной партии в гражданском обществе. Государственная партия поглощала, всасывала в себя все другие институты гражданского общества, выступая в качестве единоличного его представителя. Тем самым жизнь гражданского общества превращалась во внутрипартийную жизнь, а его отношения с государством сводились к отношениям с государством одной-единственной партии.

КПСС – самый важный и самый непонятый феномен советской эпохи. Эта сложная социальная организация самоопределялась как партия, что и стало причиной многих последующих заблуждений. Впрочем, для такого позиционирования были исторические причины. КПСС возникла на базе дореволюционной ленинской партии. Но последняя тоже мало походила на партию в демократическом ее понимании. Эта была партия «нового типа», своего рода эмбрион будущего политического строя в теле империи. После революции, когда большевистская партия была имплантирована в разрушенную государственную машину, она и вовсе потеряла признаки партийности. В известном смысле происшедшее напоминало операцию по внедрению «социальных стволовых клеток» в стареющую государственную ткань, что привело к ее омоложению и перерождению.

В возникшем на данной основе государственном механизме КПСС была чем угодно, только не партией. Это было «внутреннее государство», гражданский дублер государственных функций. Советская система была двухслойной, государство состояло как бы из двух частей – партийной и собственно «советской», находившихся между собой в сложном диалектическом взаимодействии. За первой были закреплены преимущественно политические функции, за второй – административные. Эти две ипостаси коммунистической государственности проникали друг в друга до такой степени, что были практически неразделимы. И все-таки они не совпадали.

Однако такая двойственность присуща любой современной демократии. Гражданское общество и политическое государство – две стороны одной медали, два проявления единой буржуазной власти. Гражданское общество в современной демократии – это тоже своего рода «внутреннее государство», механизм формирования политической воли, реализуемой впоследствии государственной властью. Гражданское общество и политическое государство в любой демократической системе неразрывно связаны между собой, но при этом никогда до конца не сливаются.

По своей политической сути КПСС была сублимированным гражданским обществом в стране с монополистической экономикой государственно-капиталистического типа. И если в западной демократии свободе рынка соответствует стихия гражданского общества, то в Советской России монополия государства в экономике получила отражение в иерархии отношений внутри гражданского общества.

На протяжении многих лет КПСС довольно успешно справлялась с миссией «производителя политической воли господствующего класса». В ее ткань со временем были ассимилированы все сколько-нибудь значимые советские элиты (что нашло отражение в признании советского государства «общенародным»). Необходимое равновесие между этими элитами поддерживалось через сложный механизм кадрового распределения. При показном единодушии, которое во многом обусловливалось «соревнованием социализма с капитализмом», внутрипартийная жизнь представляла собой непрекращающийся подковерный процесс согласования многообразных социальных и групповых интересов. И хотя при жизни Сталина это было не так заметно, тот способ, каким обеспечивалась преемственность власти после его смерти, однозначно свидетельствует, что окончательные решения всегда становились следствием консенсуса определенных политических кругов. КПСС переплавляла групповые интересы в сталь политических решений и в этом смысле вполне резонно могла считаться руководящей и направляющей силой советской политической системы.

Однако упадок государственного капитализма привел к упадку и его политической надстройки. Механизмы, призванные обеспечивать бесперебойное и эффективное принятие политических решений, все чаще давали сбой. Интересы партийной бюрократии возвысились над всеми остальными. Стремительно начали развиваться два взаимосвязанных процесса: партийная бюрократия ушла в отрыв от других элит, теряя с ними связь, и одновременно последние стали отождествлять КПСС исключительно с партийной бюрократией. Социальные функции КПСС, и так не очень прозрачные, окончательно замутились, и в конце 1970-х годов она вступила в стадию глубокого системного кризиса, что, естественно, повлекло за собой кризис всей государственной системы.

Впрочем, на этом этапе в партийном и советском аппарате включились защитные механизмы, дав толчок формированию внутренней оппозиции. Опираясь на новый консенсус основных элит советского общества, эта внутренняя оппозиция начала исподволь готовить (с конца 1960-х годов), а затем и продвигать (с середины 1980-х) политические реформы. Центром таких реформ, разумеется, должно было стать преобразование КПСС – несущей опоры всей советской государственности. Если в экономике главной задачей была демонополизация, то в политике – децентрализация партии. Пришла пора разморозить социальный компот и заставить интегрированные в КПСС элиты двигаться. В этом случае сублимированное гражданское общество могло постепенно трансформироваться в нечто более подвижное, раскрепощенное, способное выступить в качестве наполнителя новых государственных форм.

К сожалению, по целому ряду объективных и субъективных причин политические процессы стали развиваться по иному сценарию. Произошла трагическая расстыковка, десинхронизация изменений в «партии» и в «государстве». Сопротивление партийной бюрократии оказалось сильнее, а решительность реформаторов слабее, чем того требовали обстоятельства. Партийная реформа запаздывала. Компенсаторно руководство КПСС под давлением других элит наращивало темпы реформы в тех областях, где сопротивление казалось меньшим. Начали оформляться внешние атрибуты демократии: относительно свободные выборы, представительные органы власти и конституционный суд. В результате диспропорции в политической системе еще больше возросли.

В тот и без того напряженный политический момент самую трагическую роль сыграло массовое заблуждение относительно действительной природы КПСС и ее роли в политической системе страны. Следуя логике строительства демократии, правящие элиты рано или поздно должны были столкнуться с проблемой гражданского общества как ключевого, скрытого элемента любой современной демократии, изнанки западного политического государства. В 1987 году «встреча» состоялась, формальным подтверждением чему стало появление в журнале «Вопросы философии» статьи А. Миграняна[50], зафиксировавшей настроения, царившие в реформаторских кругах[51].

Обнаружив недостаток гражданского общества, реформаторы озаботились проблемой его создания. Абсурдность самой идеи создания гражданского общества настолько очевидна, что едва ли нуждается в комментариях (с равным успехом в дальнейшем будут пытаться создать капитализм, идеологию, национальную идею), однако на исходном тезисе о его отсутствии в России стоит остановиться подробнее.

Тот уровень технологического развития, который демонстрировал СССР на закате своей истории, не мог быть достигнут и поддерживаться без достаточно развитых элит (инженерных, научных, художественных, политических, военных и прочих). Сложность организации экономической, социальной и политической жизни предполагала очень высокий уровень самосознания этих элит, и если бы их интересы в той или иной форме не совмещались, то никакое тоталитарное государство не спасло бы общество от гибели и развала. Это априори означает, что гражданское общество в СССР было. Другой вопрос – где оно пряталось и в какой форме себя проявляло.

Демонизируя КПСС как «главный тормоз реформ», не понимая истинной природы и значения этого сложного политического института, общественное мнение того времени не столько «открыло» для себя тему гражданского общества, сколько «закрыло» ее на очень долгое время. Поскольку КПСС была сублимированной формой того самого гражданского общества, важность которого для демократии так горячо отстаивалась в дебатах 1980–1990-х годов, то построить демократию можно было только на ее платформе. Все активные жизненные силы общества за исключением диссидентского движения, которое ни тогда, ни впоследствии не оказывало никакого непосредственного влияния на социально-политические процессы в стране, были прямо или косвенно интегрированы в КПСС либо связаны с ней. Все, что двигалось, думало, имело амбиции, реализовывало себя внутри или рядом с этим глобальным механизмом. Вне его находились преимущественно маргинальные элементы. Косвенным доказательством справедливости данного тезиса может служить тот факт, что большинство капитанов рыночной экономики и политических лидеров современной России (от Потанина до Путина и от Зюганова до Миронова) – это сугубо партийные кадры.

Эти амбиции и интересы, переплетаясь, и составляли политическое содержание той институции, которая действовала в Советской России под брендом «КПСС». Поэтому, когда озабоченные созданием гражданского общества русские элиты нанесли в 1991 году решающий удар по КПСС, проведя полную департизацию по европейским рецептам, они выбили из-под себя стул и повисли на веревке собственных политических иллюзий. А заодно подвесили и всю Россию.

КПСС была внутренним стержнем существовавшей государственности. Хорошим или плохим – отдельный вопрос. Но другого не было. Сокрушительное и практически одномоментное уничтожение КПСС создало колоссальный политический вакуум в стране. По своим последствиям эта акция действительно приближалась к взрыву вакуумной бомбы, которая, как известно, считается оружием массового поражения. На поверхности осталась лишь скорлупа государственных учреждений и законодательства, а сам «государственный орех» был съеден. Приводные ремни, которые связывали работу госучреждений с общественными интересами, порвались, государство стало напоминать свою тень. В таком положении оно пребывает по сей день.

Уничтожив реальное, пусть и не очень презентабельное, гражданское общество, Россия с энтузиазмом взялась за строительство виртуального. Ничего нельзя построить из ничего, тем более на пустом месте. Новые общественные и некоммерческие организации, профсоюзы, партии, движения стали создаваться из обломков уничтоженной системы. Так потерпевшие кораблекрушение пытаются связать плотики из плавающих на поверхности фрагментов. Наивно, однако, полагать, что таким кустарным способом им удастся воссоздать затонувший «Титаник».

КПСС вовлекала в орбиту своей деятельности десятки миллионов людей, которые частью волей, частью неволей втягивались в воронку государственной жизни. Она была по-настоящему массовой организацией (может быть, слишком массовой на завершающем этапе). Между тем пришедшие ей на смену объединения в совокупности охватывают только крошечный сегмент российского общества. Они просто не в состоянии выполнять функции гражданского общества. Выброшенное из КПСС население оказалось не готово к тому, чтобы интегрироваться с ходу в организации западного типа. Поэтому основная часть российского общества находится в состоянии стихийного, неуправляемого движения, и российское государство буквально висит в воздухе, не имея под собой никакой социальной опоры.

При имеющемся в России уровне гражданского самосознания КПСС была вовсе не случайной, а необходимой формой существования гражданского общества. Недаром сегодня про каждую вновь создаваемую проправительственную партию у нас говорят, что, как бы мы ее ни строили, все равно выходит КПСС. В этой шутке лишь доля шутки. И дело здесь не в заскорузлости кремлевских чиновников (хотя какой еще у них может быть жизненный опыт), но в объективных условиях, которые каждый раз востребуют именно такую организационную форму. А разве «Яблоко», ЛДПР, «Родина», КПРФ – это не КПСС? Все наши партии похожи друг на друга и на свою прародительницу. Отличаются они от нее только масштабом и уровнем организации. Так средневековая мануфактура отличается от капиталистического предприятия.

Политическая революция привела Россию к политической деградации. Вместо того чтобы преодолеть кризис в КПСС и постепенно перейти к новому качеству организации гражданского общества, систему разрушили до основания, и завязанное на нее государство бессильно замерло, потеряв свой созидательный потенциал.

Любому поколению, где бы и когда оно ни жило, приходится выбирать между двумя возможными точками зрения на себя и окружающий мир: с позиции людей, которые делают историю, и с позиции людей, которых делает история. У каждого из двух подходов есть преимущества и недостатки. Первый подход – это своего рода «взгляд из колодца», откуда хорошо виден небольшой кусочек неба, и мир от этого кажется чрезвычайно простым. Такой взгляд полезен, когда нужно решиться на отчаянный исторический шаг, ибо тот, кто видит небо целиком и понимает всю сложность мира, будет слишком много размышлять перед тем, как совершить поступок. Отчаянность – удел фанатиков. Второй подход – это скорее «взгляд с чердака», откуда открывается широкий простор, но глазу трудно сосредоточиться на одном предмете. Этот взгляд хорош, когда наступает время подводить итоги и исправлять ошибки, поскольку только он позволяет сравнивать и сопоставлять.

До сих пор новая Россия смотрела на мир «из колодца». Пришло поколение «умников», которые сочли, что их отцы и деды во всем заблуждались, и решили исправить допущенные ошибки. Они отринули старый мир и начали делать новую историю. Воистину каждому воздается по вере его. Могли ли основатели советской республики, изгонявшие Соловьева и Ключевского из истории, Пушкина и Лермонтова из литературы, Столыпина и Витте из политики, представить, что им будет заплачено той же монетой?

Какую бы сферу жизни мы ни взяли, будь то экономика или политика, наука или искусство, очевидно, что советская эпоха оставила в ней существенный и реальный след. Причем это не просто след, но приращение исторического капитала. В экономике была преодолена многоукладность, блокировавшая дальнейшее развитие народного хозяйства, и построена система современного государственного капитализма. В политике принцип самодержавия был заменен республиканским и создана массовая политическая организация общества. К счастью, вклад Советской России в науку и искусство реже подвергается сомнению и потому не требует специального рассмотрения. Это, как говорят юристы, безвозвратный аккредитив, который нельзя ни отозвать, ни проигнорировать. Октябрь изменил Россию навсегда, и с этим теперь придется считаться.

Начав реформы с отказа от признания экономических, социальных и политических достижений советской эпохи, Россия сама себя обокрала. В основу всех планов и расчетов была положена не реальная Россия, такая, какой ее застали реформаторы, а абстрактная стерилизованная модель, существующая только в воображении идеологов. Реальная Россия впитала в себя советское время, они уже неотделимы друг от друга. Модель, взятая за основу реформ, – это «Россия, которую мы потеряли», иными словами, «Россия, которой никогда не было».

Вместо того чтобы достраивать и перестраивать имеющееся, стали строить на песке сызнова. Вернее, не на песке, а в песочнице, потому что все строительство было верхушечным и активно вовлечено в него оказалось не так уж много народу. Основная же часть населения – глубинная, коренная Россия – погрузилась в стихию выживания, будучи вышвырнута на обочину исторического процесса, в котором не принимает никакого живого, созидательного участия.

В песочнице можно строить только песочные замки. В экономике новые отношения, не соединившись с народной жизнью, не наполнившись ее энергией, остались стильным крылечком, пристроенным к огромной немытой и запустевшей избе полуразрушенного советского народного хозяйства. В политике на месте массовой политической организации общества, которая была неразумно уничтожена, возникла «детсадовская» партийная группа, подменившая политику политтехнологиями. В культуре отказ от своего исторического наследия спровоцировал давно зревший коллапс, лишивший население страны воли и нравственно дезориентировавший его.

Среди тысяч и тысяч причин того удручающего, бедственного положения, в котором оказалась Россия, исторический нигилизм является наиважнейшей. Именно он лежит в основе многочисленных идеологических, политических и экономических просчетов. Реабилитация советской эпохи – первоочередная идеологическая задача, стоящая перед российским обществом. Без ее решения невозможно вернуть под ноги твердую почву.

Россия должна выбраться из исторического колодца, в котором сидит уже более двадцати лет, и увидеть себя со стороны, в контексте мирового пространства и времени, без всяких купюр и изъятий. Недостаточно просто признать право коммунизма на существование; требуется скрупулезное, доскональное переосмысление всей текущей жизни с учетом имеющегося исторического наследия. Только это даст возможность сформулировать новую повестку дня для России.

Советская эпоха – это форма, в которой Россия пережила свое Новейшее время. Это наша национальная версия «государства всеобщего благосостояния». Мы пережили по-коммунистически то, что Запад пережил либерально. Советская система выполняла те же политические функции, что и западная демократия, – она обслуживала интересы постиндустриального общества. Только в России это постиндустриальное общество было другим. Оно возникло в лоне православной культуры, и в его основе лежал государственный капитализм.

Кризис в России часто трактуют как локальный кризис социума, уклонившегося от генеральной линии культурной эволюции. Соответственно диагнозу предлагается и лечение. Уклонистов надо вернуть на дорогу, по которой идет прогрессивное человечество, олицетворяемое Западом, сделав им несколько «культурных инъекций». Короче говоря, Россию нужно оздоровлять позитивным западным опытом.

Однако в действительности дело обстоит совершенно иначе. То, что считают патологией, было одной из специфических форм эволюции, которую проделал сам Запад. Просто Россия по обыкновению продвигалась к цели не по хайвэю, а по грунтовке местного значения. И результат вполне адекватный: мы добрались-таки до места назначения, но растрясли и отбили себе все что можно. Нас не нужно никуда возвращать, мы, оборванные и обозленные, стоим в той же исторической точке, что и Запад. Наш кризис – это и их кризис. Наше разочарование – это и их разочарование. Происходящее сегодня в России – это не частный случай, а проявление глобального кризиса, кризиса постиндустриального общества в целом.

Россия – слабое звено постиндустриального мира. Современный мир тяжело болен, но еще не догадывается об этом. Врачи знают: при общем ослаблении организма «звучит» самый незащищенный орган, именно там начинаются осложнения. По множеству объективных и субъективных причин в конце XX века самым незащищенным постиндустриальным обществом оказалась Россия. Она первой и попала под каток мирового кризиса. Ей первой предстоит искать пути его преодоления.

Глобальные болезни не лечат частными средствами. Спасти Россию от катастрофы может только общенародное сверхусилие, подобное тем, что позволили ей выстоять в XV, XVII и XX веках. То, что нужно сегодня России, – это глобальная идеология, направляемый рынок и управляемая демократия.

Глобальная идеология. Одно из самых распространенных заблуждений в современной России – взгляд на идеологию как на сугубо субъективный феномен. Возобладало мнение, что идеология есть нечто вроде маркетинговой стратегии, которую надо сначала придумать, а потом раскрутить.

В действительности же идеология – вещь абсолютно объективная, стоящая в одном ряду с такими явлениями, как государство, право, мораль. Хотя законы пишут конкретные люди, никому ведь не приходит в голову создавать национальное право.

Люди – носители идеологии, но формируется и существует она независимо от воли одного человека или пусть самой большой группы людей. Идеология – это часть объективной реальности, нас окружающей. Мы можем только постигать ее, более или менее правильно угадывать, определять и выражать. Коридор возможностей здесь не так широк, как кажется.

В условиях общего кризиса постиндустриального общества идеология должна давать ответ не столько на внутренний, сколько на глобальный вызов. Глобальным вызовам сегодня несть числа, и трудно понять, какой из них главный.

Если вывести за скобки экологию, экономику и политику и сосредоточиться исключительно на духовной сфере, то основным предстанет вызов, брошенный человечеству массовой культурой Запада. Массовая культура задает стандарты жизни, несовместимые с христианскими началами западной же культуры, формирует в западном обществе новый «внутренний пролетариат», живущий не созиданием, а диким, варварским поглощением ресурсов. Современная массовая культура – это не частность, а изнанка всей жизни постиндустриального общества. Это шлаки, отравляющие культуру как самого Запада, так и тех, кто с ним взаимодействует.

Запад в целом, безусловно, еще демонстрирует способность к творчеству и созиданию. Массовая культура завоевывает там позиции шаг за шагом, сталкиваясь с серьезным сопротивлением элиты. Но в неокрепших обществах вроде российского ее воздействие оказывается мгновенным и разрушительным.

То, что для Запада просто тяжелая болезнь, для России является болезнью смертельной. Так в Европе СПИД губителен главным образом для групп риска, а в Африке он косит все население. Новый потребительский стандарт превращает все надежды России на выход из кризиса в прах. Только преодоление этого стандарта, борьба за новую культуру контролируемого потребления, необходимого и достаточного поглощения ресурсов, может стать платформой духовного и тем самым экономического и политического возрождения России.

У России небольшой выбор. Наше глобальное будущее возможно лишь в авангарде движения против массовой культуры. Решая сугубо национальную задачу выживания, Россия должна принять вызов общечеловеческого масштаба и дать на него ответ в том же масштабе. Иначе говоря, ей предстоит в очередной раз поднять не свое знамя. Такие прецеденты в ее истории уже были. Так, в начале XX века новой национальной религией России стало одно из многих западных идейных течений – марксизм, который, сплавившись с русской религиозной традицией, оказал мощнейшее обратное воздействие на судьбу самого Запада, предрешив окончательную трансформацию индустриального мира в постиндустриальный.

Фронт борьбы с массовой культурой, с бездумным потреблением, с мещанством, с насаждением западных потребительских стандартов, с философией Cosmo и религией зайчиков Playboy – сегодня самый главный для России идеологический фронт, более важный, чем борьба за рынок, конституцию, демократию. Потому что это первично, а то – вторично.

Направляемый рынок. Свободный рынок – священная корова экономики конца XX века. Однако любая свобода относительна. Рынок рождает массовую культуру, массовая культура убивает рынок. Она подчиняет его свободную стихию своим извращенным стандартам. Подобно «черной дыре», она искажает все экономические пропорции и делает рынок расточительным и опасным. Это касается и западного общества, и – вдвойне – России. Экономика России (как и подавляющей части стран третьего мира) сегодня свободно подстраивается под потребительские стандарты, которые формируют другие. Поэтому любой «свободный рынок» будет здесь в конечном счете несвободен. Он будет подчинен структуре потребления, которая задается извне и которая не соответствует наличным возможностям страны.

Русское общество, желая как можно скорей преодолеть разрыв между ожиданиями населения и имеющимися ресурсами, направляет все силы на наполнение потребительской корзины и не имеет возможности сосредоточиться на решении стратегических технологических задач. В итоге экономическое отставание возрастает и диспропорция еще больше увеличивается. Если раньше национальные ресурсы бесплодно изводились военной экономикой государственного капитализма, то теперь они бесплодно изводятся потребительской экономикой капитализма дикого. Результат в обоих случаях один и тот же – стагнация. Капитализация становится невозможной, общество вынуждено «с колес» тратить все, что зарабатывает, поскольку население стремится жить не по средствам.

Задача развития и задача обеспечения западных норм потребления не могут решаться одновременно – чем-то надо поступиться. Убедить население поступиться стандартами потребления – дело идеологии, о чем было сказано выше. А вот в экономической плоскости, чтобы освободиться от потребительской зависимости (слезть с потребительской иглы) и сделать возможным стратегическое накопление ресурсов для технологической революции, нужно целенаправленно корректировать стихию свободного рынка.

Вмешательство в «свободный рынок» – необходимое условие экономического прогресса в России. Поэтому повышение роли государства в экономической жизни неизбежно. Но государство должно быть не столько контролером (как сейчас), сколько регулятором. Конечно, не в грубой советской форме, но и не в сегодняшнем аморфном виде. Восстановление государственного планирования, причем не только индикативного, но и административного, особенно в отношении предприятий, находящихся в государственной собственности, – важная составляющая общего движения к направляемому рынку.

«Управляемая» демократия. Чтобы направлять развитие рынка, государство должно быть реальным субъектом политики. Современное российское государство таковым не является.

Контуры новой русской власти самым мистическим образом повторяют очертания еще не забытой советской системы. Прежде всего, как и раньше, власть поделена на внутреннюю и внешнюю. Внешняя власть – это законодатели и правительство. Государственная Дума и правительство РФ все больше напоминают Верховный Совет и правительство СССР. Они вне политики, это исполнители воли «внутреннего государственного голоса». «Внутренним голосом» выступает Администрация президента, которая дублирует политически работу законодателей и правительства, ставя перед ними задачи. Администрация присвоила себе функции аппарата ЦК КПСС. Рядом находится судебная власть, лишенная какого-либо самостоятельного значения и направляемая в принципиальных вопросах «новым ЦК».

Вокруг этого «государственного солнца» вращаются планеты-губернии. Механизм организации власти в каждой из них такой же, только функции президента исполняет губернатор. Губернатор формально подчинен президенту, но обладает широкой автономией, пределы которой постоянно стремится расширить. В этом отношении он мало чем отличается от первого секретаря обкома советской эпохи. Федерализм как был, так и остался декоративным элементом политической системы.

В то же время многое изменилось. Главное – произошла деградация внутренней власти. Если «внутренний голос» партии грозно гремел, то «внутренний голос» Администрации угрожающе хрипит. Сила аппарата ЦК держалась на том, что это была верхушка айсберга – огромной административно-политической системы, пронизывающей насквозь все общество. Оттуда шла информация, туда шли указания. Администрация президента в современной России – это голова профессора Доуэля. Страшное лицо с выпученными глазами, опутанное трубками, кислород по которым подают тихие лаборанты в серых халатах.

Политическое бессилие государства объясняется тем, что оно представляет собой сегодня усеченный конус. Только отсекли у этого конуса не верхушку, а основание. Поэтому верхушка повисла в воздухе, потеряв реальную связь с питающей ее общественной почвой. Выход один – нужно подвести под власть новое основание. Таким основанием в идеале должна была бы стать демократическая система. Но ей неоткуда взяться. На деле есть только обломки бывшей КПСС, задрапированные под демократию. А значит, остается единственный вариант – вернуться в ту историческую точку, где произошел срыв, и попытаться пройти путь заново, но уже без прежних ошибок. Так альпинисты раз за разом штурмуют вершину, стараясь не замечать падений.

Основная ошибка всех предшествующих попыток создания партии власти состояла в том, что такая партия мыслилась как парламентская. Для деятельности парламентской партии нужны развитая рыночная инфраструктура, культура гражданской инициативы, элементарные политические навыки, более или менее стабильные традиции. Ничего этого в России нет, поэтому любая структура, претендующая на роль парламентской партии, оказывается не более чем беспомощным приложением либо к власти, либо к определенной финансово-промышленной группе.

К концу 1980-х годов КПСС созрела для перехода в новое качество. Однако переход не состоялся. Вместо него был сделан «большой скачок» вбок. Этот скачок не увенчался успехом, и в результате страна вообще осталась без эффективной политической организации. Разумеется, задача состоит не в том, чтобы воссоздать КПСС. Это означало бы попытку воссоздать то, что исчерпало себя лет сорок тому назад. Задача в том, чтобы выстроить ту политическую организацию, в которую КПСС должна была бы переродиться, если бы обстоятельства сложились иначе, и для которой общество объективно созрело. Ею не может быть ни западная демократия, ни сталинско-брежневская компартия. Речь идет о некой промежуточной политической форме – о «непарламентской» партии, вынужденной действовать в условиях формальной демократии и многопартийности.

Глубокая реформа КПСС была той исторической задачей, запоздав с решением которой М. Горбачев невольно обрушил государственную власть. В итоге экономические и политические процессы на территории СССР стали развиваться неуправляемо. Для того чтобы восстановить управляемость и начать реализовывать альтернативный сценарий преобразований, необходимо, видимо, вернуться к исходной точке и совершить при изменившихся обстоятельствах то, что не было сделано Горбачевым и его окружением, – восстановить правящую партию, но на новых началах. Новая партия должна отличаться от КПСС способностью эффективно действовать в рамках формальной демократии, т. е. при наличии выборов, парламента, многопартийности и относительной свободы прессы.

Перечисленные задачи выглядят революционными, но это всего лишь «возвращающаяся революция». Сегодня необходим толчок, чтобы вставить на место тот политический позвонок, который выскочил тридцать лет назад. Тогда контрреволюция, замаскированная под радикальную революцию, прервала естественную логику эволюции политической системы советского общества, теперь нужна новая революция, чтобы эту логику восстановить.

Призрак революции бродит по России. Он пугает тех, кто свил себе уютные гнезда на краю пропасти. Предоставленная сама себе, ведомая логикой социальной стихии, Россия обречена на расчленение и последующее поглощение соседними цивилизациями. Убаюкивающая философия преимуществ эволюционного пути опасна, она ведет к катастрофе. Только революция – культурная, экономическая и политическая, только общенародное сверхусилие могут прервать инерцию падения и дать импульс к национальному возрождению.

Очерк 7

Посткоммунизм как черная дыра русской истории

В начале третьей декады XXI века для русского обывателя ответ на вопрос, в каком обществе он живет, по-прежнему вызывает затруднения. Уже не социализм, но еще не капитализм. Вроде бы не тоталитаризм, но уж точно не демократия. Россия откуда-то вышла, да так никуда и не пришла. Россия – символ сюрреализма: русский народ тридцать лет жил в «посткоммунизме», т. е. «после коммунизма», которого в реальности так никогда и не было.

Где разум бессилен, там действуют чувства. Когда случайные ассоциации и поверхностные параллели в массовом сознании – ранее единичные и разбросанные – складываются наконец воедино, возникает устойчивый образ. Этот образ во многом предопределяет отношение русского человека к окружающей его действительности. Он может отражать реальность более или менее точно. Но независимо от степени адекватности отражаемому предмету образ сам по себе становится реальностью, с которой приходится считаться. Как сказал однажды политический соратник Тони Блэра: «Восприятие в политике важнее действительности».

Современная Россия воспринимается как новое Средневековье. Этот образ все чаще становится точкой отсчета. И это объяснимо, потому что люди не чувствуют себя защищенными, прежде всего политически и социально, но также и лично. Насилие и связанная с ним непредсказуемость – вот сегодня главные действующие лица на исторической сцене в России. Напротив, право, законность и связываемые с ними преимущества цивилизованного состояния играют в жизни общества все меньшую роль. Это и заставляет проводить аналогии с темными веками истории. Сначала робкие и редкие, такого рода сравнения стали сегодня общим местом в публицистике.

Однако во всем этом есть определенный элемент мистики. Почему образ «нового Средневековья» сформировался в России окончательно только сейчас? Не тогда, когда страна чуть было не распалась в одночасье на фрагменты, не тогда, когда несколько сотен семей в течение одного десятилетия присвоили большую часть государственных активов, не тогда, когда частные лица начали открыто использовать государственную власть как инструмент личного обогащения, а тогда, когда вроде бы начался обратный процесс возвращения государства в общественную жизнь, восстановления по крайней мере видимости общественного порядка и государственного единства?

На самом деле любое явление может быть понято только в своем развитии, когда сущность происходящего получит возможность в достаточной степени проявить себя. Просто мы должны точнее увидеть связь эпох в новейшей истории России и осознать, что ее самый последний «восстановительный» этап не только отрицает предшествующий период (что в принципе справедливо, но зачастую слишком односторонне подчеркивается), но и продолжает быть органически связанным с предыдущим «разрушительным» этапом, последовательно и необходимо вытекает из него, является его логическим продолжением. Их объединяет общая направленность исторического движения, которое не торопится переменить свой ход.

На первый взгляд разговоры о новом русском Средневековье кажутся чистой публицистикой, лишенной какого-либо иного содержания, хотя бы потому, что при этом подразумевается западное Средневековье, какого в России отродясь не было, как не было в ней никогда Нового времени, феодализма, рабовладения и многого другого, что можно найти в истории Европы. Однако в последнее время самому термину «средневековье» стали придавать не столько исторический, сколько философский и культурологический смысл. И в таком контексте разговор о русском Средневековье вполне уместен.

Средневековье в этом смысле предстает как универсальное явление, как исторический буфер, отделяющий угасание одной цивилизации от зарождения другой на ее месте. Предполагается, что в этой точке исторического развития наблюдается перерыв постепенности, разрыв направленного движения. Одна культура не может быть непосредственно замещена другой без того, чтобы не образовался на какое-то время культурный вакуум, сопровождаемый неизбежным в таком случае хаосом, созданным стихийным вращением между собой органически не связанных культурных фрагментов – обломков старого, спор нового, – втягиваемых вихрем безвременья в один сплошной, нескончаемый танец.

Такую не совсем обычную трактовку Средневековья предлагает Джейн Джекобс. В своей книге «Закат Америки» она пишет: «Средневековье многому может научить именно потому, что дает примеры коллапса культуры, куда более живые и наглядные, чем ее постепенный упадок… Средневековье представляет собой страшное испытание, куда более тяжкое, чем временная амнезия, которой нередко страдают люди, выжившие в землетрясениях… Средневековье означает, что массовая амнезия выживших приобретает постоянный и фундаментальный характер. Прежний образ жизни исчезает в пропасти бытия, как если бы его вообще не было… Средневековье – это не просто вычеркивание прошлого. Это не пустая страница: чтобы заполнить образовавшийся вакуум, на нее многое добавляется. Но эти добавления не имеют ничего общего с прошлым, усиливают разрыв с ним… В малоизвестных версиях Средневековья обнаруживаются сходные феномены, приводящие культуры к гибели. Соединение множества отдельных потерь стирает из памяти прежний образ жизни. Он видоизменяется по мере того, как богатое прошлое преобразуется в жалкое настоящее и непонятное будущее»[52].

Средневековье, таким образом, дает о себе знать везде, независимо от места и времени, где умирает одна культура и рождается другая. Его, перефразируя Маркса, можно назвать «повивальной бабкой» цивилизаций. Впрочем, не каждые роды бывают успешными. Общество, погрузившись в свой «темный век», не может знать, каким оно выйдет на свет и выйдет ли вообще[53]. Кому-то суждено переродиться, а кому-то – сгинуть, раствориться в волнах истории. Исход зависит от необсчитываемого числа объективных и субъективных факторов, от счастливого соединения благоприятных условий и воли, позволяющей этими условиями воспользоваться, и, может быть, от последней более всего. Живущие в эту трагическую эпоху люди оказываются на дне исторического колодца, где им остается лишь, глядя вверх сквозь толщу своего культурного опыта, угадывать в просвете контуры будущей цивилизации.

Россия свалилась сегодня в один из таких «средневековых колодцев» культуры. В этот период происходит приостановка развития. Поступательное движение истории, эволюция культуры замирают. Общество зависает в историческом времени и пространстве. Причем зависание это может быть очень длительным, растянувшимся на несколько веков. Средневековье – это черная дыра истории, в этот момент страна выпадает из мирового контекста, т. е. Россия еще есть, но историческая жизнь из нее уже ушла[54].

Но даже тогда, когда заканчивается историческая жизнь, продолжается историческое существование. Где исчезает историческое движение, там остается историческая суета. На дне «средневекового колодца» обитают люди, продолжающие как ни в чем не бывало вести свою частную жизнь. Они не догадываются, что их историческая жизнь завершилась.

В этой новой жизни старые порядки угадываются с трудом. Что-то присутствует в виде «институциональных обломков», что-то продолжает работать по инерции, что-то было перелицовано до неузнаваемости и теперь выдается за абсолютно новое. Но один элемент исчез полностью, растворился без остатка в «колодезной воде» – это право.

Право в России сохранилось как видимость. Формально оно существует (действуют десятки тысяч норм, работают правоохранительные органы и тюрьмы). Но оно существует только для тех, у кого нет ресурсов его преодолеть. Право утратило свое главное качество – всеобщность. Оно стало избирательным, применяемым по обстоятельствам: к кому-то предъявляются все существующие и несуществующие требования, а кто-то освобождается от всякой ответственности. Именно этот феномен, названный «селективной юстицией», является сутью, системообразующим блоком, краеугольным камнем нового Средневековья. Право стало по-настоящему частным в том смысле, что оно теперь принадлежит исключительно частным лицам. Гибель русского права удерживает сегодня русское общество в историческом колодце, не дает ему подняться со дна.

На дне действуют свои правила игры. Это правила, регулирующие стихийное поведение лиц, формально соединенных вместе одним лишь общим гражданством, но потерявших на деле духовную, социальную и политическую связь друг с другом. Россия сегодня – это эфемерное государство, она существует благодаря инерции, которую имеет власть исторического времени (традиции) над географическим пространством (территорией). Его профиль определяют две константы: высокий уровень насилия и более чем скромная роль закона.

Бытие эфемерного государства всегда есть постоянное и непредсказуемое столкновение миллионов разрозненных воль, не ограниченных внутренне ни нравственным, ни юридическим законом. Никакие религиозные либо правовые нормы сегодня не реализуются в России в полном объеме. Двойному этическому стандарту поведения (борьба пафоса духовности с прозой стяжательства) соответствует раздвоение всей публичной сферы на жизнь по закону и жизнь по понятиям. У России появилась жизнь-дублер: теневая экономика, теневая социальная сфера (образование, здравоохранение), теневая культура и, вполне возможно, теневая идеология (агрессивный национализм). В таком обществе все руководствуются исключительно собственными эгоистическими интересами и способны остановиться только в одном случае – когда наталкиваются на стену чужой, еще более сильной воли.

Насилие – единственный эффективно действующий закон нового Средневековья. Роль насилия зачастую примитивизируется. Его определяют исключительно как государственный произвол. Русскую власть непременно упрекают в этом произволе, сводя все к отсутствию демократии. В действительности проблема гораздо сложнее. Произвол современной власти есть лишь вершина айсберга. Основание его погружено глубоко в общество, в котором идет непрекращающаяся гражданская война всех против всех. Найдется немало лжепророков, готовых указать пальцем на власть как на причину произвола. Требуется, однако, гораздо больше мужества и мудрости, чтобы признать главным источником насилия само общество.

Произвол начинается, когда один, сильный и наглый, проходит без очереди в кассу, расталкивая инвалидов и пенсионеров, и лишь продолжается, когда другой, такой же сильный и наглый, берет миллиардные кредиты в том же Сбербанке, чтобы на эти деньги скупить его акции, обирая тех же инвалидов и пенсионеров. Между этими наглецами есть лишь количественное, но не качественное различие. Суть вещей от этого не меняется. Поскольку антипод насилия – право – бездействует, то положение конкретного человека в современном российском обществе (от безработного до олигарха) зависит в конечном счете от открытого или скрытого насилия, т. е. от воли случая, от стечения обстоятельств.

Ситуация, складывающаяся в правовой сфере, требует, чтобы на право посмотрели под иным, более широким, чем обычно, углом зрения, включив его в общий социальный и культурный контекст.

Вопрос о праве – сегодня главный вопрос политической повестки дня. Однако консенсуса по этому поводу нет, осознание остроты проблемы приходит медленно. Право продолжает оставаться недооцененным «культурным активом». Его роль в качестве важнейшего инструмента культурного развития полностью так и не раскрыта. И в сознании элиты, и в массовом сознании право остается для русского человека чем-то второстепенным, проблемой второго плана, которую нужно решать если не после, то, по крайней мере, наряду с экономическими или социальными проблемами.

В действительности для возобновления «исторической жизни» в России восстановление правового порядка является condicio sine qua nоn. Это не одно из условий, а предварительное условие, создающее предпосылки для разрешения всех других проблем – экономических, социальных и политических. К сожалению, вопросы права продолжают находиться преимущественно в поле зрения юристов. Парадокс же ситуации состоит в том, что сегодня юридическими проблемами в первую очередь должны озаботиться не правоведы, а обществоведы.

Право – великий цивилизатор. Оно обеспечивает возникновение и развитие цивилизаций, поддерживает их стабильность. Его основное предназначение – формировать устойчивые правила игры, обеспечивающие предсказуемость протекания всех социальных процессов. Только при наличии таких правил возможна «капитализация культуры», лежащая в основе исторической эволюции. Деградация права ведет неизбежно к деградации культуры, устойчивое функционирование которой оно призвано обеспечивать.

Правовая система России в данный момент оказалась заблокированной сразу на нескольких уровнях: правосознания, правоприменения и правосудия.

Кризис правосознания представляет наибольшую общественную угрозу. Правовой нигилизм русского народа является притчей во языцех. В этом смысле у «посткоммунистического правосознания» изначально была очень плохая наследственность. Но были в России и свои правовые традиции. Заложенные реформами второй половины XIX века, они сильно пострадали в огне революции и были почти полностью вытравлены к середине XX века. Однако начиная с хрущевской оттепели можно было наблюдать «правовой ренессанс», процесс восстановления доверия к праву. Завершение брежневского правления странным образом стало «золотым веком» русского правосознания. При том что в основании государственной системы лежал произвол, авторитет права в элитах советского общества оказался высок как никогда. Развивалась правовая теория, углубившая понимание ценности права и его сущности. Как следствие, правовой формализм стал частью государственной идеологии, являясь в тот момент самым существенным доказательством в пользу теории конвергенции социально-политических систем. Как минимум, соблюдение законности постулировалось официально как приоритет государственной политики. В конечном счете сама идея правового государства родилась в рамках советской правовой доктрины задолго до начала эпохи «демократического брожения».

Сегодня нереалистично ставить задачу возвращения на тот уровень понимания права и отношения к праву, который существовал в «застойном» советском обществе. Современная российская элита относится к праву совершенно утилитарно, как к орудию достижения тех или иных целей. В праве отвергается главное – всеобщность и формализм. Без этих качеств право – ничто, пустой звук, дымовая завеса произвола, нормативный декор политического волюнтаризма. Целесообразность положила в России законность на лопатки. На самом высшем государственном уровне неоднократно заявлялось, что если закон мешает «здравому смыслу», то закон можно не применять. А что такое здравый смысл, в этой стране каждый понимает по-своему.

Философия утилитарного отношения к праву формирует соответствующую правоприменительную практику. Это практика «длинной нормативной цепочки». Ее начальным звеном является, как правило, закон, в котором сформулированы некоторые вполне корректные общие принципы и правила. А дальше на закон нанизываются дополнительные законы, подзаконные акты, инструкции, разъясняющие письма, которые сводят содержание данного закона на нет. При отсутствии четких правил толкования закона, при блокировании механизмов прямого его действия реальным правом становится административный акт, не имеющий иногда с законом уже никакой связи. Это зачастую создает курьезные ситуации. Так, в течение последних десяти лет все законодательные меры, направленные на упрощение процедур финансового контроля, приводили каждый раз к прямо противоположному результату, увеличивая в два, а то и в три раза количество документов, предоставляемых для отчета.

Но есть и более серьезные последствия. Сегодня в России возник дуализм права. Параллельно сосуществуют два нормативно-правовых мира. В большом мире, мире Конституции и федеральных законов, в том числе Гражданского кодекса, живут большие и чистые идеи. В этом мире признается право частной собственности, гарантируются всевозможные экономические, социальные и политические свободы, создаются условия для эффективной хозяйственной деятельности. В маленьком мире «122 законов», постановлений правительства, инструкций Министерства финансов, распоряжений Государственной налоговой службы, приказов Государственного таможенного комитета живет всего лишь одна маленькая, но зато очень прожорливая идейка – фискальная.

Фискальная практика, фискальная философия, фискальное миросозерцание с присущей им «презумпцией виновности» всех перед государством заполонили собою все нормативно-правовое пространство. Это еще больше роднит современное государство со средневековым. «Подозрительное право» душит любую инициативу, кроме криминальной, так как только последняя имеет достаточно ресурсов, чтобы преодолевать создаваемые им административные барьеры. В результате два мира – мир законов и мир реального права – все меньше пересекаются друг с другом. Мир законов провозглашает свободу распоряжения собственностью, а мир реального права делает собственника целиком зависимым от государства. Мир законов провозглашает презумпцию невиновности, а мир реального права делает каждого потенциально подозреваемым в совершении правонарушений и запускает механизм сплошных предварительных проверок, начиная с перерегистрации общественных организаций и заканчивая сертификацией лекарств.

У законов нет частной и вневедомственной охраны. Они не могут защитить сами себя. Мир законов беззащитен перед миром реального русского права, если на его сторону не встанет суд. Но правосудие не функционирует сегодня в России. И дело не в том, что, выражаясь словами советских классиков, «правосудие продано» (не больше и не меньше, чем все остальное), а в том, что оно неэффективно. Судебная власть архаична, непрофессиональна и зависима. На деле ее не коснулись никакие реформы, а все, что было сделано, не более чем косметический ремонт. Она просто неспособна принять вызов времени. Не говоря уже о том, что она и не хочет его принимать, все более превращаясь в «правоохранительное ведомство».

Значимость системного кризиса права выходит далеко за рамки собственно правовой сферы. Он приобретает судьбоносное значение для всей русской культуры. Когда из ураново-плутониевой массы выдергивают защитные свинцовые стержни, в реакторе начинается цепная ядерная реакция, чреватая техногенной катастрофой. Когда из общества выдергиваются защитные правовые скрепы, в нем развивается цепная реакция насилия, чреватая катастрофой социальной.

Культурный бульон, в котором «вываривается» современная Россия, неоднороден[55]. Это черный ящик: мы знаем приблизительно, что было на входе; мы можем догадываться, что может быть на выходе; но мы с трудом можем представить себе, как именно в этом культурном котле происходит плавка. Вероятно, это выглядит как непрерывный процесс распада и созидания, разложения старых культурных ценностей и формирования новых, конкуренции нестойких образований с более устойчивыми – и так без конца. Насилие является естественной формой самоорганизации этой стихии.

Что мы можем сказать об исходных элементах? С одной стороны, как отмечает Джейн Джекобс, Средневековье отбрасывает старую культуру почти мгновенно, «массовая амнезия» в считанные годы стирает в памяти то, что долгое время было основой жизни[56]. Но, с другой стороны, ничто не появляется ниоткуда. Как справедливо заметила Н. Е. Тихонова, исследуя природу новых капиталов, практически все они созданы за счет ресурсов, которыми их обладатели имели возможность распоряжаться в старое время (неважно, о каком именно ресурсе в данном случае идет речь)[57].

Историю, по Тойнби, делают активные меньшинства. Через них культура являет себя. Советское общество оставило после себя в наследство две культуры – официальную и подпольную. Из этой среды вышли две силы (два «активных социальных меньшинства»), ставшие доминирующими в «начальном средневековье» 90-х годов прошлого века.

Официальная культура была представлена номенклатурной интеллигенцией, которая стремилась легализовать себя в гражданском обществе, преобразовав свое уже имевшееся право фактического распоряжения собственностью в юридическое право частной собственности[58].

Неофициальная культура оказалась представлена криминалом. Он, собственно говоря, стремился к тому же, к легализации своего состояния. О его роли в построении «нового общества» известно меньше, но от этого она не стала менее значительной. Рискну предположить, что и сегодня самые богатые люди России не фигурируют на страницах журнала «Форбс», а те, кто там обозначен, включая самых шумных и скандальных персонажей, далеко не всегда являются бенефициарами приписываемых им капиталов.

Добавьте к этому случайных людей, которых неизбежно поднимает вихрь любой революции, и описание нового правящего класса будет полным. Одновременно произошла универсализация и люмпенизация всех остальных социальных групп. В январе 1991 года в стране мгновенно не стало никаких промежуточных социальных слоев. Возникла двухполюсная система. На одном полюсе были те, у кого был ресурс, поддающийся капитализации. На другом – все остальные, одинаково нищие. Последним была уготована роль исторических свидетелей, оказывать какое-либо влияние на ход событий они не имели возможности. С этой точки начинается процесс «внутренней колонизации», освоения новым правящим меньшинством российского социально-экономического пространства[59]. Освоение происходило стихийно и в полном соответствии с законами социального дарвинизма.

Последствия этой дикой колонизации одной частью русского общества другой его части действительно сопоставимы с эффектом, который производит землетрясение. Внешне жизнь переменилась так сильно, что трудно представить себе, что новый и старый мир продолжают стоять на прежней земле. Но между тем так оно и было – культурные, и социальные, и, в общем-то, даже экономические основы русской жизни практически не переменились.

В перестройку в качестве господствующего класса советского общества вошел номенклатурно-криминальный союз. Он же и вышел из перестройки в качестве господствующего класса русского общества. В СССР основу экономики составляла государственная собственность, которой фактически с оглядкой на государство распоряжались частные лица, принадлежавшие к правящим элитам. В России основу экономики составила частная собственность, фактически контролируемая государством, которой частные лица, составившие новую элиту, распоряжаются все с той же оглядкой на государство. При этом доминирующим культурным архетипом в России продолжает оставаться «советский человек».

Однако политически общество переменилось сильно. Старые институты были заменены новыми, подверстанными под новую жизнь, которая так и не наступила. Россия примерила на себя платье западной демократии, которое ей оказалось не по размеру. Новая политическая форма была скроена под западную версию христианства и под развитую буржуазию и средний класс. Ни того ни другого в России 90-х было не сыскать. Поэтому новая политическая система повисла на России, как пиджак на вешалке. Между политической формой организации общества – с одной стороны, и его культурной и социально-экономической организацией – с другой стороны, не оказалось никакой связи.

Возникло противоречие, которое на три десятилетия предопределило ход российской истории. Политическое движение России существенно опередило ее культурное и социально-экономическое движение. Политическая революция не была поддержана революцией культурной и социальной. Между ними возник колоссальный зазор. Политическая жизнь страны ушла в отрыв и очень быстро потерялась за горизонтом реальности. Общество осталось далеко в обозе «передовой политики». Оно, по сути, лишилось какой бы то ни было политической организации, а значит, лишилось государства.

Российская государственность оказалась главной жертвой игры «на политическое опережение». Старой формы государственной организации не стало в течение нескольких месяцев. Новая форма государственной организации так и не смогла прирасти к социальному телу за тридцать лет. Все это время общество жило с иллюзией о государстве, на деле – предоставленное само себе, варясь в собственных страстях и пороках.

Там, где нет ни права, ни государства, царит хаос. Но и хаос имеет свойство меняться. Здесь мы сталкиваемся с очередным парадоксом. С одной стороны, в «Средневековье» исторического развития не наблюдается, общество остается внешне неподвижным. Но за этой внешней неподвижностью скрываются внутренние изменения, на первый взгляд почти незаметные. Незаметные, может быть, потому, что их масштаб на фоне привычных нам темпов изменений культуры в «исторические эпохи» является мизерным, т. е. отсутствие «макроэволюции» культуры не исключает ее «микроэволюции» даже в замкнутом пространстве Средневековья.

Эта разница темпов обусловлена различием механизмов, приводящих культуру в движение. Развитие сформировавшейся, целостной культуры обеспечивается энергией «направленного действия» сложившихся внутри общества классов и социальных групп. Микроциркуляция эклектичной культуры Средневековья осуществляется за счет энергии «броуновского движения» разобщенных индивидов. Это похоже на детскую игрушку с вибрационным двигателем: внутри что-то страшно щелкает и дрожит, но при этом агрегат еле-еле ползает по полу по одной ему ведомой траектории. Но, присмотревшись внимательней к этой траектории, в ней можно обнаружить скрытую логику.

Сперва мы видим только войну всех против всех, в которой номенклатурно-криминальный клан, как саранча, пожирает вокруг все, что оказывается в поле его зрения. Дикий частный повсеместный произвол определяет все стороны жизни России в конце 80-х – начале 90-х годов прошлого века. Единственная закономерность, которая может проявиться в такой среде, – это пожирание более сильными субъектами более слабых и постепенная концентрация ресурсов, прежде всего материальных, у более ограниченного числа лиц. Здесь уже важны были не только исходные возможности, но и личные качества и удача.

Так или иначе к концу века в России возник конгломерат из крупных частных структур, владеющих львиной долей общественных ресурсов и находящихся в состоянии постоянного конфликта как друг с другом, так и с обществом в целом. Эпоха «братвы» сменилась эрой финансово-промышленных групп. Государство к этому времени полностью ассимилируется в этой частно-криминальной среде, теряя свое главное системное качество – монополию на насилие. Каждая ФПГ стала своего рода государством в государстве со своими бюджетом и армией. Государственную оболочку ФПГ разделили между собой пропорционально степени своего влияния, доведя таким образом «приватизацию» до логического конца, т. е. до приобретения в частное владение отдельных государственных функций.

Сегодня мало кто отдает себе отчет в том, что на исходе 1990-х история России могла закончиться и мы писали бы сегодня о России только в прошедшем времени. Утонувший «Титаник» российской государственности оставил после себя страшную воронку, в которую, ломая и тесня друг друга, устремились все социально организованные элементы. Общество с ускорением двигалось к полной неуправляемости. В этот момент все должно было либо завершиться полным распадом, либо кто-то должен был задействовать стоп-кран. Тысячелетняя история русской государственности тоже чего-то стоит. В тот момент, когда, казалось бы, спасать уже было нечего, сработал инстинкт государственного самосохранения.

Врачи знают, что биологическая смерть – это не акт, это процесс. Организм умирает медленно, по частям. Сначала мозг, потом сердце, потом все остальное. Отдельные костные ткани могут продолжать жить неделями и месяцами в мертвом теле. Что-то подобное произошло и с советским государством. Оно умерло от политического инфаркта в 1991 году, но его внутренние органы по инерции продолжили свое существование.

Было ожидаемо, что спецслужбы, которые служили скелетом, несущей основой государственности на протяжении как минимум последних восьмидесяти лет, сохранят дольше других свою внутреннюю скоординированность, корпоративное сознание, оперативный потенциал. Неожиданной стала их способность к регенерации. В этом смысле советское государство оказалось больше похоже на ящерицу, чем на человека. В тот первый момент, когда в силу стечения совершенно случайных обстоятельств (потому что выбор преемника Борису Ельцину был сугубо личностным, субъективным «неисторическим» решением[60]) возникли объективно благоприятные условия для жизнедеятельности этой корпорации, начался интенсивный процесс государственной регенерации. Это было интересней, чем у земноводных, потому что не хвост отрос у ящерицы, а ящерица выросла из хвоста.

Сначала робко и незаметно, а потом все более напористо государство стало восстанавливать свои позиции в обществе. Темпы росли, и в конце концов процесс «второго пришествия» государства стал лавинообразным. Оно просовывает себя повсюду: в экономике, в социальной жизни, в массовых коммуникациях, в идеологии, в международных делах. Каковы бы ни были побочные эффекты этой «государственной терапии», она носит спасительный характер, потому что альтернативой ей была смерть России. Все разговоры о загубленной демократии – лукавое ханжество. Не было никакой демократии, был средневековой полураспад с единственной перспективой – полного распада. Фальшь сегодняшней «гражданской оппозиции» состоит в том, что под флагом борьбы с «недемократическим государством» она фактически борется с государством как таковым, с робкими попытками обуздать стихию общественного произвола. Мы уходим не от демократии, а от государственного разложения. Это операция «по жизненным показаниям», когда уже не считаются с потерями. По ходу дела теряются руки и ноги, но остается жизнь. Другой вопрос – какая…

О «чекистской корпорации»[61], вернувшей России государственность (и что бы ни было дальше, ей это будет зачтено историей), можно смело сказать, что ее недостатки являются продолжением ее достоинств. Она оказалась счастливо сохранившимся ребром советской государственности, из которого история вылепила новое российское государство, как Бог вылепил Еву из ребра Адама. Но это была на сто процентов советская кость.

В этой борьбе не было ничего свежего, ничего нового, ничего подающего надежды. Схлестнулись две силы старого общества, силы порядка и силы стихии. Но и этот порядок, и эта стихия принадлежали одинаково старому миру, они имели одну природу. Поэтому из «хвоста ящерицы» выросло «советское» государство. Оно советское во всем: от прямолинейной риторики дикторов на телеэкранах до восстановления полицейского визового режима на границе. Оно не умеет быть другим.

«Силы порядка» стали бороться с «силами стихии» их же методами. Частному произволу новоявленных олигархов был противопоставлен произвол возрождающегося государства. Без ответа останется вопрос, существовал ли тогда у власти другой путь для обуздания насилия внутри общества, кроме как противопоставления ему другого насилия – организованного и поэтому более эффективного. Худо ли, бедно ли, но задача была решена. Знаковым событием стало дело Ходорковского[62]. Ходорковский* был в определенном смысле символом беспредела своей эпохи. Чтобы нейтрализовать его, власть вынуждена была продемонстрировать, на что способен организованный государственный беспредел. Дело Ходорковского* было пирровой победой – и над Ходорковским*, и над правом одновременно. Таким образом, на смену децентрализованному произволу финансово-промышленных групп пришел централизованный произвол государственной власти.

Так они и шли дальше рука об руку – спасительное восстановление государственного порядка и разрушительное влияние государственного волюнтаризма. Каждый шаг новой власти был противоречием в себе самом. Возвращение незаконно отчужденных активов и нарушение прав собственности, борьба с «медийным терроризмом» телемагнатов и возвращение маразма эпохи «кремлевских старцев» на телевидении, наведение государственной дисциплины и изъязвление экономики сотнями бюрократических барьеров, позволяющих алчно собирать административную ренту. И одно неотделимо от другого, зерна неотделимы от плевел. Добро и зло, прогресс и упадок смешались здесь в одно целое. Любое действие правительства вызывает смешанное чувство понимания и разочарования.

Зараженное вирусом разложения общество вдруг снова оказалось огосударствленным. Это, однако, привело не к выздоровлению, а к временной ремиссии. Гнилостный вирус произвола никуда не делся, он просто перетек в государственные артерии. С таким трудом воссозданный «новый порядок» стал всего лишь высшей формой беспорядка. Страна от хаоса в управлении пришла к управляемому хаосу.

Если верить Гегелю и Марксу (а, собственно, почему им не верить?), высшей формой движения антагонистического противоречия является обращение его в свою противоположность, в «кажимость», когда на поверхности явлений мы видим нечто прямо противоположное их сущности. Нынешний порядок – это видимость, порождаемая хаосом, это та высшая точка развития, до которой хаос в принципе может дотянуться. Дальше может быть лишь одно из двух – либо разрушение, либо разрешение. Разрушение происходит всегда от победы одной из сторон, неважно какой. Разрешение возможно лишь при творческом рождении «опосредования» из напряжения противостояния, т. е. какой-то новой, третьей силы, которая в движении снимет противоречие и устранит старые противоположности, превратив их в одни из своих оснований. «Слить» или «снять» – вот исторический выбор, который предстоит России.

Забродивший в черной дыре истории бульон русской культуры может, в зависимости от обстоятельств, по-разному вернуться в историю. Он может пойти шовинистическими пузырями, забурлить черносотенным бунтом, и тогда надетую на него сейчас «государственную крышку» сорвет, а то и вовсе разнесет «банку» на части. Брызгами от этого цивилизационного взрыва забрызгает не только соседей, но и самых отдаленных доброжелателей. Впрочем, этот бульон может тихо и долго киснуть, и, когда он окончательно превратится в кисло-сладкий соус, его аккуратно и бесшумно «сольют» восточные соседи, которые хорошо разбираются в соусах. Это, правда, произойдет не очень скоро.

Но существует, хоть и призрачный, шанс не столько «попасть в историю», сколько «сделать» историю. Предпосылки для этого, как это ни покажется странным, также заложены в дне сегодняшнем. Как писал все тот же Маркс, история никогда не ставит задач, для разрешения которых ею предварительно не созданы условия.

У нынешнего режима «огосударствленного произвола» есть две особенности, отличающие его от произвола олигархических групп, которому он пришел на смену.

Во-первых, он носит всеобщий и универсальный характер, что делает его очевидным. На самом деле это очень важно для мобилизации сил общества на борьбу с произволом. Ведь известно, что одна из самых сложных проблем в онкологии состоит в том, что защитные силы организма не видят раковые клетки, не могут отличить их от здоровых. Стоит найти способ пометить опасные клетки, и организм сам их обнаруживает и уничтожает. Ведь подавляющее большинство представителей интеллигенции до сих пор продолжают считать, что при Ельцине они жили в какой-никакой демократии, т. е. произвол массовый, дикий и бесшабашный они просто не замечали, не могли понять, что с ними происходит. Зато произвол, творимый от имени государства, всегда на виду, его легче разглядеть и идентифицировать как зло (наш печальный исторический опыт показывает, конечно, что не всегда, но это тема отдельного разговора). Таким образом, эволюционно мы идем к возможности осознания обществом произвола как главной проблемы, а значит, возможно вслед за этим и осознание необходимости восстановления правового государства как главного условия преодоления притяжения черной дыры. Безусловно, кризис права не является причиной, по которой Россия оказалась в черной дыре. Но восстановление правовой системы является обязательным предварительным условием ее освобождения. Эмансипация России теперь возможна только через эмансипацию русского права.

Во-вторых, внутри самой сложившейся сегодня в России политической системы заложены механизмы ее неизбежного ослабления, из-за которых она не сможет оказывать длительное сопротивление гражданскому движению, если таковое возникнет. Это своего рода заряд самоуничтожения, встроенный в баллистическую ракету. Нынешний политический режим генетически возник как режим «корпоративного управления» обществом. Но создавшая его корпорация стала активно разлагаться, как только превратилась в «государственную корпорацию». Мы стали свидетелями массовой фрагментации политической силы, совершившей антиолигархический поворот. Единые команды, будь то «силовиков», «питерцев» или «юристов», перестают быть едиными, как только получают под свой контроль те или иные ресурсы. Они разбиваются на десятки корпораций внутри большой корпорации и начинают перебивать планы друг друга, выстраивая несогласованные схемы, проталкивая несовместимых людей на всевозможные государственные позиции. Сейчас об этом рано говорить, но через несколько лет государственная власть России окажется опять колоссом на глиняных ногах. Проклятое «советское ребро», из которого изготовлена нынешняя государственная система России, даст о себе знать. Новый трест, как и старый, лопнет от внутреннего напряжения.

Вопрос в том, кто на этот раз воспользуется историческим шансом? На фоне всеобщего тления советских культурных останков происходит медленный, несмелый рост элементов новой культуры. Появляются «новые русские» элиты. Они еще очень слабы и пугливы. Их трудно обнаружить невооруженным глазом. Но почти в каждом сегменте общественной жизни появляются исподволь совсем несоветские люди.

Подрастает когорта молодых управленцев, прошедших дисциплинирующую школу западного бизнеса. Десять лет назад руководящий состав представительств крупнейших западных компаний в России был сплошь иностранным. Сегодня можно наблюдать прямо противоположную картину, для этого достаточно полистать справочник американской торговой палаты или других бизнес-ассоциаций. Где-то в щели между госкорпорациями и спекуляцией «зацепился», как кустарник на скале, отечественный инновационный бизнес. Но есть и старые бойцы теневой экономики, чья рука «колоть устала». Пройдя огонь, воду и медные трубы экономических войн, они хотят мирно закончить свою сытую жизнь в правовом государстве. Появляется новое чиновничество, над которым довлеет груз образованности и которое не лишено элементов протестантской этики. Сегодня это, как правило, представители второго и третьего эшелонов власти, но у них есть одно естественное преимущество – они молоды. Да, это все микропроцессы на фоне общей заскорузлости нашей культуры. Но не замечать их нельзя. Камень тоже сначала покрывается сеточкой мелких трещин и лишь потом раскалывается на части.

Эти «новые русские» так незаметны еще и потому, что они в принципе интегрированы в сегодняшнюю элиту (правда, на вторых ролях). Это естественно, поскольку в противном случае у них не было бы шансов выжить. В России пока можно быть эффективным, только находясь внутри системы. Следует помнить, что и политическую революцию, поставившую точку в советской истории, совершили «системные диссиденты» – ассимилированные в номенклатуре интеллигенты.

Но сегодня события подталкивают «новых» к более активным действиям. Поражение, которое на практике терпит сегодня «либеральное крыло» в правительстве, выталкивает «номенклатурную интеллигенцию» на улицу. Они уходят с государственной службы в частный сектор, чтобы там осмотреться и отдышаться. Но на дворе уже не начало 90-х, теперь есть куда уйти так, чтобы остаться. Заняв флагманские позиции в государственных и полугосударственных корпорациях, новое поколение топ-менеджеров будет более независимым и политически амбициозным, чем их предшественники. Немаловажно, что эти амбиции будут поддержаны соответствующим финансовым ресурсом и кадровым потенциалом из «новых русских». В принципе в России может появиться обеспеченный класс, соединяющий в себе оба борющихся сегодня между собой начала – государственничество и гражданственность. Надо только уметь ждать.

В недалеком будущем к активной общественной жизни в России придет поколение, родившееся после коммунизма, для которого советское прошлое будет только легендой[63]. Это будет совершенно иное поколение, чем то, которое определяет общественный климат сегодня. Его реакции и поведение с позиций сегодняшнего дня непредсказуемы. Оно будет способно создавать новую реальность. Ему придется делать выбор: либо прежний произвол с последующим неминуемым распадом страны, либо поворот к правовому государству с открывающимся шансом возврата к «исторической жизни». Именно следующему поколению предстоит выводить Россию из «черной дыры» нового средневековья.

Очерк 8

Конец русской идеологии. Новый курс или новый путь?

Призрак бродит по России, призрак консерватизма. В московских салонах и кабинетах новые разговоры о русской идентичности, авторитаризме и издержках демократии. Наметился еще один исторический водораздел.

Однако русское историческое поле так плотно усеяно всевозможными вехами и вешками, что их сменой уже мало кого можно удивить. Сегодня интригует не столько сама смена вех, сколько постоянство, с которым эта смена происходит. Русская духовная жизнь циклична, и последовательность, с которой один период сменяет другой, может раскрыть многие тайны.

В России редко получается думать и делать одновременно. Поэтому эпохи бесплотных исканий здесь часто чередуются с годами бессмысленных преобразований. По всем признакам Россия начинает XXI век с переосмысления.

В кремлевском калейдоскопе замелькали самые причудливые конфигурации: от Солженицына до Ли Кван Ю. Кажется, что выбор у политиков безграничен, а Россия мчится по широкому автобану, где из-под цивилизационных эстакад во все стороны разбегаются исторические дороги. Но чем дальше мы уходим от русской политики в сторону русской идеологии и культуры, тем меньше возможностей просматривается и тем больше Россия напоминает витязя на распутье с картины Васнецова.

Эти мои размышления – попытка посмотреть на проблемы русской политики на рубеже веков сквозь призму русской идеологии и культуры, чтобы оттуда лучше разглядеть историческую альтернативу.

Идеология – это посредник между политикой и культурой. Мы видели потребности политики. Их удовлетворение зависит от возможностей культуры, поэтому идеология всегда имеет национальную основу. Русская идеология имеет свои культурные предпосылки и свой уникальный характер. Эти предпосылки и этот характер обусловили внутреннюю логику ее развития. Перспективы «модернизации» русской идеологии находятся в пределах, начертанных этой логикой.

Культура развивается за счет энергии «пружин» ее внутренних и внешних противоречий. Первые – дают импульс к развитию культуры из ее собственных оснований, вторые – аккумулируют в себе энергию взаимодействия с другими культурами. Причем если внутренние противоречия задают мощность импульса и направление движения, то внешние – обусловливают темпы и формы последнего. Внешние противоречия русской культуры играют особую роль в судьбе русской идеологии.

Отношения России с другими культурами во многом предопределены ее статусом как «парной», «ведомой» цивилизации[64].

Если верить Гегелю, то движение мировой истории происходит таким образом, что дух истории поочередно воплощается в истории той или иной культуры, постепенно перемещаясь с Востока на Запад[65]. В этом случае на сегодняшний день такой «исторической культурой» является «западная» или, точнее, «европейско-американская» культура.

В условиях глобализации и универсализации международных связей, когда все оказываются так или иначе связаны со всеми, доминирование западной культуры над другими культурами приобретает новое качество. Оно отличается всеобщим характером, постоянством и очевидностью, возможностью ежедневного и повсеместного влияния.

Это резко меняет сам ход развития других не-западных культур. Такое развитие не может оставаться более полностью самостоятельным, основанным только на своих собственных внутренних предпосылках. Оно должно учитывать существование западной культуры с ее достижениями как мощного и постоянного фактора. Однако степень влияния этого фактора может быть различной.

Среди не-западных культур России принадлежит особое место. Россия не просто испытывает на себе влияние Запада. Запад и Россия возникли в качестве цивилизаций как результат прививки на разные этнические основы одного культурного черенка. Их развитие происходило не рядом, а параллельно. Поэтому развитие России по-особенному, внутренне, а не внешне, связано с развитием Запада.

Отношение к Западу всегда было необходимым элементом русской культуры. Веками русский человек определял себя через Запад. Это стало сквозным фактором, который пронизывает всю «культурную оболочку» и формирует национальное сознание. Сравнение с Западом превращается в самостоятельный ракурс рассмотрения любой внутренней проблемы.

Из этого постепенно возникло и сформировалось основное внешнее противоречие русской цивилизации. Оно имеет характерный для ведомой парной цивилизации тип. Это противоречие между необходимостью ориентироваться на темпы роста Запада и желанием сохранить самобытность своей культуры.

При этом речь идет не столько об экономической, военной или политической необходимости (хотя и это имело место), сколько о какой-то глубинной внутренней культурной потребности следовать Западу.

Известно много культур, где соседство с мощными, развитыми цивилизациями не стимулировало никаких стремлений к переменам и, наоборот, тормозило развитие. Русские не просто соседствуют с Западом, они живут Западом. Именно поэтому опыт Японии, который по-своему не менее интересен, чем западный, их не волнует. Япония остается для русского человека «Азией», которая хорошо делает машины.

Указанное противоречие носит антагонистический характер. Оно в принципе неразрешимо. Темпы роста существуют не сами по себе, а заданы типом культуры. Высокие темпы роста западной цивилизации обусловлены типом американо-европейской культуры, так же как низкие темпы роста в России продиктованы русским культурным типом. Чтобы изменить темпы роста, необходимо изменить культурный тип. Если не менять культуру, то необходимо смириться с существующими темпами роста[66].

«Творчество русского духа, – пишет Н. А. Бердяев, – так же двояко, как и русское бытие»[67]. Происходит раздвоение национального сознания, связанное с наличием в нем двух основополагающих несовместимых идей (целей). Это своего рода «идеологическая шизофрения», и она может быть нейтрализована только путем объединения несовместимых практически целей в одну, пусть иллюзорную, но синкретичную цель.

По определению такая интегрирующая цель не может быть практичной, а должна быть «абстрактной» и «надмирной». Возможно, в этом кроется разгадка знаменитой «эсхатологичности» русской души, о которой так много писал Н. А. Бердяев. Устремленность русских в будущее, к абстрактным, отвлеченным целям, потустороннему миру абсолютных ценностей проистекает из их стремления убежать от необходимости решать неразрешимую задачу совмещения исключающих друг друга целей в повседневной, практической, посюсторонней и относительной жизни. Если бы «русская душа» не искала убежища от действительности в отвлеченной идее, то русская идеология пошла бы «вразнос», как аварийный двигатель. Только в такой экзотической форме русская идеология обретает реальную возможность существования и развития.

Русская идеология, как и любое общественное явление, в основе которого лежит антагонистическое противоречие, осуществляет свое развитие в превращенной форме. Поэтому ей оказались присущи характерные для превращенных форм движения черты. Во-первых, это иллюзорность. Во-вторых, обязательное для превращенной формы движения «снятие» внутреннего противоречия через опосредование, в котором несовместимые крайности находят свое иллюзорное воплощение.

Русская идеология может существовать лишь до тех пор, пока существует некая отвлеченная идея, которая должна органично соединять в себе как ориентацию на Запад, так и ориентацию на сохранение самобытности. Именно эта объединяющая «Запад» с «Востоком» идея по определению должна оставаться центральным элементом русской идеологии. Без такого «интегратора» русская идеология в собственном смысле слова невозможна. (Поэтому же обречены на провал любые попытки «построить» русскую идеологию односторонне на основе так называемой национальной – патриотической и т. д. – идеи.)

В конечном счете оформление этого «системного блока» русской идеологии является в каждом случае «божественным откровением», и у нее нет и не может быть авторства. Но общие рамки этого процесса могут быть определены, потому что они обусловлены объективно. Первоначальная идея заимствуется на Западе[68]. Ее выбор никогда не бывает случаен. Берется не любая идея, а та, которая в данный момент наиболее соответствует потребностям русского культурного развития. Затем западные идеи переиначиваются на русский лад и превращаются из практических в абстрактные и отвлеченные.

Русская идеология отличается от западной не столько содержанием (здесь как раз часто наблюдается внешнее сходство, которое способно ввести в заблуждение и породить иллюзию, например, того, что в России есть настоящий либерализм или был когда-то настоящий марксизм), сколько своей природой и вытекающими из нее специфическими функциями.

Идеология на Западе носит практический характер. Ее функции непосредственны. Она призвана обосновывать и мотивировать определенную общественную практику. Либеральная идеология предполагает и соответствующий образ политического действия. Идеология в России носит символический характер. Ее действительные функции опосредствованы, латентны. Если в России объявили, что перестали строить православное царство и начали строить коммунизм, то это вовсе не значит, что до этого здесь на самом деле строили православие и, тем более, что будут строить коммунизм.

В России практические цели и действия могут отличаться от их идеологических формул, как ночь ото дня. На Западе по смене господствующих идеологий можно делать вывод о реальных переменах в общественной жизни. В России смена идеологии говорит лишь о том, что произошли какие-то общественные перемены. Но определять характер этих перемен, исходя из анализа меняющихся идеологических установок, бесполезно. Между ними нет прямой корреляции.

Идеология в России – это особый феномен. Она призвана обеспечивать целостность общественного сознания, не дать последнему расколоться на фрагменты. Поэтому русская идеология всегда тотальна (независимо от того, является ли она православной, коммунистической или, например, либеральной). Русская идеология статична, направлена на удержание и сохранение, а не на действие и созидание.

На Западе идеология рождается в недрах общества и навязывается государству. В России идеология рождается в недрах государства и навязывается обществу.

Западная идеология есть в своем роде рационализация религии. Русская идеология появляется вследствие иррациональной переработки западных идей (и поэтому как всякое двойное отрицание она больше похожа на религию, чем на идеологию). В Европе исходным пунктом идейного творчества, какие бы результаты оно ни принесло в конечном счете, все равно оставалось христианство. В России это было невозможно, поскольку русское общество никогда не было по-настоящему христианским.

В отличие от западной, русская идеология развивается дискретно. Здесь нет непрерывной линии эволюции. И тем не менее процесс смены идеологических форм в России подчинен жесткой логике.

Русская идеология развивалась через перерывы постепенности. Эволюция русской идеологии внешне незаметна. Ее развитие выглядит как немотивированная смена совершенно разных и самостоятельных «субидеологий». Каждая такая «промежуточная» идеология является своего рода конечным продуктом, возникающим как бы из ничего и уходящим в конечном счете в никуда. У нее есть свой «период полураспада». Она рождается, развивается, стареет и умирает. На ее месте возникает новая версия, срок жизни которой также ограничен.

Русская идеология похожа на птицу феникс. Она рождается, чтобы сгореть, и сгорает, чтобы родиться в новой ипостаси. При этом каждая отдельная жизнь – это цикл в развитии идеологии. Цикл состоит из определенных этапов. Можно выделить четыре основных этапа: импорт, адаптация, ритуализация, деградация. Переход от одного этапа к другому – это всегда качественный скачок, новый уровень взаимодействия идеологии, государства и общества.

Импорт. На первом этапе осуществляется заимствование подходящей идеи с Запада. Как уже отмечалось, ее выбор в конечном счете никогда не бывает случайным и обусловлен способностью общества воспринять ту или иную концепцию. В этот момент общество бурлит и готово впитывать все новое как губка. Государство, напротив, слишком слабо, чтобы претендовать на какие-либо лидерские позиции. Оно следует в фарватере общественной мысли. Для этой самой ранней стадии характерны ученичество и подражательство. Задачу видят в том, чтобы правильно воспроизвести западные оригиналы. Чем ближе русская версия к оригиналу, тем лучше. Специфические функции русской идеологии еще не проявились.

Адаптация. На втором этапе западная концепция адаптируется под русские условия и для русских нужд. Идея изымается из западного контекста и включается в русский контекст. Практичные западные теории превращаются в абстрактную «русскую мысль». Ее интерпретация уже не имеет ничего общего, по сути, с оригиналом. Но формальное сходство сохраняется (что, как правило, и вводит в заблуждение). Возникает противоречие между еще западной формой и уже русским «творчески» развитым содержанием. Идеология «огосударствляется» и начинает выполнять специфически русские функции. По сравнению с «подражательским» периодом происходит явное усложнение. Рождается та самая «надмирная» идея, которая призвана примирить русского человека с самим собой, русское общество с русским человеком, русское государство с русским обществом, а Россию с миром. Государство берет на себя роль общественного лидера, своего рода «духовного подвижника» и генератора идей. С одной стороны, идеология превращается в инструмент государственного контроля. С другой – она еще остается «творчески» развиваемым продуктом массового сознания. Некоторое время эти функции органично уживаются друг с другом. Но вскоре излишняя идеологизированность начинает тяготить государство.

Ритуализация. На третьем этапе происходит полное выхолащивание «творческого» содержания идеологии. Западный элемент в ней превращается в пустую, ничего не значащую формальность. «Русский дух» окончательно берет верх над «русской идеей». Окрепшее государство приватизирует «русскую идею» вместе со всей ее «надмирностью»[69]. Идеология окончательно превращается в средство контроля массового сознания. Отныне это чисто бюрократический феномен. Там, где раньше был смысл, теперь господствует ритуал. Идеи трансформируются в шаблоны. Мысль окостеневает. Русская жизнь зашнуровывается в тугой корсет. Он очень прочен, но, как и у любой жесткой системы, у него есть конечный ресурс. Рано или поздно он затрещит по швам под натиском свежих жизненных сил.

Деградация. На четвертом, завершающем этапе происходит деградация всех этих странных, неорганичных идеологических форм. Они распадаются, теряют свою привлекательность в массовом сознании, а значит, и практическую ценность. Власть похожа на змею, пережившую свой идеологический яд. Государство теряет контроль над обществом. Общество активизируется. Наступает время подыскивать новые идеи.

Все эти «приключения западных идей в России» немного напоминают генную инженерию. В респектабельную «западную» клетку имплантируется агрессивный «русский» ген. Клетка перерождается, из нее вырастает невиданный доселе гибрид, в котором слабо угадываются внешние признаки использованного в качестве донора биологического материала. Прожив нелегкую, полную мытарств жизнь, гибрид погибает, не оставив потомства. Но совершенствуется метод, и эксперимент повторяется вновь на новом биологическом материале.

Конфликт содержания и формы («гена» и «клетки») сопровождает всю историю русской идеологии. Ее сквозной характеристикой является апология государственного произвола. Как бы русская мысль ни изощрялась, она всегда в конечном счете обоснует самодержавие.

В период, когда происходило оформление российской государственности и вопрос об идеологии впервые был поставлен на историческую повестку дня, в России господствовал религиозный синкретизм, своеобразное двоеверие, где христианство и язычество сплелись в нераздельный клубок. Это была слишком непрочная духовная оболочка, чтобы удовлетворить потребности русского общества и государства. Поэтому на рубеже XVI–XVII веков взоры последних оказались устремлены за пределы России в поисках идей, способных сплотить народ и вывести страну из затяжного социально-экономического, общественно-политического и духовного кризиса. Таким спасительным источником оказалось восточное (греческое) христианство, постулаты которого были восприняты как единственно верные. Возникло православие.

Православие – это идеологическое, а не религиозное явление. Внедрение православия в русскую жизнь было вовсе не укреплением русской веры, а скорее наоборот. Русская вера – это вера Аввакума, истовая и полуязыческая. В тот момент, когда утверждалось православие, эта вера горела на огне. Другое дело, что православие проявляет себя в религиозной форме. Поэтому со временем оно пропитывается верой, как кровью (той самой кровью, которая так обильно текла в годы, когда православие прокладывало себе дорогу к уму и сердцу русского человека)[70]. Впрочем, до конца этот процесс так никогда и не дошел, что подтверждается параллельным с церковью существованием многочисленных сект, суеверием и поверхностной религиозностью паствы.

Православие русского государства было направлено не на преобразование русского общества на христианских началах, а на решение сугубо внутренних культурных, социально-экономических и политических проблем. Поэтому итогом развития государственно-правовой системы здесь стало не право как продукт христианской этики (как на Западе), а право как продукт, закрепляющий традиционные (мифологические, общинные) представления славян о собственности, свободе и справедливости в западных правовых терминах.

Как идеология православие в России проходит все этапы развития, характерные для идеологического цикла.

Импорт. XVI–XVII века были эпохой ученичества. Греческие каноны признаются истинными в ущерб традиционно русским религиозным представлениям. Греческие учителя пользуются огромным авторитетом как в высшем обществе, так и при дворе (почти как Джеффри Сакс в эпоху либеральных реформ). Кульминационным моментом этого периода становится нероновская реформа, сделавшая греческий обряд официальным обрядом в государстве. Воистину с этого момента западные идеи начинают утверждаться в России огнем и мечом.

Адаптация. Практичный XVIII век сделал очевидным то, что западные идеи имеют ценность в России, если они поставлены на службу «русскому духу». Петровские реформы требуют мобилизации всех духовных и физических сил народа. Растет напряжение в русском обществе, которое чем быстрее меняется, тем больше хочет сохранить себя. На этом фоне в русском православии резко усиливаются мессианские, мистические начала. Одновременно формулирование православной доктрины становится делом сугубо государственным, церковь превращается в одно из подразделений государственной машины. Лозунг «Москва – третий Рим» трансформируется в идею «европейской империи».

Ритуализация. В XIX веке империя уже построена. Спрос на мессианство уменьшился, зато возросла потребность в порядке. Русская идея приобрела форму «русского официоза». От православной доктрины не остается ничего, кроме литургии. Квинтэссенцией новой духовности становится рожденная в николаевскую эпоху уваровская формула: «Православие. Самодержавие. Народность». Идеология есть инструмент удержания подданных в повиновении и уважении к империи. «Европейская империя» становится «православной империей». Все лишнее, не вписывающееся в отполированные бюрократией догмы, отсекается.

Деградация. XX век – век перемен. Империя ослаблена. Общественность в возбуждении. Мечущаяся душа русского человека требует живой мысли, которая даст ответ на накопившиеся вопросы. Православный официоз бессилен что-либо сделать. Православные догмы отторгаются населением. Двор и правительство лихорадочно ищут ответ, пытаясь отчасти следовать за движением общественной мысли. Манифест 17 октября, попытка скрестить православие с конституционализмом – кульминация драмы. Сочленение оказывается неорганичным и гибнет вместе с создавшим его государством.

Коммунизм. Свято место пусто не бывает. Одно из духовных течений, зародившихся в эпоху деградации православия, оказывается способным принять вызов времени и предложить ту новую иллюзорную цель, которая соединит общество и обеспечит модернизацию. Наступает эпоха коммунизма.

Импорт. На рубеже веков приверженцы марксизма в России растут как грибы. В трудах своих западных кумиров они ищут ответы на все вопросы современности. Анализ «священных текстов» – основная форма творчества. Задача состоит в том, чтобы быть как можно ближе к духу и букве оригинала. Дискуссия идет вокруг того, какая интерпретация оказывается более истинной. «Плехановский социализм» является классическим примером такой ученической работы. Но уже в его диспуте с большевизмом заложен потенциал, позволивший русскому марксизму не просто заменить православие, но и затмить его по мощи своего духовного воздействия на массы.

Адаптация. Ленинизм – это уже целиком русское учение. Несмотря на то что формально идолопоклонничество перед трудами «классиков» остается, после революции идеология большевизма развивается, целиком ориентируясь на практические потребности новой государственности. Из социологической доктрины марксизм превращается в мессианское пророчество для мессианского государства. В борьбе за победу мировой революции русский народ обретает свою новую историческую судьбу.

Ритуализация. В конечном счете истинному марксизму в России оказывается уготована та же судьба, что и истинному православию. Окрепшее государство охладевает к идее мировой революции и сосредоточивается на идее построения коммунизма в отдельной, своей собственной стране. Сталинизм превращает марксизм в пустую догматичную форму, которую можно наполнить любым содержанием. Идеология сталинизма – агрессивный инструмент тотального государственного контроля над массовым сознанием.

Деградация. Со временем агрессивность коммунизма сходит на нет. Идеология подвергается коррозии в той же степени, что и государственная машина в целом. Эффективность ее как инструмента управления сознанием падает. Двоемыслие, разделение жизни на «кухонную» и «официоз» становятся нормой. Концепция «развитого социализма» была жалкой попыткой примириться с действительностью. Брежневские 70-е являются эпохой плавной идейной капитуляции. Духовное влияние Запада постепенно становится всеохватывающим.

Либерализм[71]. К началу 80-х либеральные западные ветры уже вовсю гуляют по просторам России. Бациллой либерализма заражены поголовно интеллигенция и бóльшая часть партийной элиты. Для всех остальных достаточно «интервенции ширпотреба», чтобы жить в глубоком убеждении, что «за бугром» лучше. Апрельский пленум 1985 года является, по сути, лишь констатацией свершившегося факта: Россия начинает новый идеологический цикл. На этот раз – либеральный.

Импорт. Активное официальное заимствование западных либеральных идей начинается с признания универсальных «общечеловеческих ценностей». Все то, что до этого с яростью отрицалось, теперь признается примером для подражания: плюрализм, гласность, рынок, конституционализм и прочие атрибуты либеральной мысли. Горбачев никогда не рассматривал «демократию» как практическую политическую цель, но он искренне верил, что задача состоит в том, чтобы адекватно воплотить «общечеловеческие» принципы в русскую жизнь.

Адаптация. При Ельцине совершается поворот «западного либерального потока» в нормальное для России русло «государственной идеи». Немедленно обнаруживают себя все родимые пятна русской идеологии. Русский либерализм абстрактен, он не находит воплощения в реальной общественно-политической практике, так же как раньше не находили в ней воплощения христианские и коммунистические начала. То, что в России называется рынком, партиями, парламентом, федерализмом и т. д., не имеет ничего общего с аналогичными институтами западной демократии. По сути, Ельцин возвращается к естественному для русской бюрократии взгляду на идеологию как на инструмент управления.

Ритуализация. Положение государства, которое, укрепившись, хочет защитить свое право на произвол и при этом вынуждено продолжать выражаться в либеральных терминах, двусмысленно. Государство стремится избавиться от этой двусмысленности, сведя либеральную доктрину к набору универсальных лозунгов, способных обосновать любую политическую практику. «Укрощение либерализма» – вот реальная объективная задача путинской администрации в области идеологии. Консерватизм, которого сегодня все так домогаются в России, есть лишь эвфемизм, скрывающий стремление окончательно избавиться от либерального содержания западных идей при сохранении их либеральной формы. В этом смысле лозунг «диктатура закона» выглядит не оговоркой, а выражением сути новых духовных поисков.

На фоне этой эволюционной картины бросается в глаза контраст между субъективно не ограниченными ожиданиями от экспериментов с либеральной идеологией со стороны администрации Путина и объективно ограниченными рамками, в которых сегодня эти эксперименты могут быть проведены.

Грубо говоря, Путин «попал не в такт» с эволюционным процессом. По его замыслу, консервативные идеи должны вдохнуть в «русский либерализм» новую жизнь. С помощью такой «обновленной идеологии» он хочет обеспечить власти активную общественную поддержку. Но это уже случилось одним тактом раньше. Сейчас русская либеральная мысль на излете. Консервативные идеи способны продлить ее жизнь, но не способны зарядить ее новой энергией. «Законсервированный либерализм» может поддерживать пассивную лояльность населения власти, но идеологическая мумия не в состоянии вдохновлять народ на подвиги.

Этот конфликт ожидаемого и возможного является отражением двусмысленности положения Путина как национального лидера. Он пришел к власти в момент, когда идеология нужна государству как ритуал. И он должен свести все проявления либерализма к рутинному ритуалу. Однако способ, которым он получил власть, заставляет его заискивать перед массами. Поэтому идеология ему нужна как факел, которым можно осветить путь толпе.

Путинский консерватизм оказывается внутренне противоречивым явлением. С одной стороны, его легко вписать в общую схему развития русской идеологии, потому что он оставляет от демократии одну скорлупу. Это «нормальный», «русский» консерватизм, появление которого можно было прогнозировать с Путиным или без Путина, опираясь лишь на знание закономерности развития идеологических циклов в России. С другой стороны, он выбивается за рамки обычной схемы, ибо несет в себе определенный «пассионарный» заряд, который не позволяет свести дело к ритуалу.

Долго так продолжаться не может. Какой-то из этих двух ликов путинского консерватизма должен остаться, а какой-то – исчезнуть. Если возобладает рутинный, бюрократический консерватизм, то все пойдет по накатанной дорожке и вслед за более или менее продолжительной стадией «либерального формализма» наступит полная деградация русской либеральной идеи.

Если возобладает «пассионарный» консерватизм, то Путину суждено будет войти в историю как человеку, который сломал внутреннюю логику развития русской идеологии и вырвался за «идеологические флажки». Но это кажется маловероятным.

Какой именно идеологический сценарий будет реализован, зависит во многом от того, какие тенденции проявятся в развитии русской культуры.

Либерализм есть «высшая и последняя стадия развития русской идеологии».

Высшая – потому что либерализм завершает собой эволюцию западной политической мысли, а значит, какие-либо принципиально новые идеи заимствовать больше будет нельзя.

Последняя – потому что либерализм выражает саму суть современной западной культуры. Отвергая либерализм сегодня, мы отвергаем саму возможность духовной ориентации на Запад, а значит, тот специфический способ, которым до сих пор развивалась русская идеология, становится более неприемлемым.

К концу XX столетия «русская идеология» как особый социальный феномен исчерпала себя. Она более не в силах выполнять свои мистические общественные функции. Последняя страница ее истории может быть написана по-разному. Конец русской идеологии может быть как прологом к концу России, так и прологом к новой идеологической эре. Это зависит от стечения объективных (культура) и субъективных (политика) обстоятельств.

Деградация либерализма. Либерализм – это современное воплощение «русской мечты», такой же абстрактный символ, как коммунизм и православие. В его нынешнем виде он не имеет ничего общего как с западным либерализмом, так и с реальной русской практикой.

Либерализм на Западе (как в собственно либеральной, так и в консервативной версии) есть неотъемлемый элемент демократии как практической формы организации политической жизни. Демократическое государство на Западе возникает и существует в обществе, пропитанном либеральным духом. Предпосылка западной демократии – возможность для государства опираться на общественный консенсус и поддержку значимого большинства на перманентной основе. В этом и только в этом состоит выигрыш современного политического государства перед империей. Благодаря существующему «либеральному консенсусу» западная демократия обладает устойчивостью и полем для маневра, которых нет и не может быть у других форм политической организации общества. И хотя в остальном демократия часто оказывается очень «расточительной», она может опереться на неограниченный ресурс общественной энергии.

В России либерализм не укоренен в обществе, а навязан последнему извне. Он изначально является «государственным либерализмом». Поэтому либеральное государство здесь существует в нелиберальной по сути среде. То, что должно быть итогом, – либеральная власть – является в России началом. То, что должно быть началом, – либеральное общество – является в России концом. «Демократизация» в России развивается как бы в обратном направлении.

Только в сказке можно идти вперед, двигаясь назад. В реальной жизни это становится предпосылкой для развития политической шизофрении. Так называемое «демократическое правительство» поставлено в условия, когда теоретически оно должно исходить из презумпции существования в обществе «либерального консенсуса», а практически должно действовать исходя из полного отсутствия такового. Естественно поэтому, политически белое становится черным и наоборот. Разделение властей в конституции приводит к концентрации власти в Кремле. Либерализация экономической жизни оборачивается усилением фискальных функций государства. Усиление роли права и закона заканчивается невиданным даже в России бюрократическим произволом в центре и в особенности на местах.

«Разочарованные демократией». В качестве реакции на эту политическую шизофрению рождается общественная паранойя контрреформ. В этой стране еще никто не знает, что такое действительная демократия и реальный либерализм, но все уже их осуждают. Чем чаще правительство поминает всуе демократию, обосновывая идеологически свои действия, тем более навязчивой становится в обществе тяга к «диктатуре».

Эта тяга не имеет ничего общего с пресловутой ностальгией русского народа по «сильной руке» или с «врожденным» русским антидемократизмом. Если бы подобные настроения действительно были сильны, то в России давно бы уже реализовался другой политический сценарий. Современные «авторитарные» симпатии россиян есть лишь адекватная реакция на неадекватную политику реформаторов. Уберите «раздражитель», и популярный сегодня миф о неизменном русском авторитаризме рассеется как дым.

Но пока в посткоммунистической России сформировался порочный замкнутый идеологический круг. Непопулярная политика властей уравновешивается либеральным мифотворчеством. Население свое недовольство реальной политикой сублимирует в агрессивный «антидемократизм». Собственно говоря, повторяется история с коммунизмом и антикоммунизмом. В конце концов наступает момент, когда либерализм в России начинает восприниматься только чувственно. Он будет отторгаться массовым сознанием автоматически, без всяких попыток вникнуть в его содержание или разглядеть разницу между его апологетами.

Русское ближайшее будущее – это «эпоха разочарованной демократии». Какое-то время общество будет отвергать любые идеи, поданные в либерально-демократической оболочке. Причем это не поветрие, которое быстро пройдет, а исторический этап, не менее сложный и значимый, чем эпоха посткоммунизма. Его существование обусловлено нынешним состоянием русской культуры.

Это состояние русской культуры может быть описано при помощи троцкистской формулы «ни мира, ни войны». Русский человек не скован путами патриархальности. Патриархальная, традиционная культура была смята советским прессом. Но русским не присущ и динамизм человека «нового времени». Индивидуализм в России до сих пор существует больше как потенция, чем как реальность. Для того чтобы в этом нейтральном растворе началась хоть какая-нибудь реакция, нужен катализатор.

Только мощный идеологический разряд, причем не один, способен разбудить в русских культурных пластах энергию индивидуализма. Когда заработает этот «вулкан», небо России окрасится яркими либеральными цветами. Но до этого либеральные послания русскому народу не будут достигать цели.

В «эпоху разочарованной демократии» Россия обречена на консерватизм. Но каждая из двух возможных сегодня версий консерватизма имеет разную перспективу. Все зависит от того, победит ли примитивный «консерватизм выживания» или возникнет творческий «консерватизм обновления».

«Консерватизм выживания». Самым простым выходом из положения кажется движение по линии наименьшего сопротивления. Для современной России это означает заигрывание с левыми лозунгами и потакание антидемократическим настроениям масс.

Ослабление доверия к либеральным лозунгам, естественно, способствует росту ностальгии по прошлому, поэтому некоторый подъем прокоммунистических симпатий неизбежен. Точно так же неизбежна и ностальгия по эффективному администрированию. Поэтому «левобюрократический» идеологический натиск может сейчас снискать временный успех. Но это скорее наркотик, чем лекарство.

Русское общество переболело коммунизмом и имеет к нему стойкий иммунитет. Эта идея более не может выполнять функции «русской мечты», а ни в каком другом практическом качестве она в России никогда не существовала. Поэтому всплеск интереса к коммунистическим идеям носит очень ограниченный характер.

Точно так же бюрократическое выхолащивание либерализма до того виртуального состояния, когда его идеи теряют качественную определенность, не может избавить от необходимости искать новую «русскую идею». Формалистические эксперименты с либерализмом, позволяющие вместить в него «диктатуру закона», «борьбу с олигархами», «мочение в сортире» и многое другое, дают возможность потянуть время, но не решают проблемы.

Примитивный консерватизм создает идеологический вакуум. Поскольку этот вакуум уже не может быть заполнен обычным для России способом за счет взятой взаймы у соседей «национальной мечты», то в образовавшиеся пустоты хлынут всевозможные идейные обломки, в первую очередь самые разнообразные националистические и шовинистические «конструкции».

Ни одна из этих конструкций не в состоянии обеспечить нормальное функционирование русского самосознания, раздираемого на части непримиримыми противоречиями. Общество, лишенное самосознания, не сразу, но неминуемо погрузится во тьму междоусобиц. Сопутствующие этому процессу экономические и политические кризисы будут казаться главной причиной русских бед. На самом деле они станут лишь внешним, «звуковым» оформлением духовной катастрофы.

Простое идеологическое решение, которое напрашивается сегодня ситуационно, к которому склоняется власть и которое вроде бы готово приветствовать общество, – это «дорога вверх по лестнице, ведущей вниз».

«Консерватизм обновления». Реальный консерватизм, в отличие от мнимого, должен не потакать настроениям современного русского общества, а идти наперекор им. Идеология, действие которой ограничено рамками «эпохи разочарованной демократии», вовсе не должна шарахаться от демократии и либерализма, как от прокаженных. Но она также и не должна заблуждаться в вопросе о готовности к ним русского общества.

В современной России нет демократии, но в России будущего может и должна быть демократия. Задача будущего политического поколения – привести Россию к демократии. Это задача на десятилетия, потому что Россию отделяет от демократии культурная пропасть, которую нельзя перепрыгнуть ни в один, ни в два прыжка.

Сохранение статус-кво русской культуры под флагом защиты ее самобытности означает на самом деле консервацию того инертного состояния, при котором искры личной инициативы затухают, не успев развиться в пламя. Единственно возможный путь к индивидуальной свободе лежит через преодоление этой пресловутой «культурной самобытности» России. Мужество реального консерватизма состоит именно в признании необходимости культурной революции как условия спасения России.

Консерватизм в любом его проявлении отрицает политический субъективизм либерализма и ценность его поверхностных достижений в посткоммунистической России. Но «консерватизм выживания» повернут назад, ибо, выбирая между культурой и индивидуализмом, предпочитает «не трогать» русскую культуру. «Консерватизм обновления» должен быть повернут вперед, так как его выбор – индивидуализм и свобода. Но, в отличие от господствовавшего до сих пор «либерализма», «консерватизм обновления» учитывает, что культура не может быть просто проигнорирована, что изменение ее должно составить содержание целой исторической эпохи.

Признав необходимость культурной революции, «консерватизм обновления» ставит крест на русской идеологии как особом историческом феномене, поскольку он «снимает» дилемму «развитие или самобытность». Его ответ историческому вызову – развитие. Соответственно, исчезает потребность осуществлять духовное движение в превращенной форме, так как коренное антагонистическое противоречие осознано и названо. Нет больше необходимости держать постоянно под рукой очередную «великую иллюзию», способную сковать разрушительную энергию мечущейся русской души.

В этом случае двери остаются открытыми. Изменение русского культурного типа, которое происходит на наших глазах и которое будет происходить во много раз быстрее, когда это будет осознано как национальная задача, создает благоприятную почву для развития реального, практического, а не иллюзорного либерализма. Король умер, да здравствует король! На место исполнившей свою миссию «русской идеологии» в Россию придет просто идеология.

Очерк 9

Гражданская война культур

Стороннему наблюдателю русская политическая жизнь кажется одномерной и неинтересной. Куда ни глянь, всюду вертикаль власти с одной стороны и политическое безразличие – с другой. В действительности внутри русского общества идет очень напруженная борьба, пусть и скрытая, гражданская война.

Причины «тихой войны», идущей в обществе, коренятся в культуре, а точнее – в борьбе двух русских «субкультур», имеющей, разумеется, как социальное, так и политическое измерение, ареной для которой стала вся современная Россия. Мы наблюдаем своеобразное «культурное межсезонье», когда старая культура, лежавшая в основе определенного типа общества и государства, прекратила свое существование, а новая еще не проявила себя. Борьбу этих сил условно можно назвать столкновением «всероссийского города» и «всероссийской деревни».

Однако мало констатировать, что старая культура исчерпала себя. Необходимо понять, на какие составные части она распалась и как эти составные части взаимодействуют сегодня друг с другом. Для этого надо сделать шаг назад и посмотреть, что представляла собой культура, которая создала советское общество и государство.

Советская культура была продуктом русской революции. Три источника являются для меня лично важнейшими отправными точками в понимании природы русской революции.

Во-первых, это наследие Бердяева, который установил связь между большевизмом и эволюцией русской интеллигенции как особого культурного класса.

Во-вторых, это общение с Андреем Кончаловским, не устающим подчеркивать крестьянскую основу русской культуры[72], который ознакомил меня со знаковой статьей Максима Горького о русском крестьянстве[73].

В-третьих, это блестящая статья Юрия Пивоварова, который в своем замечательном анализе русской революции показал, как сплелись в ней воедино три революционных потока: демократический, крестьянский и большевистский (интеллигентский)[74].

Начну со статьи Юрия Пивоварова, которая, с моей точки зрения, имеет принципиальное значение не только для понимания природы русской революции, но и для понимания того, что происходит сегодня с культурой, обществом и государственностью в России.

По мнению Пивоварова, русская революция охватывает историческую эпоху с 1860 по 1930 год и представляет собой совмещение трех революционных потоков: революции верхов, «модернизационной», западнической по своей направленности, революции низов, крестьянского восстания, целью которого было перераспределение земли, и большевистской революции, вобравшей в себя и модернизационную амбицию верхов, и алчный инстинкт низов.

Верхи («общественность»), начав революцию и устранив историческую власть, не могли удержать ситуацию под контролем и отдали страну во власть крестьянской стихии. Большевики сначала всемерно поощряли крестьянский «всероссийский грабеж» и возглавили его, а потом нанесли крестьянству сокрушительное поражение, от которого оно уже никогда не оправилось. На этом русская революция завершилась.

Два наблюдения Пивоварова заслуживают особого внимания. Во-первых, мистическое моментальное нравственное и политическое поражение верхов, которое Пивоваров называет «исчезновением общественности». Во-вторых, неуправляемый взрывной характер крестьянского бунта, целью которого в конечном счете стал возведенный в абсолют примитивный грабеж[75].

Единственное, с чем я не согласен в этой статье, – вера в возможность «положительной» эволюции русской крестьянской общины. Здесь я склонен доверять свидетельству Максима Горького, воочию наблюдавшего страну «победившего крестьянства» в начале 1920-х годов. В связи с этим я не могу не привести двух пространных цитат из статьи Горького.

О нравах российского крестьянства Максим Горький пишет: «В сущности своей всякий народ – стихия анархическая; народ хочет как можно больше есть и возможно меньше работать, хочет иметь все права и не иметь никаких обязанностей. Атмосфера бесправия, в которой издревле привык жить народ, убеждает его в законности бесправия, в зоологической естественности анархизма. Это особенно плотно приложимо к массе русского крестьянства, испытавшего более грубый и длительный гнет рабства, чем другие народы Европы. Русский крестьянин сотни лет мечтает о каком-то государстве без права влияния на волю личности, на свободу ее действий, – о государстве без власти над человеком»[76].

Горький считает, что непосредственным итогом революции стала победа деревни и поражение города. Он предвидит, что город еще даст свой ответ и этот ответ будет не менее кровавым и беспощадным (история эти ожидания оправдала). Он не испытывает иллюзий по поводу того, какой именно человек в лучшем случае станет продуктом этой исторической эволюции: «Как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень – все те почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их заменит новое племя – грамотных, разумных, бодрых людей. На мой взгляд, это будет не очень „милый и симпатичный русский народ“, но это будет – наконец – деловой народ, недоверчивый и равнодушный ко всему, что не имеет прямого отношения к его потребностям»[77].

Просуществовав полстолетия, пройдя через страшную войну и победив в ней, совершив подвиг индустриализации, «советская культура» исчерпала себя и к концу столетия клонилась к закату. Сцепка «города» и «деревни», на которой она держалась, становилась все более призрачной. А вместе с тем все иллюзорнее становились социальные и государственные формы, в которые эта культура облекла себя.

Общество распадается, если гибнет культура, его создавшая. Советское общество было создано советской культурой, которая исчерпала себя к концу XX столетия. Советское общество разделило судьбу породившей его культуры, не оставив, к сожалению, прямых наследников.

К концу 70-х годов прошлого столетия предсказанный Горьким «деловой, бодрый и образованный человек, равнодушный ко всему, что не имеет отношения к его потребностям» в основном населял Россию. Этот культурный тип, ставший со временем доминирующим, получил в литературе название «полугородской». Его формированию во многом способствовало и то, что в течение каких-то двадцати – тридцати лет социальная структура русского общества претерпела невиданные изменения. Из страны преимущественно сельской Россия невероятно быстро стала страной, где подавляющая часть населения живет в городах. В результате, по меткому выражению Григория Каганова, безостановочная «деревенизация» населения всех значительных городов стала одним из главных факторов деградации исторической среды. Каганов указывал также, что «полугородской» считается «особая формация культуры, соответствующая промежуточному типу сознания – ни городскому, ни сельскому. Все существенные свойства этой формации задаются именно ее промежуточностью»[78].

В этой «промежуточной» культуре раскол проходил через душу каждого человека. У него не было четко очерченных границ. Это была культура городская по формату и сельская по инстинктам. Несмотря на достигнутую «всеобщую грамотность», она насквозь пропиталась крестьянским духом. Не стало больше барина и крестьянина. Советской Россией правили крестьяне с барскими замашками и баре с крестьянскими ужимками.

Каждый элемент этой культуры, внешне единой и гомогенной, в любую минуту был готов, как редкий изотоп, распасться на составляющие его элементы. Потенциально «советская культура», политически стерильная и социально безликая, в любой момент была готова заняться пламенем крестьянского бунта. Кровь селян, когда-то жегших помещичьи усадьбы, теперь текла в жилах города.

Процесс этот начался задолго до перестройки, в не предвещавшие никаких бурь годы «застоя». Именно в его недрах стали зарождаться революционные потоки, очень похожие на те, о которых Юрий Пивоваров пишет применительно к революции 1860–1930 годов. Это было либеральное движение внутри верхних слоев советского общества («номенклатуры»), эмансипационное движение советской интеллигенции и стихийное «антисоветское» движение широких народных масс, у которого был свой собственный вектор. Правда, развивалось все это как-то вяло, как грипп у вакцинированного, но ослабленного больного.

В конце 1980-х союз восставшей интеллигенции и уставшей номенклатуры увенчался успехом и их совместные действия привели практически к мгновенному коллапсу «советской власти». Коммунизм сдался почти без боя. Но и самих победителей ожидал довольно бесславный конец. Уже в 1990-е годы Россия в одночасье лишилась старой советской элиты. Она оказалась совершенно нефункциональной в новых условиях и тихо и незаметно растворилась в истории. На освободившееся место хлынула «третья сила».

Кризис российской элиты – тема хоть и сложная, но активно обсуждаемая[79]. А вот вопрос, кто пришел ей на смену, покрыт завесой тайны. Перестройка лишь отчасти была «революцией сверху». Сверху она была инициирована, а поддержана она была как раз с самого низу. Нет сомнений, это было массовое движение, вопрос только – куда.

Советский человек перестал существовать. Мыльный пузырь «исторической общности нового типа» под названием «советский народ» лопнул. Советская культура развалилась на свои составляющие. Эти части как раз и представляют особый интерес. Карикатурный образ «новых русских» в значительной степени заслонил собою реальность, привлекая к себе всеобщее внимание. На самом деле «новые русские» – это лишь одна из разновидностей субкультур, возникших на почве «советской культуры».

Во-первых, из нее вытек тоненький ручеек городской субкультуры, близкой по своим параметрам к буржуазной (к настоящему моменту он в значительной степени либо весь утек на Запад, либо ушел в «социальное подполье»). А во-вторых, она пролилась огромным мутным потоком «новых крестьян» в двух своих главных ипостасях – «новых богатых», по ошибке называемых «новыми русскими», и «новых бедных», которые на самом деле в основном этими «новыми русскими» и являются.

Мне уже приходилось писать, что каталог товаров «Отто» и журнал «Бурда» внесли в развал Советского Союза больший вклад, чем все финансируемые западными правительствами радиостанции вместе взятые. Если для кого-то Запад и ассоциировался со свободой, то для подавляющего большинства населения он ассоциировался с высокими стандартами потребления, картинками из модных журналов и продаваемыми по спекулятивным ценам «ширпотребовскими» раритетами. Все хотели свободы выбора, но каждый понимал выбор по-своему. Большинство хотело выбирать товары на прилавке, а не депутатов в парламент. Это большинство стремилось к эмансипации, но не от советской власти, а от советского дефицита. Оно ненавидело советскую власть вовсе не за ужасы тоталитаризма, а за неспособность заполнить полки магазинов импортом.

Сегодня как-то забылось, что самым демократическим лозунгом перестройки была «борьба с привилегиями». Простые люди в большей степени были озабочены проблемой «цековских распределителей», чем ограничениями свободы слова и гонениями на диссидентов. Движение за «демократию» захлебнулось в мощном «потребительском» потоке, который хлынул в открытые либерально настроенной номенклатурой и интеллигенцией шлюзы. Большая часть интеллигенции деградировала, не выдержав обрушившихся на нее экономических испытаний, зато другая, меньшая ее часть с удовольствием возглавила движение и самым активным образом вместе с номенклатурой и криминалом поучаствовала в разграблении страны, которое по масштабу мало чем отличалось от грабежа, сопровождавшего первую русскую революцию.

Перестройка была «великой консюмеристской революцией». Пока меньшинство боролось за демократию, большинство ждало товаров, хороших и разных. И оказалось обмануто в своих ожиданиях, после чего восстало по-настоящему. Спустя тридцать лет после начала реформы новая всероссийская «деревня» взяла реванш над «городом» и принялась отбирать все, что с самого начала рассчитывала получить в ходе революции. Отбирать, и делить, и снова отбирать, но теперь уже друг у друга, и так до бесконечности.

История современной России – это история новой «пугачевщины», история нового крестьянского передела. Все, что город забрал при помощи ваучеров и аукционов, все, что можно было присвоить, используя знания, связи и социальное положение, все, что с самого начала так вожделел народ и что ускользнуло от него в лихие 90-е, – все это оказалось снова на кону. И нет такой силы, которая может остановить сегодня народ в его стремлении разбогатеть любой ценой. Не мытьем, так катаньем, не вилами, так рейдерством восстанавливает он сегодня свою «деревенскую справедливость». И пал русский «город» с его культурой, стал невидимым, как град Китеж.

В XXI веке новая крестьянская революция приобрела в России форму рейдерства. Этот емкий термин охватывает комплекс экономических и политических отношений, возникающих в связи с бесконечным перераспределением собственности в пользу «новых крестьян». Рейдерство – это не просто захват чужой собственности, а процесс, направленный против частной собственности как таковой. Оно ввергает экономику в «имущественный релятивизм», когда право собственности перестает быть абсолютным.

Россия превратилась сегодня в одну «передельную общину», где все имущество подлежит постоянному перераспределению. Каждый, кто занят экономической деятельностью в современной России, знает, что отобрать в этой стране можно что угодно, у кого угодно и когда угодно. Была бы собственность – повод найдется. Все временно, все условно, нет смысла строить долгосрочные планы. Схватил и убежал – вот единственно работающий сегодня в России экономический принцип.

По своей природе современное рейдерство ближе к крестьянской революции 1917–1922 годов, а по своей форме оно напоминает антикрестьянскую контрреволюцию 1929–1939 годов. С одной стороны, смысл рейдерской деятельности – захват чужой собственности. С другой стороны, отъем совершается при непосредственном участии государства и всему процессу придается видимость законности.

Рейдерство – это не разновидность мошенничества, не какой-то частный, хоть и печальный случай из жизни России. Это сама сущность сложившейся в стране экономической системы. От рейдерства нельзя избавиться, не поменяв всю систему.

В основе рейдерства лежит возможность «силового» перераспределения собственности через правоохранительные органы, которые присвоили себе функции комиссаров при новой экономике. Сегодня «уголовное дело» стало той революционной дубиной, которую «новые крестьяне» опускают на головы своих экономических оппонентов. Человек с ружьем стал главным хозяйствующим субъектом, способным взломать любую предпринимательскую схему, заставить финансовые потоки течь вспять и творить иные экономические чудеса.

С помощью «человека с ружьем» идет сегодня восстановление справедливости «по-крестьянски». И это ни для кого не является секретом.

Не секрет и то, против кого ведется борьба. Россия – страна победившего антиинтеллектуализма. Все мыслящее, активное и сложное вызывает у «силовиков» как минимум неприязнь. Здесь дело уже не просто в перераспределении; действия «человека с ружьем» запрограммированы классовыми предрассудками. Как и сто лет назад, когда русский крестьянин с радостью жег только что ограбленную им барскую усадьбу, так и сегодня облеченный властью «силовик» не без удовольствия уничтожает созданные затейливым умом предпринимателей бизнесы и схемы, кромсает человеческие судьбы, проявляя порой избыточную, ничем не оправданную жестокость.

Борьба с олигархами в конечном счете приобрела характер борьбы всероссийской деревни против всероссийского города. Это происходит второй раз за последние сто лет, и повторного испытания русский город может уже просто не вынести. Рухнет он, а вместе с ним рухнет и вся русская культура, носителем которой он является. Рейдерство – это угроза самому существованию России. Оно есть символ идущей непрерывно внутри общества холодной гражданской войны – войны города и деревни, в которой пока город терпит сокрушительное поражение.

Рейдерство, в широком смысле этого слова, порождает ощущение неуверенности, страха, прежде всего в среднем классе. Зачастую сегодняшнюю Россию сравнивают с Россией сталинской. Несмотря на то что соблазн провести такую аналогию очень велик, сравнение это не очень продуктивно. Россия сегодня – это «тоталитаризм наоборот». В тоталитарном государстве власть не полностью поглощает общество (в том числе за счет идеологического контроля). Осуществление власти вырождается в беззаконие, инструментом которого являются сознательно выведенные за рамки закона карательные органы. Но сейчас в России сложилась диаметрально противоположная ситуация. Сегодня общество полностью поглотило государство, растворило его в себе. При этом само общество превратилось в механическую сумму лишенных идеологии субъектов, движимых исключительно инстинктом обогащения. Публичный интерес, лежащий в основе всякой государственности, распался на аминокислоты составляющих его частных интересов враждующих друг с другом групп. «Силовые структуры» здесь предоставлены сами себе. Они уже не являются инструментом власти, они ее заменяют.

Только в переломные исторические моменты обнаруживается, что государство есть не более чем форма, в которую облекает себя общество. Вслед за исчезновением общества неизбежно следует исчезновение государства. Оно может рухнуть зримо, брутально, а может «уйти по-английски», превратившись в бесплотную тень, живущую по инерции.

Одним из часто встречаемых заблуждений относительно современной России является представление о ней как об авторитарном государстве. В своем докладе «Подрыв демократии: авторитарные страны XXI века» Freedom House[80] причислил Россию к авторитарным режимам[81]. Мне кажется, Freedom House нам льстит. Мы так же далеки от авторитаризма, как и от демократии.

Политический строй, который сформировался в современной России, скорее можно определить как криминально-клановое государство. Его часто путают с полицейским государством. Но между ними мало общего. Хотя полицейское государство несвободно, его внутренняя жизнь подчинена закону. Полицейским государством была, например, николаевская империя, но не современная Россия. Установившийся сегодня государственный строй больше похож на «институциональную анархию». Это не порядок, а его видимость, своего рода «огосударствленная стихия».

Криминально-клановое государство – это не поражение демократии, это поражение государственности. В самом общем виде оно может быть представлено как отступление социальной организации под натиском энтропии, шаг назад от цивилизации к варварству. Неслучайно современная российская действительность легче всего постигается, когда ассоциируется со Средневековьем. Это больше чем художественный образ, за этим сравнением кроется существенная связь.

«Клановость» – это «дополитическое» состояние власти, которая еще не способна выразить общий (публичный) интерес, которая не интегрирует внутри себя этот публичный интерес путем «перегонки» частных интересов через политические институты. Политическая борьба в таком государстве сводится к тому, что каждый клан создает свое «представительство» во всех самых дальних закоулках государственной власти, и в первую очередь в ее «силовом блоке», проталкивая туда «своих людей», которые, находясь на государственной службе, руководствуются исключительно интересами своего клана, а не интересами службы. Кланы имеют прямое представительство во всех структурах исполнительной власти. Вся «политика» сводится к примитивной борьбе кланов за ресурсы путем выпихивания за пределы властного круга представителей чужих кланов. Политическая борьба в таком государстве напоминает не прекращающуюся ни на минуту борьбу сумо, только на ковре постоянно топчется уйма народу.

Истоки современного криминально-кланового государства в России восходят к 80-м годам прошлого века, когда «советская» государственность уже напоминала «змею, пережившую свой яд» (образное выражение из популярной на излете 1970-х пьесы В. Врублевской «Кафедра»). Порядок поддерживался с большим трудом, кризис был вопросом времени. Благодаря «перестройке» процесс пошел, но совсем не туда, куда хотел его направить архитектор начавшихся перемен.

Так внутри самой власти образовались «кланы», публично-частные корпорации, во главе которых встали «олигархи новой формации» – лица, формально находящиеся на государственной службе, но фактически контролирующие целые отрасли экономики путем использования как формальных (законных), так и неформальных (криминальных) рычагов влияния на экономические отношения.

На первый взгляд, российская государственность за последние годы сильно изменилась. Государство как будто снова стало субъектом, его «архитекторы» в заслугу себе ставят восстановление знаменитой вертикали власти. Однако сама власть стала ареной борьбы частных интересов. В конечном счете все вернулось на круги своя, к исходной точке – угрозе приватизации власти, но теперь уже не «извне», а «изнутри». Произошла «интериоризация хаоса», поглощение энтропии государством. При этом хаос стал всеобщей, «системной» характеристикой состояния как общества, так и власти в России.

Итак, хаос – это наиболее адекватная оценка состояния русского общества сегодня. Причем само государство стало частью этого хаоса, что исключает наведение порядка при помощи силы. Может ли из хаоса возникнуть порядок? Этот вопрос, как видим, актуален не только для физиков. Наверное, да, если произойдет «большой взрыв». Старый порядок в России себя полностью исчерпал. Новый порядок может возникнуть только из революции. Значит ли это, что революция обязательно произойдет и, тем более, что она произойдет скоро? Вовсе нет. Это значит только, что если она не произойдет, то хаос постепенно превратится в пустоту и там, где сегодня находится Россия, будет что-то другое (ибо свято место, как известно, пусто не бывает). Хотим мы этого или нет, но сегодня революция снова становится активным «игроком» на бирже идей.

Вопрос о новой революции в России уже вошел в политическую повестку дня, и не исключено, что скоро он останется единственным вопросом этой повестки. Человеку, знакомому с политической жизнью современной России, это заявление наверняка покажется абсурдным, ибо сегодня в России нет социального класса, способного организовать и возглавить революцию. И это полная правда. Дело, однако, в том, что в России чаще происходят не социальные, а культурные революции. Их осуществляет не столько определенный общественный класс, сколько определенный культурный слой. И такой культурный слой, созревший для революции, в России есть.

Сегодня Россия с политической точки зрения – пустыня. Нет ни общества (не только гражданского, вообще никакого), ни государства (все основные институты которого работают в инерционном режиме). Куда ни глянь, всюду сохранились одни лишь формы, лишенные содержания. Хотя, конечно, могло быть и хуже, если бы и форм не сохранилось. Русский народ постепенно превращается в «население», по стечению обстоятельств собранное на одной территории.

Однако в этом океане стихии есть плато некоторой определенности, точка исторического отсчета. Этой точкой является борьба двух культурных парадигм, которые и задают параметры будущей русской революции.

Одна культурная парадигма – «крестьянская», буйная, вороватая, необузданная и бесшабашная, примитивная и не готовая ни к каким самоограничениям, презрительно относящаяся к культуре, самоуверенная и закомплексованная одновременно. Она сегодня является доминирующей. В рамках этой парадигмы в течение последних тридцати лет и проистекают все социальные и политические процессы в России.

Другая культурная парадигма – «городская», достаточно рациональная, ориентированная на развитие более сложных социальных и политических форм. Политически она пока существует только в потенции, как нереализованная возможность.

Говоря о «городской» культуре, я не имею в виду «буржуазную» культуру. Она до сих пор в России неактуальна, и трудно сказать, станет ли когда-нибудь наконец актуальной. Николай Бердяев писал: «Никогда русское царство не было буржуазным»[82]. Видимо, никогда и не будет.

Но это не значит, что оно всегда будет «крестьянским». (Кстати, таковым оно в реальности тоже никогда не было, кроме периодов смут и гражданских войн.) Русская городская культура скорее «антибуржуазна», но тем не менее она по-своему конструктивна и способна к творческому созиданию, в том числе социальному и политическому.

Восстановление русской государственности возможно только при смене культурной парадигмы. В рамках «крестьянской» культурной парадигмы, которая сегодня доминирует в России, это сделать невозможно. Она делает любые социальные и политические формы условными, а любые усилия, направленные на изменение социального и политического ландшафта, благодаря ей утекают как вода в песок.

О том, что дело в культуре, в базовых ценностях, догадываются многие. Сегодня об этом громко заявляет Русская православная церковь. В одном из своих выступлений патриарх Кирилл прямо заявил: «Чтобы в кризис снова не провалиться, нам нужно менять нашу ментальность. И более того – менять систему ценностей, в которой мы живем»[83]. Однако представление о том, на что нужно менять «текущие ценности», очень расплывчато, и у каждого – свое. Одно – у патриарха, другое – у либералов, третье – у националистов и т. д.

Конфликт между двумя этими культурными парадигмами (городской и деревенской) и создает то напряжение, которое будет питать грядущую революцию.

В России всегда существовала своя альтернатива «крестьянской» культуре в виде культуры «городской», которая, несмотря на свою естественную слабость (в стране, где крестьянство было подавляющей частью населения, городская культура не могла быть сильной), за счет большей способности к организации или, как теперь принято говорить, большей «креативности» доминировала в политической и экономической жизни страны.

Русский «город» всегда подавлял русскую «деревню», и только за счет этого обеспечивалось историческое развитие страны. В те редкие периоды истории, когда «деревня» высвобождалась из-под опеки «города», развитие прекращалось и Россия погружалась в смуту. Поэтому никакого другого пути вернуть Россию к исторической жизни сегодня, кроме как восстановить позиции русского «города» и поставить «деревенскую» культуру под контроль, я не вижу.

Проблема в том, что в современной России «город» и «деревня» потеряли свои привычные социальные границы. Это условные обозначения двух культурных типов, которые не имеют какой-то четкой локализации. Все смешано, все спутано, сегодня «город» можно найти в «деревне», но еще чаще можно встретить «деревню» в «городе». Почти каждый бывший советский человек несет в себе оба «культурных заряда» – «городской» и «деревенский».

В зависимости от общей ситуации, от обстановки вокруг него русский человек ведет себя сегодня соответственно. Когда снимаются всевозможные «ограничители», когда право перестает действовать и исчезает страх наказания, когда нет примеров альтернативного поведения, когда морально то, что выгодно, тогда актуализируется «деревенская» модель поведения. Верни в общество порядок, восстанови формальные правила, возроди страх наказания, обозначь четкие ориентиры нравственного поведения – и те же люди (не все, но в большинстве своем) будут вести себя иначе.

Смена «культурных парадигм» – это всегда революция. Она может быть плавной, растянутой во времени или бурной, как извержение вулкана. Но сути дела это не меняет, должен быть перерыв постепенности. Без этого из одной культуры другая не вырастет. Тем более ничего не вырастет из «крестьянской» культуры, которая по определению не развивается. Нужен толчок, который поможет переключить внутри русского человека «культурный тумблер» и поменять одну культурную парадигму на другую. Такой толчок может дать только революция. Революция – это условие, без которого переход к созидательной активности, к формированию нового общества и восстановлению государственности на новых началах невозможен.

По своим истокам и движущим силам это будет именно культурная революция. Будет ли она сопровождаться политической революцией – не так важно и зависит от обстоятельств места и времени. Причем чем дольше длится «крестьянская война», чем больше население входит во вкус всеобщей «передельщины», тем тяжелее будет вернуть «деревню» к «мирному» укладу жизни и восстановить порядок. Чем дольше будет откладываться революция, тем более жесткие, если не сказать – жестокие, формы она примет.

Поворот к революции дается России нелегко. После нескольких десятилетий ее безудержной апологетики в русском обществе глубоко укоренился страх перед революцией. Причин этому несколько.

Во-первых, большевистская революция оставила глубочайший шрам в душе русского народа. Поскольку ее природа так и не понята окончательно, трагические ее последствия ассоциируются исключительно с самим революционным процессом, а не с его основаниями.

Во-вторых, по этой же причине разочарование политическими и экономическими итогами перестройки и ельцинской демократизации также были отнесены на счет неизбежных последствий любой революции.

И наконец, в-третьих, подобие элиты, которое оформилось в России на волне передела собственности в 1990-х годах (с учетом всех последующих эволюций, которые были описаны выше), сознательно внушает населению страх перед революцией как перед абсолютным злом. Делайте что хотите, но не трогайте «залоговые аукционы». Что угодно осуждайте, но не обсуждайте роль и значение для развития России октября 1993 года. Во времена, когда в стране вовсю идет страшный, анархистский, черный передел всего и вся, когда кланы друг у друга вырывают зубами любой ресурс, который можно перепродать, Тартюфы от «стабилизации» глубокомысленно говорят: «Не надо трогать сложившееся положение вещей (в прямом, а не переносном смысле слова), иначе случится непоправимое…»

Нет сомнений, революция есть зло. Бердяев прав, когда пишет, что всякая революция возникает из гнилости старого строя. Кроме того, революцией невозможно управлять. Если слабый «город» не удержит революцию под своим контролем, то страна будет ввергнута в еще больший хаос и «холодная гражданская война» превратится просто в гражданскую войну. Это огромный риск, потому что тогда нельзя исключить ни бунтов, ни погромов, ни массовых кровопролитий.

И все-таки революция не абсолютное зло. У нее есть и другая сторона. Недаром Маркс называл революции локомотивами истории. Революция необходима как условие социального обновления. Не пройдя через революцию, невозможно очиститься от язв старой жизни. Только революция способна дать толчок формированию нового порядка. Именно несостоятельность революции 1990-х привела к тому, что новое русское государство так и не возникло. Государство может возникнуть только революционным путем.

Революция стучит в двери русского дома. Стучит сегодня, когда кажется, что в русском доме все спят. Но это обманчивое впечатление. Очень скоро многим придется определиться в своем отношении к революции. Особенно трудно это будет сделать Владимиру Путину, который вольно или невольно отождествил себя с силами, целью которых является сдерживание революции любой ценой.

Инстинктивно неразмышляющая «крестьянская культура» хочет вернуться к понятным ей «советским» формам, из которых она вышла. Это стремление многое объясняет в современной русской политике. Время Путина войдет в историю как эпоха «русской реставрации». Его политическая программа вполне определенна. Ее просто стесняются предъявлять обществу открыто. Тем не менее она легко обнаруживает себя в совокупности последовательно предпринимаемых Путиным шагов на протяжении всего времени правления.

В основе его идеологии лежит отрицание «достижений» (частью действительно сомнительных) ельцинской эпохи: приватизация, демократизация, «деимпериализация». Как часто бывает в таких случаях, Путин и его окружение остро ощутили все негативные стороны этих процессов, не поняв их частичную историческую обусловленность (т. е. неизбежность) и не увидев в них никаких позитивных зерен. Маятник механически качнулся в противоположную сторону. Впрочем, крайности «путинизма» есть прямое следствие крайностей «ельцинизма», без одного не было бы и другого.

Путин материализовал в политике социальный запрос на «реставрацию». Сила этого запроса была во многом предопределена ошибками (вольными или невольными) реформаторов 1990-х, которые, растворившись в потоке «новой крестьянской революции», оставили русское общество без элиты. Поддержка Путина не является исключительным следствием его пиар-активности, как это часто пытаются представить его оппоненты, а действительно опирается на реальную поддержку его курса населением. Люди остро чувствуют социальную несправедливость перераспределения ресурсов, свершившегося в 1990-е, обременены версальским синдромом и поэтому желают возвращения имущества государству и восстановления имперского «достоинства». Осознание того, что «мы там уже были», что государство в России – все тот же набор частных лиц, которые делят между собой ресурсы, придет позже, в следующем поколении либо чуть раньше, если кризис выявит быстрее полную неэффективность бюрократического управления экономикой.

Безусловно, Путин – это прагматик, который реагировал на вызовы времени, но он реагировал на них именно так, как должен был реагировать лидер, обладающий «реставрационным» комплексом, который движется вперед, глядя назад. При Путине Россия не развалилась на части, хотя вполне могла. Это всегда будет в его активе. В то же время правление Путина не было творческим. Реально в России ничего нового не было создано.

Но именно дефицит исторического времени неожиданно стал сегодня главным революционизирующим страну фактором. Недовольство стало нарастать не снизу, а сверху, во вполне благополучных и близких правительству кругах, в сохранившихся анклавах городской культуры. Именно здесь возникло ощущение исторической обреченности и, как следствие, сработал инстинкт самосохранения. В определенном смысле можно говорить о складывающемся своеобразном «антипутинском консенсусе»[84].

Революция, о которой идет речь, вряд ли будет либеральной, поскольку целью своей она будет иметь «успокоение» масс, подавление стихии, восстановление порядка. Это будет, скорее всего, революция сверху, ибо революции снизу с такими задачами быть не может.

Очерк 10

Другая Европа. К вопросу о русской культурной идентичности

Дискуссия, намеченная еще отцами-основателями посткоммунистических идеологических трендов в начале 1990-х, о том, является ли Россия Европой, или у нее сохраняется «особенная стать» (подразумевалось – евразийская или азиатская), с новой силой вспыхнула на закате эры посткоммунизма. К сожалению, простого прямолинейного ответа на этот вопрос нет. Россия очевидно не Азия и лишь условно может быть признана Европой, точнее всего ее культурную идентичность можно определить как «другую Европу».

Исторически русской бюрократии противостояло три радикальных оппозиционных силы: в одном ряду с правыми и левыми радикалами всегда стояли либеральные фундаменталисты, в просторечии именуемые «западниками», чья «европейскость» выглядит весьма сомнительно. Но по какому-то политическому недоразумению именно с активностью западников всегда связывали возможность европейского выбора России. А вот голос тех, кто мог бы выступить за реальный европейский выбор России, сегодня, как и раньше, едва слышен.

Через всю русскую политическую историю наряду с другими веховыми водоразделами проходит различие между «западниками» и «русскими европейцами». И те и другие обещают русскому народу европейское счастье, но что такое «Европа», каждый из них понимает по-своему. Поэтому и «европейский выбор» у них выглядит по-разному. Это различие, существенное в мирное и сытное время, становится непреодолимым идеологическим барьером в период нарастания кризиса и вползания России в революционную ситуацию.

Существует широко распространенный и лестный для радикалов взгляд, согласно которому главной осью идеологического противостояния в России в течение полутора столетий является борьба «западников» и «славянофилов» (в современной терминологии – «либералов» и «патриотов-евразийцев»). Но если бы это было так, то России как суверенного и независимого государства уже давно бы не существовало, так как непримиримые радикалы разорвали бы ее на части.

На самом деле в России со времен Петра I (а может быть, и раньше) сосуществуют как минимум три идеологических течения, которые условно могут быть обозначены как «западники», «московиты» и «русские европейцы». Именно благодаря вкладу «русских европейцев» в культурное и политическое развитие России она еще остается единым и достаточно развитым государством.

Недаром Ричард Пайпс, которого очень трудно заподозрить в симпатиях к русскому авторитаризму, одну из своих последних работ вновь посвятил русским консерваторам. Причем не просто консерваторам, а такой одиозной с точки зрения «западников» фигуре, как граф Уваров – тот самый, который благословил формулу: «Православие. Самодержавие. Народность». Нарисованный Пайпсом политический портрет Уварова выглядит не так однозначно, как этого бы хотелось любителям шаблонной истории. Очевидно, что Уваров внес гораздо больший вклад в реальную европеизацию России, чем принято думать. Зато сами «западники» лишь с большой натяжкой могут быть названы «проевропейской» политической силой. Вообще-то самыми отъявленными «западниками» в России были большевики, и многие современные радикальные поборники Европы, безусловно, являются по духу их наследниками. Либеральный большевизм был той силой, которая опрокинула Россию в славные 1990-е, и это одна из тех причин, по которым в России сохраняется настороженное отношение к либерализму вообще.

Прославлять Европу, истово верить в «европейский путь развития» и быть носителем настоящих европейских культурных, в том числе политических, ценностей – это не одно и то же. В своей частной жизни, за пределами идеологических диспутов многие «западники» остаются людьми глубоко «понятийными», плохо приспособленными к жизни в том самом правовом поле, за которое они ратуют.

Либеральный фундаментализм «западников» стилистически мало чем отличается от правого и левого радикализма. Ему свойственны те же догматизм, нетерпимость, уверенность в собственной непогрешимости и очень часто невежество. Это именно те черты русской интеллигенции, которые, по мнению многих великих деятелей русской культуры, стали предпосылкой большевистской катастрофы в начале XX века. Монополии режима на власть современные «западники» пытаются противопоставить собственную монополию на критику режима, которую они готовы защищать с не меньшим рвением, чем члены кооператива «Озеро» защищают свои экономические привилегии. Иногда складывается впечатление, что тех, кто критикует «ненавистный» режим не так, как они, «западники» не любят еще больше, чем сам режим. Так и хочется сказать, перефразируя Достоевского, что самая жестокая конкуренция – это конкуренция нищих духом на политической паперти.

Подражая своим оппонентам, «западники» пытаются проложить по линии политического разлома нравственную границу, объявив своих политических оппонентов агентами «империи зла». Радикализм – это тяжелая и опасная болезнь русского общества. Она разъедает это общество изнутри, не дает ему окончательно сложиться. Радикальные движения – это манок, при помощи которого опытный охотник выуживает из леса политическую дичь. Либеральный фундаментализм, помимо всего прочего, опасен еще и тем, что люди, созревшие для реального европейского выбора России, оказываются им дезориентированными.

Европейский выбор «западников» ни в какую Европу на самом деле не ведет. Их Европа не существует нигде, кроме как в их воспаленном политическом воображении. Потому что единая в культурном и политическом отношении Европа – это миф, политическая фикция, созданная русским псевдолиберальным сознанием.

Русские «западники» допускают две серьезные ошибки. Во-первых, они полагают, что Россия ушла из Европы. Во-вторых, как следствие, они считают, что Россию достаточно просто вернуть в Европу, чтобы, как сказал один из героев Андрея Кончаловского, «все было кока-кола». Лозунг «назад в Европу» – это не более чем фигура речи. Россия из Европы никуда не уходила и уйти по определению не может. Просто Европа была и остается очень разной. Гитлеровская Германия тоже, кстати, не Дальний Восток. Как сказал все тот же Кончаловский, в основание европейской цивилизации изначально было заложено два начала – аскетическое римское и греческое дионисийское. Эта «берлинская культурная стена» и поныне стоит в Европе незыблемо, и никакие политические революции не в силах ее разрушить. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на список тех европейских стран, по инициативе которых вводятся антироссийские санкции, и список тех стран, кто принимает эти санкции, упираясь всеми четырьмя лапами, как щенок, которого хозяин тянет на поводке на холод из теплой и уютной квартиры.

В России не Азия борется с Европой, а две разные Европы борются друг с другом. И в этом главная проблема. Как и тысячу лет назад, византийство сопротивляется латинянству. Просто в данном конкретном случае линия фронта проходит внутри одной отдельно взятой страны. Впрочем, театр военных действий может в ближайшее время резко расширить свои границы, и Украина – это отнюдь не предел. Сложность в том и состоит, что, с одной стороны, Россия – это Европа и в этом не может быть никаких сомнений. Представьте только себе китайскую общенациональную дискуссию о европейской идентичности Поднебесной, и все сразу встанет на свои места. Но в то же время Россия – это другая Европа. В этой другой Европе сложился модифицированный культурный код, который существенно отличается от западноевропейского. Россия и Европа – родственные, но все же не идентичные цивилизации. Россия говорит на весьма специфическом культурном диалекте Европы.

«Западники» представляют себе европеизацию России как механистический процесс. Конечно, они все равно ближе к истине, чем архаичные «московиты», которые мечтают «деевропеизировать» Россию. Потому что если Россия перестанет быть Европой, она просто исчезнет. Россия не существует вне ареала европейской культуры, внутри которого она как цивилизация сложилась. Но в то же время в Россию нельзя просто перенести западноевропейские политические и экономические институты. Они не приживутся на специфической русской культурной почве. Политический и экономический контент, аналогичный западноевропейскому, в России надо развить, опираясь на имеющуюся культуру, а не игнорируя ее. А это гораздо сложнее, чем сделать «политический копипаст». И конечно, это требует времени и титанических усилий.

Это позволяет понять, в чем главное различие между «западниками» и «русскими европейцами». «Западники» не готовы принимать в расчет культурную обособленность России внутри общего европейского культурного пространства. Для них Россия – это просто «недоделанная Европа», которую надо хорошенечко «отремонтировать». Для «русских европейцев», наоборот, специфика русской культуры имеет огромное значение. Они понимают, что европейские политические и экономические институты нельзя пересадить, как пророщенные саженцы, на чью-то новомодную фазенду. Их надо вырастить на собственной почве. Нужно вписать капитализм и демократию в существующую культурную матрицу, а не игнорировать ее.

Россия и Запад – это параллельные европейские миры. Они лежат в одной плоскости, но все же не пересекаются. Очень часто в этих параллельных мирах развиваются симметричные экономические и политические процессы. Но протекают они по-разному. Многое из того, что происходит сегодня в России и кажется уникальным, парадоксальным образом является лишь отражением процессов, охвативших всю Европу. Набирающей силу европейской бюрократии противостоит новая правая волна, готовая вот-вот захлестнуть Европу. Левые «антиглобалисты» затаились в засаде до следующего кризиса. А сзади напирают либеральные фундаменталисты, готовые, как напалмом, выжечь политическое пространство всепроникающей политкорректностью.

У Путина в Европе гораздо больше союзников, чем может показаться на первый взгляд. Его политика находит тайную поддержку и у левых, продолжающих симпатизировать ушедшему в небытие СССР, и тем более у правых, атакующих сегодня европейскую демократию под неонацистскими лозунгами. В недалеком будущем мы можем оказаться свидетелями воссоздания «черного Интернационала» под эгидой России и при ее активной финансовой поддержке. Это будет самый наглядный способ убедиться в единстве Европы.

Россия – это своего рода полигон, на котором «обкатываются» методы решения проблем «большой Европы». Так уже было один раз в 1917 году. Во всей Европе тогда обострилась классовая борьба, но только в России она была доведена до своего логического конца и приняла злокачественную форму коммунизма. Для остальных русский коммунизм стал мощной прививкой от радикализма. Переболевшая «детской болезнью левизны» корневая Европа выработала иммунитет и решила проблему путем создания «социального государства». А Россия еще семь десятилетий переваривала коммунизм в себе.

Нечто подобное происходит с Россией и сегодня. Во всей Европе растет национализм и распространяется антиглобализм. Но только в России это движение может приобрести суицидальный характер, обернувшись третьей необольшевистской волной. В этом нет ничего удивительного, как говорил когда-то мой замечательный доктор: «При стрессе в организме всегда звенит самое слабое место». Россия сегодня «больной человек Европы», поэтому, когда в центре Европы падают революционные булыжники, на ее восточной окраине дрожат стекла.

У Запада есть существенное преимущество перед Россией – там помимо либерального фундаментализма и прочих радикалов всех мастей есть устойчивая традиция подлинного либерализма. Поэтому Запад в принципе способен принять вызов и очередной раз трансформировать европейское общество в нечто совершенно новое, не имеющее пока прецедентов в истории. России же, где голоса других «европейцев», кроме «западников», почти не слышны, а голоса «западников» тонут в модном хоре правых и левых радикалов, сделать это гораздо сложнее.

Радикализм легко может снова втянуть Россию в какой-нибудь кровавый эксперимент, из которого дай бог ей выйти живой. Более всего не хотелось бы, чтобы вновь сбылось мрачное пророчество Чаадаева: «Мы ничего не дали миру, ничему не научили его, мы продолжаем жить лишь для того, чтобы послужить каким-то важным уроком для последующих поколений».

Очерк 11

Европейский гамбит России

К политической катастрофе, как правило, приводит безукоризненная цепочка логически выверенных и беспристрастно просчитанных шагов безупречно компетентных людей. Доминирующими тенденциями в интерпретации нового курса Кремля стали психологизм и мистицизм. В той или иной форме большинство критически настроенных граждан склоняется к гипотезе о наиболее острой фазе конфликта с Западом как об «иррациональном выборе» Кремля – не обусловленном никакими объективными причинами волюнтаристском решении, объяснение которого находится скорее в области психоанализа, чем анализа экономического или политического. Расхождения возникают лишь в вопросе о том, как много человек «сошло с ума» – один, целая группа или вся страна.

Однако у конфликта с Западом есть не только субъективные (о чем много говорят), но и объективные причины. Он возник из клубка экономических и политических противоречий в отношениях России и Запада, которые накапливались десятилетиями, не находя своего разрешения, и которые Путин, прижатый давлением Запада к кремлевской стенке, решил разрубить «новороссийским мечом», как гордиев узел.

Спасать Россию – все равно что лечить лихорадку Эбола в Центральной Африке: не так страшен вирус, как невежество. Отношение к противостоянию раскололо общество. Публичные дебаты все больше напоминают кафкианскую дискуссию у постели ракового больного: «прогрессивные» доктора предлагают немедленно убить пациента, чтобы уничтожить опухоль, а деревенские родственники не пускают их к постели умирающего, говоря, что гордятся «самой лучшей на свете опухолью», потому что русскому хорошо все то, что немцу – смерть. Россия тем временем лежит, распростертая между либералами и националистами, как больной на полотнах Гойи.

Хорошей новостью для русских националистов является то, что Россия вовсе не сошла с ума, как это кажется многим порядочным людям, а пытается таким весьма спорным и диким образом защитить свои национальные интересы. И в этом, а не только и не столько в эффекте от деятельности контролируемых властью средств массовой информации кроется разгадка тайны пресловутых «86 процентов», голосующих за власть и «за все хорошее против всего плохого». Списывать послекрымские общественные настроения исключительно на пропаганду – значит заниматься успокоительным и бесполезным либеральным самообманом. Плохая новость для националистов, однако, состоит в том, что затеянный ради национальных интересов конфликт с Западом – это самый неудачный и практически самоубийственный способ их защиты.

Негативное отношение к существующему в России политическому режиму (разумеется, у тех, кто к нему относится негативно) не должно заслонять видение того, что Россия, как и любое другое государство в мире, имеет определенные экономические, геополитические (в том числе военные) интересы, которые не совпадают с интересами других государств, и, соответственно, имеет право предпринимать активные усилия по их защите.

Представления о том, в чем в конкретный момент времени состоят национальные интересы России, о возможных и допустимых способах их защиты, а также об их сравнительной эффективности могут существенно различаться. Но это не значит, что сами по себе национальные интересы России могут быть проигнорированы в рамках общественной дискуссии как нечто второстепенное и несущественное. А именно это сегодня происходит.

Чтобы дискуссия была продуктивной, надо начинать разговор с вопроса о национальных интересах России, а не заканчивать им. Только в этом случае у «докторов» и «родственников» появится шанс услышать друг друга.

Просматривая книги на стенде крупнейшего лондонского магазина Waterstone (мое любимое занятие, когда есть свободное время), я наткнулся на интересную брошюрку по истории Великобритании. Автор перечислял события, которые стали краеугольным камнем формирования национального самосознания современных британцев – кстати, этих событий оказалось не так много, как мы могли бы себе вообразить. Разумеется, все начиналось с Билля о правах. Но было там и создание национальной системы здравоохранения после Второй мировой войны (большевики создали ее в России за несколько десятилетий до этого). Последним пунктом значилась победа в войне с Аргентиной за удержание под британским контролем далеких Фолклендских островов. Это было для меня несколько неожиданно.

Украина всегда была крайне чувствительной, можно сказать, критически важной зоной сосредоточения российских экономических, политических и военных интересов, и имперский синдром, хотя и присутствует в поведении Кремля, отнюдь не является единственным и доминирующим мотивом его поведения. Украина так же важна для России, как Ближний Восток для США, и куда важнее, чем уже упомянутые выше Фолклендские острова для Британии. Можно сколько угодно не любить Путина, но трудно оспорить факт, что любое самое либеральное и демократическое русское правительство, будучи поставлено перед фактом присоединения Украины к экономической системе Европейского союза, оказалось бы в весьма затруднительном положении.

Россия и Украина во многом продолжают оставаться частью единой экономической системы (хотя формально их экономики независимы). Дело в том, что разделение советских экономических «сиамских близнецов» на практике так окончательно и не состоялось. Поэтому все, что происходит с экономикой Украины, способно было очень болезненно сказаться на состоянии экономики России – и наоборот, кстати, тоже. Подключение Украины, пусть только частичное, к экономике Евросоюза действительно создавало головную боль для России.

Это была реальная проблема, а не «отмазка». Нет ничего удивительного в том, что Кремль в этих условиях поделился «своей болью» с другими. Конечно, вызывает возмущение, как Москва использовала это обстоятельство. Но это не значит, что само по себе это обстоятельство теперь должно замалчиваться. Как не должно замалчиваться и то, что потенциальная угроза размещения военных баз НАТО на территории Украины ни одним политическим руководством России (кто бы им ни был) проигнорирована быть не может. НАТО перестанет быть проблемой для России только в одном случае – если Россия в НАТО вступит. Но об этом речи пока не идет.

Украина – это не просто зона повышенного внимания со стороны России. Это солнечное сплетение российских национальных интересов. Так или иначе, но в нынешнем формате Россия без Украины существовать не может. Было серьезным упущением со стороны США и Евросоюза (и тем более самой Украины) предположить, что Россия отреагирует на смену Украиной своей политической ориентации в том же ключе, как она отреагировала на действия Запада на Балканах или Ближнем Востоке. В принципе реакцию России можно было просчитать, но этого сделано не было, потому что на Западе сложилось весьма стереотипное представление о России как о заурядной автократии.

На протяжении всех тридцати лет посткоммунизма Запад медленно, но последовательно «отжимал» Россию от участия в решении крупных международных проблем, в том числе тех, где Россия имела свой собственный существенный интерес. Ни на Балканах, ни в Ираке, ни в Ливии, ни в Сирии российская точка зрения не была принята во внимание. Я не затрагиваю здесь вопрос, была ли эта точка зрения правильной или просто адекватной, – я лишь констатирую неоспоримый факт, что ею пренебрегли. Выяснилось, что гораздо легче сломать «железный занавес», чем научиться жить без него. Россия оказалась неконкурентоспособной по отношению к Западу в условиях свободного рынка.

Существует точка зрения, и она не лишена оснований, что конфликт с Западом есть реакция на украинскую революцию. Это и так и не так одновременно. Революция была лишь поводом. Украинский блицкриг Запада стал последней каплей, упавшей в море русских обид, после которой оно вышло из берегов. Настоящей причиной случившегося является хронический конфликт России и Запада, суть которого сводится к тому, что Россия, экономически и политически давно пересевшая из первых рядов партера в амфитеатр мировой политики, считает, что находится не на своем месте, а Запад не видит уважительных причин, по которым он должен продолжать держать в партере государство, не способное оплатить полную стоимость билета.

Конфликт начался не столько от избытка сил, сколько от их недостатка. Это отчаянный демарш слабого против сильного. В формате открытой экономики Россия просто не в состоянии эффективно защитить свои экономические и политические интересы в Украине. Если Украина действительно станет свободной экономической площадкой, Россия, скорее всего, в течение нескольких лет будет из Украины вытеснена. При определенных условиях Украина может превратиться в плацдарм экономической экспансии ЕС на внутренний российский рынок, о чем политическое руководство России не устает повторять. Кроме того, России станет гораздо труднее вести с Украиной традиционный спор о ценах на энергоносители. Украина и раньше пыталась использовать свое уникальное положение страны-транзитера, чтобы получить газ с дисконтом. В одной связке с ЕС она, безусловно, будет делать это эффективнее, чем прежде.

Украинская революция лишила Путина комфортной возможности и дальше ничего не предпринимать. Перед ним возникла дилемма: либо сделать Россию действительно сильной, т. е. конкурентоспособной, проведя глубокие экономические и политические реформы, либо, ничего не меняя внутри страны, отбросить Запад от русских границ при помощи военной силы и спрятаться за «китайской стеной». (Кремлевские войны – это имитация ответа на исторический вызов, способ уйти от решения насущных вопросов внутренней политики. Ирония истории состоит в том, что Путину оказалось намного проще начать третью мировую войну, чем войну с кооперативом «Озеро».)

Цель, которую преследует Кремль, подняв восстание против Запада, понятна, но избранный им метод в принципе не может привести к ее достижению. Путин допустил классическую «военно-политическую» ошибку, не обеспечив свои амбиции соответствующей амуницией.

Русская экспансия архаична как по своей сути, так и по форме. После прихода Путина к власти действительным приоритетом внешней политики России стало обеспечение максимально благоприятных условий для «Газпрома», а после создания его нефтяного «близнеца» – и для «Роснефти». Вертикаль власти в России – это лишь проекция нефтегазовой монополии в политической плоскости. «Газпром» и «Роснефть» – это не столько экономика, сколько политика. В свое время Макс Вебер утверждал, что современное буржуазное государство с его бюрократией есть лишь калька с современного капиталистического предприятия с его менеджментом. Соответственно современное путинское государство выстроено по образу и подобию «Газпрома».

Долгое время Кремль повторял как мантру: «Дайте нам несколько лет без потрясений, и мы создадим для вас великую Россию». Годы шли, и теперь выясняется, что вместо великой России они создали великий «газовый пузырь», готовый лопнуть в любой момент. Технический прогресс неизбежно, десятилетием раньше или десятилетием позже, проколет этот пузырь новыми технологиями, и тогда вместе с газом из него вытечет вся власть. Власть Путина опирается на тех, кто готов любить ее за хлеб и зрелища, которые им дарит «Газпром». Они же и снесут ее, оставшись без хлеба и зрелищ, которые «Газпром» больше не сможет им дать. На самом деле нет ничего дешевле власти, которую можно обменять на хлеб и зрелища от «Газпрома».

Владимир Путин реально овладел властью, лишь овладев «Газпромом». «Газпром», а позднее и «Роснефть» были и остаются основным ресурсом путинских элит. Это фундамент, на котором возвышается их политическая вертикаль. Выдерните их из-под этой власти – и она повиснет в воздухе. И пока все ждут появления трещин на поверхности вертикали власти, может неожиданно треснуть само ее основание. Оно уязвимо сегодня гораздо сильнее, чем это многим кажется. Именно поэтому защита интересов «Газпрома» и «Роснефти» является главным внешнеполитическим приоритетом Кремля.

Но и здесь все не слава богу. Настоящие революции подкрадываются незаметно. И пока Кремль отчаянно боролся с призраком иллюзорной «оранжевой революции», вплотную к Спасским воротам подобралась вполне себе реальная «сланцевая революция». В том числе проблемы с Украиной – это в значительной степени всего лишь часть большой «нефтегазовой войны». Не было бы интересов «Газпрома» и «Роснефти», и ситуацию с первой и второй украинскими революциями Россия разруливала бы совершенно иначе. Россия просмотрела «сланцевую революцию» так же, как она в свое время просмотрела кибернетику и генетику. Эта была одна из тех стратегических ошибок, которая решила исход соревнования «двух систем». Сегодня история повторяется. В то время как весь мир перегруппировывался, перекладывая ресурсы в новые технологии, из Москвы доносились лишь издевательские комментарии о полной неконкурентоспособности новых технологий в энергетике. Видимо, в целом был неправильно оценен мировой технологический тренд на несколько десятилетий вперед. Ожидалось, что в течение длительного времени, до того как появятся альтернативные источники энергии, нефть и газ, добываемые традиционным способом, будут становиться все более дефицитными ресурсами, доступ к которым будет ограниченным и борьба за который будет только возрастать. Оказалось, однако, что между «нефтяной» и «постнефтяной» эрами лежит промежуточная «сланцевая» стадия, на которой, возможно, временно возникнет не дефицит, а переизбыток углеводородов. Причем не из-за сокращения потребности в них, а из-за резкого увеличения их предложения.

Цена этой стратегической ошибки, если такая гипотеза подтвердится, может оказаться для России очень высокой. Другое дело, что подобного рода ошибки не являются случайностью, а становятся необходимым следствием функционирования жестких авторитарных политических систем. Монополия, экономическая и политическая, какой бы грандиозной она ни была, обречена рано или поздно совершить роковую ошибку.

В XV веке Китай принял решение уничтожить самый большой в мире флот в составе 3500 кораблей, потому что китайская бюрократия пришла к выводу о его ненужности. Обуянные спесью чиновники, ведомые своими корыстными и клановыми интересами, посчитали, что на Земле не осталось уже ничего, что не было бы известно в Поднебесной и что оправдывало бы содержание за счет казны такой эскадры (которой ни по техническому оснащению, ни по количественному составу не было равных в мире несколько столетий спустя). Это была ошибка, стоившая Китаю нескольких веков истории.

Для России такой поворот будет означать полное фиаско концепции «нефтегазовой империи», которая неофициально является основной политической доктриной Кремля. Более того, он обесценит огромные инвестиции, которые Россия сделала в развитие альтернативных схем транспортировки нефти и газа. Гордость России – тысячекилометровые шланги нефтепроводов и газопроводов станут удавкой на шее российской экономики. Сотни миллиардов, вложенных в них, окажутся бесславно похороненными. Пользы от этих трубопроводов будет не больше, чем пользы от десятков тысяч советских танков, миллионов автоматов Калашникова и другого военного ширпотреба, в который были бездарно вколочены ресурсы истекавшей кровью страны и которые ржавеют сегодня под открытым небом на самовзрывающихся складах.

Когда основную угрозу в Кремле видят в падении цен на энергоносители вследствие финансового кризиса и сокращения спроса на них, коллапс может произойти на фоне вполне благоприятных цен, но вследствие резкого увеличения предложения нефти и газа. Конкуренция производителей возрастет, и российские поставщики просто не смогут протолкнуться со своим товаром в первые ряды. Торговля нефтью и газом будет оставаться весьма привлекательным делом, но Россия существенно сократит на этом рынке свою долю. Во-первых, потому, что географически Россия очень неудачно расположена, будучи удаленной от основных центров сбыта своих стратегических товаров. Если нефть и газ действительно начнут за приемлемые цены добывать буквально под ногами европейцев (Америка уже не нуждается в наших энергоносителях и в ближайшее время перейдет полностью на самообеспечение), то логично предположить, что они будут охотнее брать то, что лежит рядом.

Во-вторых, европейцы (и не только они) будут отказываться покупать нефть и газ у России по политическим соображениям. Путин и его команда думают, что авторитарный профиль страны – это не экономическая категория. Им придется убедиться в обратном. Русский газ и русскую нефть при наличии выбора не будут покупать и тогда, когда они будут стоить дешевле. Никто не захочет, чтобы ими помыкали, помахивая энергетической плеткой, то открывая, то закрывая кран по своему усмотрению. Чтобы что-то продать, России придется откровенно демпинговать со всеми вытекающими из этого последствиями. Надежды на Китай тоже, скорее всего, не оправдаются. Монополия потребителя страшнее монополии производителя. Если Китай останется единственным стратегическим покупателем, он опустит цены так, как «Газпрому» и не снилось.

Экономический кризис в России в этом случае может произойти буквально на пустом месте, вне связи с мировым экономическим кризисом, при относительно высоких ценах на нефть и газ на мировом рынке, и поразит он в первую очередь главную экономическую цитадель России – «Газпром». Однажды станет совершенно ясно, что «Газпром» и «Роснефть» безбожно устарели, что они элементарно не справляются с конкуренцией, что они не умеют торговать в новых условиях, что их вытесняют со всех насиженных мест, что их доля на рынке неуклонно сокращается. Русское экономическое чудо на поверку окажется экономическим чудовищем.

Проблема в том, что России сегодня в равной степени угрожают как международный экономический кризис, так и успешное его преодоление мировой экономикой. Комфортной для России может быть только кратковременная текущая ситуация, когда мировая экономика пока не знает, куда качнуться. Движение мировой экономики в любую сторону для России губительно. Сегодняшняя Россия может процветать только посреди болота. Россия ведет сегодня неравную борьбу с Западом за то, чтобы болото было вечным и пузырилось русским газом.

Не надо иметь много ума, чтобы объявить Путина недальновидным. Гораздо больше усилий требуется, чтобы вникнуть в порочную логику его действий. Он понял и принял исторический вызов Запада, но дал на него неправильный ответ. Вместо того чтобы осуществить глубокую модернизацию России и повысить ее реальную конкурентоспособность, он решил остановить историческое время и отгородиться от Запада «вежливыми людьми». Россия стала похожа на рыбу-черта – в целом довольно мелкого и не очень опасного хищника, – которая легла на дно и устрашающе раздулась. Она отчаянно жжет авиационный керосин, посылая к далеким берегам свои бомбардировщики, чтобы отпугнуть «стервятников» от своих границ. Но никто не пугается. Путину снится, что он Сталин. Но войны, которые вел Сталин, были частью его жестокой программы модернизации России, а войны, которые ведет Путин, являются заменой тех войн. У Путина пока нет ни сталинского замаха, ни сталинской одержимости, ни сталинской идеологической и психологической базы. Путин не великий инквизитор, а великий имитатор, который создает иллюзию исторической жизни в зацветшем болоте. Он проводит спиритические сеансы, взывая к духам умерших эпох (причем всех сразу – Московии, империи и СССР), в надежде получить помощь из загробного исторического мира. Но духи прошлого не умеют делать микрочипы, они просто не знают, что это такое.

Конфликт может удержать Россию на короткое время на плато стабильности. Но в долгосрочной перспективе шансов удержаться на этом плато без технологического рывка у России нет. А технологический рывок без эффективно работающих государственных институтов невозможен. Конечно, чисто теоретически Путин мог бы стать «великим инквизитором», но для этого он должен вслед за Ли Куан Ю посадить за решетку всех своих ближайших друзей. Причем поскольку Россия не Сингапур, то их вряд ли будет всего двадцать шесть. Если это случится, то это будет уже совсем другая история. Но пока это выглядит маловероятным.

Путин выбрал вариант ответа на вызов, выгодный не столько России, сколько правящему режиму. При этом он сумел убедить большинство населения в том, что интересы России и интересы режима полностью совпадают, обеспечив себе таким образом беспрецедентную общественную поддержку. Как это ни парадоксально звучит, но сделать это ему не составило никакого труда. И причина вовсе не в гениальности Путина, а в недальновидности, эгоистичности и догматичности либеральной оппозиции, продолжающей дискутировать на тему об отношении к русскому национализму, вместо того чтобы встать во главе национального движения.

Либеральная оппозиция настолько увлеклась борьбой с Путиным, что в пылу борьбы вообще выпустила из поля зрения тему национальных интересов России, оставив их защиту «ненавистному режиму». Она не просто отрицает выбранный Путиным вариант ответа на вызов (в этом с нею можно согласиться), но ведет себя так, как будто никакого вызова вовсе не существует. В России господствует целомудренный либерализм, для которого Россия существует в экономическом и политическом вакууме, который наполнен флюидами любви и взаимопомощи. Реальный мир с его жесткой конкуренцией и борьбой за рынки, ресурсы и влияние полностью выпал из либерального дискурса.

В результате Путин оказался на уступленном ему без боя политическом поле практически вне конкуренции (все нелиберальные оппозиционные группы к нему в данный момент примкнули). В то время как Кремль под предлогом наличия внешней угрозы произвел экстренную социальную мобилизацию русского общества, либеральная оппозиция продолжает настаивать на его немедленной «демобилизации». Нет ничего удивительного в том, что она остается не понятой своим народом. Население инстинктивно чувствует угрозу и инстинктивно предпочитает того, кто предлагает ошибочную стратегию защиты, тому, кто не предлагает ничего.

Абстрактные рассуждения о свободе при этом мало что дают. Идеологи «русского либерализма» ведут себя сегодня так, как будто не было никаких «девяностых» с их поддержанной Западом варварской приватизацией, с развалом экономики и государственно-правовых институтов, криминализацией общественной и государственной жизни, разгромом систем образования и здравоохранения. Но они были, и все вышеперечисленное было сделано именно под лозунгом строительства демократии и свободного рынка. Глупо и недальновидно рассчитывать на то, что у общества память такая же короткая, как у «креативного класса».

Все «миротворческие» усилия будут утекать в песок до тех пор, пока объективные причины, приведшие Россию к конфликту с Западом (на данный момент в «украинском формате»), не будут проанализированы беспристрастно и честно во всей их сложной неоднозначности. Когда рушится мир, будь то в семье или на планете, не бывает одной виноватой стороны. Клин клином выбивают: либеральная оппозиция либо должна предложить свою программу национальной мобилизации, альтернативную путинской, либо будет вынуждена навсегда сойти с исторической сцены.

Очерк 12

«Священный Евросоюз» – покидает ли Россия Европу?

Еще в самом начале разворачивающегося конфликта с Западом Путин в октябре 2015 года выступил в Сочи на Валдайском клубе с программной речью, значение которой не было по достоинству оценено. Она так и не стала объектом серьезного критического анализа, хотя, безусловно, его заслуживает. Фанаты Путина убеждены, что в ней нечего критиковать, в то время как его антагонисты уверены, что в ней нечего анализировать.

Истина между тем, как это часто случается, оказалась хрупким цветком, растущим на нейтральной полосе: и России и миру есть над чем задуматься и что покритиковать в речи российского лидера. Мало кто понимает, что в Сочи, по сути, был оглашен манифест альтернативной Европы, в строительстве которой Россия намерена принять непосредственное участие. Ошибаются те, кто думает, что Россия намерена уйти из Европы. Напротив, как стало очевидным в Сочи, она семимильными шагами идет в Европу, чтобы сделать «русскую весну» священной.

Общим местом в рассуждениях о политическом режиме, установившемся в России после распада СССР, стало утверждение, что, хотя этот режим и является авторитарным, он не может быть устойчивым даже в среднесрочной перспективе, поскольку, в отличие от коммунистического режима, не опирается на идеологию. И отчасти – по крайней мере, до самого последнего времени – так оно и было. Остервенелая пропагандистская кампания, начало которой положил конфликт с Украиной, не стала доказательством обратного, так как примитивный трайбалистский шовинизм, пусть выраженный весьма экспрессивно, не тянет на метаидеологию, способную обеспечивать устойчивость власти в течение сколько-нибудь длительного срока. Эмоции, как правило, иссякают достаточно быстро, долго живут только идеи. Но именно идей в широко разрекламированной «русской весне» практически никаких и не было.

Те, кто не верил до сих пор в способность режима создать идеологию, справедливо полагали, что идеологию нельзя связать, как носки, что для ее возникновения нужны культурная база, историческая традиция, усилия нескольких поколений и многое другое, чего в посткоммунистической России не существовало. Именно поэтому бесконечные попытки бесчисленных кремлевских администраций «написать» идеологию в какой-нибудь «Барвихе» или в каких-нибудь «Соснах» всегда заканчивались оглушительным провалом. Но то, что нельзя создать, можно позаимствовать. Запретив поставки сыра и колбасы из Европы, Россия отнюдь не отказалась от главной статьи своего импорта – от приобретения чужих идей. Просто теперь из Европы в Россию поступают другие идеи, чем раньше. Была мода на либеральные идеи, пришла мода на идеи реакционные.

Импорт идеологии – традиционный способ решения проблем с «духовными скрепами» в России. Россия сначала берет что-то чужое и по большому счету не очень нужное в Европе, потом переделывает его до неузнаваемости и, наконец, начинает продавать обратно как исконно свое, русское. Так европейский марксизм был завезен в Россию горсткой энтузиастов, но, после того как его скрестили с народничеством, превратился в «русский коммунизм» (большевизм), которым потом еще долго травили все ту же Европу. И сегодня Россия пошла проторенной дорогой: она не отказывается от своей европейской идентичности, а просто меняет ее профиль, импортируя новый «духовный боекомплект».

Большинство наблюдателей, в чьем поле зрения по тем или иным причинам оказался сочинский форум, ограничились знакомством с речью Путина (а многие вообще ограничились тезисами в изложении ведущих новостных агентств). Путин, однако, не был ни самым интересным, ни самым яростным из докладчиков. Он, кстати, ни капли не солгал, говоря о том, что он «голубь», потому что «ястребом» в Сочи был Вацлав Клаус, чью речь прочитало гораздо меньше людей, чем она того заслуживает. Вацлав Клаус – самый что ни на есть европеец. Более того, он один из соавторов «бархатной революции». Он не похож на «политических коммивояжеров» вроде Шрёдера или Берлускони, снующих сегодня между Россией и Западом в поисках выгоды. Его трудно заподозрить в меркантилизме. И если уж он появился в Сочи, то для этого должны быть веские идеологические и политические причины. Сам его приезд, не говоря уже о его речи, отражает глубокий раскол Европы, игнорировать который становится все труднее даже самым закоренелым поборникам «европейского пути» и «европейского выбора». Единой Европы, как и единой европейской политики или единого европейского взгляда на мир, более не существует – это миф. Сегодня уже мало сказать русскому народу – иди в Европу. Надо обязательно уточнить – в какую.

Европа раскололась в вопросе об отношении к последствиям глобализации, которую сама же и взлелеяла. Когда «глобализация» продемонстрировала, что, помимо сладких «вершков», у нее есть еще и горькие «корешки» (беженцы, локальные войны, перманентная экономическая нестабильность и т. д.), европейцы поделились на тех, кто решил еще сильнее надавить на «газ», и тех, кто решил резко ударить по «тормозам». Любовная лодка европейского либерализма разбилась об иммигрантский быт. Следствием развода европейских либералов стало образование двух политических полюсов в Европе: левых «еврооптимистов» с их догматической политкорректностью и ханжеским мультикультурализмом и правых «евроскептиков» с их архивным национализмом и циничным прагматизмом. В тяжелую для Путина минуту «евроскептики» протянули ему руку помощи и стали новыми духовными наставниками России.

На своем долгом веку Россия видела разных учителей из Европы, но таких, пожалуй, еще не было. Европейские антиглобалисты, остающиеся пока у себя дома в меньшинстве, смотрят на Россию с надеждой, и поэтому Клаус едет в Россию, преодолевая все санкционные барьеры. Вслушаемся в то, что он говорит о современной Европе: «Существующие проблемы… проистекают скорее с Запада, чем с Востока… Именно в Европе провал в текущем развитии оказался сильнее, чем в других частях мира… Самая значительная угроза нашему миру, свободе и демократии проистекает не от „Исламского государства“ (запрещенная в России террористическая организация. – В. П.), „Аль-Каиды“ (запрещенная в России террористическая организация. – В. П.) или каких-то арабских убийц всех мастей, которых мы наблюдаем во всех странах мира… Проблема в основном заключается в том, что мы сами нерешительны и не готовы приспосабливаться к жизни… соответственно движение борьбы за права человека, мультикультурализм, инвайерментализм, или борьба за сохранение окружающей среды, гомосексуализм, космополитизм и транснационализм… Мы не готовы… пожертвовать нашей комфортной жизнью и поступиться нашими предрассудками. У нас нет каких-то сильных мнений. Наблюдается определенная общественная апатия, выхолащивается образование, не говоря уже об идеологической индоктринации, навязывании определенных взглядов, что напоминает мне коммунистическую эпоху. Мы заменяем образование как раз политкорректностью и навязыванием определенной идеологии».

Зачем вообще нужно было Путину выступать? Тут уже не только Путин, но и Дугин с Милоновым нервно курят в сторонке. Идеологически Путин в Сочи был вторичен, а Клаус первичен. К удивлению многих, идейной матрицей «власти крымского периода» стало не доморощенное евразийство с его сомнительной интеллектуальной начинкой, а нечто другое. Путин предпочел поднять над Россией знамя европейской реакции. Теперь он будет долго и мучительно переплавлять «европейство» с «евразийством», пока не родит такую же гремучую смесь, как «русский коммунизм». Помешать ему может только дефицит исторического времени.

Случилось то, что, с моей точки зрения, давно должно было случиться, – Россия стала мировым лидером антиглобализма. Кому, как не ей с ее мощным антикапиталистическим социальным кодом, было браться за эту миссию? Политически Путин первичен, а Клаус вторичен. Пока Клаус говорит, Путин действует: он строит мост, который должен соединить противников глобализации «внутри» и «вокруг» Европы. Он создает свой антиглобалистский интернационал, который должен помочь России вырваться из очередного «враждебного капиталистического окружения».

Антиглобализм – это мантра для тех, кто не видит своего места в будущем и поэтому хочет, чтобы будущее никогда не наступило. Под знаменами антиглобализма собирается довольно пестрая толпа странных субъектов: здесь и Россия, и Иран, и хранители христианских традиций, и ревнители расовой чистоты. Объединяет их одно: в собственные силы и в свою конкурентоспособность они не верят и поэтому хотят получить некие формальные гарантии сохранения исторического статус-кво. Оставьте европейцам Европу, России – СНГ, а Ирану – Ближний Восток и идите с миром. Не лезьте в наши дела, не учите нас жить, не меняйте правил игры – и все как-то само собою устроится. Это был бы прекрасный план, если бы его можно было реализовать. Но еще никому не удавалось остановить время.

Интересно, что в этом интернационале нет ни Америки, ни Китая, ни Индии – собственно тех трех локомотивов, которые сегодня разгоняют эшелон глобализации. И это неслучайно: Америка верит в себя и рассчитывает, что удержит ситуацию под контролем, а Индия и Китай верят, что в новом, пока еще неизведанном мире у них будет лучшее место, чем сейчас. Им всем не по пути с антиглобалистами, потому что антиглобалисты – это те, кто на знаменитый гамлетовский вопрос отвечают: не быть. Но, хотя антиглобализм и является религией слабых, это вовсе не значит, что у него нет будущего. Известно ведь, что религии угнетенных часто становились впоследствии религиями господствующих классов. Так что я не берусь предсказывать быстрый крах нового путинского проекта.

Предположение, что Россия уходит из Европы (то ли в Азию, то ли внутрь себя), было ошибкой. Сочинский форум показал, что Путин на самом деле не намерен покидать Европу (не дождется…), что союз с Китаем – миф (поддерживаемый скорее бессознательно, чем сознательно), а евразийский изоляционизм – блеф (вполне сознательный). Путин не удаляется от Европы, а скорее приближается к ней. Маловероятно, однако, что Европа будет этому сильно рада.

Но кое-кто в Европе, безусловно, будет рад. У Путина есть своя «пятая колонна» на Западе. Более того, ее численность постоянно растет. Сделав антиглобализм чуть ли не официальной идеологией посткоммунистической России, российский лидер напал на золотую жилу, из которой в принципе можно черпать полной ложкой политические дивиденды еще не одно десятилетие. Россия стремительно превращается в центр европейской реакции (отнюдь не все воспринимают это слово исключительно с отрицательной коннотацией). Вряд ли здесь можно всерьез говорить об изоляционизме.

Русская внешняя политика, похоже, кроится сегодня по лекалам не столько XX, сколько XIX века. Россия активно готовит к выходу в свет второе издание «Священного союза», которое, впрочем, завернуто в ту же старую «суперобложку», на которой изображен русский витязь, рубящий голову гидре революции. Просто масштаб явления сегодня другой: не европейский, а мировой. В этом новом «хождении в Европу» Путин может, безусловно, и надломиться. Но до этого он успеет наломать в Европе немало дров. Россия нальет в реакционные европейские меха свежего скифского вина, и нет никаких гарантий, что у Старого Света не помутнеет на время рассудок.

Происходящее достаточно точно вписывается в циклическую модель «поглощения Европы», предложенную гениальным русским философом Вадимом Цымбурским. Он предположил, что для России характерно чередование в отношениях с Европой «приливов» (когда Россия наступает на Европу) и «отливов», когда Россия уходит из Европы. Вопреки широко распространенному мнению, для России сейчас наступило время «прилива», а не «отлива».

Сегодня Россия снова активно вмешивается в европейские (не свои) дела, пытаясь играть на стороне одной из европейских партий против другой (других) партии, распыляя в этой борьбе столь нужные ей самой ресурсы. До сих пор все такие «приливы» заканчивались глобальным истощением сил, за которым следовал мощный «отлив», во время которого Россия зализывала раны. Нет никаких оснований полагать, что на этот раз все будет иначе.

Если вдуматься, то Путин находится в историческом тренде. Русским императорам заграница всегда была интереснее собственной страны. Там у них многое получалось, в отличие от дел домашних. Путин, конечно, еще не русский император, но уже точно и не президент России. В духе большинства своих предшественников он глубоко погружен в геополитику, видя себя в роли освободителя Европы (да что Европы – всего мира) от революционной заразы. И дело вовсе не в страхе перед революцией, которую как раз, находясь в состоянии «перманентной войны» с бесконечными виртуальными врагами России, можно долго и успешно избегать (если только не нарваться в конце концов на большую войну). Дело в том когнитивном и эмоциональном диссонансе, который испытывает повелитель континентов и любимец «форбсов» у себя дома.

Путин может все что угодно: плавать брассом в сибирских реках, спорить басом с мировыми лидерами, а также поджигать Украину, бомбить террористов в Сирии и целоваться с Депардье, а в перспективе и с Элтоном Джоном, но не может навести порядок в одном отдельно взятом ЖЭКе, в полицейском участке или больнице. Выстраивая новый мировой порядок, Путин оказался не способен навести элементарный бытовой порядок ни в одной точке своей собственной необъятной страны. Воровство, бардак, алчность губят все его планы в России.

Иногда мне кажется, что Путин – тоже эмигрант: он ушел с головой в геополитику, чтобы не думать о России. Для Путина не существует сейчас никаких непреодолимых внешних угроз. Находясь на вершине своей политической карьеры, будучи единоличным правителем России и вождем нового «Священного союза», он лишь сам является себе угрозой из-за растущих одиночества, разочарования и мизантропии. Исторический тупик, в который он завел Россию, стал его личным психологическим тупиком. Нечто подобное случилось двести лет назад с его великим предшественником, победителем Европы, создателем первого Священного союза, блистательным императором Александром I. До сих пор ходят слухи о том, что он не умер в Таганроге, а исчез, прожив остаток жизни отшельником. Вот и Путин, похоже, никогда не будет низложен, он просто исчезнет вместе со своей тайной.

Часть II

Очерки посткоммунистической вертикали власти

Русская цивилизация с момента своего зарождения и по сегодняшний день формировалась при посредничестве русской власти. Русская власть, как и положено настоящему рейдеру, «отжала» эту цивилизацию у русского общества. Подавив других «акторов» исторического процесса, она стала одновременно и главным творческим началом русской истории, и главным ее демоном. Это было верно для прошлого и остается верным для настоящего. Посткоммунистическая власть оказалась таким же социальным рейдером, каким до этого была власть коммунистическая. Этот «рейдер» возник стихийно из послереволюционного хаоса чуть ли не под аплодисменты общества, не разглядевшего в новой «вертикали власти» свою виселицу.

Очерк 13

Как возникло, пережило расцвет и стало клониться к закату русское посттоталитарное государство

Серьезная политика начинается тогда, когда рушатся легкомысленные надежды. Реакция – лучшее время для раздумий. Добротный, непустословный либерализм ковался в полумраке келий, за окнами которых бесновались тени ожившего прошлого. Когда нечего больше ждать, Россия может наконец позволить себе сосредоточиться.

Президентские и парламентские выборы в России 2011–2012 годов стали очередной исторической вешкой, отделяющей один политический период от другого. Россия подвела черту под блеском и нищетой первых двенадцати лет правления Владимира Путина, восстановившего русскую государственность из праха только для того, как выяснилось, чтобы в прах же ее и низвергнуть.

Что же представляет собою «возрожденное» Владимиром Путиным государство? Ответ на этот вопрос не так прост, как кажется на первый взгляд. Больше всего современная Россия похожа на то, что обычно называют «неразвитым государством» (underdeveloped state), для которого характерны правовой произвол, неконтролируемая коррупция и прогрессирующее социальное неравенство. На этом можно было бы поставить точку, если бы не одно обстоятельство: Россия пребывает в таком состоянии – за редкими периодами исключений – как минимум последние четыреста лет и относительно неплохо себя чувствует. Неразвитость – это нормальное состояние русской государственности и русского общества. Но при этом для обыкновенного «неразвитого государства» оно слишком «развито».

Россия играла и продолжает играть, возможно по инерции, выдающуюся роль в мировой истории. Двигаясь рывками от застоя к революции, она оказалась способна создать культуру мирового значения. Это заставляет присмотреться к русскому государству пристальнее, выйдя за рамки обычной парадигмы failed state[85]. Его способность, оставаясь неразвитым, обеспечивать развитие – не случайность. Она во многом обусловлена дуалистической, двухуровневой природой этой государственности. Как справедливо заметил Юрий Пивоваров, на протяжении последних нескольких столетий русское государство существует в двух ипостасях – регулярного (внешнего) и чрезвычайного (внутреннего) государства. Слабость институтов первого всегда компенсировалась вездесущностью и силой неформального влияния второго.

Без параллельной власти, этого своеобразного встроенного в повседневное управление «государства в государстве», Россия не только бы не смогла достигнуть тех исторических высот, на которых она расположилась сегодня, но и вряд ли сохранилась бы в качестве суверенного государства в пределах своих нынешних границ. В России на протяжении нескольких веков чиновники были разделены на когорты, одна из которых (привилегированная) контролировала и направляла работу всей остальной бюрократии. Это и было своеобразным разделением властей «по-русски».

«Внутреннее государство» в России могло принимать разные исторические формы, эволюционируя от опричнины до советской номенклатуры, но во все времена ей были присущи некие общие «сквозные» черты: она напрямую замыкалась на «национального лидера» (как бы он ни назывался – царь, император или генсек), представляя собой прежде всего инструмент его личной власти; она была спаяна определенной идеологией, которая больше напоминала религию; она имела существенные экономические и политические привилегии. Быть опричником всегда было выгодно, почетно и безопасно.

Эта традиционная для России двухуровневая система власти была сломана в конце 80-х годов в ходе горбачевской перестройки, когда был сначала политически нейтрализован, а потом и уничтожен аппарат коммунистической партии, собственно и являвшейся той самой параллельной властью, на которой испокон веков держалось все в стране. Оболочка же осталась нетронутой – внешнее никчемное государство продолжало существовать как иллюзорная политическая реальность. На самом же деле без партийного руководства советская бюрократия была недееспособна – «бентли», если из него вынуть двигатель, превращается в дорогостоящий хлам. А советская государственная машина была отнюдь не «бентли».

Удивительно не то, что компартия была уничтожена, а то, что она была уничтожена по ошибке. «Прорабы перестройки» не до конца представляли себе ту действительную роль, которую партийная машина играла как цементирующая сила российской (советской) государственности, и надеялись удержать ситуацию под контролем без ее помощи. Они видели в компартии исключительно препятствие для своих реформаторских замыслов и вместо опережающей реорганизации пошли на ее фактическое форсированное устранение из политической жизни. Позднее Горбачев признал «запаздывание» с реформой КПСС одной из своих главных ошибок.

Так или иначе крах компартии привел к краху всей советской бюрократической системы и всеобщему государственному параличу, последствия которого не преодолены и по сегодняшний день. Но этим дело не ограничилось, и вслед за экономической приватизацией последовала практически такая же молниеносная политическая приватизация. Бесхозная бюрократия недолго оставалась без присмотра. Место «смотрящего», которое ранее монопольно занимала коммунистическая партия, перешло к бесчисленному множеству свежеиспеченных макро- и микроолигархов, которые в массовом порядке, в центре и на местах, захватывали, словно трофей, как отдельные должности, так и целые ведомства. Власть очень быстро оказалась «разобрана на части» весьма специфическим новым правящим классом, костяк которого составляли отчасти бывшие советские номенклатурщики, отчасти взбудораженные революцией представители интеллигенции и – в значительной части – криминалитет.

К концу 90-х годов криминально-номенклатурная приватизация власти и собственности достигла своего апогея, вследствие чего в обществе возникло обратное движение сопротивления – появился жесткий запрос на восстановление бюрократической системы, к тому моменту практически полностью исчерпавшей себя. Феноменальная поддержка, которую в то время общество оказало никому не известному Путину, объясняется именно тем, что он дал ответ на этот запрос. Путин осуществил «политическую национализацию» (буквально «отскреб» власть от отдельно взятых олигархов), воссоздал единство бюрократии и восстановил бюрократическую иерархию. Но вместе с тем он восстановил и ту «параллельную власть», ту порушенную Горбачевым силу, с помощью которой можно было этой системой управлять.

Приступив к созданию своего «спецгосударства», Путин последовательно решил несколько важнейших политических задач, в том числе осуществил реорганизацию правящего класса, воссоздал номенклатуру, восстановил политический террор как универсальный метод контроля над властью, подвел под вновь созданное им «государство в государстве» собственную экономическую базу.

Путин по инерции воспринимается чуть ли не как истребитель олигархов. Однако на самом деле это очень далеко от правды. Он, может быть, и враг отдельно взятых олигархов, но вовсе не враг олигархии. Напротив, мало кто сделал больше для укрепления коллективной власти олигархов, чем он. Жертвуя отдельными фигурами, он выиграл политическую партию в интересах всего класса. Пользуясь терминологией Гегеля, можно сказать, что Путин превратил олигархов из «класса в себе» в «класс для себя». Через восемьдесят лет после сталинской коллективизации Путин проделал нечто подобное с российскими олигархами. По сути, в начале второго срока своего президентства Путин провел скрытую национализацию. Он подчинил себе своенравных олигархов, поставив обладание ими собственностью в зависимость от степени их лояльности власти, а точнее, ему лично. Он изменил психологию этих людей, заставил их признать себя не более чем назначенными управленцами вверенных им государством активов, которые даны им под определенные гарантии.

Входной билет в новую олигархию стоил дорого. Во-первых, необходимо было смириться с теневым налогообложением и стать донором многочисленных «черных касс», которые создавались бесчисленными правительственными агентами. Во-вторых, необходимо было признать соблюдение политического нейтралитета и отказ от самостоятельной политической активности в качестве conditio sine qua non[86] экономического выживания. Тех, кто не соглашался принять условия, безжалостно изгоняли из русского экономического рая. Поводы преследования Ходорковского*, Браудера, Чичваркина[87] и им подобных были разными, но причина у них была одна – выдавливание из бизнеса людей, не принявших новых «коллективных» правил игры. По сути, Путин сумел заставить олигархов подписать джентльменское коллективное трудовое соглашение.

Реорганизация правящего класса – недооцененный подвиг Путина. На решение этой задачи ушло несколько лет. Сегодня мало кто помнит, что, придя к власти, Путин был невероятно слаб, со всех сторон его окружали «постсоветские феодалы», обладавшие не просто огромными деньгами, но и собственными службами безопасности и чуть ли не вооруженными силами. В этом смысле есть нечто общее в положении раннего Путина и молодого Ивана Грозного. Немудрено, что и выход оба искали в одном направлении. Путин одновременно и укрощал старых олигархов, и создавал рядом с ними новых, из «своих», лично ему обязанных людей. И конечно, чтобы быть лидером этого класса, он должен был сам стать главным олигархом, что он и сделал, подчинив себе фактически «Газпром» и ряд других мощных государственных энергетических предприятий.

Структура «коллективной олигархии» – нового правящего класса при Путине – существенно усложнилась в сравнении с 1990-ми годами. Теперь в нее вошли: старые (укрощенные) олигархи; новые (свои) олигархи, которых еще называют «олигархи-лайт»; крупные чиновники, прежде всего высшие офицеры силовых ведомств, которые напрямую стали подчинять себе бизнес; множество анонимных советников (консильере), обслуживающих чиновничество; присягнувшая Путину часть элиты «воровского мира», значение которой в целом не только не упало, но и возросло в сравнении с пресловутыми 1990-ми годами.

Обновленный, избавленный от случайных противоречий, организованный как «бандитская аристократия» и имеющий своего лидера, олигархический класс должен был позаботиться об инструментах власти. На рубеже 2003–2004 годов Путин приступил к воссозданию советской номенклатуры, способной работать в новых исторических и социально-политических реалиях. Эта когорта особо преданной бюрократии получила название «путинских преторианцев».

Путинские преторианцы – это номенклатура эпохи рыночной экономики. Будучи по своей политической сущности тем же, чем была советская номенклатура, преторианцы XXI века существенно отличаются от нее по форме. В отличие от четко структурированной и формально организованной советско-партийной номенклатуры, преторианцы Путина – это скорее сетевая структура, не имеющая четко выраженных границ. «Своими» людьми буквально нашпиговано каждое ведомство, в котором чиновники поделены на «черную» и «белую» кость. «Белая кость» имеет множество неафишируемых привилегий, но на ней же и лежит вся тяжесть политической нагрузки. Лучше всего это разделение заметно в судебной и правоохранительной системах, где «специально уполномоченные» лица занимаются «знаковыми» для власти делами, однако в действительности аналогичная ситуация существует во всех властных структурах.

Естественно, что привилегии новоявленной номенклатуры также претерпели изменения. Тут тоже произошла своего рода «монетизация льгот», и в дополнение к ряду рудиментарных социальных «поблажек» в виде сохранившихся от старых времен спецбольниц, спецполиклиник, спецтранспорта и т. д. новые преторианцы стали получать денежный эквивалент бывших советских номенклатурных льгот. Но появились и новые атрибуты номенклатурности, которых раньше не было, – в первую очередь, «конвертация».

Термин «конвертация» в современной России является одним из самых двусмысленных. В одном из своих значений он указывает на глубоко укоренившуюся систему бонусов, выдаваемых избранным государственным служащим на постоянной основе (регулярно) наличными деньгами, т. е. «в конвертах». При этом конвертная составляющая может многократно превышать официальную заработную плату новых номенклатурщиков, являясь главным стимулом их нахождения на государственной службе. Другой специфической, хотя и неуникальной формой «премирования» является предоставление избранным чиновникам индульгенций, своего рода «лицензий на совершение преступлений». Этот «юридический иммунитет», помимо гарантий безопасности, имеет и чисто экономическое содержание, так как обладающий таким иммунитетом чиновник способен сам «прокормить» себя, добирая недостающее при помощи взяток и всякого рода злоупотреблений.

Советская номенклатура была орудием политического террора. В разные периоды времени она с разной степенью интенсивности проявляла эту свою сущность, но сама ее сущность при этом не менялась. Без этого террора ее существование выглядит бессмысленным и бесполезным, террор был ее modus operandi[88]. Восстановив на новом витке истории номенклатуру, Путин должен был вслед за этим обратиться и к свойственным ей методам осуществления власти. Для того чтобы обозначить методы управления государством при Путине, изобретено много эвфемизмов: ручное управление, суверенная демократия, мягкий авторитаризм. Все они имеют право на существование. Однако если мы ставим своей задачей прояснение ситуации, а не ее замутнение, то вещи лучше называть своими именами. Именно путем возрождения политического террора как универсального и систематического метода управления Россией Путину удалось достичь своей знаменитой стабилизации.

Ни одна мера, принятая Путиным как в отношении олигархов, так и в отношении других слоев населения, не имела бы никаких шансов на успех, если бы ему не удалось внушить своим оппонентам страх перед террором. Пусть этот террор и осуществлялся в весьма мягкой, «вегетарианской» по сравнению с советскими временами форме, сама по себе его природа от этого не изменилась. Он был и остается внесудебным, внеправовым насилием, применяемым по усмотрению государства произвольно и на систематической основе.

Очевидно, что громоздкая конструкция государственного террора не вписывалась в политическое пространство 1990-х. Нужно было расчистить площадку под этот имплантат. С этой целью Путиным были проведены три важнейшие контрреформы – судебная, политическая и конституционная. К ним я еще вернусь, а пока только обозначу главные вехи. Судебная контрреформа была проведена в 2000–2001 годах под флагом усовершенствования судебной системы. Ее главным итогом стало восстановление зависимости судов от исполнительной власти и восстановление жесткой вертикали управления внутри судебной системы. Политическая контрреформа была проведена в 2003–2004 годах под флагом «борьбы с терроризмом». Ее главным итогом стал фактический отказ от выборов и подчинение законодательной власти диктату власти исполнительной. И наконец, конституционная контрреформа была проведена в 2008 и в 2020 годах. Ее главным итогом стало создание дополнительных барьеров для смены политической власти в стране. Все вместе указанные контрреформы позволили «мягко» вписать политический террор в существующие политические реалии.

Наличие собственного бюджета – условие существования любого государства и тем более «государства в государстве». Без денег власти нет, поэтому победа Путина не могла быть окончательной до тех пор, пока он не изыскал самостоятельные источники финансирования своего детища. Теневое государство живет за счет теневого бюджета. Этот бюджет начал создаваться практически сразу после прихода Путина к власти, как своего рода неформальный резервный фонд, на бюрократическом сленге называемый «бассейн». К 2003–2004 году «бассейн» раздвинулся до нешуточных размеров, поглотив значимую часть государственных финансов. Как и у любого бюджета, у этого теневого бюджета была своя доходная и расходная часть.

По принципам своей организации бюджетный процесс создаваемого Путиным теневого государства копировал механизмы наполнения «воровского общака» – в него отдавали процент от различного рода доходных промыслов, так или иначе связанных с функционированием власти, таких, например, как плата за продажу государственных должностей, комиссии за получаемые государственные заказы, подряды и иные выгодные сделки с органами государственной власти, доходы от деятельности государственных корпораций, понуждаемых конфиденциально направлять часть прибыли на финансирование непрофильных проектов, отчисления от незаконных «промыслов», осуществляемых под надзором правоохранительных органов, в первую очередь от операций по «обналичиванию» денег, их отмыванию и выводу за рубеж, которые в принципе не могут быть реализованы без соучастия контролирующих ведомств, незаконный возврат налогов (НДС и налога на прибыль), поставленный в 2004–2010 годах «на поток», и др.

Обслуживанием этого теневого бюджета занята армия посредников, возможно сопоставимая по численности с официальной налоговой службой. Большинство операций передано в «концессию» представителям криминальных кругов. Все эти люди действуют небескорыстно, оставляя себе львиную долю от собираемых ими «черных налогов». В результате эффективность теневого бюджета оказывается крайне низкой. Тем не менее в нем аккумулируются значительные средства, позволяющие решать глобальные политические задачи.

Расходование средств теневого бюджета представляет еще бóльшую загадку, чем его консолидация. Можно лишь приблизительно обозначить статьи этих расходов. Их основными направлениями являются, например, финансирование новой номенклатуры, обеспечение бонусной системы для путинских преторианцев или «политического прикрытия» власти в рамках всевозможных избирательных кампаний; финансирование виртуального гражданского общества, фиктивных лояльных власти организаций и движений или секретных контрразведывательных и разведывательных операций как внутри России, так и за рубежом, финансирование разнообразных благотворительных инициатив, выплата поощрительных премий, покрытие представительских расходов, расходов на развлекательные мероприятия и иные расходы.

Вряд ли возможно приблизительно определить размер расходной части теневого бюджета российской власти, можно лишь констатировать, что с каждым годом она увеличивается.

К сожалению, как система «эффективного менеджмента» созданное Путиным «государство в государстве» оказалось ярким, но недолговечным проектом. Его «ахиллесовой пятой» стало отсутствие какой бы то ни было эффективной идеологии. Все предыдущие версии «спецгосударств» были стабильными за счет того, что новоявленная номенклатура была связана «внеэкономическими» путами, представляя собой полурелигиозный орден. Для путинских преторианцев в этом политическом проекте нет «ничего личного», это для них «только бизнес». Прагматичное и безыдейное «внутреннее царство» деградирует так же быстро, как «царство внешнее». Не успев возникнуть, оно распадается на составные части, разваливается на кланы, которые начинают вести друг с другом непримиримую войну. Каждый новономенклатурный чиновник быстро превращается в средневекового богдыхана, не подчиняющегося никому, в том числе и президенту.

Сам президент в какой-то момент оказывается уже не таким грозным, каким казался в начале. Он существует где-то наверху в iCloud (в облаке), а «на земле» власть вершат тысячи «микроолигархов», превращающих Россию в «Большую Кущевку». В конечном счете все это приводит к тому, что контроль над процессом принятия решений полностью утрачивается. Абсолютная вертикаль власти вырождается в ее абсолютную горизонталь. Каждый, кто хоть когда-то сталкивался с проблемой лоббирования в России, знает, что самое трудное здесь – найти человека, принимающего решение, потому что решения в современной России принимаются «сетью». Государство же в целом погружается в «институциональную анархию».

Пересекши линию финиша, Путин, таким образом, оказался снова на старте. Россия образца «пятого срока» оказалась зеркальной копией России образца «первого срока». Почти двух десятилетий как не бывало. Как и двадцать лет назад, главными бенефициарами разложения государства, на этот раз уже «спецгосударства», стали криминальные структуры. Власть попала в собственную ловушку. Все это время она активно использовала криминальные элементы в своих политических целях. Кремль, практически все силовые ведомства создавали с криминальными структурами своего рода «публично-частные партнерства». После жесткой селекции (аналогичной той, которая была произведена в среде ельцинских олигархов) отобранные властью лояльные «криминальные авторитеты» стали лучшими друзьями правительства, решая зачастую нерешаемые другими средствами задачи, будь то оплата за поставляемый газ или отмывание денег. Но за все приходится платить. И когда власть ослабла и стала снова распадаться на куски, когда силовики пошли войной друг на друга, решать их судьбу стали их бывшие «младшие» криминальные партнеры. Произошла вторичная и, видимо, уже необратимая криминальная приватизация политической власти.

Очерк 14

«Внутреннее государство» в России в эпоху посткоммунизма

Когда задумываешься о генезисе посткоммунистической власти в России, на ум приходит старый перестроечный анекдот. Крупное американское издательство, окончательно запутавшись в противоречивой информации, приходящей из горбачевской России, направило в Москву журналиста. По возвращении его спрашивают, может ли он в нескольких словах описать, что там происходит? Он отвечает: «Начать с того, что октябрьские праздники у них отмечают в ноябре. И так у них во всем…»

СССР умер, как жил, анекдотично. И теперь Россия отмечает дату распада СССР на полтора года позже, чем должна была бы. Дело в том, что юридическая смерть Советского Союза по времени не совпадает с его политической смертью. Политически он перестал существовать значительно раньше, чем принято считать. В августе 1991 года СССР был уже скорее мертв, чем жив. Поэтому и сам путч, и героическая борьба с путчистами больше походили на театрализованное действие, чем на настоящую революцию. Да и в целом СССР был своего рода фантомом. Что такое СССР? Россия. Россия была до него и осталась после него. Вряд ли корректно поэтому говорить о «разрушении СССР», более правильно говорить о преодолении Россией своей советской формы бытия. Нет ничего удивительного в том, что она была преодолена, ибо все в этом мире преходяще. Удивительно то, что на этом месте не возникло никакой новой полноценной государственности.

Действительно, впечатляет не столько гибель старого, сколько отсутствие нового, готового заменить собою отжившее старое. Сегодня кажется, что вместе с СССР в России скончалось государство вообще, будто и сама Россия кончилась.

Главный вопрос, на который предстоит сегодня ответить, состоит не в том, почему Советского Союза не стало, а в том, почему после этого не запустился исторический движок новой российской государственности. Если судить только по внешним признакам, то Россия является классическим примером того, что во всем мире принято называть failed state. Термин «failed state» трудно адекватно перевести на русский язык. Но в целом понятно, о чем идет речь – о государстве с плохо работающими институтами, где право подменяется личными отношениями, где процветает коррупция и административный произвол. Я бы сказал, что речь идет о «несостоятельном государстве».

В то же время следует признать, что несостоятельность российской государственности не абсолютна, а относительна. Все зависит от того, с чем сравнивать. Россия является несостоятельным государством по отношению к современному государству западного типа и его позднейшим азиатским политическим «деривативам» (производным), таким как Япония, Сингапур и им подобные государственные образования. На фоне других государств Россия смотрится неплохо.

Если, например, сравнивать Россию со средневековым государством вроде Флоренции при Медичи или Англии при Ричарде III, то по отношению к ним она будет казаться вполне состоятельным и современным государством. Точно так же, если сравнивать Россию с любой среднестатистической страной третьего мира из Африки, Азии или Латинской Америки, то она ни на йоту не уступит им по уровню эффективности своих государственных институтов.

Таким образом, российская государственность является несостоятельной только по отношению к «политическому государству», появившемуся на свет в эпоху Нового времени. В самой общей форме только «политическое государство» в современном мире – состоятельно, а все «дополитические государства» оказываются несостоятельными.

Главной отличительной чертой политического государства является то, что оно целиком и полностью «обернуто» вокруг идеи права, поэтому и отличие несостоятельной государственности от состоятельной состоит главным образом в той роли, которую играет в жизни общества право, и в том отношении, которое складывается в обществе по поводу права.

В политическом государстве право играет сакральную роль. Это не только и не столько система социальных норм, сколько своего рода культ. Право в таком государстве (иначе называемом конституционным) имеет двойственную природу: социального регулятора поведения и идеологического фантома, вокруг которого выстроено политическое сознание.

Право как культ, как часть идеологии западного мира – иррационально. Это объект поклонения и веры современного западного человека в такой же степени, как предмет для анализа. Законопослушность стала частью его политического подсознания. Европейцы и американцы исторически запрограммированы на следование букве и духу законов. Внушенный им бессознательный пиетет по отношению к закону имеет большее значение, чем осознанная необходимость его исполнения или страх перед неотвратимым наказанием.

С моей точки зрения, инквизиция внесла не меньший вклад в формирование современного европейского правосознания, чем христианская трудовая этика, воспетая Вебером. Именно иррациональное усвоение (поглощение) общественным сознанием идеи права, ее «интериоризация» делает средневековое государство современным, превращает его из традиционного в политическое, из несостоятельного в состоятельное.

Создание современного политического государства, выстроенного вокруг идеи права, является одним из величайших социальных изобретений человечества, имеющих универсальное применение, несмотря на то что эта новация возникла изначально в ареале европейской западно-христианской культуры.

Культ права делает государство «регулярным», ставит людей в зависимость не друг от друга, а от созданных и охраняемых ими совместно правил.

Ценность современного политического государства состоит в том, что по сравнению с государством «дополитическим» оно способно обеспечивать качественно новый темп прироста культуры, как материальной, так и нематериальной. В этом смысле политическое, оно же правовое или конституционное, государство обладает по отношению к обычному, т. е. традиционному, средневековому государству, такими же преимуществами, какими автомобильный транспорт обладает перед гужевым.

Общества, сумевшие обзавестись современным политическим государством, в долгосрочной перспективе приобретают существенные конкурентные преимущества перед всеми другими обществами, обеспечивая себе невиданные до этого темпы роста. Подчеркну, речь сейчас идет не о демократии, а о создании государств, выстроенных вокруг права, культивирующих в себе «правовой позитивизм». Демократия во многих, но отнюдь не во всех случаях является необходимым условием формирования таких государств, но все же это разные вещи[89].

Само появление на свет государств «нового типа» обрекает все остальные, продолжающие существовать в рамках традиционной парадигмы государства на застой, автоматически превращает всех неприсоединившихся в несостоятельных. Происходит это, однако, вовсе не потому, что «дополитические» государства стали хуже, чем были, а потому, что они уже не могут стать лучше, чем есть.

Обеспечиваемый традиционными государствами минимальный темп культурного прироста, ранее вполне достаточный, теперь, в новых условиях, когда они вынуждены конкурировать с современными государствами, обрекает их на зависимость от государств нового типа, способных двигаться вперед, т. е. наращивать культурный слой, иными, недостижимыми для обычного государства темпами. Эти государства обречены на вымирание, как динозавры.

Если «дополитическому государству» удается выжить, в нем начинает происходить быстрое вымывание культурного слоя, что обрекает его на медленное умирание. Элита из таких стран постепенно съезжает туда, где ей может быть обеспечено более комфортное пребывание, а сами эти страны начинают рассматриваться всеми, в том числе и собственными гражданами, исключительно как ресурсная база.

Несостоятельные государства не имеют перспективы. При этом они могут существовать очень долго, смещаясь на периферию мировой политики, без малейших шансов продвинуться когда-нибудь в центр.

Дискуссию о судьбе России на этом можно было бы быстро закончить, уложив ее в прокрустово ложе концепции несостоятельного государства, если бы не одно «но». Обладая в течение веков всеми известными свойствами несостоятельного государства, Россия отличалась при этом колоссальной культурной производительностью, совершенно этим государствам несвойственной.

На протяжении многих веков России удавалось воспроизводить в себе обширный и плодотворный культурный класс, обладающий незаурядным творческим потенциалом. Достижения России как в области материальной, так и в области нематериальной культуры бесспорны. Сама ее способность удерживать под своим контролем огромные территории, непрерывно защищая их от агрессии, ее военные и дипломатические успехи, достижения в области науки, техники и искусств, ее литература, музыка и живопись незаурядны, заслужили глубокое уважение во всем мире и не позволяют поставить Россию в один ряд с остальными несостоятельными государствами.

Сегодня много слов говорится о суверенитете России и угрозах ему. С моей точки зрения, Россия могла сохранить суверенитет и не стать чьей-то обширной колонией только потому, что ей удавалось долгое время производить, воспроизводить и удерживать в своей орбите многочисленную и эффективную культурную элиту. Длительное сосуществование этой элиты с алчной и неразвитой бюрократией внутри несостоятельного государства представляет собой одну из центральных загадок российской политической истории.

Эта выдающаяся культурная производительность в сочетании с совершенно нефункциональным государством – ненормальна. Это все равно как если бы паровоз, где машинист бросает уголь в топку, начал бы двигаться по шпалам со скоростью японского монорельсового скоростного поезда.

Парадоксальная эффективность российской модели неэффективного государства, по всей видимости, обеспечивалась встроенным внутрь него компенсаторным механизмом.

Слабость «регулярного» государства испокон веков возмещалась здесь силой «чрезвычайного» государства. Дело в том, что в России, как в современном авиалайнере, все жизненно важные механизмы дублируются. Поэтому типичные недостатки «внешней» власти в ней уравновешиваются особыми достоинствами власти «внутренней».

О взаимодействии внешней и внутренней власти в России как о сквозной черте российской государственности писали многие исследователи, и в первую очередь Юрий Пивоваров[90]. Но они видели в этом свойстве русской власти прежде всего роковой изъян, воспроизводящий себя на каждом новом витке исторического развития русской государственности. На самом деле дуализм русской власти – это очень функциональный изъян. Только благодаря ему Россия состоялась исторически как «государство первого ряда».

Если бы внутренней власти не существовало, Россия в лучшем случае застряла бы в своих «средних веках», как это случилось с большинством несостоятельных государств мира. Специфическое русское «двоевластие» – порок только в глазах оптимистов, которые полагают, что единственной альтернативой современному русскому государству в истории было современное европейское политическое государство. Но есть еще и пессимисты, которые полагают, что альтернативой могло быть и государство африканского типа. Более того, эта «опция» всегда остается актуальной.

Матрешка – это не только любимая русская игрушка, но и символ российской государственности. На протяжении как минимум последних пятисот лет в России всегда существовало своего рода «государство в государстве» – невидимая внутренняя власть, на которой все и держалось.

Особенность русской внутренней власти состояла в том, что она имела такой же институциональный характер, как и власть внешняя. В этом отличие российской внутренней власти от всевозможных дворцовых партий, теневых кабинетов, кружков интриганов, которые существуют везде и всегда вокруг любой власти.

Внутренняя власть в России – это система, действующая пусть по неписаным, но от этого не менее жестким правилам. По сути, мы имеем дело с весьма специфическим случаем разделения властей: на власть внешнюю, регулярную, и внутреннюю, чрезвычайную. В этом разделении кроется секрет «конституционализма по-русски». Одновременное существование двух параллельных государственных систем неизбежно приводило к конкуренции между ними. В этой конкуренции, видимо, и кроется секрет русской высокой культурной производительности. Развитие есть всегда там, где есть конкуренция, даже такая специфическая.

Россия сумела методом исторических проб и ошибок создать государство-дублер, которое тенью следовало за основным государством, дополняя и восполняя его. Но появился этот дублер не на пустом месте. Он возник благодаря обнаружившейся у России способности к созданию собственной идеологии. Россия относится к тем немногим обществам, которые смогли развить свою систему религиозных взглядов до уровня политической, государственной идеологии.

Корни идеологии западного либерализма, несомненно, уходят в западное христианство, а западное право, как это убедительно показал Гарольд Дж. Берман, является продуктом развития западной религиозной культуры[91].

Христианский эксперимент по внедрению морали в ткань политики и права, несмотря на все свои очевидные изъяны: формализм, недостаточность, противоречивость и т. д., – завершился в западном мире грандиозным успехом. В конечном счете, несмотря на все неудачи, несмотря на бесконечную удаленность от идеала, здесь было создано мировоззрение, краеугольным камнем которого являются право и справедливость. Это не значит, что право и справедливость царят в западных обществах безраздельно. Это только значит, что здесь они признаются безусловной высшей ценностью большинством населения.

Казалось бы, русское православие было всегда очень далеко от той исторической миссии, которую исполнила западная церковь. Но если приглядеться, то можно увидеть, что и восточное христианство проделало в России определенную работу. Но сделало оно это по-своему.

Либеральному идеалу Запада была противопоставлена «русская идея», которая прошла сложный путь эволюции от почти еще целиком религиозного учения о «Москве – третьем Риме» через политическое и философское обоснование самодержавия к народничеству и в конечном счете к большевизму. Но если западный либерализм вращается вокруг идеи права, то русская мысль всегда была «зациклена» на идее власти.

В русском политическом сознании власть занимает то место иррационального начала всех начал, которое в западноевропейском политическом сознании занимает право. Власть, а не право носит в России сакральный характер. Русская власть – это не только и не столько социальный и политический институт, сколько мистическая сущность, своего рода «животворящая субстанция». Во все тяжкие времена русские люди обращают свои взоры на власть и от власти, как от божества, ждут ответов на все волнующие их вопросы.

Природа русской власти так же дуалистична, как дуалистична природа западноевропейского права. Власть в России – это, как и везде, социальный институт. Но кроме этого, она еще и почти религиозный символ, идол, мистическое ядро всей русской жизни. В отличие от современного европейского государства, русская власть «обернута» не вокруг права, а вокруг самой себя как идеи и культа.

Русский человек преклоняется не столько перед властью, сколько перед идеей власти. Отсюда и неистребимое, исторически «сквозное» русское самодержавие, когда власть выступает иррациональной причиной и иррациональным следствием самой себя, начальной и конечной точкой любого политического маршрута

Именно поэтому правитель в России выступает в роли как высшего политического, так и высшего мистического авторитета. Он как бы и носитель власти, и ее источник одновременно. Благодаря двойственности своего статуса правитель в России обладает невиданной автономией по отношению к чиновничеству. Он не столько главный чиновник государства, сколько главный судья, посредник между чиновниками и народом. Дистанция между правителем и чиновничеством в России оказывается не меньшей, чем между чиновничеством и народом.

Можно сказать, что русский народ сумел развить свои религиозные убеждения в политическую философию, из которой позднее выросла идеология. Эта идеология сформировала иррациональный культ власти, имеющий для нее то же значение, что и культ права в западной либеральной идеологии. В результате в эпоху «модерна» русская власть выстроилась не вокруг права, а вокруг своего собственного культа. Произошло «удвоение» власти: она поделилась на «внешнюю» и «внутреннюю». При этом внутренняя власть частично компенсировала несостоятельность внешней за счет того, что создавала весьма специфическую конкурентную среду.

Русское внутреннее государство – это государство-обруч, государство-надсмотрщик, государство-плетка. С его помощью русское внешнее, несостоятельное государство вытаскивает себя из вечного застоя, подобно Мюнхгаузену, вытаскивающему себя из болота за волосы. Но в то же время это и государство-помочи, государство-наседка, государство-выручалочка, при котором регулярному внешнему государству живется припеваючи: когда надо – подстрахует, когда надо – поправит. При такой «няньке» Россия всегда будет оставаться инфантильным государством-подростком с неокрепшими институтами и иждивенческими наклонностями.

Взаимодействие внутренней и внешней власти не было статичным, модель отношений между ними постоянно менялась, проходя несколько ступеней эволюции.

В момент своего появления на свет система выглядела сюрреалистично, почти гротескно. В XVI веке царь Иван Грозный физически разделил страну на две части – земщину и опричнину. Опричнина была первой грубой версией внутренней власти, которая в самом начале имела собственное, автономное от внешней власти бытие. Русское государство в этот момент было похоже на двойную звезду, где оба светила движутся вокруг одной точки по весьма сложной и запутанной траектории.

Так, очевидно, внешнее и внутреннее государство сосуществовали недолго. Опричнина была не то чтобы упразднена, но выродилась в «двор», который постепенно влился (вытек) во внешнюю власть. Там он, однако, не растворился без остатка. Внутреннее государство не исчезло, а просто перестало быть заметным. Оно стало частью повседневной жизни империи.

Русский император всегда «стрелял с двух рук». Он управлял страной при помощи сложного и громоздкого механизма русской бюрократии, осененной Сводом законов Российской империи. И в то же время он всегда имел под рукой бесчисленное количество неформальных инструментов влияния, действуя через всевозможные как тайные, так и открытые «чрезвычайные органы»: комиссии, комитеты, советы, которые имели куда больше полномочий, чем многие правительственные учреждения. Благодаря конкуренции этих двух механизмов империя оказывалась способной принимать самые радикальные решения и инициировать реформы, очень похожие на «революции сверху».

Советская эпоха не только не устранила этот дуализм русской власти, но вывела его на качественно новый институциональный уровень, официально оформив двойственность российской государственности как партийно-советскую систему. Она стала органичным и логичным продолжением той линии, которая наметилась в доимперскую и имперскую эпохи. Внешнее и внутреннее государства снова разошлись, но уже не как изолированные друг от друга сущности, а как два аспекта, два уровня, две плоскости остающегося единым государственного организма.

Коммунистическая партия в СССР, реализуя функцию внутренней власти, выстроилась в систему сплошного и вездесущего контроля за советским (внешним) государством, т. е. впервые стала тем, что сегодня стыдливо называют «вертикалью власти». Когда эта система окончательно сложилась, ее статус был закреплен юридически в брежневской Конституции при помощи знаменитой «6-й статьи», фиксировавшей роль КПСС как «руководящей и направляющей политической силы». Сразу после этого обнаружилось, что вся система находится в глубочайшем кризисе.

Крах империи начался, когда произошла девальвация самодержавия. Краху СССР начало положило вырождение идеологии коммунизма. Когда это случилось, вся система партийной (внутренней) власти обвисла и стала совершенно нефункциональной. Катализатор превратился в ингибитор: то, что раньше ускоряло движение, заставляя бюрократию шевелиться, теперь стало тормозом.

Партия очень быстро превратилась в неподвижную политическую колоду, которую изнутри пристегнули к и так небыстрой русской бюрократии. За считаные два десятилетия коммунистическая партия стала символом косности, цитаделью застоя и консерватизма. Она уже не столько компенсировала несостоятельность русской власти, сколько ее усугубляла.

К середине 1980-х годов именно система партийной (внутренней) власти стала главным объектом критики (если не сказать ненависти) в самых широких слоях русского населения. В ней видели конечную причину всех русских бед, демонизировали ее историческую роль. В обстановке всеобщей враждебности компартия стала стремительно терять влияние. Но не в том была беда. Настоящая беда была в том, что внешняя власть к этому моменту давно выродилась и была неспособна к какому бы то ни было самостоятельному, автономному от партии существованию.

Советская власть стала напоминать компьютер, в котором удалили программное обеспечение: дорогая, но при этом совершенно бесполезная груда железа. К этому моменту от русской государственности на деле оставалась одна внешняя оболочка. Но общество этого не понимало и усиливало давление на ненавистную ей, теряющую контроль за ситуацией партию.

Впервые вопрос об особой роли коммунистической партии в советской политической системе остро и масштабно встал весной 1989 года во время выборов делегатов на Первый съезд народных депутатов СССР. С первых дней работы съезда (май 1989 года) вокруг политических и иных привилегий компартии развернулась настоящая битва. Четвертого февраля 1990 года в Москве состоялась, по всей видимости, самая массовая организованная акция протеста за всю русскую историю – демонстрация за отмену пресловутой 6-й статьи Конституции.

Этот лозунг объединил практически все общественные силы. Духовным вдохновителем движения был академик Андрей Сахаров. В демонстрации приняло участие около 300 тысяч человек. Цифру эту хорошо бы запомнить как некий индикатор того, на что в принципе способно российское общественное движение при определенных условиях. Уже на следующий день состоялся пленум ЦК КПСС, на котором Михаил Горбачев предложил ввести пост президента СССР с одновременной отменой ставшей вдруг ненавистной статьи Конституции.

Это была безоговорочная капитуляция – внутренняя власть прекратила свое существование. Неведомый доселе в Советской России напор легального протеста лишил партию воли к сопротивлению. Она стала быстро разваливаться изнутри. По сути, уже тогда дело было сделано.

Формально точка была поставлена 14 марта 1990 года, когда и был принят закон, которым учреждался пост президента СССР и провозглашалась многопартийность. Де-юре был положен конец монополии коммунистической партии. Де-факто был ликвидирован дуализм русской власти, ведь никакой «партией» КПСС никогда в жизни не была.

Таким образом, период между 25 мая 1989 года (день начала работы Первого съезда народных депутатов СССР) и 14 марта 1990 года можно считать временем «четвертой русской революции», в ходе которой была уничтожена советская государственность и сломан хребет СССР. Именно 14 марта 1990 года должно рассматриваться как дата политической смерти СССР. Под этим углом зрения роль правозащитного движения в сокрушении СССР кажется более существенной, чем это принято сегодня считать и чем это ранее казалось мне самому. Конечно, СССР на части разобрали партийно-советская номенклатура и криминалитет. Но застрельщиками на начальном этапе выступили именно правозащитники. Они навели прицел революции на нужную цель.

После ликвидации «внутреннего», «партийного» государства «внешнее» «советское» государство безжизненно провисло. Оно стало и не государством вовсе, а жалкой его тенью, пародийной копией. С тех пор полуживые, будто разбитые параличом, функционирующие больше по инерции, чем за счет какой-то внутренней силы, государственные институты лишь дискредитируют воспоминания о былой мощи государства Российского. Вот уже треть века русское государство находится на аппарате искусственного дыхания: оно существует, но оно не живет.

И тем не менее нельзя сказать, что государства вовсе нет. Трамваи по улицам ходят, и вообще, все, что положено иметь «приличной» власти, русская власть вроде бы имеет. Есть полиция и жандармерия, есть армия и как бы суд, функционируют бесплатное образование и бесплатная медицина, люди получают пенсии, пользуются общественным транспортом и т. д. В чем же тогда дело?

А дело все в том, что русское государство перестало быть особенным. Оно стало обыкновенным, т. е. таким же, как и все другие несостоятельные государства.

Для России, какой мы ее привыкли видеть на исторической сцене по крайней мере последние триста лет, иметь такое государство – равносильно смерти. Но в планетарном масштабе ничего страшного не произошло, поскольку и с таким государством Россия сможет еще очень долго влачить жалкое, но царственное существование, «звеня» старыми орденами в обозе мировой истории среди десятков себе подобных неудачников.

Россия сегодня похожа на сверхзвуковой лайнер, который из-за поломки двигателя вынужден был спуститься вниз, занять место в другом эшелоне и теперь плетется до пункта назначения со скоростью «кукурузника».

Конечно, в России есть государство. В его наличии легко убедиться воочию, пересчитав количество полицейских на тысячу душ населения. Но это уже совсем не то государство, которое было раньше и которое было способно творить чудеса, позволяя, по образному выражению, приписываемому Уинстону Черчиллю, в считанные десятилетия проходить путь от сохи до ядерной бомбы. Теперь это «нормальная Византия» с ее извечными интригами, клановой борьбой, вселенской бюрократией и космическим мздоимством. Соответствующими являются и темпы культурного прироста – почти постоянно отрицательная динамика.

Все усилия, направленные на то, чтобы придать этому обломку «космическое ускорение», проходят впустую. Движок русской истории отказывается заново запускаться. За три десятка лет тусклого существования случилось несколько попыток реанимировать этот движок. Россия то давала «полный вперед», то пятилась «задним ходом». И то и другое у нее получалось плохо.

Первой «наивной» попыткой взять и просто перезапустить двигатель как раз и стал знаменитый августовский путч, который, по общепризнанной версии, якобы добил СССР. На самом деле СССР к этому моменту был мертв. Группа «коммунистических» реаниматологов попробовала его оживить при помощи полицейской дубинки. Разумеется, что ничего, кроме конвульсий, из этой попытки не вышло. Страна дернулась от боли и снова рухнула. Единственным следствием этой акции стало юридическое закрепление очевидного политического факта. В декабре 1991 года СССР было выдано свидетельство о смерти.

Второй «романтической» попыткой стал прожект строительства в России «государства европейского типа» на базе «рыночных ценностей». В январе 1992 года Борис Ельцин дал старт работе по созданию нового, либерально-большевистского государства. Этот проект был обречен на провал, поскольку изначально являлся противоречием в себе самом: своей целью он ставил создание рыночной экономики, но при этом отрицал верховенство права, которое является главным условием ее существования. Правительство внедряло в сознание масс уважение к рынку, в то время как внедрять туда нужно было уважение к закону.

Фиаско не замедлило наступить – не как для ГКЧП, но тоже довольно быстро. В 1993 году либерально-большевистская программа потерпела сокрушительное поражение. Расстрел парламента, отмена конституции, узурпация власти одной из сторон, какими бы политическими мотивами это ни объяснялось, свидетельствовали об окончательной победе в России целесообразности над законностью (собственно, ничего другого при данном уровне политической культуры и быть не могло). А это ставило жирный крест на «европейском» пути развития. Не одолев дорогу в гору, машина русской государственности стремительно покатилась вниз.

В 1993 году Россия надорвалась. Все последующие годы, вплоть до самой отставки Бориса Ельцина в канун 2000 года, Россия проводила «имитационную» внутреннюю политику. Правительство топталось на месте, создавая видимость, будто занимается государственным строительством. На самом деле ничего не строилось, а под разговоры о демократии и рынке шло плохо прикрытое разграбление страны наспех сколоченными воровскими и бюрократическими кланами.

Первый постсоветский застой продлился вплоть до 2000 года. Дело не в том, что эти годы были потрачены впустую. А дело в том, что именно в это время сформировался тот криминальный тренд, который впоследствии окончательно завел Россию в тупик.

За этот период Россия пережила две волны криминализации экономики. Сначала в 1993–1994 годах произошла массовая («народная») криминализация. Исследователи из далекого будущего, перед которыми будут открыты ныне закрытые базы данных, скорее всего, с удивлением обнаружат, что именно к этим годам восходят все сколько-нибудь значимые русские криминальные истории. Затем в 1996–1997 годах в ходе так называемых «залоговых аукционов» произошло окончательное перераспределение ресурсов и была заложена основа процветания криминальной олигархии в России. В считаные годы Россия из сверхдержавы превратилась в страну третьего мира со всеми атрибутами, в числе которых неконтролируемая коррупция и всесильная мафия.

Но живо еще было поколение, которое помнило другую Россию. Росло всеобщее раздражение и симпатии к «старому доброму государству». Там, где есть спрос, будет и предложение. В России исподволь накапливался потенциал для третьей «ностальгической» попытки реставрировать дееспособную власть. Реставраторы советской политической старины действовали скорее по наитию, чем в соответствии с каким-то заранее составленным планом.

Главный герой культового романа Ильфа и Петрова, как мы помним, затеявший шахматный турнир в Васюках, был бы страшно удивлен, если бы ему рассказали, что он разыграл на шахматной доске мудреную комбинацию. Я полагаю, что и Владимир Путин со своими сподвижниками в те славные годы, когда он начинал российские контрреформы, был бы сильно озадачен, если бы ему рассказали, что он пытается воссоздать в России внутреннее государство. Тем не менее именно это стало конечным результатом его усилий.

Справедливости ради надо сказать, что в самом начале своей политической карьеры Владимир Путин предпринял робкую попытку двинуться по пути раннего Ельцина и построить в России «европейское» государство. Были задуманы многочисленные, так и не реализовавшиеся (а в некоторых случаях, таких как суд, реализовавшиеся с точностью до наоборот) реформы. В этих мечтаниях прошло около двух лет, и к 2003 году началось «реверсное» движение к вертикали власти.

Здесь не место для подробной характеристики политического строя, сложившегося в России в первое десятилетие XXI века. Поэтому многие важные детали придется опустить. Задача состоит исключительно в том, чтобы определиться с природой и основными функциональными чертами этого строя. С этой точки зрения пресловутая властная вертикаль, воссозданная Владимиром Путиным, была не чем иным, как скрытым, основанным на неформальных взаимоотношениях, альтернативным (параллельным) механизмом осуществления власти, позволяющим частично компенсировать слабость формальных государственных институтов и восстановить управляемость государственной машиной.

Доказано, что в ходе эволюции природа обычно использует в своих целях те материалы, которые находятся ближе всего («под рукой»). Из них и «лепятся» органы и ткани, необходимые для выживания и приспособления к новым условиям обитания. Нечто подобное происходит и с обществом. Под рукой у Владимира Путина и его команды в начале нулевых находилось ФСБ РФ. Возможно, если бы Владимир Путин был выходцем не из ФСБ, а, скажем, из прокуратуры, то политическая эволюция в России пошла бы несколько иным путем. Хотя общее направление движения в общем и целом было задано заранее. Но случилось то, что случилось, – механизм «альтернативной власти» выстроился именно вокруг возможностей, которыми остаточно обладала российская политическая полиция.

Для нас в конечном счете важно не столько то, вокруг чего сложилась новая власть, сколько то, какие параметры она приобрела. ФСБ России сегодня зачастую воспринимают как наследника зловещего КГБ СССР. На самом деле ФСБ является скорее политическим правопреемником КПСС. Именно служба безопасности выполняет сегодня те функции «универсального надсмотрщика» за экономикой и политикой, которые были свойственны компартии.

Сегодня много говорится о том, как изменилась политика под влиянием выходцев из ФСБ, но мало о том, как изменилась сама ФСБ, приспосабливаясь к выполнению новых функций. Нельзя не обратить внимания на то, что ФСБ в нулевые годы существенно преобразилась. Организация была специально заточена под необычные политические задачи.

Во-первых, ФСБ обзавелась универсальной компетенцией. Поправки, внесенные в законодательство о безопасности, позволяют сегодня ФСБ заниматься любым расследованием, поскольку на нее возложена обязанность бороться с преступностью вообще, а не с преступлениями против безопасности России. Это потенциально (а также и на деле) позволяет ФСБ принимать участие в разрешении практически любого экономического или политического спора.

Во-вторых, ФСБ обзавелась инструментом реализации своей вновь обретенной универсальной компетенции. Внутри ФСБ была создана специальная служба, способная реализовывать универсальную компетенцию практически в любой плоскости. Речь идет о Службе экономической безопасности (СЭБ) ФСБ РФ[92], которая в течение нескольких лет превратилась в высшую политическую инстанцию, способную предрешать исход всех политических и экономических конфликтов в России.

В-третьих, были сформированы «приводные ремни» между ФСБ и реальным сектором экономики. При ФСБ РФ был создан институт кураторов для проведения политики непосредственно на местах. В государственных и негосударственных организациях на руководящих должностях появились наблюдатели от ФСБ, получающие две зарплаты: по месту командирования и по основному месту работы в правоохранительных органах. По сути они выполняют роль комиссаров при руководителях этих ведомств.

В-четвертых, ФСБ стала «первой среди равных», подмяв под себя все другие конкурирующие силовые структуры. На ФСБ через так называемое управление «М» и ряд других структурных подразделений оказались замкнуты все другие силовые ведомства, включая суд. Конкуренция между этими ведомствами и ФСБ РФ, существовавшая в сталинские и брежневские времена, жесточайшим образом пресекается. В лучшем случае другие ведомства могут соперничать друг с другом, пытаясь привлечь ФСБ на свою сторону.

В-пятых, ФСБ стала самостоятельно формировать свою собственную экономическую базу, становясь все более и более независимой от официального государственного бюджета, о чем я ранее уже писал.

В-шестых, ФСБ России стала активно использовать в качестве «аутсорсинга» для решения стоящих перед ним новых задач криминальные структуры. Зачастую штатные и нештатные сотрудники ФСБ РФ обращаются к криминальным структурам как к субподрядным организациям, поручая им выполнение деликатной части поставленных перед спецслужбой задач. Со временем между соответствующими подразделениями ФСБ РФ и используемыми ими криминальными структурами возник симбиоз, сыгравший самую негативную роль в дальнейшей эволюции государственной системы России.

Изменения коснулись, конечно, не только ФСБ России, но со временем затронули и всю общественно-политическую систему. Чтобы безболезненно вживить этот силовой имплантат в государственную ткань, в ней предварительно был подавлен политический иммунитет. В 2003–2004 годах в результате политических контрреформ были полностью отключены и так не очень эффективные в России жизненно важные механизмы общественного контроля над деятельностью исполнительной власти. В том числе на всех уровнях власти был практически заблокирован выборный механизм и придавлена свобода слова.

В чем общий смысл политических перемен начала нулевых? С одной стороны, все нити, связывающие «внешнее» регулярное государство с обществом, которые не позволяют этому государству окончательно оторваться от общества, были оборваны. Но, с другой стороны, под это безжизненное, недееспособное государство была подведена мощная платформа вновь образованной внутренней власти, на этот раз обернутой вокруг ФСБ, которая энергично подперла хиреющее государство снизу. Она сцепила расцепившиеся было звенья, вдула воздух в давно обвисшие меха и заставила всю эту груду политического металлолома хоть и со скрипом, но шевелиться.

Поначалу казалось, что найдена наконец формула успеха на все времена. Однако, не успев возникнуть, новоявленное внутреннее государство стало стремительно деградировать и разрушаться. Вертикаль оплавилась и стала горизонталью. Стремительность этого краха объясняется прежде всего отсутствием идеологии, которая могла бы лечь в основание строившейся вертикали власти.

Действительно, все предыдущие версии внутренней власти в России создавались как «сервисные» политические подсистемы для той или иной идеологической системы (самодержавия или большевизма – не имеет значения). Нынешняя вертикаль власти стоит одиноко, как перст указующий в пустыне. Она обслуживает не идеологию, а саму себя. Поэтому ее колышет от любого политического ветра. Русская власть без идеологии – это замок из песка.

Понимая неустранимость этого изъяна, создатели вертикали власти с самого начала пытались заполнить идеологический вакуум всевозможными симулякрами, разменять «культ власти» на множество «масскультиков». Это привело к тотальной подмене в России политики политтехнологиями, но проблему не решило.

Точнее, решило наполовину: при помощи политических технологий, основанных на использовании «административного ресурса» и на манипулировании массовым сознанием при помощи электронных СМИ, удалось установить эффективный контроль власти над обществом. Но при этом не удалось добиться главного – консолидации самой власти. А ведь идеологии, оказывается, нужны прежде всего для этого. В противном случае любой «трест» неминуемо лопнет от «внутреннего напряжения». Что, собственно, и произошло с новоявленным посткоммунистическим внутренним государством.

Дело оказалось не в том, что без идеологии власть не может контролировать общество. Это-то как раз получается, особенно если речь идет о потребительском обществе. Дело в том, что без идеологии власть не может контролировать саму себя. И тут уже ничего не поделаешь. Ржавчина в мгновение ока может превратить в труху любое железо, если нет антикоррозийного покрытия. Точно так же и государство без идеологической смазки оказывается беззащитным перед деструктивными силами.

Вертикаль власти стала добычей мародеров. Почти десять лет она насаждала в обществе правовой нигилизм, возвышая целесообразность над законностью, действуя «по обстоятельствам», разделяя граждан на «наших» и «не наших». И вот наконец она сама стала его жертвой.

Власть создала правовую среду, крайне неблагоприятную для всех существующих в России субкультур, кроме субкультуры криминальной, которая в условиях официально культивируемого пренебрежения законами размножается, как плесень в сырости[93]. Освоившись, эта «субкультура» принялась за уничтожение подыгравшего ей государства.

С легкой руки аналитиков из Stratfor в отношении современной России был навязан ложный дискурс – о мифической борьбе «силовиков» с «цивиликами» за власть[94]. Борьба кланов между собой ничего на самом деле не объясняет, потому что сама нуждается в объяснении. Наивно пытаться объяснить все перипетии современной русской политики соревнованием друзей и коллег Владимира Путина по службе в ФСБ с друзьями и коллегами Владимира Путина по работе в Санкт-Петербургском университете.

Действительная борьба за власть в современной России идет не между «силовиками» и «цивиликами», а между обществом и криминалом.

В отсутствие общего начала, объединяющей нравственной идеи властная вертикаль рассыпалась на фрагменты, каждый из которых очень быстро стал самостоятельным центром силы. Было бы полбеды, если бы эти фрагменты так и оставались изолированными островками внутри архипелага власти. Настоящая беда состоит в том, что эти островки способны дрейфовать в мутных общественных потоках. Более того, они способны цепляться друг за друга, складываясь в самые причудливые и непредсказуемые комбинации.

Обособленные властные группировки неизбежно обрастают «внешними связями» в преступном мире. Поначалу власть сама вербовала союзников в криминальной среде, но скоро криминальная среда подмяла под себя власть и сделала ее своим агентом.

Из союза чиновников с преступниками родились первичные государственно-криминальные образования. Едва появившись на свет, они стали быстро выстраиваться в длинные социальные цепочки (весь процесс очень сильно напоминает эволюцию простейших биологических организмов). Эти цепочки перехлестывались, сплетались в клубки, соединялись в своеобразные созвездия, пока наконец все общество и государство вместе с ним не оказались оплетены ими, как щупальцами спрута[95].

Силовики – это уже не cool сегодня. Нынешняя Россия подчиняется вовсе не силовикам. Ею управляют децентрализованные неформальные сетевые структуры, в состав которых входят криминальные авторитеты разных рангов, представители самых разнообразных государственных ведомств (в том числе сотрудники правоохранительных органов и судов), соединенные между собой функционально, а также представители «гражданского» сектора, обслуживающего инфраструктуру этих сетей (банкиры, юристы, инвесторы и т. д.). И внутри этих сетевых структур силовики теперь не имеют решающего влияния. Россия быстро прошла эту промежуточную стадию разложения власти. Сегодня главной угрозой для России является всеобщая универсальная криминализация, массовое освоение власти самыми деструктивными общественными элементами. Центры принятия решений давно покинули стены пресловутого ФСБ, тем более Кремля или российского Белого дома. Они переместились в офисы и на виллы, многие из которых уже давно располагаются за пределами России.

Таким образом, эксперимент по воссозданию внутренней власти без идеологии, за счет эксплуатации ностальгической привязанности населения к ancien régime[96] окончился полным провалом. Но за саму эту попытку пришлось заплатить крайне высокую цену. Процесс криминализации власти и общества, начатый в 1993 году, продолженный в 1996 году, дошел-таки наконец до своего логического конца. Власть в России разделилась небывалым до сих пор образом – на официальную и на криминальную.

История России очередной раз прошлась по кругу и вернулась в точку старта. Попытка выстроить вертикаль власти стала катализатором формирования в России нового криминально-паразитического (непроизводительного) класса. На смену пресловутой «советской номенклатуре» пришла «постсоветская клептократура». Особенностью клептократуры является то, что основу ее экономического благополучия составляет не частная собственность, даже краденая, как можно было бы предположить, не возможность привилегированного доступа к каким-то ресурсам (будь это газ, нефть, металл или чистое золото), а коллективное владение государством, являющимся для нее эксклюзивным источником обогащения.

Под влиянием клептократуры в России деформировалась не только политическая, но и экономическая система. Российская экономика является сегодня не столько сырьевой, сколько «распределительной». Она имеет двухуровневый характер: есть первичная и есть вторичная экономика. На первичном уровне средства от различных видов производительной деятельности аккумулируются у государства, а на вторичном – они перераспределяются в пользу клептократуры, контролирующей это государство (это делается путем применения разнообразных технологий изъятия бюджетных средств). Изъятые из бюджета таким образом средства, как правило, не реинвестируются в экономику, а выводятся из нее: они либо расходуются на потребительские нужды клептократуры, либо направляются за границу.

Вертикаль власти, созданная для того, чтобы компенсировать несостоятельность российской государственности, сама стала абсолютно несостоятельной. Внутренняя власть растворилась в той внешней власти, за которой она должна была «присматривать».

В переломном 1920-м году, когда коммунистическая Россия вынужденно затеяла переход к НЭПу и соратники Ленина сокрушались по поводу краха военного коммунизма, теоретик партии Бухарин задался вопросом: «А что, собственно, „крахнуло“?» И сам же на него ответил: «Наши иллюзии».

Сегодня, когда нам кажется, что с разрушением вертикали власти рушится и сама русская государственность, нам стоит озадачиться тем же вопросом: «А что, собственно, рухнуло?»

Катастрофа оказалась относительной. Рухнула наивная надежда на то, что можно вот так запросто взять и воссоздать уникальный политический механизм, который делал Россию особым государством, способным, несмотря на вопиющую слабость всех институтов, в течение нескольких веков развиваться впечатляющими мир темпами и создавать выдающуюся культуру. Но сама по себе государственность, конечно, сохранилась. Просто Россия превратилась в нормальное несостоятельное государство из третьего мира.

Казалось бы, на этом можно было поставить точку. Но выходит почему-то точка с запятой. Ведь это несостоятельное государство существует в обществе, которое по-прежнему еще помнит другие времена. Изнутри и снаружи его окружают люди, которые хотят большего и которые не могут смириться с тем, что нынешнее положение нормально.

Собственно, неуспокоившиеся элиты – это и есть сегодня главный, если не единственный, фактор нестабильности политического строя современной России. Но это серьезный фактор. С точки зрения нормального среднестатистического латиноамериканского или африканского общества, к стандартам которого Россия стремительно приближается, эта нервная реакция элит на происходящее, их политическая истерика по поводу своей несостоятельности кажутся иррациональными. Несостоятельное так несостоятельное – лишь бы деньги платили. Она и является иррациональной. Но у этой иррациональности есть очень глубокие русские корни. Ведь не на пустом же месте появился в России тот плодоносящий культурный слой, из-за которого в ней время от времени напрочь ломают все политические и экономические устои. Он вырос из самих глубин русской жизни, из ее в том числе православной основы, из ее совокупной истории. И поэтому если этот плодоносящий слой срезать в очередной раз подчистую, то он снова и снова будет выделяться из русской жизни, из ее унылой повседневности и вытекать, как слеза из невидящего глаза. В определенном смысле Пушкин, Достоевский, Толстой, Чехов и несть им числа являются нашими политическими современниками. Они голосуют незримо вместе с нами, иногда за нас, а иногда вопреки нам.

Чем более очевидной будет несостоятельность русской государственности, тем сильнее будет беспокойство русских элит. Это неуемное беспокойство – и русский крест, и русское спасение, а следовательно, центр тяжести политической борьбы будет шаг за шагом, медленно, но неуклонно смещаться в сторону общества. Рано или поздно, но именно в обществе должно будет произойти генеральное сражение за Россию.

Разруха начинается в головах, в них она должна будет и закончиться. Не раньше, но и не позже. Россию будет трясти до тех пор, пока русские элиты не придут к какому-то общему нравственному знаменателю. А для этого русские элиты вынуждены будут в конце концов разобраться между собой по поводу ценностей и идей. И только после этого станет ясно, будет ли Россия строить новое государство или окончательно доломает старое.

Это духовное самоопределение будет непростым делом. Может быть, самым непростым делом для русских элит за все эти годы. В свое время, тридцать лет назад, они фактически уклонились от серьезной политической (и не только) дискуссии. Сегодня им придется заплатить за это тройную цену.

Русским элитам придется заплатить за то, что они оставили в своих головах кашу из либеральных, националистических, социалистических и еще бог знает каких идей. Им придется заплатить за недодуманность, недоделанность, недоосмысленность, за культивируемую год от году политическую инфантильность и духовное иждивенчество.

Все когда-то не преодоленное со временем становится неопределенным. Легкость, с которой русские элиты вышли из советской шинели, обманчива. Во всем, в чем эти элиты не определились тогда, им все равно придется определиться в будущем.

Гражданская война, которой якобы удалось избежать при Горбачеве, оказалась просто отложенной «на потом». Потому что гражданская война в строгом смысле слова – это и есть наиболее острая форма общественной дискуссии о ценностях и идеях. Будет хорошо, если эта гражданская война останется холодной.

Русским элитам придется совершить либо нравственный подвиг, либо нравственное преступление. От их выбора зависит будущее российской государственности. Но размышления об этом нравственном выборе выходят далеко за рамки политического анализа.

Очерк 15

Человек, сидящий верхом на турбине. Лимиты персоналистской диктатуры

В ранней юности один из друзей семьи, последовательно прошедший ад немецких и сталинских концлагерей, тайком дал мне почитать «Один день Ивана Денисовича». С тех пор много лет я жадно читал все, что мог найти о Сталине, о лихих годах террора и о «культе личности»: письмо Раскольникова, дневники Шаламова, воспоминания Эренбурга. Читал много и бестолково, по крупицам собирая представление о той трагической эпохе. Но когда страна разодрала себя в кровь в разоблачительном зуде, я потерял к Сталину интерес. Не потому, что я его полюбил или простил, а потому, что он перестал быть для меня загадкой. Мое мнение об «отце народов» сложилось, а изматывать себя перечитыванием душераздирающих подробностей террора я не считал нужным. Нечто подобное случилось с моим восприятием Путина. Он перестал быть для меня загадкой. Загадкой остается лишь то, что будет после него.

После знаменитой «путинско-медведевской рокировочки» многие были искренне убеждены, что еще немного, еще чуть-чуть, и им явится совершенно другой, чем прежде, Путин. Есть люди, которые до сих пор этого ждут, убеждая себя и окружающих, что не позже чем через полгода, в крайнем случае через год, начнется наконец все самое интересное.

Боюсь, что самое интересное уже было. Думаю, что никакого нового Путина не будет. Будет только старый или очень старый. Просто другого Путина для России у Бога нет. Путин не столько несменяем, сколько неизменяем. В этом его трагедия, и это делает его фигурой, заслуживающей сочувствия. Образ «раба на галерах» был на самом деле очень точен. Путин не просто прикован к галере, он распят на мачте русской истории, на борту которой написано: «Миссия невыполнима».

Сегодня России если и нужен царь, то царь-строитель, царь-созидатель, который возведет новый Храм над котлованом. Путин – не созидатель, он защитник, точнее – охранник. Он пришел не для того, чтобы строить новое, а для того, чтобы восстанавливать старое. Его ориентир – «Россия, которую мы потеряли». Но эта Россия и не существовала никогда. Идеал Путина – это мираж.

Путину не повезло со временем, он оказался не на своем историческом месте, и с этим ничего нельзя сделать. Если генеральным директором ракетного конструкторского бюро назначить самого лучшего, пусть гениального директора ЧОПа, это никак не поможет полетам в космос.

Путин – главный заложник России. Но больше, чем тяжелыми внешними обстоятельствами, он загнан в угол своими непомерно раздутыми страхами. В критический для русской истории момент он пал жертвой демонов, терзающих его душу. Он все еще продолжает объединять Германии при помощи тоннеля под Берлинской стеной, не замечая, что стену эту давно снесли.

Когда политический лидер плывет в потоке истории, его личные качества, как ни странно, имеют не столь существенное значение, потому что поток сам несет его вперед. Когда же он попадает в историческую воронку, то его характер и ментальность значат очень много: если история стоит на месте, каждый лидер сам ищет способ добраться до берега. Путин плывет против течения, как на знаменитом фото, брассом, оставляя от истории одни брызги.

Взбаламученная история в долгу, естественно, не останется. Для одних Путин – предмет культового почитания, для других – объект плохо скрываемых ненависти и презрения. В действительности причин как для канонизации, так и для демонизации Путина нет. Он вполне достойно смотрится в пантеоне советских вождей. Он не менее образован, чем Сталин или Андропов, и не менее артистичен, чем Хрущев. Ему присущи цепкий ум и безусловная харизма, он умеет добиваться своего. Тем более нет ощущения, что он уступает кому-то из современных зарубежных лидеров, скорее наоборот. Что же не так?

В мировоззрении Путина есть имеющий принципиальное значение для судеб России изъян. На месте правового сознания у него «слепое пятно». Путин тасует законы, как шулер – крапленую колоду карт. Правосудие торчит у него из кармана, как уши кролика из шапки балаганного мага. Он манипулирует правом, как инструментом для достижения своих целей. Недавно он продекларировал свой интерес к юридическим занятиям как к хобби. Это прозвучало кощунственно, с таким же успехом мясник мог бы заявить о своем интересе к исследованиям в области анатомии. Путин отбросил Россию в правовом отношении назад на несколько десятилетий, а возможно, и столетий.

Врожденный правовой нигилист, Путин создает хаос во всем, к чему прикасается. Он на самом деле не столько управляет политическими процессами, сколько находится под контролем стихийных сил, с которыми не в состоянии совладать. Он похож на визборовского «человека, сидящего верхом на турбине». Путин летит по вынужденной траектории, чтобы упасть там, где предписано законами политической механики. И вся Россия летит вместе с ним туда же.

Еще до своего второго пришествия национальный лидер озадачил страну неслабым вопросом: «Где посадки?» Спустя годы можно с уверенностью сказать: посадка как минимум одна будет, да такая, что мало не покажется. Траектория полета турбины с пристегнутым к ней народом в общем и целом понятна. Она будет скользить по поверхности катастрофы до тех пор, пока слабеющие руки Путина удерживают ее от падения, а затем свалится в штопор (если, конечно, ее раньше не собьет противоракета мирового кризиса или внутри нее не сработает какой-нибудь секретный механизм исторической самоликвидации, о котором знает только «генеральный конструктор всего», т. е. Бог). Большинство россиян поэтому совершенно искренне желают Путину долголетия, инстинктивно понимая, что им будет хорошо только до тех пор, пока Путин жив.

Путин действительно предпринимает титанические усилия, чтобы сохранить Россию такой, какой он ее (по-советски) знает и любит. Он прокладывает трубопроводы, осваивает шельф, повышает рождаемость, снижает смертность, спасает тигров, в конце концов, и делает много других, действительно великих и нужных дел. Он на самом деле «вкалывает», что не всегда можно сказать о его оппонентах. Проблема в том, что это сизифов труд.

Правовая вакханалия, организованная Путиным, оказывает на жизнь русского общества такое же действие, как разрыхлитель на тесто. Все общественные и государственные институты превращаются под воздействием безудержного произвола власти в пористый, рассыпчатый бисквит. Россия сегодня больна размягчением государственной ткани. Путин не может преодолеть коррупцию по той простой причине, что он сам является ее источником. Он хочет быть русским Ли Куан Ю, но не хочет делать того, что делал Ли Куан Ю. Для того чтобы вырвать страну из тисков коррупции, сингапурский диктатор, по его воспоминаниям, посадил в тюрьму 26 ближайших друзей. Путин поставил «26 друзей» руководить борьбой с коррупцией и сделал их неприкасаемыми.

Неприкасаемость «путинской гвардии» развращает страну больше, чем все вместе взятые педофилы, сильнее, чем вся нецензурная брань в СМИ. Народ приучается ко лжи в большом и малом, по поводу и без повода, корысти ради и без всякой практической цели. Государство, выстроенное на лжи, подобно замку на песке. Он кажется величественным до первого дождя.

Надо быть готовыми к тому, что после Путина останется выжженная земля. Экономика и социальная сфера будут лежать в руинах. Все отрасли хозяйства, кроме экспорта природных ресурсов и примитивной торговли, придут в упадок. Криминал и коррупция обесценят огромные вложения в медицину, образование и спорт, подравняв их не под европейские, а под африканские стандарты. Всеобщее раздражение и неудовлетворенность жизнью будут такими же универсальными, как и на закате брежневской эпохи, а разгул уголовщины будет сопоставим разве что с годами Гражданской войны. «Кущевка» покроет метастазами всю страну, проникнет буквально в каждую деревню, на каждую улицу, в каждый дом. Только все это будет потом.

После Сталина Россия осталась с жизнеспособной, хоть и кособокой экономикой, с работающими, пусть и по инерции, институтами, но с запуганной, деморализованной элитой. К концу брежневской эры она пришла с полуразрушенной экономикой, полуистлевшими институтами, но с энергичной, нацеленной на преобразования элитой. Путин оставит страну с разрушенной экономикой, без институтов и с морально деградировавшей элитой. Кризис, с которым России предстоит столкнуться, сопоставим только с тем, что ей пришлось пережить в начале XVII и начале XX веков.

Шансы любого «Мадуры», который примет бразды правления из рук Путина, совладать с ситуацией и удержать страну от развала невелики. То, что Путина нельзя изменить, – это полбеды, беда в том, что его нельзя заменить. Путин замкнул Россию на себя, придал ей свою форму, и поэтому на его место нельзя поставить никого другого, не изменив всю конфигурацию власти. Стабильность путинского режима держится на многочисленных личных униях, три из которых, с моей точки зрения, являются главными.

Путин и опричники. Путин подобен двуликому Янусу – он и глава государства, и лидер неформального, но весьма организованного сообщества, которое по сути своей очень похоже на «партию ленинского типа», где беспрекословная дисциплина обеспечивается при помощи пресловутого «демократического централизма». Его отношения с этим сообществом, статс-секретарем которого можно считать Игоря Сечина, чем-то неуловимо напоминают отношения Ивана Грозного с опричниками, объединенными в особый монашеский орден, главой которого был сам царь. Путин потому и является незаменимым, что контролирует правящую элиту изнутри, как вождь стаи, а не как президент. Путин – главный «разводящий» России, он не позволяет кланам пожрать друг друга. Без него стая тут же распадется на многочисленные «толки», враждующие между собой, и потеряет возможность контролировать страну.

Путин и колонии. Путин консолидировал элиту прежде всего тем, что приостановил колониальную чеченскую войну и, соответственно, распад империи. Но достиг он этого лишь благодаря весьма сложному и запутанному компромиссу, при котором империя обязалась де-факто выплачивать контрибуцию колонии в обмен на формальное признание суверенитета империи. Держится этот компромисс на особых доверительных отношениях между Путиным и притихшими на время элитами мятежного Кавказа, выразителем интересов которых стал Кадыров. Путин является личным гарантом сложных и абсолютно закрытых договоренностей, и ни один другой человек не сможет его в этом качестве подменить. Уход Путина потребует достижения новых договоренностей, что будет вряд ли достижимо мирным путем.

Путин и Запад. Путин считается для Запада фигурой, которая обеспечивает некое подобие контроля над огромной территорией пугающе большой ядерной державы. Несмотря на свою агрессивную риторику, он является типичным компрадорским лидером, успешно защищающим интересы крупных транснациональных компаний. В целом до самого последнего времени Запад не рассматривал Россию как существенную угрозу своим интересам, его вполне устраивало ее текущее полупридушенное существование, и он был не намерен за русских решать их внутриполитические проблемы. Поэтому «коллективный Запад» готов был бы и дальше закрывать глаза на то, что происходит в России. Но такое положение возможно лишь до тех пор, пока Путин действительно обеспечивает стабильность. Как только статус-кво будет нарушен, Запад вмешается в ситуацию и найдет-таки наконец все «неправильные» деньги в своих банках.

Из этих трех меченых карт Путин сложил свой уютный карточный домик. Но жить в нем может только он сам. Оставшись бесхозным, домик сложится в простую колоду без единого козыря. Этой колодой наследники Путина вынуждены будут играть против кризиса.

Россия достигнет дна не при Путине, а после Путина. Это объективная реальность, пусть пока еще и не данная ей в ощущениях, но от этого не ставшая менее неотвратимой. С одной стороны, это грозное предупреждение, которое, впрочем, мало кто услышит: в России, пока гром не грянет, мужик не перекрестится. С другой стороны, в этом предупреждении есть некая скрытая надежда. Россия – это вообще «придонная цивилизация», в которой только «на дне» и начинается настоящая жизнь. Бояться нужно не дна, а того, что не хватит сил от него оттолкнуться, поэтому сегодня силы надо не тратить попусту, а копить. И очень много тренироваться, чтобы, упав на дно, можно было отжаться.

Очерк 16

Защита «периметра». Корни деспотического милитаризма в России

Реальность в России меняется быстрее, чем представление о ней. Для многих людей как в самой России, так и за ее пределами этой огромной страной по-прежнему управляет небольшая группа людей, которых принято называть «друзьями Путина» и ядром которых являются члены небольшого дачного кооператива «Озеро», а также примкнувшие к ним одноклассники, однокурсники, сослуживцы и просто хорошие знакомые президента. Возможно, так оно когда-то и было, но сегодня все выглядит несколько иначе. В течение последних лет политическая роль так называемого ближнего круга непрерывно падала. Поэтому игра под названием «вычислим новое тайное политбюро», в которую так любят играть доморощенные российские политологи, постепенно теряет смысл. В то же время ответ на вопрос «кто влияет сегодня больше всего на мнение президента?» может обескуражить своей простотой: те, кому положено это делать по долгу службы, т. е. военная и гражданская бюрократия.

К сожалению, русская власть не стала от этого более прогрессивной, скорее наоборот. Рост ее влияния привел к тому, что драйвером политического развития России вместо эгоистических интересов меньшинства стали заблуждения большинства. Россия сделала два шага назад в своей истории, не сделав ни одного шага вперед, став заложником архаичных воззрений на государство и общество, в том числе на национальную безопасность, уходящих своими корнями в глубины веков.

Более двадцати лет нахождения Владимира Путина у власти – это целая эпоха, которая не прошла для России бесследно. Россия в начале путинского правления и Россия в завершающей фазе этого правления (в конституционном смысле слова) – это две разные страны. Главным итогом двух десятилетий нахождения Путина во главе государства является то, что он сумел выстроить и отладить механизм реализации своей персональной власти, вернув российскую политическую историю в традиционное для нее русло.

Когда Путин в значительной степени неожиданно для себя и наблюдателей сменил Ельцина на президентском посту, он обнаружил, что находится в преимущественно враждебном бюрократическом окружении. Ему в наследство достался эклектичный и практически неуправляемый государственный аппарат, состоящий либо из плохо адаптированных к новой реальности чиновников советского образца, либо из ставленников вновь образованных олигархических групп, «прикомандированных» к правительству, но реально работающих на тех, кто их туда поставил «смотрящими». Если бы Путин не принял экстраординарных мер по укреплению своей личной власти, то в лучшем случае он оставался бы до сих пор марионеткой в руках нескольких финансовых кланов, которые продолжали бы управлять страной. Но, скорее всего, он давно бы уже стал частью русской политической истории.

Но Путин не согласился принять доставшиеся ему в наследство условия как данность и решил побороться за свое право быть «суверенным президентом». Действовал он традиционным для России образом: создал параллельную систему власти из лично преданных ему людей, на которых и опирался при решении любых вопросов. Вот уже почти пятьсот лет такая система власти в России называется опричниной. Устроена она незамысловато, но работает эффективно. Государственная бюрократия при опричнине не исчезает, но ей отводится второстепенная, техническая роль. Политические и контрольные функции сосредотачиваются в руках узкого круга приближенных к главе государства деятелей, организованных по принципу средневекового ордена. Похожим образом организованы мафиозные структуры современности.

Но и у опричной системы есть свои недостатки. Все русские государи и государственные деятели, порождавшие ее, рано или поздно стремились от нее избавиться, как только она решала поставленные перед ней задачи. Путин не является исключением. Долгие годы в кругу своих «друзей» он оставался «первым среди равных». Он вынужден был терпеть их выходки, их алчность, их тщеславие, их неискренность только ради того, чтобы с их помощью можно было контролировать огромный и плохо управляемый бюрократический аппарат. Отчасти он зависел от них, и эта зависимость с каждым годом тяготила его все больше и больше, не говоря уже о том, что она в значительной степени дискредитировала его как лидера.

Сегодня, когда многим кажется, что власть ближнего круга достигла апогея, когда мизерный русский политический класс живет «пережевыванием» легенд и мифов о подвигах «путинских гераклов», их политическая судьба предрешена. Два обстоятельства лежат в основании коренного поворота новейшей русской политической истории. Во-первых, Путин создал «унию» с российским народом, став его единоличным популистским лидером (я нисколько не сомневаюсь, что в сегодняшней ситуации на любых честно организованных выборах Путин все равно победит, и поэтому принимаемые его администрацией «защитные меры» кажутся мне избыточными и нелепыми). Во-вторых, Путин произвел поколенческую революцию в бюрократическом аппарате, тихо и незаметно приведя на госслужбу, особенно в верхний и средний ее эшелоны, молодых и лично обязанных ему людей.

Это стало приговором ближнему кругу. В новых условиях все эти новоявленные Басмановы, Бельские и Скуратовы оказываются обременением для «царя». У него теперь свои собственные «смотрящие» в государственном аппарате. Бюрократия образца 2022 года – это тот слой, на который Путин может уверенно полагаться как на основу своей неограниченной власти над страной. Это не значит, что Ротенбергов, Ковальчуков, Тимченко и связанные с ними политические кланы ждет расправа (хотя и это не исключено), но с большой долей вероятности их ждет судьба ельцинских олигархов, приведших Путина к власти. Они сохранят свое богатство, но их политическая роль будет сведена к минимуму.

В период четвертого (по другим подсчетам – пятого) президентского срока Владимира Путина российская власть становится снова более регулярной. Принятие политических решений (decision making) сосредоточивается там, где ему и положено быть, – в формальных институтах государственной власти. Таким образом, происходит довольно странный процесс вторичной институциализации персональной власти Владимира Путина. Стихийное самодержавие сменяется организованным. Это существенная перемена не просто в механизме функционирования власти, а в самой ее природе. Она неизбежно будет иметь долгосрочные политические последствия, отнюдь не всегда позитивные и прогрессивные. Ментальность русской бюрократии может быть не менее одиозной и опасной, чем ментальность «силовых нуворишей» из ближнего круга.

Вектор эволюции созданного Владимиром Путиным политического режима в эпоху заката определяется его внутренней противоречивостью и борьбой присущих ему противоположностей – объективного и субъективного начал. С одной стороны, в своем нынешнем виде этот режим выступает крайним проявлением политического субъективизма, поскольку все хоть сколько-нибудь мало-мальски значимые политические решения замкнуты в нем на личность президента, который в одиночку, в ручном режиме «разруливает» конфликтные ситуации, будь то дело министра Улюкаева или спор по поводу строительства какой-нибудь «домны» в провинции. С другой стороны, механизм подготовки и принятия решений внутри этой полностью волюнтаристской системы оказался более чем когда бы то ни было за всю двадцатилетнюю историю ее существования забюрократизирован и поставлен в зависимость от позиции и действий формальных институтов государственной власти.

Путин по-прежнему – и больше, чем раньше, – решает все. Но определяющее влияние на его решения постепенно начинают оказывать не столько неформальные советы и рекомендации членов ближнего круга, одолевших его своими многочисленными и часто взаимоисключающими просьбами, сколько формальная позиция бесчисленных министерств, комитетов, департаментов и прочих бюрократических институций, где давно сидят расставленные и подконтрольные только ему чиновники. А это значит, что решения президента в значительной степени зависят сегодня уже не столько или, по крайней мере, не только от персональной борьбы различных групп его соратников, сколько от институционального соперничества внутри бюрократического аппарата.

В условиях ограниченной или вовсе отсутствующей демократии на первый план выходит борьба бюрократических структур за политическое доминирование. Эта борьба ведется с переменным успехом и имеет циклический характер. Прежде всего это, конечно, соревнование между «силовой» и «гражданской» бюрократией. Однако политическая роль гражданской бюрократии проявляется на поверхности только в периоды кризисов, когда система нуждается в перестройке. В остальное время большее значение имеет состязание двух основных отрядов «силовой бюрократии» – армии и полиции (в широком смысле этого слова). Выбор в пользу той или иной политической стратегии зачастую зависит от того, какой из этих двух силовых блоков оказывается политически доминирующим в данный момент времени.

Мне уже приходилось писать о странной эмпирической закономерности, не имеющей внятного рационального объяснения, но отчетливо прослеживаемой на протяжении как минимум последних ста лет российской истории, суть которой состоит в цикличном характере политического доминирования армии и полиции. Разумеется, речь идет не о прямой политической роли военной или полицейской бюрократии, а об их косвенном, опосредствованном влиянии на принимаемые политические решения. Не являясь историком, я не могу судить о том, как эта закономерность действует применительно к имперскому периоду, но после 1917 года можно с достаточной степенью достоверности вычленить приблизительно двенадцатилетний шаг, после которого каждый раз происходила смена исторических парадигм.

Так, в период с 1917 по 1929 год политическое значение армии очевидно более существенно, чем влияние полицейских структур, которым, несмотря на все ужасы террора, отводится преимущественно техническая роль. Ситуация меняется, когда начиная с 1929 года политическое значение «охранки» возрастает, достигнув своего пика в эпоху Большого террора. В 1941 году, с началом войны, открывается новый цикл, в течение которого вновь растет политическое влияние армейских кругов. На пике этого влияния происходит антибериевский переворот 1953 года, однако в последующие двенадцать лет осуществлявший десталинизацию Хрущев опирался на молодые кадры КГБ, а не на армию, которая потерпела ряд существенных политических поражений (отставка Жукова, сокращение обычных вооружений и т. д.). Возрождение армейского влияния началось только после прихода к власти в середине 1960-х годов Брежнева, поставившего своей целью достижение стратегического паритета между СССР и США в военном противостоянии. Ситуация снова меняется в 1977 году в связи с болезнью Брежнева и после того, как секретарем ЦК КПСС становится председатель КГБ СССР Юрий Андропов. Этот цикл продолжался до конца 1980-х, и его центральным моментом стала перестройка и демонтаж советской системы, фактически завершившийся к 1989 году. Набиравший политический вес Борис Ельцин в целом с недоверием относился к выходцам из КГБ и бóльшую часть своей активной политической жизни предпочитал опираться на военных. Этому способствовали и бурные события 1990-х годов, одним из центральных моментов которых стала кавказская война. Политическое влияние спецслужб начало ощутимо расти только с 2001 года, когда завершился «инкубационный период» для преемника Бориса Ельцина – Владимира Путина – и он начал активно проводить в жизнь новый политический курс, важным элементом которого стало свертывание демократических реформ. Этот цикл достиг своего апогея к 2013 году, когда конфликты в Украине и в Сирии, общая милитаризация всех сторон жизни российского общества естественным образом возродили политическое значение армии. Внутри этого цикла, который предположительно должен завершиться к середине 2020-х годов, Россия и пребывает в настоящий момент.

У этих циклов не больше научной обоснованности, чем у наблюдения о влиянии «лысых» и «волосатых» на политический режим в России в знаменитом стихотворении Игоря Губермана («…при лысых к нам приходит послабление, и снова тяжело при волосатых»), но эмпирически это работает, и быстро растущую роль военных при принятии политических решений уже трудно не заметить. При этом осмелюсь предположить, что она стала не следствием решения о присоединении Крыма, а его причиной.

Задним числом у решения о присоединении Крыма к России образовалось много отцов и матерей, хотя в действительности многие из тех, кто сегодня заявляет чуть ли не о своем авторстве, в момент принятия данного решения в лучшем случае занимали нейтральную позицию. Несмотря на то что радикальное решение вопроса о Крыме было политически и психологически продиктовано всей складывавшейся в России на протяжении предшествующих трех лет ситуацией, есть основания полагать, что его главными лоббистами были военные, и в первую очередь военная разведка. В их глазах потеря контроля над Крымом, а через него – и над Украиной в целом приводила к возникновению некомпенсируемой уязвимости в системе обороны России, и они сумели убедить в этом президента.

Как это ни парадоксально, несмотря на пролившийся на них постфактум в качестве морального утешения дождь госзаказов, «друзья президента», причем не только из «Озера», но и из ближайших к нему окрестностей, оказались главной пострадавшей стороной в результате конфликта с Украиной и, как следствие, с Западом. Напротив, военные только выиграли – их влияние стало расти небывалыми до этого темпами, впрочем, так же как и государственные инвестиции в ВПК. Так, незаметно и без лишнего шума «Озеро» уступило место в первом ряду «Аквариуму» (неформальное обозначение штаб-квартиры российской военной разведки).

Оппозиционно настроенная часть русского политического класса зациклена на «путинских друзьях», их «нетрудовых доходах» и «коррупционных связях». Не исключено, что число этих друзей в недалеком будущем поубавится, а их политическая роль будет сведена к минимуму, но вовсе не обязательно, что кому-то от этого станет легче. Их место займут «путинские наркомы», возможно гораздо более аскетичные и менее коррумпированные, ментальность которых может оказаться еще более реакционной, чем у бывших «друзей президента».

Возрастание роли бюрократии вообще и военной бюрократии в частности с большой долей вероятности приведет не к либерализации, а к дальнейшему росту изоляционизма, монополизации в экономике, «закручиванию гаек» в политике, дисбалансам социальной политики, которая станет первой жертвой новой гонки вооружений, и, безусловно, к дальнейшей милитаризации общественного сознания. Причина в том, что военная бюрократия в России является носителем одного из самых устойчивых архетипов русского реакционного мышления. Из поколения в поколение она воспроизводит архаичный взгляд на безопасность страны, в основе которого лежит концепция «периметра». Суть этой концепции, своими корнями уходящей в глубины русской истории, состоит в понимании безопасности как защиты внешнего контура. В этой парадигме универсальным способом борьбы с любой угрозой является попытка отодвинуть эту угрозу как можно дальше от границы (контура). Такое понимание безопасности – одна из причин вынужденной бесконечной русской экспансии во всех направлениях, которая и сделала Россию крупнейшим государством на планете (по размерам территории). Та же причина лежит в основании сложных и запутанных отношений России с Европой.

Логику этих отношений раскрыл в серии ставших каноническими статей российский философ Вадим Цымбурский. Он полагал, что Россия стремится защитить себя, создав вдоль всего периметра своих необъятных границ буферные зоны (лимитрофы), отделяющие ее от основных соперников (угроз) на западе, востоке и юге. Разрушение или истончение этого лимитрофа Россия рассматривает как угрозу, которую она пытается ликвидировать, устанавливая свой контроль над ним.

С точки зрения Цымбурского, отношения России с Европой носят циклический характер, причем каждый цикл имеет несколько стадий. На первой стадии Россия теряет лимитроф, на второй – агрессивно поглощает его, раздвигая свои границы до максимально возможного уровня, на третьей начинает непосредственно вмешиваться в дела Европы, пытаясь стать арбитром не в своих делах; на последней, не выдержав консолидированного ответа Европы и истощив до предела жизненные ресурсы, схлопывается, теряя не только лимитроф, но и значительные части имперской территории. После неизбежного вслед за этим схлопыванием переформатирования, нередко сопровождаемого революциями, цикл снова повторяется. Сегодня мы находимся на третьей стадии этого цикла, когда Россия вновь поглощает лимитроф и пытается играть на «чужом поле», активно вмешиваясь в дела Европы и Америки. По всей видимости, закат путинской эпохи совпадет по времени с переходом к заключительной стадии – схлопыванию. Таким образом, организованная сила русской бюрократии, восстановившейся политически после революционных потрясений, но идеологически не переменившейся, передовым отрядом которой является военная бюрократия, представляет для России бóльшую угрозу, чем неорганизованная сила коррумпированного ближнего круга. Армия в России является более консервативной силой, чем полиция (КГБ, ФСБ), несмотря на бóльшую коррумпированность последних.

Сегодня многие в России живут ожиданием прихода после Путина предсказанных Стругацкими «черных». В некотором смысле «черные» уже пришли и вовсю вытесняют «серых», но люди, увлеченные «вчерашней» повесткой дня, этого не заметили. Коррупция – это о прошлом. О будущем – война. Политика, в основании которой лежит паранойя, обусловленная архаичными фобиями и предрассудками, приведет к катастрофе быстрее, чем корысть коррумпированных путинских элит старого образца.

Вынырнув из бурных вод революции и контрреволюции, Россия предстала перед миром ровно тем, чем привыкла быть, – военно-бюрократическим государством, предназначение которого – «быть грозою света». Власть действительно становится более регулярной, но в этом мало позитива. Ракета русской революции упала приблизительно там же, откуда стартовала. Тридцать лет кажутся потраченными впустую, если не принимать в расчет приобретенный за эти годы уникальный исторический опыт. Возрождение политической роли русской бюрократии, и прежде всего военной бюрократии, возвращает страну под власть прежних заблуждений и предубеждений. Путин потерпел поражение от старой России. Эта Россия одолела Путина, подмяла его под себя и втиснула в привычный для нее формат войны «против всех».

Сегодня вытеснение Путина из власти, пусть со всеми друзьями и знакомыми, уже мало что решает в судьбе России, потому что они и сами уже мало что решают. Это может быть для кого-то необходимым, но в любом случае совершенно недостаточным условием. Рыбам не станет легче от того, что воду из «Озера» слили в «Аквариум». Нужно менять саму воду, т. е. избавляться от устойчивых стереотипов, в том числе определяющих русское отношение к безопасности, которые продолжают владеть умами.

Новая Россия начнется не там, где закончатся Путин и его друзья, а там, где начнется новое мышление. Нам придется вернуться туда, откуда не совсем удачно стартовал Горбачев. Идея была правильной – реализация подкачала. Но после фальстарта забег не отменяют, а лишь предлагают пробежать дистанцию заново. Чтобы выжить, России надо переосмыслить свое место в мире, отказаться от претензий на исключительность, найти новый, неимперский формат существования, определиться с какими-нибудь другими союзниками, кроме армии и флота, и вписаться в мировое разделение труда. Все это требует гораздо большего напряжения сил и выдержки, чем борьба с «путинизмом». Путин рано или поздно уйдет, об этом позаботится природа. Но в России ровным счетом ничего не изменится, если его преемник – будь он трижды демократ и либерал – начнет снова защищать «периметр».

Очерк 17

Агония длиною в жизнь. Президент «ликвидационной комиссии»

С легкой руки либеральных лоялистов последний перегон на пути к катастрофе теперь называется «транзитом власти». С этим трудно спорить – жизнь вообще есть лишь транзит между рождением и смертью. Дело не в том, что для Владимира Путина этот срок может оказаться последним, а в том, что он собственными руками в течение нескольких ближайших лет делает его последним. И эта декларация остается верной и в том случае, если «последний» означает в существующем историческом контексте «бесконечный», т. е. равный жизни.

Россия имеет президента ликвидационной комиссии, которому предстоит разобрать все, что он построил за полтора десятилетия своего непрерывного правления. Человек, создавший политическую «линию Маннергейма», чтобы защитить Россию от экспорта революции, сам того не желая, взорвет Россию изнутри и приведет ее к новой революции. Трагедия Путина состоит в том, что он должен определить, как будет меняться Россия, в то время как единственное, чего он сегодня желает, – сделать так, чтобы она не менялась.

Режим Владимира Путина сегодня находится в зоне относительного политического комфорта, потому что вплоть до сегодняшнего дня он успешно подавлял все три ключевых элемента революционной ситуации: экономическое недовольство, социальную активность и институциональный кризис.

Экономическое недовольство. Как в свое время блистательно доказал на примере Февральской революции Юрий Пивоваров, при формировании революционной ситуации важны не столько объективные показатели кризиса, сколько его субъективное восприятие. Иногда относительно неглубокий и скоротечный кризис может вызвать непропорционально мощное потрясение, если население не готово терпеть его, а бывает и наоборот. Память о 1990-х делает нынешнее поколение россиян чрезвычайно терпеливыми.

В глазах населения благополучие нулевых возникло не столько вследствие благоприятной конъюнктуры на мировых рынках, обеспечившей уникально высокую цену на российские энергоносители, сколько благодаря политике Путина, который «укротил олигархов» и перераспределил доходы в пользу менее защищенных слоев населения. «Дело ЮКОСа» и сегодня продолжает играть свою мифотворческую роль, работая на имидж Путина и стабильность режима. Однако нельзя игнорировать факт, что к концу четвертого срока Путина политическая активность поколений, переживших 1990-е, пойдет на спад и на сцену выйдут те, для кого 1990-е – такая же легенда, как и СССР.

Социальная активность. С трудом приходившее в себя после шока 1990-х и в особенности после катастрофы 1998 года население России целое десятилетие оставалось в пассивном и подавленном состоянии. Однако волна кризиса 2008 года стала импульсом нового роста социальной активности, которая достигла пика в протестном движении городского среднего класса 2011–2012 годов. Эту социальную активность режиму было трудно подавить, но он сумел успешно направить ее в другое, безопасное для себя русло, перехватив в 2013–2014 годах инициативу зарождающейся революции.

Обществу была навязана мобилизационная модель развития, триггером для которой послужило присоединение Крыма, разбудившее и высвободившее дремавший до поры до времени националистический инстинкт. В течение нескольких лет в угоду этому инстинкту вслед за Крымом были последовательно проведены две войны – на Донбассе и в Сирии. В конце концов мобилизационный сценарий логично уперся в потолок глобального противостояния с Западом, после чего принял практически канонические советские параметры и стал перманентным фактором в жизни современной России, позволяющим пока выпускать любой протестный пар в патриотический свисток.

Пораженная «версальским синдромом» нация оказалась весьма отзывчивым материалом для посткоммунистического неоимперского проекта. Все попытки оппонентов Кремля пробить этот «блок», обнажая язвы и уродства режима, выглядят пока безуспешными. Возмущение локализуется внутри пресловутых «четырнадцати процентов» населения. Это позволяет Кремлю оставаться в рамках стратегии «удержания командных политических высот». Это очень тонкая и гибкая система контроля, но у нее есть свои слабые места, в первую очередь непосильная ресурсоемкость.

Институциональный кризис: когда верхи не могут. В течение всего срока своего правления Владимир Путин успешно боролся с перманентным институциональным кризисом, развивая альтернативную систему управления страной. Структура посткоммунистической власти в этом смысле недалеко ушла от власти коммунистической: и там и здесь сосуществуют виртуальная внешняя власть и реальная внутренняя. Но если в коммунистические времена за фасадом декоративной советской системы всем рулила партийная вертикаль с ее идеологическим кодексом поведения, то в путинской России за фасадом псевдодемократии всем рулит неясной природы вертикаль с понятийным кодексом поведения, заимствованным у криминального мира.

Путину удалось выстроить параллельный мир русской власти, в котором неформальные отношения являются всем, а формальные – ничем. Существующие параметры политической системы представляются Кремлю идеальными. Если бы действительно он мог сохранить их навсегда, нынешний режим существовал бы вечно, но сохранить эти параметры неизменными практически невозможно.

Компенсаторные механизмы, созданные Кремлем для сдерживания революции, конфликтуют друг с другом, в результате чего система постоянно глючит. При длительном применении лекарства оказались еще более вредоносными, чем та болезнь, которую ими лечат.

Сакральная путинская «стабильность» подрывается сверхвысокой ценой мобилизационного сценария развития, который вступает в противоречие с необходимостью обеспечивать относительно высокий уровень социальной защищенности населения.

Дело не в падении доходов, а в увеличении расходов. Милитаризация общества оказывается режиму не по карману. Возникает вилка: политическая целесообразность заставляет Кремль раскручивать маховик гонки вооружений, в то время как экономическая целесообразность требует немедленного сокращения военных расходов и перераспределения средств в пользу социальных программ. Выбор прост: либо продолжение милитаризации и реформа социальной сферы, либо сохранение советской социальной инфраструктуры и прекращение милитаризации. Путинский Боливар не вынесет двоих.

Как бы ни примитивна была тема коррупции, но именно она выступает сублимированной формой нового социального протеста. Режим вынужден экспериментировать и искать нестандартные решения. В рамках этих поисков Кремль открыл второй фронт и стал конкурировать с оппозицией в борьбе с коррупцией, которая, собственно, и составляет основу путинской вертикали власти. Тем самым он рубит сук, на котором сидит.

Понятийная система, служившая Путину верой и правдой двадцать лет, перестает работать. Чиновники всех рангов, бизнесмены из ближнего круга десятками идут «на посадку» за то, что играли по правилам, которые до самого последнего момента считались негласной нормой. Это дезорганизует всю систему управления страной, нивелирует компенсаторные возможности «внутренней власти».

Таким образом, все три основных элемента революционной ситуации, успешно подавленные десять лет назад, восстанавливаются на новом историческом круге явочным порядком, как птица феникс из пепла, а ресурсов уже нет – инструменты, которые были использованы для подавления революции, за десять лет были амортизированы. Нужно что-то менять, а менять нельзя, потому что существующая система идеальна.

Это политический цугцванг. Политическая трагедия Путина состоит в том, что, создав неимоверным напряжением сил максимально комфортные условия для своей неограниченной во времени и пространстве власти, в ближайшие несколько лет он вынужден будет совершить побег из политического рая.

Когда Путин на Петербургском экономическом форуме заговорил о биткоинах и блокчейнах, это было воспринято преимущественно как курьез. В этом же ключе еще ранее было оценено назначение в президентскую администрацию Сергея Кириенко, который, безусловно, является одним из наиболее ярких представителей технократического направления внутри посткоммунистической номенклатуры. Осмелюсь предположить, что за этими и другими поверхностными явлениями скрывается нечто большее, чем простой антураж. Они являются индикаторами действительного политического содержания завершающей фазы путинского режима. Этим содержанием будет дискуссия о модернизации России.

Проклятый вопрос, когда-то поставленный Медведевым, возвращается из небытия, чтобы возглавить политическую повестку следующего президентского срока, причем поставлен он будет в наиболее неприемлемой для Путина форме – не как спор о модернизации России, а только лишь обсуждение вопроса о том, как и когда ее модернизировать. Все последние годы Владимир Путин инстинктивно и, заметим, очень разумно придерживался крайне консервативной позиции в отношении любых перемен. Кто бы и как бы ни склонял его к разного рода реформам, он всегда приходил к мысли, что лучшая реформа – это ее отсутствие, поэтому третий, а затем и четвертый президентские сроки Путина оказались круговым движением. Но рано или поздно с круга придется съезжать, весь вопрос в том, когда и куда. Историческая роль Дмитрия Медведева, возможно, состоит в том, что он во время своего краткого «зиц-президентства» успел, словно мальчик из сказки о голом короле, сказать правду: с круга Россия может съехать или в модернизацию, или в пропасть.

Но модернизировать Россию можно по-разному: можно перепахать ее мирным трактором, а можно проехаться по ней на танке. Собственно говоря, миссия, от которой всячески хочет уклониться Путин, и состоит в выборе одного из двух возможных сценариев русской модернизации – «силовой модернизации» и «модернизации с человеческим лицом». Этот выбор для России не нов. Он красной нитью проходит через русскую историю от Ивана Грозного до наших дней, но от этого не становится более простым. Применительно к политическим условиям сегодняшнего дня он выглядит как выбор между двумя мегапроектами – проектом «Сечин» и проектом «Собчак». Но названия эти – условные. Просто фигуры Игоря Сечина и Ксении Собчак неожиданным образом стали олицетворением двух возможных сценариев общественного развития.

Проект «Сечин». Игорь Сечин скорее фигура символическая, чем политическая. Он не числится лидером какой-либо формальной и неформальной партии. Вполне возможно, что, как и Остап Бендер, он сам лично не подозревает, какую мудреную комбинацию сегодня разыгрывает на политической шахматной доске. Тем не менее, действуя инстинктивно и в своих собственных интересах, он, как никто другой, стал воплощением определенной тенденции и в силу этого – знаковым персонажем.

Сечин не теоретик и не идеолог, но своими практическими действиями он наиболее полно и последовательно выразил то, что можно было бы назвать «философией силовых реформ». Эта философия глубоко укоренена в русской истории и культуре. Суть ее – в беззаветной вере в творческий потенциал насилия и возведении насилия в нравственный и политический абсолют. Это альтернативный западному путь модернизации, который тем не менее в России неоднократно демонстрировал свою эффективность. У него остается много открытых и еще больше скрытых приверженцев. Это модернизация, основными элементами которой являются тотальный страх как движущая мотивация и эксплуатация масс как главный ресурс.

Модернизация по-сечински – это пистолет без доброго слова. Проект «Сечин» – это ширма для тех, кто продвигает сталинизм без коммунизма. За полтора десятилетия правления вокруг Путина собралась целая коллекция охранителей разных мастей, врагов всяческих перемен, ностальгирующих по старым временам. Но тренд, который олицетворяет собой Сечин, не является охранительным. Люди сечинского типа не боятся перемен, они готовы ломать сложившуюся систему, особенно под себя; их не страшат реформы. Просто их реформы не имеют ничего общего с мечтами либералов о России с европейскими ценностями.

«Дело Улюкаева» наглядно продемонстрировало, что модернизаторы незападного толка не хотят ждать милостей от природы, а готовы подталкивать перемены, в том числе провоцировать Путина на более решительные шаги в нужном им направлении. Они хотели бы переформатировать власть под «сечинский стандарт», т. е. раз и навсегда подчинить законность целесообразности, а цели определять единолично. Им продолжает сниться не построенная за двадцать лет вертикаль власти, оперевшись на которую они хотели бы перетряхнуть Россию, а может быть, и весь мир. Русское православное и коммунистическое мессианство в соединении с «великой энергетической утопией» делает их безрассудно смелыми.

Проект «Собчак». Ксения Собчак – еще более символическая фигура, чем Сечин. Неожиданным образом этот странный коктейль из гламура и семейных связей очень многим пришелся по вкусу. Авторство проекта «Собчак» быстро стало одной из самых обсуждаемых тем. Многие полагают, что оно принадлежит Кремлю, который создает таким образом противовес Навальному. Парадокс, однако, состоит в том, что с практической точки зрения соревнование по поиску в этом проекте «ушей Кремля» лишено смысла. Кто бы и какие бы смыслы ни вкладывал изначально в идею продвижения Собчак в политику, все это потеряло актуальность в тот момент, когда проект стал реальностью. Он резонировал с накопившимися общественными ожиданиями и стал развиваться по собственному сценарному плану. Это не значит, что он будет успешным, но, возможно, он уйдет далеко в сторону от первоначального проектного задания.

На Собчак оказались замкнуты нереализованные надежды самых различных властных кругов и слоев общества в институциональной модернизации (те самые, которые еще раньше замыкались на Медведеве). Именно поэтому ожидания от Собчак оказались значительно выше ее реальных политических возможностей. За нее готовы уцепиться все, кто мечется между «белым» и «красным» террором, между полицейским сапогом и революцией. Она приемлема и для старой «семьи», и для скрытой номенклатурной оппозиции, и для значительной части интеллигенции. Естественно, что она вызывает резкое неприятие у силовиков и революционной демократии.

Собчак эксплуатирует мечту о ненасильственной модернизации, которая укоренена в русской истории не меньше, чем силовая модернизация. Она пунктирной линией проходит от екатерининских реформ через обе александровские реформы к Витте и Косыгину с Горбачевым и Ельциным. По сути своей Собчак – это не столько альтернатива Навальному, сколько альтернатива Сечину, хотя, может быть, и задумывалась иначе.

Программа Собчак – это программа универсальной «конверсии»: экономической, внутриполитической и внешнеполитической. Это доброе слово без пистолета. Избегая призывов к коренной ломке системы, она хочет придать ей благообразные черты. И по сути, и по форме это концепт «Перестройка 3.0», если под «Перестройкой 2.0» понимать неудавшийся проект Медведева. В Собчак на самом деле гораздо больше от Горбачева и Медведева, чем ей и самой бы хотелось.

С точки зрения Путина, ни проект «Сечин», ни проект «Собчак» никогда не будут казаться достаточно убедительными и безопасными, не говоря уже о том, что в случае их успешной реализации (что практически невероятно) ни в том ни в другом проекте для Путина не останется места, так как лидерство закрепится за авторами продвигающих проект сторон.

От власти «в эпоху транзита» ждут чего-то необычного, контрастирующего с сегодняшним днем. Скорее всего, эти ожидания напрасны, и внешне власть «после» будет мало чем отличаться от власти «до». За исключением одного, но крайне существенного изменения: произойдет интериоризация внешнего конфликта. Внешняя до сей поры дискуссия обернется внутренней аппаратной борьбой, а то и войной, первой жертвой которой станет «охранительный консенсус»: единая позиция номенклатуры в вопросе о нежелательности глубоких реформ.

В финальной фазе своего правления Путин окажется в незавидной ситуации корабля, затертого среди враждующих аппаратных льдин. Вокруг него образуются несколько мощных номенклатурных партий, подталкивающих его к радикальным преобразованиям, главными из которых будут условная «партия Сечина» и условная «партия Собчак». С одной стороны, будет нарастать внутриаппаратное требование радикальных институциональных реформ – судебной, социальной, пенсионной, военной и т. д. С другой – во весь голос заявит о себе номенклатурная реакция, требующая немедленного принятия чрезвычайных мер, не только фактической, но и формальной отмены Конституции и полного перехода к административно-командной экономике.

Не будучи в силах и не видя смысла для себя лично встать на сторону одной из этих партий, Путин продолжит делать то, что практиковал до сих пор, – двигаться по обеим колеям одновременно. Грядет расцвет путинского постмодерна, эпохи политической и экономической эклектики, где либеральные ужимки будут чередоваться с мелочными репрессиями, жесткая цензура сосуществовать с эпатажными разоблачениями, зарегулированность – со вседозволенностью, раболепство перед Западом – с агрессивной антизападной пропагандой.

Находясь более двух десятков лет на посту президента, Путин успешно управлял конфликтами в своем окружении. Это было фирменным стилем его правления. Теперь конфликты будут управлять им. Он потеряет оперативный простор для политического маневра и вынужден будет двигаться в том направлении, которое определяется стихией аппаратной борьбы. В этом смысле его судьба будет мало чем отличаться от судьбы любого русского самодержца в своей завершающей фазе.

Неизбежным следствием колебаний Путина станет накопление политической энтропии. Россия плавно, но неуклонно будет погружаться в хаос. Бесконечная борьба партий у трона будет препятствовать проведению какого-либо осмысленного политического курса, вертикаль власти будет прочно затромбирована изнутри бюрократическими перекосами, из-за которых управленческий сигнал из Кремля не будет проходить дальше Бульварного кольца. В таких условиях нарастание институционального и политического хаоса неизбежно.

Хаос – это обратная сторона бездействия власти. Существует ошибочное мнение, что хаос бессубъектен. Это не совсем так: одна из самых древних и устойчивых форм социальной организации – самоорганизация насилия. Общество, предоставленное самому себе, вырабатывает свой «организационный ответ» на вызов стихии, и этот ответ – революция. Революция – это хорошо структурированное явление со сложной иерархией и организационными связями, своего рода антивласть. Это антипроект, противопоставляющий новое насилие старому, самоорганизацию масс – существующей политической организации. Революция зреет годами, а то и десятилетиями, яркая вспышка, которую мы видим в финале, – это только последний аккорд симфонии.

Сегодня русская революция явила себя в облике Алексея Навального. Впрочем, фамилия здесь не главное. Со временем она может поменяться, но суть вещей от этого не изменится. Каковы бы ни были личные мотивы и устремления Алексея Навального, что бы ни скрывалось за фасадом его антипроекта, по сути своей он является революционным, т. е. питается энергией зарождающейся революции и придает этой революции организованную форму. Голос Навального – это голос пробуждающейся стихии. В Кремле хорошо понимают, что это угроза, но плохо понимают, что с ней делать. Антидота против Навального не существует, потому что он является проекцией деструктивной деятельности власти на общество. Навальный – это тень, отбрасываемая Путиным на русскую историю.

В XX веке Россия пережила четыре революции, на очереди – пятая. Пятая революция – это хуже, чем пятая колонна, потому что колонной хотя бы кто-то управляет, пусть даже враги, тогда как революцией не управляет никто, десятилетиями она молча присутствует в жизни общества, никак не проявляя себя, чтобы в какой-то момент в один прыжок подмять это общество вместе с развалившимся государством под себя. Никто не делает сегодня для наступления этого момента больше, чем Владимир Путин, отказывающийся сам сделать свой политический и исторический выбор и не дающий возможности сделать его другим. Россия входит в переходную эпоху под знаком контрреволюции и архаики, а выйдет из нее под знаком революции и модернизации.

Точка невозврата будет достигнута тогда, когда борющиеся между собой аппаратные партии «силовых» и «институциональных» реформаторов перестанут ориентироваться на Путина как на эксклюзивного арбитра и начнут действовать с оглядкой на третью силу – набирающую обороты русскую революцию и тех людей, которые ее будут представлять в этот момент. Собственно, это можно будет считать концом транзитной фазы. Если в начале нее внешний конфликт переместится внутрь властных структур и станет элементом аппаратной борьбы, то в конце аппаратный конфликт вырвется наружу, выйдет за стены Кремля в ту «внешнюю жизнь», откуда пришел. Обе борющиеся партии перейдут от попыток убедить Путина к прямым контактам с революционными силами, пытаясь заручиться их поддержкой как главным аргументом в аппаратной войне.

Именно с этого момента не Путин, а революция станет главным действующим лицом на политической сцене России.

Внешне все еще будет выглядеть по-прежнему: Путин – в Кремле, его друзья – вокруг него на министерских постах и в госкорпорациях, ФСБ, полиция и суды работают с полной нагрузкой, все под контролем, все схвачено. Но изменится главное – атмосфера в обществе. От нынешних умонастроений через несколько лет мало что останется. Энтузиазм по поводу присоединения Крыма сотрется, как старый башмак, а антизападная истерия будет смотреться как китч на фоне стагнирующих образования, здравоохранения и пенсионной системы. Мысль о неизбежности революции, ощущение конца режима станут доминирующими в общественном сознании. Революция станет самосбывающимся прогнозом. Она произойдет хотя бы потому, что ее все будут ждать.

У русской революции традиционно есть две позиции, которые она попеременно предъявляет обществу, – сверху и снизу. На пятый революционный флешмоб Россия отправится тремя колоннами, при этом только одна – собственно революционная – будет идти в сторону Кремля, а две другие, – выросшие из проекта «Сечин» и проекта «Собчак», люто ненавидящие друг друга номенклатурные партии, – будут двигаться ей навстречу, из Кремля. Формат русской революции во многом зависит от того, как именно произойдет эта встреча и кто в конце концов возглавит объединенную колонну. Как всегда бывает в таких случаях, возможны варианты.

Революция сверху. Существует вероятность того, что внутри власти появится сильный лидер, своего рода русский Пиночет, который сумеет объединить сторонников силовой модернизации и адептов институциональной модернизации и предложит программу умеренно-демократической институциональной реформы, опирающейся на переформатированную старую бюрократию. Если этому лидеру удастся подмять под себя революционную стихию, Россия пойдет по пути, о котором мечтал Горбачев. В этом случае преобразования будут более медленными и противоречивыми, но зато и менее болезненными.

Революция снизу. Но вероятен и другой сценарий, при котором революционная стихия сметет и растворит в себе «внутрисистемных модернизаторов» обоих толков. В этом случае структурные реформы будут более быстрыми и глубокими, но и жертв будет гораздо больше. Это дорога Ельцина. Так или иначе, судьбу России предрешит участие новых поколений, которые выйдут на политическую авансцену. Путин потеряет надежду стать пожизненным правителем России, а Россия получит новый шанс изменить свою судьбу.

Очерк 18

От кооператива «Озеро» к ОАО «Путин». Внутренняя эволюция неменяющегося режима

Нет особой нужды вооружаться политическим микроскопом, чтобы разглядеть очевидное – существенные перемены в облике русской власти. Плотность отставок и назначений стала значительно превышать среднестатистический для обычно консервативного в вопросах кадровой политики режима уровень. Скорые на выводы эксперты заговорили о том, что Путин активно меняет свое окружение. Не осталось незамеченным, что с переменой окружения стала меняться и сама природа власти: она приобрела привычный для России резко «персонифицированный» профиль. Все это происходит не спонтанно, таким образом политическая система России адаптируется к экономическому кризису как к социальной константе.

Есть, однако, аспект проблемы, на который обращается значительно меньшее внимание, чем он того заслуживает. Одновременно с изменением природы власти – т. е. по мере того как политическая власть плавно деградирует в механизм личной власти «национального лидера» – происходит изменение ее структуры. Причем это изменение носит парадоксальный характер. Казалось бы, принимая во внимание обозначенный вектор изменения природы власти, тенденция должна состоять в упрощении и примитивизации ее структуры, однако на деле происходит ее существенное усложнение. Внутри этого парадокса как раз и заложено то противоречие, которому, возможно, в будущем суждено сыграть революционную роль в судьбе посткоммунистического государства и общества в России.

Структура власти должна быть выстроена вокруг какого-то политического стержня. В Европе – по крайней мере, с наступлением Нового времени – таким стержнем было «гражданское общество». Однако в России все было интереснее: приблизительно с этого же времени «гражданское общество» существовало здесь в очень своеобразной опосредованной (превращенной) форме «самодержавия», воплощаясь поочередно в «сакральной фигуре» то царя, то генерального секретаря, то президента. Вокруг них и выстраивалась система русской власти. В те короткие периоды, когда русская власть теряла этот естественный для нее сакрально-самодержавный стержень, как правило, начиналась русская смута.

И в наши дни инстинкт не подвел лидеров прокремлевской партии, своевременно заявивших о том, что Россия – это Путин и что без Путина не будет России. По сути, они лишь констатировали новую политическую реальность. Путин за двадцать с лишним лет правления поглотил посткоммунистическое российское «гражданское общество», словно известный герой Корнея Чуковского – солнце. Он стал единственным его («гражданского общества») внешним политическим проявлением, его универсальным опосредствованием, его содержанием и формой одновременно. В современной России политическую власть отсчитывают «от Путина», который теперь и есть Россия. Так пресловутое ООО «Россия» было преобразовано в ОАО «Путин».

Степенью влияния на Путина измеряется сегодня размер политического (и не только) капитала. Путин как Пушкин – это наше политическое все. Он и закон, и справедливость в одном флаконе, а также и тот суд, который их вершит. Там, где Путин, – порядок и свет, где его нет – хаос и тьма. Поэтому правила политической игры сводятся к тому, чтобы «растянуть» Путина на всю Россию, покрыть им как можно большее пространство. В России сейчас не существует больших и маленьких вопросов, важных или неважных тем. Любой мизерный конфликт, любой пустяковый спор какой-нибудь «милой дизайнерши» с какой-нибудь «прелестной рестораторшей» может привести в этих обстоятельствах к потрясению основ и к тектоническим сдвигам политических пластов, в центре которых окажется все тот же Путин.

Короче, мы в очередной раз говорим «Россия», подразумевая «Путин», и, конечно, наоборот.

Парадокс состоит в том, что «управление Путиным» оказалось делом гораздо более тонким и сложным, требующим более изощренных инструментов, чем до этого «управление Россией», по крайней мере – посткоммунистической Россией. В общем и целом до самого последнего времени неформальная «понятийная» схема управления Россией в чем-то напоминала управление небольшим кооперативным ларьком. Она была достаточно примитивна. Элита правила страной сообща, как собрание дольщиков. Права частной собственности не были четко оформлены. Из кооператива могли при случае и исключить. Пайщики нередко брали на себя исполнение тех или иных административных функций. Сферы влияния делили по-свойски. Кто-то садился на нефть, кому-то доставались «стройки века», а кому-то – только книготорговля. Не обходилось без стычек, могли и «перерешать», т. е. перераспределить сферы влияния. Внятной границы между «собственниками» и «администраторами» в этой системе не существовало. Одно плавно перетекало в другое.

Путин заседал в правлении своего кооператива, как князь Владимир восседал с дружиной во главе стола. Здесь самым важным была рассадка: главное – правильно (т. е. ближе) сесть. Структура власти напоминала простую русскую матрешку – ближний круг, допущенные к столу, стремящиеся быть допущенными к столу и т. д. В этом было что-то неуловимо «советско-цековское», недаром рисование схем «путинского политбюро» стало занятием, которое долгое время неплохо кормило многих русских политтехнологов. Сидя внутри самой маленькой матрешки, Путин казался «первым среди равных», но, как теперь выяснилось, его это со временем стало утомлять. Инициатива с установкой памятника князю Владимиру на Воробьевых горах явно запоздала, сегодня в тренде памятники Ивану Грозному губернского масштаба. Кризис не был причиной изменения структуры русской власти, а стал лишь катализатором процесса, который давно назрел.

Новая структура управления, которая формируется на наших глазах, больше напоминает многопрофильный концерн, чем потребительский кооператив. Примитивной «артельно-политической демократии» наступает конец. Далеко в прошлом остались те времена, когда рядовой пайщик мог запросто открывать двери кабинета председателя правления. Тех, кто этого не понял, ждут не просто разочарования, а самые настоящие потрясения. Кое-кто уже успел сойти с рельсов, многие еще в пути. Все процессы и отношения во власти становятся многоступенчатыми и гораздо более формализованными. Личная власть оказалась на поверку в России гораздо более регулярной, чем коллективная.

Новая структура власти находится пока еще только в самом зачаточном, можно сказать, эмбриональном состоянии. О деталях пока говорить не приходится, но общий профиль виден уже сейчас. В глаза бросается в первую очередь осязаемое разделение на акционеров и менеджеров. Как и в любом солидном бизнесе, оно не абсолютно, но существенно. Крупные акционеры могут занимать определенные позиции в совете директоров и в правлении, а топ-менеджеры могут владеть небольшими пакетами акций, но разница статусов всегда будет ощутима: Вайно всегда будет Вайно, а Сечин будет Сечиным (пока не лишится пакета акций). Так или иначе, намечается тенденция разделения политики и администрирования внутри ранее единого и неделимого пространства русской власти. Теперь очень условно внутри этого пространства можно обозначить административную матрицу и политическое поле, существующие параллельно.

При этом происходит заметная иерархизация как внутри акционеров, так и среди менеджеров. Беспорядочную толчею у властного стола сменяет вход строго по пропускам, причем разной категории. Акционеры делятся на владельцев акций типа А, типа B, а также типа С, D и всех остальных. К владельцам акций «первого класса» относится крайне ограниченный круг лиц, их можно пересчитать по пальцам. Другие бывшие дольщики ушли во второй эшелон. Очень многие вообще вместо акций получили облигации, которые дают право на часть прибыли, но уже без всякого права голоса. Такими владельцами облигаций могут со временем оказаться практически все старые и новые олигархи. Менеджеры все меньше ощущают себя собственниками и все больше осознают свою роль как администраторов вверенных им активов. Кто оказался слишком непонятлив, может остаться на пару, а то и больше лет для дополнительных занятий в специальной школе в Лефортово. Сейчас активное обучение проходят в основном руководители регионов и чиновники в ранге заместителя министра и ниже. Но почти нет сомнений, что на эти курсы со временем пойдут и руководители более высокого ранга, включая топ-менеджеров государственных корпораций.

Крупные чиновники, особенно руководители силовых ведомств, конечно, всегда будут оставаться политическими акционерами. Но их опцион уже ограничен, а со временем правила выкупа политических акций ими будут еще больше ужесточаться. Их общение с Путиным уже никогда не будет разговором с «когда-то равным». Выживут лишь те, кто сумеет изжить в себе эту дурную привычку. Для вновь приходящих государственных менеджеров строгая иерархия с самого начала будет естественным состоянием, им не надо будет переучиваться и привыкать к новому стилю. Может быть, поэтому у них больше перспектив.

В свою очередь, политические акционеры будут не столько непосредственно администрировать свои властные функции, сколько следить за тем, чтобы по всей вертикали менеджмента у них было свое представительство. Если начальник следственного департамента связан с одним акционером, то его заместитель должен быть связан с другим. Поэтому, когда начальник одной службы ФСБ идет, к примеру, на повышение, маловероятно, что его заместитель займет освободившуюся вакансию – это нарушило бы общий баланс представительства. Каждое новое назначение в таких условиях становится похоже на игру в политические пятнашки, что в свою очередь делает кадровую политику очень сложной, приближая ее к лучшим византийским образцам.

В России сверхцентрализация на первых порах парадоксальным образом ведет к росту институализации и, следовательно, к повышению способности власти адаптироваться к разнообразным внутренним и внешним вызовам. Собственно, необходимость дать ответ на эти вызовы и стала триггером изменений. Но все это работает на укрепление режима только в краткосрочной и среднесрочной перспективе. В долгосрочной же перспективе эти изменения, напротив, могут вызвать его дестабилизацию и коллапс.

Нынешний политический режим в России демонстрировал длительное время уникальную живучесть именно благодаря тому, что на место институтов сумел поставить власть неформальных, часто полукриминальных и криминальных сообществ, а вместо законов использовал достаточно длинные и изощренные «понятийные цепочки» (своды неформальных, укорененных в традиции правил поведения). Путин был одновременно и главой государства, и лидером формально не существующей, но могущественной и весьма разветвленной организации, живущей по своему собственному кодексу поведения, несоблюдение которого, в отличие от несоблюдения законов, чревато самыми серьезными неприятностями. Эта уникальная путинская «универсальность», его способность быть одновременно князем света и князем тьмы, в значительной степени объясняет успех его многолетнего правления.

Однако, начав процесс насильственной структуризации, формализации и институализации своей власти исходя из тактических политических соображений, Путин стратегически разрушает основы созданной им системы, устраняя ту понятийную гибкость, с помощью которой он до сих пор так успешно выходил из всех политических передряг. Коррупция остается сегодня в отсутствие идеологии единственным эффективным связующим элементом русского дома, его спасительным эфиром. И Путин до сегодняшнего дня умело пользовался коррупцией в целях укрепления своей личной власти. Сейчас же в тех же самых целях (интересах) он должен начать бороться с коррупцией, нарушая тем самым общественный договор со старыми элитами. Положение Мюнхгаузена, который пытается вытянуть себя из болота за волосы, кажется более перспективным.

Путинская регулярность вступает в непримиримое противоречие с «понятийностью и чрезвычайщиной», но при этом не может их полностью заменить, так как не является идеологически полноценной хотя бы в той степени, в какой ею была власть позднесоветского периода. Попытка нынешнего режима использовать в качестве идеологического суррогата франшизу русского евразийства обречена на провал, потому что евразийцы потребуют непомерно большое роялти за аренду своего «бесценного дара». Все это рано или поздно приведет к появлению в создаваемой Путиным системе власти глубоких противоречий, не устранимых никаким иным способом, кроме политической эмансипации системы от своего создателя.

Эмпирические наблюдения за эволюцией политической системы посткоммунистической России наводят на мысль, что господствующий среди оппонентов режима взгляд на его перспективы является несколько упрощенным. По мнению русских либералов, деградация режима является «линейным» процессом, который будет развиваться по экспоненте до тех пор, пока не достигнет точки распада. Параллельно также «линейно» будет расти сопротивление режиму (конечно, либерально-демократического толка), причем как внешнее, так и внутреннее.

В критической точке произойдет либо революция, либо переворот. И в том и в другом случае источником перемен должны стать либо нынешние оппозиционные силы, либо некие «карбонарии» – их тайные сторонники во власти, которые отдадут оппозиции ключи от Кремля. В принципе и такой сценарий имеет право на существование. Но он как минимум не является единственно возможным. Политически слабея, режим демонстрирует способность к административному (бюрократическому) укреплению. Трудно сказать, как долго это продлится, но благодаря этому процесс деградации режима становится «нелинейным» и в некотором смысле творческим. Скатываясь постепенно в пропасть, режим может подолгу зависать на обширных «плато стабильности». Не исключено, что, застряв на одном из них, Россия в очередной раз вылетит из исторического пространства-времени в замкнутый «цивилизационный мешок», если и не на все семьдесят лет, как при коммунизме, то все равно на достаточно длительный для одного поколения срок.

В этом случае субъектом исторических перемен и могильщиком режима станут не его нынешние оппоненты (системные или несистемные), а его прямые наследники. Это менее радужная перспектива, чем эффектная и назидательная победа политического «добра» над политическим «злом», но зато она лучше вписывается в русскую политическую традицию, в которой похоронами коммунизма занимались сами же коммунисты. Так или иначе, строя прогнозы на будущее, надо быть готовым к тому, что ночь может быть длинной, а рассвет начнется оттуда, где обычно бывает закат. Продолжительность этой ночи зависит от того, насколько успешен будет проект по созданию суррогатной посткоммунистической идеологии.

Очерк 19

Путинский постмодерн. Российская государственность в «исторической яме»

На закате своей политической карьеры президент России может вслед за королем Франции гордо сказать: «Государство – это я». Достигнув к концу пятого (формально – четвертого) срока правления Владимира Путина пика в своем развитии, созданная им на руинах ельцинской государственности политическая система исторически исчерпала себя. Однако в полном соответствии с законами диалектики ее расцвет является одновременно кульминацией битв вчерашнего дня и прологом сражений дня завтрашнего. Стабильность путинской России обеспечивается сегодня в конечном счете временным равновесием восходящего и нисходящего исторических потоков. За монотонно-барочным фасадом режима спрятаны эклектика, борьба противоположных тенденций, стилистическая межполосица. Это «путинский постмодерн» – высшая и последняя стадия развития посткоммунистического неоимпериализма.

В России без лишнего шума происходит смена политических эпох, подводящая черту под контрреволюцией, сохранившейся в исторической памяти под ником «Крым наш» или «русская весна», и осуществляется плавный вход в новый исторический цикл, длительность которого сегодня трудно предугадать.

Путинский постмодерн – это время, когда ничего исторически значимого уже не происходит и в принципе происходить не должно. Он находится «по ту сторону истории» как венец эволюции и высшее политическое совершенство, любые дополнения и поправки к которому способны лишь разрушить с таким трудом достигнутую гармонию. Качественное развитие при таких условиях невозможно, допустимо лишь накопление количественных изменений в духе борьбы лучшего с просто хорошим.

В таком состоянии система может находиться очень долго. В этом смысле путинский постмодерн похож на «нехорошую квартиру» из булгаковского романа, где время останавливается, а стены реальности раздвигаются. В окружении Путина, как и в окружении Воланда, видимо, считают, что «праздничную полночь иногда приятно и задержать». Поэтому, несмотря на отсутствие у жильцов этой «квартиры» исторических перспектив, внутри нее мистическим образом вполне может уместиться целая эпоха длиною в несколько поколений.

Стабильность этого дивного нового мира так же иллюзорна, как иллюзорна стабильность шарика, застывшего на вершине параболы в ожидании появления силы, готовой столкнуть его вниз. Новая эпоха будет длиться ровно столько времени, сколько потребуется, чтобы сформировались объективные и субъективные предпосылки рождения этих сил.

Пожалуй, нет более точной исторической аналогии для современной России, чем аналогия с «николаевской Россией» (имея в виду, конечно, Николая I, а не Николая II), весьма, кстати, неоднозначной эпохой в истории России, оставившей отнюдь не только рубцы на ее теле (сошлюсь в качестве авторитета на такого беспристрастного знатока русской истории, как Ричард Пайпс, посвятившего одну из своих последних работ вкладу графа Уварова в развитие русской государственности).

Сегодня Владимир Путин может с полным правом повторить сказанные в годы расцвета николаевского царства слова другого графа – Бенкендорфа: «Прошлое России было блестяще, ее настоящее более чем великолепно, а что касается ее будущего, оно превосходит все, что может представить себе самое смелое воображение». И правда, если не пытаться принимать желаемое за действительное, то следует признать, что авторитарному политическому режиму, установившемуся в России, сегодня ничего непосредственно не угрожает. Нет ни одной альтернативной политической силы, которая, действуя свободно и без ограничений, могла бы заявить свои права на власть как представитель всего общества, а не какой-то его изолированной части. В принципе этот режим вполне мог бы позволить себе и роскошь демократического правления, если бы не опасался долгосрочных последствий.

Для Владимира Путина в данный момент не существует политически невозможного. Он может объявить Россию монархией и назначить себя царем, он может разогнать парламент и поставить на его место назначаемый им Госсовет, он может неожиданно начать войну, послав войска за тридевять земель, и так же внезапно ее закончить, он может арестовать любого члена правительства или все правительство сразу – ничто из этого не приведет страну ни к «цветной», ни к какой-либо другой революции.

Однако перспектива становится менее радужной, когда от непосредственных угроз мы переходим к угрозам опосредствованным и отдаленным. Две тенденции, хоть и не оказывающие прямого воздействия на политическую ситуацию в России в данный момент, но чреватые непредсказуемыми последствиями в отдаленном будущем, не дают власти спать спокойно: ухудшение состояния экономики и деградация бюрократии. И то и другое само по себе никакую революцию вызвать не может, а лишь создает общий негативный политический фон.

Если бы власть могла себе позволить просто игнорировать этот негативный фон, то его воздействие на политическую обстановку в России еще долго не имело бы прикладного значения. Но власть психологически не готова так рисковать и пытается отвечать превентивно. В этом и заключена опасность, потому что именно ответные действия власти на «слабые возмущения» создают наибольшую угрозу стабильности режима. Аналогичным образом неадекватная реакция иммунной системы на небольшую инфекцию способна создать больше проблем для организма, чем сама эта инфекция.

Власть теперь похожа на борца, который, спихнув всех противников с ковра, в одиночестве борется там сам с собою. Она, как двуликий Янус, является и охранителем, и революционером. Это свидетельствует о том, что Россия переживает сегодня переходную эпоху. Но «переходность» обычно понимается упрощенно – как процесс, как целенаправленное движение от одного к другому. На самом деле «переходность» – это состояние, главное в нем – сосуществование параллельно старого и нового, их сложное и достаточно органичное взаимодействие внутри единого целого.

При этом зачастую то, что выдает себя за новое, является до неузнаваемости перелицованным старым. И наоборот, по-настоящему новое может долгое время рядиться в лохмотья старого, защищая себя при помощи исторического камуфляжа. Линия фронта между новым и старым проходит вовсе не по линии разлома «власть – оппозиция (как системная, так и несистемная)». Очень часто и власть, и оппозиция в одинаковой степени олицетворяют собою старый мир (как довлатовские «коммунисты» и «антикоммунисты»).

Новое появится на свет как «третья сила», как альтернатива существующей власти и оппозиции ей. По всей видимости, ожидание этой «третьей силы» и будет составлять основное содержание предстоящей эпохи.

Вопреки распространенному мнению, власть достаточно чутко реагирует на изменение «политического фона», режим приспосабливается к новым историческим условиям и разнообразит свое политическое меню. Те, у кого скопились определенные «инерционные» ожидания в преддверии нового политического цикла, кто ждет от Путина прямолинейных действий, кто полагает, что новый «план действий» станет калькой предыдущих политических кампаний, могут оказаться разочарованными.

У Путина, похоже, более серьезные амбиции, чем просто желание подольше побыть у власти. Он хочет сделать созданный им режим политически бессмертным, он хочет обеспечить преемственность политики в случае ухода из власти, он хочет застраховать себя и свой клан от политических рисков на длительную перспективу. Для этого ему мало подписать очередной политический брачный контракт с избирателями – ему нужно жениться на России по любви. А это уже совершенно другая игра.

Путин хочет продолжать пользоваться всеми преимуществами, которые дает ему «мобилизационная политика», рожденная из контрреволюции 2013–2014 годов, и одновременно хочет избавиться от тех ограничений, которые мобилизационная повестка накладывает на деятельность его администрации. Ему хочется воссоздать СССР, одновременно снизить градус конфронтации с Западом до комфортного уровня и восстановить диалог с элитами. Он намерен, как и прежде, полностью контролировать общество при помощи мощнейшего репрессивного аппарата, но при этом он желал бы видеть в лице придушенного им общества «партнера», на поддержку которого в критической ситуации можно рассчитывать.

Не вызывает сомнений, что одной из задач кремлевской администрации является расширение социальной базы режима за счет возвращения лояльности «образованного класса». Власти надоело стоять на одной ноге в позе цапли, опираясь преимущественно на поддержку маргинальных черносотенных элементов. Она хочет как можно быстрее повысить свою устойчивость, опустив затекшую вторую ногу, и с этой целью, не прекращая репрессий, начинает активно заигрывать с общественностью, посылая ей весьма смутные, но обнадеживающие сигналы.

Все это придает политике Кремля отчетливо выраженный эклектичный и параноидальный характер. Одной рукой режим продолжает завинчивать гайки, раскручивая маховик террора (все более напоминающего внешне «чистки» 30-х годов прошлого века, но пока не дотягивающего до них по масштабу). Другой рукой режим рисует перед обалдевшим обывателем радужные перспективы грядущей «оттепели» и разрядки, имитируя подготовку каких-то глобальных и сверхъестественных реформ (с помощью различных демократических симулякров). При этом новая политическая риторика накладывается на старую политическую практику как дешевый новодел на древние фрески. Стоит только колупнуть верхний слой политической краски – и старые художества тут же явятся на свет божий.

Россия сегодня напоминает бронепоезд, который пытается двигаться сразу по двум разбитым колеям. Здесь все смешалось: пытки в тюрьмах и заигрывание с интеллигенцией, бомбежки Алеппо и флирт с Трампом, расставание с питерским кланом и возвышение Сечина. Это мир политической эклектики, сколотый Путиным как булавкой, на которой все пока только и держится. Потребуется немало времени, чтобы лоскуты соединились во что-то цельное и органичное, что может быть жизнеспособным без булавки.

Очерк 20

Происхождение «олигархической семьи», «нечестной собственности» и «неототалитарного государства»

За очень короткий по историческим меркам срок, равный двум поколенческим шагам, Россия прошла путь от отрицания коммунистического тоталитаризма к его повторному признанию, но уже в иной, некоммунистической форме. Спутник русской свободы так и не вышел на заданную орбиту, отклонившись от намеченной траектории и рухнув в бескрайние евразийские степи. Элементарные правила безопасности «политических полетов» и просто здравый смысл подсказывают, что, прежде чем запускать новый русский демократический проект, необходимо тщательно проанализировать причины, приведшие к фиаско программу «Перестройка». Ведь режим, установившийся в России во втором десятилетии XXI века, – это всего лишь финальный пункт того общественного движения, олицетворением которого на старте был Михаил Горбачев.

Разбирая личные архивы, я наткнулся на составленные где-то в середине 1990-х тезисы своего выступления перед иностранными журналистами в Москве. В частности, говоря о новом тогда политическом тренде, я сказал: «Современную российскую политическую жизнь нельзя объяснить, не принимая в расчет фактор Семьи. Семья президента является сегодня единственным реально властвующим государственным институтом, способным принимать политические решения и оказывать влияние на политический процесс».

Кооператив «Озеро» – излюбленная тема всех антикоррупционных расследований – отнюдь не является изобретением нулевых. «Семья» в широком смысле слова, как политический феномен, возникла в посткоммунистической России задолго до того, как на государственном небосводе зажглась звезда Владимира Путина. Изначально «Семья» как явление родилась из приватизации и пламени конституционного переворота 1993 года. Впоследствии она лишь меняла свой облик, постепенно превращаясь из патриархально «московской» в скроенную на итальянский манер «питерскую».

Какими бы благими целями ни руководствовался Борис Ельцин, расстреливая первый посткоммунистический парламент, этим актом он поставил себя над конституцией. Впрочем, это было логичным исходом половинчатых демократических реформ предшествующего периода. В конце 1980-х Россия весьма нерешительно отказалась от своего советского прошлого.

Антикоммунистическую революцию осуществили не диссиденты, в течение нескольких десятилетий подтачивавшие основы коммунистического строя, а разбуженная ими к политической жизни «разочарованная номенклатура» вместе с примкнувшими к ней интеллигенцией и криминалом, поэтому «декоммунизация» России была проведена крайне непоследовательно. Прошлое продолжало и продолжает крепко держать Россию в своих объятиях.

Дело не в том, что отказ от коммунистического наследия был неполным, а в том, что заменить его по-настоящему оказалось нечем. Никаких действительно глубоких либеральных убеждений у «прорабов перестройки» и их более радикальных последователей из числа сторонников Бориса Ельцина на самом деле не было, поэтому первый же кризис посткоммунистической демократии оказался для нее последним. Демократия в России закончилась в роковом 1993 году, так толком и не начавшись. Все, что мы наблюдали после этого, было движущейся декорацией к спектаклю. Никакого принципиального различия между «Россией Ельцина» и «Россией Путина» не существует.

Когда дым от пожарища на Краснопресненской набережной рассеялся, выяснилось, что в России существует только один реальный политический субъект – президент и его «Семья». Она была довольно большая, словно крестьянский двор, и в нее, помимо родственников, входили некоторые особо доверенные силовики, разного рода темные дельцы, отдельные энергичные политтехнологи и бойкие журналисты. Со временем президент полностью растворился в «Семье». Двойственность ее политического положения состояла в том, что идеологически свою диктатуру она оправдывала необходимостью защиты демократии и либерализма от реставрации коммунизма. Она постоянно нарушала закон во имя торжества закона, возвышаясь огромной «понятийной» глыбой над бескрайней российской конституционной гладью.

Негативные последствия первой волны приватизации, решительно осуществленной командой ельцинских реформаторов, не идут ни в какое сравнение с той обвальной структурной деформацией общественной и государственной жизни, которая последовала за второй волной приватизации, осуществленной «Семьей», известной больше под названием «залоговые аукционы».

Не успев родиться, «Семья» обнаружила себя частью обширного архипелага, состоящего из множества других «частных» и в большинстве своем полукриминальных центров сил, возвысившихся над обществом и государством. К исходу первого президентского срока Ельцина стало понятно, что в одиночку «Семье» не выжить и без поддержки других группировок она будет раздавлена общественной стихией, где доминировали коммунистические реваншистские элементы. Под напором неблагоприятных обстоятельств, усугубленных болезнью Бориса Ельцина, «Семья» решила объединить «архипелаг Гознак» – наиболее влиятельные и богатые финансово-властные группировки – вокруг себя, рассчитавшись с ними за счет государства. Сделка «государственные активы в обмен на политическую поддержку» была для приличия прикрыта фиговым листком залоговых аукционов, хотя самого поверхностного взгляда на предмет было достаточно, чтобы понять, что речь идет о незаконном и безвозмездном отчуждении государственного имущества в пользу не имеющих на него никаких прав третьих лиц.

Итогом этой весьма сомнительной с точки зрения закона политической сделки стало возникновение «Большой Семьи», получившей в народе прозвище «семибанкирщина», где «президентская Семья» была, по сути, лишь одной из нескольких конкурирующих между собой в борьбе за власть и доступ к ресурсам политических группировок. Россия оказалась отброшена в раннее Средневековье – в эпоху, предшествующую образованию централизованного государства. Конечно, обладая известной долей политической фантазии и романтическим мировосприятием, это время можно назвать демократией, но в действительности это была олигархическая анархия. Именно вследствие залоговых аукционов в России возник олигархический уклад экономической и политической жизни, который в несколько измененном виде продолжает существовать и сегодня.

Именно залоговые аукционы, а не первичная «бандитская приватизация», являются главной канцерогенной точкой посткоммунистической истории России. Возникнув из необходимости сохранить «Семью», они привели к такой грубой деформации социальной структуры, которая на многие десятилетия заблокировала нормальное развитие общества. Ирония истории состоит в том, что Путин, пришедший к власти под лозунгом «борьбы с олигархией», в первую очередь принял меры к закреплению результатов залоговых аукционов, ограничив юридические механизмы, позволяющие пересмотреть их итоги. В то же время Михаил Ходорковский*, бывший одним из главных бенефициаров залоговых аукционов, предложил в 2003 году сгладить их негативные последствия, введя соответствующий специальный налог, и на десять лет отправился в тюрьму.

Олигархический разгул был впечатляющим, но недолгим. «Семейная экономика» завершилась дефолтом в 1998 году. Чтобы удержать политические позиции, нужно было навести порядок в разросшейся олигархической семье. Соперничающие кланы оказалась перед непростым выбором: поступиться своей «вольницей» и согласиться на создание своего рода олигархической «табели о рангах», став консолидированной силой, способной отражать натиск общественной стихии, или бесславно уйти с исторической сцены, не справившись с кризисом. Не без колебаний и не без болезненных потерь основная масса олигархов выбрала первый путь. При этом «Семья» еще более расширилась за счет ранее обделенных «сирот» из силовых структур (олигархам старой формации пришлось существенно «уплотниться»). С этого момента «русская семья» стала чем-то неуловимо напоминать «сицилийскую».

История нулевых – это история борьбы за олигархическую иерархию. Наверное, так же выглядело «собирание русских земель» Иваном Калитой в почитаемой ныне Московии. Механизм остался прежним: чтобы стать царем, нужно сначала стать главным олигархом. Выстраивание олигархической иерархии должно было неизбежно привести к выстраиванию политической иерархии, пресловутой вертикали власти. Два процесса шли рука об руку: Владимир Путин устанавливал личный контроль над финансовыми ресурсами и одновременно сосредоточивал в своих руках необъятную политическую власть. В какой-то момент обе эти линии сошлись окончательно в одной точке: Путин единолично стал контролировать все основные финансовые и политические потоки в стране.

Но у выстроенной таким образом единоличной диктатуры (явления отнюдь не нового для России) осталось на теле неприятное родимое пятно, которое долгое время не могла вытравить никакая политическая химчистка. Дело в том, что по инерции эта диктатура продолжала идеологически оправдывать свое существование необходимостью защиты демократии от возвращения тоталитаризма. У власти возник когнитивный диссонанс – она занималась реставрацией под предлогом недопущения реставрации. Чтобы сделать более комфортной эту весьма неловкую позу, Кремль реализовал достаточно остроумную концепцию «суверенной демократии», которая, как и знаменитый мед Винни Пуха, была очень странный предмет, который «если есть, то его сразу нет». «Суверенная демократия» оказалась в конечном счете той идеологической и политической ловушкой, которая не позволила России остаться «нормальным» авторитарным государством, а привела к возникновению неототалитаризма.

Степень политической свободы в посткоммунистической России остается достаточно высокой в сравнении с Россией коммунистической. Несмотря на все известные ограничения, здесь пока продолжают сохраняться высокий уровень свободомыслия и некоторое поле для оппозиционной деятельности. В то же время уровень политического ожесточения, степень идеологического мракобесия, глубина обскурантизма достигли сегодня высот, сопоставимых разве что с 30-ми годами прошлого столетия, когда только начинал раскручиваться маховик Большого террора, и немыслимых в «вегетарианские» брежневские времена.

Эта парадоксальность является прямым следствием эволюции «суверенной демократии». Поскольку олигархическая по своей природе власть первоначально была вынуждена маскироваться под демократию, так как защита демократии была единственным оправданием ее диктатуры, простое решение, состоящее в полном подавлении любой оппозиционной активности, было ей недоступно. Нужны были более сложные подходы, и тайный смысл «суверенной демократии» в том и состоял, чтобы при ограниченном сохранении оппозиционной активности сделать общество невосприимчивым к ней.

Конечно, проще всего было бы сразу заткнуть глотку крикунам, но власть была вынуждена выбрать альтернативную стратегию – заткнуть уши аудитории. Для этого она ввела общество в транс при помощи «медиума» – управляемого олигархами мощного и глубоко эшелонированного «информационно-пропагандистского кулака». Закономерность здесь проста: чем напряженнее политическая обстановка, тем больше усилий должен прилагать коллективный «кремлевский гипнотизер» для контроля над общественным сознанием, тем изощреннее должны быть методы манипуляции. В конце концов режим был вынужден использовать для нейтрализации оппозиции «шоковую терапию», развязав в российском обществе гражданскую войну, видимой частью которой стал украинский конфликт.

Война – это операция на «открытом мозге» общества, которая приводит к мгновенной исторической и социальной амнезии. Она избавила наконец олигархическую власть от необходимости «креститься демократией», чтобы обосновать свою легитимность. Но за это пришлось дорого заплатить: посткоммунистический бронепоезд с ходу проскочил полустанок авторитаризма и застрял в тупике неототалитаризма.

Новая тоталитарная реальность требует глубокого и всестороннего осмысления. Известные рецепты демократизации, возможно эффективные, когда речь идет о «нормальном» авторитарном обществе, в нынешних обстоятельствах вряд ли окажутся полезными. Некоторые выводы, которые сами собой напрашиваются, вряд ли устроят как сторонников, так и оппонентов нынешнего режима. Они не добавят мне популярности среди политически активной части общества, но я считаю своим долгом их сформулировать – читатель мне друг, но истина дороже.

Во-первых, излечение от рецидива тоталитаризма потребует длительного курса реабилитации. Из ямы, в которой оказалась сегодня Россия, в один прыжок не выскочить, т. е. процесс демократизации, скорее всего, будет поэтапным. Единственная «цветная революция», которая в данный момент вероятна в России, – коричневая. Таким образом, прежде чем будут запущены в полную силу механизмы демократии, кто-то должен будет осуществить работу «чистильщика» и провести декриминализацию общества и демилитаризацию общественного сознания. В противном случае все демократические каналы тут же будут снова тромбированы.

Во-вторых, необходимым условием «выздоровления» является слом олигархической структуры российского общества. Это предполагает не только ликвидацию отдаленных последствий пресловутых залоговых аукционов, сформировавших основу власти российской олигархии, но и принятие превентивных мер, предотвращающих в дальнейшем консолидацию необъятной экономической власти в руках нескольких семей. Грозным предостережением для всех должны служить судьбы революций в Грузии и в Кыргызстане, где бесконечные народные волнения не приводят к значимым позитивным переменам, поскольку олигархическая структура общества остается неприкосновенной.

В-третьих, идеологически осуществить выход из нового тоталитарного тупика будет невозможно без полной и бескомпромиссной декоммунизации российского общества, которая так и не была никогда осуществлена. Прозрение без покаяния лишь умножает страдания. Дело вовсе не в «левой идее», которая, напротив, по моим прогнозам, будет только набирать в России популярность. Будущее России, принимая во внимание ее историю, – это социальный капитализм. Но настоящая «левая идея» не имеет ничего общего с коммунизмом и тем более с теми политическими лилипутами, которые пытаются сегодня на коммунизме паразитировать. Надо сделать то, что должно было быть сделано в самом начале пути. Освобождение России начнется в тот день, когда Ленин будет похоронен – и физически, и духовно.

Очерк 21

Три президентские карты. Как Путин украл у «либералов» победу

За двадцать с лишним лет непрерывного правления Владимир Путин синтезировал в России соответствующий его политическим вкусам народ, а затем и сам принял политическую форму, идеально совместимую с запросами этого неприхотливого и простодушного народа, воссоздав таким образом почти сакральное тождество русского вождя и русской массы. Путин, конечно, не мог выиграть выборы, которых не было, но на очередном народном плебисците в 2018 году он одержал уверенную победу над либеральной оппозицией, которая, впрочем, реального участия в этом плебисците тоже не принимала. Их заочный поединок завершился в пользу Путина с разгромным счетом, но итоговые цифры в избирательных бюллетенях здесь совершенно ни при чем.

Путин выиграл нечто большее, чем выборы, – он выиграл битву за «коллективное бессознательное» русского народа. Выиграл не по очкам, а отправив противника в нокаут вовсе не административным, как об этом многие пишут и говорят, а сугубо политическим ударом под дых. Может быть, теперь, когда русская оппозиция лежит, опрокинутая ничком, слушая countdown истории, она наконец поймет, что политика – это нечто другое, нежели то, чем она занималась предыдущие четверть века.

Несмотря на то что вся история посткоммунистической России – это череда непрерывных и унизительных поражений русского либерализма (по крайней мере, той силы, которая декларирует либеральные ценности вслух), сторонники так называемого «европейского выбора» упорно не желают признать, что потерпели в России именно политическое, а не какое-то иное необъяснимое мифическое поражение. Свои вечные неудачи на выборах они традиционно объясняют либо технологическими, либо политтехнологическими методами и лишь очень изредка – политическими причинами.

Эта интерпретация печальной для либералов электоральной статистики была очень популярна шесть-семь лет тому назад, когда ключом к пониманию всех политических процессов в России было слово «фальсификация». Люди искренне верили в то, что победу у них украли, подделав итоги голосования. В этой вере было много наивного и доброго самомнения. Нет никаких сомнений в том, что фальсификации разного рода были и остаются непременным атрибутом российской избирательной системы. Но думать, что победа партии власти зиждется исключительно на фальсификациях, значит глубоко заблуждаться. Проделки ЦИКа – это всего лишь тюнинг политического кузова; политический мотор, с помощью которого Путин выигрывает одну гонку за другой, выглядит не так.

Со временем пришло осознание, что дело не только и не столько в фальсификациях результатов голосования. На первый план был выдвинут тезис о том, что сама механика избирательного процесса построена на обмане. Не в том проблема, что в искаженном виде представляется итог волеизъявления избирателя, а в том, что волеизъявление само по себе не является свободным. Отсутствуют условия для независимого и основанного на получении объективной и беспристрастной информации мнения выборщика. Последний есть объект интенсивного применения разнообразных технологий манипулирования сознанием, лишь малой частью которых является использование «административного ресурса», т. е. прямого давления.

Отдельной строкой недобрым словом, естественно, упоминаются контролируемые государством СМИ, включая федеральные телеканалы и такую экзотику, как «фабрика троллей». К сожалению, однако, все это тоже не объясняет перманентного электорального успеха режима. Прежде всего потому, что эффективно обманывать можно только тех, кто сам обманываться рад. Куда более мощная советская пропагандистская машина не спасла СССР от развала, первым подходом к которому стали как раз выборы союзных депутатов. Значит, дело тут в чем-то другом.

Неприукрашенная правда состоит в том, что политический курс Путина пользуется реальной поддержкой у его народа. Более того, осмелюсь предположить, что если бы сегодня Путин вдруг перестал быть самим собой и решил бы сделать широкий демократический жест, допустив на выборы Навального, разрешив всем без исключения кандидатам находиться в эфире столько времени, сколько зритель сможет их вынести, и выделив им приличный бюджет, то с большой долей вероятности он бы все равно победил на этих выборах, пусть с меньшим процентом, но зато с большей явкой.

Я готов пойти дальше и предположить, что если бы в ходе избирательной кампании вдруг выяснилось, что лично Путин отдавал все самые незаконные приказы на свете, то и это не сильно повлияло бы на итог голосования: отношение к Путину – уже давно вопрос веры, а не вопрос знания, в том числе – о порочащих его фактах. Я не думаю, что Путин украл у либералов победу или спрятал ее от них. Просто этой победы никогда в действительности не было, а были иллюзии и самомнение, которые помешали правильно оценить ситуацию.

Есть апокриф, истинность которого уже невозможно проверить. Я был свидетелем рассказа Бориса Немцова о том, как он встречался с Путиным по поводу российского гимна. Немцов тогда передал ему петицию с просьбой не возвращать советский прототип. Якобы, взяв письмо в руки, Путин спросил: «А тебе самому музыка нравится?» Немцов сказал: «Нет». «И мне, – ответил Путин. – А вот народу нравится. А какой народ, такие и песни…»

Так что Путин выиграл эту партию не с помощью политтехнологических трюков, как многим бы хотелось думать, а именно политически, предложив не словом, а делом стране курс, на который она подсела, как на иглу.

Пока оппоненты Путина били себя кулаком в грудь, заявляя: «Я – политик!», он оказался практически единственным, кто занимался политикой, а не только риторикой, отыскивая единственную и неповторимую формулу, которая позволит ему создать прочный тандем с его народом. Он преуспел, потому что научился петь песни, которые нравятся народу.

Реальная политическая программа Путина в лучших русских традициях пишется не на бумаге, а на человеческих шкурах. Его реальная программа – это тот образ, к конструированию которого он относится с невероятной тщательностью, подгоняя его под все известные ему стереотипы русского мышления. Над этим сценическим образом он скрупулезно трудился почти два десятилетия, пока наконец не создал практически идеальную маску, подходящую и для храма, и для балагана.

Десять лет назад, в ответ на робкую попытку очередной русской революции предъявить свои права на власть, он выложил на политический игральный стол убойную козырную комбинацию из трех карт и выиграл джекпот русской контрреволюции. У его оппонентов, напротив, на руках не оказалось ни одного козыря. С тех пор Путин не выпускает эти три карты из своих рук.

Тройка. Символическое значение тройки – основа, базис, то, на чем все покоится. Путинская политика покоится на «версальском синдроме» – это политика обид. Редко кто умеет так ковырять политические раны. Допускаю, Путин знает, что делает, поскольку эти раны кровоточат в первую очередь в его собственной душе. Все народы, избежавшие «версальского синдрома», живут одинаково скучной жизнью, каждый «версальский синдром» разнообразит жизнь избранного народа по-своему.

Русский «версальский синдром» звучит по-особенному надрывно. Здесь и выкованное православием вечно неудовлетворенное безграничное русское мессианство, и неутолимая ностальгия по империи, и незаживающая рана от распада СССР, и уязвленное самолюбие народа, проигравшего холодную войну, и унижение обманом, реальным и вымышленным, со стороны Запада, который якобы обещал не расширяться, но так расширился, что мало не покажется. Короче, собрался воедино весь букет. Все эти боли и обиды в конце концов спрессовались в один оглушительной силы вопль об отмщении.

Россия хочет быть сильной, крутой, разящей, и ей как под заказ явлена была новая вариация Георгия Победоносца.

Семерка. Цифра семь символизирует собой стены, структуру, каркас, вокруг которого возводится здание. Здание «посткрымского» курса Путина выстроено из «русских страхов», главным из которых является страх перемен. Население в одинаковой степени боится как своего будущего, так и своего прошлого. Воспоминания о 1990-х – важнейший фактор, обусловливающий значительную часть всех этих фобий. Люди на подсознательном уровне уверовали, что любые перемены ведут только к ухудшению, и поэтому истерично цепляются за настоящее, стремясь сделать его бесконечным.

Культ стабильности выдумал не Путин, он его только приватизировал.

Туз. В символической иерархии туз, конечно, является обозначением всего самого главного, сути процессов, их стержня. Что бы ни делал Путин, он сущностно ориентирован на традиционное неприятие основной частью русского общества капитализма, буржуазных ценностей вообще и частной собственности в особенности, т. е. всего того, что как раз и укладывается в понятие «европейский выбор». Под влиянием активного проевропейского (по крайней мере, на словах) меньшинства русское общество в конце XX века сделало рывок, не очень, впрочем, удачный, в капитализм. Но основная масса населения осталась на прежних позициях, в плену традиционных ценностей. Она воспринимает современную ренационализацию как возврат к социализму, по которому испытывает ностальгию.

Путин давно перехватил левую повестку у маргинальных русских коммунистов и с успехом эксплуатирует ее. Это многократно усиливает его поддержку.

Необходимо различать лейтмотив политики Путина и ее аранжировку. Репрессии, пропаганда, фальсификации – это все вторично. Первична же комбинация из трех аккордов – милитаризм, архаика и левый популизм. Это та мелодия, которую сегодня хочет слышать народ, и никакая другая его не устраивает. Путин научился виртуозно исполнять при помощи этих трех аккордов политические симфонии любой сложности. Поэтому народ проголосует за Путина даже на демократических выборах, и никакие разоблачения ему в ближайшее время не страшны.

Все это стало возможным только потому, что Путин еще до 2014 года, т. е. до контрреволюционного переворота, успел переформатировать народ «под себя». Он раздавил и подчинил себе элиты, превратив их в придаток государственной власти. Еще до «русской весны» элиты перестали играть в России какую-либо самостоятельную политическую роль. Это дало возможность Путину «закоротить» свою власть напрямую на «массу». Возникла сцепка лидера с массой, которую теперь практически невозможно разомкнуть. В этой прямой коммуникации вождя с массой – минуя элиты – и кроется сегодня главный секрет устойчивости режима, объясняющий в том числе рекордно высокие цифры голосования за Путина и рекордно низкие цифры голосования за его оппонентов на мартовских выборах. Это замок, к которому невозможно подобрать ключи, его можно только сломать.

Теоретически возможны два глобальных сценария развития ситуации после выборов.

Рано или поздно кто-то научится играть на базе тех же трех аккордов другую мелодию. Ноты в принципе будут те же, но компоновка другая. Например, внешнего врага можно будет заменить внутренним (классовым). Страх перед будущим примет истерическую форму лихорадочной жажды перемен. Ненависть к капитализму сублимируется в стремление все отнять и поделить. Нечто подобное уже случалось в России. Сегодня народ так увлечен Путиным, что никого другого слушать не хочет. Но внутренним ухом, конечно, все слышит и запоминает. Не хватает только хорошего потрясения, чтобы запомнившиеся крамольные слова выскочили из подсознания и народ подхватил новый навязчивый мотивчик. Когда все ресурсы вкладываются в подготовку к войне, исключить потрясения трудно. Так что после Путина может вполне прийти кто-то похожий на него, но кто будет сильнее, а возможно, и жестче его.

В оптимальном для России сценарии, который выглядит не очень романтично и увлекательно, зато более вегетариански, старая проданная и перепроданная множество раз посткоммунистическая элита находит в себе силы для консолидации и возвращает себе место в политике. Конечно, «семибанкирщина» была отвратительным явлением русской жизни, но теперь мы знаем, что бывают вещи и похуже – система «одного кармана». Если элитам удастся разомкнуть цепь и вернуть себя на место посредника между властью и массой, то у общества появится поле для исторического маневра и шанс выскользнуть из очередной петли. Только элиты могут поставить ограничительные рамки для власти («кондиции»), массы этого сделать не могут. В этом суть конституционного пути, который по определению является «элитарным».

Выборы 2018-го – серьезное предупреждение: сам по себе уход Путина из политики (когда бы он ни произошел), с которым его оппоненты стали связывать в последнее время чрезмерные ожидания, может не привести автоматически к изменению политического режима, если общий формат отношений лидера и массы останется прежним. А этот формат не изменится никогда, если не произойдет консолидации элиты с целью восстановления ее независимой политической роли. Ожидание «послепутина» может стать очередной интеллигентской утопией.

Очерк 22

Российская государственность – прерванный полет. Как власть упала в «культурный штопор»

Россия – страна с тысячелетней культурой государственности. Однако в ее истории периоды развития чередовались с периодами деградации, после которых политическую систему приходилось строить как бы с чистого листа. Посткоммунизм, помимо всего прочего, является именно таким периодом «институционального упадка». Несмотря на то что на словах в России вот уже четвертое десятилетие строится некая новая государственность, на деле происходит лишь разложение старых советских «институций», наспех перелицованных под решение новых задач.

Россия сегодня – это государственный «парк юрского периода», по которому бродят неприкаянные советские динозавры всех мастей. Вертикаль власти – это миф, потому что все сколько-нибудь значимые элементы этой вертикали оказались провернуты через культурную мясорубку «диких девяностых» и «бесстыдных нулевых», а из фарша башен не строят.

В свое время писатель Михаил Шишкин заметил, что сто лет назад Россия была столицей мировой литературы и в ней соперничали две власти, имевшие в равной степени сакральное значение: власть Царя и власть Поэта. Корни первой уходили в далекое прошлое, вторая же была создана относительно недавно Пушкиным.

«Власть Царя» и сегодня безраздельно господствует в России, в то время как следов «власти Поэта» практически не осталось. Выбор (а не только выборы) России в значительной степени зависит от того, вернется ли «власть Поэта» на Родину или предпочтет жизнь в эмиграции? Другими словами, мы должны ответить на вопрос, является ли тот культурный сдвиг в сторону архаики, свидетелями которого мы были в течение нескольких десятилетий, чем-то окончательным и бесповоротным, или это временное явление и европейская культурная традиция, имеющая в России такие же глубокие корни, как самодержавная традиция, сумеет постоять за себя и даст в обозримом будущем адекватный ответ на брошенный ей вызов.

Трудно понять, что вообще сегодня происходит в России, если не принимать во внимание, что все бурные экономические, социальные и политические процессы, которые приковывают к себе внимание общества, происходят на фоне одного из самых значительных культурных сдвигов, переживаемых русским обществом, пожалуй, за последние 400 лет. Происходит смена культурной парадигмы, внутри которой это общество развивалось несколько столетий. Россия отворачивается от Европы и ищет себе другую судьбу. Все это тянет на настоящую культурную контрреволюцию, в ходе которой ревизии подлежат казавшиеся незыблемыми со времен Петра I (а на самом деле и с гораздо более ранних времен) культурные аксиомы. Этот поворот случился не в одночасье, а стал логическим завершением эпохи, начало которой положила перестройка, которая вроде бы была нацелена совсем на другое.

Мы являемся свидетелями крупнейшего исторического поражения российских западников (или по-иному – «модернизаторов»). Даже в самые темные сталинские времена такой полномасштабный культурный разрыв с Европой был невозможен, хотя бы потому, что большевистская Россия вынуждена была молиться на марксизм. Тем не менее пока еще не ясно, является ли это поражение окончательным. В некоторой степени такой культурный сдвиг выглядит вполне ожидаемым и предсказуемым. Это нормальная маятниковая реакция на чрезмерное и наивное западничество конца 80-х и начала 90-х годов прошлого века, когда многим представителям российской интеллигенции казалось, что Россия вошла в Европу раз и навсегда.

И Горбачев, и Ельцин, несмотря на все их разногласия, были, безусловно, западниками, взгляды которых вписывались в привычный для России «модернизационный дискурс». Они были приверженцами теории «транзитного (переходного) общества», в рамках которой Россия рассматривалась как «плохая Европа», которую можно и нужно улучшить, стимулируя то, что было принято называть «догоняющим развитием». В качестве основного метода лечения «больной России» предлагалось осуществить инъекцию «сыворотки» западных экономических и политических институтов.

К сожалению, прямая прививка «европейских ценностей» оказалась неудачной из-за культурного отторжения непривычных ценностей и принципов. Так живой организм отказывается впитывать в себя полезные и необходимые ему вещества (например, железо), если они не содержатся в соединениях, которые этот организм способен усвоить. Западные правила обломились о русские понятия (традиционные стереотипы поведения), которые они не могли вытеснить. Печальным итогом этого необольшевистского эксперимента стало то, что старые институты перестали действовать раньше, чем заработали новые, и Россия погрузилась в хаос.

Поскольку социум, как и природа, не любит пустоты, социальный вакуум 1990-х стал молниеносно заполняться анархической саморегуляцией, которая не могла быть не чем иным, как криминальной самоорганизацией, очень быстро поглотившей все общество. В результате к концу этого десятилетия, получившего характерное определение «дикие девяностые», в России сложилось настоящее двоевластие: на абсолютно равных началах в России сосуществовали и взаимодействовали между собой формальное и теневое государство. При этом теневое государство охватывало все области общественной жизни – экономику, социальную сферу и, естественно, политику.

В течение какого-то времени в России существовал «стратегический» паритет формальной (номинальной) и неформальной власти, обозначая приемлемый баланс в отношениях между «светом» и «тенью». Однако в период между 2003 и 2007 годами в общественном укладе России произошли существенные перемены, которые можно обозначить как «институализацию тени». Образно выражаясь, в это время «теневая Россия» окончательно вышла из тени. Собственно, то, что сегодня принято называть «путинским режимом», является лишь легитимизацией тех понятийных отношений, которые сложились задолго до того, как Путин пришел к власти. За какую бы проблему мы ни зацепились сегодня, корни ее обязательно уходят на два-три десятилетия вглубь. Да и сам Путин – это всего лишь человек из 1990-х.

Идеология эпохи позднего Путина нацелена не против либералов и либерализма, как многим кажется, она не является ревизионистской по отношению к горбачевским или ельцинским реформам, она также не является антикоммунистической. Она знаменует отказ от ориентации на Европу в целом, отрицает европейские ценности как таковые, причем делает это практически открыто, в том числе она отрицает ценность модернизации западного типа. Все было бы вообще хорошо, если бы не технологическое отставание. Оказалось, однако, что с модернизацией не так легко порвать, как с Западом, потому что технологическое отставание России является одной из серьезных угроз стабильности режима. Поэтому Путин сегодня озабочен поиском альтернативных «незападных» методов модернизации. В этих поисках он все чаще заглядывается на Восток – Китай неофициально становится новой «русской иконой».

Всеми силами путинская элита пытается столкнуть Россию на китайские исторические рельсы. Путин не боится сделать Россию зависимой от Китая. Как и Александру Невскому, ему зависимость от Востока кажется милее зависимости от Запада. Десятками кабальных договоров Россия привязывается сегодня к Китаю в качестве сырьевого придатка к его экономике. Кремль со спокойной совестью берет в Китае кредиты, сквозь пальцы смотрит на полулегальную китайскую иммиграцию, проявляет несвойственную ему мягкость в спорах о цене на энергоносители. Этот процесс грозит стать необратимым в самом ближайшем времени. И это чисто идеологический выбор, отражающий новые культурные константы Кремля.

Культура между тем, в том числе, конечно, русская, – это живой организм, который сопротивляется издевательствам над собой и имеет определенный запас прочности, позволяющий ему сохранять свою форму иногда в самых неблагоприятных условиях. Русская культура, созданная не только великими Царями, но и великими Поэтами, не столько в борьбе с Европой, сколько во взаимодействии с ней, не может не реагировать на вызовы, которые угрожают самому ее существованию. В общем-то, мы в определенном смысле слова являемся, сами того не замечая, современниками Толстого, Чехова, Некрасова, Достоевского. Они живут среди нас и, помимо нашей воли, участвуют в нашей жизни. Поэтому я полагаю, что на культурную деградацию рано или поздно будет дан ответ – не политический, не социальный, а именно культурный. Подавляемые маргинальным мракобесием, ушедшие с первого плана в тень, здоровые культурные слои рано или поздно обязательно отреагируют на то давление, которое они испытывают. Другое дело, что этот ответ может оказаться недостаточным по силе, что будет иметь для России трагические последствия. Но полагать, что его не будет вовсе, значит неуважительно относиться к своей великой культурной истории. Это дело времени.

Будущее России, таким образом, зависит от мощности и концентрации вышеупомянутого ответа. В каких именно политических формах он себя реализует – не так важно. Образно говоря, или в самом ближайшем будущем выяснится, что Пушкин был пустой абстракцией, растворившейся в русской культуре без остатка и без последствий, или окажется, что он, наоборот, восстал из культурного праха, чтобы проголосовать на русских выборах за себя и за Россию. Пушкин должен помочь нам вернуть вектор русской истории в привычное русло, обусловленное ее реальным, а не выдуманным культурным кодом.

Пока же неизбежным следствием «неевропейского» выбора Кремля становится «децивилизация» России, потеря ею собственной культурной идентичности. Этот вывод кажется странным на фоне заявлений приверженцев «православного держимордия», которые вроде бы как раз ратуют за сохранение русской исторической и культурной самобытности.

Как бы громко в России ни звучали сегодня антиевропейские лозунги, русская культура относится к семейству европейских культур, создана в тени европейской культуры, столетиями переваривала и культивировала на своей специфической почве и на свой манер достижения европейской культуры и колебалась вместе с Европой в одних исторических ритмах. Отрицать связь русской культуры с европейской, пусть и весьма опосредствованную, может только слепой. Приращение русской культуры происходило исключительно за счет продуктивного и творческого взаимодействия с европейской культурой.

Отказ от европейской ориентации может иметь для России самые разрушительные последствия. Это все равно что собственными руками обрезать себе культурную пуповину. Россия – это не Европа (по крайней мере, не Западная Европа). Но «европеизм» есть часть собственной российской культурной традиции, причем очень существенная ее часть. Православные держиморды, видимо, полагают, что есть какая-то другая скрытая сущность России, которую они, отринув прах европеизма, обязательно обнаружат и восстановят. Но это не более чем иллюзия, пустой миф, рожденный архаичным воображением. Отказ от европейских ориентиров в культуре будет означать для России отказ от культурной традиции вообще.

Пока прямым следствием возникновения культурного вакуума стала социальная атомизация, которая повлекла за собой деградацию всех главных общественных институтов, в первую очередь государства, права и церкви. Во всем, что касается институциональной организации, российское общество в эпоху коммунизма, сделав шаг вперед, тут же откатилось на много шагов назад, в глубь веков, в русское Средневековье, когда и власть, и право, и церковь были вотчинной собственностью российского государя.

Очерк 23

Государство диктатуры люмпен-пролетариата

В мире никогда не было и, наверное, никогда не будет сколько-нибудь стабильной диктатуры, которая по-настоящему «висела бы в воздухе». Это верно даже по отношению к самым радикальным и изуверским тоталитарным режимам. Джонатан Литтелл писал: «Фюрер никогда не делал заявлений от своего имени, его личностные особенности значили немного: он скорее играл роль линзы, улавливал и концентрировал волю народа, чтобы затем фокусировать ее в нужной точке». Диктатура опирается либо на элиты в борьбе с массами, либо на массы в борьбе с элитами. Посткоммунистическая диктатура в России относится ко второй категории.

Попытка возложить всю ответственность за происходящее в России персонально на Владимира Путина не совсем корректна. Владимир Путин управляет страной не сам по себе и не от имени пресловутых силовиков, а политически представляет неимоверно расплодившееся паразитическое сословие, которое благодаря ему конституировалось как господствующий класс. Только политическое подавление всего этого паразитического слоя может вывести Россию из перманентного кризиса.

Режим, сформировавшийся в России в начале XXI века, тоже не парит в воздухе, как многим хотелось бы думать. Скорее наоборот – он стоит обеими ногами на земле, и от него ощутимо попахивает социальным перегноем. Архаичная Русь, придушенная Петром, растерзанная большевиками, осмеянная либералами, восстала из праха, чтобы послать миру свой прощальный привет, прежде чем испустить дух. Чтобы победить, надо выдавить ее из себя, и не по капле. Времени у России нет.

Зрелое посткоммунистическое государство – это государство диктатуры люмпен-пролетариата. Люмпены являются его основным конечным бенефициаром. Политический строй современной России совершенно адекватен ее социальному строю – состоянию российского общества, – и в этой адекватности кроется секрет его стабильности. Пока в самой структуре общества, в положении его основных классов, в их самосознании не произойдет радикальных перемен, режиму ничего не угрожает. Современная Россия – это страна победившего люмпена. Несмотря на то что количественно люмпены не преобладают, они, безусловно, доминируют сегодня в российском обществе, навязывая последнему свои «правила поведения». А уже как следствие, они являются и политически господствующим классом, распоряжающимся государственной властью как трофеем. Проще говоря, Россия сегодня – «босяцкое государство», а ее лидер – «босяцкий царь».

Все русские диктатуры похожи друг на друга, и стенограмма судебного процесса по делу Иосифа Бродского («тунеядца») выглядит так же нелицеприятно, как стенограмма процесса по делу Pussy Riot («кощунниц»). Тем не менее социальная природа этих диктатур совершенно разная. Если в будущем нынешний режим сравняется по уровню репрессий с советской властью, а возможно, и переплюнет ее, ничего общего с советской властью, кроме поразительного внешнего сходства, он иметь не будет.

Советский строй был своего рода «генно-модифицированным» социальным продуктом. Большевизм привил к широкому крестьянскому стволу веточку западного модернизма. Через семьдесят лет это дерево сгнило, так и не родив обещанных плодов. Правда, под землей остались корни, из которых наверх полезли уродливые побеги малопонятной природы. Сегодня все старые советские сословия (классов в европейском смысле слова в России никогда не было) деградировали, а новые еще не успели сформироваться. В обществе, как никогда, много «лихих людей», готовых на все «социальных фрилансеров», не связанных никакими корпоративными, моральными и тем более правовыми узами.

В основании «путинизма» лежат не крестьянские (так что зря писатели-деревенщики так о нем пекутся), а люмпенские идеалы. В этом его главное отличие от советской власти. Это та разница, которую многие не улавливают. «Путинизм» – политический строй деклассированных элементов, тех, кто выпал из своих социальных ниш либо вообще их никогда не имел. Наверное, так выглядела бы Россия, если бы Стенька Разин взял Кремль. На смену философии общины пришла философия «общака».

При этом не надо путать люмпенов с пауперами. Люмпен – это состояние души, а не кошелька. Люмпены – это не только и не столько нищий сброд. Значительная часть русского списка «Форбс» – такой же сброд, но с миллиардами. Главная характеристика люмпена – это его деклассированность, враждебность любым позитивным социальным связям.

Люмпен – питательная среда для криминала. Люмпенизация российского общества имела своим прямым следствием его сплошную криминализацию. В конце первой четверти прошлого века в русский город пришел раздавленный, обозленный и растерянный крестьянин. Несколько десятилетий ушло на то, чтобы городская среда переварила его, а он в свою очередь освоился в городском интерьере. На стыке этих двух процессов возникла полугородская «советская цивилизация», просуществовавшая почти полвека. На рубеже XX и XXI веков в русский город с гиком и свистом ворвался самодовольный, наглый и беззастенчивый уголовник. Двух десятилетий ему хватило для того, чтобы подмять городскую, полугородскую и крестьянскую культуру под себя и свести на нет политические достижения двухсотлетней европеизации страны.

Криминализация общества всегда является свидетельством его социальной деградации, провалом в архаику, возвратом к наиболее примитивным формам социальных отношений, основанных на насилии и грабеже. Повинуясь основному инстинкту, криминальные элементы стихийно сбиваются в стаи, которые терзают «тяглых» людей и потрошат их кошельки. Периодически внутри этих стай случаются свары, как между собаками, не поделившими кость. Но все тот же инстинкт заставляет их снова объединяться. Их много. Они главная социальная база нынешнего режима. Это их режим.

Криминальная опухоль пустила метастазы повсюду, она проросла снизу, так же как и сверху, проглотила государство, подмяла под себя общество. В России не осталось ни одной социальной или политической институции, которая не была бы покорежена уголовщиной. По сути, нет никакой разницы между кущевскими бандитами и кремлевскими олигархами. И те и другие – типичные люмпены и уголовники по своим повадкам, ценностям, менталитету. А вся Россия снизу доверху – сплошная «Кущевка».

Новоявленный хозяин России дико озирается в необычном для него историческом интерьере, не в силах поверить, что все теперь принадлежит ему. Он чужд всякого истинно производительного начала. Фабрики и заводы, железные дороги и больницы, государственные учреждения и дома призрения, суды и театры – все это для него не более чем груды бесполезных институций, если их нельзя немедленно разобрать на части и продать или по крайней мере заставить работать на себя. Богатейшее государство с необъятной территорией, с историей, с традициями и с ядерным оружием в конце концов стало трофеем в руках варвара. Он очень похож сегодня на обезьяну с гранатой в руке и так же опасен – совершенно невозможно предсказать, куда он эту гранату зашвырнет, потому что социальных тормозов у обезьяны нет по определению.

Криминальная среда полностью подчинила себе русское общество и эксплуатирует его как колонию, выкачивая из страны ресурсы и перекачивая их за рубеж. Социальный и политический уклад жизни современной России очень похож на уклад жизни колониального государства. В медицине известен феномен аутоинтоксикации – самоотравления организма ядами, которые начинают вырабатываться внутри него при некоторых нарушениях нормальной жизнедеятельности. Нечто подобное произошло сегодня с российским обществом, которое подверглось «самоколонизации» паразитическими элементами, возникшими вследствие развития патологических социальных процессов внутри общества.

Россия сегодня – империя и колония в одном флаконе. Страна вернулась не только в свой XVI век, но и в более ранние времена. Через всю русскую историю проходит конфликт между работящим «тягловым» (платящим налоги) человеком, которого не могло защитить слабое государство, и «татем» (вором и разбойником), который пользовался этой слабостью государства. Но почти никогда не было так, чтобы «тати» захватывали само государство, превращали его в орудие воровства и нещадного избиения работящих людей. Так было только в ордынские времена, когда ханские отряды стояли в каждом русском городе и защищали тех, кто больше заплатит. Но то были чужие, а здесь – свои. Русское общество приобрело характерную для оккупированных (колонизируемых) территорий двухуровневую структуру. Где-то «на дне» есть реальный «производящий» социум со всеми свойственными ему внутренними противоречиями между составляющими его сословиями, и есть «криминальная нашлепка» над этим социумом, состоящая из не включенных в его повседневную производительную жизнь паразитических элементов, которые выкачивают из этого социума все что можно.

Сегодня Россия искусственно поделена на два класса – «оккупантов» и «население». «Оккупанты» – это сформированная из люмпенов всех мастей («во фраках», «в погонах» или «в цепях» – не имеет значения) воровская элита, организованная как мафия и живущая «по понятиям», которая поставила под свой контроль государство и использует его как орудие перераспределения в свою пользу всего того, что производит население. «Население» – это совокупность впавших в состояние комы производящих сословий, лишенных реальной правовой и политической защиты, социальная роль которых сведена к обслуживанию паразитической элиты.

Конфликт между «оккупантами» и «населением» – основной скрытый социальный конфликт внутри современного российского общества. Это и есть то главное общественное противоречие, которое тормозит развитие российского общества, без преодоления которого ни одна из исторических задач, стоящих перед Россией, не может быть решена. Прежде чем заниматься модернизацией, индустриализацией, либерализацией, демократизацией и еще бог знает чем, общество должно освободиться от криминальной опеки, сбросить с себя мафиозное ярмо, угнетающее его производительные силы.

Криминал разлагает русское общество, извращает цели и задачи русской государственности, вызывает необратимую деградацию русской культуры. Криминальная стихия, как вирус, живет внутри любого здорового общества на протяжении всей его жизни. И любое общество на протяжении всей своей жизни борется с этим вирусом. Победить криминальную стихию, как и вирус, окончательно нельзя, но можно и нужно держать ее под контролем. Стоит, однако, обществу ослабнуть, а его социальным и политическим институтам отклониться от тщательного исполнения заложенных внутри них программ, как криминальный вирус берет реванш и начинает поедать еще живое общество изнутри.

Социальный иммунодефицит опасен так же, как и биологический. Как правило, эта вирусная атака на ослабленное общество заканчивается быстро и печально. Общество умирает, а вместе с ним умирают и те паразиты, которые его пожирали. Но если это общество в свою очередь оказывается паразитическим и само живет за счет какого-то неограниченного внешнего ресурса (находится, так сказать, на искусственном питании и дыхании), то драма может затянуться. Возникает паразитическая цепочка, на вершине которой оказывается криминал, в середине – общество, подмятое им под себя при помощи подконтрольного ему государства, а в основании лежит тот самый ресурс, за счет которого они оба существуют.

Современную Россию невозможно представить без «Газпрома». Если бы не было Черномырдина, взлелеявшего эту уникальную монополию, то не было бы и Путина с его режимом. Недаром, повинуясь интуиции, Кремль, укрепившись политически, стал немедленно создавать нефтяной аналог «Газпрома» из «Роснефти». Выдерни из-под власти «Газпром» с «Роснефтью» – и от нее ничего не останется. Нефтепроводы и газопроводы для криминальной российской элиты есть то же, что Шелковый путь для кочевников – источник непрерывного и неограниченного «нетрудового» обогащения. Поэтому в российском обществе и возобладали нравы, естественные для какого-нибудь вайнахского племени, но мало сочетающиеся с христианской традицией. Сегодня не Кавказ входит в Россию, а Россия – в Кавказ.

Насаждаемые криминалом нравы корежат нравственные устои русского народа. Под его давлением начинает работать отрицательный социальный лифт, который вытаскивает на поверхность все гнилое, что можно найти в народной гуще. И наоборот, все доброе, светлое, истинно христианское выкорчевывается в народной душе. Формируется негативная матрица поведения, из которой можно выскочить, только отправившись во внутреннюю или во внешнюю эмиграцию. То же происходит со всеми социальными и политическими институтами. Вместо того чтобы стабилизировать общество, защищая его от хаоса, они привносят хаос в общественную жизнь, революционизируя Россию похлеще любой оппозиции.

Существует заблуждение, что нынешний режим – это и есть традиционный образ русского государства. Мол, лучше, увы, не стало, но и хуже (если посмотреть внимательно на то, что было), слава богу, тоже не стало. Русским «деревенщикам» даже мерещится возвращение к каким-то там православным истокам. Традиционалисты потянулись в Кремль толпами – слепые, они перепутали дорогу в вертеп с дорогой к Храму. Нынешний режим не имеет ничего общего с русской государственной традицией (мы не обсуждаем здесь – хороша она или плоха), кроме некоторого поверхностного сходства в «держимордии». Но в этом нет ничего специфически русского: подобное «держимордие» можно найти у любого африканского или латиноамериканского авторитарного режима. Весьма «культурные» немцы или итальянцы в не лучшие для них времена вели себя очень похоже. Во всем остальном – это не традиционное государство с крестьянскими патриархальными корнями, а пиратская республика.

Это не возврат назад и тем более не движение вперед, а отскок в сторону. Получив на выходе «из коммунизма» мафиозное государство, опирающееся на люмпена, Россия зашла в исторический тупик, из которого ей не выбраться эволюционным путем. Криминальную нашлепку на теле общества нельзя рассосать, ее можно только отрезать.

Не исключено, что революция, которая так пугает русскую интеллигенцию, в сложившейся ситуации окажется не злом, а благом. Революции были и остаются «локомотивами истории» и ее «повивальными бабками». Как любые роды, они почти всегда болезненны, а «локомотив» иногда может и переехать историю. Но это не значит, что революцию можно списать со счетов истории.

Проблема современной России состоит в том, что эволюционным путем из того криминального исторического тупика, в котором она оказалась, выбраться невозможно. Криминальный режим самодостаточен, и через десять, и через двадцать, и через тридцать лет он будет воспроизводить себя в том виде, в котором мы его сегодня наблюдаем. В отличие от коммунистического режима, он завязан на деньги, а не на идеологию, деградация которой автоматически означает его крах и перерождение. Этот режим сам по себе не рухнет до тех пор, пока не исчерпает внешние ресурсы, его питающие. Это резко сужает количество возможных политических сценариев для России.

Первый сценарий (неуправляемый крах) – это истощение природных запасов России или их катастрофическое обесценивание из-за мирового финансового кризиса, вслед за которым почти гарантированно наступает хаос и, вполне вероятно, распад страны. Если кто-то думает, что, когда закончится нефть, темницы рухнут и сама по себе наступит демократия, то он сильно заблуждается. Темницы, может быть, и рухнут, но приведет это только к тому, что еще больше уголовников выйдет на улицу. Это и есть кратчайший путь к тому самому «бессмысленному и беспощадному» бунту, которого никто не хочет. В этом случае режим гибнет, но вместе со страной.

Второй сценарий (управляемый крах) – это целенаправленное и организованное устранение режима до того, как нефть кончится, но так как смена режима конституционным путем – через выборы – в государстве, пораженном криминальным вирусом, практически невозможна, то этот путь, скорее всего, предполагает неконституционное разрешение конфликта между властью и оппозицией, т. е. революцию. Справедливости ради надо отметить, что к настоящему моменту конституционные рамки уже и так предельно размыты самим режимом, а конституционный порядок существует разве что в головах людей с сильно развитым воображением. При этом чем дольше будет сохраняться статус-кво, тем более болезненной будет смена власти.

Я не призываю к революции и не оправдываю революцию, я лишь констатирую печальные факты. Я лично предпочел бы, чтобы Россия обошлась без нее. Но реальных шансов на это у России немного. Ей приходится выбирать между плохим и очень плохим вариантами. Либо революция, что плохо, но сохраняются определенные исторические шансы. Либо катастрофа и бунт, что очень плохо и без всяких шансов. К сожалению, третьего уже не дано. Историческую развилку, на которой можно было выйти из этого тупика при помощи компромисса, Россия проскочила.

Можно, конечно, игнорировать эти реальности, предаваясь мечтаниям о внутренней эволюции режима или о демократическом выборе голодного народа в разрушенной стране, после того как криминальный режим доест Россию до конца. Я полагаю для себя безответственным поддерживать подобного рода иллюзии, мало сочетающиеся с действительностью. Отдавая себе отчет в том, что моя позиция не найдет сегодня понимания у значительного числа глубоко уважаемых мною людей, я в свое оправдание могу лишь процитировать Владимира Маяковского: «И мне бы строчить романсы на вас, доходней оно и прелестней, но я себя смирял, становясь на горло собственной песне». Единственный способ минимизировать потери от революции, не довести страну до хаоса и бунта – это подготовиться к этой революции, сделать ее как можно более осмысленной и как можно менее стихийной. Революция, какой бы «бархатной» она ни была, сначала решает свою главную и непосредственную задачу – устранение прогнившего режима и захват власти, – а уж потом только переходит к осуществлению своих демократических и конституционных задач. Перескакивание через первый этап возможно только в головах очень добрых и романтически настроенных граждан, но не на практике.

И тут мы подходим к очень щепетильному вопросу. Посткоммунистическая оппозиция сегодня во главу угла ставит общедемократические лозунги, стыдливо обходя вопрос о необходимости завоевания власти. При этом практически все отдают себе отчет в том, что ее завоевание демократическим путем при существующих политических условиях невозможно. Нельзя убедить в преимуществах демократии народ, который при ней никогда не жил и ассоциирует демократию только с анархией 1990-х. Как писал Троцкий, нельзя научиться ездить на лошади, не сев на нее. Дайте сначала народу лошадь – порядок и законность, а потом учите его демократической выездке. Речь идет не об умалении или отрицании демократии, а лишь о приоритезации лозунгов. Демократические лозунги являются сегодня стратегически правильными, но тактически преждевременными.

Возможно, для России в данный исторический момент актуально не демократическое, а национально-освободительное движение. Непосредственной целью сегодня является не демократизация, а деколонизация и декриминализация. Народ входит в революцию, движимый ненавистью к старому строю, а выходит из нее охваченный новыми идеями. Это не власть, а оппозиция должна использовать сегодня тактику народного фронта. В повестке дня должен стоять один вопрос – борьба с криминалом и мафиозным государством. Все, для кого эта повестка дня актуальна, должны получить входной билет вне зависимости от идеологических предпочтений.

Перед национально-освободительным движением стоят иные задачи, чем перед демократическим: подавление криминальных элементов и их агентов в государственных органах; восстановление дисциплины и общественного порядка; возвращение работоспособности государственных институтов, прежде всего правоохранительных органов и судебной системы. Прежде чем строить демократию, необходимо освободить Россию от того внутреннего ига, которое душит ее производительные силы и расшатывает нравственные устои.

Сначала надо вырезать опухоль, а потом заниматься оздоровительными процедурами. Прежде всего нужно расчистить (или зачистить) ту площадку, на которой будет возводиться здание демократии. И лишь потом, когда эта задача будет решена, конституционной элите придется в жесткой конкурентной борьбе доказывать преимущества демократического пути развития. Демократия – это не плод разовых усилий, который можно сорвать как джекпот и жевать всю оставшуюся жизнь. Постоянное напряжение здоровых сил общества, заинтересованных в том, чтобы Россия снова не скатилась в криминальную яму, является единственной гарантией для демократии. Никаких других гарантий не существует. Если сто лет назад общество с этой задачей не справилось, это не повод полагать, что оно с ней не справится никогда.

Как это ни тяжело осознавать, но надо быть готовыми к тому, что путь к демократии лежит через еще одну диктатуру. Нет никаких сомнений в том, что «мафиозное государство», защищая себя, будет впредь только усиливать репрессии, у него просто нет другого выхода. Ответом на криминальный террор могут быть только меры чрезвычайного характера. Обществу придется пройти через чистилище, соскребая с себя «татей» и их приспешников. Это будет малоприятный, но необходимый этап, у которого, безусловно, будут свои издержки. Их и будут в последующем лечить при помощи демократии.

Часть III

Очерки русской революции

История России с конца XIX века и до наших дней – это история русской революции, ее волн, то накатывающих, то откатывающих, ее взлетов и падений, зачастую – в пропасть, ее чудесного возрождения из пепла, словно она птица феникс, и почти неминуемого последующего обращения в прах. Революционное движение – скрытый драйвер в том числе и нашей, посткоммунистической эпохи, не всегда очевидный и тем более не всегда понятный. Но без того, чтобы принять его во внимание как некую точку отсчета, осмыслить эту эпоху практически невозможно. Революция – это тот путь, которым Россия пытается выйти из своего статуса имперской политической народности в статус постимперской нации-государства.

Очерк 24

Революция и контрреволюция в России

На протяжении XX века история России была свидетелем нескольких немотивированных самоликвидаций авторитарных режимов, которым, несмотря на наличие определенного внешнего и внутреннего давления, ничего серьезно не угрожало. Самыми яркими примерами такой самоликвидации являются революция 1917 года и горбачевская перестройка. И в том и в другом случаях подавляющая часть населения до самого последнего момента не допускала и мысли о том, что режим может рухнуть.

Российский авторитаризм «атипичен» и по своей природе внутренне нестабилен. С одной стороны, Россия выглядит как классическое «недоразвитое государство» с характерными для него слабостью институтов, господством патерналистских отношений между властью и обществом, коррупцией, протекционизмом и приоритетом обычного права перед писаным. С другой стороны, в исторический код России встроен уникальный «ген развития», который в критических ситуациях, в отличие от типичных «недоразвитых государств» Африки или Латинской Америки, включает механизм самообновления системы.

На протяжении последних ста пятидесяти лет Россия была одним из самых значимых полигонов мировой истории. Великая революция, Большой террор, оттепель, перестройка – все это круто меняло не только жизнь в России, но и влияло на политический климат на всей планете. Не исключено, что новый поворот русской истории окажется не менее радикальным, чем предыдущие, и Россия вновь подтвердит репутацию самого большого в мире «политического коллайдера».

Перестройки в России возникают не на пустом месте и вовсе не из «любви к свободе». Они всегда являются не столько следствием активности определенных личностей, сколько итогом развития определенных процессов. Они, как правило, ставят точку в очередной главе российской истории. Поэтому, чтобы всерьез судить о перспективах новой перестройки, необходимо прежде всего понять, итогом какого именно исторического процесса она должна стать и какую именно страницу русской истории ей предстоит перевернуть.

Ответить на этот вопрос непросто. Для этого надо вписать современные российские политические реалии в общий российский исторический контекст, а значит, надо найти методологию, позволяющую связать воедино и описать в едином ключе все многообразные российские «великие потрясения».

Полагаю, что все многообразие «судьбоносных поворотов» российской истории в XX веке может быть интерпретировано, в частности, и как последовательность различных стадий растянувшегося более чем на полтора столетия, внутренне единого революционного процесса, представляющего собой череду «революций» и «контрреволюций», перемежаемых достаточно длительными «плато стабильности».

В связи с этим позволю себе очень кратко обозначить несколько существенных для меня моментов в понимании «революции» и «контрреволюции».

Во-первых, я разделяю взгляд на революцию как на проявление социальной энтропии и разрушение естественного социального порядка. В этом смысле революция есть явление противоестественное, ибо именно социальный порядок представляет собою нормальное, здоровое состояние общества. Этот порядок поддерживается не только работой социальных институтов, но и опирается на действие врожденных социальных инстинктов. Поэтому революция, при всей ее значимости для истории, есть скорее патология, чем норма. Затяжная революция – это тяжелая хроническая социальная болезнь.

Во-вторых, я считаю, что контрреволюция есть внутренний момент революции, а не ее внешняя противоположность. Контрреволюция – это завершающая стадия революции. Она является не столько восстановлением порядка, существовавшего до революции, сколько восстановлением порядка как такового. Новый порядок может выглядеть внешне как старый порядок, и поэтому кажется, что смысл контрреволюции в возврате к прошлому. В действительности смысл контрреволюции в обуздании хаоса. При этом контрреволюция зачастую имеет более ярко выраженный насильственный характер, чем революция. Больше всего жертв революция оставляет не на входе, а на выходе, когда затвердевают новые общественные отношения.

В-третьих, я думаю, что не каждая социальная энтропия, не каждое разрушение социального порядка есть революция. Всякая революция есть бунт, но не всякий бунт есть революция. Революция, по моему мнению, сопряжена со стремлением к сознательному переустройству общественной жизни на рациональных началах. В отличие от бунта революция есть направленный взрыв. В ней невидимо всегда присутствует некая «интенция нового порядка», причем не просто нового, а выстроенного вокруг определенной «идеи». Такое понимание революции неизбежно накладывает на меня определенные ограничения. Для меня революция неизбежно ассоциируется с европейским Новым временем и с конституционализмом.

Русская революция – это исторический лабиринт с несколькими входами и выходами. Она представляет собою длительный возвратно-поступательный (рваный) процесс, растянутый на несколько столетий, где движение к более рациональной организации общественной жизни зачастую осуществляется в иррациональной форме. Чтобы понять, у какого выхода из этого лабиринта мы сегодня находимся, необходимо прежде всего определиться со входом. Оценить перспективы перестройки по-настоящему можно, только осмыслив всю эпоху, которую она завершает.

Современная российская политическая жизнь непосредственно произрастает вовсе не из 1993 года (как многим кажется) и не из 1991-го, а из событий далеких весны – лета 1953 года. События того времени являются недооцененным активом российской истории. Значение этих событий выходит далеко за рамки представлений о «политическом перевороте», в которые их упорно пытаются втиснуть в течение полувека. Это переломный пункт советского периода российской истории, и он требует соответствующего к себе отношения.

Выражаясь современным языком, Сталин умер, не осуществив операцию «Преемник». После его смерти на вершине пирамиды власти оказались три вождя, и каждый в равной степени мог претендовать на роль лидера, – Берия, Маленков и Хрущев. При этом с чисто практической точки зрения Хрущев имел наименьшие шансы, но именно он и стал победителем. Это тем более удивительно, что проиграл он человеку, которому очевидно уступал как по своим волевым, так и по интеллектуальным качествам. Впрочем, морально он его все-таки превосходил.

Общепринятые представления о Берии как о примитивном похотливом садисте не очень соответствуют действительности. Также далеки от реальности представления о Хрущеве как об инициаторе «десталинизации». Все обстояло как раз наоборот. Буквально через несколько дней после смерти Сталина Берия, возглавивший объединенное МВД-МГБ, создал внутри ведомства четыре комиссии по пересмотру, как сейчас бы сказали, самых «резонансных» дел того времени, в том числе знаменитого «дела врачей», «дела Михоэлса и Еврейского антифашистского комитета» и других.

Более того, Берия стал слать в Президиум ЦК КПСС одну за другой докладные записки с информацией о «вскрытых» нарушениях законности, требуя принять срочные меры для их исправления. Члены Президиума ЦК во главе с Хрущевым и Маленковым оказались совершенно не готовы к этим инициативам и пассивно им сопротивлялись. Чтобы подстегнуть Президиум ЦК к действиям, Берия начинает дублировать информационные сообщения, издаваемые от имени партии, собственными «пресс-релизами», издаваемыми от имени МВД, которые имеют гораздо более радикальное звучание.

Вот что пишет по этому поводу в своих воспоминаниях Павел Судоплатов: «Сообщение МВД для печати об освобождении арестованных врачей значительно отличалось от решения ЦК КПСС. В этом сообщении Берия использовал более сильные выражения для осуждения незаконного ареста врачей. Однако его предложения по реабилитации расстрелянных членов Еврейского антифашистского комитета были отклонены Хрущевым и Маленковым. Члены ЕАК были реабилитированы лишь в 1955 году. Предложения Берии по реабилитации врачей и членов ЕАК породили ложные слухи о его еврейском происхождении и о его связях с евреями. В начале апреля 1953 года Хрущев направил закрытое письмо партийным организациям с требованием не комментировать сообщение МВД, опубликованное в прессе, и не обсуждать проблему антисемитизма на партийных собраниях»[97].

Этим, однако, активность Берии не ограничилась. Практически не делая паузы, он выступает с целым комплексом инициатив, которые историки окрестили «реформами Берии». Помимо таких «либеральных» мер, как массовая амнистия и пересмотр знаковых уголовных дел, они включали в себя ограничение партийного вмешательства в государственную жизнь, особенно в управление экономикой; объединение Германии и в целом свертывание программы строительства социализма в Восточной Европе; ограничение насильственной русификации национальных окраин и др.

С высоты сегодняшнего дня видно, что наиболее радикальные предложения «реформы Берии» намного опередили свое время и предвосхитили внутриполитические и внешнеполитические инициативы Горбачева. Тем более интересно отметить, что формально Берия был отстранен от власти не столько за произвол и репрессии, сколько именно за эти начинания, отвергнутые партией как отступление от сталинизма и либерально-буржуазное перерождение.

Впрочем, картина была более сложной. Если судить по стенограмме внеочередного Пленума ЦК, состоявшегося 2–7 июля 1953 года, выдвинутые против Берии обвинения были противоречивы. С одной стороны, Берии в вину были поставлены именно его радикальные инициативы, оцененные соратниками как буржуазные. С другой стороны, главное обвинение, выдвинутое против Берии, все-таки касалось попытки узурпировать власть в стране при помощи выведенных из-под партийного контроля правоохранительных органов[98].

Несмотря на справедливое отвращение, которое вызывает личность Берии, чтение стенограммы партийного судилища над ним оставляет тягостное впечатление. Несколько десятков функционеров с безвозвратно утерянной способностью к самостоятельному мышлению обвиняли Берию во всех смертных коммунистических грехах, ставя под подозрение его вполне разумные, с точки зрения современного русского человека, начинания. По сути, победа Хрущева над Берией была победой ханжества над цинизмом.

Парадокс состоит в том, что Берия оказался в высшем руководстве страны единственным в своем роде «свободным» человеком. Полностью нравственно разложившись, он смотрел на жизнь с практичностью мясника, избавленного от любых иллюзий, в том числе и отряхнувшего с ног своих прах коммунистической мифологии. Он был прагматиком и презирал догматиков. Обладая стратегическим талантом и незаурядной смелостью, он уже только в силу занимаемого им положения был лучше других информирован о том, что экономика страны подорвана и что в затравленном обществе зреет глухое раздражение. По этим же причинам он не мог не знать и о своей «непопулярности» и поэтому решил сыграть на опережение, проявив первым инициативу в деле «десталинизации». Он готов был пойти на уступки в идеологии, чтобы сохранить свою главную привилегию – право творить произвол, право осуществлять расправу над любым оппонентом без суда и следствия, право внушать страх.

Хрущев, напротив, был типичным представителем того большинства, которое стало жертвой почти полувековой непрерывной идеологической обработки и в сознании которого здравый смысл уродливым образом смешался с коммунистическими догматами. Дело не только в том, что Хрущев и другие члены руководства панически боялись Берии, но и в том, что они реально не понимали смысла его поступков. Особенно ярко это проявилось в полемике по вопросу об объединении Германии, которую Берия готов был «отдать» в обмен на гарантии ее нейтралитета. Тут было все: и догматическое тупоумие (Молотов: «Мы глаза таращили… какая может быть в глазах члена Политбюро ЦК нашей партии буржуазная Германия»), и озарения ограниченного крестьянского практицизма (Хрущев: «Берия говорит, что мы договор заключим. А что стоит этот договор? Мы знаем цену договорам. Договор имеет силу, если подкреплен пушками»).

Участники Пленума ЦК, решавшие судьбу Берии, уже давно потеряли способность воспринимать мир таким, каков он есть. Только когда они говорили о своем животном страхе перед Берией, они выглядели натурально. Они во всем уступали Берии, кроме одного: на их стороне была историческая справедливость. Их объединяло желание ограничить произвол, хотя бы потому, что он грозил пожрать их самих.

Естественно возникает вопрос: как такое скудоумное, косноязычное и трусливое «добро» могло победить столь изощренное и всесильное «зло»?

В руках у Берии были все козыри, и в последние месяцы он не считал нужным это скрывать, позволяя откровенное хамство и грубость по отношению к соратникам. Мало того что он контролировал всепроникающую службу госбезопасности, не обремененную никакими ограничениями, он еще и превосходил своих оппонентов силой воли и ума, умением не только строить планы, но и добиваться их реализации. Берия обладал всеми необходимыми для завоевания и удержания власти материальными ресурсами, и в его подчинении уже находился мощный аппарат власти, созданный по его образу и подобию.

Смещение Берии на первый взгляд кажется алогичным. Вообще переворот 1953 года воспринимается как случайная, «верхушечная заварушка», в которой Хрущев чудесным образом «переиграл» Берию. Однако то, что кажется иррациональным с политической точки зрения, оказывается рациональным с точки зрения исторической. Победа «слабого» Хрущева выглядит, как это ни парадоксально звучит, исторически более оправданной, чем победа «сильного» Берии.

Чтобы понять это, надо просто тщательнее вглядеться в то, что реально было предметом спора. Если отбросить все наносное и случайное, то можно увидеть, что речь шла не столько о столкновении между Берией и Хрущевым лично, сколько о столкновении двух политических курсов.

Эти курсы различались между собой отношением к насилию и праву. Для Берии насилие оставалось универсальным методом решения стоящих перед обществом задач, независимо от того, является ли такой задачей «строительство коммунизма» или «разрушение коммунизма». Хрущев представлял тех, кто выступал за ограниченное применение насилия, он хотел держать джинна в бутылке. Причем он подсознательно стремился не столько к сокращению репрессий (тут Берия был более радикален в своих «популистских» предложениях), сколько к введению в социальную практику механизмов, которые ставили бы произвол в определенные политико-правовые рамки.

Показательной является дискуссия о судьбе «особого совещания» при МВД. Вот как излагает свою позицию на Пленуме ЦК Хрущев: «Он [Берия] внес предложение, что нужно ликвидировать Особое совещание при МВД. Действительно, это позорное дело. Что такое Особое совещание. Это значит, что Берия арестовывает, допрашивает и Берия судит… И что же он нам голову морочит. Он пишет, что надо упорядочить это дело, но как упорядочить? Сейчас может особое совещание выносить свое решение с наказанием до 25 лет и приговаривать к высшей мере – расстрелу. Я предлагаю высшую меру – расстрел отменить и не 25 лет, а 10 лет давать. Это значит дать 10 лет, а через 10 лет он может вернуться и его опять можно будет осудить на 10 лет. Вот вам самый настоящий террор, и будет превращать любого в лагерную пыль… Я думаю от этого [террора] мы, видимо, не откажемся на будущее, но надо, чтобы это было исключением и чтобы это исключение было по решению партии и правительства, но не закон, не правило, чтобы это делал министр внутренних дел, имея такую власть, терроризируя партию и правительство»[99].

В этой цитате весь Хрущев – он еще готов терроризировать весь народ, но уже не может допустить, чтобы кто-то терроризировал «партию и правительство».

И тем не менее Берия мог предлагать тысячу правильных решений по всем актуальным вопросам внутренней и внешней политики, он мог быть в сто раз убедительнее и мощнее, чем все его оппоненты вместе взятые, но он не предлагал того, в чем измученное полувековым террором общество нуждалось более всего, – он не предлагал гарантий защиты от произвола.

Хрущев мог казаться шутом и Петрушкой (а часто и быть им); он мог повторять за Берией его ходы (что, собственно, и случилось в дальнейшем при разоблачении «культа личности»); он мог быть непоследовательным и смешным, но он предлагал то, что, выражаясь языком Льва Толстого, являлось в тот момент «дифференциалом русской истории», было тем «простейшим однотипным влечением», объединявшим весь народ, от простого колхозника до члена Политбюро ЦК. Он выступал против оголтелого насилия.

Таким образом, если посмотреть на эту борьбу под более широким углом зрения, то речь шла о продолжении или завершении революции. Для Берии насилие оставалось универсальным методом решения экономических, социальных и политических задач. Он был готов пожертвовать знаменем революции ради сохранения насилия. Для Хрущева насилие было уже хоть и необходимым, но все-таки злом, которое по возможности надо было вводить в рамки. Он предпочитал сохранить выцветшее знамя революции, пожертвовав насильственным духом этой революции. Вряд ли сами Хрущев и Берия понимали вполне, носителями каких идей они выступают, но это не меняет существа дела.

В этой связи вызывает особый интерес оценка, которую дал событиям 1953 года Ричард Пайпс, рассматривавший хрущевский переворот как контрреволюционный. Он писал: «Можно даже сказать, что революция завершилась лишь со смертью Сталина в 1953 году, когда его преемники нерешительно и с оговорками взяли курс на политику, которую можно было бы охарактеризовать как контрреволюцию сверху»[100].

Вопреки словам популярной в советское время песни о том, что «есть у революции начало, нет у революции конца», у революции есть как начало, так и конец. В одинаковой степени рискует и тот, кто пропустил начало революции, и тот, кто не заметил ее конца. Стремление продлить революции жизнь чревато быстрой и разрушительной катастрофой. Те, кого сегодня впечатляют несбывшиеся планы Берии, должны понимать, что эти начинания были в любом случае обречены на провал, потому что предполагали искусственное затягивание революции.

Реформы Берии намечали контуры некой «либерально-террористической системы». С одной стороны, они обозначали движение в направлении определенного идейного высвобождения из-под гнета коммунистической догмы. С другой стороны, государственный произвол становился при этом самодостаточным и самодовлеющим, не нуждающимся в дополнительном обосновании никакими «высшими материями».

Берия предлагал существенно ослабить роль партии, но вместе с тем – и влияние идеологии на общественную и государственную жизнь в целом. Эта «абстрактно-либеральная» новация в тех конкретно-исторических условиях дала бы, скорее всего, совершенно неожиданный и печальный результат. Очень скоро возник бы вакуум власти, и последствия не заставили бы себя долго ждать. Возможно, недостаток «коммунизма» Берия попытался заменить избытком национализма. Скорее всего, просто возросла бы роль денег. Насилие и коммерция быстро нашли бы друг друга. Произвол стал бы менее систематическим, но зато более подлым, меркантильным и персонализированным. «Деидеологизированная» власть не смогла бы остаться монолитной, и внутри нее образовались бы многочисленные кланы, борющиеся между собой за контроль над «финансовыми потоками». Так что статья о превращении воинов в торговцев могла бы увидеть свет уже лет пятьдесят тому назад.

Приход к власти Берии спрямил бы «пути истории», ускорив неизбежное разрушение советской государственности. Агония продолжалась бы не дольше, чем отпущенный Берии срок жизни. После этого наступил бы почти мгновенный коллапс. Но при этом о мягкой «перестройке» не могло быть и речи. Оттепель, романтические шестидесятые, потребительские семидесятые и бурные восьмидесятые с их философией общих ценностей были еще впереди. Не пережив этих сорока лет, сыгравших роль социального амортизатора, пропитанное насилием общество не смогло бы избежать гражданской войны.

Берия проиграл не потому, что Хрущев оказался умнее, хитрее или удачливее. Сработал инстинкт самосохранения общества, которое выбрало для себя более «щадящий» сценарий, подаривший ему несколько десятилетий мирного старения и умирания. По всей видимости, в закрытых обществах действует своеобразный социальный аналог закона Геккеля (по которому в живой природе развитие индивида есть повторение развития вида в целом). Логика борьбы в замкнутом пространстве политической элиты трансцендентно отражает потребности общества даже тогда, когда это общество не способно оказывать прямого влияния на борьбу внутри властных группировок.

Сегодня мне кажется, что выбор Ричардом Пайпсом 1953 года как даты окончания русской революции очень точен. Но 1953-й – это не только конец отсчета одной эпохи, но и начало отсчета другой.

Поражение Берии и победа Хрущева означали не только конец революции, но и знаменовали собой рождение «советской цивилизации». Однако прежде чем остановиться на этом более подробно, я должен сделать небольшое отступление.

По мнению Освальда Шпенглера, движение каждой культуры неизбежно подходит к точке, когда она становится зрелой, а значит, ее развитие как таковое заканчивается. Культура как бы «садится на собственную основу», и дальше начинается ее развертывание в рамках уже сложившихся общих параметров. Это развертывание может быть вполне плодотворным в течение длительного времени. Однако новой энергией извне в этот момент культура уже не подпитывается. Это пора, когда «батарейки» не столько подзаряжаются, сколько расходуют заряд. Как бы ни была красива эпоха «зрелой культуры», она есть предтеча осени и конец ее уже неотвратим.

Пытаясь лучше наметить этот переломный, очень важный для него момент в развитии культуры, Шпенглер попытался развернуть «непривычным» образом понятия «культуры» и «цивилизации». «У каждой культуры, – пишет Шпенглер, – есть своя собственная цивилизация. Впервые эти оба слова, обозначавшие до сих пор смутное различие этического порядка, понимаются здесь в периодическом смысле как выражение строгой и необходимой органической последовательности. Цивилизации – неизбежная судьба культуры. Здесь достигнут тот самый пик, с высоты которого становится возможным решение последних и труднейших вопросов исторической морфологии. Цивилизации суть самые крайние и самые искусственные состояния, на которые способен более высокий тип людей. Они – завершение; они следуют за становлением как ставшее, за жизнью как смерть, за развитием как оцепенение, за деревней и душевным детством… как умственная старость… Они – конец без права обжалования, но они же, в силу внутренней необходимости, всегда оказывались реальностью»[101].

Я не готов разделить радикализм оценок Шпенглера и не уверен в универсальности предложенного им соотношения между «культурой» и «цивилизацией», но считаю очень важным обнаруженное им различие «становящегося» и «ставшего», «развивающегося» и «развитого» в культуре. Это различие очень важно для понимания динамики исторического процесса в целом, а в рассматриваемом нами случае позволяет лучше постигнуть исторический смысл произведенного в 1953 году переворота.

Истинное значение событий 1953 года заслонено от нас явно переоцененным 1956 годом с его «культовым» XX съездом. Но то, что принято считать кульминационным пунктом оттепели, было всего лишь историческим следствием переворота, произошедшего за три года до этого. Просто следствие затмило собой причину, и в течение полувека 1953 год жил в тени XX съезда партии.

В этом нет ничего удивительного – за второй волной часто не замечают первой. Действительный поворот случился именно на июльском 1953 года Пленуме ЦК. Противостояние Хрущева и Берии по смыслу своему было противостоянием курсов, опирающихся на «абсолютное» и «ограниченное» насилие, революции и контрреволюции, стратегии социального суицида и стратегии выживания.

Исход этого противостояния был обусловлен тем, что сработал инстинкт самосохранения сложившегося к тому моменту весьма специфического «советского общества».

1953 год – это точка зенита советского периода русской истории. Понять смысл происходивших в этом году событий – значит приблизиться к пониманию самой природы «советского общества». Это своего рода водораздел между «советской культурой» и «советской цивилизацией». Если следовать логике Шпенглера, то можно сказать, что формирование «коммунистической системы» в этом кульминационном пункте завершилось. В дальнейшем она только раскрывала свой потенциал, постепенно исчерпывая себя.

Революция обладает страшной инерцией. Она долго распаляется, но также долго и затухает. Насилие – как зараза, от которой очень трудно избавиться, за годы революции оно входит в привычку, становится частью повседневного быта. В обществе формируются субкультуры, приспособленные к выживанию в этих специфических условиях, для которых прекращение революции – это потеря «естественной среды обитания». Война ужасна, но дети, родившиеся на войне, воспринимают ее как норму жизни, им трудно привыкнуть к миру. Для того чтобы остановить революцию, от общества требуется гораздо больше усилий, чем для того, чтобы ее начать. Джинна легче выпустить из бутылки, чем загнать обратно.

Избавление от революции происходит, как правило, в два этапа. При этом путь к избавлению от насилия также лежит через насилие. Его уровень зависит от конкретно-исторических условий и обстоятельств, но, как было замечено выше, зачастую выход из революции оказывается более кровавым, чем вход в нее. И это понятно – утверждение нового порядка является более сложной задачей, чем разрушение старого, к тому же и так уже сгнившего общества.

На первом этапе происходит формальное отрицание революции. Насилие в определенной мере ограничивается. Оно из «общества» перетекает в «государство». Война «всех против всех» превращается в войну государства против общества. Это как раз тот этап, на котором революция «пожирает своих детей». Из него общество выходит, подавив внешний хаос и обзаведясь вертикалью власти. Таким этапом в развитии русской революции стал 1929 год, когда возникла первая контрреволюционная волна. Она не покушалась на сам «внутренний» насильственный дух революции, им была пронизана вся философия укрепившейся власти. Эта власть утопила Россию в крови.

На втором этапе отрицается уже сам насильственный дух революции. Это двойное «отрицание отрицания»: во-первых – ужасов первой контрреволюции (что бросается в глаза); во-вторых – ужасов революции в целом (что становится понятным только через много лет). Этим этапом и стал 1953 год, разделивший советскую историю почти строго пополам.

Завершение революции было насильственным, но не столь кровавым, как ее промежуточный этап, кульминацией которого был 1937 год. Этому способствовало то, что контрреволюция произошла вовремя, без задержки. Хотя Берия и его окружение были уничтожены совершенно по-сталински, подавляющая часть оппонентов Хрущева смогли уйти из жизни «персональными пенсионерами». Все, что происходит вовремя, протекает мягче.

Ценность взятия этого исторического рубежа, конечно, не в том, что был устранен Берия. До Берии были и Ежов, и Ягода, и Абакумов. Но их аресты и расстрелы ничего не меняли в движении русской истории. Здесь же впервые под сомнение была поставлена ценность насилия как метода «коммунистического строительства». Это зародившееся сомнение было воистину контрреволюционным, оно ставило крест на идее «государства диктатуры пролетариата» (что нашло через несколько лет и свое формальное подтверждение, когда лозунг «диктатуры пролетариата» был тихо демонтирован и заменен лозунгом «общенародного государства»).

Решения июльского 1953 года Пленума ЦК можно считать моментом рождения специфического и противоречивого «советского конституционализма». В этом историческом акте, пусть и замутненном путаной коммунистической мифологией, было больше «конституционного», чем во всем современном российском конституционализме, потому что в его основе лежал реальный консенсус против произвола.

Этот консенсус сложился в обществе, и, как следствие, он сложился в высшем политическом руководстве страны. Таким образом, изможденная почти сорока годами революции страна высказалась против продолжения насилия. И пусть этот консенсус был неустойчивым, потому что насильственная природа советской системы была в принципе неустранима, но значение этого акта для формирования русского конституционного движения еще только предстоит оценить в будущем.

То общество, которое вышло «из шинели» июльского 1953 года Пленума ЦК, было странным на вид. Оно было противоречием в себе самом. Сохраненная Хрущевым «коммунистическая догма» заставляла рассматривать государство как возведенное в закон насилие (это можно назвать по-разному, например по-путински – «диктатурой закона», но суть от этого не изменится). Но в то же время Хрущев на «чувственном уровне», следуя духу времени, пассионарно выступил против насилия. Вот и получилось, что у «советской цивилизации» ум с сердцем оказались не в ладах.

Эта всепроникающая двойственность «советской цивилизации», проистекавшая из противоречия между философией (и религией) насилия, лежащей в основе коммунистической идеологии, и движением против насилия, начало которому положила победа «хрущевской партии» над «партией МВД», позднее привела к крушению советской системы. Советский «трест» не выдержал внутреннего напряжения и лопнул почти полвека спустя.

Противоречие разрешилось, когда в окончательно конституировавшемся, «зрелом» советском обществе родившийся в начале 50-х годов XX века консенсус против насилия обрел наконец свою собственную философию. Он нашел воплощение в странной идеологии «общечеловеческих ценностей», которая постепенно овладела массовым сознанием. Эта новая идеология, не либеральная по своей природе, но близкая к ней по направленности, добила окончательно «идеологию коммунизма» с его узаконенным насилием, а также всю обслуживающую эту идеологию политическую систему.

Так в начале 1990-х годов пришел конец этой удивительной «советской цивилизации», ставшей своего рода трагическим историческим курьезом. Советская цивилизация была явлением противоестественным и в то же время логичным и необходимым. Русская история в этом случае исполнила рискованный трюк – нечто вроде «исторической петли Нестерова». Это был смертельно опасный эксперимент, по ходу которого Россия могла в любой момент сорваться в штопор. Причем сегодня, на выходе из этой петли, риск сорваться в штопор еще больше, чем на входе в нее.

В основании русской цивилизации лежал большевизм – квазирелигиозное движение, временно (а возможно, и навсегда) вытеснившее собою русское православие, возникшее из противоречий русской социальной и духовной жизни и материализовавшееся на волне кризиса, вызванного мировой войной.

Большевизм был своего рода религией созидающего насилия, паранойей «жизнеустройства» по заранее предначертанному плану, обремененной разветвленной и всепоглощающей мифологией. Эти качества позволили большевизму овладеть массовым сознанием и превратиться в «навязчивое состояние» для сотен миллионов людей. За почти сорок лет революции все социальные, политические и личные отношения оказались перестроены в соответствии с этим абсурдным религиозным учением.

Именно религиозная природа большевизма предопределила устойчивость сформированной им «советской культуры» и ее способность развиться до уровня «советской цивилизации». Благодаря большевизму на теле российской истории образовался своеобразный «цивилизационный пузырь». Его можно рассматривать как некое культурное новообразование в теле русской православной цивилизации. Так иногда, разрезав большой зрелый апельсин, внутри него можно обнаружить еще один маленький апельсинчик. Вот такая же странная неполноценная «цивилизация внутри цивилизации» появилась в России в XX веке. В 1953 году она наконец состоялась как нечто органичное, способное просуществовать почти сорок лет и умереть от немощи.

Интересно, что смерть советской цивилизации была почти такой же тихой, как и смерть предшествующей ей 300-летней империи. Она исчерпала себя и испустила дух в 1989 году. Как это часто бывает в России, проблема возникла не столько с отказом от старого, сколько с признанием нового.

Советский строй был для больного российского общества функционально тем же, чем для больного человека является наркоз. Чтобы не погибнуть от болевого шока, общество впало в «коммунистический анабиоз», просуществовав в нем почти столетие. Когда наркоз перестал действовать и пузырь «советской цивилизации» сдулся, общество вернулось к тому, с чего все начиналось, – к русской революции с ее нерешенными задачами.

Так же как контрреволюция 1953 года оказалась скрыта для нас событиями 1956 года, возобновление русской революции в 1989 году оказалось скрыто от нас бурными событиями 1991–1993 годов. В действительности именно в 1989 году произошли те радикальные изменения, которые остановили часы советской истории и с которых начался отсчет нового времени: Горбачев победил консерваторов в ЦК КПСС и на партийной конференции; было созвано подобие Учредительного собрания – Съезд народных депутатов – и начался распад «Советской империи» (крушение Берлинской стены и вывод войск из Афганистана).

Видимо, есть какая-то закономерность в том, что девятый вал революции приходит не сразу, а спустя несколько лет после основного, но при этом не столь заметного подземного толчка. Возможно, это связано с тем, что первый толчок рождает определенные ожидания, которые практически никогда не могут быть оправданны. И тогда разочарованное общество наносит второй сокрушительный удар по умирающей власти.

В 1990-е годы Россия погрузилась в хаос революционного насилия, в котором пребывала почти пятнадцать лет. То, что мы называем «лихими девяностыми», было временем революционной ломки всех сложившихся отношений и стереотипов, насильственного перераспределения имущества и власти. В конце концов из хаоса стал проступать «новый порядок», который во многом, к несчастью, напоминал порядок старый, поскольку никаких видимых культурных подвижек в обществе за это время не произошло.

В 2003–2004 годах Россию накрыла первая контрреволюционная волна, которая попыталась ввести «революционное наследие» 1990-х в определенные рамки. Она носила преимущественно антиолигархический характер, частью уничтожив, частью поставив под контроль государства элиту, рожденную горбачевско-ельцинской революцией. Возникшее из этой контрреволюции государство осталось тем не менее насильственным по своей природе и целям. Причем уровень и роль насилия в функционировании современной российской власти явно недооценивается.

То, что Россия переживает сегодня эпоху реставрации, стало общим местом в политической публицистике последних лет. Повсюду мы наталкиваемся на знакомые до боли экономические, социальные и политические очертания. И действительно, повсеместный возврат от плюрализма к монополии, идет ли речь об экономической конкуренции или о политической борьбе, как нельзя лучше иллюстрирует полученный советской историей от современной России «откат».

В то же время Россия если и напоминает СССР, то эпохи упадка. Перед нами вялое общество, управляемое изможденным государством. Население преимущественно пребывает в «политически бессознательном» состоянии, а замеры общественного мнения с регулярной повторяемостью фиксируют утрату гражданами всякого интереса к политике. Все это напоминает состояние советского общества времен «позднего застоя». Парадоксальным образом Россия умудрилась вернуться в «точку невозврата», в ту самую эпоху, когда произошел «большой скачок» к «демократии» и «капитализму».

При этом режим внешне выглядит как вполне стабильный. С одной стороны, сегодняшняя власть в России совершенно самодостаточна. Она защищена от внешних воздействий и давно выработала иммунитет против либеральной критики. С другой стороны, население России в 1990-е годы получило такую мощную прививку от «либерализма», что рассчитывать сегодня на какое-либо массовое демократическое движение внутри страны не приходится. Из всех видов «цветных революций» наиболее вероятной в России является «коричневая».

Поэтому тему перемен вообще можно было бы полностью закрыть, если бы дело ограничивалось изменениями, вызванными рациональными причинами, но даже подводная лодка всплывает на поверхность, когда заканчивается кислород. Помимо рациональных, в политике действуют зачастую и иррациональные силы. Как указывалось выше, зачастую в российской истории самая стабильная, внешне и внутренне неуязвимая система исчезала, неожиданно запустив механизм самоликвидации.

То, что невозможно в «евклидовой политической геометрии», оказывается возможным в «политической геометрии Лобачевского». Власть, неуязвимая для рациональной критики, вдруг начинает вести себя иррационально, и с этого момента начинается обратный отсчет срока, отпущенного системе.

Нелишне вспомнить, что революции, по Ленину, происходят не тогда, когда этого хочется кому-то, а когда этого хочется им самим, т. е. когда возникает революционная ситуация, которую ни предвидеть, ни подготовить нельзя. Ленин писал: «Для революции недостаточно того, чтобы низы не хотели жить как прежде. Для нее требуется еще, чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять как прежде». Революции являются на свет прежде всего как следствие иррационального поведения верхов, которые по каким-то причинам более не могут править «по-старому».

Тектонические сдвиги незаметно происходят глубоко под поверхностью земли, но только когда случается разрушительное землетрясение, обитающие на поверхности люди узнают, что земные платформы уже давно пришли в движение. Как правило, еще задолго до катастрофы природа посылает людям многочисленные сигналы, свидетельствующие, что «процесс пошел». Также и в обществе: нарастание глубинных, неразрешимых противоречий внутри системы трудно поначалу обнаружить невооруженным глазом. И хотя «социальное подземелье» бурлит, жизнь на поверхности очень долго может оставаться стабильной.

Вообще социальные и политические системы инерционны. Если не случится войны или иной равной по силе катастрофы, они могут гнить заживо столетиями. Только практически полное разрушение социальной и политической инфраструктуры может поднять низы на успешный революционный бунт. Казалось бы, современной России с ее запасами нефти и газа и с ядерным щитом ничего не грозит?

Но оказывается, однако, что верхи гораздо более чувствительны к тем политическим подземным толчкам, которые производит столкновение неразрешенных (или неразрешимых при данных условиях) социальных (в широком смысле слова) интересов. Они способны запускать механизм «революции сверху» и без войны, именно тогда, когда политическая жизнь кажется спокойной и предсказуемой. Под воздействием этих толчков власть как будто сходит с ума и своими собственными действиями уничтожает выпестованную ею стабильность.

Правительство само начинает создавать себе проблемы на пустом месте. То, что еще вчера казалось пусть спорным, но рациональным шагом, сегодня оборачивается россыпью самоубийственных поступков, подрывающих авторитет верхов. Власть обрастает ненужными ей конфликтами, как днище старой шхуны обрастает морскими гадами. «Дело Ходорковского*», «дело Магнитского» и им подобные процессы заводят власть в тупик. Ни в одном из этих дел уже нельзя проследить, в чем, собственно, сегодня заключается интерес власти. Этот интерес рассыпается на множество случайных интересов отдельных людей и групп, вовлекших в свое время власть в эти бесчисленные конфликты и теперь не позволяющих ей выскочить из западни.

В этот момент, по всей видимости, и пробуждается тот самый «ген развития», встроенный в русский культурный код, который время от времени запускает механизм обновления русской власти. Механизм этот опирается на определенные компенсаторные возможности, сложившиеся эволюционно внутри самой русской власти и практически не зависящие от состояния политической температуры окружающей среды. Начинается перестройка.

Это и есть русская «революция сверху». Она не является либеральной, она происходит сама по себе, возникая и развиваясь по своей внутренней логике. Она «раскатывается» не сразу, проходя поэтапно путь от «микрокоррекции» к «системным сдвигам».

Первым шагом, как правило, является осознание технологической отсталости и фиксация стагнации экономической и культурной жизни. Затем следует попытка найти способ решения проблемы с наименьшими потерями для системы за счет мобилизации имеющихся ресурсов. Когда попытка улучшить положение дел, ничего на самом деле не меняя, проваливается, следует признание необходимости частных, «корректирующих» реформ. И наконец, после того как частные реформы заходят в тупик, приходит осознание необходимости «системных перемен». С этой точки «революция сверху» становится явной.

То, что всем кажется началом, на деле является концом, финальной точкой процесса. Как в хорошей драме, в «революции сверху» зрители понимают суть происходящего только в последнем акте.

Политические реалии современной России все чаще напоминают нам об исходе застоя. Это заставляет нас внимательнее всматриваться в малоприметные детали той эпохи. С высоты сегодняшнего дня многое становится яснее, и эта ясность, в свою очередь, проливает некоторый свет на происходящее с нами.

Перестройка – один из самых спорных пунктов новейшей российской истории. И, к сожалению, нет надежды, что когда-нибудь в отношении нее будет достигнуто единство мнений и оценок, как никогда не будет единства мнений по поводу петровских преобразований, Октябрьской революции и сталинских репрессий. В точках разлома история неоднозначна по определению.

Именно поэтому я не готов ни к оправданию перестройки вслед за М. С. Горбачевым, ни к возложению на нее ответственности за «развал государственности» вслед за В. Д. Зорькиным[102]. Я могу лишь констатировать, что процесс, аналогичный перестройке, уже запущен и вряд ли в чьих-либо силах сегодня его приостановить. Когда невероятное станет очевидным, будет слишком поздно. Я не могу сказать, какой Россия будет через три-четыре года, но могу смело утверждать, что она будет другой, чем сегодня.

Перестройка, при всей ее неоднозначности, является классическим примером самоликвидации системы. Боюсь, что все, кто готов сегодня приписать себе заслугу разрушения «империи зла», имеют к этому лишь очень опосредованное отношение. Ни диссидентское движение, ни прямое давление из-за океана не были сами по себе факторами, способными не то что уничтожить СССР, но поколебать его равновесие.

Косвенно это доказывается тем, что ни диссиденты, ни «зарубежные агенты» в конечном счете так и не стали главными политическими бенефициарами перестройки. Современная Россия в большей степени враждебна западным ценностям, чем умирающая брежневская империя, а диссидентство возрождается вновь как движение «обреченных романтиков»[103].

Основной вклад в развал СССР внесли советская номенклатура, связанная с ней интеллигенция и порожденное самой системой зазеркалье – криминал. Говоря иными словами, «трест лопнул от внутреннего напряжения», власть пала под воздействием составляющих ее элементов.

Опубликовав в свое время в New York Times статью, посвященную перестройке, Михаил Горбачев существенно упростил мне задачу изложения материала. Его статья является блестящей иллюстрацией поэтапного осознания верхами масштабов осуществляемой ими революции. «Мы начали перестройку, – писал Горбачев, – так как наш народ и руководство страны понимали, что жить как прежде мы не можем»[104].

А собственно – почему? Что мешало продолжать в том же духе? Уж что-что, а революция СССР точно не грозила. За несколько месяцев до распада страны народ на референдуме проголосовал за сохранение Союза, и уверяю, это не было связано с фальсификацией результатов. Просто в голову никому не приходило, что имеет смысл голосовать за что-то другое.

Отставание технологическое, конечно, нарастало. После всех «модернизаций» оно стало только больше. Наличие ядерного оружия в любом случае снимало вопрос о прямом военном столкновении с любым потенциальным противником. Качество жизни тогда и сейчас тоже как минимум спорный вопрос. Но, главное, нигде само по себе снижение качества жизни не приводит к краху тоталитарной системы.

Так что вполне могли бы и «как прежде». Но, как заметил Михаил Булгаков, разруха начинается в головах. Власть сама вдруг задергалась в судорогах, пуская круги по политической воде. Сработал спусковой крючок русской «революции сверху», необратимо запуская процесс самоликвидации системы.

И это вовсе не было ни ошибкой, ни трагедией. Просто механика русской власти сложнее, многослойнее, чем нам самим порой кажется. Она имеет встроенный «надличностный» регулятор, ограничивающий эгоизм «текущего» поколения в интересах национального развития. То, что может (и зачастую хочет) себе позволить в данный момент живущее поколение (иждивенчески существовать за счет сжигания наличных ресурсов), не может себе позволять не совсем осязаемое нами органическое целое, которое мы условно можем назвать «русской цивилизацией», «русской системой» и которое не ограничено рамками жизни одного поколения.

И вот эта «русская система» неожиданно, в самый, кажется, неподходящий момент, когда все вроде бы идет отнюдь не катастрофично, включает механизм обновления. Понять, как и почему он срабатывает в России, – задача поважней, чем написание сотни мечтательных книг о демократии. Но это тема отдельного разговора. Здесь для нас существенно то, что в середине 1980-х в СССР этот механизм был приведен в действие.

Сегодня, много лет спустя, некоторые детали происшедшего начинают стираться в памяти. Поэтому мало кто обращает внимание, что движение началось с безобидного призыва к «ускорению». Никто поначалу не хотел ломать ни себя, ни других. Господствовала иллюзия, что достаточно правильно захотеть – и все получится.

Поэтому главные усилия были направлены на постановку задач. Шло переосмысление того, что есть «хорошо», а что есть «плохо». Как бы само собой разумелось, что уж если поставлены «правильные» цели, то их достижение есть дело административной техники.

Заодно нужно было преодолеть расхлябанность, подтянуть дисциплину, короче, мобилизовать все наличные ресурсы; в общем, доказать, что система еще способна на подвиги в мирное время. В этом была суть концепции «ускорения».

Ускорение шло с «промедлением», и власть вступила на скользкий путь «частных» реформ. Не затрагивая вопрос о порочности политической и экономической систем в целом, она сосредотачивалась на отдельных особенно неприемлемых практиках и пыталась их ликвидировать.

Эта была «наивная революция». Она зачастую полагала, что достаточно назвать зло своим именем, чтобы оно тут же стало чахнуть и впоследствии исчезло. Именно поэтому «гласность» стала излюбленным и чуть ли не единственным инструментом в арсенале реформаторов.

Но зло как-то быстро приспособилось к жизни на свету. Частные меры не помогали, а жить, вследствие общей дезорганизации в работе административной системы, становилось тяжелей, чем было раньше. Собственно, только на этой последней стадии речь зашла о перестройке как таковой. Сверху был запущен процесс, управлять которым оказалось невозможным. Теперь уже не верхи вели революцию, а революция вела верхи за собой.

В общем и целом с высоты сегодняшнего дня можно сказать, что перестройка провалилась. Необъезженный мустанг революции сбросил с себя нерадивого наездника и ускакал в поле, где вволю порезвился, искромсав штормовые 1990-е годы, пока наконец его пыл не иссяк. Тогда его поймали и отвели в гнусное стойло, где, казалось бы, ему и суждено было сгинуть навсегда.

Впрочем, это не значит, что перестройка была ошибкой. Плохо, что Горбачев не справился с исторической задачей. Не по нему оказалась шапка Мономаха. Но было бы гораздо хуже, если бы он эту задачу не поставил. Впрочем, он и не мог ее не поставить. Перестройка была движением истории, а не отдельной личности.

Но история осталась неудовлетворенной. В отличие от отдельных личностей, она своих целей не достигла. Вопрос исторического будущего России остается открытым, и поэтому новая перестройка в любой момент может снова всплыть в повестке дня. Возможно, нам осталось не так долго ждать ответа. Горбачев проделал путь от «так жить нельзя» до «крушения коммунизма» практически за шесть лет. Если принять во внимание предположения С. П. Капицы о сжатии исторического времени, сегодня это займет несколько меньше времени. «Ген развития» продолжает свою подрывную деятельность, угрожая стабильности системы. В любом случае предстоящие годы нам не сулят покоя. Россия входит в полосу турбулентности.

Очерк 25

Проект «Перестройка». Что это было?

Перестройка – второй в XX веке грандиозный русский проект после большевистской революции. Первый был реализован отверженными от власти русскими разночинцами. Второй – их выжившими во власти внуками. Между этими двумя революциями существует не познанная еще мистическая связь.

Французы утверждают, что революции пожирают своих детей. Через двадцать лет после Октябрьского переворота она сожгла в огне 1937 года «старых большевиков». Вместе с ними в сталинских лагерях погиб цвет породившей большевизм русской интеллигенции. Через двадцать лет после апрельского 1985 года Пленума ЦК она поджаривает на костре российского правосудия «новых олигархов» (дело ЮКОСа). Вместе с ними под гнетом экономического кризиса 2008–2009 годов сходит на нет советская интеллигенция.

Революция – всегда чей-то проект, чья-то выстраданная идея, чья-то мечта. Поэтому кроме объективных предпосылок, интересов и движущих сил, играющих, несомненно, главную роль, у нее есть еще спонсоры и вдохновители. Спонсором большевистского проекта была Германия, спонсором перестройки – Америка. А вот вдохновителем и в первом, и во втором случае была интеллигенция – сначала российская, потом советская.

Перестройка есть живое воплощение романтической мечты поколения 1960-х, реализованное прагматичными руками поколения 1970-х. Гегель написал, что каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает. Продолжая эту мысль, можно сказать, что каждый народ заслуживает то правительство, о котором мечтает.

Этот очерк посвящается тем представителям российской интеллигенции, которые активно участвовали в перестройке и которым не нравится сегодняшняя Россия.

Об объективных предпосылках и движущих силах перестройки написано много, и нет смысла на этом подробно останавливаться. Зато ее духовные истоки просматриваются довольно смутно. Чаще всего в ней видят торжество либеральной идеи над коммунистической и связывают с влиянием Запада (освежающим либо разлагающим – в зависимости от вкусов и политической позиции). Однако у перестройки были свои собственные, причем очень глубокие, корни в русской почве.

Перестройка – сугубо русское явление, выросшее из русской духовной традиций. Если она и переломила ход отечественной истории, то только потому, что такой перелом был подготовлен всем предшествующим развитием русского общества. Перестройка есть часть коммунистической истории России в такой же степени, в какой коммунистическая история есть неотъемлемая часть всей русской истории. И если кому-то тектонический социальный сдвиг, произошедший в России в середине 80-х годов прошлого столетия, кажется исключительно результатом воздействия потусторонних – добрых или злых – сил, то это не более чем иллюзия, сопровождающая всякую революцию.

Когда на «линии истории» возникает более или менее значительная точка, кому-то кажется, что она делит историю на две части, кому-то, напротив, что она соединяет два исторических отрезка. Все зависит от угла зрения. «Деятели» революции делят мир на «до» и «после», а ее «созерцатели» сшивают разорванные революционерами миры. «Прорабы перестройки» были убежденными миссионерами, видевшими призвание в том, чтобы привить либеральное сознание тоталитарным язычникам. Но в действительности они сами были не более чем обращенными язычниками, которые наполнили либерализм своими варварскими мифами.

Мало кто возьмет на себя смелость определить, что такое «русская мечта». Гораздо проще сказать, что не было идеалом русского народа. Созидательный труд и служение никогда не возбуждали русскую фантазию. Два главных героя русского эпоса – Иванушка-дурачок и Илья Муромец. Добродетель первого – не труд, а удача. Добродетель второго – не доблесть, а удаль.

Иванушка не работает, а ест; не сеет, а жнет; не учится, а получше умников устроен. И сила чудесная ему в помощь дана не за что-то, а вопреки. Вопреки логике, вопреки справедливости, вопреки здравому смыслу. Одно в нем только хорошо – что искренен и незлобив в своей вере в «вечную халяву». Нормальный варварский идеал, не тронутый религиозным просвещением.

Муромец – сила стихийная, сила необузданная. Никто этой силой не управляет, появляется она ниоткуда, чтобы защитить Русь от врагов, и исчезает в никуда. Никому она не служит, кроме самой себя, а уж тем более – власти. Князь – что дитя малое, приходит на поклон к богатырю, когда совсем невмоготу становится. Спасительный образ народа, не познавшего пользу государственности, не ведающего радости службы государевой.

Таков был камень, а огранка оказалась и того чище. Православие и самодержавие, вместо того чтобы растворить нечеткие варварские образы, придали им законченную, твердую форму.

Христианизация Руси никогда не была закончена. Двоеверие, причудливое переплетение христианских и языческих традиций царило в России вплоть до пришествия коммунизма. Тяга к «халяве» и бесшабашной отваге так и не была вытеснена в душе народной христианскими добродетелями. Более того, православие, последовательное в своем радикализме относительно вопросов веры, добавило к этому многое и от себя.

Когда лишь молитва свята, то всякий труд греховен и всякое служение, кроме служения Господу, греховно. А если любой труд грешен, то зачем тогда вообще трудиться?

Власть в России испокон веков была колониальной. Родившись как славяно-греко-татарский гибрид, она всем была своя и всем была чужая. Неизвестно, насколько прав был Ф. Энгельс, сказав, что государство – сила, отделившаяся от общества и вставшая над ним, но трудно сыскать в мире лучшую иллюстрацию этой формулы, чем русская власть. Общество и государство в России всегда были врагами, не о служении шла речь, а о выживании. И только когда приходила война, а вместе с ней и настоящий враг, народ и власть становились едины.

Односторонних оценок в этом вопросе быть не может. Никто вообще не скажет, выжила бы Россия, русская культура, русская цивилизация, если бы не было православия с его безграничной, абсолютной верой и самодержавия с его безграничной, абсолютной жестокостью. Но в истории, как и в жизни, за все надо платить. Абсолютизм русской религиозной и светской власти не пошел на пользу народному духу, не лучшим образом сказался на народных идеалах. В своих мечтах русский народ надолго остался ребенком, добрым и злым, мудрым и наивным одновременно. Суровые, иногда бесчеловечные условия жизни русского народа компенсировались его духовной инфантильностью, избалованностью, неустроенностью. Мечтой русского человека надолго, на века осталась мечта варвара, воина и завоевателя, ищущего землю, где в кисельных берегах текут молочные реки.

С петровских времен, вздыбивших Россию, наивные представления русского народа о счастье были лишь атмосферой, которой дышала европеизированная русская элита. Народ долго оставался свидетелем своей истории, которую творила власть, не участвуя прямо в формировании общественных идеалов. Но в середине XIX века до России докатилась промышленная революция, и в общественную жизнь хлынул мощный «разночинный» поток. Волны полухристианского, полуязыческого сознания смешались с европеизированной культурой послепетровской элиты, образовав взрывоопасный коктейль, из которого родилась русская интеллигенция – могильщик империи и носитель нового общественного идеала.

О феномене российской интеллигенции написано так много и так талантливо, что рискованно касаться этой темы. Позволю себе сделать только два замечания.

Во-первых, интеллигенция возникла в России как особый «культурный» класс, занимающий свое место в обществе не столько в силу особых экономических интересов, сколько благодаря наличию у его представителей общих ценностей, принципов и стереотипов поведения, которые позволяют им быть «культурной альтернативой» существующему обществу и государству. Его социальные границы размыты, потому что интеллигентность в России не столько статус, сколько диагноз, состояние духа. Мир русской интеллигенции – антимир русской власти. Здесь все симметрично и все «от противного».

Во-вторых, русская интеллигенция изначально заняла в политической жизни русского общества место, которое в политической жизни западного общества занимала идущая к власти буржуазия. Непереводимое на иностранные языки слово «интеллигентность» – это русский аналог буржуазности. Однако здесь она имеет столь причудливые очертания, что ее природа с трудом угадывается.

Эти два тезиса нуждаются в комментарии. В России никогда не было и нет до сих пор полноценных классов в западном понимании этого слова – как больших групп людей, различающихся способом осуществления экономической деятельности и занимаемым в связи с этим местом в обществе.

На Западе развитие капитализма сопровождалось отделением государства от общества (и экономики в том числе), с одной стороны, и делением общества на классы по экономическому признаку – с другой. В России государство так никогда и не отделилось от общества, оно продолжает и сегодня опосредствовать общественные отношения, стоя за спинами людей, чем бы они ни занимались.

Точно так же деление общества на группы по экономическому признаку, по способу осуществления экономической деятельности не было полным и последовательным. В России формула «как я добываю свой хлеб, то я и есть» не работает. Образ жизни и мышления здесь не связан жестко с принадлежностью к той или иной экономической группе. Вопреки сложившемуся мифу, классовое сознание в России не было развито и остается неразвитым до сих пор.

Деление общества на классы – не единственно возможное. Общество может делиться на страты по разным основаниям, а не только по способу экономической деятельности. Люди отличаются по семейному положению, уровню образования, типу культуры и сотням других признаков. Однако в западном обществе деление на классы, т. е. по экономическому признаку, имеет столь существенное, столь определяющее значение, что во многих случаях при анализе его особенностей другими делениями можно, словно в математике, пренебречь как предельно малыми величинами. В России, напротив, деление на классы не самодостаточно. Здесь зачастую иные группы, возникшие из других оснований, оказывают самостоятельное и существенное влияние на развитие общества.

В этих условиях для политической жизни России очень существенным было деление на группы на основании принадлежности к определенному, доминирующему культурному типу, на своего рода культурные классы. В качестве такого особого культурного класса, черты которого невыводимы прямо из его экономического положения, и появилась на свет российская интеллигенция. Вроде бы эмпирически очевидное и четкое, пока мы говорим об образе жизни и мысли, представление о русской интеллигенции становится крайне расплывчатым и неопределенным, когда мы говорим о ее социальной природе. Интеллигенция состоит из дворян и мещан, мелких лавочников и офицеров, промышленников и университетской профессуры, студентов и государственных служащих – всех, кто стал носителем характерных для данного культурного типа взглядов, прежде всего на государство и государственность, но и на собственность, справедливость и свободу.

Поскольку русская буржуазия, как и другие классы, была и остается в России неразвитой, несамостоятельной, половинчатой и трусливой в отстаивании своих взглядов и требований, интеллигенция в России взяла на себя ее политические функции.

На Западе строительство капитализма было задачей, которую решал тот класс, который в этом был непосредственно заинтересован. В России развитие капитализма стало миссией русской интеллигенции, имеющей к буржуазии весьма опосредствованное отношение.

Своей гиперактивностью интеллигенция восполняла леность и неразвитость отечественной буржуазии, не способной ни сформулировать свои задачи, ни тем более реализовать их. При этом часто истинный социальный смысл своей миссии оставался для русской интеллигенции неизвестным. Она подготовляла Россию к капитализму, искренне веруя, что борется с «буржуазными предрассудками».

Русский интеллигент – политический адвокат русской буржуазии, ругающий своего клиента на чем свет стоит, но выигрывающий для него дело за делом. Ему выпало решать задачи, аналогичные тем, которые на Западе буржуазия решала самостоятельно. Уже одно это исключало для России прямую дорогу к капитализму, буржуазной демократии и конституционализму, обрекало ее на возвратно-поступательные движения, исторические скачки и застойные периоды, мучительное блуждание по тупиковым аллеям истории.

В середине XIX века развитие промышленности и социальные реформы «вымыли» русского интеллигента в город, во власть, на службу из народной или околонародной среды. Его душа – гремучая смесь. С одной стороны, он дитя прогресса, промышленной революции и просвещения; он рационален и индивидуален. С другой стороны, он не до конца обращенный язычник. Если западный буржуа унаследовал христианские идеалы средневекового крестьянина, то русский интеллигент получил в наследство идеал патриархального, «неолитического» земледельца. Он полон мифов и предрассудков дохристианского сознания. Эти мифы и предрассудки образуют ядро его мировоззрения, его варварский идеал. Но его рациональность придает этому идеалу причудливую форму «социальных теорий».

Не имея собственного, отечественного материала для построения этих теорий, он с жадностью заимствует чужие конструкции из исторически родственной и географически доступной Европы. Внешне он скоро становится почти неотличим от европейского радикального буржуа, борющегося за социальное и политическое равенство, которого, однако, «с его умом и талантом угораздило родиться в России». Но его идеал, до поры до времени скрытый глубоко в тайниках непознанной русской души, бесконечно далек от европейского. Он чувствует это, но, не имея сил объяснить природу раздирающих его сознание противоречий, презирает Европу, которой во всем подражает и которую не способен понять.

Как лед и пламень, язычество и просвещение сошлись в душе русского интеллигента, вытеснив из нее христианское начало глубоко в подсознание. Там православие превратилось в нигилизм и вернулось обратно мощным энергетическим потоком, сметая все на своем пути. И язычество, и просвещение переплавились в этом потоке, выйдя на поверхность мощной струей большевистского пара, завертевшего машину русской революции.

Большевик – и порождение русской интеллигенции, и ее смерть. По сути, это тот же русский интеллигент, но все элементы его душевного строя поменялись местами, и поэтому распознать его крайне сложно. То, что русский интеллигент скрывал глубоко в тайниках своей души, здесь демонстративно выпячено наружу. Архаичный, варварский идеал, слегка припудренный наукообразной западной фразеологией, становится доминирующим элементом большевистского сознания. Это делает большевиков похожими на гуннов, уничтожающих цивилизацию. Кажется, все рациональное, все индивидуальное похоронено в большевизме навсегда.

Но это не так, просвещение вовсе не погибло в большевизме, а затаилось, спряталось в тех складках души, где раньше обитал язычник. Несмотря на свою мифическую цель – коммунизм, – большевизм как духовное течение был выстроен внутренне очень рационально. Может быть, больше всего в нем поражает именно то, как он мог совершенно рационально обосновывать абсолютно иррациональные идеалы. И совершенно неслучайно, что именно большевизму выпало реализовать самую западническую со времен Петра программу реформ в России.

Большевистский проект – важнейший этап буржуазной революции, совершенной религиозными фанатиками с европейским умом и варварским сердцем. Побочным продуктом этой революции стало торжество в духовной жизни России идеалов дохристианской эпохи. «Русская мечта» оказалась удивительно живучей, сумев почти без потерь пережить века и православного воспитания, и имперской муштры, чтобы восторжествовать в большевизме. Однако испытания коммунизмом и она не выдержала.

Призрак Троцкого, как тень отца Гамлета, десятилетиями витал над СССР, чтобы в конце концов посмеяться и над своим «заклятым другом» Лениным – главным архитектором большевистского проекта, и над своим убийцей Сталиным – главным застройщиком коммунистической России.

Идеал большевизма был столь чудовищно примитивен, дик и иррационален, что буржуазная природа большевистского движения, унаследованная им от русской интеллигенции, долгие годы оставалась скрытой как для посторонних наблюдателей, так и для самих большевиков.

Индивидуализм, прагматичность, рациональность, казалось, были задушены большевизмом навсегда. Уничтожение частной собственности, политической свободы, тотальный контроль над духовной жизнью общества и отдельного человека должны были навсегда поставить крест на возрождении буржуазного духа в любой форме. Однако враг был не снаружи, а внутри.

Нужно помнить о двух важнейших достижениях большевизма в России. Уничтожив все формы (уклады) патриархальной частной собственности, большевизм создал современную по своему характеру частную собственность в России, пусть вначале и для одного единственного собственника – государства. Уничтожив все ростки свободы, пробивавшиеся сквозь решето дряхлеющего самодержавия, большевизм создал матрицу современного политического государства, пусть и наполненную на первом этапе тоталитарным содержанием.

Буржуазность вовсе не гналась за коммунистами по пятам, как это многим казалось, а маячила впереди. Поэтому эволюция большевистского сознания неизбежно должна была проявить его буржуазную сущность, а эволюция коммунистического общества должна была превратить его в общество буржуазное.

Только сегодня с высоты накопленного исторического опыта становится ясно, что Троцкий действительно был самым последовательным теоретиком большевизма. Именно он видел главную угрозу для большевизма в неизбежности буржуазного перерождения. Троцкий не находил внутренних ресурсов, которые могли бы предотвратить эту угрозу, и именно поэтому делал ставку на «перманентную революцию», наивно полагая, что в огне ее мирового пожара буржуазия сгорит в планетарных масштабах и локальное поражение не будет иметь значения. «Страшные» пророчества Троцкого начали сбываться в годы холодной войны, когда возможности экспорта революции оказались практически исчерпаны и созданная большевиками система стабилизировалась и стала развиваться, опираясь на собственные ресурсы в условиях сосуществования с враждебным ей миром Запада.

В старые времена говорили, что мысль изреченная есть ложь. Когда языческий идеал стал официально сформулированной идеологией, сила его притягательности начала таять на глазах. Выдержавшая испытание временем, устоявшая под натиском православия, укрепившаяся западным просвещением русская былинная мечта о потребительском рае на земле заржавела и рассыпалась, столкнувшись с реальным социализмом. Через несколько десятилетий после революции в коммунизм продолжали верить только те, кому выгодно было в него верить.

Когда идеологический фасад советского общества выцвел и растрескался, обнажился его остов, невидимые ранее конструкции каркаса. В основании лежали все те же элементы интеллигентского миросозерцания, на которых было замешено тесто большевизма, – буржуазный рационализм и православная религиозность. Однако до определенного момента не было субъекта, который заварил бы из этого материала новую кашу. В конце 1950-х годов такой субъект наметился. Им стала советская интеллигенция – непрямая наследница интеллигенции российской.

Постиндустриальная волна, докатившаяся до СССР, заставила теперь уже советскую власть открыть возможности карьерного роста для потока «новых разночинцев». Паспортизация крестьян, образовательный бум, технологическая революция привели в город и во власть новые массы людей, которых машина партийной пропаганды уже не успевала качественно «профилактировать». Одновременно ослабление репрессий не позволяло подавлять внешние проявления «человеческой природы» у этих проснувшихся для активной жизни людей. Так родился феномен «советской интеллигенции», в конечном счете и «похоронившей» большевизм, реализовав мрачные предсказания Троцкого.

Советская интеллигенция приняла на себя в СССР политические функции среднего класса, сыгравшего ключевую роль в становлении западных послевоенных демократий. В этом смысле ее миссия была такой же компенсационной по отношению к неразвитому среднему классу советского общества, как в свое время была компенсационной миссия русской интеллигенции по отношению к неразвитой русской буржуазии.

Имелись, однако, и отличия. Русская интеллигенция возникла как «культурная альтернатива» в обществе, где существовал культурный антагонизм патриархальной, неолитической культуры масс и европеизированной, рациональной и индивидуальной культуры элиты. Советская интеллигенция появилась в обществе, где все значимые, массовые культурные различия были уничтожены, где колхозника зачастую нельзя было отличить от академика, где все группы говорили на одном языке (точнее, новоязе), исповедовали один стиль, разделяли одни ценности, верили в общие мифы. Для этого однообразного советского общества и для организующей его власти советская интеллигенция несла в себе фатальную угрозу. Но она подготовила этому обществу не революцию, а эволюцию, не взрыв, а медленную смерть в муках перерождения. Буржуазное перерождение коммунизма нашло наиболее полное воплощение в постепенном восстановлении приоритета приватного над публичным, частной жизни над общественной.

Уничтожить полностью частную жизнь, частные интересы в принципе невозможно. Здесь с самого начала большевикам пришлось идти на компромиссы. Но на время ее удалось загнать в подполье. Частная жизнь, конечно, была: люди жили в семьях, воспитывали детей, создавали богатство, передавали его по наследству. Но официально ее как бы не было, официально человек жил в обществе и для общества, а всех проявлений своих частных интересов должен был стесняться, как дурной болезни. Жить ради себя, ради своих интересов, тем более стремиться удовлетворять свои материальные потребности было «мещанством». Поэтому частная собственность в ее неуничтожимых остаточных проявлениях стыдливо называлось «личной», что должно было подчеркивать ее сугубо утилитарный характер. Это, впрочем, не мешало миллионам советских граждан стремиться приумножить ее любой ценой. Жизнь в СССР приобрела шизофренический оттенок: граждане постоянно жили в двух измерениях – в частном, которого нет официально, но которое для них реально, и в публичном, которое официально существует, но воспринимается как голая абстракция.

Таким образом, приватизация собственности в середине 1990-х была не столько началом драмы, сколько ее концом, завершением «приватизации общественных отношений», начавшейся за несколько десятилетий до этого. При этом приватизация общественных отношений происходила с теми же моральными издержками, с которыми впоследствии была произведена приватизация собственности. Ее следствиями стали проявления в общественной жизни крайнего индивидуализма и «вещизма».

Парадоксальным образом сама эпоха массового террора резко подтолкнула индивидуализацию общественной жизни в ее отрицательной форме отчуждения людей друг от друга. То, что в западной культуре достигалось протестантским воспитанием, в России сделал страх с очевидной разницей в результатах. Протестантская культура отрывала людей друг от друга в их отношениях с Богом. Террор отрывал людей друг от друга в их отношениях с Властью. По форме результат был сходным, по содержанию – противоположным. Именно эти «индивидуалы» со страхом вместо Бога в душе и начали строить в послевоенное время частную жизнь.

Со временем страх отступил (хотя полностью он не исчезнет еще очень долго, отложившись на «генетическом» уровне). Свято место, как известно, пусто не бывает. И там, где не было Бога, поселилась «мирская суета». Советская интеллигенция была «материалистической» не в философском, а в грубо житейском смысле этого слова. Как это ни грустно, деньги стали главным кумиром тех, кому позже выпала миссия поставить точку в советской истории. Не в 1990-е годы, когда открылись возможности легкого и беззастенчивого грабежа страны, интеллигенция не выдержала испытания деньгами, а гораздо раньше. В годы застоя формировались и шлифовались ценности и принципы, которые ставили благополучие и комфорт в центр миросозерцания. По сути, 1970-е стали «золотым веком» русского мещанства, процветавшего под разговоры о духовности.

Где есть интеллигенция, там есть и исконно русские вопросы. Кто виноват в том, что в 1985 году «хотели как лучше», а в 2022-м «вышло как всегда»? Винить в том, кроме самих себя, некого.

В годы «великого застоя» возник и окреп новый русский идеал: «Жить как на Западе, работать как на Востоке». Казалось, что через пятьдесят лет до советской интеллигенции наконец дошел призыв Н. Бухарина и она стала жадно стремиться к богатству. Пользуясь модной ныне терминологией, можно сказать, что в 1970-е годы произошла «монетизация» варварского идеала. Он был пересчитан в рубли. Это было уже не смутное и бессознательное желание «дармовой жизни без денег», а рациональное и вполне осознанное желание иметь «дармовые деньги». Запад стал для советской интеллигенции воплощенным раем на земле. Здесь не было и доли терзаний, внутренней двойственности восприятия, которая была характерна для русской интеллигенции. Двойственность была другого рода: на публике интеллигенция проклинала «чуждый образ жизни», в душе она его вожделела. Духовно советская интеллигенция сдалась Западу без боя. Но понимание ею Запада было чисто «коммунистическим». Это был для нее потребительский рай. Богатство Запада затмевало разум, никто не хотел видеть его источников. Ее идеал по форме был совершенно мелкобуржуазный, но лишенный христианского контекста.

Как и ее предшественница, советская интеллигенция была культурным классом, социальные границы которого были размыты. Парадоксально (хотя, может быть, только на первый взгляд), но цитаделью интеллигентского сознания была партийная и советская бюрократия, «служивые люди». Но и творческие люди, инженерно-техническая интеллигенция, работники образования и медицины – все недалеко отстали. У советской интеллигенции, в отличие от российской, доминировали не политические, а экономические мотивы. Там, где век назад на устах была «свобода», теперь говорили больше о собственности и деньгах и лишь в данной связи о свободе. Это частично объясняет, почему с политической точки зрения распад СССР и смена общественного уклада прошли по историческим меркам очень спокойно, а имущественные скандалы продолжают сотрясать российское общество и по сей день.

Русский дом был переиначен в полном соответствии со взглядами советской интеллигенции. Ему была придана буржуазная форма и полностью проигнорировано буржуазное содержание. Произошла «институциональная революция», революция форм. Но эти формы так и не наполнились соответствующим им поведением граждан.

Перестройка воздвигла в России здание конституционного государства. Это было историческим шагом вперед. Но тридцать лет спустя в этом доме продолжают жить бомжи, ломающие лифты, гадящие в подъездах и выбрасывающие мусор на головы прохожих. Нормальные жильцы жмутся по углам и пытаются хоть как-то благоустроить свои квартиры. И пока не изменится культура основной массы обитателей дома, он изнутри будет продолжать оставаться похожим на сталинский барак, какой бы евроремонт ни сделали его фасаду. Дело не столько в стенах, сколько в самих жильцах.

Здесь резонно задать и второй «русский вопрос»: что же делать? Когда речь идет о «ментальном сдвиге» такого масштаба, по сути о культурной революции, это под силу только движению, мотивированному сильным религиозным чувством (неважно, признает оно себя таковым либо отрицает свою религиозную природу, как коммунизм). Но сегодня «пассионарность» русского народа как будто растворилась. Именно чувства, одержимости, куража и не хватает во всей послеперестроечной рутине. Русская религиозность оказалась «бесхозной». Она накапливается где-то в подземных озерах русской души, не проявляя себя на поверхности. Но нет русла, по которому энергия культурного преобразования могла бы начать поступать в инженерную сеть отстроенного в России «конституционного дома».

Историю оказалось практически невозможно обмануть. Если ранее в России не дано было довести работу христианского воспитания до конца, если до сих пор не суждено ей было пройти через чистилище собственной реформации, значит, предстоит сделать это сейчас. Быть может, в этом и состоит особость русского пути: сначала создавать исторические формы, а потом в авральном порядке наполнять их соответствующим культурным содержанием?

Очерк 26

Исчезающий август. В поисках последней точки отсчета

Тридцать лет спустя события августа 1991 года кажутся ускользающей реальностью. Каноническая картинка с Ельциным на танке, словно мираж в пустыне, дрожит и оплывает. Детали исчезают, и уже непонятно, был ли там танк или броневик, Ельцин или Ленин, и вообще, было ли хоть что-то или только то, что мы впоследствии домыслили и дорисовали в своем воображении. Отчасти этот эффект «размытого кадра» есть следствие перемен в эмоциональном восприятии тех событий. То, что тридцать лет назад выглядело как великий исторический разлом, отсечка эпох, водораздел двух цивилизаций, сегодня кажется достаточно заурядным артефактом, прыщиком на теле русской истории: выскочил, покраснел, поболел, лопнул и исчез. Сейчас доминирующим на чувственном уровне является ощущение, что никакой смены эпох вообще не произошло, а старая эпоха продолжается в какой-то изощренной постмодернистской версии.

Но, помимо эмоциональной составляющей, феномен «исчезающего августа» подпитывается и вполне рациональными соображениями. События той поры действительно можно оценить сегодня как гораздо менее масштабные и судьбоносные, чем это представлялось по горячим следам. Все дело в исторической дистанции, которая позволяет увидеть их под более широким углом зрения и, соответственно, оценивать не изолированно, а как звено в цепи других рядом стоящих исторических событий. И по всему теперь выходит, что это было всего лишь вспомогательное звено, прицепившееся вагончиком к другой, настоящей революции, которую мы все недооценили.

Когда речь заходит о нескольких трагических днях августа 1991 года, первый резонный вопрос, который возникает: «А был ли мальчик?» Хотя, поскольку речь идет о революции, то правильнее было бы спросить: «А была ли девочка?» Я бы предложил ответ в духе Шварца: «Была, но не революция и не тогда». Август 1991-го обрушил карточный домик, на который стал похож СССР к началу последнего десятилетия XX века. Для большинства это стало шоком и «золотым стандартом» современной революции снизу. Кстати, если уж на то пошло, все, кто так боится импорта «майданов» в Россию, забывают, что свой «майдан» у России уже был, так что зараза давно внутри. На мой взгляд, в действительности революция в России произошла двумя годами раньше и без особого шума.

Все, что мы привычно соотносим с 1991 годом, произошло фактически в 1989-м. Именно 1989 год представляется мне кандидатом на звание «золотого стандарта революции», но только не снизу, а сверху. Чтобы убедиться в этом, достаточно бегло пройтись взглядом по его «вершинам». Это год крушения Берлинской стены, что стало символом выхода России (СССР) из идеологической самоизоляции и прощанием с большевизмом как фундаментом тоталитарной системы. Попытка замаскировать идеологическое саморазоружение, подменив большевизм «социализмом с человеческим лицом», не должна никого смущать: это была историческая капитуляция русского коммунизма. Но прежде всего речь, конечно, пойдет о двух главных атрибутах революции – перераспределении экономической собственности и политической власти.

История подавляющего большинства сверхкрупных состояний современной России (с учетом последующих переделов собственности, конечно) уходит своими корнями в конец 1980-х и практически никак не связана с августом 1991 года. Именно в конце 1980-х произошла главная и самая важная фактическая приватизация, бенефициарами которой стали передовые отряды номенклатуры и криминала. Те немногочисленные группы, которые создали свои капиталы относительно с нуля, опередив других в использовании вновь появившихся инструментов обогащения, сделали это в основном до, а не после 1991 года, и должны благодарить не Ельцина, а Горбачева, открывшего ящик Пандоры, из которого выпорхнула на свет прятавшаяся там семьдесят лет частная инициатива. Революцией был закон о кооперации, а вовсе не либерализация цен и ограбление вкладов.

Соответственно, все главные и до сих пор до конца не убитые достижения демократии, такие как гласность и относительная открытость политического процесса, возникли тоже на рубеже 1989–1990 годов. Главный политический перелом состоял в том, что правящая партия была выдернута из политической системы, стержнем которой она являлась несколько десятилетий. Была создана конкурентная среда и зонтичная структура (Съезд народных депутатов), под прикрытием которой можно было проводить дальнейшие политические преобразования.

И наконец, были изменены приоритеты внешней политики, в прямом и переносном смысле разрушена Берлинская стена, развернут на 180 градусов вектор геополитики – от полной изоляции к интеграции в мировую экономическую и политическую систему. Все это, естественно, стало возможным лишь как следствие идеологического перелома, который также произошел в 1989 году. Это был разворот от сглаженного застоем сталинского национал-большевизма к чему-то внешне напоминающему европейскую социал-демократическую риторику, выстроенную вокруг признания общедемократических ценностей.

Если взять совокупность перемен, случившихся на рубеже 1989–1990 годов, мы увидим, что вся реальная революционная работа была проделана задолго до того, как Ельцин взобрался на свой танк. Более того, если бы революция уже не произошла, то у него не было бы ни малейшего шанса до этого танка добраться свободным или живым. Это заставляет нас задуматься, чем же были в таком случае по своей политической природе те несколько ярких августовских дней, с которыми подавляющее большинство и ассоциирует четвертую русскую революцию. И мне не приходит ничего другого сегодня в голову, как сказать, что это был афтершок незамеченной революции, случившейся двумя годами ранее. Революцией было все, что сделали Горбачев и его команда как в хорошем, так и в плохом смысле. Но это была очень скромная революция, которая не била себя в грудь на танке, а потому осталась незамеченной.

Пандемия коронавируса дарит нам хорошую метафору, позволяющую лучше понять, что произошло в России тридцать лет тому назад. А может быть, в этом сравнении и есть нечто большее, чем метафора, потому что многие процессы в живой природе и в социуме странным образом запараллелены и зачастую используют одни и те же механизмы. В этом смысле революцию можно рассматривать как вирус. Революция снизу охватывает общество, как пожар, распространяется мгновенно с высокой температурой и болью оторванных голов. А вот революция сверху охватывает общество тихо и незаметно, почти никак не проявляя себя в течение долгого инкубационного периода, который может длиться годами. Вроде бы общество и выглядит стабильным, а на деле вирус революции проникает во все его органы один за другим и занимает командные высоты. Так что, хотя национальный лидер остается по-прежнему «молод и силен», революционная зараза тихо сидит в каждой клеточке и ждет своего часа.

Из опыта с коронавирусом мы знаем, что большинство тяжелых исходов случается не от самого вируса, а от реакции защитной иммунной системы организма на его распространение. Особенность коронавирусных инфекций в том, что иммунитет пропускает удар – момент проникновения и распространения вируса – и «просыпается», когда уже очевидно поздно и вирус засел в легких, а то и еще глубже. Но тут уж система защиты врубается на полную мощность, бьет изо всех орудий и добивает человека окончательно, доделав то, что не удалось вирусу. Такая диспропорциональная реакция защитной системы называется штормом, от которого и происходит большинство смертельных случаев. Нечто подобное и случилось в СССР в августе 1991 года.

Поскольку источником внедрения революционного вируса в систему, в принципе не предполагающую возможности эволюции, был ее центральный командный пункт – Горбачев и его ближайшее окружение, – реакционно-консервативные элементы долгое время были лишены возможности эффективно сопротивляться его распространению вглубь и вширь. Когда система осознала степень и уровень угрозы, было уже очень поздно, никаких иных мер, кроме чрезвычайных, предпринять было невозможно. Тоталитарный иммунитет воспламенился и ударил по всем своим базовым институтам, в итоге система рухнула. Август 1991-го по самой своей сути был истеричной контрреволюцией и больше ничем – СССР умер от цитокинового шторма.

Не в том беда, что ГКЧП уничтожил СССР. Беда в том, что революционный вирус, охвативший страну при Горбачеве, умер вместе с этой страной. Революция на самом деле кончилась, толком не начавшись. К власти после путча пришла случайная сила, имевшая много сходства по своим свойствам с сектантской группой, которая до этого находилась далеко на периферии революционных событий, занимаясь больше шумовым сопровождением процесса, чем самим процессом. К тому, чтобы стать правящей партией, она была совершенно не готова. Ей досталось по наследству огромное государственное тело без признаков жизни, подключенное к аппарату ИВЛ, из которого по воле случая улетучились разом и революционный Бог, и контрреволюционный Демон.

Два года ушло на самоопределение этой аморфной силы, не готовой на самом деле двигаться ни в сторону революции, ни в сторону контрреволюции. Это был период второго великого русского «двоевластия», в течение которого страна медленно распадалась на части. Колебания были прекращены в рамках второго контрреволюционного переворота в октябре 1993 года. Выбор был сделан окончательно, и это был выбор в пользу контрреволюции. Парадокс состоит в том, что базовые идеи ГКЧП все-таки победили, но тоже спустя два года. Может быть, поэтому члены бесславного комитета были по-тихому помилованы и впоследствии некоторые из них неплохо вписались в новую российскую реальность. В общем и целом между той Россией, которая возникла после 1993 года, и той Россией, которую ГКЧП планировал создать в 1991-м, не было антагонистических противоречий. И именно поэтому система Ельцина так легко и просто эволюционировала в современную политическую систему – предел самых смелых мечтаний комитетчиков.

Очерк 27

Прощание с революцией. Год «великого перелома» демократии

Октябрь 1993 года – переломный пункт в посткоммунистической истории России, ее момент истины. Что нового можно сказать о событиях тридцатилетней давности, особенно если ты не историк и тем более не непосредственный участник, который делится своими воспоминаниями? Только уточнить оценки и таким образом скорректировать представления об общем векторе социально-политического развития России в целом.

Судя по следующим «частным инициативам» в области новейшей истории, российские элиты, угнетаемые мыслью о дне грядущем, вполне созрели к глобальной инвентаризации своего недавнего прошлого. В этом «проклятом прошлом» есть несколько узловых точек, и кровавая драма октября 1993 года – главная среди них; она цепко держит за горло как «постылое настоящее», так и «неотвратимое будущее». Так что начинать переоценку 1990-х было бы уместно именно с этой кульминационной точки – с трагедии пылающего парламента.

Сегодня в России развернулась настоящая битва за 1990-е, стартовало их переосмысление в выгодном для представителей разных фракций правящей элиты свете. Нет ничего нового в том, что политические противники смотрят на прошлое сквозь прицел будущего. В этой парадигме 1993 год оценивается сегодня с оглядкой на год 2024-й. Та или иная версия событий давно минувших лет рассматривается с точки зрения ее способности стать идейной базой для нынешних притязаний на власть и имущество. И если на заре эпохи Путина было принято подчеркивать, что его режим является антитезой 1990-х, своего рода их отрицанием, то на закате произошла смена парадигмы. Поскольку связь эпох становится все более выпуклой и очевидной, то именно эту связь надо представить в наиболее выгодном свете.

Именно невозможность и далее игнорировать историческую преемственность «режима Путина» по отношению к «режиму Ельцина» стала глубинной причиной лихорадочного интереса к времени, о котором совсем недавно правящему классу хотелось побыстрее забыть. Если нельзя что-то предать забвению, то его нужно выгодно интерпретировать, и тот, кто сделает это первым, получает естественное преимущество перед остальными. Общий посыл можно прочесть так: в целом были хорошие годы, но пришли всякие Березовские (список фамилий открыт) и все испортили. Увы, дело не в Березовских, вся эпоха была так себе.

По сути, 3 октября 1993 года – это день политического рождения Владимира Путина, и этот день для истории посткоммунистической России более значим, чем собственный его день рождения. В этот день неототалитарная диктатура из абстрактной возможности превратилась в неотвратимую реальность. И именно в этот момент «Путин» как явление стал неизбежен, хотя фамилия и имя у диктатуры вполне могли быть и другими. Эпоха, которую Россия переживает сегодня, была вшита в алгоритм событий двадцатипятилетней давности, ее наступление было лишь вопросом времени: ни обмануть историю, ни уклониться от своей судьбы у России после этого шансов не было.

Октябрь 1993 года – это точка бифуркации, из которой возник весь современный «русский мир». Одним до сих пор кажется, что это была революция, подарившая России Конституцию. Другие полагают, что это была революция, уничтожившая российскую Конституцию. Так или иначе, почти все сходятся на том, что это все-таки была революция. Но, к сожалению, очень часто консенсус вокруг той или иной трактовки исторических событий оказывается ложным и рождает массу заблуждений относительно истинной природы этих событий, не позволяя дать правильную и точную оценку не только прошлому, но и настоящему.

Генетическая связь между событиями осени 1993 года и существующим сегодня в России политическим строем настолько важна, что для анализа общего вектора развития посткоммунистической России всем остальным, что было между ними, можно в принципе пренебречь. Чтобы ответить на сакральный вопрос «Who is Mr. Putin?», в принципе достаточно ответить на вопрос «What was October 1993?».

Необходимо рассматривать те события не изолированно, а в контексте как минимум всей русской истории XX века. И первое, что придется принять во внимание, – то обстоятельство, что в России революция является не столько актом, сколько длящимся процессом с чередующимися приливами и отливами, между которыми следуют периоды обманчивой стабильности. И то, что общество часто принимает за яркую революционную вспышку, на поверку оказывается ударом хлыста контрреволюции. При этом раздается такой мощный щелчок, что настоящую революцию, которая одним движением исторического пера зачеркивает уходящую эпоху, никто впоследствии особенно не выделяет из общего исторического фона.

Именно это случилось в России на рубеже 80-х и 90-х годов прошлого столетия. Настоящая революция прошла в России практически незаметно приблизительно в 1989–1990 годах. Тогда всей ранее существовавшей и казавшейся незыблемой системе был нанесен реальный, сущностный и непоправимый урон. Как это ни парадоксально, но не просто главным, но и практически единственным революционным лидером России конца XX – начала XXI века остается Михаил Горбачев. Именно по его инициативе системе были нанесены четыре смертельные раны: подорвана монополия «внутренней партии» на политическую власть, де-факто легализована частная собственность, заложены основы открытого общества (гласность), осуществлен выход из международной изоляции и холодной войны.

Горбачевскую перестройку, несмотря на всю ее однобокость и непоследовательность, содержательно можно рассматривать только как революцию. Ельцин и Путин в лучшем случае действовали в рамках проложенного ею исторического русла, мало что добавляя качественно, а в худшем – размывали ее революционные достижения, маскируя это под «углубление и ускорение». После Горбачева Россия двигалась исторически подобно раку – вперед, но пятясь задом.

Уже путч 1991 года и последовавшую за ним «победу демократических сил» на самом деле можно и нужно рассматривать как первый удар контрреволюции. Качественное развитие революции с этого момента прекратилось. Конечно, хотя наиболее заскорузлая и архаичная форма бюрократической реакции была отвергнута, победу в конечном счете одержал дикий, полукриминальный капитализм в экономике, правовой нигилизм в политике и либеральный империализм в идеологии. Ни гайдаровская либерализация, ни чубайсовская приватизация, ни бурбулисовская демократизация не добавили ничего качественно нового к тому, что было начато при Горбачеве, но лишь посеяли хаос, из которого два года спустя была пожата настоящая буря.

Все эти сомнительные достижения победы над августовским путчем были покрыты поначалу толстым слоем слащаво-шоколадной демократической риторики, так что истинную природу нового политического режима установить было практически невозможно. Россия 1991–1993 годов была своего рода политическим «котом Шредингера», о котором невозможно сказать, есть он или нет, пока не откроешь коробку. События 1993 года показали, что никакого кота (революции) в коробке больше нет.

В отличие от событий августа 1991 года, октябрьская драма 1993 года была уже откровенной и однозначной контрреволюцией. С этого момента революционный процесс в России затухал: навязанная обществу конституция, сфальсифицированные результаты президентских выборов, гангстерское перераспределение собственности в пользу олигархии (неважно, что ее персональный состав впоследствии многократно менялся), гражданская война (сначала в формате чеченской войны), разворот в сторону нового изоляционизма (балканский кризис) и т. д. Начало всей этой цепочке было положено именно поджогом Белого дома – может быть, самой масштабной политической провокацией в Европе со времен поджога Рейхстага.

Главной отличительной чертой победившей в октябре 1993 года контрреволюции стал ее постмодернистский характер. Это была контрреволюция, ряженная под революцию, сама себя называвшая революцией и клеймившая оппонентов именем контрреволюции. Именно тогда снова, как птица феникс, родилась «постправда». Все преступления против идеалов «горбачевской революции» совершались под предлогом ускорения этой самой революции. Неототалитарный по своей действительной сущности режим исподволь формировался как новый конституционный порядок.

Апологеты режима трактуют события 1993 года как наведение конституционного порядка, а его оппоненты – как конституционный переворот. И та и другая оценка не может считаться корректной. Продавленная властью на псевдореферендуме (потому что не является референдумом плебисцит, организованный при отсутствии минимальных гарантий для политического плюрализма), конституция не могла стать исходной точкой кристаллизации нового конституционного порядка по определению. Но и старого конституционного порядка, который можно было бы «перевернуть», в реальности не существовало.

Так называемая «исполнительная» и так называемая «законодательная» власти существовали с 1991 по 1993 год вне какого бы то ни было конституционного поля как два автономных институализированных центра политической силы. Фактически к октябрю 1993 года в стране установился режим двоевластия. Если бы выход из этого режима пошел по пути поиска компромисса и договоренностей, это как раз и означало бы, что началось движение в сторону конституционного порядка. Но насильственная победа любой из сторон конфликта неминуемо обрушивала Россию в хаос правового и политического произвола. В этом смысле для истории не имело никакого значения, кто именно победил.

Конституционная риторика использовалась обеими сторонами исключительно как инструмент давления на противника. Нет ничего удивительного, что «конституция победителей» оказалась на практике формальным закреплением правового произвола и возведением его в высшую «конституционную» степень. Максимальный ущерб последующему развитию нанес не сам по себе расстрел парламента, а именно закрепление одной из сторон своей победы в одностороннем порядке в квазиконституционном формате. Эта конституция стала со временем великолепной оберточной бумагой для ползучей контрреволюции.

До самого последнего времени как официальная, так и неофициальная (оппозиционная) точка зрения состояла в том, что нулевые есть отрицание девяностых, только в первом случае об этом говорилось с гордостью, а во втором – с сожалением. Сегодня все более очевидным становится отличие нынешнего режима от режима, возникшего в результате октябрьского переворота 1993 года, в основном стилистически. Путин – это всего лишь Ельцин нашего времени.

Все базовые параметры, лежащие в основании той политической системы, возникновение которой принято ассоциировать с Путиным, были заданы командой, которая отстраивала «новую» ельцинскую Россию под пиратским конституционным флагом: не ограниченная конституционно личная власть президента-диктатора; декоративный характер демократических институтов; смычка власти, бизнеса, криминала и спецслужб; профанирование выборов; конвертация властного ресурса в собственность и обратно. Если вдуматься, в эпоху Путина не было придумано практически ничего, что в зачаточном состоянии не содержалось бы в системе, выросшей из политической трагедии 1993 года.

Это было прощание с революцией и возврат к советским методам и принципам. Другое дело, что это был на первых порах стыдливый, тайный возврат, маскирующий старое под новое. Сейчас он стал откровенным, агрессивным, глумящимся. Но сути дела это не меняет: исторический смысл 1993 года состоит в том, что он положил начало процессу советской реставрации, и из этой колеи Россия уже больше не выскочила. Русская революция очень рано надорвалась, ей не хватило подъемной силы, и уже на четвертом году полета она свалилась в штопор.

Очерк 28

Преданная революция. Коррупция идеалов как триггер контрреволюции

Если народ, который более тридцати лет назад мечтал о свободе, сегодня выбирает рабство, если его тошнит от слов «равенство» и «братство», если он скучает, когда говорят о демократии, и засыпает, когда заходит речь о Конституции, то это еще не значит, что вам не повезло с народом. Это значит лишь то, что кто-то этот народ здорово обманул и теперь он никому не верит.

Четвертого февраля 1990 года в Москве прошла самая массовая в истории СССР акция протеста, в которой приняли участие, по разным оценкам, от 300 тысяч до миллиона человек, требовавших отмены 6-й статьи Конституции, закреплявшей доминирующее положение компартии в политической системе страны. Опросы общественного мнения показывали, что требования митингующих поддерживают более половины населения России и более 70 процентов жителей Москвы и Ленинграда. Через три дня, 7 февраля 1990 года, на Пленуме ЦК КПСС было принято решение отказаться от руководящей роли КПСС, установить многопартийную систему и ввести пост президента СССР. Это стало прологом будущей революции.

Двадцать четвертого декабря 2011 года на самый массовый митинг протеста против «нечестных выборов» пришло, по разным оценкам, от 30 до 130 тысяч человек. Лидерами протеста оказались в прямом и переносном смысле дети тех, кто выводил людей на площади двадцать лет тому назад. Однако никакого развития и по-настоящему массовой поддержки это движение не получило. Политическая активность населения пошла на спад, а инициатива перешла к власти. Через год, осенью 2012 года, а затем и летом 2020-го президент осуществил ряд конституционных контрреформ, уверенно пустив под нож не только дух Конституции, но и ее букву. Так был дописан эпилог контрреволюции, которая подготовлялась более двадцати лет.

Почему детям не удалось сделать то, что сумели сделать их отцы? Смею предположить, это случилось потому, что отцы предали революцию, которую они совершили. Они разменяли свободу на приватизацию и таким образом выбрали для новейшей России ту судьбу, которую она заслуживает.

Приватизация – это первородный грех антикоммунистической (либеральной) революции в России. Не раскаявшись в нем, Россия никогда не сможет вернуться обратно в русло конституционного и демократического движения. Именно варварская, в равной степени социально безнравственная и экономически бессмысленная приватизация подорвала на многие десятилетия веру русского народа в либеральные ценности.

Парадоксальным образом самые оголтелые сторонники режима и самые отвязные его противники выступают в вопросах приватизации единым фронтом. Приватизация – одна из самых табуированных тем в современном российском обществе. Ее критики неизменно оказываются вытесненными на периферию дискуссии о будущем России. Требовать пересмотра итогов приватизации считается более неприличным, чем заявлять о неизбежности революции и диктатуры. Приватизация негласно стала «священной коровой» российского посткоммунизма. Ей молятся и Кремль, и многие вожди самой радикальной оппозиции. Пришла пора зарезать эту «корову».

Принято считать, что в XX веке Россия дважды, в начале и в конце, пережила крупнейшую политическую и социальную революцию. Однако, если большевистскую революцию, вне всяких сомнений, можно считать и политической, и социальной, то сказать такое о перестройке и последовавших за ней катаклизмах язык не поворачивается. То, что это был политический переворот, не вызывает сомнений, а вот то, что это была социальная революция, кажется сильным преувеличением. Власть и собственность в России после перестройки фактически остались в руках того же класса (или мягче – той же элиты), который владел ими до переворота. Изменились лишь формы его политического господства. К началу перестройки советская элита состояла из номенклатуры, верхушки интеллигенции и криминальных авторитетов. Они же, собственно, и составили костяк сегодняшней российской элиты. Никакой «социальной революции» в России ни в 1990-е, ни в 2000-е не произошло. Если уж искать настоящего революционера в этом смысле, то им окажется Брежнев, при котором произошло кардинальное изменение в положении «советского дворянства», отделившегося от государства и осознавшего свои особые (частные) клановые интересы. Главный из них состоял в том, чтобы защитить фактическое право распоряжаться государственным имуществом как собственным. Приватизация была способом, при помощи которого советская элита смогла превратить свое право де-факто в право де-юре.

Апологеты приватизации пытаются поставить знак тождества между нею и признанием права частной собственности, без которого дальнейшее развитие российского (советского) общества было действительно невозможно. На самом деле приватизация в том виде, в котором она была проведена, не имеет никакого отношения ни к развитию института частной собственности, ни к развитию конкурентной рыночной экономики, ни к развитию демократии. Наоборот, все, что за более чем тридцать лет было достигнуто в России в этих областях, было сделано не благодаря приватизации, а вопреки ей. Если говорить о демократизации общества, то пик этого процесса был пройден еще во времена Горбачева, а с началом приватизации как раз совпало сворачивание демократии.

Конституция 1993 года была написана кровью российского парламентаризма на приватизированной совести нации. Именно приватизация является демиургом современного российского общества и государства со всеми его проблемами и дисфункциями. Последствиями «ускоренной» приватизации стали парализующее общество социальное неравенство (нашедшее воплощение в постсоветской олигархии) и тотальная криминализация экономической, социальной и политической жизни. Приватизация замедлила все рыночные и демократические реформы в России, а некоторые из них сделала невозможными. Она стала крупнейшей социальной катастрофой со времен большевистской революции и Гражданской войны.

Нет ничего удивительного в том, что уже к середине 90-х годов прошлого столетия неприятие приватизации большинством населения стало основным лейтмотивом политического протеста. К 1996 году на этой почве возникла угроза смены власти, нейтрализовать которую Кремлю удалось только благодаря предательству лидеров коммунистической партии, успевшей к этому времени под шумок «приватизировать» левое движение.

Сегодняшние коммунисты несут наряду с правительством прямую ответственность за все, что происходило в России начиная с середины 1990-х годов. Тряся на словах пыльными тряпками псевдомарксистских догм, они на практике признали итоги приватизации и комфортно встроились в выросшую из нее экономическую и политическую систему. Именно соглашательская позиция коммунистов позволила избежать своевременного пересмотра итогов приватизации, вследствие чего историческое развитие России зашло в тупик. В непосредственной связи с предательством коммунистов находятся и залоговые аукционы, поставившие точку в разграблении страны.

Владимир Путин, придя к власти, незамедлительно предпринял шаги, направленные на закрепление итогов приватизации, в частности внеся соответствующие поправки в Гражданский кодекс Российской Федерации. В то же время он должен был политически реагировать на мощнейший общественный запрос, смысл которого сводился к проведению ренационализации. Перехват лозунгов протестного движения – дело для Путина не новое. Еще в начале 2000-х он поднял брошенную ему перчатку и ответил на вызов. Именно к проведению скрытой национализации сводится содержание всей его экономической политики.

Прямой отказ от приватизации был для Путина невозможен, так как он получил власть из рук тех, кто был главным ее бенефициаром. Поэтому он инициировал «кривую национализацию», при которой собственность формально продолжала оставаться частной, но распоряжаться ею без согласия правительства было уже невозможно. Эта национализация оказалась такой же бандитской, какой была сама приватизация. Государство при помощи спецслужб и с прямой опорой на криминал выстроило систему неформального контроля над предпринимателями, в основе которой лежал экономический террор – право правительства отнять любую собственность у любого собственника, а самого его репрессировать. «Кривая национализация» – это политический компромисс. С одной стороны, многочисленные рантье, возникшие вследствие приватизации, сохранили возможность и дальше получать свою ренту. Этот паразитический класс существенно увеличился в размере, пополнившись многочисленными представителями «силовой бюрократии», не успевшими к «первой раздаче». С другой стороны, все они превратились в условных держателей активов, распоряжающихся ими с разрешения правительства, которое накладывает на них разнообразные обременения как социального, так и коррупционного характера.

Эта уродливая система, основанная на слегка задрапированном голом насилии, не решая ни одной из проблем, порожденных приватизацией, добавила к ним новые проблемы, ставшие следствием порождаемого ею правового беспредела. Именно попытка осуществить скрытую национализацию привела к окончательному превращению России в мафиозное государство. Путин «лечил» Россию, но не вылечил. Своей двусмысленной политикой он лишь загнал болезнь внутрь.

Возвращение России к либеральной политике возможно через решение задач, которые обычно стоят перед левым движением. После того, что реформаторы сделали с Россией в начале 1990-х годов, на «правой полосе» образовалась «левая пробка». Теперь на смену «тупику коммунизма» пришел «тупик приватизации».

На первый взгляд ситуация выглядит совершенно безнадежной. Приватизация – это консервант для нынешних экономической и политической систем. Их нельзя изменить, не пересматривая ее итогов. В то же время пересмотр итогов приватизации тридцать лет спустя может дать старт к такому жесткому переделу собственности, который ни одно правительство не будет в состоянии контролировать.

Нет ответа и на вопрос, где пролегают нравственные и правовые границы, внутри которых должна проводиться национализация сегодня. Ведь приватизированы были не только сырьевые компании и крупные банки. По всей стране миллионы людей сыграли за двадцать лет в «русскую рулетку». И с точки зрения метода приватизация какой-нибудь «Сибнефти» мало чем отличалась от приватизации какой-нибудь овощной базы в каком-нибудь уезде. Более того, могу предположить, что вокруг уездной базы подчас кипели шекспировские страсти похлеще, чем в криминальном романе Абрамовича с Березовским. Но нельзя повернуть историю вспять и отобрать все овощные базы у их нынешних владельцев. Приватизация повсюду проходила одинаково криминально. Вся Россия покоится на этом шатком фундаменте. Тронь его – здание может просто сложиться как карточный домик.

Трудность задачи, однако, не освобождает от необходимости искать решение. Одно из возможных решений подсказала сама жизнь. Как в известном фильме Гайдая – «тот, кто нам мешает, тот нам и поможет». Экономический кризис 2008–2009 годов подтвердил полное фиаско идеологии и практики приватизации, показав, что значительная доля выросших на этой почве «частных» предприятий экономически несостоятельны и без помощи государства существовать не могут. Раздать имущество в частные руки не значит создать класс предпринимателей. Да, какая-то часть новых собственников сумела создать эффективные коммерческие предприятия, но большинство все эти годы просто стригли купоны до тех пор, пока кризис сам не постриг их как овцу.

Сегодня правительство, как в советское время, через созданные им специальные институты вроде ВЭБ и ВТБ, а также десятками других способов закачивает огромные деньги в формально частные предприятия, искусственно поддерживая их на плаву, спасая от неминуемого банкротства, но при этом не отбирает эти предприятия у их владельцев. В чем же состоит роль собственников этих когда-то приватизированных предприятий? В том, чтобы перекладывать в свой карман часть выделяемых государством средств. Трудно представить себе более абсурдную ситуацию. В этом случае паразитическая природа российской олигархии становится очевидной для всех. Но это значит, что ренационализация может быть хотя бы частично проведена за счет простого включения рыночных и конкурентных механизмов.

Если вследствие приватизации возникло эффективно работающее рентабельное предприятие, что является скорее исключением, подтверждающим общее правило, то оно не нуждается в национализации. В конце концов, его владельцев со временем можно заставить возместить издержки через выплату налогов. Правда, для этого необходимо вернуться к дифференцированной ставке налогообложения. Но уж если приватизированное предприятие находится фактически на дотации государства (через предоставляемые на нерыночных условиях кредиты, через гарантированный госзаказ или через прямые субсидии), то нет никаких оснований оставлять его в руках неэффективных собственников. Национализация частично произойдет сама по себе, если государство прекратит поддерживать на плаву то, что обречено утонуть. Так или иначе общество должно защитить себя от паразитического класса, непомерно раздувшегося вследствие приватизации. Он является сегодня главным тормозом исторического прогресса России.

Путин был и остается лишь главным защитником и выразителем интересов этого класса. Поэтому оппозиция должна предъявить обществу не программу «борьбы с режимом», а стратегический план преодоления последствий той экономической, социальной и политической катастрофы, которой стала для России приватизация и которая, собственно, Путина и породила. Скрытной мафиозной национализации, которую с 2003 года осуществляет Кремль, должна быть противопоставлена альтернативная программа открытой и прозрачной национализации, целью которой является не возврат в советское прошлое, а подготовка почвы для создания по-настоящему конкурентной и свободной экономики. Только таким образом либеральная (да и любая другая) оппозиция сможет вернуть себе доверие народа и обеспечить тот уровень поддержки, который имело демократическое движение начала 1990-х годов.

Парадоксальным образом в России путь к демократии и рынку пролегает через национализацию. Для современной России национализация – это вовсе не левая, а правая, причем радикально либеральная, программа. Задача национализации состоит в том, чтобы вывернуть Россию из того зигзага, в который ее закрутила криминальная приватизация. У меня нет программы национализации, но у меня есть четкое понимание того, что такая программа должна быть подготовлена, потому что национализация по схеме, предложенной кооперативом «Озеро», общество категорически не устраивает. И только потом, когда все завалы будут расчищены, Россия может вернуться к идее приватизации, но уже на рыночных и законных условиях.

Необходимость национализации в России обусловлена не столько экономическими, сколько политическими и этическими причинами. Это вопрос сохранения нравственного здоровья нации. И это касается отнюдь не только олигархов, сорвавших на этом деле наибольший куш. Это касается всех и каждого. Потому что в конце прошлого века, так же как и в его начале, вся Россия сладострастно сорвалась в штопор грабежа. Как справедливо заметил по этому поводу Юрий Пивоваров, по всей стране начался «дуван» (сходка для дележа добычи казаками). И если в финансово-экономическом смысле есть разница между хищением какого-нибудь ГОКа и растаскиванием на части какого-нибудь колхоза, то в нравственном отношении между ними никакой разницы нет.

Приватизация была великим искушением, которого русская революция не выдержала. Сегодня все видится в мрачном свете и время неподдельного энтузиазма и великого подъема духа, которые сопровождали перестройку, кажется эпохой сплошных заблуждений, вранья и мелочных страстей. Но не надо себя обманывать: люди, которые выходили на Манежную площадь в феврале 1990 года, действительно стремились к свободе и верили в нее. Однако спустя всего несколько лет они приватизировали свою свободу, превратили свободу в частный промысел. Чтобы народ снова поверил в свободу, ее надо национализировать. Как и все украденное.

Очерк 29

Заблудившаяся революция

Старый футбольный принцип – если не забиваешь ты, забивают тебе – применим и в политике. Возможность «забить» у русского демократического движения появилась на исходе нулевых, когда окончательно оформился авторитарный профиль посткоммунистической власти в России. Это привело в движение силы сопротивления, которые опирались на поддержку образованных жителей крупных городов и небольшой части номенклатуры, оставшейся в плену идеологических установок времен перестройки. Глубинной причиной этой фронды, скорее всего, был мировой финансовый кризис 2008–2009 годов, который продемонстрировал уязвимость положения нового «среднего класса», а триггером стали осложнения при транзите власти на перегоне между «вторым» и «третьим» сроками Путина. Это было потешное восстание, во многом вдохновленное надеждой на то, что «исполняющий обязанности царя» поддержит его. У него была очень ограниченная повестка, далекая от массовых ожиданий, и потому оно было обречено на поражение. Но и в таком виде оно сильно напугало власть и вдохновило самые заскорузлые ее элементы на реакцию, которая в разы перекрыла по масштабам породивший ее ничтожный повод. От этой очередной несостоявшейся русской революции берет начало тренд на фашизацию российского общества и государства.

В 2011–2012 годах в России произошли события, которые внешне ничем особенным не закончились, а на самом деле круто поменяли курс русской истории. Тогда все смешалось в русском доме. Крестьяне окопались в Кремле, а интеллигенция подняла настоящее крестьянское восстание на Болотной площади. Это был бунт – беспомощный и бестолковый. Это было движение, возникшее из самых глубин русского среднего класса, которое боялось собственной тени и от страха громко кричало. У него не было ни своих лидеров, ни своего голоса. Но этот младенец успел испугать царя Ирода и спровоцировать «великую русскую контрреволюцию».

У нового общественного движения были две эмоциональные константы: нелюбовь к Путину и боязнь революции. При этом движение было чуждо как Кремлю, так и его главному оппоненту в прошлом – «несистемной» оппозиции. Это движение вышло из старого общества, но уже ему не принадлежало. На первых порах оно наивно полагало, что избежать революции можно, напугав власть самим фактом своего появления на свет. Поэтому его заботил не столько качественный, сколько количественный рост – мы тем ближе к цели, чем больше людей выйдет на улицу.

Однако движение опоздало со своими страхами. Революция давно уже шла (она, собственно, не прекращалась к тому времени более двух десятилетий, то затухая, то разгораясь вновь), просто не все умели ее разглядеть. Революция – это не событие, а процесс. Она начинается задолго до того, как толпы погромщиков выходят на улицы, а жандармы, переодевшись, разбегаются кто куда. Революция начинается с разложения общественных устоев, прежде всего – морали и права, которое превращает общество в стадо. Она никогда не случается в одночасье: сначала долго-долго тлеет «под землей», как торф, потом показывается на поверхности языками пламени и, наконец, занимается верховым пожаром. Поздно бояться революции, когда лес уже горит.

К сожалению, никто не может ни начать, ни остановить революцию по своему усмотрению. Она возникает сама по себе как естественная реакция на переполнение общества социальными шлаками. Но уж если она началась, то будьте уверены – дойдет до конца, пока весь лес не выгорит дотла. Революцию нельзя победить, ее можно только возглавить, чтобы хоть как-то смягчить ее ужасающие последствия. Сделать это может либо сама власть (что позже и случилось), либо это придется сделать движению, хочет оно этого или нет.

К такой перспективе движение было очевидно не готово и потому проиграло. Те, кто выводил людей на улицы, и те, кто сам выходил на улицу, не представляли толком, зачем они туда шли, будучи движимы более чувством, чем разумом. С каждым днем все острее ощущался программный вакуум, который приходилось заполнять музыкальными паузами. Можно, конечно, было организовать митинг-концерт, но нельзя было приходить в политику как на концерт. Когда «великий немой» заговорил, вдруг выяснилось, что он напрочь забыл текст. Среднему классу оказалось нечего сказать в свою защиту, и это с каждым днем становилось все большей проблемой.

В смятении движение зацепилось за повод – нарушения на выборах в Государственную Думу – как за причину. Но это была не причина, а всего лишь одно из следствий. Ведь дело вовсе не в том, что парламент был избран нечестно, а в том, что у него не было никакой власти, как не было никакой власти и у тех судов, которые рассматривали жалобы на нарушения во время выборов. Совершенно очевидно, что выборы в посткоммунистической России – это всего лишь «индекс наглости», суммарный показатель того, что считает возможным себе позволить власть по отношению к обществу. Эмоции мешали движению увидеть главное, отделить зерна от плевел.

Дело в конечном счете было не в Путине – в России были правители и хуже. И тем более дело было не в том, что власть узурпирована, – в России никогда не было демократии, чтобы так сильно о ней сокрушаться. Дело было в том, кем она узурпирована. На излете первого десятилетия XXI века в России развилась «атипичная патология», некая «вторичная» проблема, которой не было в другие времена, – сплошная криминализация государства и общества, ставшая следствием сращения правоохранительных органов и организованной преступности.

Такой преступной власти в России не было как минимум со времен Смутного времени. Произвол, коррупция, организованная преступность – раковая опухоль, которая обессмысливает любые экономические и политические начинания. С этим были согласны и самые умеренные из умеренных. Что толку бороться за демократию и права человека, когда воспользоваться ими могут только бандиты и прикрывающие их «силовики»? Какая польза вообще от самых лучших законов, если практическое значение имеют только понятия? Прежде чем решать какие-либо другие политические задачи, в России необходимо было провести сплошную декриминализацию.

Тогдашний дискурс об экономическом росте, политических реформах и развитии конкуренции напоминал странный консилиум у постели умирающего больного. Пациент хрипит и задыхается, а профессора с умным видом обсуждают, как избавить его от сезонного авитаминоза. Именно тогда сформировался феномен Навального, который становился с каждым днем все более популярен именно потому, что говорил о том, что реально волновало массу, индифферентную к либеральным ценностям интеллигенции. Ненависть к ворам, прикрытым государственными «крышами» всех мастей, была тогда и, возможно, сегодня остается объединяющим русских людей дифференциалом истории, который сплачивает все слои русского общества, от землепашца до академика. Лозунг «менты всех достали» стал для России эпохи «болотного восстания» паролем, по которому отличали «своих» от «наших». Общественный запрос на самом деле был давно сформирован, дело было за ответом, которого и не прозвучало. Вместо него лидеры движения спели хором гимн демократии. И только голос Навального звучал не в унисон, поэтому он и стал со временем единственным бенефициаром тех событий.

Движение быстро сдулось. Графическое отображение динамики уличной активности было похоже на питона, заглотившего бандерлога, – спереди и сзади плоско, а посередине выпуклость. Народ появился на улице ниоткуда и растворился в никуда. Еще вчера на улицах бурлила жизнь и вскипали надежды, а поутру разочарованными почувствовали себя даже те, кто не был очарован.

Глядя на неумолимо пустеющие площади, обескураженные обыватели испуганно спрашивали друг друга: «Что это было?» Была ли автоматная очередь массовых митингов точкой отсчета в формировании нового «гражданского общества» или предсмертной судорогой старого «демократического движения»? Конечно, это не было ни тем ни другим. Оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать, что у тогдашних оппонентов Кремля не было никаких оснований рассчитывать на скорые перемены, тем более в лучшую сторону. Рано наступивший кризис движения означал, что рухнула «политическая пирамида», в основании которой лежали заблуждение и романтизм. Что, собственно, произошло на самом деле? У всех на глазах с оглушительным треском лопнул пузырь под названием «либеральный проект Дмитрия Медведева». Потрясенные «обманутые вкладчики» вышли на улицы Москвы. Власть в ответ пообещала всех поставить «в очередь».

Но постепенно страсти утихли, люди свыклись с поражением. Это была странная попытка организовать «революцию» (как бы ни открещивались от этого термина и те, кто выходил на улицу, и те, кто их оттуда сгонял, но от него никуда не деться) при отсутствии революционной ситуации и при декларируемом неприятии самой идеи революции. Поскольку поводом для протеста стала фальсификация результатов выборов в парламент (неважно, насколько она была существенной), это предопределило основные лозунги митингующих: роспуск Думы, перевыборы, политические и конституционные реформы. Но, положа руку на сердце, надо признать, что фальсификациями русский народ не удивишь: у него других-то выборов никогда и не было. Достаточно пробежаться по «веховым» кампаниям эпохи посткоммунизма. Был ли честным референдум 1991 года о сохранении СССР, на котором за полгода до распада страны за ее сохранение высказалось 76,4 процента голосовавших? Был ли честным референдум 1993 года по Конституции, проведенный на фоне дымящегося парламента? Были ли честными перевыборы в 1996 году еле живого Ельцина? Были ли честными выборы президента в 2004 и 2008 годах, когда наблюдателей было значительно меньше и рисовать можно было все что угодно? Однако массовых протестов ни одна из этих фальсификаций не вызвала. В России пока еще не настолько доверяют демократическим институтам, чтобы выходить на улицу только из-за ущемления политических прав.

Нужно нечто более глубокое, чем политика. Людей могло вытолкнуть на улицу чувство острой социальной несправедливости, возмущение полицейским произволом, ненависть к казнокрадам. Но эти мотивы были в значительной степени проигнорированы самовыдвиженцами от «оппозиции», многие из которых увлеклись чистой политикой, спорами о фальсификациях, призывами к политической и конституционной реформам. Произошел разрыв между лидерами и участниками протестов. В основной своей массе люди собрались на площадях не рассуждать о пользе демократии, значимости общечеловеческих ценностей и достоинствах мажоритарной и пропорциональной избирательных систем. Как и четыреста лет назад, они вышли, требуя выдать им ненавистных бояр, наказать татей и угомонить стрельцов. А на глазах у них ораторы четыре месяца одного за другим ели политических чижиков.

Протестное движение на первом этапе оседлали попутчики. Когда на трибуну стали выходить дедушки и бабушки русской демократии, чтобы договорить свои старые речи о свободе, интерес собравшихся к происходящему стал таять на глазах. Были ораторы, которых толпа и вовсе мало отличала от тех бояр, которых она мечтала увидеть «на дыбе». Не найдя того, что искал, народ начал расходиться по домам, затаив досаду и искоса поглядывая в сторону Навального как на единственную альтернативу власти. Все остальные погрузились в пучину выяснения отношений друг с другом и занялись поиском «идеальной программы», которая должна была всех объединить. Увы, такой программы не существовало, а если бы она и была, то в нее никто бы не поверил. Восстание «декабристов XXI века» было обречено на провал. Его миссия свелась к тому, чтобы разбудить интернет – этого «сетевого Герцена» нашего времени. Интернет развернул агитацию и пропаганду и родил Навального.

Движение остро нуждалось в новых организационных формах, в основании которых лежала бы мода на аскезу. С коррупцией и криминалом не борются в модных ресторанах и на фешенебельных курортах, в перерыве между светской тусовкой и офисным корпоративом. Должно было прийти поколение, способное голодать за идею, а не выпивать за нее.

По итогам активной фазы протеста, которая продолжалась, то разгораясь, то затухая, до конца лета 2012 года, стало очевидно, что для руководства движением нужны новые лидеры, принадлежащие к другому политическому поколению, не успевшему проявить себя в 1990-е годы. Также стало ясно, что на улицах нужно говорить не о реформах, а о «преступлениях режима» – о казнокрадстве, о произволе, о продажных судах и т. д. Реформы должны обсуждаться в закрытых помещениях и в узком кругу ограниченных наличием конституционного сознания людей, и лишь для того, чтобы в подходящий момент уже после победы революции положить карту на стол истории. Эти два примитивных, но весьма важных урока усвоил только один из лидеров протеста – Навальный.

В тот момент между собой схлестнулись «советская архаика» и «либеральный постмодернизм». Россию заполонили вечно вчерашние (если не позавчерашние) люди, застрявшие в «золотом веке» советской цивилизации – брежневских 1970-х, которых распирало от вовремя не реализованных амбиций. Их было много, и каждому из них снился свой персональный советский сон: кому – империя, кому – равенство в бесправии, а кому – бесправие без равенства. Именно в этот момент, когда значительная часть среднего класса почувствовала острую аллергическую реакцию на вдруг вылезший из щелей прошлого и заполонивший все вокруг «совок», на политическом горизонте появился Навальный и открыл форточку.

Навальный своим успехом продемонстрировал, что в России к политической жизни просыпается поколение, сознание которого свободно от ностальгических «совковых» стереотипов, и что это поколение хочет оформить Россию по-своему – повеселее и повыразительнее. По сути, Навальный заново похоронил «советский уклад», он сделал его смешным. Теперь «скучного» Путина можно было любить только за деньги. Он больше не был cool. Переменчивое сердце общества было отдано другому герою.

В принципе мавр Навальный сделал свое дело и на том этапе мог уже уходить. Но он, конечно, никуда не ушел, потому что стал не столько оппозиционным политиком, сколько законодателем политической моды. И если оппозиционного политика можно закатать, раскатать, оболгать и т. д., то что делать с модой, не знает никто. Сила Навального не в том, что у него какая-то особо ценная программа, он популярен не потому, что все поверили, будто он самый честный, за ним идут не потому, что он самый умный. Он учит людей не думать, а дышать. Естественно, что в стране, где главным дефицитным товаром является свежий воздух, продавец воздуха становится самым востребованным человеком.

Поэтому власти так трудно опорочить Навального – ни спирт его не берет, ни дрова. В общем и целом людям уже все равно, какой на самом деле Навальный, им важно то, что он для них делает. Люди не хотят закидывать камнями человека, который подает свежий воздух в подводную лодку, которая давно утонула.

По-настоящему власть испугалась тогда, когда пик уличных протестов уже прошел. Осознание серьезности проблемы пришло после выборов мэра Москвы, на которых столица отвесила Кремлю пощечину. Московские выборы стали отсечкой для власти, серьезно озадачив ее, – это была не столько политическая победа Навального, сколько психологическое поражение Путина. Они обозначили тот рубеж, после которого возникает стойкое отторжение власти массовым сознанием. Подобный рубеж советская власть прошла в 1987 году после знакового Пленума ЦК КПСС, на котором московский партийный лидер Борис Ельцин путано и невнятно озвучил свое новое политическое кредо.

После этого было много разного: опала и смятение смутьяна, его раскаяние, падение с моста и запой. Но эти события ничего уже не могли изменить в ходе истории. Выступление Ельцина раскололо эпоху, и Горбачев на полном ходу рухнул в образовавшуюся щель. В течение последующих полутора лет Горбачев начисто растерял всю поддержку, которую получил после своего триумфального входа в политику, а Ельцин сделал первые шаги в легенду.

Навальный после поражения протестного движения стал играть в жизни посткоммунистической России ту же функциональную роль, которую Ельцин играл на излете советских 1980-х, – он раздвигал горизонты. Был ли Ельцин менее однозначной фигурой, чем Навальный? Вряд ли. Был ли Горбачев более неприятен обществу в тот момент, чем Путин сегодня? Сомнительно. Но Ельцин стал тем человеком, который открыто отверг «совок». Поэтому общество, готовое внутренне к тому, чтобы из этого «совка» выпрыгнуть, Ельцина поддержало и отвернулось от еще вчера симпатичного ему Горбачева, не вписавшегося в им же обозначенный новый политический стиль.

Навальный стал воплощением скрытых ожиданий поколения, перешагнувшего советский Рубикон, зато в глазах Кремля он выглядел демоном революции. Власти казалось, что, нейтрализовав его, она снимет революционную угрозу. Это был очень наивный взгляд на вещи. Навальный не писал сценарий русской революции, он лишь его озвучивал. Он не виноват в том, что вселившийся в него дух оказался столь революционным. Какое время, такие и песни. Может быть, в другое время Навальный стал бы покорителем космоса или по крайней мере Кавказа.

Кремль оказался перед сложным, хотя, может быть, и надуманным выбором. Его обитатели чувствовали, что им уготована печальная судьба их предшественников, которые, потеряв популярность, в конце концов теряли и саму власть. Нужно было или смириться с этим, прожив тусклую и унылую жизнь под натиском рвущейся наружу революции, либо переломить ход истории и возглавить самим эту революцию, превратив ее в контрреволюцию. Может быть, если бы не было «болотного движения», то не было бы и Навального, а если бы не было Навального, то не было бы русско-украинской войны и всего того, что впоследствии получило название «русская весна». Мало кто верил тогда в способность Путина изменить направление движения русской истории, но оказалось, что нет ничего невозможного для человека, загнанного в угол.

Очерк 30

Формула русской революции

Революция – это проявление социальной энтропии и разрушение естественного социального порядка и в этом смысле есть явление противоестественное, ибо именно социальный порядок представляет собою нормальное, «здоровое» состояние общества. Этот порядок поддерживается не только работой социальных институтов, но и опирается на действие врожденных социальных инстинктов. Поэтому революция при всей ее значимости для истории есть скорее патология, чем норма. Затяжная революция – это тяжелая хроническая социальная общественная болезнь.

То, что обычно называется контрреволюцией, есть внутренний момент революции, а не ее внешняя противоположность. Контрреволюция – это завершающая стадия революции. Она является не столько восстановлением порядка, существовавшего до революции, сколько восстановлением порядка как такового. Новый порядок может выглядеть внешне как старый порядок, и поэтому кажется, что смысл контрреволюции – в возврате к прошлому. В действительности смысл контрреволюции – в обуздании хаоса. При этом контрреволюция зачастую имеет более ярко выраженный насильственный характер, чем революция. Больше всего жертв революция оставляет не на входе, а на выходе, когда затвердевают новые общественные отношения.

Надо иметь в виду, что не каждая социальная энтропия, не каждое разрушение социального порядка есть революция. Всякая революция есть бунт, но не всякий бунт есть революция. Революция сопряжена со стремлением к сознательному переустройству общественной жизни на рациональных началах. В отличие от бунта революция есть «направленный взрыв». В ней невидимо всегда присутствует некая «интенция нового порядка», причем не просто нового, а выстроенного вокруг определенной идеи. Более четверти века посткоммунистическая Россия болезненно проходит чересполосицу революций и контрреволюций, выстроившихся вокруг конституционной идеи, пытающейся пробиться к свету сквозь толщу русской самодержавной политической традиции.

Позволю себе хотя бы очень кратко обозначить, что я бы назвал «существенными моментами» в понимании «революции» и «контрреволюции».

Русская революция – это исторический лабиринт с несколькими входами и выходами. Она представляет собою длительный возвратно-поступательный (рваный) процесс, растянутый на несколько столетий, где движение к более рациональной организации общественной жизни зачастую осуществляется в иррациональной форме. Чтобы понять, у какого выхода из этого лабиринта мы сегодня находимся, необходимо прежде всего определиться с входом.

Политический атеросклероз похож на клинический, но сориентирован во времени в противоположном направлении – не в прошлое, а в будущее. При клиническом атеросклерозе человек хорошо помнит, что с ним было сорок лет назад, но не может вспомнить, что с ним было вчера. При политическом атеросклерозе общество прекрасно знает, что с ним будет через сорок лет, но не может предсказать, что с ним случится завтра.

Все в России понимают (хотя некоторые притворяются, что не понимают), что с ней случится через сорок лет. Той России, которая знакома нескольким русским поколениям, больше не будет. А на ее месте возникнет какая-то другая Россия, может быть, в других границах, отчасти с другим населением и наверняка с другой культурой. Между этими двумя Россиями, такими, как всегда, разными и в то же время неуловимо похожими, проляжет очередная русская революция. Но когда она случится и как далеко зайдет, никто не может предугадать.

Россия сегодня живет в предвкушении катастрофы, стараясь не заглядывать за горизонт текущих событий. Будущее выглядит так пугающе, что подавляющая часть русского общества совершенно искренне желала бы отодвинуть его как можно дальше. Этот инстинктивный страх перед будущим является истинной основой консолидации, которая так радует душу недальновидного русского «патриота».

Самые верноподданные и патриотично настроенные граждане отдают себе отчет в том, что нынешний социальный и политический строй является временным и вовсе избавиться от мрачной тени постылого будущего невозможно. Именно поэтому настоящей стратегии развития у России нет, а есть лишь стратегия выживания. Сводится эта стратегия к тому, чтобы переждать тяжелые времена («неглубокий кризис») в надежде на авось: надо только затаиться, и, возможно, мимо России пронесут труп Америки с Европой. Тогда и революция будет не страшна.

Однако поздно. Революция тайно захватила Россию, но пока только в своеобразной «отрицательной» форме. Все, что в России сегодня происходит, так или иначе подчинено задаче предотвращения революции. Это главный пункт политической программы русского правительства. Собственно, борьбой с революцией эта программа и исчерпывается. Правительство работает в режиме контрреволюционного МЧС. Оно сделало контрреволюцию содержанием уходящей эпохи.

Это очередной «мертвый сезон» русской истории, полностью лишенный творческого социального начала, что не исключает, а иногда подразумевает временный подъем (по крайней мере, относительный) в развитии науки и искусства. Посткоммунистическая Россия попала в начале XXI века в предсказанную еще в конце 80-х годов прошлого века историческую «трубу турбулентности» – что-то наподобие политической аэродинамической трубы, в которой сгенерировали социальную турбулентность.

Хотя жизнь в трубе бурлит, в ней ничего на самом деле не происходит и она никуда не движется. Из этой трубы нельзя выйти, можно только вылететь. Предсказать траекторию движения общества, попавшего в историческую трубу, невозможно. Но, какой бы замысловатой она ни была, пункт назначения всем известен – революция.

С определенного исторического рубежа политическую повестку дня любого авторитарного государства начинает диктовать революция. Это предусмотрено самой природой авторитаризма. Смена власти в авторитарном государстве возможна либо путем государственного переворота, либо вследствие революции. Если доступ к власти, полностью или частично, можно получить путем победы на выборах, то такое государство не является в точном смысле слова авторитарным. О нем можно говорить только как о недостаточно демократическом государстве. Такой была Россия в короткий промежуток времени с 1989 по 1996 год, но это время прошло. Современная Россия является классическим авторитарным государством и, похоже, официально не отрицает этого.

Есть люди, которые противопоставляют государственный переворот и революцию, полагая, что революции в России можно избежать, устроив государственный переворот. Это весьма условное противопоставление – между государственным переворотом и революцией не такая большая разница, как многим кажется. Граница между государственным переворотом и революцией весьма подвижна: и то и другое является способом насильственной смены политического строя. Речь идет лишь о локализации насилия – будет ли оно ограничено верхним эшелоном правящего сословия или «выпорхнет» из «властного гнезда», вовлекая в свою орбиту часть общества или в худшем случае все общество. Поэтому государственный переворот можно рассматривать как частный случай революции.

Именно отношение к революции в авторитарном государстве делит оппозицию режиму на два непримиримых лагеря – «системную» и «несистемную». Если оппозиция отрицает революцию или тем более полагает революцию недопустимой, значит, она не ставит своей целью приход к власти и поэтому в лучшем случае может считаться «оппозицией Его Величества», а в худшем – собранием пустых резонеров.

Отношение к революции – это лакмусовая бумажка, по которой сегодня можно легко и безошибочно отличить действительную политическую оппозицию от суррогатной. Либо политическая организация признает революцию – и тогда она на практике является оппозиционной, либо она не признает революцию – и тогда ее оппозиционность носит условный характер. Все промежуточные формулы вроде «мы против режима, но также и против революции» являются лишь лукавыми метафорами, использование которых носит, как правило, конъюнктурный характер.

Это не значит, что оппозиция должна любить революцию, но это значит, что она не может игнорировать ее неотвратимость. Она не может обещать несбыточное и поддерживать иллюзию того, что у революции в России есть альтернатива. Такое поведение было бы нечестным по отношению к массам и в конечном счете только подрывало бы доверие с ее стороны по отношению к оппозиции.

Вопрос об отношении к революции является психологически трудным для российских элит, в том числе оппозиционно настроенных к существующему режиму. Даже те политические силы, вся деятельность которых на практике сводится к его дестабилизации и провокации революции, предпочитают публично открещиваться от нее или, по крайней мере, высказываться о ней весьма неопределенно.

К сожалению, многие люди искренне верят, что можно изменить сущность вещей, поменяв их название. Они думают, что если революцию назвать как-то иначе, то она ею перестанет быть. Однако проблема не исчезает от того, что о ней не говорят вслух. Революция, безусловно, является главным вопросом текущей политической повестки дня и будет оставаться таковым до того момента, когда наконец станет реальностью. Естественно, что вопрос о революции должен все время оставаться в центре политической дискуссии, а не уводиться стыдливо на ее обочину.

Есть две причины, по которым революция оказалась персоной нон грата в среде русской интеллигенции. С одной стороны, на оппозицию давит собственное «интеллигентское» подсознание, а с другой – оппозиция отчасти пытается так бороться с агрессивной официальной пропагандой, которая превратила революцию в синоним апокалипсиса. Русскую интеллигенцию сначала так сильно перекормили романтикой революции, а потом так долго пугали повторением кошмаров революции, что у нее возникла острая негативная аллергическая реакция уже только на само слово «революция». Сегодня революция повсеместно воспринимается ею как абсолютное зло. В подсознании российской интеллигенции уживаются два взгляда на революцию: «марксистский» – сводящийся к тому, что революция является «повивальной бабкой» истории, и «бердяевский» – состоящий в том, что революция является продуктом гниения старого общества и «карой» ему за его грехи. Но истина, скорее всего, находится посередине.

Революция – это действительно всегда продукт распада (гниения) старого общества, и в этом Бердяев прав. Но этот распад позволяет вырваться на исторический простор силам нового общества, и в этом прав Маркс. Вопрос лишь в том, есть эти силы в наличии или нет, какова их природа, насколько они продуктивны и перспективны.

Революция есть зло, как есть зло любая смерть. Но если смерть дает простор новой жизни, то диалектически она становится добром.

Таким образом, вопрос о пользе или вреде революции в значительной степени оказывается внешним по отношению к самой революции и сводится к тому, сложились ли в обществе силы, высвобождение которых приведет к существенным социальным и политическим изменениям? Если такие конструктивные силы созрели, революция, какую бы цену за нее ни пришлось заплатить, оказывается исторически успешной. Если таких сил нет в наличии, то такая революция становится «майданом».

«Майдан» тоже может быть полезен, но его польза сопоставима с его вредом, а выигрыш зачастую никто, кроме тех, кто непосредственно пришел к власти, не замечает. Тогда через некоторое время вопрос о революции вернется в политическую повестку дня абсолютно в том же формате, в котором он стоял до этого.

Настоящим революционером в жизни оказывается вовсе не тот, кто с утра до вечера занят «подготовкой революции» (которую – скажу, забегая вперед, – подготовить невозможно), а тот, кто сосредоточен на развитии сил, с которыми связана перспектива и которые олицетворяют собой новое общество (неважно, как скоро оно обнаружит себя). Те же, кто хочет ускорить революцию в обществе, не созревшем для этого, являются не столько революционерами, сколько провокаторами, в конечном счете продлевающими жизнь режиму. Не надо делать за историю ее работу, но не надо полагаться на историю в том, что может сделать только само общество.

Революция – это явление объективного порядка, которое никакими субъективными усилиями нельзя искусственно вызвать к жизни. Существует широко распространенное заблуждение, что достаточно вывести на улицы миллион человек, чтобы случилась революция и «плохой режим» рухнул. Это красивая легенда, но проблема в том, что нельзя вывести на улицы миллион человек, пока «плохой режим» сам не позовет их на улицу, т. е. пока не возникнет революционная ситуация. В истории посткоммунистической России единственная демонстрация, приближающаяся к миллионной отметке, была, как теперь выясняется, тайно санкционирована руководством ЦК КПСС в феврале 1991 года.

«Болотное движение» в 2011–2012 годах возникло в значительной степени под влиянием и с молчаливого согласия правительственных либералов в эпоху хлипкой «медведевской оттепели». Порядок здесь другой: сначала революционная ситуация – потом люди на улицах, а не наоборот.

Можно воспользоваться простой метафорой. Представьте, что революция – это спящий вулкан, а революционеры – обыватели, обитающие у его подножия. Живя на склоне вулкана, можно каждый день, как Сизиф, подниматься на его вершину, чтобы постучать по кратеру лопатой. Это можно делать в одиночку, можно привлечь человек сто родственников, можно собрать тысячу друзей. В конце концов можно исхитриться и вывести на вершину миллион человек, сказав им, например, что там зарыт клад. Даже если все эти люди разом начнут стучать по вулкану своими лопатами, ему будет на это наплевать, он будет дымить, не обращая внимания на их суету. В какой-то момент вулкан, конечно, проснется и завалит своим пеплом и тех, кто стучал, и тех, кто не стучал, и тех, кто «стучал» на тех, кто стучал. Но он это сделает сам по себе, а не потому, что по нему бродил миллион неприкаянных людей.

Самый лучший «революционный сейсмолог» не может определить тот час, когда просыпаются вулканы (можно угадать, но это лучше удается людям искусства). Ленин за несколько месяцев до революции был уверен, что закончит жизнь в эмиграции. Белая эмиграция состарилась и умерла на Западе, не дождавшись Горбачева. Ленин же сформулировал концепт «революционной ситуации», который сводится к известной триаде: паралич власти, активизация массы и ухудшение условий ее существования. Каждый из этих трех элементов далеко не прост в интерпретации, и о каждом можно говорить и писать бесконечно. Ограничусь тем, что скажу: ни одна революция не произойдет раньше, чем власть потеряет способность подавлять революционное брожение. Сначала «душа власти» покидает «тело власти», а уж потом начинается революция.

И наконец, полезно вспомнить практичный совет, данный О. Генри: «Спрос создать нельзя. Но можно создать условия, которые вызовут спрос». Так и с революцией: революцию сделать нельзя, но можно создать условия, которые вызовут революцию. Лучший способ ускорить революцию – подготовить вовремя замену существующему строю. Поэтому революционная партия – это не та партия, которая готовит революцию, а та партия, которая готовится к революции.

По ходу революции последние превращаются в первых. Есть определенная закономерность в том, что героями революции становятся постфактум. Революционная партия обречена оставаться маргинальной организацией до того момента, пока не начнется революционное движение. Размер черепахи, как известно, во многом зависит от размера аквариума, в котором она обитает. Нельзя ожидать, что в трехлитровой банке вырастет динозавр. Но не стоит также удивляться тому, что «черепашка», выбравшись из банки в пруд, начнет стремительно расти.

Очерк 31

Связанные одной целью. Четыре века русской революции

На долю ныне живущих поколений России выпал тяжелый и ответственный выбор: решать, закончит ли Россия свою славную историю «последней империей» в XXI веке или сможет отказаться от имперских амбиций в пользу создания русского национального государства, которое имеет шанс положить начало новому длительному циклу русской истории.

Мы должны решить для себя, что для нас важнее: имперские комплексы или будущее наших детей и внуков, готовы ли мы растратить великое наследие предков на удовлетворение сиюминутного тщеславия толпы, или у нас хватит мудрости и отваги для свершения подлинного подвига творческого исторического созидания?

На кону нечто большее, чем чьи-то политические амбиции, это не борьба сторонников и противников режима, как многим кажется. Это столкновение двух мировоззрений, двух принципиально разных концепций общественного развития России на ближайшие сто лет, и поэтому цена выбора так высока.

Завтра России зависит от ее способности ответить сегодня на новые беспрецедентные вызовы истории. Мир уже никогда не будет таким, каким его привыкли видеть предыдущие поколения. Старого порядка больше не существует, новому еще только предстоит появиться на свет. Одновременно заканчиваются несколько больших и малых исторических циклов. Россия вместе со всем человечеством вступает в полосу «исторической турбулентности». Эпохе «Потсдамского мира» в Европе приходит конец, как приходит конец и неограниченному доминированию западной цивилизации в мире. Преодоление препятствий на пути к созданию единого культурного, экономического и политического пространства потребует от русского и других народов России сплоченности и огромного напряжения сил.

Эпоха нестабильности продлится несколько десятилетий, а может быть, и столетий. Не исключено, что рождение новой универсальной цивилизации будет сопровождаться жесткими столкновениями старых цивилизаций между собой, борьбой за ресурсы, изменением баланса между мировыми центрами силы, возрождением национализма, религиозного фанатизма и других химер, казалось бы, давно оставленных в прошлом. Это будет время больших перемен и таких же больших испытаний. Все, что сегодня кажется константами, завтра может оказаться переменными, в том числе климат и экология планеты.

В то же время перед Россией и миром открывается эпоха великих надежд, уникальных возможностей и фантастических перспектив. На горизонте, пусть еще окутанная туманом, замаячила заветная цель многих поколений – возникновение универсальной планетарной цивилизации. Человеческий гений, создавший современные технологии, породил не только связанные с ними глобальные проблемы, но и вооружил людей средствами их преодоления. Теперь только от самих людей зависит, смогут ли они воспользоваться этими инструментами во имя добра и процветания или ради зла и самоуничтожения.

Капитуляция не является стратегией победы. Россия не может отгородиться от вызовов современности глухим забором экономической и политической изоляции. Разные общества втягиваются в разверзшуюся историческую воронку, находясь на разных ступенях развития, обладая разными ресурсами и разным социальным опытом. Каждому из них придется пережить болезненные трансформации, приспосабливаться к непривычным, не имеющим аналогов в прошлом условиям, на ходу перестраивая или выстраивая заново необходимую для выживания социально-экономическую и политическую матрицу.

Никто на самом деле не находится в привилегированном положении. Зачастую решающее значение будут иметь не накопленные ресурсы, не наличная военная или экономическая сила, не славная история и не научно-технический потенциал, а воля и целеустремленность – готовность быстро адаптироваться к беспрецедентным вызовам. В этом новом вавилонском столпотворении культур, экономических и политических систем последние будут иметь шанс стать первыми, а первые будут тонуть под бременем неподъемных обязательств и амбиций.

Россия – часть этого процесса, ее стартовые позиции незавидны, в новую эпоху Россия входит при самых неблагоприятных для нее исторических обстоятельствах: истощенная чередой внешних и внутренних войн, измученная десятилетиями коммунистической диктатуры, разграбленная и дезориентированная сначала посткоммунистической революцией, а позже постсоветской контрреволюцией и реставрацией.

Несмотря на это, у России есть возможность успешно справиться с кризисом и воспользоваться «исторической турбулентностью» как шансом интегрироваться в мировую экономику и политику на достойных (лучших, чем сегодня) условиях в качестве одного из мировых лидеров. Россия по-прежнему располагает огромными природными и людскими ресурсами, имеет стратегически выигрышное геополитическое положение, сохраняет высокий технический и гуманитарный культурный потенциал, ее народы не раз демонстрировали выносливость и высокую адаптивность – именно те качества, которые будут цениться в новое время.

Чтобы воспользоваться своими историческими преимуществами, необходимо последовательное и целенаправленное напряжение сил нескольких поколений, для чего, помимо воли, требуется четкое понимание цели и направления движения. Вооружить народы России знанием этих целей, пониманием содержания переживаемого исторического момента – важнейшая обязанность политического авангарда современной России.

Модернизация России является необходимым условием ее выживания как цивилизации и как суверенного и независимого государства. Почти пятьсот лет Россия остается страной «европейского выбора», вектор развития которой определяется необходимостью осуществления модернизации. Однако Россия – это «другая Европа», в которой модернизация не является прямолинейным процессом. Пути российской истории никогда не были прямыми и не обещают стать прямее в будущем. Тем не менее Россия до сих пор всегда находила способ последовательно двигаться вперед по пути технического и социального прогресса.

Россия – это обособленная часть Европы с уникальной исторической судьбой. В проекции ко всем другим мировым культурам современности Россия, безусловно, является европейской страной. В проекции к самой Европе Россия является «другой Европой», альтернативной версией европейской культуры, выросшей из соединения традиции восточного христианства с традицией евразийской степи. Россия, оставаясь в лоне европейской культуры, всегда по-особому переживала все общеевропейские процессы и тренды. Модернизация в России протекала более сложно и противоречиво и, конечно, гораздо менее последовательно, чем в Западной или Центральной Европе. Тем не менее, несмотря на все скачки, срывы и возвраты назад, каждый ее этап оказывался относительно успешным. Трудности, с которыми сталкивалась Россия, общеизвестны, но также очевидны и бесспорны ее достижения на пути прогресса и ее вклад в мировую и европейскую культуру.

Каждая историческая эпоха внесла в модернизацию России свою лепту, развивая и дополняя то, что было сделано в предшествующие периоды. Хотя со стороны иногда кажется, что история России движется вспять, она на всем своем протяжении развивалась поступательно. Все поколения без исключения стали инвесторами «Проекта Россия», каждое без исключения поколение внесло свой вклад в созидание той России, которую мы приобрели сегодня – со всеми ее плюсами и минусами. Ни один самый драматический и противоречивый период русской истории не был бесполезным и бессмысленным, каждый имел свою историческую миссию, решал свою особую историческую задачу.

Это не значит, однако, что выбранные способы решения этих задач были оптимальными. Очень часто средства достижения цели дискредитировали саму цель. Россия заплатила за модернизацию непомерно и избыточно высокую цену человеческими жизнями. Коммунизм и в особенности его крайняя форма – сталинизм – оказались преступными заблуждениями, ставшими трагедией для десятков миллионов людей.

Петр I совершил революцию, пытаясь модернизировать Россию с помощью империи. Революция, навязанная России сверху Петром I, положила начало русскому возрождению – величественному и трагическому одновременно. Петровские реформы остаются главной точкой отсчета современной русской истории. Петр I построил водораздел между архаичной патриархальной Россией и Россией Нового времени. Все последующие революции и контрреволюции в России либо пытались продвинуть Россию вперед подальше от этой черты, либо отбросить ее назад далеко за эту черту. Сегодня Россия столкнулась с самой масштабной за последние триста лет попыткой пересмотреть «петровскую парадигму».

Империя поставила Россию в один ряд с передовыми нациями Европы своего времени, но сделала она это путем закрепощения десятков миллионов русских крестьян, воссоздав в России рабство.

Рабство и модерн несовместимы. Бомба, заложенная крепостничеством, взорвалась полвека спустя после его формальной отмены Александром II, т. е. через два века после начала петровских преобразований. Империя погибла в начале XX века в огне самой беспощадной и самой кровавой в истории Европы большевистской революции. Русское возрождение оказалось парадоксальным, его последствия были неоднозначны, оно привело к эмансипации небольшой части европеизированной элиты за счет консервации отсталости огромной неразвитой крестьянской массы, фактически лишенной доступа к благам современной цивилизации. Просвещение верхов русского общества длительное время сочеталось в империи с сознательным насаждением невежества в его низах. В конечном счете это привело к губительным последствиям как для верхов, так и для низов, вызвав к жизни одну из самых кровавых и самых неоднозначных диктатур в истории человечества.

Большевики попытались модернизировать Россию, заменив «плохую» и «неправильную» империю «правильной» и «хорошей». Большевистская революция была смелой попыткой прыгнуть в модерн через архаику при помощи утопии, закончившейся трагедией. Большевизм – это несостоявшееся Новое время России. Он соединил светлые идеалы раннего христианства с мрачной и низменной социальной практикой варварства, вдохновение – с преступным насилием, поиски правды и справедливости – с торжеством всепоглощающей лжи. Итогом стал мощный технический прогресс в соединении с глубочайшим нравственным регрессом.

Большевизм является русской крестьянской версией европейской модернизации. Он покончил с крестьянским рабством ценой уничтожения русского крестьянства. Он превратил все народы и сословия России в заложников тоталитарного государства-левиафана. Приблизившись, как никогда раньше, к передовым народам Европы технически, Россия откатилась при этом идеологически в азиатчину и глубокое Средневековье. Разрыв между достаточно высоким технологическим уровнем развития и архаичной социально-политической организацией общества в конечном счете обусловил крах СССР.

Эпоха Большого террора, унесшая миллионы жизней, стала символом краха большевистской утопии, вскрыв ее человеконенавистническую природу. Сталинским репрессиям нет и не может быть оправдания. Ущерб, нанесенный ими русскому обществу, не компенсируется никакими мнимыми историческими достижениями режима. Все исторически значимое, что было сделано русским и другими народами России в эпоху сталинизма, было сделано не благодаря, а вопреки бездарному и жестокому правлению. Приписывание Сталину заслуг русского и других народов России недопустимо. Мы можем только догадываться, каких высот достигла бы Россия, если бы творческая энергия людей не была стреножена несколькими десятилетиями террора.

Большой террор нанес непоправимый урон русскому образованному классу. После него в русской культуре и культуре других народов России осталась зиять огромная, до сих пор не зарастающая брешь. Одновременно его жертвами стали миллионы простых людей по всей стране. Он, по сути, сделал неизбежным участие России в европейской войне.

Неистребимым наследием эпохи террора до сих пор остается страх человека перед государством и властью, ставший чуть ли не генетическим для нескольких последующих поколений. Этот страх и сегодня сковывает силы русского общества, угнетает человеческое достоинство и заставляет людей мириться со злом и произволом.

Победа в Великой Отечественной войне создала нравственные, социальные и политические предпосылки для формирования русского национального государства. Она является одним из важнейших событий русской истории и главным событием XX века для России. С нее начинается отсчет новой эпохи. Результатом победы стало рождение «советской цивилизации», без которой никогда бы не было перестройки и, следовательно, современной России.

Война обескровила Россию на многие десятилетия вперед, обусловила будущую демографическую катастрофу, разрушила культурный слой, уже и так существенно пострадавший от Большого террора, оставила в сознании русского и других народов России множество незаживающих ран. Ее отдаленные, иногда не всегда узнаваемые последствия страна ощущает до сих пор. При этом многих из принесенных на алтарь войны жертв и потерь можно было бы избежать при более умелом управлении армией и государством.

Однако благодаря победе главным итогом войны для России стало появление на исторической арене нового социального субъекта – «народа-победителя». По сути, единый «народ-победитель», народ как творец победы (а значит, и истории) стал прообразом русской нации. В аллегорической форме этот принципиально новый рубеж в развитии русского общества был зафиксирован в партийном коммунистическом меме – «о советском народе как новой великой исторической общности».

Несмотря на очевидные идеологические передержки, тезис о советском народе как о новой исторической общности не был лишь продуктом коммунистической пропаганды. Советский народ – не миф, а новая послевоенная реальность России. Это была первая попытка сформировать русскую нацию не на сугубо этнической или сугубо религиозной (идеологической) основе, а на сублимате чувства «гражданственности». Однако, чтобы стать нацией, «советскому народу» не хватило уважения к человеку и его свободе, без чего настоящей гражданственности и настоящей нации быть не может.

Хрущевская оттепель стала прологом возникновения и расцвета «советской цивилизации», подготовившей будущие демократические преобразования, а брежневский застой привел к ее закату. Хрущевский переворот 1953 года и XX съезд, породившие оттепель, предопределили основную парадигму развития российского общества на четыре десятилетия вперед.

Брежнев хотя и сделал впоследствии несколько шагов назад в сторону неосталинизма, в целом продолжал двигаться обозначенным оттепелью курсом. По сути, оттепель означала отказ от практики большевизма и связанной с ним политики массового террора. С этого момента Россия стала развиваться не столько «перпендикулярно» Западу, сколько «параллельно» с ним.

Важнейшим достижением «советской цивилизации» можно считать решение проблемы бедности. В хрущевско-брежневскую эпоху Россия впервые в своей истории сняла с социальной и политической повестки дня вопрос о массовом голоде, в значительной степени смягчила остроту жилищной проблемы, покончив с «барачной системой», развила качественную национальную систему здравоохранения, сделала высшее образование массовым и общедоступным, сформировала основы системы всеобщей социальной защиты. В конечном счете к концу 70-х годов XX века в СССР был создан «бюджетный» аналог западного «государства всеобщего благоденствия».

Одним из важнейших последствий оттепели стала социальная трансформация русского общества, формирование «советского среднего класса» и предпосылок «гражданского общества». Рано или поздно эти социальные перемены должны были привести к изменению политической системы. Не отказываясь от террора как метода управления обществом в принципе, коммунистическая власть активно развивала правовые институты, призванные удерживать террор в рамках «социалистической законности». Из этого фундаментального противоречия поздней советской государственности в конечном счете выросла горбачевская перестройка.

Перестройка оказалась второй после Февральской революции попыткой русского народа покончить с империей как формой своего политического бытия и приступить к строительству русского национального государства. Первой была Февральская революция, и, несомненно, перестройка есть продолжение линии Февраля в русской истории. Хотя конечные цели перестройки не были достигнуты, но если сравнивать ее достижения с достижениями Февральской революции, то горбачевский проект можно признать если не гораздо более успешным, то существенно более продвинутым.

Перестройка духовно вернула Россию в Европу, но привела к дезорганизации социально-экономической и политической инфраструктуры посткоммунистического общества. Она дала народам России свободы, но не создала институты, через которые эти свободы могли быть реализованы. Ошибки перестройки были усугублены неудачными экономическими и политическими реформами 1990-х годов. Слабое российское гражданское общество не смогло установить контроль над огромным и практически нереформируемым бюрократическим аппаратом, который стал политически и нравственно разлагаться, образуя множественные злокачественные криминально-коррупционные узлы. Все это сделало практически неизбежными последующие контрреформы и попытку советской реставрации.

Политический проект Владимира Путина стал самым крупным неоимперским и антимодернизационным проектом в России за последние триста лет. Владимир Путин пришел к власти как преемник Бориса Ельцина и формально как продолжатель курса перестройки. Однако начиная с 2003 года он стал выразителем социальных и политических устремлений русской реакции, в течение двадцати лет скрытно осуществлявшим процесс сворачивания рыночных и демократических реформ, проводившихся его предшественниками. Конфликт с Украиной в 2014 году и присоединение Крыма к России стало сигналом к переходу от «серой» и «ползучей» к открытой полномасштабной контрреволюции.

Внутренняя и внешняя политика России в «послекрымский период» целиком и полностью укладывается в формат «постреволюционной реставрации». Сам по себе этот факт не вызывает удивления: любое пережившее революцию общество через некоторое время откатывает назад и проходит сквозь эпоху реакции, чтобы усвоить и переварить достижения революции. Проблема России в том, что у нее зачастую отдача оказывается более сильной, чем породивший ее толчок вперед. Особенность путинской реставрации не в том, что она открыто провозглашает отказ от идеи национального (конституционного) государства и пытается вернуть российское общество в формат империи, а в том, что она пытается создать антимодернизационную империю.

То, что происходит в современной России, – это не пересмотр итогов перестройки, это не пересмотр большевистской революции, а попытка изменить парадигму развития русского общества, заложенную Петром I. Это попытка воплотить в жизнь допетровскую архаическую утопию, полноценная реализация которой может превратить Россию в отсталое, изолированное от всего мира государство-изгой. Условия, вызвавшие к жизни перестройку, были, таким образом, воссозданы спустя всего три десятилетия после ее начала. Естественно, это снова сделало актуальными цели перестройки.

Модернизационный курс для России неотвратим, историческое время реакции ограничено, возвращение к строительству национального государства неизбежно. Посткоммунистическая стабилизация является временным явлением, она не имеет ни глубоких исторических предпосылок, ни стратегической перспективы, представляя собою лишь краткосрочную передышку, взятую уставшим обществом на пути к глубоким внутренним преобразованиям. Восстановив силы, Россия должна будет продолжить свое историческое движение. Чем короче будет эта передышка, тем меньшую плату Россия заплатит за свои ошибки. Если передышка будет слишком долгой, это может привести к распаду российского общества и государства.

Эпоха посткоммунизма для России завершается. Следующее поколение в России должно наконец воплотить в жизнь главные цели Февральской революции и цели перестройки – вернуть Россию на путь модернизации и завершить создание русского национального государства.

Первоочередной и непосредственной задачей на сегодняшний день является формирование русской нации, т. е. создание того исторического субъекта, которому предстоит совершить преобразования исторического масштаба. Русская нация создаст в России политическое государство, в основании которого будут лежать самоуправление, федерализм и конституционная законность. Это длительный процесс, который потребует последовательности, концентрации воли и ответственности элит, а также поддержки со стороны населения России. На этом пути России жизненно необходимо освоить программу-минимум, взяв три вершины, без овладения которыми все разговоры о ее великом будущем окажутся лишь пустыми мечтаниями.

Культурная революция. Россия стоит на пороге культурной революции. Ее важнейшей задачей является формирование «модернизационного консенсуса», т. е. создание культурных предпосылок для преобразования России и, соответственно, разрушение «антимодернизационного консенсуса», созданного при активном участии нынешнего политического режима. Смысл культурной революции состоит в том, чтобы высвободить творческие силы всего русского народа и обеспечить конструктивную культурную эволюцию русского общества. С этой целью культурная революция должна устранить все надуманные и вредные монополии.

В культуре, как и в любой другой области, государство должно перейти к поощрению конкуренции. Толерантность, терпимость и инакомыслие, признание за любым человеком права «быть другим» должны стать в России фундаментальной составляющей новой гражданственности.

Сегодня в России запущен механизм отрицательной культурной селекции, благодаря которой целенаправленно поощряются невежество и обскурантизм. Доминирующим культурным типом стал агрессивный, малообразованный и ограниченный обыватель – враг любых перемен, мыслями и чувствами привязанный к прошлому и панически боящийся будущего. Этот культурный тип является опорой режима, и именно ему государство в первую очередь обеспечивает максимально благоприятные условия существования. Агрессивно-послушный обыватель снова, как и четверть века тому назад, при помощи бюрократического государства навязывает свой образ мыслей и свои фобии всему русскому дому, подавляя ростки всякой здравой мысли и заглушая голос рассудка.

Таким образом, ничтожная часть русского общества имеет сегодня возможность определять общий профиль всего русского общества и диктовать ему свою волю. Надо вырвать русский дом из рук этого ничтожного меньшинства, дать ему вздохнуть свободной грудью и внушить уверенность в своих творческих силах.

Никто не может запрещать другим иметь отличную от его собственной точку зрения на любой предмет и выражать эту точку зрения свободно и публично. Если чьи-то чувства оскорблены иной точкой зрения – значит, этому человеку надо учиться жить в коллективе. Всех легко «оскорбляемых» чужой точкой зрения или образом жизни нужно вернуть в конституционное поле, где свобода каждого есть условие свободного развития всех. Это не столько политическая, сколько новая культурная парадигма.

Важно понимать, что все, кто сегодня выступает пусть хоть и с самой радикальной программой экономических и политических преобразований, оставаясь при этом в русле старой культурной парадигмы (т. е. в русле нетерпимости, нетолерантности, несбалансированности прав большинства и меньшинства), продают лишь очередную русскую утопию. Здесь действует простой закон, хорошо известный русскому читателю по бессмертному произведению Ильфа и Петрова: «Утром – культурная революция, вечером – успешные экономические и политические преобразования», а не наоборот.

Левый поворот. Россия существенно отличается от Западной и Центральной Европы доминирующей моделью социального и экономического поведения. Доля населения, готового активно заниматься предпринимательской деятельностью, способного брать на себя ответственность за свое благосостояние, здесь существенно ниже. И наоборот, доля населения с преобладанием патерналистских настроений, предпочитающего полагаться на государство в вопросах материального и социального обеспечения, очень высока. При этом уровень ожиданий от социальной политики государства в России значительно выше, чем в Европе, несмотря на традиционно низкие стандарты потребления. Все это усугубляется привычкой к уравниловке, недоверием и неприязнью по отношению к людям, занимающим активную экономическую, социальную и политическую позицию. Эти обстоятельства не могут быть просто проигнорированы. Это одна из причин, из-за которых попытка выстроить концепцию реформ в России по западноевропейским лекалам неизменно заходила в тупик.

Имея в анамнезе такое сложное социально-культурное наследие, Россия в вопросах социальной политики последовательно бросается из крайности в крайность: от социализма (в русском его понимании), когда частная инициатива любых субъектов, кроме бюрократического государства, полностью подавлена, но при этом государство берет на себя всю социальную ответственность, до «дикого капитализма», когда частная инициатива инкорпорированных в государство семей практически ничем не ограничена и не обременена, а государство фактически снимает с себя социальную нагрузку (модель 90-х годов прошлого века).

Исходя из имеющихся культурных и социально-экономических предпосылок приемлемой для России моделью может быть только «социальный капитализм», т. е. система, при которой сильным предоставляется максимальная свобода действий (эта небольшая, но активная часть населения должна исполнять роль локомотива российской экономики), но при этом они несут серьезные социальные обязательства по отношению к незащищенным слоям населения.

При «социальном капитализме», в отличие от «русского социализма», фактическое социальное неравенство признается как объективная реальность, но при этом оно регулируется в интересах развития всего общества. Основным инструментом регулирования в этом случае должны стать налоги, а не природная рента, как сегодня. Неспособность нынешнего бюрократического государства выстроить нормальную налоговую систему не является поводом отказываться от налогов как важнейшего регулятора социально-экономических отношений. При этом переход к пропорциональной системе налогообложения является не столько экономическим, сколько социальным, политическим и этическим вопросом. Это один из тех немногих механизмов, с помощью которого можно компенсировать последствия родовой травмы посткоммунистического общества, нанесенной несправедливой приватизацией. Это также позволит использовать природную ренту для решения стратегических задач – в первую очередь создания цивилизованной пенсионной системы. Социальная политика будущей России должна учесть весь печальный опыт прошлого и избежать тех роковых ошибок, которые в конечном счете всегда приводили к революциям, ее лозунгом должно быть «Свободу сильным, защиту слабым».

Конституционное (правовое) государство. Политическая система России нуждается в стратегическом переформатировании. Имперская модель развития исчерпала себя, модель русского национального государства не сложилась. Переход от одного формата к другому не может произойти в один день. Это сложный, многоэтапный процесс. Преобразование российской государственности может быть осуществлено в рамках многоступенчатой конституционной реформы, где каждый шаг решает текущие неотложные задачи и одновременно создает базу для продвижения вперед. Стартовой точкой конституционной реформы является приход к власти демократических сил, обладающих достаточной политической волей и авторитетом, чтобы начать строительство национального государства на месте империи.

На первом этапе конституционной реформы должна быть проведена коррекция существующей политической системы с целью устранения последствий ранее реализованных конституционных контрреформ. К первоочередным мерам этого этапа конституционной реформы следует отнести восстановление сменяемости власти всех уровней (комплекс соответствующих поправок в конституцию и избирательные законы), осуществление радикальной судебной реформы, в том числе широкое внедрение суда присяжных в уголовное и гражданское судопроизводство, выборность председателей судов всех уровней, демократизация уголовного и гражданского судопроизводства (принятие новых процессуальных кодексов).

Параллельно с этими задачами необходимо будет решать вопрос о реформе всей правоохранительной системы, чтобы обеспечить движение в сторону принципов и стандартов правового государства.

Успешная реализация первого этапа конституционной реформы должна создать условия для более основательных изменений основ конституционного строя, в том числе для начала реальной федерализации России на принципиально новых началах. Одновременно с этим должны решаться две взаимосвязанные задачи: создание сильного и ответственного правительства и реформа местного самоуправления. Не исключено, что решение этих задач потребует изменения формы правления и перехода от президентской к президентско-парламентской или парламентской республике.

Для обеспечения последовательного и демократического решения этих стратегических задач, непосредственно завязанных на строительство в России основ русского национального государства, будет необходим созыв конституционного собрания (совещания), для чего должен быть принят соответствующий закон.

Наличие сильной, хорошо организованной конституционной партии, способной взять на себя миссию по организации и мобилизации сил русского гражданского общества, является необходимым условием успешности и эффективности такой конституционной реформы.

Очерк 32

Поколенческий шаг русской революции

О чрезмерной зависимости русской истории от поколенческого шага одним их первых написал Теодор Шанин, который достаточно подробно исследовал этот феномен и сформулировал некоторые базовые идеи. Трудно кого-то удивить мыслью, что смена поколений играет в истории значительную роль. Проблема, однако, в том, что в России более, чем где бы то ни было, крутые перемены происходили на поколенческом разломе. В полной мере это относится к русской революции, в развертывании которой отчетливо прослеживается «поколенческий шаг».

Естественно, что поколение – явление социальное, а не биологическое: люди рождаются непрерывно, хоть и неравномерно, и при рождении никто ни к какому поколению не принадлежит. Поколения появляются позже под влиянием исторических обстоятельств, которые «сбивают» совершенно вроде бы разных людей, имевших счастье или несчастье родиться приблизительно в одно (в историческом масштабе) время, в поколения. Конечно, огромную роль играют сходные исторические условия, существующие на протяжении более или менее длительного времени. Но очень важно также некоторое выдающееся историческое событие, которое окрашивает собой эпоху и мистическим образом превращает статистическую выборку в поколение. Поэтому в реальной жизни в поколение объединяются вовсе не по дате рождения, которая, в общем-то, большого значения не имеет, а по времени, когда происходит наиболее активная социализация, т. е. в возрасте от пятнадцати до тридцати лет. Поколение – это те, кто вступал в самостоятельную жизнь при сходных условиях и пережил совместно уникальный социальный опыт. При этом разные поколения неравноценны по своему вкладу в исторический процесс. Есть конструктивные поколения, формирующие цивилизацию. Есть деструктивные поколения, которые ее разрушают.

По мнению Теодора Шанина, поколенческий шаг составляет около пятнадцати лет. Конечно, это условность, и никакой мистической отсечки, нарезающей каждые полтора десятка лет по новому поколению, не существует. Но как ориентир для исследования истории советской и постсоветской культуры эта гипотеза неплохо работает.

1910–1925: фронтовики. Поколение, родившееся «до и после революции», скосила война. Война, собственно, и создала из этих людей поколение. Их мировоззрение определили Большой террор и Великая Победа. Победа превратила поколение фронтовиков во второе издание декабристов. Офицеры и солдаты, вернувшиеся с фронта, перенесшие все тяготы ратного труда и, главное, одолевшие невиданного до тех пор врага, преисполнились достоинства, которое было несовместимо с Большим террором, маховик которого стал раскручиваться повторно после Победы как ни в чем не бывало. Можно сказать, что фронтовики создали «советскую цивилизацию», поставив весной и холодным летом 1953 года точку в развертывании все пожирающей русской революции. Арест Берии, отказ от массового террора и развенчание культа личности были, выражаясь современным политическим языком, настоящей революцией достоинства. Фронтовики выпестовали оттепель, ее принес не Хрущев, она зарождалась в окопах Сталинграда и на подступах к Берлину. Оттепель – это завещание фронтовиков следующим поколениям.

1925–1940: шестидесятники. Шестидесятники – первые и потому самые аутентичные наследники большевиков. Оттепель стала главным событием всей их жизни, предопределив судьбу многих. Они успели по касательной прочувствовать огненное дыхание Большого террора (если не прямо, то через родителей), но их собственное вхождение в большую жизнь проходило во времена, которые Ахматова называла вегетарианскими. Сочетание гордости и стыда за отцов, шок от открывшейся правды жизни и при этом достаточно щадящий общественный режим, допускавший некоторое проявление свободы, сделали шестидесятников поколением романтиков и мечтателей, поверившим, что в России все может быть иначе. Эта вера выстрелила через поколение, отчасти реализовавшись в идеалах перестройки. Сами шестидесятники не могли воплотить свои идеалы в жизнь и остались в исторической памяти поколением, пропевшим гимн свободе и вслед за этим сошедшим со сцены.

1940–1955: семидесятники. Семидесятники – это поколение застоя. Главным событием жизни этого первого послевоенного поколения стал брежневский застой. Это поколение, которому пережившие войну фронтовики и их подруги постарались создать максимально комфортные по тем временам условия жизни. Большой террор был для них легендой, толком они его не помнили. Войну, впрочем, тоже. Отрочество прошло при относительной свободе, осознать значение которой по-настоящему в силу своего малолетства они не успели. А вот активный период жизни начался одновременно с политическим переворотом, устроенным советскими ортодоксами. Это было поколение, на мировоззрении которого сказалась больше не столько сама Пражская весна, сколько ее подавление советскими танками. Оно учло урок и выбрало путь прагматизма и конформизма, предпочитая бороться за совершенствование личного и семейного быта, а не за совершенствование общественного строя. Семидесятые годы стали временем расцвета советского мещанства, что в целом подтверждало мировой тренд по созданию глобального потребительского общества. Семидесятники превратились в массе своей в безыдейный псевдокоммунистический консюмеристский планктон. В их жизни все должно было быть красиво, и особенно быт. Но была одна загвоздка: по части быта Запад одерживал над СССР одну историческую победу за другой. И тут стратегический паритет установить никак не удавалось: то в прорыв уходили стиральные машины и холодильники, то телевизоры с видеомагнитофоном. Завозившиеся в страну самыми замысловатыми путями каталоги «Отто» и журналы «Бурда» пользовались гораздо большей популярностью, чем продукция самиздата. Холодная война была еще в самом разгаре, а прагматичная обывательская масса давно уже признала в ней свое поражение. СССР боялся ядерных боеголовок и крылатых ракет, а капитулировал перед ширпотребом. В конце концов парадоксальным образом это исторически бесполезное советское поколение выносило в своей утробе перестройку как ответную реакцию на потребительский дефолт советской экономики. Движение алчных потребителей, присвоившее себе романтические идеалы шестидесятников, но на самом деле просто стремившееся к жизни по западным стандартам, стало главной движущей силой перестройки. Это предопределило ее противоречивый, половинчатый характер – для основной массы «революционеров» из всех видов провозглашенных свобод наиважнейшей оказалась свобода импорта.

1955–1970: поколение перестройки. Из какого бы социального сора не возникла перестройка, она стала величайшей революцией, перевернувшей жизнь страны. Судьба следующего поколения была уже целиком и полностью предопределена ею. Предполагалось, что это поколение должно было вдохновиться романтическими внешними идеалами шестидесятников, выкрасивших перестройку в цвета свободы. Но оно (и это по-своему логично) вдохновилось ее внутренней меркантильной сущностью. Это поколение выросло в гнилостной атмосфере разлагающейся советской империи. В жизнь оно вошло непуганым, потому что империя была слишком слабой, чтобы пугать и давить по-настоящему. Когда настала пора испугаться, как раз и случилась перестройка. Свободу это поколение ценило только на словах, потому что досталась она ему без борьбы, как манна небесная. Люди не привыкли ценить то, что получают даром. Зато распад СССР оказался для большинства плохо заживающей раной. Поэтому перестройка в их памяти навсегда и осталась праздником со слезами на глазах, вызывающим не столько восторг, сколько недоумение. Вторых шестидесятников из внуков оттепели не вышло, на место идеалистического романтизма пришел унылый практицизм. Это во многом обусловило деструктивный характер перестройки и всех последующих событий.

1970–1985: разочарованное поколение. На смену поколению перестройки пришло поколение отвязных циников. Если задуматься, то никакое другое поколение в атмосфере «лихих девяностых» сформироваться не могло. Это было первое уже совершенно безыдейное, но еще советское по сути поколение. Оно социализировалось в атмосфере бандитского беспредела и всепоглощающего стяжательства. Оно еще помнило о советских жизненных стандартах и видело, как на глазах буквально из ничего вырастают гигантские пузыри немыслимых состояний. Главным событием их жизни была приватизация. Вместо возмущения ими владела зависть – они жили у источника, но не смогли напиться, так как были слишком молоды. Главной целью их жизни стало наверстать упущенное. Их не интересовали средства, их интересовала сумма. Они ментально созрели для Путина раньше, чем история явила его на свет. Они стали его главной социальной опорой, из них он набрал свое новое посткоммунистическое дворянство. Он дал им все, и они два десятилетия обеспечивают стабильность его режима. Единственное, чего они не учли, – что им на смену придут те, кто будет еще круче и циничнее их.

1985–2000: потерянное поколение. На первое по-настоящему постсоветское поколение неоправданно возлагались большие надежды как на поколение «свободы». Считалось и отчасти продолжает считаться, что поколение, не отравленное советскими парáми, станет строителем новой России. Все мечтающие о какой-то другой России заигрывают сегодня с этим поколением, полагая, что это и есть та самая революционная или контрреволюционная молодежь, которая должна определить будущее страны. Между тем молодая была не молода. В жизнь вступает безвременно состарившееся поколение, у которого нет собственного будущего. Это поколение мегапотребителей, первым впечатлением жизни которых был ранний Путин. Оно смутно помнит беспредел 1990-х, а СССР ему кажется вообще доброй старой сказкой. Авторитаризм, особенно в формате «суверенной демократии», является для него привычной и естественной средой обитания. Девиз этого поколения – «Урви от жизни все». Это убежденные консюмеристы. Главным событием их жизни стал нефтяной бум, обеспечивший этому поколению небывалый и ничем не оправданный уровень жизни. Они инфантильны и агрессивны. Их амбиции сопоставимы только с их аппетитом. Из всех видов свобод наиважнейшей для себя они считают свободу потребления. Это поколение лишних людей, которому кажется, что оно востребовано. Оно является социальной базой всех провластных радикальных движений, но не потому, что любит власть, а потому, что любит красивую и комфортную жизнь. Оно не только поддерживает перерождение авторитаризма в неототалитаризм, но и всячески провоцирует его. Поколение надежды оказалось поколением исторического тупика. Удел лучших его представителей – эмиграция, либо внешняя, либо внутренняя.

2000–2015: поколение без будущего. Люди, родившиеся в России на восходе XXI века, могут оказаться поколением будущего не только по той естественной причине, что им еще только предстоит влиться в общественную жизнь, но и потому, что, возможно, именно этому поколению предстоит предопределить в долгосрочной перспективе судьбу русского народа. По авторитетному мнению Дмитрия Быкова[105], те, кому сейчас от пятнадцати до двадцати лет, очень существенно отличаются от старшего поколения, причем в положительную сторону. Быков* же высказал и весьма глубокую догадку о том, почему в условиях более жесткой диктатуры вырастают более цельные, более дееспособные поколения. Он заметил, что воспитывает не вектор, а величина. Поэтому в тяжкие, но эпические времена вырастают гиганты, а в хлебные и вялые – пигмеи. Времена становятся все более эпическими. Полагаю, что главным событием в жизни нового поколения будет еще одна война, и дай бог, чтобы местная, а не мировая. Расти им придется в удушающей атмосфере крепчающего мракобесия, которое все меньше будет похоже на вегетарианскую диктатуру нулевых. Будет где разгуляться сильному характеру.

Похоже, Россия снова учится закалять сталь. Этому поколению каждый день придется делать серьезный нравственный выбор. Многие сделают его не в пользу добра, но те, кто отвергнет зло, будет стоять на своем твердо. Они будут воспитаны на неоимперских идеалах в осознании не слабости, а силы. Тем жестче будет столкновение с реальностью, когда выяснится, что посткоммунистическая империя была блефом и выдумкой. Слабый характер при столкновении с реальностью подстраивается под реальность, сильный – меняет реальность. Растет поколение, способное менять реальность на ту, которая его больше устраивает. Они войдут в политическую жизнь в середине 2020-х, как раз тогда, когда режим перевалит через свой «апофегей» (спасибо Юрию Полякову за определение) и начнет покрываться плесенью. Им, по всей видимости, придется серьезно размежеваться в вопросе о выборе путей развития страны. Поэтому вариант перерастания империалистической войны в гражданскую снова не исключается. Чисто теоретически действительно есть основания полагать, что поколение «2017+» окажется более ярко окрашенным, чем три предыдущих.

Из всего вышесказанного вытекает один практический вывод: заметного сдвига в жизни России не следует ожидать ранее середины 2020-х годов. До этого времени не сформируется субъект социального действия, способный продавить какие-либо перемены. Поколения 1955–1970 и 1970–1985 годов сами являются демиургами существующего статус-кво, а поколение 1985–2000 годов не оправдало возлагавшихся на него надежд, отравившись испарениями «совка». Поэтому так велико значение поколения 2000–2015, за которое, по моим представлениям, сейчас должна начаться настоящая борьба. Конечно, все может случиться и ранее, если правящий режим допустит серьезную ошибку, сам спровоцировав революцию. Но это вряд ли пойдет России на пользу, потому что революция в стране, где нет силы, способной ее подхватить и возглавить, придав ей четкий вектор, протекает особенно болезненно.

Очерк 33

Революция отходит с Белорусского вокзала

Надежда нескольких постсоветских поколений на мирную смену неототалитарных режимов разбилась о чугунную ограду белорусского «кладбища революций». Хотя Беларусь продолжают сотрясать «политические афтершоки» (которые, впрочем, иногда бывают более разрушительными, чем первый удар революционной стихии), на горизонте уже замаячил беспощадный силуэт контрреволюции. Она должна превратить так называемый «Евразийский союз» во второе издание «Священного союза» во главе с Россией в качестве бессменного «жандарма Европы». Поражение революции вовсе не означает, что Лукашенко останется предпоследним пожизненным диктатором Европы. Напротив, его шансы задержаться в своем кресле надолго сегодня как никогда малы. Но скинет его с насиженного места, скорее всего, не революция, а набирающая силу реакция. Впрочем, это не исключает и даже делает неизбежной новую революцию. Но следующая революция в Беларуси – и не только в ней одной – будет уже не «бархатной», а «наждачной».

Самодовольные верхи против озлобленных низов. Политическое значение поражения белорусской революции может быть огромным, но еще большим стало ее символическое значение. Победа белорусской революции могла быть еще одним свидетельством текущей эпохи, в то время как ее поражение, напротив, указывает на смену эпох. Именно поражение делает белорусскую революцию событием воистину мирового масштаба. Оно меняет устоявшееся отношение к революции в принципе.

Сергей Капица как-то сказал, адресуясь к современности, что все мы похожи на актеров, которые играют на сцене свои роли и думают, что они на этой сцене главные. А в это же время на заднике, за спинами актеров, показывают огромные страшные тени, и все зрители давно уже с ужасом смотрят на них.

Я вспоминал эти слова Капицы не раз, читая репортажи из Минска. Белорусская революция – это путеводитель по миру страшных теней из будущего, которые нависли над XXI веком.

Если рассматривать события в Минске под углом зрения их соответствия канонам революционной ситуации, как их сформулировал Ленин (а дальше него в этом вопросе никто за 100 прошедших лет так и не продвинулся), то в глаза, прежде всего, бросается то, что в некотором смысле слова это была «недореволюция». Большинство «компонентов» революционной ситуации, обозначенных Лениным, были смазанными, едва уловимыми, а главный – так и вовсе отсутствовал.

Об относительном обнищании масс можно говорить лишь с определенной натяжкой. Экономика Беларуси является весьма уязвимой и структурно несбалансированной, в связи с чем качество и уровень жизни населения все последние годы снижались. Но это был достаточно плавный процесс без ярко выраженных скачков. Может быть, пандемия и связанный с нею глобальный кризис внесли свою лепту в ухудшение этого показателя сверх привычной нормы, но полноценный финансовый кризис начал разворачиваться не до, а после революционных событий.

Похожая картина наблюдается и с «большей, чем обычно» активностью масс. Они естественным образом были подогреты избирательной кампанией. Выборы, даже самые что ни на есть фиктивные, все равно повышают уязвимость авторитарных режимов. Но, помимо этого, с общественной активностью ничего выходящего за рамки обычного в Беларуси в преддверии революции не происходило. Скорее только неадекватная реакция силовиков в первые часы и дни протеста по-настоящему завела людей.

Все становится еще более неоднозначным, когда мы пытаемся оценить главный параметр, по которому измеряют революционные ситуации: это насчет того, что «низы не хотят, а верхи не могут жить по-старому». С низами все более или менее понятно. По целому ряду причин, которые еще предстоит исследовать историкам, у населения Беларуси и возник синдром хронической политической усталости от Лукашенко. Все-таки 26 лет – немалый срок.

Теперь мы видим, что минимального ухудшения экономического положения и рутинного повышения циклической политической активности, связанной с выборами, оказалось достаточно для того, чтобы в массах вспыхнула острая «личная неприязнь» к Лукашенко, т. е. низы сразу показали отчетливо, чего они не хотят.

А вот с верхами все оказалось сложнее: похоже, они в Беларуси вполне готовы и еще долго могут жить по-старому.

Протесты в Беларуси выявили кризис философии «бархатных революций», которая «не работает», если верхи хотят и могут жить, как жили. Эпоха «перезревших» революций, триггером которой была старческая немощь верхов, подходит к концу. Начинается эпоха «недозрелых» революций, драйвером которых становится нетерпение масс. Это совсем другие революции, чем те, к которым мы привыкли за последние полвека. В них ожесточение масс, как правило, значительно опережает способность элит к политической рефлексии. Теперь мы все чаще будем становиться свидетелями того, как «упоротые элиты» упорно желают жить по-старому до самой смерти, «под собою не чуя страны».

Конец политического постмодернизма. На первый взгляд, события в Беларуси отличаются от других восточноевропейских революций разве что особой жестокостью при подавлении протестов. Революция в Минске очевидно не выглядит как праздник. Лукашенко установил рекорд «политической отмороженности». Уровень раскрепощения животных инстинктов, который был продемонстрирован белорусскими силовиками, стал беспрецедентным для Европы со времен окончания холодной войны. Полагаю, что все это не следствие стечения каких-то случайных и исключительных обстоятельств, а проявление новой тенденции.

Жестокость не может быть объяснена только особой кровожадностью Лукашенко или врожденным садизмом белорусских силовиков, тем более что и то и другое – миф. Здесь есть нечто большее. Любой приказ можно выполнить формально, на совесть или «с оттяжечкой».

Белорусские силовики действовали «с оттяжечкой», т. е. инициативно, творчески и от души. Так заставить нельзя, так ведут себя только тогда, когда есть еще и собственный интерес.

Массовая жестокость в истории всегда имеет, помимо психологических, еще и социальные корни. Ее нельзя атрибутировать ни отдельной личности, ни отдельной нации даже если кажется наоборот. Германский нацизм нельзя свести к личности Гитлера, так же как и русский большевизм нельзя вывести из личности Ленина или Сталина. Ненамного больше даст попытка вывести их из психологических особенностей немецкого или русского народов.

В начале прошлого века, откликаясь на просьбу немецкого (что уже любопытно) издания, Максим Горький дал по итогам русской революции одну из самых безжалостных, на мой взгляд, характеристик русского народа, сделав акцент на его уникальной и патологической жестокости. В статье, цитировать которую обширно можно только с пометкой «18+», есть много горьких слов, в том числе и такие: «Люди, которых я привык уважать, спрашивают: что я думаю о России?.. Я думаю, что русскому народу исключительно – так же исключительно, как англичанину чувство юмора – свойственно чувство особенной жестокости, хладнокровной и как бы испытывающей пределы человеческого терпения к боли, как бы изучающей цепкость, стойкость жизни. В русской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное. Это свойство едва ли можно объяснить словами „психоз“, „садизм“, словами, которые, в сущности, и вообще ничего не объясняют»[106].

Сегодня это прочитывается по-другому. Горький не застал нацизма и не видел Германию при Гитлере, иначе его оценки были бы более универсальными. Ненависть, идущая не только и не столько «сверху», сколько «снизу», – верный признак не столько нравственной ущербности, сколько скрытой или открытой гражданской войны, поразившей общество.

Революции в Восточной Европе (включая советскую перестройку) потому и были «бархатными», что классовая структура постмодернистского позднетоталитарного общества была по-импрессионистски смазанной. Классы в таком обществе были как бы намечены пунктиром, словно прозрачные контуры, границы между ними уже были нечеткими, одно плавно перетекало в другое. Ощущение принадлежности к целому превалировало зачастую над чувством принадлежности к группе.

Государство, погруженное в эту диффузную социальную среду, быстро пропитывалось чужеродными ему квазилиберальными примесями и теряло присущую ему жесткость. Оно становилось вялым и рефлексирующим, что, естественно, делало его уязвимым для давления как извне, так и со стороны общества, которое искало и, как правило, находило внутри такого государства «пятую колонну».

Именно подключение этой «пятой колонны» к революциям делало последние «бархатными».

Возвращение в «классы». Если в обществе наблюдаются признаки скрытой или тем более открытой гражданской войны, значит, это общество разделено на классы. Именно возвращение общества в «классы», т. е. к социальной структуре, в которой две большие группы очень жестко, можно сказать, бескомпромиссно противостоят друг другу, является главной приметой времени как в Беларуси, так и в России. Но это, если так можно выразиться, «неклассические классы», не подходящие под общепринятое их определение.

Растянутое на два десятилетия непрерывное давление неототалитарного государства на постсоветские общества не прошло для последних даром: они приняли форму того «властного сосуда», в который их поместили.

Произошло практически полное переформатирование всех общественных связей и отношений, результатом которого стало появление у этих обществ «вторичных классовых признаков». Они оказались расколоты на две большие группы людей, сильно различающиеся своим местом в сложившейся социально-экономической и политической системах, но не похожие на классы в их прежнем понимании.

Речь, по сути, идет о двух «мегаклассах», перекрывающих собою все неототалитарное социальное пространство: о «людях системы» и «людях вне системы», т. е. о «включенных» и об «исключенных». Принадлежность к одному из этих «мегаклассов» не зависит от социального или профессионального статуса субъекта. Можно быть хорошо «включенным» водителем и плохо «включенным» бизнесменом. Положение в обществе все больше определяется тем, является ли «имярек» частью системы или она его из себя «вытолкнула». Место внутри системы, конечно, тоже имеет значение, как и конкретное место «вне системы», но существенно меньшее, чем сам факт принадлежности или непринадлежности к системе.

Что объединяет людей системы? То, что они коллективно (прямо и косвенно) контролируют государство, а через него – основные экономические активы (командные высоты в экономике). Это неправда, что Россией или Беларусью управляют Путин или Лукашенко соответственно и небольшая «кучка» их фаворитов. Может, когда-то это было так, но теперь выглядит иначе. За долгие годы сформировался обширный класс, который является коллективным бенефициаром того государственного капитализма, который, пусть и в разных модификациях, составляет основной экономический уклад как в России, так и в Беларуси.

У этого класса действительно очень диффузная периферия, но зато очень твердое и компактное ядро. Он не химера, а реальный социальный субъект со значительными политическими амбициями, который фактически эксплуатирует концессию на «властесобственность». У него имеется способность к рефлексии, самоорганизации и самовоспроизводству. Он ощущает всех, кто не является частью системы, как «чужих».

По мере того как оставшиеся за бортом системы начинают осознавать себя единым «мегаклассом» (что само по себе происходит очень небыстро из-за сопротивления системы), в обществе разворачивается гражданская война, выступающая на социальной поверхности в виде сыпи особой жестокости.

Природа процессов, разворачивающихся в России и Беларуси, совершенно однотипна. И там и там основанием экономического уклада является госкапитализм, только в Беларуси он архивно-номенклатурный, а в России – олигархически-мафиозный. И там и там государство является главным собственником и при этом само находится в коллективной концессии у правящего класса. Но по каким-то причинам в Беларуси быстрее сформировалось коллективное сознание у выброшенных за борт системы социальных групп и слоев, что и привело к обострению классовой борьбы и вспышке гражданского противостояния.

Смена революционной парадигмы. События в Минске заставляют нас изменить представления о стабильности постсоветских неототалитарных режимов как в Беларуси, так и в России. До сих пор был популярен взгляд, что режимы эти находятся в «неустойчивом равновесии» и напоминают мяч, зависший в зените параболы, и вопрос был лишь в том, откуда прилетит тот черный лебедь, который смахнет его своим крылом. Но, похоже, реальность выглядит несколько иначе.

Режимы оказались гораздо более устойчивыми, чем многие ожидали. Они не зависли в социальном вакууме, а покоятся на весьма прочной классовой платформе, и никакой лебедь их с нее не спихнет. Стратегия, ориентированная на то, что мирное давление на режим само по себе приведет к его коллапсу, оказалась провальной. В общем-то, определенные выводы можно было сделать уже по итогам провала оппозиции в Венесуэле. Хотя прямого отношения к постсоветскому пространству они не имели, но тенденцию высветили. Лукашенко ее развил и углубил.

Одним из главных следствий белорусской революции может стать смена устоявшейся революционной парадигмы. Революция никогда не была веселым приключением. В XIX веке, который вошел в историю как «век революций», последние всегда прямо и однозначно ассоциировались с насилием. Кто-то этому ужасался, кто-то – восхищался. Маркс считал насилие повивальной бабкой истории, а революции – ее локомотивами. Так или иначе, но ни у кого не было сомнений, что политический ассоциативный ряд для революций – разруха, война, кровь.

Все изменилось в последнюю четверть XX века. Дряхлеющий тоталитарный монстр, окруженный сателлитами, в страшной схватке уничтоживший своего главного, еще более монструозного антагониста, медленно погружался на дно истории, не выдерживая напряжения холодной войны. В его некогда безупречно работающих органах завелись черви, и поэтому в решающий момент ему элементарно не хватило сил сомкнуть челюсть. Эта в некотором смысле уникальная историческая ситуация была осмыслена как новая норма. Ненасильственная (на самом деле, конечно, тоже насильственная, но в очень скромных дозах) революция стала европейским золотым стандартом. Революцию психологически приравняли к фестивалю. Ассоциативный ряд стал другим: гвоздики, розы всех оттенков, в конце концов, достоинство.

Мантрой нового поколения стало «миллион протестующих на улице»: если выйдет миллион – режим рухнет. «Гандизм» стал европейским «всем».

Кто не Ганди – тот отстой или, хуже того, провокатор и маргинал.

Но «гандизм» хорош, когда борешься с британцами, и не просто с британцами, а «отцивилизованными» британцами, вытравившими из национального сознания память об англо-бурской войне. Такой противник не может позволить стрелять в толпу женщин и детей, потому что у него за спиной заградотряд из свободной прессы, эффективной оппозиции, полномочного парламента, независимого суда и прочей либеральной ерунды. Если перед ним поставить миллион женщин и детей, то он капитулирует. Только где взять отцивилизованных британцев на постсоветских просторах? Все выглядит иначе, если у вас позади заградотряд из ветеранов НКВД-КГБ-ФСБ-МГБ. Тут рука не дрогнет.

Белорусская революция показала, что в неототалитарных обществах, возникших на просторах рухнувшей советской империи, «гандизм» не пройдет.

Если режим готов отстреливаться, парадигма мирного протеста не работает. Ни миллион, ни сто тысяч никогда не выйдут на улицу, если армия и полиция готовы стрелять в толпу. А на меньших цифрах «бархатные революции» не случаются.

Стратегия мирного протеста была серьезно дискредитирована в Минске, и это, пожалуй, главный на сегодня результат событий, свидетелями которых мир стал. В европейскую историю возвращается ужасный и кошмарный XIX век с его культом революционного насилия.

Главные перемены будут поначалу не столько политические, сколько идеологические. Мысль о том, что новое может и должно прокладывать себе дорогу в будущее при помощи насилия, т. е. в очевидном конфликте с формальным правопорядком, постепенно из маргинальной будет снова превращаться в главный тренд эпохи. Новым центром политического дискурса вместо «лжегандизма» станет конституционное право народов на восстание в случае узурпации власти, вопрос о допустимых и недопустимых формах восстания, его стратегии и тактике.

Призыв просто выйти на улицу и взяться за руки после белорусских событий станет достоянием истории на очень долгое время. Во всех следующих революциях руки протестующих уже никогда не будут пустыми.

В ожидании перманентной революции. Ирония истории возвращает нас в точку, в которой разошлись дороги троцкистов и сталинистов, – к спору о возможности построения коммунизма в отдельно взятой стране. Только на этот раз речь идет о демократии. К сожалению, при существующих на сегодняшний день реалиях задача смены режимов в России, и как следствие – в Беларуси, не имеет практического решения. Мирный протест дискредитирован. Он показал свою полную неэффективность, а условий для успешного восстания против диктатуры внутри России нет, и в ближайшие десятилетия они сами по себе не сложатся. Призыв и тем более подготовка к такому восстанию – опасная авантюра и провокация.

Внешние силы также бессильны как-либо повлиять на ситуацию. Это связано с тем, что современная Россия на самом деле давно и очень прочно встроена в глобальный миропорядок, частью которого являются и страны Запада. И именно Запад, как это ни парадоксально, выступает сегодня главным гарантом стабильности режима в России. Россия не только является частью мировой повестки, но и активно формирует ее. Отношения России и Запада характеризуются глубокой взаимозависимостью и сложным переплетением интересов. Серьезная дестабилизация в России неизбежно затронет жизненно важные интересы Запада, а значит, Запад на самом деле сделает все возможное, чтобы ее избежать.

Казалось бы, Кремлю не о чем беспокоиться: сама история позаботилась о том, чтобы его жители спали спокойно. Но вот беда, одержимая мессианскими идеями голова оставшимся без дела рукам покоя не дает. И Кремль стал просовывать свои руки все дальше и дальше на Запад, фактически объявив последнему гибридную третью мировую войну. Кому-то не терпится взять реванш за поражение в холодной войне. Москва всеми силами старается дестабилизировать Запад и погрузить его в хаос, и тем самым она рубит тот сук, на котором держится стабильность режима. Он защищен от революции ровно настолько, насколько Запад сам от нее защищен.

Чтобы в России что-то поменялось, сначала должно что-то поменяться на Западе. Революция в России может быть только частью глобального тектонического политического сдвига.

Тут и без Кремля хорошо – коронавирус удачно подсуетился. А потому вполне может оказаться достаточно и легкого толчка из Москвы. Россия в истории удивительным образом совмещает в себе роли главного экспортера и импортера революций. Так что ей не привыкать. Сегодня революция, правда, застряла на Белорусском вокзале. Толпящиеся на перроне радостно хлопают в ладоши, думая, что поезд прибывает. На самом деле он отправляется. В Европу. Встречайте из России и Беларуси (транзитом) с любовью. И до новых встреч дома.

Часть IV

Очерки русской реакции

После боя поле битвы принадлежит мародерам. Когда революция заходит в тупик, освободившееся пространство оккупирует реакция. В этом смысле ничего сверхъестественного в посткоммунистической России не произошло. Революция заблудилась в темном лесу русской истории, и ей на смену этот лес выпустил демонов контрреволюции. Беда случилась от того, что лес лесу рознь и в каждом лесу свои демоны. В русском лесу, где живут люди с искореженным «коллективным бессознательным», даже демоны выглядят «беспредельщиками». На свет явилась русская реакция – такая же бессмысленная и беспощадная, как и русский бунт.

Очерк 34

Обыкновенный посттоталитаризм

Это неправда, что у нынешней власти нет идеологии, что она вся прямо-таки насквозь прагматичная, что, кроме денег, ее ничего не интересует. Интересует, и еще как – причем чем больше у нее денег, тем замысловатее ее политическая философия. Другое дело, что свои истинные политические взгляды власть до поры до времени стеснялась пропагандировать, демонстрируя на публике идейный унисекс. Но все тайное рано или поздно становится явным.

Обострение политической борьбы при неуклюжей передаче власти обратно от Медведева к Путину в 2012 году привело к тому, что власть была вынуждена обозначить свой идеологический профиль.

У кого хорошая память, тот легко вспомнит, как все начиналось. В 2005 году, в эпоху расцвета суверенной демократии, на сайте ветеранской организации сотрудников спецслужб Санкт-Петербурга был вывешен курс лекций, якобы прочитанных анонимным автором по засекреченной программе ФСБ, под подчеркнуто скромным названием «Проект Россия». Вскоре после этого была издана книга с одноименным названием, оформленная в стиле Полного собрания сочинений В. И. Ленина, которая, если верить русской Википедии, перед тем как поступить в продажу, была разослана всем руководящим сотрудникам силовых структур, МИДа, правительства и Администрации президента. До 2010 года свет увидели еще три дорого переплетенных фолианта «проектно-сметной документации» для России. На моей памяти единственной анонимной книгой, пользовавшейся ранее в народе такой же популярностью, были «Законы мафии», изданные, однако, не так помпезно.

В то время как официальная идеология Кремля на словах признавала значимость демократии, важность универсальных, т. е. «западных», ценностей и осторожно намекала на необходимость их адаптации к особым российским условиям, что в переводе с эзопова языка кремлевских политиков означало ограниченное применение, анонимный автор «Проекта Россия» брал быка за рога и объявлял демократию главной угрозой безопасности России, а Запад – ее естественным историческим противником. На этом революционность произведения исчерпывала себя, во всем остальном книга не отличалась особой оригинальностью и в своей философской части была жалким плагиатом идеологии современных европейских наци. Обращал на себя внимание разве что тот пиетет, который автор испытывал по отношению к французским крайним правым, что, в общем-то, плохо вязалось с центральной антизападнической линией книги. Логичнее было бы испытывать пиетет перед Прохановым.

Поразительна та беспечность, с которой общество отнеслось тогда к этой идейной провокации. Книга показалась реакционной духовной отрыжкой окопавшегося в глубоком подполье закомплексованного маргинала, который не совладал со стрессом, испытанным после падения Берлинской стены. Оказалось, однако, что маргинал засел вовсе не в окопе, а обосновался на самом что ни на есть виду, а мысли, высказанные анонимным автором «Проекта Россия», были лишь его до поры до времени скрытым потаенным, почти интимным мировоззрением. Нам рассказали о нашем будущем, но мы не поняли намека, отнеся все к прошлому. И только когда суверенная демократия вместе со своим вдохновителем Владиславом Сурковым съехала из Кремля, потаенная идеология стала полуофициальной, а затем и официальной. Она перестала быть анонимной, выплеснулась сразу из всех политических звукоусиливающих устройств, заговорила тысячами голосов.

Сегодня часто говорят о реакции власти на действия оппозиции – ли испуге, то ли истерике. На самом деле все гораздо сложнее. Если и были испуг или истерика, они лишь обнажили то, что в скрытой форме существовало задолго до всяких оппозиционных волнений, что в других, более «вегетарианских» политических условиях удавалось прятать подальше от посторонних глаз. Мы услышали наконец правду. Нравится она кому-то или не нравится – это другой вопрос. Но она заключается в том, что российская власть прочно стоит на антидемократических, антизападных позициях, что она преклоняется перед тоталитарными учениями, что ей симпатична идея корпоративного государства и что она не испытывает ложного стыда при применении репрессивных мер по отношению к своим идейным и политическим противникам. Знание этой правды полезно как тем, кто предусмотрительно воспитывает в себе душевный конформизм внутри страны, так и тем, кто на Западе культивирует прагматичный подход к Путину в духе real politics.

В начале «лихих девяностых» гениальный Вадим Цымбурский определил фашизм как восстание нации против попыток вписать ее в непрестижный и дискомфортный для нее мировой порядок на правах нации «второго сорта». Он предупреждал, что Россию никто на льготных условиях абсорбировать в систему новых международных отношений не будет. Поэтому он считал, что при желании любой ценой закрепиться на окраине «мирового цивилизованного» перед Россией встанет выбор между двумя путями: путем компрадорским и путем фашистским[107].

Если четверть века назад фашизация России представлялась абстрактной возможностью, которую можно было обсуждать на семинарах Института философии РАН наряду с сотней других гипотетических сценариев, сегодня это весьма конкретная перспектива, жить в которой с высокой долей вероятности, может быть, придется уже нынешнему поколению россиян. Когда-то Виктория Токарева написала, что к хорошему люди привыкают не быстро, а очень быстро. К этому можно добавить: к плохому тоже.

Необоснованно считается, что если русский народ однажды свалился в историческую пропасть, то с ним ничего подобного не может произойти. Вроде как в одну воронку снаряд два раза не попадает. На самом деле серьезного иммунитета против тоталитарного оболванивания русский народ выработать не успел. Напротив, психологически ему гораздо проще поменять знак «плюс» на «минус» и остаться в прежней нравственной парадигме, чем начать мучительно вырабатывать новую парадигму. Поэтому вполне возможно, что маятник качнется из крайнего левого положения в крайнее правое, не задержавшись на спасительной умеренной середине.

В этом случае новая русская государственность примет форму православного фашизма. Это все равно, как если бы в 1917 году власть взяли не большевики, а черносотенцы. То, что еще какой-то десяток лет назад казалось невероятным, сегодня выглядит вполне технологичным. Под вопросом оказался европейский выбор России как таковой. Речь идет о пересмотре культурной и политической парадигмы, в рамках которой Россия развивалась почти полтысячи лет.

Под разговоры о разрушительной природе «оранжевых революций» правящая элита сама затеяла революцию, намного более сокрушительную, чем большевистский переворот. Эта революция грозит сотрясти Россию до самого основания, превратив ее в изолированное от мира средневековое клерикально-криминальное государство. По сути, это реваншистская политика. Но это не реванш «обделенной» нации, как в Германии, или «обделенного» класса, как в царской России. Это реванш «обделенной» архаичной культуры, вытесненной на обочину истории, сжатой до размеров «черной дыры», но не исчезнувшей, не растворившейся в небытии, а затаившейся и теперь готовой втянуть в себя всю российскую вселенную. Мысли и чувства, изложенные в «Проекте Россия», отстоялись и готовы к применению.

Власть вольно или невольно вталкивает Россию в эту «черную дыру». Одной рукой она потворствует агрессии взбесившегося невежества, атакующего любые очаги культурного роста. Другой рукой она выдавливает из страны всех, кто этой агрессии пытается сопротивляться. Массовая и, по-видимому, беспрецедентная для России эмиграция не смущает правящий класс, а скорее радует. Оставшихся людей запугивают или подкупают. Трансформация их сознания может произойти молниеносно и для них самих практически незаметно. Если кому-то это покажется утопией, рекомендую вспомнить о всеобщей и искренней вере нескольких поколений советских людей в коммунизм.

Через несколько лет некому будет удивляться тому, что «Ну, погоди!» – это запрещенный к показу мультфильм из категории «для взрослых», а «Иисус Христос – Суперзвезда» можно посмотреть только «по блату» и только на закрытых показах в киноклубе при Московской патриархии. Это станет настолько естественным, что на это перестанут обращать внимание. А новая поросль русских интеллигентов-националистов будет с жаром рассказывать приезжим иностранцам о гигантских преимуществах жизни за нефтегазовым занавесом.

Описывать последствия бессмысленно – проще перечитать заново книги Войновича и Сорокина. Если это все-таки случится, то через несколько десятилетий в результате добровольной культурной самоизоляции Россия, вырванная из мирового культурного и исторического контекста, предстанет перед человечеством обреченным изгоем вроде Северной Кореи. И китайские туристы будут ездить сюда как на сафари, чтобы поснимать архаичные индустриальные пейзажи на японские камеры. После этого, скорее всего, страна распадется на части, каждая продолжит свое историческое существование в качестве спутника на орбите другой культуры.

Россия поражена синдромом культурного иммунодефицита. При этом опыт не только самой России, но и стран с гораздо более мощными культурными традициями сопротивления невежеству показывает, что никто не застрахован от приступов исторической истерики. Через это прошли Германия и Италия, к этому были очень близки США. К этому как никогда сейчас близка Россия – страна на грани нервного срыва.

Может быть, современный общественный строй России еще и не совсем фашизм. Но это та стволовая клетка, из которой при желании фашизм можно легко вырастить. Нынешний кризис обнажил нищету философии посткоммунистической элиты, которая за фасадом красивых слов скрывала скудость политической мысли и инфантильность нравственного чувства. Время, когда политику в России формировало сознание, кончилось. Наступает время подсознательного, если уж и вовсе не бессознательного. Современное русское подсознание сформировано родовым шоком посткоммунистического общества, провинциальным страхом перед открывшимся ему вдруг и кажущимся враждебным миром, глубоко затаенным комплексом неполноценности, который оно пытается заглушить демонстративным хамством и бахвальством. Это практически идеальный коктейль для фашизма. Чтобы не выпить его, России необходимо сделать над собой огромное нравственное и политическое усилие, в то время как для того, чтобы раствориться в нем без остатка, практически никаких усилий предпринимать не надо. Все случится само собою.

Очерк 35

«Крестный поход». Россия на контрреволюционном марше

Все имеет свою цену. Любопытно, что у революции и контрреволюции цена одна – война. В ответ на «веселые костры», разожженные интеллигенцией на Болотной площади, власть пустила встречный огонь, трансформировав социальную энергию протеста в «рев племени». Этот огонь перешиб, конечно, слабое пламя революции, но горит теперь весь лес, и не только русский. Фактически начиная с февраля 2014 года Россия находится в состоянии необъявленной войны с Западом. Пока она протекает в гибридно-холодной форме, но в любой момент станет гибридно-горячей, а потом и просто войной безо всяческих прикрас. Милитаризм оказался страшным метастазом реакции, который отравляет и без того нездоровый общественный организм. Он трансформировал внутренние проблемы России во внешние, раздвинув границы русского кризиса до мировых пределов.

Тот идеологический сдвиг по фазе, который режим Путина пережил, спасаясь от революции, имеет своим неотъемлемым атрибутом милитаризм. Последний является той смазкой, благодаря которой все остальные компоненты этой громоздкой и эклектичной системы приобретают способность двигаться. Наивно полагать, что Путин «подменил» народ, превратив «агнцев» в «волков». «Русские моторы» давно, скорее всего – всегда, стояли в боевой готовности. Они немного заржавели, конечно, но стоило в них залить немного масла, и они тут же завелись.

С момента присоединения Крыма Россию населяет другой народ – воодушевленный, воцерковленный и одержимый. Он мало чем напоминает тот унылый и чахлый народец, который жил здесь всего лишь за месяц до того, как Путин зажег Россию. Но надо признать, что здесь было чему гореть. На первый взгляд есть в единодушном стремлении русского народа вернуть себе Крым что-то детское и непосредственное. Конечно, Олимпиада тоже сыграла свою роль, потому что присоединение Крыма воспринималось многими по инерции в спортивном ключе, как выход в четвертьфинал, как победа московского «Спартака» над киевским «Динамо». Но это только поверхностное впечатление. Речь идет вовсе не о сиюминутной страсти, которая вспыхнула невзначай. Путин разбудил в душе русского народа зверя, который долго томился в неволе, зато теперь готов вволю порезвиться. Зверя этого зовут «русское мессианство».

Русское мессианство бездонно. Его корни так глубоки, что докопаться до них практически невозможно. Они спрятаны далеко в Византии, в «третьем Риме», в панславизме и в Коммунистическом интернационале в конце концов. Русские не исполняют миссию (тем более что она невыполнима), они ею живут, они – ее функция. Миссионерство было (и, видимо, остается) движущей силой русской истории. Конечно, русские не единственный в мире народ, который так зацепила мессианская идея, но они, безусловно, стоят в первой шеренге среди самых отчаянных. Миссионерство – это русское подсознание, русский безусловный рефлекс.

Все, кто умел читать книгу русской истории, об этом помнили и с напряжением ждали, когда рефлекс сработает. Дождались. То, что в русском сердце снова проснулась мессианская идея, неудивительно. Удивительно то, что она проспала так долго – целую четверть века. Для русского культурного кода это безумно долгий срок. Объяснить такую длинную паузу можно только глубокой депрессией и историческим шоком, который русский народ пережил после распада СССР, когда от советской империи сразу отвалилась почти четверть территории и чуть меньше половины населения. В 1991 году русский народ был поставлен перед фактом, однако смысла и значения произошедшего не осознал и не принял, затаив в сердце обиду. Обидой этой втайне питалась все эти годы мессианская идея.

Русский танк заправлен американским топливом. Если уж Россия – «большая автозаправка», то США последние тридцать лет были для нее главным поставщиком бензина. Именно благодаря их усилиям в России возник «веймарский синдром», который пробудил в русской душе те же инстинкты, которые двигали немцами после поражения в Первой мировой войне.

Тридцать лет американцы «троллили» Россию. Победители не были слишком щепетильны. Никакого «плана Маршалла» России не предложили. Напротив, она стала донором экономического подъема на Западе, позволив отсрочить там экономический кризис почти на два десятка лет. США не считали нужным идти навстречу интересам России ни по одному из психологически значимых для нее вопросов, превращая умирающую империю в безмолвного свидетеля военного уничтожения ее бывших союзников. При этом следование нормам международного права со стороны Запада действительно было весьма казуистичным.

Как бы ни относиться сегодня к Путину, но отказать ему в логике полностью нельзя. Весьма спорная во всех отношениях политическая доктрина «права нации на самоопределение» применялась Западом неделикатно и избирательно, в зависимости от того, о какой именно нации идет речь. Украина внесла свою лепту в этот троллинг. Получив Крым в качестве отступного от ельцинских «либералов», мало чем отличавшихся от сегодняшних украинских «радикалов», Украина очень быстро забыла о «трофейном» происхождении этой территории. Историческим курьезом выглядели торги по поводу военно-морской базы в Севастополе, за которую Россия платила Украине, будто бы это была американская база на Филиппинах. Все эти годы сменяющие друг друга украинские правители занимали одинаково двусмысленную позицию, требуя от России экономической поддержки и одновременно демонстрируя свою политическую лояльность США. При этом время от времени в Киеве случались приступы русофобии, которые провоцировали ускоренную украинизацию в регионах, заселенных русскими и русскоязычными украинцами. Особенно остро это ощущалось в Крыму, где к середине 2000-х от первоначально обещанной автономии практически ничего не осталось.

С высоты сегодняшнего дня можно утверждать, что на самом деле холодная война не прекращалась все это время ни на минуту. Она просто стала менее интенсивной, выродившись в cold war light. Три десятилетия американцы притворялись, что сотрудничают с русскими, а русские делали вид, что разделяют американские ценности. И то и другое было ложью, и сейчас эта ложь вылезла наружу. Можно долго спорить, кто в каждом конкретном случае был прав, а кто виноват, но трудно оспаривать то, что русские не смирились с поражением и все это время воспринимали свое положение как унизительное и оскорбительное, затаив в душе «свинство».

Лев Толстой писал, что огромные массы людей обычно приходят в движение потому, что их объединяет некое простейшее, но всеобщее чувство, в основании которого лежит единый универсальный интерес. Он называл эту элементарную общественную частицу, заставляющую народы совершать исторические поступки, «дифференциалом истории». По сути, вычисление дифференциала современной ему русской истории было одним из главных скрытых мотивов творчества Толстого.

С начала 90-х годов прошлого столетия Россия находилась в непрерывном поиске некой «новой идеологии», которая могла бы пробудить заснувшую русскую пассионарность. Все попытки сконструировать эту идеологию из обломков умозрительных теорий, позаимствованных либо из своего прошлого, либо из чужого настоящего, заканчивались неудачей. И вдруг выяснилось, что решение лежало на поверхности. Всеобщим дифференциалом посткоммунистической России оказалась тоска по имперскому величию, желание ответить за все нанесенные русской душе обиды, прервать цепь унылых поражений. И стоило найтись достойному поводу, как вся Россия взъярилась без всякого понуждения. И уже не Путин подгонял народ, а народ, затаив дыхание, молился, чтобы Путин не отступил. И дело было уже не в Украине и не в Крыме (о котором за четверть века, по правде говоря, мало кто вспоминал). Народу нужна была победа, неважно в чем и неважно где, но – победа. Нужно было прервать казавшуюся унизительной цепь поражений, а именно так воспринимались русским сознанием американские интервенции в Югославии, Афганистане, Ираке, Ливии или Сирии. Путин выиграл потому, что уловил этот порыв, вычислил этот дифференциал и запустил процесс, который уже не остановится до тех пор, пока все топливо (смесь обиды, ненависти и жажды реванша) не выгорит. Так что рассчитывать на быстрый финал этой исторической эпопеи было бы серьезной ошибкой.

У «русской машины» сломанный спидометр и нет тормозов. Она безопасна, только когда стоит на месте. Американцы вели себя на дороге по отношению к России так, как вальяжный владелец крутого авто ведет себя по отношению к хозяину разбитого «корыта», которому место в музее автомобильных раритетов. Они не то чтобы прямо хамили, но аккуратно «подрезали» на поворотах, пользуясь преимуществом в мощности и скорости. Украина оказалась последней каплей, на которой терпение обладателя «раритета» закончилось. Он развернулся и поехал по встречке прямо в лоб американцам. И зря кто-то считает Путина неадекватным. Он не более неадекватен, чем Аттила в глазах жителей осажденного Рима. Он знает, что закрасить царапину на капоте заокеанского лимузина будет дороже, чем целиком отреставрировать его драндулет, и поэтому он не сомневается, что вальяжный владелец лимузина свернет на обочину.

Неадекватен в этой ситуации скорее не Путин, а лидеры Старого и Нового Света, которые не понимают, что произошло. Конфликт только поверхностно связан с Украиной и тем более с Крымом. Это всего лишь повод. С самого начала было ясно, что война объявлена не Украине, а Западу, его политике, идеологии, его жизненному укладу, его ценностям и образу мыслей. Это «священная», т. е. идеологическая и религиозная война, которая обречена стать тотальной. Ее целью не является приобретение каких-либо территорий (их в России и так более чем достаточно, свои некому осваивать). Присоединение Крыма – это сакральный акт, лишенный экономического и политического смысла. Такая война ведется до полного уничтожения одной из сторон. Ее итогом может быть либо поражение Запада, либо распад России. Не исключено, что единственным бенефициаром этого столкновения в конечном счете станет Китай.

Тот, кто полагал, что Путин остановится на Крыме, глубоко заблуждался. Он запустил маховик ожиданий, которыми не в состоянии управлять. Русским нужна теперь только победа, и они за ценой, как водится, не постоят. Путин больше не сможет уступить никакому «внешнему врагу» ни по одному вопросу. Политически он загнал себя в угол. Конечно, это будет не непрерывная атака, а возвратно-поступательный процесс с паузами и передышками. Впрочем, между захватом Судет и оккупацией всей Чехословакии тоже был разрыв во времени. Но вектор очерчен, и со встречки Россия уже больше не свернет, по крайней мере пока не изменится хозяин Кремля.

Россия объявила Западу странную войну, похожую то ли на крестовый поход, то ли на крестный ход. Есть надежда, что перспектива гарантированного взаимного ядерного уничтожения не позволит ей перерасти в глобальный военный конфликт (а неглобальным прямое военное столкновение России с Европой и США быть не может по определению). Если повезет, то все ограничится всемирным политическим похолоданием и вторым «ледниковым периодом». Обе стороны обнаружат себя где-то в середине 50-х годов прошлого столетия со всеми вытекающими отсюда последствиями. Россия закроется от внешнего мира, а Запад, расчехлив свои финансовые и пропагандистские пушки, начнет обстреливать территорию противника с безопасного расстояния. Но у России выжить шансов меньше.

Путин, сплотивший народ под флагом реваншизма, выглядит сегодня Мессией. Многие сейчас совершенно искренне готовы встать под его знамена. Рейтинг вроде бы позволяет Путину сделать со страной все что угодно. Если завтра будет принято решение отключить интернет, интернировать десять тысяч деятелей оппозиционного толка, а на телевидении поделить эфирное время между «коллективным Киселевым» и «коллективным Петросяном», то в нынешней атмосфере никаких массовых беспорядков не случится. Разве что желающие поддержать власть устроят Ходынку на радостях. Для Путина во внутренней политике сегодня существуют только самоограничения.

Конечно, любой праздник рано или поздно кончается. Но ведь всегда можно устроить новый праздник. В Украине есть как минимум с десяток областей с русскоязычным населением. А еще русские живут в Молдавии, Прибалтике, Белоруссии, Казахстане и во многих других местах. И почти везде они недовольны своим положением. Так что на путинский век работы по собиранию русских земель хватит. Его политическое будущее можно было бы считать теперь совершенно безоблачным, если бы не одна неприятная деталь. Помимо имперской ностальгии у русской истории есть еще один дифференциал, так сказать, «второго порядка», куда более мощный, чем первый: стремление русского народа к социальной справедливости как в локальном, так и во всемирном масштабе. На этом обламывались все русские цари.

Когда «русская машина» едет направо, у нее включен левый поворотник. Конечно, американцы здорово обидели русских, окоротив их империю на треть. Но еще больше их обидели свои же русские, обокравшие их государство до нитки во время приватизации.

Приватизация – незаживающая рана в душе поколения 1990-х, которая ноет и гноится сильнее, чем любой условный Крым. А безудержная коррупция властей предержащих – все равно что соль на раны. И какой бы эффективной ни была примененная Путиным военная анестезия, боль эту победить нельзя. Рано или поздно наступит привыкание и к «крымской травке», и к «американскому героину», боестолкновения перестанут отвлекать от злободневных проблем и «проклятый вопрос» о собственности встанет в полный рост, требуя своего решения.

Социальная справедливость – это красная кнопка в русской душе. Кто нажмет на нее, тот выбьет стул из-под Путина. Потому что он лжепророк. Настоящая русская идея не имперская. Это идея всеобщей справедливости. Это понимали в веке девятнадцатом, но забыли в веке двадцать первом. Религиозный философ Владимир Соловьев, который первым начал поиски русской идеи, полагал, что «идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности» и что «ни один народ не может жить в себе, через себя и для себя, но жизнь каждого народа представляет лишь определенное участие в общей жизни человечества». Русское социальное мессианство сильнее русского национального мессианства. Тяга к высшей справедливости в православном сознании выше приобретательского инстинкта, заставляющего расширять империю. Но кто-то должен будет еще раз повернуть ключ зажигания в русской душе.

Тот, кто сумеет органично соединить реприватизацию в России с идеей модернизации капитализма во всемирном масштабе, может стать новым русским пророком. Будущее в России – это левый поворот. О нем писал Ходорковский из тюрьмы. Но его поворот был неполным, не на девяносто градусов, а на тридцать, потому что в его словах не было главного, чего ждали люди, – честных ответов на два вопроса: «что такое приватизация» и «если не приватизация, то что?». Если бы он договорил начатое и довел свою мысль до логического конца, то у него был бы шанс продолжить свой так неудачно начавшийся спор с Путиным.

Очерк 36

Имперский сон русского народа

Начало XX века совпало с концом викторианской эпохи, ставшей пиком расцвета Британской империи. Приблизительно этим же временем Ричард Пайпс датирует начало первой русской революции, которая потрясла основы Российской империи (королева Виктория умерла в 1901 году, русскую революцию Пайпс отсчитывает от волнений петербургских студентов 1899 года). Более ста лет человечество имело и отчасти продолжает иметь возможность наблюдать процесс распада двух великих империй – морской и сухопутной. Ни в первом, ни во втором случае этот процесс нельзя считать завершенным – ни в политическом, ни тем более в психологическом отношении.

Однако судьбы империй сложились диаметрально противоположным образом. Пока одна приспосабливалась к новым временам, вторая пыталась забыться беспокойным сном, изредка просыпаясь от грохота революций. В итоге Британия в исторически сжатые сроки лишилась подавляющей части своих территорий, но сумела преобразоваться в национальное «политическое государство», конвертировав военное могущество в экономическое господство. А вот распад Российской империи обернулся длительным, многоступенчатым процессом, где вслед за активной фазой следует долгая пауза и формируется некое «плато стабильности». При этом никакого движения в сторону формирования национального государства не происходило, а чудовищные по размерам людские и материальные ресурсы сжигались ради поддержания военного могущества слабеющей сверхдержавы на уровне, достаточном для обороны необъятных территорий от «всего человечества».

Российская империя взошла на свой Эверест где-то в середине XIX столетия. Все, что случилось после, – это впечатляющая картина растянувшегося на столетия разложения. Три русские революции, уместившиеся на крошечном пятачке двух первых десятилетий XX века, потрясли основание империи и обрушили ее величественный монархический фасад. Но в целом здание устояло, за исключением нескольких пристроенных в позднейшую эпоху «флигелей», которые стали самостоятельными домостроениями (вроде Польши и Финляндии). Из первого кризиса империя вышла существенно потрепанной, с «обломившимися краями» и измененным до неузнаваемости идеологическим профилем, но сохранившей контроль над большей частью своих владений.

За счет тотальной идеологической, политической и экономической мобилизации ресурсов общества Российской империи удалось сохраниться под брендом СССР. Более того, она смогла создать «транзитную цивилизацию», обычно называемую «советской», которая просуществовала около семидесяти лет и оставила глубокий след в истории русской культуры. К сожалению, это не могло приостановить процесс распада, а только замедлило его. В конце 1980-х годов он вступил в свою вторую фазу, и на этот раз «краешками» дело не ограничилось. Иммунитет империи был ослаблен настолько, что она практически не оказала сопротивления центробежным силам. Зато последствия оказались более разрушительными: от ядра отвалилась практически вся периферия, где титульные этносы имели зачаточную государственную инфраструктуру.

Тем не менее России, именно благодаря мирному характеру распада СССР, чудом удалось стабилизировать ядро империи. Многие из тех, кто сегодня проклинает Горбачева за развал страны, вряд ли отдают себе отчет, что, если бы процесс тогда пошел так, как сейчас, самого предмета дискуссии уже давно бы не существовало. Однако обеспечить устойчивость системы старыми методами за счет новой тотальной мобилизации общества не получилось. Оказалось, что дважды войти в одну и ту же идеологическую воду невозможно. Импортный, к тому же плохо усвоенный либерализм не подходил для целей сохранения империи, а собственными силами произвести на свет что-то хотя бы издали сопоставимое по своей мощи с «русским коммунизмом» не получилось.

Поэтому Россия превратилась к началу XXI века в «политтехнологическую» империю, которую удерживают от распада не столько «духовные скрепы», сколько «дешевые трюки». Ее благополучие покоилось на трех китах: манипуляции массовым сознанием, использовании криминала в качестве «четвертой власти» и подавлении социального протеста за счет перераспределения части «природной ренты» в пользу населения. Поскольку ни одна из причин, в свое время приведших к распаду СССР, не была устранена, возобновление дезинтеграции было лишь вопросом времени.

Эта хрупкая стабильность, поддерживаемая «в ручном режиме», исчерпала себя уже к концу второго срока Путина. На его третьем сроке империя снова напоминала «змею, пережившую свой яд». С началом «болотного процесса» стало понятно, что она «подсела на штык». Чтобы слезть со штыка, она решила экспортировать свои внутренние проблемы и выплеснуть революцию наружу. Начало третьей фазы распада империи ознаменовалось серией военных конфликтов «местного значения», которые возникли практически ниоткуда, как всадники Апокалипсиса. Воюя, империя продлевает себе жизнь.

Российско-украинский конфликт оказался столь неожиданным, что большинство в России (но не в Украине) не успело осознать, что, собственно, происходит. То, что присоединение Крыма произошло практически без единого выстрела, ничего не меняет. К тому же все остальные атрибуты военного времени, и в первую очередь политическая и психологическая мобилизация общества, присутствуют сегодня в России в избыточном количестве.

Этот конфликт, который кому-то кажется наступательным, на самом деле является глубоко оборонительным. Империя не нападает, а защищается, выторговывая себе историческое время. Чтобы затормозить распад, обществу в вену впрыснули патриотический морфий. Как и любой наркотик, он способен снять боль и создать ощущение эйфории, но это вряд ли можно считать решением проблемы. У России есть два пути: либо она вынуждена будет потреблять все бóльшие и бóльшие дозы этого морфия и рано или поздно погибнет от передозировки патриотизма, либо в самом недалеком будущем ее ждет ломка.

Россия забылась успокоительным сном, и ей снится, что она СССР. На самом деле путинская Россия похожа на Советский Союз, как Луна на Солнце, – она светит отраженным светом. Причем источник этого света давно находится в небытии. В этом «потустороннем» царстве общество-призрак, управляемое государством-тенью, озабочено лишь тем, чтобы утро никогда не наступило. Россия превратилась в страну вечных сумерек, будущее которой находится в прошлом, она живет иллюзией, что часы истории можно остановить навсегда. Представьте себе остров, на котором по каким-то причинам динозавры не вымерли, а создали свою особую цивилизацию и заняли круговую «эволюционную оборону». Они запретили всякое упоминание об эволюционной теории на территории острова, а всех, кто со времен мезозойской эры продвинулся вверх по эволюционной лестнице, считают «недодинозаврами». Именно такой «парк советского периода» строят сегодня в России апологеты империи. Вопрос лишь в том, как долго может просуществовать эта цивилизация советских динозавров в XXI веке?

Лишенная колониальных восточных владений Россия сдуется до размеров своих «естественных границ», которые в целом будут совпадать с очертаниями царства времен Ивана Грозного (до начала активной фазы русской колонизации). Поскольку о модернизации при таком политическом режиме не может быть и речи, то новоявленная Московия, скорее всего, превратится в восточно-европейскую Албанию – депрессивную территорию с устаревшей промышленностью, неэффективным сельским хозяйством на плохо приспособленных для этого землях, с коррумпированным аппаратом власти, находящимся под контролем вечно враждующих между собой криминальных кланов. Для тех, кто готов обвинить меня в кликушестве, специально оговорюсь: это не прогноз, это предупреждение об одном из возможных сценариев развития в рамках установившейся идеологической парадигмы.

Большинство россиян, впрочем, считает, что при благоприятных внешних условиях это царство советских призраков может быть весьма долговечным. В конце концов, полагает обыватель, и советской системе не раз предсказывали крах, но она благополучно пережила многих своих хулителей. С одной стороны, такая аналогия с советским режимом оправданна. Но, с другой стороны, она небезупречна, потому что в этом случае ставится знак равенства между идеологией коммунизма и тем эклектичным набором отчасти коммунистических, отчасти черносотенных штампов, из которых соткана идеология современной России.

При всех своих недостатках «русский коммунизм» был хоть и трагическим, но весьма творческим заблуждением. Он находился в мейнстриме развития мировой духовной культуры своего времени. Не вызывает сомнений и то, что «русский коммунизм» появился как итог длительной эволюции русской социально-философской мысли. То, что это был идеологический тупик, выяснилось гораздо позже, а в начале XX века «русский коммунизм» был концепцией, которая впечатляла лучшие умы как в России, так и во всем мире. Так, например, герой романа Голсуорси «Сага о Форсайтах» в конце 1920-х годов собирается съездить в Москву, «чтобы поднабраться новых идей».

Сравнивать «доктрину Путина» с советской идеологией – все равно что сравнивать пение под фонограмму с живым исполнением. У современного официоза нет творческого начала, он воспроизводит внешние атрибуты советской идеологии, но не способен воспроизвести ее внутреннее содержание. Все это больше похоже на имитацию советской цивилизации, чем на реальный возврат в прошлое. Россия превратилась в огромный show-room, где политика, экономика, администрирование низведены до уровня спектакля. Целью любого политического действия становится получение нужной «картинки». Если в СССР пропаганда была частью властного механизма, то в посткоммунистической России власть растворилась в собственной пропаганде.

Никакой страшной «машины путинской пропаганды» не существует – это миф о фабрике мифов. Эффективность кремлевской пропаганды никак не связана с ее качеством. Просто восприимчивость населения к пропаганде резко возросла. Легко обманывать того, кто сам обманываться рад. Люди в России давно не ищут правды, они хотят, чтобы им рассказывали сказки. Более того, правды в России боятся, потому что инстинктивно обыватель предчувствует гибель империи, и душа его трепещет. И ни в какое чудесное спасение он тоже не верит, тем более с помощью динозавров. Люди живут в невыносимом напряжении, подавляя страх как за свою собственную судьбу, так и за судьбу страны. Естественной реакцией на этот подсознательный страх является желание забыться, спрятаться, обмануть себя и других. Люди кричат как можно громче о своей силе, чтобы никто не заметил их слабости.

Конфликт с Украиной усугубил страхи «маленького человека». Он стал спусковым крючком обывательской истерики. Эта истерика является формой психологической защиты – люди пытаются таким образом оттолкнуть от себя пугающую реальность. Им легче жить внутри успокоительного мифа, чем думать о тех угрозах, которые они не в состоянии предотвратить. Именно поэтому сегодня в России и стар и млад без всякого видимого принуждения с наслаждением предается патриотическим сновидениям. Россия устала от боли и попросила у «доктора» наркоз. Ослабленному организму хватило возвращения Крыма, чтобы впасть в эйфорию.

Критическое осмысление происходящего в России сегодня затруднено. Конфликт в Украине буквально «вынес мозг» обывателю, как «патриотам», так и их оппонентам, – первым от ощущения своей силы, вторым от ощущения своего бессилия. Спазмы империи похожи на приступы эпилепсии – каждый следующий страшнее предыдущего. Вероятность того, что после очередного приступа Россия уже никогда больше «не поднимется с колен», очень высока.

Пока идет размежевание между родственными этносами – великорусским и украинским (в перспективе к этому спору могут присоединиться и белорусы), – ситуацию еще можно удерживать под контролем. Но следующим легко прочитываемым ходом является размежевание между русскими и татарами – двумя общностями, которые, собственно, и составляют ядро великорусского этноса. Это вытекает из общей логики разложения империи, которая разваливается на части в обратной исторической хронологии. Московия – это вовсе не крайний предел, до которого может откатиться Россия, двигаясь исторически вспять. На последнем рубеже могут столкнутся как раз те силы, которые закладывали фундамент великорусской государственности.

Чем дольше длится имперский сон русского народа, тем тяжелее будет его пробуждение. Конечно, русскому человеку не привыкать к похмелью. Но на этот раз реальность может превзойти все его наихудшие ожидания. «Вежливыми человечками» дело может не ограничиться. Курс на сохранение империи любой ценой – это тупиковая стратегия, нацеленная на выживание без развития. Тот, кто не развивается, выжить не может по определению – ни в природе, ни в истории (если только не спрячется в какой-нибудь маргинальной лакуне). Россия, однако, слишком большая, чтобы спрятаться.

Русские оказались зажаты между крупнейшими динамично развивающимися цивилизационными платформами. С запада их подпирает Европа, с востока – Китай, а с юга – Турция с Ираном. На следующем витке кризиса соседи просто разберут Россию на части, причем меньше всего достанется Европе. Сегодня Россия, как плохой шахматист, разменяла Сибирь на Крым и Донецк в самом начале партии. Уход из Европы в Азию может оказаться исходом в небытие.

Чтобы сохранить свою государственность, Россия должна избавиться от имперских иллюзий и амбиций, сосредоточившись на решении своих внутренних проблем, в том числе на конституционном строительстве и модернизации экономики. Россия не может бесконечно расходовать себя, участвуя в чужих войнах. «Доктрина Путина» заводит страну в стратегический тупик. Сейчас России нужен хирург, а не анестезиолог. Надо лечить болезнь, а не обманывать боль. За нирвану придется дорого заплатить. Русские должны найти в себе силы посмотреть правде в глаза, это главное условие выздоровления. Чтобы сохранить Россию, надо перестать цепляться за ее величественное прошлое и сломать имперскую парадигму развития.

Выбор предельно прост: тяжелое пробуждение или смерть под кайфом.

Очерк 37

Завтра уже наступило

Россия, не выдержав темпа технологической гонки, свернула на обочину истории и, тяжело дыша, провожает недобрым, усталым взглядом тех, кто ушел на следующий круг. Уязвленная и освистанная трибунами бывшая политическая суперзвезда лелеет в своем сердце мечту об историческом реванше. Сняв ненужные больше модерновые кроссовки, она надевает боксерские перчатки и направляется в бойцовский клуб.

Россия всегда сильно зависела от мировой экономической и политической конъюнктуры. Русские революции были эхом мировых катаклизмов. Но то, что для остального мира было просто очередным кризисом «переходного возраста», для России оборачивалось, как правило, фатальной катастрофой. И большевистская революция, и горбачевская перестройка были реакцией на глобальные исторические тектонические сдвиги, вследствие которых Европа да и мир в целом каждый раз становились другими. Но сама Россия не становилась другой, она исчезала, проваливалась в небытие, из которого потом возвращалась в неузнаваемом, изуродованном революцией виде, с грузом старых нерешенных проблем, к которым добавлялись новые. В результате у русских сформировалась стойкая привычка любые исторические перемены воспринимать апокалиптически.

Наше время не является в этом смысле исключением. События последних двадцати лет, особенно все, что происходит в мире после 2008 года, воспринимаются в России только как непреодолимый и перманентный кризис. Россия не верит в будущее Запада, продолжая возлагать, впрочем, некоторые надежды на Восток, который, по ее мнению, находится в лучшем положении. Однако в действительности изменения, происходящие в мире, имеют двойственную природу и являются не только угрозой человечеству, но и открывают перед ним новые горизонты.

Россия, занятая собой, проглядела очередной виток технологической революции, которая набирает обороты в первую очередь на якобы «разлагающемся и умирающем» Западе, затрагивая частично, впрочем, погруженный в себя сегодня не менее, чем Россия, Восток. Эта революция развивается бешеными темпами, меняя представления человечества о возможном, взрывая привычные отношения людей между собой и с окружающим миром, заставляя отказываться от всех устоявшихся стереотипов мышления и поведения. Не исключено, что уже следующему поколению придется жить в мире, в котором мало что останется от нынешнего уклада жизни.

Прорыв в области информационных технологий, который многими воспринимался как финал научно-технической революции, охватившей мир в последнюю четверть XX века, по всей видимости, оказался лишь стартом, вводным курсом в еще более грандиозную и универсальную революцию. Тот, кто внимательно следит за жизнью современного западного общества, знает, что кризисом содержание этой жизни отнюдь не исчерпывается и на периферии капиталистической экономики формируются проекты, от которых захватывает дух.

Окружающий Россию мир меняется на глазах, он не вписывается больше в старый формат человеческих отношений (этических, экономических, социальных, политических и идеологических), вываливается из всех представлений человечества о привычном. Немудрено, что эти отношения приходят в упадок и, как все дряхлеющее, отживающее свой век, становятся жертвой бесчисленных злоупотреблений: транснациональные корпорации превращаются в громоздких монстров (напоминающих советские министерства), не столько содействующих техническому прогрессу, сколько подавляющих его; мировая финансовая система становится насосом, обогащающим членов закрытого клуба международных спекулянтов; политические институты вырождаются в самодовлеющие бюрократические структуры, неспособные принимать давно назревшие решения из-за своей приверженности популизму, а сами люди, как правило, цепляются за все старое как за спасательный круг. Но все это говорит не столько о гибели человечества, сколько о том, что оно созрело для социального переформатирования.

Старое общество похоже сегодня на спелый каштан, где сквозь кинжальную трещину в ожухлой колючей кожуре проглядывает манящее и завораживающее тельце неведомой еще жизни. И нет никаких сомнений, что рано или поздно подгнивающая кожура окончательно отвалится и новая жизнь засверкает во всем своем глянцевом великолепии. Но не для всех.

На бескрайних просторах России с нескрываемым пессимизмом глядят на родовые схватки человечества, в муках производящего на свет новый удивительный мир. Русские элиты ожидаемо оказались лишены романтического воображения, они видят страдания роженицы, но не слышат криков новорожденного. Русский консенсус состоит в том, что Запад умирает. Эта грустная констатация объединяет самых непримиримых врагов – от черносотенцев до радикальных либералов. Наверное, сто пятьдесят лет назад убежденность, что дни Запада сочтены, была единственной точкой соприкосновения для Герцена и Романовых. Проходят столетия, вспыхивают и гаснут в России гражданские войны, но русские по-прежнему едины в своей нелюбви к капитализму.

Но самым большим пессимистом в России, конечно, является Путин. Кто-то убедил его, что Америка с Европой дышат на ладан. Он находит на Западе только тлен и разложение и, видимо, полагает, что гибнущий Запад вот-вот готов потянуть за собой в историческую преисподнюю весь мир, включая Россию. А раз так, то главной, хотя и не декларируемой вслух целью политики Кремля является попытка закрыться, загородиться от этого зла.

Россия опускает вокруг себя новый железный занавес, чтобы не допустить дальнейшего распространения разлагающего влияния Запада с его ненавистными Москве капитализмом, либерализмом и демократией. Она превращается в карикатурную, несуразную для первой четверти XXI века, какую-то абсолютно киношную, почти михалковскую цитадель. По всей видимости, Путин полагает пересидеть в этой крепости мировой кризис, чтобы смести «глупый Запад» с лица Земли и на освободившемся пространстве водрузить гордое знамя пережившей всех «энергетической империи».

Твердо встав на позиции неоизоляционизма, Россия, естественно, весь мир рассматривает как потенциального противника. Путин вслед за Александром III (которому приписывают эту фразу) готов заявить, что у России есть только два союзника – армия и флот. Нет ничего удивительного и неожиданного в том, что итогом этой политики стал новый конфликт. Потому что теперь уже не Европа, а сама Россия стремится создать вокруг себя «санитарный кордон», выстроив вдоль своих западных границ цепочку государств-сателлитов, для поддержания которых ей не жалко никаких денег.

Более того, по мере того как росли цены на нефть, росла и мессианская амбиция России. Режим в Кремле теперь претендует на роль лидера нового «Священного союза», объединяющего все архаичные, заскорузлые и людоедские режимы мира, всех, кто не вписался в новый исторический поворот, от Венесуэлы и Ирана до Сирии, Ливии и Северной Кореи. И уже по одному только составу потенциальных участников этого союза видно, как сильно изменилась Россия со времен окончания Наполеоновских войн.

Но поскольку ожидания быстрой гибели Запада предсказуемо оказались несколько преувеличенными, России приходится вооружаться. Милитаризация общества и государства есть неизбежное следствие курса на самоизоляцию. Страна возвращается обратно в ту историческую точку, из которой она пыталась уйти в конце 1980-х при помощи конверсии (впрочем, весьма неудачной). Безусловно, затраты на перевооружение, на армию и полицию в целом являются самым масштабным инвестиционным проектом Путина. Россия снова ничего не жалеет ради обороны, правда, не совсем понятно зачем, потому что обороняться от всего мира сразу невозможно в принципе.

На первый взгляд кажется, что новая гонка вооружений будет весьма полезной и что она способна возродить российскую промышленность. В краткосрочной перспективе милитаризация действительно позволит удержать на плаву многочисленные «уралвагонзаводы», выпускающие военную технику, отстающую от западных образцов на десятилетия. Но поскольку ресурсы бюджета ограниченны (а благодаря Олимпиаде и прочим гигантским политическим проектам стали еще более ограниченными), то развивать базу современной конкурентоспособной промышленности, не говоря уже о фундаментальной науке и образовании в необходимых для модернизации масштабах, будет нечем. В долгосрочной и среднесрочной перспективе милитаризация ведет к истощению экономики, росту ее диспропорций и деградации образования, науки и культуры.

Зато в области идеологии милитаризация способна дать самые обильные всходы. Неизбежным следствием кремлевской политики является укрепление милитаристского духа, который носится над руинами империи, как неприкаянный лермонтовский Демон. Милитаризация духа, в свою очередь, является для общества самой короткой дорогой к тоталитаризму и фашизму. И надо сказать, что значительная часть этого пути Россией уже пройдена.

О фашизме в России принято говорить как о будущей угрозе, указывая пальцем то на всевозможных ряженых, щеголяющих в нарядах со свастикой и лихо вскидывающих руку на русских маршах, то на одержимых мракобесием попов-расстриг, заклинающих бороться с кощунницами и педофилами, то на скинхедов, избивающих в подворотне «инородцев», то на толпу, громящую рынки. Однако ничто из вышеперечисленного, несмотря на всю свою отвратительность, в точном смысле слова к фашизму отношения не имеет, а является заурядной дикостью и варварством.

Фашизм есть извращение весьма цивилизованного сознания, способного плодить невероятных чудовищ, когда разум засыпает. Сегодня угроза фашизма исходит вовсе не от уличных орд, не от якобы «националистических» заявлений Навального или кого бы то еще ни было (как это кажется многим видным представителям российской интеллигенции), а из Кремля. Главное состоит в том, что об этом поздно говорить в будущем времени – грозное завтра для России уже наступило.

Восприятие фашизма в России мистифицировано и искажено ее трагическим историческим опытом. Фашизм ассоциируется здесь исключительно с одной из его самых жестоких и кровавых ипостасей – германским нацизмом со всей присущей ему людоедской атрибутикой: мировой войной, концлагерями, холокостом, массовыми казнями и пытками. Но фашизм существовал и в более «вегетарианских» формах, отчего его сущность не менялась. Идеология итальянских фашистов при Муссолини несильно отличается от тех откровений, которыми делится сегодня руководство России. То же можно сказать о режиме Франко в Испании.

По утверждению Карлейля, лорд Честерфильд, посетивший Францию за несколько лет до революции, когда еще ничто не предвещало бури, написал под Рождество в частном письме другу: «Буду краток: все признаки, которые я когда-либо встречал в истории и которые обычно предшествуют государственному перевороту и революции, существуют теперь во Франции и умножаются с каждым днем». Я также буду краток: все признаки, известные из истории, которые предшествуют формированию «мягкого фашизма», присутствуют в современной России и умножаются с каждым днем: открытый отказ от либеральных ценностей; попустительство шовинизму, слегка декорированному патриотизмом; сосредоточение в руках государства мощной пропагандистской машины, нацеленной не на информирование, а на программирование мышления и поведения; травля меньшинств, в том числе сексуальных, в угоду маргинальному сознанию; подавление независимого правосудия и формирование репрессивной правоохранительной системы (разной степени жесткости) и исподволь складывающийся культ личности вождя.

Поразительне, что никто фашизма в России особенно не стесняется, просто по возможности стараются избегать произносить это слово. Фашизм в России давно стал государственной идеологией (которую все ищут, да так и не могут найти), но, в отличие от уличного, бутафорского фашизма, он стыдливо предпочитает не называть себя собственным именем.

Россия не первая страна, которой приходится решать проблему технологического отставания. Выдающийся английский историк Арнольд Тойнби писал, что в обществе, которое вынуждено догонять соседей, развиваются две взаимоисключающие реакции на вызов – слепое подражательство или консолидация вокруг архаичных ценностей. Тойнби называл эти два типа поведения соответственно «иродианством» и «зелотизмом». И тот и другой путь он считал тупиковым, так как бездумное подражание приводит к тому, что на неподготовленную культурную почву переносятся идеи и институты, которые там не могут функционировать, а самоотверженное следование устаревшим традициям приводит к полному экономическому и военному истощению. Только стимулирование творческого развития на базе собственной культуры может вывести общество из исторического тупика.

В современной России было достаточно и «иродианства», и «зелотизма». От Горбачева до Путина либералы стремились построить в России Европу, с приходом Путина маргиналы пытаются изгнать Европу из России. Тем не менее за свою историю Россия дважды умудрялась осуществить глубокую и успешную модернизацию общества и государства (в обоих случаях очень неоднозначную) – при Петре I и при большевиках. И в том и в другом случае модернизация осуществлялась как часть некого идеологического «национального проекта». Вопрос весь в том, каким именно должен быть этот проект.

Для России идеологический выбор сегодня крайне сужен – между фашизмом и либерализмом. Тот, кто надеется на какой-то третий путь, обманывает себя. В принципе нельзя отрицать возможность фашистской модернизации. Для этого фашизм должен перестать быть мягким и переродиться в чудовищную тотальную кровавую диктатуру. Но и в этом случае успех проекта сомнителен, так как в России нет уже лишних двадцати – тридцати миллионов людей, которых можно было бы бросить в топку модернизации.

Таким образом, выживание России на практике может быть связано только с реализацией либерального проекта. Но тот легковесный и подражательный либерализм, которым Россия питалась последние десятилетия, никаких исторических задач разрешить не может. Выход должен быть найден на путях формирования в России «творческого либерализма», выросшего из собственной культурной почвы, учитывающего реалии российского менталитета и замкнутого не на концепцию прав человека (важность которой никто не отрицает), а на идею национального возрождения России.

Очерк 38

Серый поворот. Почему Путин должен был стать Сталиным?

Начиная с 2011 года политическая атмосфера в России только непрерывно накалялась. В воздухе запахло серостью. Уголовные дела выскакивают из телевизора, как черти из коробочки. Всплывают на экране и новые лица, которые при ближайшем рассмотрении оказываются еще безобразнее старых. Власть медленно, со скрипом поворачивается вокруг собственной оси, а общество с любопытством наблюдает за политической каруселью, при помощи которой Кремль прокладывает новый курс по старой колее. Демократическая общественность упорно не верит в способность власти предлагать новую политическую повестку дня. Все действия Кремля интерпретируются ею исключительно как пропаганда. Но в действительности власть, несмотря ни на что, продолжает оставаться основным политическим игроком, способным менять правила игры по своему усмотрению.

Из того глубокого и затяжного кризиса, в котором Россия находится уже без малого полвека (если отсчитывать его начало от конца 1970-х), нет простого и однозначного выхода. В равной степени не существует и какого-то одного достоверного сценария развития событий. У этой исторической драмы может быть несколько продолжений, и каждое из них в той или иной степени вероятно. Какой из сценариев будет взят историей за основу, зависит от множества обстоятельств, в том числе случайных, учесть которые не под силу ни одному аналитику. Остается лишь обрисовывать сценарии и оценивать их относительную перспективность в режиме онлайн.

Нет ничего удивительного в том, что в первую очередь внимание к себе привлекают крайние варианты. Это либо праворадикальный переворот, во многом подготовляемый (осознанно или неосознанно) политикой властей[108], либо революция, тоже, в общем-то, провоцируемая Кремлем, с неизбежно следующей из нее диктатурой (природа которой непредсказуема)[109]. Однако, кроме сценариев, которые предполагают то или иное разрешение проблемы, могут быть и сценарии, ориентированные исключительно на то, чтобы отложить какие бы то ни было решения в долгий ящик. Одним из таких сценариев является бюрократическая оптимизация режима.

Я полагаю, что, запустив механизм посткоммунистической контрреволюции, Кремль ушел на вираж, возможность которого мало кто предвидел. «Левому повороту» он противопоставил «серый поворот». Хотя официально ни о каком новом курсе не объявлялось, из-за зубчатой стены каждый день стали вылетать «ошметки» какого-нибудь нового высокопоставленного чиновника. Перефразируя классика, можно сказать, что по мере продвижения к стабильности клановая борьба возрастает.

Кремль произвел бюрократическую иннервацию режима. Это его ответ на несостоявшуюся революцию. Одной рукой подавляя революционное движение, он другой рукой пытается по-своему воплотить в жизнь главные лозунги революции. Это уже вторая попытка трансформировать систему, инициируемая властью за последние годы. Первая попытка, предпринятая в период президентства Медведева, провалилась. Но либеральная оптимизация в духе Михаила Горбачева, заявленная, но так и не осуществленная Дмитрием Медведевым, как оказалось, не является единственной возможной формой бюрократической оптимизации. Похоже, в Кремле с опозданием на тридцать лет в новых исторических обстоятельствах решили-таки реализовать «андроповскую» версию перестройки.

Нельзя недооценивать политическое значение шквала уголовных разборок в высших эшелонах власти, списывая все исключительно на дешевый и конъюнктурный пиар. Пока общественность с изумлением наблюдает за происходящим, удобно расположившись в партере с попкорном. Зрителям кажется, что они все еще смотрят рекламную заставку. Однако на самом деле уже давно идет первая серия фильма. Более того, полагаю, что перед второй серией очень многих попросят выйти из зала с вещами, в том числе тех, кто сидит сегодня в первых рядах. Им скоро могут предложить другие места. Это русское кино, у него своя драматургия, без хеппи-энда.

Нет ничего удивительного в том, что реакция постфактум воплощает в жизнь программу проигравшей революции. Историческая инициатива переходит к победителю, но направление исторического движения не меняется. История, и не только российская, знает этому множество примеров. Столыпинская аграрная реформа есть не более чем реакционный ответ на требования захлебнувшейся в крови революции 1905–1907 годов. «Русская весна», какими бы сугубо личными ни были ее поводы, в конечном счете есть ответ на захлебнувшуюся в медийных помоях «болотную революцию». Горе побежденному – власть всегда обкрадывает несостоявшуюся революцию, топорно и своекорыстно реализуя ее лозунги.

Не стоит примитивизировать людей, сидящих в Кремле. В конечном счете они не глупее и не умнее тех, кто заседал в Координационном совете оппозиции. У них просто разные цели. Но они не настолько неадекватны, как это иногда кажется после просмотра вечерних новостей. Когда разговор ведется в узком кругу и не под протокол (в хорошем смысле этого слова), многие из тех, кто отвечает за политический курс Кремля, демонстрируют и всестороннюю информированность, и глубокую проницательность, и завидную изобретательность.

Власть не может не ощущать и, как следствие, не осознавать, в чем состоит главный вызов времени. Она прекрасно осведомлена о том, что именно правовой произвол и коррупция, а вовсе не социальная политика (которую удается удерживать на плаву за счет уникально высоких цен на энергоносители) являются главным триггером политического брожения в стране. Она также понимает, что на всякий политический вызов должен быть дан симметричный политический ответ, и она судорожно ищет подходящий формат для такого ответа. В общем, то, что мы сегодня наблюдаем, – это первый эскиз, так сказать, черновой набросок некой новой политики.

Если поиграть в исторические аналогии (отдавая, однако, себе отчет в том, что любые аналогии хромают), то на исторических часах новой России где-то 1907–1913 годы. Власть, придя в себя от испуга, пытается решить две взаимоисключающие задачи: охладить общество и разогреть общество. С одной стороны, она обрушивает репрессии на головы революционеров, не особенно церемонясь с выбором средств. С другой стороны, она потакает обществу, пытаясь по-своему решить те проблемы, которые были поставлены в повестку дня революцией.

«Болотная революция» поставила в политическую повестку дня два вопроса: о борьбе с коррупцией и о реформе политической системы (включая конституционную реформу и судебную реформу в самом широком смысле слова). Власть пытается решить одну из этих задач в удобной, приемлемой для себя форме – организовав борьбу с коррупцией, не меняя системы в ее существенных чертах. Причем я допускаю, что речь идет именно о желании бороться с коррупцией (так, как они себе это представляют), а не только о стремлении продемонстрировать видимость этой борьбы.

В свое время, отвечая на вопрос журналистов о судьбе Сердюкова, Владимир Путин неожиданно бросил фразу о том, что «у нас же не 1937 год». Он забыл добавить: пока… У всех криминальных историй, которые обрушивает сейчас на головы обывателей государственное телевидение, есть один общий знаменатель. Будучи разными по своей природе, происхождению, составу заинтересованных лиц и другим важным элементам, они все вместе являются частью политики «управляемого террора». Пока управляемого… Скорее всего, кроить новую политику будут по старым лекалам «борьбы с олигархами». На примере одного, самого «крутого», будут «лечить» остальных чиновников. В конечном счете все они должны усвоить, что в России может быть только один «неприкасаемый». Много лет назад, когда Владимир Путин еще был «мужиком, едущим на ярмарку», он создал себе политическую репутацию на борьбе с олигархами, перехватив у оппозиции 1990-х ее лозунги. Теперь, когда Путин стал «мужиком, едущим с ярмарки», он, скорее всего, попытается повторить свой успех и восстановить свою утраченную репутацию, создав себе имидж борца с коррумпированной бюрократией.

На этот раз бюрократы как объект тщательно культивируемой государственными средствами массовой информации ненависти должны заменить собою в массовом сознании ставших менее актуальными олигархов. Борьба с бюрократией будет, по-видимому, главным лозунгом нового политического сезона. Теперь на рядовое чиновничество может обрушиться тот самый «бессмысленный и беспощадный» террор, который до этого момента испытывали на себе рядовые предприниматели. Чиновники в будущем будут поступать в СИЗО пачками и скоро составят там конкуренцию коммерсантам. Быть рядовым сотрудником налоговой инспекции, полицейским или агентом спецслужб будет уже не так комфортно и безопасно, как прежде.

Впрочем, как и в случае с олигархами, террор затронет отнюдь не всех чиновников, хотя неуверенность почувствуют многие. Власть не может ставить своей целью уничтожение бюрократии, являющейся ее опорой, как ранее она не могла по тем же причинам ставить своей целью уничтожение олигархии. Задача не в том, чтобы стереть бюрократию с лица земли, а в том, чтобы сделать ее послушной, сломать ее буйное своеволие, внушив страх. Своеволие бюрократии должно быть подавлено так же безжалостно, как в свое время было подавлено своеволие нуворишей. И те и другие должны постоянно помнить, кому обязаны всем, что имеют.

В своей апологии «возвращения» Андрей Колесников («Коммерсантъ») писал, что Путин вернулся в 2012 году, чтобы сломать созданную им же вертикаль. На самом деле он хочет не сломать вертикаль, а спрямить ее. Сегодня вертикаль ниспадает вниз потоками, как Ниагарский водопад, а должна бить, как струя из брандспойта. Я думаю, что действительное политическое содержание нового контрреволюционного курса не осмыслено даже самим Путиным. Он действует, более полагаясь на интуицию, чем на расчет. Тем не менее, по сути, новая политика Кремля сводится к установлению (восстановлению) режима «личной власти».

Кому-то это покажется странным, но сегодня Владимир Путин обделен властью. Россией правит не он, а некое «властное облако». Он создал систему, которая в конце концов вышла из-под его контроля. Он не собирается менять эту систему (он не умеет по-другому управлять государством, и система как таковая его полностью устраивает), а хочет только вернуть себе утерянную власть. Поэтому я не исключаю, что в процессе этой реорганизации кооператив «Озеро» может существенно пострадать, хотя суть режима от этого нисколько не изменится. Это не разрушение вертикали, а ее совершенствование.

В каком-то смысле «украинский» курс Путина направлен против элит вообще. Путину не нужны элиты, не только ответственные и самостоятельные, но и коррумпированные и зависимые. По-разному, но все они создают угрозу стабильности его власти. Ему нужны послушные и запуганные исполнители его воли, которые являются приводными ремнями между ним и «народом». Как ни странно, его старые друзья на эту роль уже не подходят. В новых условиях они оказались политически нефункциональны. Слишком много ресурсов теряется на промежуточных стадиях. В сытное и мирное время на это можно было закрывать глаза. Но в эпоху кризисов и волнений они стали обременением.

Теоретически есть два способа контролировать бюрократию. Во-первых, демократически, при помощи гражданского общества в условиях экономического и политического плюрализма. Этот путь Путину не подходит по определению. Во-вторых, за счет установления тотального личного контроля над аппаратом власти. Этот путь ему гораздо ближе, и, судя по всему, он как раз в эту сторону и сдвигается. Но мало иметь амбицию, нужна еще и амуниция. Режим личной власти должен опираться на свой собственный аппарат насилия, которого у Путина пока нет. Все, на что он может опереться, – это спецслужбы, напичканные его друзьями, которые и крадут у него власть.

Ключевая проблема – в отсутствии рычага, при помощи которого Путин мог бы перераспределить власть внутри вертикали в свою пользу. Это только Мюнхгаузен мог вытащить себя из болота за волосы. Путину для этого требуется политический инструмент. Он не может ограничить власть «питерских» до тех пор, пока они являются его единственной опорой. Выясняется, что для устойчивости вертикали требуется не один, а целых два стержня, чтобы можно было опираться на них попеременно. Вывод, скажем, для России не новый. Со времен опричнины самодержавие так только и выживало. В каком-то смысле перед Путиным стоит та же задача, которая стояла перед Сталиным в начале 1930-х годов. Только для него препятствием являются не обуржуазившиеся «старые большевики», а превратившиеся в мафиози «питерские» (разумеется, это собирательный образ), которые растворили Владимира Путина во власти, как сахар в стакане воды. Чтобы выжить, Путин должен стать Сталиным. Кому-то это покажется смешным, но чисто теоретически алгоритм формирования аппарата личной власти существует. Дополнительный стержень созрел и ждет, чтобы его употребили по назначению.

За каких-то несколько лет резко изменился социальный облик путинской номенклатуры. На смену тем, кто до сих пор конвертировал во власть те или иные конкурентные преимущества (деньги, связи, происхождение и т. д.), в политику потянулись те, чьим единственным преимуществом является отсутствие всяких преимуществ. Поскольку движение внутри партии власти пошло не только сверху вниз, но и снизу вверх, то и партия в целом стала более «народной», а значит, если верить Горькому, более приземленной, скучной и практичной.

Все новое – хорошо забытое старое. Деловитость и серость, возможно, скоро снова станут отличительными чертами российского функционера. Почти неизбежно будущее «полевение» партии власти, которой придется-таки обзавестись массовой идеологией. Возвращение партии власти во власть является своего рода восстановлением исторической справедливости. Этот шаг – логичное продолжение реставрационной политики Владимира Путина. Невозможно заниматься воссозданием СССР по всем фронтам и не пытаться возродить КПСС. Но в результате внутри единой до сих пор администрации неизбежно возникнут два стержня – «силовой» и «цивильный» (не путать с «либеральным»). Безусловно, этим двум стержням будет трудно ужиться в одной «политической берлоге». Столкновения «молодых волков» и «питерских» будет трудно избежать. Глобальный конфликт между ними – это лишь вопрос времени.

Через приоткрытую дверь, в первую очередь через «Единую Россию», в путинскую политику хлынул поток беспринципных и напористых карьеристов. В массе своей они искренние государственники, потому что, кроме как на государство, им рассчитывать не на кого. Их много, сзади и снизу их подпирают те, кто не протиснулся в первые ряды. Это по-настоящему массовое движение (в отличие от оппозиционного), новый железный поток. Эти люди уже сейчас готовы занять все существующие государственные должности. Но на хлебных местах как в центре, так и в провинции расселись силовики и бандиты. То, чего не удалось сделать демократическим путем, может случиться вследствие институализации клановой конкуренции. Борьба «партийцев» с «силовиками», возможно, приведет к тому, что наиболее массовидные и поверхностные проявления коррупции будут действительно пресечены. Их место вновь займут регулируемые чиновничьи (номенклатурные) привилегии. Будет происходить существенное перераспределение властных полномочий внутри путинской вертикали, многие ныне доминирующие кланы потеряют свое абсолютное влияние.

В принципе больше всех от этого выиграет Владимир Путин, под руками у которого оказываются два властных рычага вместо одного. Ведь ему остро нужен новый, дополнительный аппарат власти, на который он мог бы опереться в борьбе не только со своими врагами, но и со своими друзьями. Это, конечно, не спасет режим, но существенно продлит срок его эксплуатации.

Серый поворот удваивает власть Путина. Другое дело, что в этот поворот еще надо суметь вписаться так, чтобы не вылететь на обочину истории. Если Путин не сможет совладать с собственным окружением, то затеянная им «нелиберальная оптимизация» режима захлебнется и политическая кампания выродится в пропагандистскую. В этом случае новый курс Путина останется одним из неиспользованных черновиков истории.

Очерк 39

Ловушка неототалитаризма

Как бы ни был ужасен любой вооруженный конфликт сам по себе, большее политическое значение имеют те экономические, социальные и психологические последствия, которые он влечет за собой. Конфликт так или иначе прекратится (если не рассматривать пока гипотетический, но в принципе возможный вариант перерастания локального конфликта в мировой), а вот социально-политические изменения, которые он породил, изжить будет весьма трудно. Конфликт с Украиной содействовал превращению авторитарного режима в неототалитарный. Это и есть его главный итог. Надо со всей серьезностью подойти к оценке этой перемены и осознать, что она означает для будущего России. В конечном счете неототалитаризм в очередной раз загоняет Россию в исторический тупик. Из тупика нельзя выбраться, продолжая двигаться вперед, пусть окольными дорогами. Так или иначе, но впереди Россию ждет очередной «перерыв постепенности» исторического процесса. Ей теперь предстоит либо разбиться со всего маху о какую-нибудь геополитическую стенку (пусть читатели, которые предают геополитику анафеме, рассматривают упоминание о ней исключительно как метафору), либо «отыграть» историю назад при помощи революции.

О различиях между авторитаризмом и неототалитаризмом, как реальных, так и мнимых, можно писать бесконечно. Я изложу здесь мое субъективное и сугубо прикладное понимание проблемы, не претендующее на глубину и новизну и затрагивающее тему лишь в общих пределах. По моему мнению, неототалитаризм является злокачественной разновидностью авторитаризма, его перерождением, которое стало возможным в XX веке, когда, с одной стороны, миру явилась массовая личность, а с другой стороны, появились технологии управления массовым сознанием. Это возврат к «высокотехнологическому Средневековью», своего рода эволюционная редукция. Впрочем, так всегда случается с опухолями – социальные, видимо, не являются исключением.

Главным отличием неототалитаризма от авторитаризма является способ, при помощи которого массы исключаются из политического процесса. В случае авторитаризма он примитивен и очевиден: обыватель пассивен, политикой не интересуется, погружен в свои дела, отчасти запуган, отчасти доволен тем, что происходящее вокруг его мало касается. Авторитаризм по определению депрессивен и уныл. В случае неототалитаризма, напротив, массы приходят в активное, я бы сказал, в гиперактивное состояние. Возникает иллюзия псевдовключенности основной части населения в политику. Масса ощущает себя творцом и демиургом истории, на самом деле ничем таким не являясь. Люди не осознают, что они жертвы манипуляции, по сути, массового гипноза. Им кажется, что они сами приняли все решения, в то время как решения в готовом виде были трансплантированы в их головы. Вся техника манипуляции, какой бы разнообразной и креативной она ни казалась, в конечном счете основана на высвобождении архаичных социальных инстинктов, и прежде всего – на инстинкте самосохранения первобытного сообщества. Люди в минуту опасности сплачиваются вокруг вождя, как стая вокруг вожака. Поэтому поддержание ощущения постоянной внешней или внутренней угрозы является непременным condicio sine qua non для неототалитарного режима.

Псевдовключенность огромных масс людей в политику и будет тем главным проблемным наследием неототалитарного режима, с которым придется разбираться после того, как режим исчерпает себя – а он так или иначе исчерпает себя по той простой причине, что вечной войны не бывает, как и вечного мира. Победить весь мир невозможно, поэтому любое неототалитарное государство либо потерпит сокрушительное поражение в войне (как гитлеровская Германия), либо вынуждено будет войти в режим «мирного сосуществования» (как СССР) и тем самым снизить градус мобилизационной истерии. В последнем случае оно неизбежно упрется в какую-нибудь «перестройку», после чего трест лопнет от внутреннего напряжения. Но когда трест лопнет, в обществе останется множество его активных вкладчиков – точнее, держателей облигаций, мозги которых придется долго и упорно перепрограммировать, прежде чем они окажутся способными осознать реалии.

Проблема неототалитарного наследия, с которым теперь придется постоянно считаться, делая прогнозы относительно будущего России, и является главным историческим итогом «украинской эпопеи» Владимира Путина. Россия, никогда не имевшая гражданского общества, вновь получила взамен него эрзац, очередное постсоветское «псевдогражданское общество». Это делает дальнейший путь исторического развития России еще более извилистым. Мало того что гражданское общество придется строить с нуля, теперь потребуется долго и тщательно расчищать под него строительную площадку, избавляясь от идеологического и политического мусора. Когда исчезнет источник иннервации, запрограммированная режимом масса будет продолжать биться в имперских конвульсиях.

Все имеет не только следствия, но и причину. Как и всякое глобальное зло, неототалитаризм произрастает из весьма скромных предпосылок. Непосредственно все началось с концепции «суверенной демократии», предложенной как альтернатива жесткому авторитаризму. Оглядываясь сегодня назад, можно с уверенностью сказать, что любой жесткий авторитаризм имел бы гораздо менее разрушительные последствия для будущего России, чем тот иезуитский способ управления страной, который был выстроен командой Владимира Путина первого призыва в 2000-е годы.

Дилемма, с которой столкнулся Путин, придя к власти, состояла в том, что он должен был сворачивать демократические институты в обществе (действуя в интересах олигархии, сложившейся в 1990-е годы), оправдывая это необходимостью «защиты демократии». Это была инерционная политика, продиктованная слабостью режима, который не обладал в начальной фазе политическими ресурсами, позволяющими ему открыто посягнуть на мифы «славной» ельцинской революции. В обществе оставалось много ферментов революционного брожения, которые были совершенно неуместны на новом историческом этапе, но подавить которые открыто власть не решалась, поэтому курс был взят на то, чтобы не уничтожать демократические институты, а обезвредить их. Нужно было сделать общество устойчивым к любой критике власти, воспитать в нем иммунитет в отношении демократических механизмов, оставляя нетронутой внешнюю демократическую оболочку.

Те, кто немного знаком с медициной, знают, что в отношении борьбы с гипертонией существуют две противоположные стратегии. Отчасти гипертония (повышенное давление) вызвано активностью специфического ангиотензинпревращающего фермента (АПФ), который определенным образом воздействует на стенки сосудов, что может приводить к гипертонии. Одним из способов борьбы с этим злом является подавление данного фермента при помощи различных средств, называемых ингибиторами, но это не всегда срабатывает. Со временем был найден другой метод лечения – блокирование рецепторов в стенках сосудов, которые реагируют на фермент – возбудитель спокойствия, тогда количество свободного фермента в крови теряет свое абсолютное значение, так как организм его не замечает. На практике в сложных случаях приходится применять комбинированную терапию – отчасти подавлять фермент при помощи ингибиторов, отчасти – подавлять чувствительность рецепторов.

Суверенная демократия как раз и оказалась такой комбинированной терапией в лечении «социальной гипертонии» российского общества. Вместо того чтобы полностью изжить «фермент свободы», власть прибегла лишь к его «мягкому» ограничению при помощи «политических ингибиторов». Общественная дискуссия была вытеснена из массового информационного поля в интернет-резервации, политический метаболизм («обмен существ» во властных структурах) поставлен под контроль при помощи управляемых выборов, в правоохранительную систему ввели антидот из политически администрируемых судей. Но после этого общество в целом оставалось скорее живым, чем мертвым. По крайней мере, по сравнению с советской Россией содержание фермента свободы в крови общества было и остается очень высоким.

Можно было, конечно, сразу пойти на полное переливание крови в прямом и переносном смысле слова, но демиурги «суверенной демократии» выбрали иной путь – они сосредоточились на нейтрализации фермента свободы. Из электронных средств массовой информации был создан пропагандистский утюг, которым начали придавливать общественное сознание: сначала – мягким поглаживанием, после – прижимая мозги с «отпаривателем». У общества подавлялись рецепторы демократии, оно приучалось не реагировать на эксцессы режима, не обращать внимания на деградацию общественных и политических институтов. В этом и была главная фишка концепции «суверенной демократии» – хоть обкричись, все равно тебя никто не услышит.

Но была и проблема: чем более деструктивными становились общественные процессы, чем нагляднее была деградация властной вертикали, тем больше надо было нагревать пропагандистский утюг. «Дело ЮКОСа», «дело Магнитского», «Кущевка», «дело Сердюкова» – все это рушило авторитет власти и подстегивало фронду, которая на ожиданиях демократических реформ, обещанных Медведевым, вылилась в «болотное движение». Чтобы справиться с этими процессами, требовалось нечто особенное, общество надо было в буквальном смысле слова оглушить, сделать что-то такое, чтобы сознание сорвалось с тормозов. Конфликт с Западом стал необходимым условием выживания режима, и он начался строго по расписанию. Украина, конечно, повод, но далеко не причина. Кремль был заинтересован в конфликте, с его помощью он задвинул свой пропагандистский утюг прямо в мозги обывателю и стал разглаживать им все сохранившиеся еще к этому моменту извилины. В украинский конфликт вошел один народ, а выйдет из него совершенно другой. В этот момент и возникнет та самая псевдовключенность, которая отличает тоталитаризм от авторитаризма.

С псевдовключенностью обывателя в политику теперь придется повозиться – загнать его туда легко, а вот выгнать оттуда практически невозможно. Кремль оказался заложником своей собственной игры, выбранный им в момент кризиса политический курс является для него безальтернативным. Он теперь может идти с этим вновь обращенным народом в исторический тупик вместе хоть до самого конца, до самого Судного дня. Но стоит ему попытаться вильнуть в сторону и как-то вывести себя и страну из штопора, народ оторвет режиму голову. Вот такая вышла драма всепоглощающей любви 86 процентов к своей власти.

Лучше всего это рассмотреть на примере Донбасса. Конечно, можно сколько угодно развлекаться, пугая Запад перспективой ядерного апокалипсиса, но вряд ли этого реально можно желать для себя и для своих детей. В Кремле сидят прагматики, которые знают разницу между словом и делом. Они играют в рискованный покер с историей, думая, что в последний момент сдернут карту. Проблема в том, что те, кто живет вокруг Кремля, ни в какие игры не играют, они в это все верят. Для Путина Донбасс, как и Сирия, – разменная монета в торге с Западом за зоны влияния и за право делать со своим народом все что угодно. Для его яростных приверженцев Донбасс – истовая новая религия, они молятся на Путина как на пророка, который вернет им империю в ее первозданном виде. Зрители русского Колизея расселись на трибуне и ждут захватывающего зрелища: Владимир Путин с голым торсом разрывает на арене американского льва. Пока Путин дерется со львом, он в их глазах равен Гераклу (собственно, так его и изображают), но страшно себе представить, что случится, если ослабевший гладиатор захочет вдруг пожать льву лапу.

В Донбасс нельзя было входить, потому что из него нельзя уйти по-хорошему. Если Кремль оттуда уйдет, то Донбасс сам постучится в ворота Спасской башни своей запыленной шахтерской каской, а может быть, и чем покруче. Теперь Путин до конца жизни обречен без устали биться на арене, он окончательно выбрал свое амплуа. Но стоит ему уйти с арены, как публика разорвет его на части. Главная угроза режиму исходит теперь вовсе не слева, не от либералов или демократов, а справа, от «черной сотни». Достаточно проследить за эволюцией взглядов «героя нового времени» Стрелкова, чтобы понять, что поддержка Путина «черной сотней» условна – они любят только побеждающего гладиатора, но стоит ему оступиться, как они опустят большой палец вниз. Путин не может себе позволить никакого маневра, только вперед – от одной победы к другой, пока не задохнется. Рано или поздно он споткнется, ибо ничьи силы не являются бесконечными. И тогда черносотенное цунами, порожденное крымским землетрясением, накроет Россию.

Очерк 40

Развитие государственно-олигархического капитализма в России

Крот русской истории чрезвычайно трудолюбив, но, так как он роет вслепую, пути русской истории оказываются неисповедимы. Режим, созданный исключительно с охранительными целями и поставивший перед собой задачу заморозить русское общество на десятки лет вперед, сам того не желая, производит глубочайшую революционную вспашку этого общества, приближая свой неминуемый финал.

Русское общество вошло в эпоху Путина одним, а выйдет из нее совершенно другим. И все это не вследствие «подрывной» работы вражеских сил, а благодаря действию объективных законов истории, суровость которых в России, в отличие от законов юридических, не может быть смягчена их неисполнением. Бог посылает исцеление до хворобы, сразу закладывая в конструкцию очередного «русского мира» механизм его самоликвидации.

Неототалитарный уклад современной России, вдохновляющий одних и пугающий других своей неуязвимостью, на самом деле внутренне нестабилен. Это «политический изотоп» с довольно коротким (по историческим меркам) периодом полураспада. Являясь высшей и последней стадией развития посткоммунистического олигархического капитализма, он должен в завершающей фазе своей эволюции разлагаться естественным путем на два составных элемента – государственный капитализм и полицейское государство. Из этого материала в отдаленном будущем сформируется экономическая и политическая платформа для какой-нибудь новой «революции сверху» (в худшем случае – «снизу»), которая наконец капитализирует во что-то существенное качественные перемены, которые произошли в российском обществе после распада СССР.

В праве важную роль играет категория «подразумеваемое значение» – нечто непроизнесенное, но имевшееся в виду. В истории не менее важную роль играет «подразумеваемая цель» – некая идеальная, но на деле недостижимая точка, в которую общество стремится вернуться «по умолчанию» после каждого отклонения от заданной исторической траектории. В течение последних ста лет такой «подразумеваемой целью» для русской истории является вовсе не движение вперед к либеральной демократии, как полагает прогрессивная общественность, а возвращение назад к полицейскому государству.

Политический цикл в России состоит из трех основных фаз: стремительного взлета, резкого падения и долгого плавного набора высоты, чтобы совершить новый взлет, но уже с другой исторической отметки. Обычно сначала следует мощный реформаторский рывок в сторону Европы (русская мечта), потом такой же сильный отскок назад в традиционализм (русский страх) и, наконец, мучительные попытки вылепить из этого гибрида модерна с архаикой «регулярное» бюрократическое государство (русское счастье). В конце последней фазы режим, как правило, впадает в декаданс, подготовляя смену эпох. Сегодня Россия находится внутри посткоммунистического цикла на этапе перехода в завершающую фазу – формирование полицейского государства.

Третьей фазе в этом цикле, как правило, уделяется мало внимания. Однако я бы не стал высокомерно-пренебрежительно к ней относиться как к промежуточной цели. Полицейское государство – это пока лучшее, что было в истории российской государственности, потому что настоящей демократии, тем более либеральной, в ней не было никогда. Хотя полицейское государство и враждебно духу либерализма, но, в отличие от обычной русской деспотии (самодержавной, коммунистической или посткоммунистической), в нем действуют хотя бы неправовые законы. Оно является важной транзитной «орбитальной станцией» для будущих полетов в далекий «либеральный космос».

Дважды за столетие русское общество пыталось обмануть свою историю и прыгнуть через несколько исторических ступенек вверх, сразу в либеральную демократию. Дважды после этого оно срывалось вниз и оказывалось в каменном мешке: сначала в тоталитарном при Сталине, а потом в неототалитарном при Путине. Советской России потребовалось чуть больше тридцати лет (если считать с 1953 года), чтобы превратить себя из «чрезвычайного» в более или менее «регулярное» государство. Но затем случилась горбачевская перестройка, завершившаяся падением в ту же большевистскую яму, но с меньшей высоты. Теперь посткоммунистической России предстоит ощупью подниматься с этого дна – сначала до отметки «полицейское государство» и лишь потом куда-нибудь выше. Подъем этот будет достаточно долгим и, скорее всего, составит политическое содержание ближайшего этапа русской истории.

Что же будет подъемной силой: непримиримая оппозиция, «либеральные» агенты в правительстве, массовые социальные протесты, интриги иностранных разведок? Отнюдь; это будет сама власть, развивающаяся в соответствии со своей логикой. В России созрел новый «фазовый переход» внутри посткоммунистического цикла – от «контрреволюционности» к «регулярности». Он обусловлен эволюцией олигархического капитализма, родившегося из варварской приватизации 1990-х и полностью переродившегося по ходу не менее варварской национализации нулевых.

Треть века посткоммунистической российской истории протекли в узком коридоре возможностей, заданном «черной приватизацией» и «серой национализацией». О том, что история посткоммунистической России развивалась под несчастливой звездой стихийной приватизации, которая наложила негативный отпечаток практически на все стороны экономического, социального и политического развития страны, мне приходилось писать не раз. В целом о порочности не столько идеи приватизации, сколько ее конкретного сценария, при котором она в значительной мере свелась к «самозахвату» государственной собственности представителями бывшей советской номенклатуры в союзе с криминалитетом, сказано очень много. Но негативные последствия «черной приватизации» не идут ни в какое сравнение с катастрофическими последствиями реализованного в России десять лет спустя проекта «серой национализации».

Олигархический капитализм в России никто не планировал, он возник на рубеже 80-х и 90-х годов прошлого столетия естественным путем, не столько благодаря действию власти, сколько благодаря ее бездействию. Дело не в том, что государство навязало обществу приватизацию, а в том, что оно фактически самоустранилось от контроля над нею, положившись на «рыночную стихию». При полном отсутствии намека на гражданское общество в посткоммунистической России «свободная приватизация» открыла путь для насильственного захвата и перераспределения ставшего бесхозным «наследства» представителями бывшей советской номенклатуры в союзе с криминалитетом.

Удивительно не то, что стихийная приватизация привела к беспрецедентной концентрации богатства на одном общественном полюсе и обнищанию – на другом, а то, как молниеносно это все произошло – весь процесс размежевания фактически уместился в «пятилетку» между 1989 (фактическая приватизации началась задолго до того, как о ней было публично объявлено) и 1994 годами. Во второе президентство Бориса Ельцина Россия вошла уже состоявшейся олигархической «псевдоконституционной монархией», в которой экономическая и политическая жизнь страны контролировалась очень узким кругом лиц. Олигархический капитализм оказался экономически крайне неэффективен и поэтому нестабилен. Триггером его первого системного кризиса стало неудачное сочетание внутренних и внешних факторов – поражение федерального центра в войне на Кавказе и резкое падение мировых цен на энергоносители, приведшее к дефолту. Кризис выявил полную дисфункциональность ельцинского псевдодемократического государства и привел к тому, что в 1998 году в России сложился пазл революционной ситуации. Знаменитая операция «Преемник», несмотря на свой «мирный» характер и формальную легитимность, была классическим «дворцовым переворотом», устроенным олигархами в их же собственных интересах. Ельцин никогда не отказался бы от власти, если бы не угроза революции, несмотря ни на какие проблемы со здоровьем. Олигархи никогда бы не осмелились на контролируемую смену режима, если бы не угроза его неконтролируемого падения. Путин – это ответ олигархии на угрозу революции.

Теоретически из революционной ситуации, сложившейся на рубеже веков, у России было два выхода – через устранение олигархического капитализма и через его оптимизацию. Но практически выбирать было не из чего, потому что после трех государственных переворотов – 1993, 1996 и 1999 годов – власть в стране полностью контролировалась олигархами. У Путина, ставшего президентом России благодаря «олигархическому консенсусу», не было другого пути, как искать выход из кризиса исключительно через оптимизацию олигархического режима, а не через его демонтаж.

При Путине система была преобразована из олигархической в государственно-олигархическую, в которой бюрократия (номенклатура) становится равноправным участником олигархического правления. Влияние старого посткоммунистического «боярства» ослабло, а влияние нового посткоммунистического «дворянства» выросло. Реорганизация была произведена в интересах олигархии как класса, но в ущерб эгоистичным интересам отдельных олигархов. Некоторые из них существенно пострадали, но олигархия в целом только выиграла от этих преобразований. Справедливости ради надо сказать, что выиграли от путинских нововведений не только олигархи, но и все общество, причем как экономически, так и политически. Оптимизация привела к временной стабилизации, непосредственная угроза государственной дезинтеграции была предотвращена, а общий уровень жизни существенно возрос. Память об этих достижениях до сих пор является главным политическим капиталом и самой надежной подушкой политической безопасности режима. Все, однако, имеет свою цену.

Сегодня мало кто помнит, что Владимир Путин, как и многие русские «самодержцы», начинал свою миссию в традиционной либерально-реформаторской парадигме – хотел «углубить и улучшить» рыночные реформы и демократию. Но дело быстро не заладилось, в том числе, но не только из-за своеволия олигархов, которые вдохнули жизнь в его президентство. Тогда и был явлен России альтернативный сценарий, предполагавший «усмирение олигархов» и подчинение их «власти государя», известный как «доктрина Сечина» – по имени его главного архитектора и вдохновителя.

На подготовку «серой национализации» ушло приблизительно столько же времени, сколько на «черную приватизацию». Разгонный этап уложился в исторический зазор между первым и вторым «делами ЮКОСа»: первым приговором Ходорковскому* был дан старт, вторым – подвели черту. В 2003 году олигархи уже практически лишились политического влияния, но еще оставались серьезной экономической силой. После 2010 года они в значительной мере утратили и свое экономическое влияние.

Катализатором «серой национализации» в значительной степени стал экономический кризис 2008–2009 годов, заставивший Кремль перейти в режим «ручного управления» экономикой. Нормальной практикой стало «согласование» олигархами основных экономических решений с властями. С этого времени в России нельзя ничем существенным владеть, пользоваться и распоряжаться без разрешения правительства. К тем, кто не усвоил этого правила, почти открыто стали применяться уголовные репрессии. Пример Ходорковского* оказался настолько показательно-убедительным, что никто больше и не пытался сопротивляться. Многократно перекредитованные в госбанках, обессилевшие «олигархические империи» стали стремительно сращиваться с государством, а их владельцы превращаться в «доверительных управляющих» и «рантье». Государство наделило спецслужбы функцией «регулятора рынка» и с помощью полностью управляемого уголовного правосудия стало ускоренно перераспределять активы.

В соответствии с «доктриной Сечина» фискальный и следственный аппараты стали рассматриваться как мощный рычаг давления на предпринимателей. Уголовные дела превратились в эффективный инструмент разрешения корпоративных споров в пользу контролируемых властью хозяйственных субъектов. Спецслужбы, в свою очередь решая поставленные перед ними задачи, начали активно привлекать к работе криминальные структуры. Криминальные «генералы» таким образом окончательно легализовались и стали частью российского номенклатурно-олигархического истеблишмента.

Но, решая одну проблему, власть породила другую, еще более серьезную. Свято место пусто не бывает, и на место старых, порожденных несправедливой приватизацией олигархов пришли новые, возникшие из еще более несправедливой национализации. В первой четверти XXI века в Россию вернулся фаворитизм – позорное явление, изжитое в России, по авторитетному мнению Ричарда Пайпса, еще в середине XIX века Николаем I. На волне стремительного огосударствления экономики в России возникла «каста неприкасаемых» – группа тесно связанных с бизнесом чиновников, поставивших себя вне закона (точнее – над законом). Символом этого перерождения стало «дело Магнитского», продемонстрировавшее полную беззащитность как общества, так и самого государства перед новыми «фаворитами». «Дело ЮКОСа» и «дело Магнитского» являются двумя самыми толстыми томами в «Большой рейдерской энциклопедии» Российской Федерации.

Когда последствия грабительской приватизации преодолеваются путем еще более грабительской национализации, результатом может быть только возвращение к истокам – то есть к той самой революционной ситуации, страх перед которой породил этот режим. Нет ничего неожиданного в том, что следствием «серой национализации» стала тотальная, возведенная в ранг государственной политики коррупция. Это не сбой системы, не случайность, а запрограммированный результат, та разумная цена, которую приходится платить за контроль государства над олигархией. Триггером новой революционной ситуации стали парламентские и президентские выборы 2011–2012 годов, но ее действительные причины никак не связаны с выборами.

Истоки городских протестов («болотного движения») в России в 2011–2012 годах и второй «оранжевой революции» («майдана») в Украине в 2013–2014 годах внешне одни и те же – острая реакция общества на коррупционно-криминальное перерождение власти. Однако итоги выступлений оказались совершенно разными: если в Украине произошла «революция снизу», то в России – «контрреволюция сверху». К сожалению, потенциал украинской революции оказался существенно переоценен, в то время как преобразовательная энергия «русской контрреволюции» оказалась сильно недооценена. Случившийся в России в 2014–2015 годах политический и конституционный переворот не осмыслен как контрреволюция, которая меняет жизнь общества в не меньшей степени, чем революция. Контрреволюция – это и есть революция, но достигающая своих целей окольным путем, двигаясь к «звездам» сквозь «тернии». Она обеспечивает сохранение режима, но при этом незаметно меняет его природу. С высоты сегодняшнего дня можно сказать, что режим в «контрреволюционной» России поменялся гораздо сильнее, чем в «революционной» Украине.

Дело в том, что контрреволюция достигает своих конечных целей в два этапа. На первом этапе она осуществляет мобилизацию общества с целью подавления революции, а на втором без особого шума реализует значительную часть задач несостоявшейся революции. В этом нет ничего специфически русского, так устроена любая настоящая реакция. А поскольку непосредственными задачами протестного движения была борьба с тотальной коррупцией и произволом «государственных олигархов», то именно эти цели со временем стали по умолчанию частью «реакционной» повестки дня.

Главной новостью «русской весны» является вовсе не возвращение Крыма – это только острая приправа к блюду. Основное блюдо – перемена в отношениях между властью и элитами. В 2014 году ради спасения режима русская власть вышла из «партнерства» с «номенклатурной олигархией» и поставила себя над нею, фактически введя в стране бессрочное чрезвычайное положение. Несмотря на все «либеральные» декорации, которые с тех пор время от времени заносят на сцену, Россия теперь находится в перманентном мобилизационном состоянии (фактически в состоянии войны). Государственно-олигархический капитализм переродился в военно-олигархический. Финальное и особо изощренное выламывание рук посткоммунистическим олигархам как первого, так и второго призывов происходит под звуки «Прощания славянки». Россия вышла из несостоявшейся революции в наглухо застегнутом армейском френче. Такой режим жизнеспособен ровно до тех пор, пока действует страх, поэтому террор стал постоянным и необходимым атрибутом системы.

Если в России и есть сегодня что-то по-настоящему гибридное, то это «1937-й год». Особенность момента состоит в том, что сегодня машина террора, как и восемьдесят лет тому назад, начала работать автоматически. Она обрушивает шквал репрессий на общество, не нуждаясь больше в наводчике. Снаряды ложатся в непредсказуемо случайном порядке, в том числе не только на головы политических оппонентов, но и на головы олигархов и чиновников, силовиков и решал, т. е. тех, кто является плотью от плоти системы. Никто больше не может чувствовать себя в безопасности только потому, что он находился когда-то в «зоне дружбы» с Владимиром Путиным. «Дело Улюкаева» стало символом новых правил игры: если за кем-то еще не пришли, то только потому, что его очередь еще не наступила.

Вертикаль власти больше не пронзает общество как шампур в шашлыке, а торчит над этим обществом, как памятник Петру I на стрелке Москвы-реки. В этой системе нет господ, все равны в бесправии, но не все еще это осознали. Если революции пожирают своих детей, то контрреволюции пожирают своих бенефициаров. У военно-олигархического капитализма нет иных бенефициаров, кроме обезличенной «системы», которая работает исключительно на свое самосохранение. Пока это лишь тенденция, но «процесс пошел», и траектория понятна.

«Доктрина Сечина» исчерпала себя в момент своего триумфа. Оптимизация олигархического капитализма, составлявшая смысл всей эпохи Путина, помимо воли ее архитекторов, переросла в его демонтаж. За очень короткий по историческим меркам срок Россия прошла путь от просто олигархического капитализма к государственно-олигархическому и, наконец, к военно-олигархическому. Теперь в повестке дня у нее просто государственный капитализм, при котором и олигархи и фавориты будут такими же, как и все, запуганными обывателями, лишенными политических и экономических прав, которым власть разрешила (пока еще) быть богатыми. Политической надстройкой над государственным капитализмом является полицейское государство – регулярное, универсальное, но несвободное. Это государство враждебно олигархам и фаворитам, как и любым другим «нерегулярным» силам. Поэтому архитекторам «государственно-олигархического капитализма» придется определиться, что они больше любят: себя в «системе» или «систему» в себе. Стройка завершена, режиму больше не нужны «инженеры человеческих душ», остались вакансии только для «чернорабочих», готовых заниматься «сервисным обслуживанием» режима. Либо олигархи и фавориты станут винтиками созданной ими машины, либо эта машина их переедет. Так или иначе, последняя фаза развития государственно-олигархического капитализма обещает быть очень бурной.

Все действительное в русской истории если не разумно, то хотя бы логично. Сначала в ходе перестройки активное меньшинство навязало архаичному советскому большинству правила игры, которые общество не готово было усвоить в силу имевшихся культурных ограничений. Затем отказавшееся от старых правил, но неспособное жить по новым общество впало в смуту. Для того чтобы подавить смуту, уже другому, не менее активному меньшинству пришлось положить общество под тоталитарный пресс (не такой мощный, как восемьдесят лет назад, но идентичный по конструкции). Общество, следуя инстинкту самосохранения, легло под этот пресс практически без сопротивления и начало под ним «преть», незаметно для себя превращаясь в очень полезные социальные удобрения. Все это создает хорошую почву для превращения деспотического государства в полицейское, а уже полицейское государство, в свою очередь, имеет неплохие шансы для дальнейшей эволюции в нечто более свободное с помощью очередной русской «перестройки» – «революции сверху». Не очень романтично, очень нескоро, но смотрится как наиболее вероятный сценарий при условии, если «нормальный» ход русской истории не будет прерван большой войной или серией глобальных катастроф (природных или техногенных).

Третья «перестройка», отдаленная неизбежность которой вызывает мало сомнений, обещает быть более успешной, чем две предыдущие, именно благодаря тому, что историческая почва для нее гораздо лучше подготовлена. Конечно, никто не знает, сколько времени нужно для полной «рекультивации» земель. Библейские сюжеты подсказывают, что не меньше сорока лет. Если считать от начала первой перестройки, то выходит приблизительно 2025 год. К этому времени у «пресса» как раз истекут все гарантированные сроки.

Очерк 41

Выбор шестого срока: Сталин или Мадуро?

Сообщения об арестах и задержаниях чиновников и бизнесменов стали доминирующим фоном российской медиасферы. Но дело не в их количестве – они превратились в оселок, на котором оттачивается вся информационная лента. Количество уже давно переросло в качество, но эксперты уклоняются от широких обобщений, предпочитая комментировать факты по отдельности. Между тем речь может идти о глобальном влиянии этой кампании на вектор исторического развития России в течение ближайшего десятилетия.

Террор с человеческим лицом. Не думал, что когда-нибудь впишусь за российскую коррупцию. Но обстоятельства складываются таким образом, что между коррупционерами и российским «управленческим классом» сегодня поставлен знак равенства. Причем бьют по ним с двух сторон одновременно: с кремлевских стен и из оппозиционного подполья. Истребление коррупции в том виде, в котором оно сегодня практикуется в России, фактически превратилось в «беловоротничковый террор», политическое избиение средней и низшей бюрократии (в том числе служащих всех аффилированных с государством компаний), а также связанных с этой бюрократией остатков более или менее независимого от государства частного капитала.

Виноваты они или нет в многочисленных приписываемых им экономических преступлениях – вопрос вовсе не главный. Кто-то – да, кто-то – нет. В 1937-м тоже не все поголовно пострадали безвинно, но это не меняет нашего отношения к той эпохе. Однако на этот раз террор выходит замысловатый, с выдумкой, он не похож на образцы, которые известны по учебникам истории. Нынешний режим кажется мягким по сравнению со сталинизмом. Да власть и не спешит усугублять ситуацию, которая пока является исключительно комфортной для нее. Ей выгодна неопределенность и незавершенность репрессивных форматов. Такой завуалированный террор вполне вписывается в общую реализуемую стратегию «управляемого хаоса».

Но вряд ли эта ситуация долго будет оставаться комфортной: «управляемый хаос» хотя и весьма эффективная, но не рассчитанная на длительное применение политическая технология. Поддерживаемая с ее помощью «стабильность» похожа на политический изотоп с достаточно большим, но не бесконечным периодом полураспада.

Какой бы ни был этот период, хаос не останется управляемым вечно и рано или поздно разложится на свои простые составляющие.

В обозримой перспективе Россию ждет либо отчаянная попытка восстановить управляемость с помощью банального, сбросившего маску человечности террора, либо унылое сползание в такой же банальный хаос, которым никто не будет пытаться управлять.

Особенности национальной борьбы с коррупцией. Разглядеть в шумной антикоррупционной кампании террор непросто, и уже сама постановка вопроса в такой плоскости вполне объяснимо вызывает скепсис. Как только речь заходит о терроре в сегодняшней России, сразу указывают, что его «абсолютные показатели» остаются весьма умеренными – второй ГУЛАГ пока не покрыл Россию своей сетью, новый Бутовский полигон не запустили, а для несогласных остается достаточно мест, где они могут отвести душу. На этом основании многие полагают, что никакого террора в России нет, а если и есть, то только «гибридный», «вегетарианский», т. е. не совсем настоящий.

Однако террор как беременность – он либо есть, либо нет. Гибридной беременности пока не наблюдалось, насколько мне известно.

И абсолютные цифры, и внешний антураж репрессий могут варьироваться, но сути дела это не меняет. Террор оценивают по тому эффекту, который он оказывает на общество, а не по размаху зверств. При определенных обстоятельствах (об этом ниже) требуется не так много усилий, чтобы удерживать общество в патологическом страхе. Но обстоятельства могут и меняться.

Это легко могут себе представить те, кому довелось выращивать дома черепашку. Известно, что размер, до которого она вырастает, в значительной степени зависит от параметров емкости, в которую ее посадили. Запихни черепашку в трехлитровую банку – она будет оставаться с кулачок, пересади в бассейн – она подрастет до локтя. Террор в сегодняшней России выглядит так скромно, потому что живет пока «в банке». Но если его пересадят в приличный аквариум, он подрастет до своих «естественных пределов». Главное – не размер, а наследственность.

Террор от обычных авторитарных практик отличает, прежде всего, неуправляемость и непредсказуемость репрессий. Они осуществляются как бы в автономном режиме, подчиняясь только своей собственной, скрытой от посторонних глаз логике. Именно поэтому террор способен порождать тотальный парализующий страх. Это всегда игра без правил, внутри которой не существует такой модели поведения, такой персональной стратегии, которая гарантированно выводит игрока из зоны риска. Были Магомедовы и Арашуковы – и не стало Магомедовых и Арашуковых. Почему этих не стало, а другие такие же остались, не знает никто, поэтому все боятся всего. В этом суть, а не в масштабе.

Большой коммерческий террор. Главными в стране становятся не бизнес или управленческая элита, а органы. Они производят только аресты. Под таким углом зрения борьба с коррупцией в России в ее современном виде есть именно инструмент террора. Конечно, террор этот направлен в первую очередь против управленческого класса и его «союзников», хотя под раздачу попадает и огромное количество случайных людей, в том числе бесконечно далеких от сфер, где вечно что-то делят.

Любой российский чиновник сегодня может быть в любую минуту представлен обществу как коррупционер, потому что коррупция как метод решения проблем и как образ жизни заложена во внутреннем коде существующей системы управления страной и без нее страна не сможет существовать ни одного дня. Быть частью этой системы и не быть коррупционером практически невозможно. Исключения лишь подтверждают общие правила.

Фаворитизм и террор – кто победит? Сегодня, правда, есть одна заморочка, которой не было в предыдущем сезоне Большого террора. Кампания по истреблению коррупционеров проходит на фоне безудержного роста фаворитизма. Два этих процесса развиваются пока параллельно, но долго так продолжаться не может. Либо круглое, либо зеленое.

Тонкий знаток русской истории Пайпс считал, что с фаворитизмом покончил еще Николай I. Несмотря на то что бытовая коррупция всегда имела в России эпические масштабы, соответствующие гигантскому размеру ее бюрократического аппарата, – вертикально интегрированную коррупцию, во главе которой стоят люди-прокси, олицетворяющие верховную власть и которым позволено все (фавориты), удалось ликвидировать уже к середине XIX века.

Двигаясь в русле, проложенном Ельциным, Путин вернул фаворитизм в Россию. Он воссоздал касту «русских неприкасаемых», на которых никакой закон и никакая «борьба с коррупцией» не распространяются. Впрочем, это не касается «холопов», которые теперь массово попадают в тюрьмы в качестве заложников или сами по себе (печальная судьба Шестуна – яркий пример того, что протекает теперь любая «крыша»). Это кардинальным образом отличает современный террор от сталинского. При Сталине никто не спал ночью спокойно – ни Молотов, ни Хрущев, ни сам Берия. Все шли вдоль по одной стеночке, но некоторым удавалось пройти дальше других.

Все это было бы не более чем историческим анекдотом, если бы принцип фаворитизма не входил в жесткое противоречие с принципом террора. Фаворитизм основан на незыблемых привилегиях клана, гарантированных, пока он не утратил своего влияния и не оказался смещен другим кланом, в то время как незыблемым основанием террора является отсутствие гарантий для кого бы то ни было.

Кремлевские фавориты стремятся любой ценой расширить радиус неприкосновенности, включив в него как можно больше челяди. Машина террора стремится сузить круг неприкасаемых до минимума, исключив из него самих фаворитов. Дело Улюкаева показало, как трудно становится разруливать это «столкновение принципов».

Сечин спровоцировал арест Улюкаева, действуя в духе нового времени. Но Путин оказался не готов идти так далеко. В результате Сечину сделали «осаже», а его лубянский генерал Феоктистов на некоторое время попал в опалу. Это привело к тектоническим сдвигам в силовом блоке, но Улюкаеву уже ничто не помогло.

Происходящее сегодня в России невозможно рассматривать вне контекста Большого террора, который навсегда записан в анамнезе страны. Но проблема в том, что он не остался в прошлом, а сохранился в социальной памяти поколений благодаря мощной мутации в культурном коде.

Реверансы нынешней власти в сторону Сталина вполне объяснимы. Ей есть за что его любить. Сегодняшний режим «управляемой демократии» никогда не мог бы состояться, если бы общество не страдало посттравматическим синдромом, возникшим как следствие Большого террора. Этот синдром проявляется в очень низком пороге страха: применение относительно скромных репрессивных мер в наследственно запуганном обществе дает сногсшибательный результат.

Оказалось, что при пониженном пороге страха стабильность авторитарной системы можно поддерживать на базе весьма примитивного архаичного «железа». Немного репрессивного давления на входе, небольшая либеральная «свистулька» на выходе, чтобы спускать излишки свежего воздуха, – вот и вся «управляемая демократия». Но в это такое простое и надежное «железо», которое, как танки, «грязи не боится», закачали конфликтующий между собой софт. И вот здесь как раз возникли проблемы.

Сначала на вооружение взяли совсем старинную, но хорошо себя зарекомендовавшую программку «Опричнина», создав на платформе из советских институциональных руин полуфеодальное общество, нашпигованное разнообразными сословными привилегиями. Но после того как система испытала возмущение коварством Запада, отказавшегося признать Украину и другие территории бывшей империи зоной «естественных интересов» России, на ту же платформу поставили программу «Террор», чуть более свежую в историческом плане, но весьма конфликтную.

Две эти программы, как выяснилось, несовместимы друг с другом. Их взаимодействие пока что приводит только к периодическим глюкам, в основном на периферии системы, самым масштабным из которых было уже упоминавшееся выше «дело Улюкаева». Но дальнейшая эксплуатация неизбежно усилит конфликт; и после того как на дисплее станет вспыхивать blue screen, система начнет требовать перезагрузки. Невмешательство и отказ от принятия радикальных решений по замене всего софта могут в конце концов спровоцировать black out.

Сегодня прорицатели русского будущего в основном строят свои прогнозы, измеряя «температуру» общества и пытаясь угадать, когда же произойдет ее очередной подскок. Мне же более информативным кажется метод, который исследует рост дисфункциональности «кремлевского софта». Процесс развивается сам по себе, в соответствии со своей собственной внутренней логикой и вне прямой зависимости от процессов, происходящих в обществе. Напротив, нарастающие глюки в системе и появление ржавчины в самом «железе» провоцируют развитие внутри общества разнонаправленных и плохо скоординированных процессов, которые приводят к повышению градуса общественной активности.

Если смотреть в будущее под этим углом зрения, то можно предположить, что темпы деградации системы будут не столь высокими, как это кажется тем, кто уже сегодня находит признаки зарождающегося политического тайфуна внутри общества. Эффективно работающая система способна очень долго гасить разного рода возмущения внутри общества, поддерживая стабильность режима. Но ее эффективность не бесконечна, деградация вследствие конфликта запущенных в разное время программ неизбежна, хотя на это уйдет как минимум еще несколько лет, а может, и целое десятилетие.

Террор или смута? Так или иначе исторический «коридор возможностей» для России становится все уже. Если к началу пятого срока Путина в качестве базовых рассматривалось три сценария развития, то по мере приближения его шестого срока их число сокращается до двух.

Опция «третьего пути», при которой Россия надолго (т. е. на срок, измеряемый несколькими десятилетиями и сопоставимый со сроком жизни советской цивилизации, на что намекает Сурков) «подвисает» в ее нынешнем состоянии то ли «управляемой демократии», то ли «контролируемого авторитаризма», по всей видимости, будет полностью снята с повестки дня уже к концу текущего президентского срока. Актуальными останутся только два крайних сценария: либо тотальный террор, либо тотальная деградация.

Триггером такого резкого сужения пространства для политического маневра может стать нынешняя кампания «по борьбе с коррупцией», значение которой зачастую недооценивается. Вводя в политический оборот элементы террора в стиле «мини», она создает неразрешимое внутрисистемное противоречие, снятие которого окажется возможным только либо через переход к террору в стиле «макси», либо через введение системы в состояние административного анабиоза, когда все подсистемы, от периферии до центра, фактически перестанут работать.

Уже сегодня губернаторы, их окружение, многочисленные чиновники центрального и местных аппаратов власти испытывают колоссальное психологическое напряжение и политически демотивированы. А ведь это только начало. В перспективе можно ожидать полной деградации отдельных звеньев государственной машины, что будет порождать повсеместные хаос и депрессию.

Таким образом, перед Россией замаячил весьма неприятный выбор между северокорейским (сталинским) и венесуэльским (мадурианским) путями развития капитализма. По всей видимости, это и будет выбор «шестого срока». Грустная опция, если вспомнить, что сто лет назад Ленин еще выбирал между «американским» и «прусским» путями.

Дороги, которые мы выбираем, проложены в исторических прериях не нами, они существуют объективно. Но выбор дороги – дело субъективное, в России зависящее во многом от решения одного человека. Поскольку угадывание направления движения мысли и воли этого человека не может быть предметом никакого другого анализа, кроме теологического, я не берусь предсказывать, на какую из двух обозначенных дорог попробует свернуть Россия в течение ближайшего десятилетия. Это не вопрос знания, а вопрос веры. Могу лишь предположить, что попытку расширить границы террора власть в критической ситуации предпримет, но в успехе такой попытки я сомневаюсь. Скорее всего, она спровоцирует процессы, характер и направление развития которых находятся далеко за пределами обозримого сегодня горизонта. Собственно, сам создатель нынешнего государства Ельцин оказался на своем историческом танке только вследствие переворота, устроенного архиконсерваторами из ГКЧП, которые не о таком финале мечтали.

Очерк 42

Конституционный «переформат». Как Путин совершил собственную революцию

Начиная с 2014 года русское общество жило ожиданием «транзита власти» и происходящее рассматривало сквозь призму этого весьма оптимистичного концепта. Когда в начале 2020 года Путин вышел на трибуну и стало ясно, что транзит завершился, не успев начаться, реакция общества была похожа на массовый психоз – все поняли: началось, но не то, чего ждали. Но меня лично напугало вовсе не то, что я не увидел никакого транзита, а то, что за фасадом несуществующего транзита оказалась не пустота. Там маячили очертания кое-чего другого, хорошо знакомого мне из истории. Президент тогда всех обвел вокруг пальца. Общество переклинило на «обнулении» сроков. А речь шла совершенно не об этом. Путин вывесил конституционную дымовую завесу, под прикрытием которой наметил полное переформатирование политической системы под новый идеологический проект. За многослойной пеленой пустых слов о «конституционной реновации» невозможно рассмотреть, что на самом деле происходит. Ошарашенному обывателю теперь придется, как археологу, слой за слоем снимать «конституционную лапшу» с ушей, чтобы добраться до правды.

Конституционный туман. Поспешно озвучив свои конституционные инициативы, Путин выступил в качестве конституционного спойлера, постаравшись перехватить и опошлить зреющую в недрах общества идею настоящей, а не фейковой конституционной реформы.

Потребность в такой реформе очевидна, и призывы к ней звучат уже много лет со всех сторон, в том числе и в ближайшем окружении Путина.

Потребность эта вызвана вовсе не тем, что жизнь ушла вперед и старая Конституция за ней не поспевает, как это сформулировал президент, а тем, что вследствие родовых травм, полученных действующей Конституцией при появлении на свет, усугубленных впоследствии бессистемными конституционными контрреформами, в российской политической системе образовалось множество диспропорций и перекосов, в первую очередь – в отношениях между исполнительной, законодательной и судебной властями. В этом вопросе председатель Конституционного суда Валерий Зорькин, традиционно предвосхищающий своими статьями конституционные выкрутасы Кремля, выглядит значительно более откровенным и внятным, чем президент. Кстати, единственное, бесспорно, позитивное изменение, предложенное Путиным, касается именно Конституционного суда в части расширения его компетенции, так что Зорькин хотя бы что-то получил взамен урезанной независимости судей.

Послание президента создает видимость ответа на запрос общества о перераспределении полномочий между ветвями власти в пользу парламента и суда, в то время как на практике его предложения должны привести к прямо противоположному эффекту: усилить диспропорцию и укрепить президентскую вертикаль. Выглядит послание в этой части как «за здравие», но в действительности это молебен «за упокой» системы разделения властей, которая, впрочем, и так пребывала много лет в коме, имитируя конституционную жизнь.

Собственно, конкретных идей, касающихся переформатирования отношений между ветвями власти, не так много.

Во-первых, президент предлагает не согласовывать кандидатуру премьера с Думой, а утверждать ее в Думе. Это не более чем игра в слова, ловушка для простаков: по сути, это предложение в соотношении сил ничего не меняет, оно политически нейтрально. Это чистая пропаганда.

Во-вторых, президент предлагает утверждать в Думе кандидатуры вице-премьеров и министров, предлагаемых премьером. Это действительно шаг, точнее, маленький шажок в сторону парламента, поскольку президент делится с Думой частью своих полномочий: раньше и тех и других утверждал он сам. Но, сделав этот маленький шажок навстречу парламенту, Путин тут же делает два огромных шага назад.

Потому что, в-третьих и в-четвертых, Путин предлагает изменить порядок назначения силовых министров и прокуроров, что в реальной политической жизни России несопоставимо по весу с назначением экономических и прочих министров, которые, чем бы ни руководили, в реальности являются «министрами без портфеля» наподобие несчастного Абызова.

Раньше силовые министры хотя бы формально имели тот же статус, что и другие министры, и представлялись президенту для утверждения в рамках принятого ритуала премьером. Теперь с этим будет покончено – их конституционно-правовой статус приводится в соответствие с их фактическим статусом «первых среди равных». Теперь они назначаются президентом по итогам консультаций с Советом Федерации, которые носят сугубо формальный характер в силу того, что верхняя палата российского парламента с 2003 года является не избираемой, а назначаемой. Аналогичный трюк предлагается проделать и с региональными прокурорами, назначение которых будет осуществляться по той же схеме, которая предложена для силовых министров.

И то и другое новшество означает резкое укрепление передозированной конституционными анаболиками президентской вертикали власти, с лихвой компенсирующее куртуазный поклон в сторону Думы в виде предоставления ей права развлекаться назначением «министров второго сорта». Таким образом, Путин, как опытный нападающий, ложным конституционным финтом разом уложил всех защитников гражданского общества на поле и, создав у них иллюзию движения в сторону парламентской республики, побежал прямо в противоположную сторону – к псевдоконституционному самодержавию.

Легализация «понятийной конституции». Мне, как автору текста «Понятийной конституции» особенно приятно, что отдельные ее положения начинают наконец инкорпорироваться в официальную Конституцию, что сокращает дистанцию между реальным сводом правил, по которому давно живет Россия, и конституционной потемкинской деревней, которая выстроена на обочине созданного Путиным политического режима.

Президент предлагает встроить в Конституцию «Госсовет», что в переводе с конституционно-правового языка на общечеловеческий означает «впихнуть невпихуемое». Основополагающим принципом пусть и «потемкинской», но пока еще формально действующей Конституции является принцип разделения властей. Это звучит красиво, но для большинства в России так же понятно, как музыка Стравинского. Попробую объяснить.

У любого органа власти должны быть четко очерченная компетенция и профиль – исполнительный, законодательный или судебный. Все эти органы должны быть встроены в сложную систему постоянного состязания друг с другом, которое задумано с целью не дать никому из них доминировать над остальными. Можно долго спорить, плохо это или хорошо, но пока это конституционная аксиома.

И вот на эту аксиому Путин предлагает «положить» большой и красивый «Госсовет», который ни к исполнительной, ни к законодательной, ни к судебной власти в строгом смысле слова отнесен быть не может, но зато является органом выработки стратегических решений.

Конечно, люди старших поколений хорошо знают, что такое «Госсовет», – это ЦК КПСС – отфильтрованное и дистиллированное сборище номенклатурной элиты, в обычном режиме используемое для политической ратификации принятых вождями решений, а в кризисной ситуации служащее инструментом разрешения межклановых конфликтов между этими самыми вождями. По ряду намеков президента можно понять, что «Политбюро» для этого нового «ЦК КПСС» уже готово – это Совет безопасности, в котором Медведеву якобы уготована роль «секретаря по идеологии» при «генеральном секретаре» Путине и «оргсекретаре» Патрушеве.

Идея внедрить в Конституцию «Госсовет» на фоне сказанного Путиным кажется проходной и не первостепенной. Сам он спрятал ее где-то в середине послания. Но в действительности она является одной из ключевых. Это форточка, через которую в Конституцию пропихивается обратно принцип «демократического централизма», т. е. имперский принцип одноканальной, выстроенной сверху вниз персонифицированной власти. Не надо строить иллюзий – в жизни этот принцип давно возобладал.

И мы уже видим, как за «Госсоветом» в форточку лезут и все остальные «примочки» российской «понятийной конституции». Местное самоуправление в России было за последние десять лет практически выжжено напалмом. На подавление отдельных очагов сопротивления в крупных городах вроде Москвы или Екатеринбурга был истрачен огромный политический ресурс. Непонятливые муниципалы из провинции рангом пониже вроде Шестуна по-простому голодают в СИЗО. Кремлю это все надоело не меньше, чем он сам надоел обществу, и там постановили решить проблему кардинально: продлить вертикаль власти вниз до самого конца и конституционно закрепить статус местного самоуправления как части единой централизованной государственной машины.

Все это указывает на то, что никакого отношения к так называемому «транзиту власти» предложенная Путиным конституционная реформа, скорее всего, не имеет, он просто в спешном порядке завершает юридическое оформление созданной им за двадцать лет правления политической системы.

Из этого следует также, что вопрос о формах этого самого «транзита власти» остается открытым – попросту говоря, пока возможно все, никаких выводов на основании озвученных Путиным предложений по изменению Конституции сделать нельзя. Более того, предложенная конфигурация власти указывает на то, что самой вероятной формой «транзита» является отсутствие транзита – Путин останется президентом, правда, пока не совсем ясно чего. Похоже, я могу все-таки проиграть мой дружеский спор с Ходорковским*, который, в отличие от меня, не очень верящего в политический потенциал «белорусского проекта», полагает, что попытки навязать Беларуси «союзное государство» будут усиливаться.

Изгнание «конституционных духов». Конституция – сложный и многоуровневый социальный феномен. На поверхности он являет себя как совокупность норм, образующих фундамент политической и правовой систем. За этим нормативным глянцем спрятан каркас из замысловато переплетенных между собой политико-правовых принципов и ценностей, а вот держится вся эта конструкция на философско-мировоззренческой подушке, являющейся не просто существенной частью Конституции, а ее сердцевиной. Только наличие этого философско-мировоззренческого контекста позволяет Конституции быть «живым правом», применимым к самым разнообразным коллизиям бытия. Любые конституционные сомнения всегда трактуются в пользу той философии, которая была вшита в ее ткань при рождении.

Собственно, совокупность философско-мировоззренческих взглядов и неразрывно связанных с ними политико-правовых принципов и ценностей принято аллегорически называть «духом Конституции», в определенных ситуациях противопоставляемым ее «буквенной оболочке». Это, перефразируя известного идеолога путинской государственности, и есть настоящая «глубинная Конституция».

Но как «святой дух» незримо присутствует на каждой из страниц Евангелия, так и «дух Конституции» не витает голой абстракцией в небесах, а оставляет свой отпечаток в конкретных статьях Конституции – и внимательный и натренированный взгляд его легко обнаружит. То, что делал Путин, представляя очередное послание Федеральному собранию, было не чем иным, как сеансом изгнанием этого самого «духа» из Конституции РФ.

Конституция России 1993 года, несмотря на трагические обстоятельства своего появления на свет, отмеченные президентом, возникла не на пустом месте, а была философским и политическим манифестом победившей коммунизм новой политической силы и новой идеологии, и, хотя многим об этом сегодня крайне неприятно вспоминать, этой политической силой и идеологией был либерализм. Соответственно, действующая российская Конституция по своей философско-мировоззренческой направленности была и остается либеральной. И пока этого никто не отменял.

Непоследовательные и в чем-то наивные отцы-основатели посткоммунистической российской Конституции сумели вбить в фундамент две несущие сваи: постулат о безусловном приоритете прав и свобод отдельного человека над интересами коллектива, общества, государства (в этом постулате нашло выражение в концентрированной форме отрицание прошлого тоталитарного опыта) и постулат об интеграции России в мировое (де-факто – западное, европейское) политико-правовое пространство. И тот и другой постулаты нашли прямое и непосредственное воплощение в различных статьях первой и второй глав Конституции.

Именно на эти два постулата и обрушился Путин в своем послании, уделив этому вопросу больше внимания, чем всем своим другим конкретным предложениям. Во-первых, он с легкостью фокусника подменил главный объект конституционно-правовой защиты, аккуратно сдвинув права и свободы человека на одну позицию вниз и водрузив на освободившееся место «суверенитет народа». Во-вторых, с той же виртуозностью он подменил закрепленную в Конституции самоидентификацию России как части мировой (по сути – западной) политико-правовой системы на самоидентификацию России как осажденной крепости, ведущей с миром непрерывную и тотальную войну на фронтах. В этой интерпретации Россия является антагонистом западного культурного и политического наследия. И это не только слова, но и действия: национализация чиновничества, ограничения на участие в политической жизни для тех, кто связан с чуждым и враждебным внешним миром, – это лишь малая часть этой новой конституционной философии.

Президент, как и любой гражданин России, имеет право на свой взгляд, и я глубоко убежден в том, что высказанная им точка зрения найдет много реальных сторонников в современном российском обществе.

Проблема состоит лишь в том, что ныне действующая Конституция выстроена на совершенно другой философско-мировоззренческой платформе и для того, чтобы ее заменить, надо принять новую Конституцию. А для этого существует совершенно другой механизм, требующий созыва Конституционного собрания, запускать который по конъюнктурно-политическим причинам президент не хочет.

Путин не хочет признаваться, что на самом деле он вводит новую Конституцию. Он предпочитает, не привлекая особого внимания к тайному смыслу происходящего, освежевать действующую «конституционную тушку», превратив ее в симпатичное «конституционное чучело», которое позже можно будет набить подходящим «конституционным фаршем». Вот только качество этого «конституционного фарша» вызывает у меня наибольшие опасения.

История рано или поздно сама естественным образом ссадит со своего парохода и Путина, и его соратников, будут перераспределены несметные богатства, сведены счеты, появятся новые Путины, новые богатства и новые счеты, а вот с путинским «конституционным фаршем», возможно, России придется плыть долго.

Конституция «корпоративного государства». Опасность не в том, что президент в очередной раз решил подогнать Конституцию под свои текущие политические задачи – в этом давно уже нет, если разобраться, ничего особенно нового, просто количество понемногу переходит в качество. Опасность прежде всего в том, что, подгоняя Конституцию под свои политические нужды, президент наполняет ее совершенно новым идейным содержанием.

Используемый им «конституционный фарш» весьма дурно пахнет. Он далеко не так свеж на самом деле, как многим кажется, и, несмотря на патриотическую риторику, куплен со склада европейского идейного секонд-хенда. Уже на месте в него добавили острых специй, чтобы отбить запах. Но это не сильно помогает.

Выход в свет фильма Владимира Соловьева о Муссолини, по всей видимости, совершенно не случайно почти совпал по времени с эпохальным посланием президента и мог иметь целью подготовить широкую публику к правильному восприятию конституционных новаций. Тем более Муссолини действительно является наилучшим фоном для восприятия идей о приоритете суверенитета народа над правами отдельного человека. Впрочем, и без Муссолини вкупе с Франко в окружении правящих в России второе десятилетие кланов хватает откровенных и тайных приверженцев идеологии «корпоративного государства», изобретенной в Европе начала XX века альтернативе демократическому и правовому государству. Достаточно сослаться на опубликованный с невиданной помпой и при очевидной поддержке Кремля «Проект Россия», насквозь пронизанный преклонением перед идеологией и практикой европейских ультраправых движений и зоологической ненавистью к демократии. Другое дело, что, как это часто бывает при импортозамещении, легально ввезенный качественный товар (пусть и опасный) заменяется на нелицензированную грубую подделку.

Это последняя и высшая стадия той ползучей конституционной контрреволюции, которая с небольшими перерывами продолжается начиная с 2001 года. Но это такая высшая стадия, когда контрреволюция сама превращается в революцию, но только «черную».

На финишной прямой эта контрреволюция бросает откровенный вызов тому цивилизационному выбору, который Россия сделала во время революции 1989–1991 годов и который она конституционно закрепила в 1993 году. Империя, казалось бы, ушедшая в прошлое, наносит свой ответный удар, становясь снова главным, теперь почти возведенным в конституционный ранг принципом государственного строительства в России.

Конечно, нельзя сказать, что тема транзита власти совсем не волновала Путина на этот раз. Но, похоже, общество недооценило уровень его амбиций и притязаний. Он видит свои гарантии не в ханжеских заверениях в преданности назначенных им преемников, которые, как показывает история, почти всегда оказываются лживыми, не в многопудовых институциональных веригах, налагаемых на общество, которые, как учит та же история, почти всегда ржавеют и рассыпаются в прах при новом правителе. Он хочет сломать хребет непокорному русскому обществу и переучредить Россию заново по своему образу и подобию, встав в один ряд с Лениным и Сталиным. И тогда никакие разоблачения ему будут не страшны, потому что всегда останутся те, кто будет считать его Богом. Он хочет повторить то, что удалось большевикам, но позаимствовав у Запада не идею коммунизма, а другую родственную ей идею, которую официально в России не принято называть ее собственным именем. Это и есть настоящий транзит власти. И я думаю, все у него получится.

Очерк 43

Режим четвертой фазы

Возвращение Алексея Навального в Россию в январе 2021 года стало катализатором развития тенденций, которые обозначились достаточно давно, но прогрессировали в умеренном темпе. Это очень похоже на пандемию коронавируса. Диспропорции мирового капитализма существовали задолго до нее, но после нее игнорировать их будет уже невозможно. Вся ситуация вокруг Навального от покушения до ареста лишает общество возможности и дальше не замечать происходящих в нем перемен.

В более узком диапазоне эпопея вокруг Навального стала ускорителем процесса, запущенного январским 2020 года конституционным «обнулением». Смысл этого процесса состоит в завершении (закруглении) очередного фазового перехода от одного состояния режима Владимира Путина к другому. В данном случае речь идет о переходе от модели «имитационной демократии» к модели «неототалитарной диктатуры», который занял приблизительно полтора года, начавшись в июле 2019-го подавлением протестов в Москве и завершившись в феврале 2021-го подавлением протестов по всей России.

Под фазовым переходом я понимаю качественный скачок в состоянии путинского режима, затрагивающий все его основные параметры. При таком скачке режим каждый раз переходит на принципиально другую ступень своей внутренней эволюции, где на некоторое время зависает, образуя плато стабильности продолжительностью в несколько лет. Это плато стабильности можно описать как фазу в развитии режима. Всего, на мой взгляд, режим Путина с момента своего возникновения пережил три фазовых перехода, и поэтому в настоящий момент находится в своей четвертой фазе, которую я рассматриваю как последнюю относительно стабильную.

Первый фазовый переход. Под первым фазовым переходом я понимаю события между концом 2003 и началом 2007 года, когда произошел «сдвиг по фазе» от модели «инерционной демократии», так или иначе повторяющей основные параметры заложенной Борисом Ельциным в 1990-е годы политической системы, к модели «суверенной демократии», архитектором которой считается Владислав Сурков, хотя у нее, по всей видимости, много отцов.

Внешним триггером этого фазового перехода стала первая украинская революция осенью – зимой 2004–2005 годов (первый «майдан»), которая была воспринята не только Кремлем, но и значительной частью элиты как покушение Запада на жизненно важные и «естественные» права России в ближнем зарубежье. Внутри страны сигналом к началу перехода послужил арест Михаила Ходорковского* в октябре 2003 года и дело ЮКОСа. С идеологической точки зрения это был переход к системе лимитированной демократии, в отношении которой стал применяться ограничивающий коэффициент в виде «суверенитета».

В политической плоскости это означало проведение первых существенных конституционных контрреформ (отмена губернаторских выборов и другие). В экономической плоскости был провозглашен курс на скрытую национализацию путем перераспределения активов в пользу так называемых доверенных бенефициаров, которыми стали связанные личными узами с Путиным люди. Во внешней политике были обозначены точки расхождения с Западом, который был переведен из статуса основного партнера в статус основного конкурента.

Система находилась в достаточно стабильном равновесии в течение приблизительно пяти лет, пока не стала испытывать серьезные проблемы во второй половине президентства Дмитрия Медведева. Годы обратного транзита власти от Медведева к Путину оказались для нее тяжелым испытанием и подготовили следующий фазовый переход.

Второй фазовый переход. Под вторым фазовым переходом я понимаю события между концом 2013 года – началом конфликта с Украиной и 2016 годом – выборами в «послекрымскую» Думу. Очевидно, что триггером этого фазового перехода стал второй «майдан» и миграция Украины в сторону Европейского союза, что было воспринято Кремлем и правящими элитами России как объявление войны со стороны Запада. Ответом стало встречное объявление гибридной войны, театром военных действий для которой стали сначала Крым, восток Украины и Сирия, а потом практически вся Африка и часть Латинской Америки.

Во внутренней политике новая третья фаза ознаменовалась фактическим отказом от демократических ценностей и институтов при сохранении формального их признания. Собственно, поэтому я называю этот переход переходом от «суверенной» (ограниченной) к «имитационной» (полностью фиктивной) демократии. Начало третьей фазы режима ознаменовалось стартом открытых политических репрессий, которые перестали маскироваться под общеуголовные обвинения, хотя и эта практика осталась востребованной.

Третью фазу можно вполне справедливо назвать «крымнашенской». Стабильность всего этого периода, длившегося вплоть до событий середины лета 2019 года в Москве (где тогда вспыхнули протесты в связи с недопуском независимых кандидатов на выборы в Мосгордуму), базировалась на «посткрымском консенсусе», в основании которого лежал русский вариант «версальского синдрома». Однако к концу этого периода указанный консенсус стал размываться, что в значительной мере и спровоцировало начало нового фазового перехода.

Третий фазовый переход. Под третьим фазовым переходом я понимаю весь период между июльскими протестами 2019 года в Москве, которые обозначили начало новой повышающей волны общественной активности в России, и протестами начала 2021 года, поводом для которых стал арест вернувшегося в Россию Навального, а подавление которых, собственно, и перевело режим окончательно в качественно новое состояние. Это переход от предшествующей модели «имитационной демократии» к наиболее прозрачной и имманентной для режима модели не прикрытой никакими фальшпанелями диктатуры.

Для четвертой фазы режима будет характерен переход от точечных репрессий к массовым, демонстративный отказ от права как инструмента социального регулирования и прямое отрицание демократии как ценности. Это период максимальной попытки самоизолироваться от любых внешних воздействий на систему, которые рассматриваются как исключительно деструктивные. Запад в этой связи превращается в стратегического противника, с которым режим вступает в тотальную конфронтацию, повторяющую рельеф холодной войны. В экономике будет наблюдаться попытка совместить советское плановое хозяйство с мафиозным авантюрным капитализмом.

Вопреки ожиданиям какой-то быстрой и ужасной развязки, режим Путина в своей четвертой фазе может быть значительное время достаточно стабильным. Какое ни есть, но это все же плато, за которое он может зацепиться. В предыдущих фазах он был стабилен в течение пяти-шести лет, и я не вижу причин, почему сейчас это должно быть иначе. Конечно, исторические случайности всегда имеют место, и какой-нибудь «политический Чернобыль» может существенно сократить этот срок. Скажем, трагическая цепочка событий «несостоявшаяся революция в Беларуси – неудавшееся отравление Навального – непредотвращенное его возвращение в Россию и арест» уже сократила обычное время фазового перехода почти вдвое с 2,5–3 лет до полутора.

Четвертый фазовый переход. Начала следующего фазового перехода я бы ожидал между 2024 и 2027 годами, что со всех точек зрения выглядит логично: выборы в США и Великобритании, сложный транзит «на дому» и пик экономических и политических последствий пандемии и российско-украинского конфликта.

Проблема в том, что это, по всей видимости, будет последний фазовый переход от высшей фазы развития режима к его терминальной фазе – агонии и распада. То, что мы наблюдаем сейчас, является на самом деле самым органическим для режима состоянием, в котором он полностью и бескомпромиссно раскрывает свою насильственную сущность. На всех предыдущих ступенях эволюции режим добивался перехода к новому плато стабильности, дозированно сбрасывая «демократический балласт» из корзинки. Но сейчас этот ресурс использован весь без остатка – больше сбрасывать нечего. Остается лишь надувать шар горячим воздухом, пока он не лопнет и не разнесет корзинку.

На следующей, терминальной фазе, переход к которой практически неизбежен, резко возрастает опасность военных авантюр, с помощью которых режим попробует компенсировать «падение высоты». Самым вероятным сценарием представляется военная реакция на возобновление революционного процесса в Беларуси. Но могут быть также новые попытки присоединить восточную Украину к России или устроить «восточную Украину» в Казахстане. В конце концов всегда есть Африка и Ближний Восток. Последствия какой-то из этих авантюр (а к ним неизбежно будет толкать логика выживания) будут иметь эффект прямо противоположный «крымскому» и станут прологом конца режима. Нынешняя фаза – еще не вечер для режима, но он уже очень близок.

Очерк 44

Цивилизация в свободном полете. Как Россия сорвалась с исторической цепи?

Ничто не возникает из ниоткуда. Новая паранормальность не является следствием воображения Путина. Мифология «специальной операции» не является креативным продуктом творчества ни самого Путина, ни его администрации. Она пришла в Кремль извне, отразилась в зазеркалье русской посткоммунистической власти и вернулась обратно во внешнюю среду, откуда пришла, в качестве концепта «русского мира», похожего на осетрину даже не второй, а третьей свежести. Этот достаточно плоский мир по-прежнему стоит на трех русских китах: православном фундаментализме, славянофильстве и сталинизме (радикальной версии русского большевизма). Уже само перечисление этих «духовных корней» говорит, что идеологию эту все-таки отнюдь не на помойке нашли (хотя многим и кажется, что именно там), а связали из стеблей, уходящих своими корнями в самую глубь русской духовной культуры, в ее темный подвал. И только поэтому, на мой взгляд, пропаганда так мощно зашла.

К середине XIX века русские, по мнению историка Ключевского, сформировались как политическая народность, т. е. как культурная общность, обладающая собственным языком и религией, сумевшая сформировать централизованную государственность в качестве своей политической оболочки. Это было формально и неформально теократическое государство, жизнь которого была выстроена вокруг православия – религии с глобальными амбициями и претензиями на исключительность. Политическая и религиозная жизнь империи были неотделимы друг от друга, а император являлся также и формальным главой церкви. По моему мнению, с тех пор и до сегодняшнего дня Россия остается теократическим государством либо в открытой, либо в латентной форме (как в советскую эпоху, когда государственной религией временно был коммунизм).

Приблизительно в это же время, в середине XIX века, в России начала формироваться светская идеология. Но с самого начала процесс пошел «не так». Дело в том, что, когда русские только оформлялись в качестве политической народности, рядом в Европе уже бурно шел процесс образования наций – общностей более высокого порядка, объединенных не по принципу крови и религии, а вокруг гражданственности (набора абстрактных гуманистических по своей природе ценностей). Поэтому зарождавшейся русской идеологии пришлось «переобуваться на ходу» и срочно вырабатывать свое отношение к нации и национальному государству.

В результате идеология в России появилась сразу как бы в двух конкурирующих друг с другом форматах: западническом, который с ходу признавал преимущество западной социально-экономической модели и требовал ее применения в России, и славянофильском, который, напротив, отвергал эту модель и требовал изоляции России от Запада с целью сохранения ее самобытности (читай – православной прошивки). Это сформировало на будущее не один, а два потенциально возможных духовных паттерна политического развития России – православно-западнический и православно-славянофильский.

В XIX веке историческое развитие России происходило преимущественно в лоне православно-западнического паттерна. В конце XIX века западничество радикализовалось и вобрало в себя отчасти мессианский пафос славянофильства.

Так возник большевизм как отчасти гибридное духовное течение. Относительно небольшая секта большевиков в условиях войны и разрухи смогла навязать свою квазирелигиозную философию русскому обществу и узурпировать политическую власть.

Впоследствии Великая депрессия в совокупности с массой других обстоятельств стала триггером перерождения большевизма в сталинизм – радикальную, тоталитарную, латентно-националистическую идеологию, в которой пролетарское мессианство было органично вписано в мессианство православное.

По сути, с высоты сегодняшнего дня можно сказать, что сталинизм никогда не был случайным зигзагом заблудившейся русской души, а лежал в генеральном русле развития русской идеологии, был теснейшим образом связан с незападническими компонентами большевизма – как со славянофильством, так и с радикальным православием, которые можно рассматривать в качестве его предтеч. Сталинизм был связан с духовным наследием России и, будучи подвергнутым обструкции, не развоплотился, а ушел под землю и стал «андеграундом».

Большевизм как движение умер в 1953 году, но не потому, что умер Сталин, а в результате совершенного сталинскими наследниками антибериевского переворота, положившего конец эпохе «диктатуры пролетариата», т. е. теории и практике ничем не ограниченного политического насилия. За этим последовали четыре долгих десятилетия его медленного разложения и превращения в интеллектуальный компост. Большевизм – ранее довольно цельное движение – стал распадаться на свои составные части, т. е. на обломки некогда интегрированных в нем западнического и славянофильского паттернов.

Из-под ветшающего фасада стала выглядывать старая кладка: то вспыхнет вражда между литературными кружками, стоящими за журналами «Новый мир» и «Октябрь», в которой угадывается вечный спор западников и славянофилов; то явно обозначат себя консервативное и либеральное крыло в партийной цитадели; то пойдут по стране гулять подметные черносотенные письма с плачем о русском народе.

Не была исключением и диссидентская среда. Очень скоро в ней сформировались те же два полюса: ориентированный на Европу и либеральные ценности и антизападный, религиозно-консервативный. Это разделение было персонализировано фигурами Сахарова и Солженицына. Антисоветизм и антикоммунизм Солженицына долгое время заслонял природу его идеологических воззрений как нечто менее существенное по сравнению с его борьбой с режимом. А зря. К ним имеет смысл внимательно присмотреться. Вот небольшой отрывок из его последней крупной работы 1990-х годов: «Не могу отнестись без пронзающей горечи к искусственному разрубу славянства восточного… От самых первых шагов создания украинского государства там раздувалась – для укрепления политических рядов – мнимая военная угроза от России… „Угроза войны“ так жаждалась ими (для укрепления слишком еще разбродного „украинского сознания“), что достаточно было России заявить лишь о намерении продавать нефть не по дешевке, а по мировым ценам – с Украины грозно откликались: „Это – война!!!“ <…> По мере того как украинские националисты разворачивали свою идеологию, в ней брали верх самые дикие крайности трактовок и призывов. Мы узнали, что украинская нация – это „сверхнация“, она настолько уходит в тысячелетние глубины веков, что украинцем был не только Владимир Святой, но даже, по видимости, и Гомер – и в подобном духе комично переделываются школьные учебники на Украине, ибо украинский национализм, при столь явном меньшинстве этих националистов, напорно возводится в идеологию всей Украины»[110].

Подбирая цитату из Солженицына, мне труднее всего было понять, где поставить точку. По-хорошему, надо было бы скопировать сюда текст всей брошюры целиком, но в этом нет никакой необходимости: ее конспект все только что прослушали в изложении Путина 22 февраля 2022 года. Я далек от мысли обвинять президента в плагиате, но новое в том, что говорит сегодня Путин, лишь то, что это говорит Путин. Все эти идеи являются продуктами разложения коммунистической идеологии, которые до этого десятилетиями прели сначала в советском застойном подполье, а потом валялись бесхозными на заднем дворе «лихих девяностых».

Перестройка была бенефисом «новопредставленных» русских западников. Все остальные идейные течения сначала были отодвинуты на второй план, а после 1993 года и вовсе загнаны в подполье. Там они деградировали и дробились на секты: гумилевские, сталинистские, радикально-православные и пр. У них были свои пророки вроде Кургиняна, Дугина или Проханова (всех не счесть), к которым относились как к юродивым. Оказавшись под давлением, эти духовные течения стали активно смешиваться, образуя причудливые и невероятные с точки зрения здравого смысла сочетания вроде православных сталинистов или левых евразийцев. Они могли бы так прозябать десятилетиями, но в начале XXI века на всю эту макулатуру нашелся оптовый покупатель в лице новой власти.

Дело в том, что параллельно в политической сфере шел другой процесс. Небольшая, но крепко сколоченная группа «питерцев» в силу лишь отчасти случайных обстоятельств крепко оседлала власть в России и остро нуждалась в идеологическом обосновании своих политических амбиций. Сама она, обладая всеми признаками довольно узкой политической секты, естественным образом тяготела к определенному сектантскому мировоззрению, поэтому уже на первых порах между «православным подпольем» и «питерскими» возникло взаимное притяжение. Плодом этой любви стал оксюморон эпохи Путина «православные чекисты» и их манифест – изданный в 2005–2010 годах анонимный многотомный «Проект Россия».

Однако до 2012 года этот «союз меча и орала» оставался непубличным. Контакты носили кулуарный характер, а внебрачные идеи, рождавшиеся из этих контактов, в Кремле старались по возможности не рекламировать. И лишь после несостоявшейся революции 2011–2013 годов стеснительность была отброшена. Русская власть, с начала 1990-х искавшая массовую идеологию, вдруг поняла, что все это время ходила ногами по золотому песку. Ничего создавать не надо, все есть в практически готовом виде, и Кремль бережно собрал втоптанных в грязь «русских евразийцев», отмыл, причесал и вывел в князи.

Эффект превзошел все самые смелые ожидания. Имея на самом деле глубокие корни в русской духовной культуре (не менее глубокие, чем западничество), православно-славянофильская мантра мощно «зашла» истерзанному десятилетиями неустроенности, развращенному насилием и так и не оправившемуся от шока, произведенного мгновенным коллапсом империи, народу. Русское евразийство в его самой декадентской, доведенной до абсурда версии шагнуло прямо из подполья в «Лужники».

При первом столкновении с новой идеологией Кремля возникает чувство интеллектуальной неловкости – настолько этот продукт кажется сырым набором алогизмов. Но когда глаз привыкает к темноте, начинаешь различать вполне узнаваемые и отнюдь не новые конструктивные элементы, позволяющие классифицировать этот концепт как одну из латентных разновидностей «расовых теорий».

Превосходство русской нации. Как и в большинстве других подобных теорий, в основании лежит гипертрофированное представление о роли и значении русской нации, которой придаются черты уникального и не имеющего себе равных субъекта истории. Этот тезис имеет два вектора – внутренний и внешний. Внутренний вектор предполагает признание безусловного приоритета нации над личностью. Внешний – признание безусловного превосходства русской нации над всеми другими нациями и народами. В наиболее трагикомической форме этот тезис нашел выражение в словах Мединского, одного из главных придворных идеологов, о наличии у русских дополнительной хромосомы.

Неполноценность других наций. Одним из краеугольных камней новой идеологии является тезис, что только русская нация способна на создание полноценного суверенного государства. Основной массе других наций Кремль в этой способности отказывает, так как рассматривает их не более чем «прокси» США, обладающих ограниченным суверенитетом. Особенно неполноценной с этой точки зрения является Украина, государственность которой, по мнению Кремля, искусственна и существует исключительно благодаря внешней поддержке.

Наличие естественного врага. По мнению кремлевских идеологов, у русской нации есть кровный враг – англосаксы. Как и положено мифическому врагу, англосаксы есть категория мифическая. Если имелись в виду современные британцы и их дериватив – американцы, то это все-таки норманны, в свое время рассеявшие и ассимилировавшие англосаксов, но кого интересуют такие детали. Чем менее реальны англосаксы, тем более они удобны в качестве естественного врага.

Их проекцией внутри России является «пятая колонна», которая теперь превращена из категории политической в категорию этнокультурную, – это все те, кто ментально близок англосаксам. Главные приспешники англосаксов сейчас ситуационно украинцы, но это чисто функциональное решение, и на этом месте может быть любой.

Украина как святой Грааль. Вслед за Солженицыным и другими евразийцами Кремль придает особое мифическое значение контролю Украины. Тезис о невозможности существования русской империи, если в ее составе нет Украины, никем никогда рационально не обоснованный, принимается в качестве безусловной аксиомы и является основополагающим во всех геополитических построениях Кремля. Украина в его понимании стóит и мессы, и «спецоперации», которую можно устроить в центре Европы в качестве последнего и решительного боя.

Право на войну. Наличие священной цели является самодостаточным оправданием для войны как средства достижения этой цели. К этому примешиваются ницшеанские мотивы, отдающие изрядной достоевщиной – тварь ли я дрожащая или право имею? В представлении Кремля «могу» значит и «право имею», и «должен». Новая идеология в этом смысле является апофеозом того культа силы, который годами был внутренней религией питерского клана. Милитаризм новой идеологии – это не необходимость, а проявление сущности.

Представление о нормальности войны. Реабилитация войны вообще не только как возможного, но и как наиболее эффективного инструмента достижения внешнеполитических целей является естественным продолжением философии насилия. Апокалиптическое и мифологическое представление, что война все равно неотвратима, так как ее развяжут США с целью предотвратить свое неизбежное финансовое и нравственное банкротство, подстегивает собственный милитаризм и стремление начать первыми с целью получения иллюзорных преимуществ.

Тотальная пропаганда. Оглушительный успех милитаристской пропаганды, который сегодня наблюдается от Москвы до самых до окраин, является отнюдь не случайным и не сиюминутным. Он стал возможным благодаря тому, что Кремль действительно приобрел в свое распоряжение полноценное и совершенное «идеологическое оружие массового поражения». Идеология русского гипернационализма смогла объединить кремлевские элиты не внешним, а внутренним образом, не страхом, а верой. Полагаю, что значительная часть окружения президента реально поражена этим вирусом, и то, что мы наблюдаем, не притворство, не цинизм, а своего рода коллективный экстаз членов полурелигиозного ордена.

При этом вовсе не обязательно, чтобы все верили одинаково примитивно, в той карикатурной форме, которую придают этой ереси соловьевы и киселевы. Это может быть и весьма утонченная философия. Эта новая идеология в дальнейшем будет иметь при принятии политических решений все большее значение, а индивидуальные различия и интересы отдельных вождей, – напротив, все меньшее. Соответственно, воинственность и агрессивность режима будет только возрастать. Он будет стремиться заполнить собой все пространства, которые обстоятельства оставят для него свободными, пока не упрется в другую силу, которую он не в состоянии преодолеть.

В середине 1990-х легендарные «старики» Заславская и Шанин устраивали в Москве модные среди интеллигенции сходки под слоганом «Куда идет Россия?». Я на них с завидным постоянством предупреждал, что идет она совсем не туда, куда присутствующим хотелось бы, и что кончится это все новым СССР. Сегодня, когда Россия наконец дошла именно туда, куда я предполагал, на повестке дня стоит другой вопрос: можно ли ее оттуда вернуть? Откровенно говоря, успешных примеров добровольного возвращения с этого «почтового адреса» то ли на три, то ли на шесть букв в обозримом историческом прошлом не много, да и возвращали в основном, привязав тросом к чужому танку.

Но есть и хорошие новости. Состояние, в которое введено сегодня российское общество, конечно. Мы наблюдаем эмоциональное сгорание, которое не может быть вечным. Дальше есть два сценария, как сделать из этого факела вечный огонь, но оба они к сегодняшней России плохо прикладываются.

Первый позволяет гореть, подпитываясь чужим ресурсом, – вариант Северной Кореи при Китае – но столько Китаю не выпить. Второй позволяет согреваться, сжигая себя по частям, – вариант сталинской модернизации за счет пущенного в расход русского крестьянства, которого хватило на полвека, – но проблема в том, что всех крестьян уже ограбили сто лет назад и больше в России массово грабить некого.

Остается одна опция: довольно быстро (от нескольких месяцев до нескольких лет) сгореть на этом костре «холодной» гражданской войны и выпасть в осадок пеплом тлеющей гражданской апатии. Не берусь предсказать, как именно будет погребен режим под этим пеплом, но рассматриваю именно этот сценарий как базовый в среднесрочной перспективе. При этом я выношу за скобки вопрос о ядерном пепле, который сыплется из кремлевского телевизора. Конечно, если кто-то хочет коллективно самоубиться, то этому трудно помешать, но самоубийцы не строят дворцы.

В практической области перед нами уже сегодня стоит вопрос, как мы будем размагничивать Россию, когда новоявленные сектанты оставят Кремль в покое. Главный вывод, который напрашивается по горячим следам, состоит в следующем. Как бы ни были омерзительны «русские типы», но «русские идеи» выглядят еще страшнее. Русские люди живут внутри тоталитарной матрицы, воспроизводящей себя из эпохи в эпоху. Русские идеи эту матрицу создают. Много копий было сломано вокруг так и не состоявшейся в России люстрации прошедших 1990-х, и еще больше будет сломано вокруг предстоящей люстрации 2030-х (а может быть, уже и 2020-х). Я не знаю, насколько она должна быть масштабной по отношению к ныне правящему классу, это надо решать взвешенно. Но идеологическая люстрация должна быть тотальной.

Принимая во внимание практически наркотическую зависимость русской ментальности от всякого рода холистских, мистических и тоталитарных воззрений, в России необходимо будет запретить хождение любых идей аналогичных, симметричных и тождественных тем, которые привели в своем развитии к обоснованию «специальной операции». Любое распространение в России идей, прямо или косвенно, непосредственно или опосредованно оправдывающих любой террор под прикрытием любого идеологического формата, будь то православие, коммунизм, сталинизм, национализм или что-то еще, любая попытка дистрибуции этих идей в государственных и негосударственных сферах должна быть жестко табуирована.

Принимая во внимание сложный генезис проблемы, две меры видятся в качестве первоочередных.

Развоцерковление. В России должна быть проведена жесткая антиклерикализация: в первую очередь (но не только) полное практическое и реальное отделение церкви вообще и православной церкви в частности от школы (в широком смысле) и государства. Русская православная церковь как организация, полностью дискредитировавшая себя поддержкой и оправданием террора, должна быть разгосударствлена организационно и идеологически, лишена какой-либо поддержки государства и предоставлена своей пастве, которой необходимо вернуть право голоса в церковных вопросах. Возможно, в этом случае на месте пирамиды РПЦ будет создан в итоге нормальный демократический церковный союз, являющийся ассоциацией свободных приходов, самоуправляемых и финансируемых исключительно на средства своих прихожан.

Декоммунизация. В стране наконец должна быть проведена полная и последовательная декоммунизация (а не десталинизация). Пропаганда коммунистических идей должна быть запрещена, сами эти идеи должны быть разоблачены как античеловеческие. Все политические организации, официально проповедующие коммунизм и оправдывающие террор в любом его проявлении, должны быть запрещены. Это же касается всех нынешних деривативов коммунизма, включая дугинские и прохановские евразийские утопии, сурковские новоросские страдания, стрелковские реконструкторские игрища и прочее, пышно расцветшее на могильнике русского коммунизма.

Вам кажется это нереальным? Сегодня – да. Завтра будет реально. Маятник русской истории шатнуло слишком далеко в сторону. Чтобы достать его из этого волчьего угла, потребуются жесткие, иногда жестокие решения, которые еще вчера казались ненужными и даже немыслимыми. Время простых полумер упущено. Принимая эти решения, мы должны помнить, что загнали Россию в тупик истории в первую очередь не дурные люди, а дурные мысли.

Очерк 45

Синдром культурного иммунодефицита

Я думаю, советский биолог Лев Зильбер, буквально «нацарапавший» свою вирусную теорию происхождения рака на бумажной пуговице в сталинской «шарашке», куда его определили в 1944 году, сильно удивился бы, если бы ему сказали, что он раскрыл не только один из механизмов развития злокачественных опухолей в организме человека, но и механизм будущего злокачественного перерождения того политического режима, который, собственно, и упек Зильбера в «шарашку». Пути научных открытий неисповедимы: не исключено, что именно размышления о судьбах России долгими бессонными тюремными ночами натолкнули Зильбера на мысль о вирусной природе рака. Похоже, что как раз теория Зильбера лучше всего подходит для объяснения тех метаморфоз, которые претерпела Россия на рубеже XX и XXI веков.

В самых общих чертах вирусная теория происхождения рака, которую тайком вынашивал Зильбер в тюрьме и за которую много лет спустя другие люди получили Нобелевскую премию, сводится к тому, что некоторые так называемые «опухолеродные» вирусы способны выступать триггером (инициатором) злокачественного перерождения нормальных клеток в организме. Нуклеиновые кислоты этих вирусов встраиваются в генетический код обычной клетки и вызывают в нем необратимые наследственные изменения, превращая здоровую клетку в раковую. Ключевую роль при этом играет состояние иммунитета: опасность вирусной трансформации тем выше, чем ниже защитные функции иммунной системы. Нечто подобное, похоже, как раз и случилось с российским обществом после того, как оно в самом конце XX века надорвало свои силы в безуспешной попытке осуществить демократическую антикоммунистическую революцию.

Известно, что культуры, как и люди, болеют, причем иногда весьма серьезно, вплоть до коллапса и полного исчезновения с исторической сцены, что для культур равносильно биологической смерти. Культуры – весьма сложные и уязвимые образования, сохраняющие внутреннюю стабильность в вечно враждебной и агрессивной среде. Среди факторов, угнетающих и разрушающих культуру, особая роль принадлежит криминалу – остро асоциальному паразитическому поведению, воздействие которого на общество сродни воздействию вируса на живой организм. Это вредоносное воздействие может быть примитивным и легко нейтрализуемым, а может быть системным, когда общество подвергается атаке колоний «социальных микробов» (мафия, каморра, триады и т. п.). Как и обычный вирус, криминал распространен повсеместно и присутствует повсюду. Но здоровая культура имеет достаточный запас прочности («культурный иммунитет»), позволяющий ей нейтрализовать его негативное воздействие. Однако если культурный слой хронически ослаблен или истощен, то со временем происходит комплексная дегенерация и перерождение культуры. Формируется «криминальная культурная матрица», когда, вместо того чтобы бороться с «вирусом», общество начинает действовать с ним заодно. Внутри этой матрицы асоциальное поведение негласно («по понятиям») становится нравственной и социальной нормой, а социальное, напротив, выглядит как патология.

Внутри криминальной матрицы воровать – нормально, а не воровать – значит бросать вызов обществу. Открывать и закрывать уголовные дела за деньги – нормально, а бороться с преступностью – подозрительно. Брать «откаты» – нормально, а соблюдать установленные правила – поступать «не по понятиям». В случае конфликта «решать вопрос» – нормально, а добиваться соблюдения прав – быть «лузером». Отдельному человеку почти невозможно выскочить из этой матрицы, не став изгоем (в лучшем случае). В полиции, судах, казенных домах работают обычные, а не какие-то специально подобранные люди с глубокими этическими изъянами. Но правила игры таковы, что они могут быть только такими и никакими другими. В иных условиях эти люди вели бы себя иначе. Но чтобы условия стали иными, существующую криминальную матрицу надо сломать, а это очень непросто.

Культура и криминал являются антиподами. Избыточная криминализация приводит к стагнации культуры, а в крайних формах – к полному ее разложению. Если под воздействием криминальной матрицы происходит перерождение культурной ткани, на свет появляется культура-убийца, или так называемое мафиозное государство. В нем криминал не просто увеличивает социальную энтропию, но модифицирует культурный код общества таким образом, что все его защитные социальные и политические институты начинают работать в режиме самоуничтожения. Он встраивается во все общественные связи и отношения, выворачивая наизнанку их сущность, и молниеносно метастазирует в каждую клетку общества – от Кущевки до Большой Дмитровки. Синдром культурного иммунодефицита порождает те же последствия для общества, что и синдром приобретенного иммунодефицита для человека: будучи не в силах сопротивляться агрессии внешней среды, общество погибает от сопутствующих социальных недугов (обычно от войн, которые само же развязывает).

В России к концу XX столетия культурный иммунитет, и так не отличающийся особой силой, был подорван несколькими десятилетиями коммунистического террора, а также пострадал от двух опустошительных мировых и одной братоубийственной гражданской войн. Поэтому он оказался слишком ненадежной защитой от криминальной пандемии, поразившей Россию после распада СССР. То, что Россия свалилась после нескольких лет либеральных экспериментов в авторитаризм, – это полбеды. Безусловно, диктатура в России является злом и анахронизмом. Но это зло обычное и привычное. Беда же состоит в том, что на фоне общего культурного упадка произошла смычка авторитарной власти и криминала. Не просто взаимодействие (это встречается часто, можно вспомнить хотя бы Италию в конце прошлого века, не говоря о целом выводке африканских или латиноамериканских диктатур), а именно полная интеграция. Возникло злокачественное новообразование, аналогов которому в русской, да и мировой, истории немного. Главный вызов будущему России – не отсутствие свободы и демократии, а криминализация русского общества и государства.

Конечно, борьба с криминализацией невозможна без демократизации. Но надо различать цель и средства. Последний раз Россия сталкивалась с таким вызовом сто лет назад, в эпоху «распутинщины», когда самодержавие буквально растворилось в криминальной стихии, а граница между политической полицией и преступной организацией в принципе перестала существовать. Ответом на этот вызов, как мы теперь знаем, стала одна из самых кровавых революций в истории человечества и выросшая из нее тоталитарная политическая система. Сегодня Россия снова лежит распростертой на больничной койке истории в ожидании социального онколога. Другие имена, иные интерьеры, но все та же страшная болезнь.

Испокон веков во всех русских бедах без устали и, конечно, не без оснований винили власть. Власть в России – действительно не фунт изюма. Но полагать, что она и есть конечная причина «русских зол», – значит искренне считать, что больной умирает не от рака, а от сыпи на теле. Деградация власти – это всего лишь внешнее, видимое проявление болезни, но не сама болезнь. Именно поэтому смена власти в России никогда не приводила к окончательному выздоровлению – каждый раз на новом «политическом теле» проступала старая сыпь. «Лечить» нужно не русскую власть, а ту культурную матрицу, которая с упорством, достойным лучшего применения, порождает порочную власть на каждом следующем витке исторического развития. Печальный пример посткоммунистической Украины с ее бесконечными «майданами», где каждое следующее правительство оказывается еще более коррумпированным, чем предыдущее, является для России серьезным предостережением.

Тотальная криминализация стала следствием тектонического культурного сдвига, произошедшего в России в последнюю четверть XX столетия. При известной склонности русского народа к «воровскому шатанию» (по выражению Ивана Бунина) это состояние является аномальным для России, не вписывается в русскую политическую традицию и представляет смертельную угрозу для сохранения русской цивилизации. Криминализация есть подвижка в самом образе мыслей и жизни народа, перемена его сознания. Конечно, в любом обществе в любой момент его истории можно найти так называемую понятийную составляющую (неформальный кодекс поведения), но только в период глубокого культурного упадка она становится социальной и политической доминантой. Поэтому важнейшим условием декриминализации является сегодня культурная революция, которая позволит устранить последствия отрицательного культурного сдвига. Никакая конституционная, судебная или административная реформа не даст результата, если Россия продолжит жить внутри криминальной матрицы.

Матрицы не возникают сами по себе – есть те, кто их устанавливает, и те, кто внутри них живет. Культуры неоднородны, они состоят из множества активных культурных меньшинств, которые, собственно, и задают параметры культурной матрицы, и пассивного культурного большинства (своего рода «стволовых клеток» культуры), которое эту матрицу заполняет собой. Между культурными меньшинствами (субкультурами) происходит постоянная борьба за доминирование. Одно из таких меньшинств, становясь доминирующей субкультурой, формирует общую культурную матрицу по своему образу и подобию. Естественно, что остальные (миноритарные) субкультуры развиваются в это время в стесненных обстоятельствах. Однако в момент кризиса одна из маргинальных субкультур может выскочить и занять доминирующие позиции, получив возможность сформировать другую культурную матрицу. Таким образом происходит культурная эволюция, отдаленно напоминая эволюцию биологических видов в описании Дарвина.

Современная российская криминальная матрица возникла как следствие отрицательного культурного отбора. Итогом горбачевских и ельцинских реформ стало создание условий, максимально благоприятных для развития весьма специфического культурного вида – «практического русского». Фундаментальной характеристикой этого культурного типа является его воинствующая безыдейность, зацикленность на прагматизме, неприятие романтизма во всех его проявлениях, здоровый цинизм в сочетании с болезненным пристрастием к деньгам и всему, что дает обладание ими.

Это был именно тот исторический и культурный тип, торжество которого гениально предвосхитил Максим Горький в своей безжалостной и оттого непопулярной в России статье о русском народе, уже упомянутой в этой книге: «Как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень – все те почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их заменит новое племя – грамотных, разумных, бодрых людей. На мой взгляд, это будет не очень „милый и симпатичный русский народ“, но это будет – наконец – деловой народ, недоверчивый и равнодушный ко всему, что не имеет прямого отношения к его потребностям. Он не скоро задумается над теорией Эйнштейна и научится понимать значение Шекспира или Леонардо да Винчи, но, вероятно, он даст денег на опыты Штейнаха и, несомненно, очень скоро усвоит значение электрификации, ценность ученого агронома, полезность трактора, необходимость иметь в каждом селе хорошего доктора и пользу шоссе… И город, неугасимый костер требовательной, все исследующей мысли, источник раздражающих, не всегда понятных явлений и событий, не скоро заслужит справедливую оценку со стороны этого человека, не скоро будет понят им, как мастерская, где непрерывно вырабатываются новые идеи…»

Горький, однако, не предвидел, что предсказанный им, чуждый идей и высоких чувств «деловой русский», глубоко безразличный ко всему, не связанному с материальной выгодой, превратит Россию в криминальную Мекку. Тем не менее криминализация России есть всего лишь апофеоз потребительского культа советского человека (в просторечии – «совка»). Потому что, если нет принципов и идей, то можно все. «Понятийность», которая лежит в основании криминальной матрицы, есть всего лишь дистиллированный бытовой прагматизм. Криминальное поведение – это простейшая форма социального бытия. Оно не требует никакого напряжения духа, напротив – чтобы вести себя «по закону», требуется нечто большее: вера, идеи, ценности.

Осуществить декриминализацию России невозможно до тех пор, пока советский культурный тип сохраняет доминирующие позиции в обществе. Он основа стабильности существующего режима. Но как разглядеть сегодня будущего могильщика криминальной России, того, кто сместит «совка» с пьедестала?

Новое есть хорошо забытое старое. Осмелюсь предположить, что на смену безыдейному и деловому «новому русскому» придет хорошо знакомый тип старого идейного русского фанатика (или мягче – романтика). Криминализация русского мира стала следствием его деидеологизации. Соответственно, его декриминализация может быть только результатом повторной идеологизации. Жесткому напору криминальной стихии должно противостоять не менее жесткое, нематериально мотивированное следование принципам. Россия готовится к приходу нового героя из тех «презревших грошевый уют», кто готов идти под пули за идею, а не за победу на тендере. Эти люди продолжают жить в русском культурном подполье и ждут своего часа.

Очевидно, что сегодня политическая и культурная линии фронта не совпадают. По своим жизненным установкам и ценностным ориентациям многие флагманы «русской оппозиции» и столпы «путинского режима» оказываются по одну сторону баррикад в лагере «практичных русских». Зато фанатики (или романтики) бескорыстно (не все, конечно) сражаются и погибают за чужую идею, обслуживая интересы враждебного им криминального мира. Настоящее культурное и политическое размежевание еще ждет Россию где-то далеко впереди. Оно сломает нынешние привычные шаблоны восприятия противоборствующих сторон. Империю зла будут рушить ее сегодняшние ярые защитники, а нынешние непримиримые враги будут брататься на нейтральной полосе.

Сложно предсказать, под каким идейным флагом будет осуществляться декриминализация России. Возвращение идеологии возможно в либеральной, фашистской или коммунистической форме. Отрицательные исторические коннотации делают шансы коммунизма в России менее высокими, поэтому основная борьба, скорее всего, развернется между русским национал-социализмом и русской социал-демократией – случай почти классический. Именно они будут собирать под свои знамена людей «новой формации», которым предстоит разорвать порочную связь власти и криминала.

«Практический русский», он же «советский человек», он же презренный «совок», есть всего лишь образованный крестьянин. Советская власть достигла невероятных успехов в обучении крестьянина, но практически ни на дюйм не продвинулась в его воспитании.

Поражающее воображение приращение знаний («зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей») не сопровождалось соответствующим приращением культуры. Напротив, парадоксальным образом повышение общего образовательного уровня шло рука об руку со снижением общего культурного уровня – академик-жлоб и кочегар-интеллигент стали обыденным явлением. Сочетание технической изощренности ума с гуманитарным примитивизмом распространено повсеместно.

Фундаментальной чертой крестьянского сознания, с моей точки зрения, является неспособность к политическому действию. Объясняется это достаточно просто. Политическое действие есть функция экономического интереса, а интерес есть, в свою очередь, осознанная потребность. С потребностями у образованных крестьян все обстояло хорошо, а вот с их осознанием – плохо. Потому что крестьянин растворен в своих потребностях, он не может от них оторваться, не может правильно расставить приоритеты, не может пожертвовать чем-то несущественным и сиюминутным ради существенного и перспективного, а значит, не может планировать дальше чем на один день. А все из-за того, что начисто лишен каких-либо идей.

В конечном счете большевистская революция оказалась крестьянской революцией. Ленин стоит в одном ряду с Болотниковым, Разиным и Пугачевым. Вообще, крестьянская революция ни победить, ни тем более удержать власть не может из-за аполитичности крестьянства. Но в России произошло небывалое – она победила. Случилось это потому, что на нее сверху был надет идеологический «экзоскелет» русского коммунизма. Пока этот искусственный каркас не рассыпался (а его хватило на семьдесят лет), реинкарнация «пугачевской республики» держалась на плаву. А вот когда он истлел, «пугачевская республика» тут же дегенерировала в то, чем только и может быть по определению, – в анархическое криминальное царство, своего рода необъятную «Запорожскую Сечь». С одной разве что поправкой: к этому моменту она уже обладала ядерным оружием и невиданным для такого рода социокультурных образований остаточным техническим потенциалом.

Путин – настоящий крестьянский атаман. Он правит не русским миром, а вместе с русским миром, он – его органическая часть. Русский мир подмял Путина под себя и раздавил – никто уже не помнит, каким он был в самом начале. В XVII веке он, безусловно, стал бы частью народного эпоса. Но для XXI века и он, и его «криминальное крестьянское царство» выглядят явным анахронизмом. Несмотря на свой устрашающий вид, самозваная крестьянская империя Владимира Путина является очень неустойчивым социальным и политическим образованием.

Парадоксальным образом главная причина ее нестабильности, являющаяся одновременно и главной причиной, обеспечивающей ее жизнеспособность, – дистрофия культуры. В современной России вообще нет элиты в строгом смысле этого слова и поэтому нет драйверов развития, позволяющих русскому обществу адаптироваться к меняющимся условиям существования. Посткоммунистическая империя как инерционная игрушечная машинка: едет, пока не кончился завод или пока кто-нибудь не остановит. Пока дорога относительно свободна, все выглядит очень серьезно и даже устрашающе (разгоняется, рычит и брызжет искрами). Но как только уткнулась в препятствие – встала и, пожужжав, затихла.

Тут самое время вспомнить другого Владимира с его крылатой фразой о гнилой стене, в которую стоит только ткнуть – и она развалится. Проблема не в том, что посткоммунистический реставрационный режим силен. Здесь, как в столкновении конкистадоров с индейцами, одного небольшого, но хорошо организованного отряда достаточно, чтобы прекратить жизнь какого-нибудь «вечного царства» инков. Пугачевское восстание закончилось, когда из Польши было отозвано несколько частей регулярной армии и Суворов. Проблема в том, что нет пока никакого хорошо организованного отряда – вокруг в основном такие же крестьяне, только с другими лозунгами. Режим будет существовать до тех пор, пока не проснется самосознание предпринимательского класса и он не сделает свой не столько политический, сколько культурный выбор в пользу новой парадигмы. России нужен свой Кромвель; когда он появится, криминальная империя бывших «советских людей» погибнет в считаные дни.

Чтобы вырвать Россию из криминального болота и навязать ей новую культурную парадигму, будущий «русский Кромвель» как минимум должен прийти к власти, поэтому революция является conditio sine qua nоn, непременным условием декриминализации России. Но одной революцией дело очевидно не обойдется. Процесс разложения зашел так далеко, что на возвращение к «исторической норме» потребуются годы и, может быть, десятилетия. Помимо «политической хирургии» в борьбе с криминально-государственным новообразованием, придется прибегнуть к «политической химиотерапии» – комплексу мер, направленных на подавление криминальных точек роста.

Криминальный порядок прочно укоренен в социальном и культурном строе современной России. Он не навязан ей врагами и не упал с Луны. Политический крах режима не приведет автоматически к иссечению опутавшей страну криминальной паутины. Новой власти придется поэтому не только и не столько заниматься конструированием «будущего» (чего все ожидают), сколько осуществлять подавление ожесточенного сопротивления «прошлого». Предстоящая борьба будет сродни гражданской войне, так как три десятилетия жизни в условиях криминальной анархии пробудили у русского народа привычки, от которых ему очень нелегко будет отказаться. Эта та суровая реальность, от которой сегодня все пророки русской свободы предпочитают стыдливо отводить глаза. Не только последовательно проводить в полном объеме демократические преобразования, но просто придерживаться тенденции демократизации в этих условиях будет очень непросто. Криминал будет первым, кто воспользуется любыми демократическими реформами в своих интересах. Политика люстрации, нацеленная на адресное поражение в правах лиц, связанных со старым режимом и с криминальным сообществом, при таких обстоятельствах представляется меньшим злом как с политической, так и с гуманистической точки зрения.

Люстрация – неоднозначное средство, имеющее множество побочных эффектов, опасения перед которым заставили отказаться от нее в начале 90-х годов прошлого века. Последствия этого отказа сегодня видятся скорее негативными, чем позитивными. Но для будущей России, где развернется глобальная «война матриц», выбор будет крайне невелик: или люстрация с шансом сохранить демократическую природу власти и пройти между Сциллой реставрации и Харибдой перерождения революции, или террор с неизбежным свертыванием демократии и заходом в окончательный исторический тупик.

Люстрация – это способ избежать террора, ограничившись точечными поражениями в правах. Она позволит подавить активность злокачественной культурной матрицы на время, необходимое для развертывания новой матрицы и восполнения культурного иммунодефицита, а значит, даст возможность осуществить декриминализацию российского общества в щадящем режиме и с меньшими эксцессами. Как и приватизация, люстрация хороша или плоха не сама по себе, а в зависимости от качества исполнения, поэтому, вместо того чтобы спорить о пользе и вреде люстрации, лучше начать спорить о принципах и механизмах ее реализации. Криминал – главный враг русского народа и главная угроза существованию русской культуры. Это враг более изощренный и опасный, чем коррумпированная власть, но менее очевидный. Криминал – реальный хозяин современной России и основной спонсор авторитарного режима. Россия прошла стадию, когда чиновники покрывали воров, теперь воры помыкают чиновниками. Огромный поток новых эмпирических данных, снежным комом нависающий над отечественной аналитикой, которая бегает от них, как черт от ладана, чтобы только не делать никаких обобщающих выводов, наглядно и однозначно показывает, что центры принятия экономических и политических решений смещаются из публичной сферы в ту глубокую тень, где обсуждения проходят не на «сессиях», а на «сходках».

Бороться за политическую и экономическую свободу и не бороться с засильем криминала – значит пытаться отрубить щупальца спрута, не трогая самого спрута. У России есть шанс выйти достойно и из этого неимоверно тяжелого положения. Но для этого ей нужно осуществить не просто политическую, а социальную и культурную революцию. Россию ждут не годы, а десятилетия суровой борьбы. Сценарий «свобода нас встретит радостно у входа» очевидно является нерабочим. Наивно полагать, что достаточно обрушить режим, чтобы все сразу встало на свои места. Россия как тяжелораненый: придя в себя, она еще долго будет на инвалидности. Бывают ситуации, когда болеть проще, чем лечиться. Выздоровление будет долгим и потребует напряжения всех духовных и физических сил формирующейся нации. Но дорогу осилит идущий – а того, кто стоит, закапывают на обочине истории.

Очерк 46

Герои толпы, или Толпа героев. Сбой в культурном коде

Вопреки распространенному мнению, элиты не возникают путем постоянного выделения из массы (как желчь из печени). Точка зрения, что образование элит происходит по «безлимитному тарифу» – сколько надо, столько и выделится из общей массы, – глубоко ошибочна. Культурные элиты воспроизводятся из самих себя, как матрица. Периодически они кооптируют в эту матрицу из масс некоторое количество новых элементов, но следует иметь в виду, что способность матрицы переваривать вновь прибывших ограничена. Этот процесс чем-то напоминает формирование мозга человека, которое также происходит автономно по отношению к развитию эмбриона в целом.

Воспроизводство культурного слоя – самостоятельный, трудно настраиваемый цивилизационный механизм, где очень важно постоянное накопление «культурного капитала». Как и любой другой важный эволюционный механизм, процесс этот имеет много степеней защиты и не так хрупок, как могло бы показаться. Глубокие рваные раны в матрице не приводят автоматически к потере ею способности к воспроизводству.

Феномен «советской культуры» с ее многочисленными реальными достижениями мирового уровня в науке и искусстве в значительной степени объясняется тем, что ни Гражданская война начала века, ни Большой террор и мировая война середины века не прервали полностью преемственность дореволюционной и послереволюционной культуры, благодаря чему «русская матрица» смогла переварить невероятное количество «культурного сырца», которым она успешно латала дыры в социальной кристаллической решетке.

Однако у всякого процесса есть лимит прочности. То, что не сделали революция и мировая война, доделали несколько десятилетий застоя. К исходу XX века русская культурная матрица выносилась до такой степени, что нормальное воспроизводство элиты оказалось под угрозой. На советском правящем классе, ковавшем перестройку, уже лежала печать вырождения. Позднесоветские элиты были хилыми, болезненными и выморочными. Постоянные сбои и уродливые мутации осложняли процесс их воспроизводства. Они не были готовы к вызовам постиндустриальной эпохи, и нет ничего удивительного, что они обрушили Россию в 90-е годы прошлого века в перманентный кризис.

Именно истощение элит, возникшее в России в конце бурного XX века, является главной, если не единственной причиной переживаемого сегодня русской цивилизацией коллапса. Поэтому любые направленные на преодоление кризиса меры экономического или политического характера, не ведущие прямо и непосредственно к устранению этой уязвимости и восстановлению качества и роли элит в общественной жизни, будут бесполезными и вредными, какими бы радикальными и демократическими они ни казались.

Поверхностный (условно – корковый) культурный слой можно представить в виде огромной рыболовной сети, которой накрыто все общество. В ней время от времени возникают повреждения. Они могут иметь разный масштаб: иногда дело ограничивается обрывами отдельных ячеек, иногда рвется один или несколько наружных слоев, а иногда образуются огромные сквозные дыры. В большинстве случаев сеть обладает способностью восстанавливать себя сама, быстро заделывая пробоины свободными «активными элементами», кооптируемыми из масс. Последние встраиваются в общие «культурные цепочки», как белки встраиваются в цепочку ДНК.

Так происходит лишь до тех пор, пока культурная матрица сохраняет свою способность достаточно быстро восстанавливать культурные связи. Но если матрица разлагается, эта способность резко ослабевает или исчезает вовсе. В этом случае трещины и дыры в культурном слое образуются быстрее, чем матрица успевает их штопать. В образовавшиеся «свободные» пространства из масс устремляется поток активных элементов, которые стремятся заполнить собою все «зияющие высоты». Они быстро закрывают все дыры, но при этом так и не интегрируются полноценно в культурную ткань.

При дистрофии элит на поверхности культурного слоя образуются многочисленные рубцы и заплаты из чужеродной «варварской» протокультуры, которые больше не успевают перерабатываться матрицей. Когда количество таких заплат достигает критической массы, они оформляются в альтернативную псевдоэлиту, никак не связанную со старым культурным слоем, формируемую напрямую массами – этим вечно кипящим людским муравейником. Таким образом, муравейник обретает способность думать самостоятельно, без посредничества традиционных элит.

Псевдоэлита, в отличие от настоящей элиты, является естественным носителем культуры насилия, свойственной архаичной варварской «цивилизации первого порядка». Так же естественно она является благоприятной средой для распространения моделей общественного и государственного устройства, в которых ничем не ограниченное насилие – системообразующий принцип.

Надо правильно представлять себе причинно-следственную связь событий, приведших к созданию в посткоммунистической России неототалитарного государства: деградация элит – дисфункциональность культурной матрицы – образование псевдоэлит – реинкарнация культа насилия – развитие соответствующих этому культу государственных форм. Именно в таком, а не в обратном порядке.

Главный итог 1990-х – критически быстрое замещение элиты псевдоэлитой и, как следствие, почти полная дисфункциональность культурного слоя, который оказался просто не в состоянии переварить такое количество «пришельцев». К моменту прихода Путина к власти почва для переформатирования общества в соответствии с ценностными ориентирами псевдоэлиты была полностью подготовлена. Переворот был делом времени, и, если бы его не совершил Путин, история выбрала бы на его место другого героя. В конце 1990-х думать об альтернативе нынешнему режиму было уже поздно – к этому моменту ее просто не существовало.

Никаких особых усилий для того, чтобы сосредоточить в своих руках необъятную власть, Путину прилагать не пришлось. К тому моменту, когда в силу стечения множества случайных обстоятельств (а разве бывает иначе?) он возглавил пищевую цепочку русской власти, снизу его подпирал толстый слой псевдоэлиты с ее полусовковыми, получерносотенными тараканами в голове, а сверху висела какая-то дырявая тряпка, которая когда-то была русским культурным слоем. И ее просто дорвали до конца на лоскуты и выбросили на помойку истории. Никто не оказал сопротивления – ни олигархи, ни интеллигенция, ни рабочий класс.

На место устраненной из общественной жизни элиты из масс хлынул вообще уже ничем не сдерживаемый поток «варваров», быстро протоптавших гигантскую муравьиную тропу к деньгам и власти. Поразительно, но, не будучи в целом поклонником теорий Чезаре Ломброзо, я не могу избавиться от впечатления, что визуально правящий класс ныне воспринимается совершенно иначе, чем раньше.

Уже на исходе первого десятилетия своего правления Путин сумел «закоротить» политическую систему, полностью замкнув массы на себя. Элиты перестали играть какую-либо роль как посредник и амортизатор в отношениях между властью и обществом. Лишенное элит, а значит, и какой-либо структуры, общество превратилось в огромную стомиллионную толпу, живущую насилием.

Казалось бы, с этого момента должен начаться бесконечный «золотой век» Путина. Полагают, что, виртуозно манипулируя толпой, он может теперь ставить перед собой и достигать самые фантасмагорические цели. Но короткое замыкание на массы на самом деле является ловушкой, своего рода «золотым капканом». В то время как все убеждены, что Путин виляет толпой, в действительности толпа виляет им.

О власти, которую герои имеют над толпой, написано много. О власти, которую толпа имеет над героями, сказано гораздо меньше. Но кое-что найти можно. Министр промышленности Третьего рейха писал в своих дневниках: «И Гитлер и Геббельс умели высвобождать инстинкты толпы и играть на страстях, тлеющих под тонким слоем приличий. Искусные демагоги, они успешно сплавляли рабочих, мелких буржуа и студентов в однородную массу, которой могли манипулировать по собственному усмотрению… Однако с высоты сегодняшнего опыта я вижу, что на самом деле скорее сама толпа формировала и направляла этих политиков в соответствии со своими страстными желаниями и мечтами. Разумеется, Геббельс и Гитлер умели проникать в чаяния своей аудитории, но в более глубоком смысле они извлекали из нее соки, необходимые для собственного существования. Хотя толпа взрывалась словно по мановению их дирижерской палочки, не они были истинными дирижерами. Тему задавала толпа. Компенсируя нищету, неуверенность, безработицу, это анонимное сборище часами упивалось навязчивыми идеями жестокости и вседозволенности».

Ни в коем случае не сравнивая разные по своему историческому наполнению ситуации, замечу, что наблюдение Шпеера весьма проницательно и указывает на принципиально важное обстоятельство: общество в любом своем состоянии, даже низведенное до уровня толпы, остается субъектом, хотя со стороны и может казаться, что оно есть объект. Просто гражданское общество и общество-толпа по-разному транслируют свою волю. Гражданское общество посылает политическому государству фильтрованный сигнал, а толпа генерирует «нефильтрованный базар», интерпретация которого является исключительной прерогативой вождя.

По сути, у власти есть лишь две опции. В первом случае власть зависит от хорошо структурированных элит, которые фильтруют первичный, «варварский» импульс, испускаемый массами, и преобразуют его в политическую волю, сообразованную с этическими и правовыми ценностями конкретного общества. Во втором случае власть избавляется от одной зависимости, подминая элиты под себя, но попадает в другую зависимость – от грубых вожделений масс.

Путин пришел к власти в период, когда маятник мог качнуться в любую сторону. Он мог бы попытаться консолидировать вокруг себя раздавленные кризисом элиты, но предпочел напрямую опереться на массы, превратив их в агрессивную толпу и став одновременно их первым и самым ценным заложником.

Если этот советский цирк в конце концов уедет, его клоуны останутся в России надолго, и с этим придется считаться. Пережив несколько психологически тяжелых поражений, демократическая оппозиция потеряла веру в собственные силы и решила положиться на прекрасного рыцаря, который однажды придет и убьет дракона. Может быть, так оно и будет, да только это ничего не решает, потому что толпа тут же родит нового дракона. Для того чтобы стать свободными, мало победить Путина, надо разогнать толпу, а это задача не под силу одному герою, каким бы крутым он ни был. Здесь нужно много героев, действующих согласованно.

Главным итогом правления нынешнего режима является вовсе не политическая трансформация России, а ее децивилизация. И так не очень прочный цивилизаторский культурный слой за четверть века был обращен в прах. Русское общество превратилось в истеричную, движимую одними только инстинктами (преимущественно – низменными) толпу. Толпа – это главный и единственно реальный политический преемник Путина, с которым придется иметь дело после его ухода.

И со временем ситуация будет только усугубляться, так как логика удержания власти заставляет Кремль выжимать педаль мобилизационной повестки в пол, поддерживая в обществе состояние перманентного аффекта. Совершенно очевидно, что и после Путина (место, время и обстоятельства его ухода из власти не имеют значения) стомиллионная толпа, создавшая Путина и одновременно созданная им, останется главным субъектом политики. Укрощение этой толпы будет более серьезной проблемой, чем подавление сопротивления фанатов нынешнего режима. Ни один герой в одиночку с этой задачей не справится, потому что это задача не политическая, а историческая.

Пока единственной предложенной стратегией, которая должна предотвратить скольжение России вниз по исторической плоскости, является ставка на несгибаемого борца с режимом. Этот герой должен увлечь толпу за собой и повести ее в правильном направлении. Но мы уже кое-что знаем про эту толпу, нам известен ее заряд, мы помним, как она ломала Путина (а до этого большевиков), и мы можем практически со стопроцентной вероятностью предсказать, что будет потом. Герой станет кумиром толпы, затем она вылепит из него идола по образу и подобию своему, а потом идол станет ее новым Богом. На все про все уйдут те же двадцать лет, если, конечно, история России скоропостижно не прервется до этого от очередного приступа имперской лихорадки.

Единственной альтернативной стратегией, которая не быстро, но все же может помочь вырвать Россию из порочной колеи, является ставка на коалицию (толпу) героев, которые коллективными усилиями восстановят культурную элиту в политических правах и вернут ей функциональную роль кристаллической решетки, структурирующей общество.

Для того чтобы возглавить толпу, достаточно одного героя, чтобы победить толпу – их должно быть много. Только разветвленная, многоуровневая элита в состоянии длительное время удерживать толпу с ее варварской культурой насилия в подавленном состоянии. Судьба России, ее не столь уж отдаленное будущее сегодня напрямую зависит от достижения межэлитного консенсуса, т. е. способности истерзанного российского культурного класса достичь компромисса.

Власть это понимает и поэтому делает все возможное, чтобы такой консенсус не сложился, поощряя, где возможно, раскольников и провокаторов и подавляя в первую очередь рациональные начала в демократическом движении. Но ей и не надо особенно стараться – толерантность всегда была самым большим дефицитом в среде российской интеллигенции. Пока сила взаимного отталкивания внутри демократической оппозиции превышает силу ее коллективного отталкивания от кремлевской стены, за стену можно не опасаться.

Для кого-то Навальный неприемлем как «националист», Ходорковский* – как бывший «олигарх», Явлинский – как «соглашатель», и так до самого последнего героя. Если все это не останется в прошлом, то никакого будущего у демократической оппозиции в России не будет.

Все мечтают убить дракона. Но начать придется с того дракона, который живет внутри демократического движения с его тремя головами – нетерпением, нетерпимостью и недальновидностью, а потом уже отправляться на охоту в политические джунгли. Остановить децивилизацию России можно лишь при одном условии – консолидации всех без исключения сохранившихся лоскутов старого культурного слоя и объединения их вокруг идеи верховенства закона (и справедливости, конечно). Сплоченная, хоть и ослабленная элита имеет шанс победить толпу, разъединенная – нет.

Компромисс должен иметь всеобъемлющий характер. Демократической оппозиции также потребуется протянуть руку тем, кто сегодня находится по другую сторону баррикад, и даже тем, кто соучаствует сегодня в преступлениях против прав и свобод человека. Все помнят про Манделу, что он долго сидел в тюрьме, и даже готовы повторить этот «подвиг». Мало кто хочет вспоминать, что, выйдя из тюрьмы, он предложил своим тюремщикам разделить с ним власть и только поэтому победил.

Очерк 47

Заговор черных философов

Мы привыкли смотреть на Путина как на реакционера, последовательно проводящего в России многочисленные контрреволюционные реформы, целью которых является полная ликвидация горбачевско-ельцинского политического наследия, а в некотором смысле наследия Ленина и Петра I. До февраля 2022 года такой взгляд был в принципе оправдан и подтверждался повседневной практикой. Но, похоже, мы все смотрели недостаточно глубоко и, может быть, поэтому просмотрели главное: в процессе своего долгого правления Путин из контрреволюционера превратился в революционера. Только его революция оказалась совсем иной, чем та, о которой мечтала либеральная интеллигенция.

Может быть, он стал революционером поневоле. Может быть, вопреки своей воле. Сейчас это большого значения не имеет. Важно лишь, что та грандиозная трансформация (полное переформатирование) России, которую он проделал между 2019 и 2022 годами, в терминах контрреволюции адекватно описана быть не может. Это не восстановление старого, как кажется на первый взгляд, а самая настоящая попытка создать нечто совершенно новое, лишь стилизующее себя под старое. Рассмотреть это новое уже непростая задача. Объяснить его – задача почти неисполнимая.

Не исключено, что Путину в русской истории действительно отведено особое место – место последнего большевика.

Существует мнение, что большевизм находится в «контр-позиции» по отношению к русскому национализму. А что еще можно сказать о движении, одним из самых запоминающихся лозунгов которого на пути к власти был призыв к поражению собственного правительства в войне и к превращению империалистической войны в гражданскую. Да и сам русский большевизм продвигал свой бренд с самого начала как интернациональный: мол, мы рвем жилы не за русских и Россию, а за все «человечье общежитие». Однако в действительности русский большевизм и по своему происхождению, и по своему политическому содержанию всегда был не чем иным, как радикальной формой русского национализма, что никогда не было секретом для тех, кто имел сомнительное счастье непосредственно наблюдать за его рождением (например, для Бердяева и других авторов «Вех»).

Выросший из глубин народнического движения и перемоловший в себе как русское западничество, так и русское славянофильство, большевизм стал «деятельным национализмом», нацеленным не столько на сохранение традиционных основ, сколько на их разрушение в интересах развития. В этом смысле вообще первым русским большевиком можно было бы считать Петра I, недаром в большевистской концепции русской истории ему всегда отводилось такое почетное место. Эта скрытая националистическая природа большевизма, едва заметная при Ленине, стала доминирующей и откровенной при Сталине и, по сути, единственной при всех последующих вождях, когда, кроме «голого национализма», слегка припудренного коммунистической риторикой, ничего специфического в русском большевизме уже не осталось. Стоит заметить, что этническая принадлежность тех, кто внес наибольший вклад в переформатирование большевизма в национал-большевизм, никогда не имела принципиального значения. Как тонко отметил Ленин, реагируя на «турбонационализм» Дзержинского и Сталина, обрусевшие представители иных народов в партии всегда отличались особой приверженностью к великорусскому шовинизму.

Сказанное выше не должно вызывать особых возражений, так как тезис о том, что русский большевизм является не более чем извращенной формой национальной идеи, вот уже более ста лет развивается русской философской мыслью, и ничего принципиально нового я от себя к ранее сказанному великими умами прошлого века не добавил. Сложности возникают с оценкой того, что произошло недавно, после распада СССР. Здесь придется пройти по целине, так как судьбой большевизма в этот период мало кто интересовался.

Есть мнение, что с крахом СССР большевизм вообще закончился и тема сама себя исчерпала. На мой взгляд, это мнение глубоко ошибочно. Большевизм не исчез с распадом СССР, а превратился в своеобразный и крайне неустойчивый «идеологический изотоп», который тут же стал стремительно распадаться на диковинные «продукты полураспада». Многие из них (вроде доминирующей сегодня версии национал-большевизма) оказались гораздо более токсичными, чем первоначальный «штамм». Впрочем, и между самими новыми штаммами различие в токсичности оказалось весьма существенным.

Если быть точным, то надлом большевизма и, как следствие, начало его разложения на составные части случились задолго до краха СССР – еще в «золотой век» брежневского застоя. К тому моменту большевизм не просто выродился в скучную бессодержательную догму наподобие «самодержавия – православия – народности», но и фактически распался на две версии русского национализма, одной из которых суждено было впоследствии победить, а другой – «уйти в подполье».

Первая версия брала за основу «советского человека» и описывала политическую модель, которая со временем могла развернуться в современную нацию-государство, выстроенную вокруг гражданственности как центрального политического института. Эту версию русского национализма, повернутую лицом в будущее, т. е. в трансформацию «советской империи» в национальное правовое государство на базе русской политической народности, исповедовали партийные реформаторы.

Вторая версия брала за основу «русского человека» и описывала политическую модель, которая могла развернуться только в новое тоталитарное государство, в основании которого вместо теории классового превосходства лежит теория национального превосходства. Эту версию русского национализма, устремленную в далекое прошлое, развивали партийные консерваторы, и в первую очередь – представители так называемой «русской партии» в ЦК. Они опирались на поддержку значительной части околопартийной творческой интеллигенции (писатели-деревенщики и пр.).

Интересно, что аналогичное разделение наблюдалось и в диссидентской, т. е. антикоммунистической среде. В ней тоже отчетливо обозначились два крыла: сахаровское, ставившее во главу угла гражданственность, и солженицынское, ставившее во главу угла русскость. Идейная связь, прослеживаемая между современным национал-большевизмом и сталинизмом в одном флаконе с философией Солженицына, не является дурной шуткой истории, а вполне себе закономерна.

Мы привыкли воспринимать Горбачева и Ельцина как две стороны одной либеральной медали. Конфликт между ними обычно низводится до уровня банальной борьбы за власть между людьми, которые, по существу, являются если не политическими единомышленниками, то уж никак не идеологическими противниками. В лучшем случае говорят о разных подходах к методам и темпам преобразования, в глубине души все равно имея в виду персональный конфликт как истинный триггер противостояния. Однако смотреть надо не на личности, а на политические и исторические силы, фронтлайнерами которых они вольно, а чаще всего невольно стали.

Если Горбачев был олицетворением нежного и хрупкого «советского национализма», который при благоприятном развитии мог подтолкнуть превращение советской империи в постсоветское национальное умеренно демократическое и частично правовое государство, то Ельцин стал воплощением грубого и нахрапистого «русского национализма», который тянул империю назад к архивным досоветским форматам. С высоты сегодняшнего опыта их конфликт являлся отнюдь не персональным, а сущностным, он отражал борьбу двух штаммов русского национализма, возникших из мутации русского большевизма, и, соответственно, конкуренцию двух принципиально разных сценариев эволюции российского общества и государства.

Ельцин был не радикальным продолжением Горбачева, а его радикальным отрицанием. Переворот 1991 года привел не к смене лиц у власти, а к смене ключевой политической парадигмы. Вместо ставки на строительство русской нации-государства на платформе пусть и вялой, но вполне реальной советской гражданственности была сделана ставка на строительство русского национального государства на традиционной агрессивной имперской платформе. Мимоходом замечу, что главным драйвером так называемой независимости России был коммунистическо-патриотический блок в ельцинском Верховном Совете, но это не самое важное. Вся так называемая команда реформаторов была пропитана не гражданственностью, а четко выраженным имперским сознанием.

Эпизод, о котором много лет назад вспомнил Андрей Илларионов, как в самые напряженные для реформаторов дни Егор Гайдар, объяснявший необходимость либерализации цен крайней необходимостью, выделил сотни миллионов долларов на содержание военной базы на Кубе (которую, кстати, закрыл Путин сразу после прихода к власти), видимо, не был случайностью.

Судьба России была предопределена именно тогда, когда произошла эта смена парадигм и был похоронен «советский проект». Вопреки расхожему мнению, в утиль его списал не Горбачев (который пытался обозначить для него продолжение), а Ельцин, который загнал страну на старую ржавую колею. А что по инерции какое-то время на окнах вагонов весело трепыхались раскрашенные под демократию занавески, не имело уже никакого принципиального значения. Поезд шел не туда, куда хотелось машинисту (допустим, что в его голове GPS показывал какой-то иной маршрут), а туда, куда были проложены рельсы. Ничто из того, что случилось после, уже не могло ничего предотвратить. Путин сейчас лишь завершает то, что началось при Ельцине, но делает это творчески, с задумкой, привнося большую добавленную стоимость.

Эволюция Путина от контрреволюционера, каким он был до конца 2010-х, к революционеру, которым он стал в начале 2020-х, есть один из ключевых моментов новейшей политической истории России, который мало кем понят. Путин не просто какой-то, пусть и очень значимый, фрагмент старой реальности, который всеми силами пытается воссоздать вокруг себя некогда рассыпанный пазл СССР (весьма привычное о нем представление), а творец новой реальности, которой раньше не было, но с которой теперь предстоит жить и после того, как Путин уйдет.

Оппоненты Путина никогда не скупились на эпитеты и метафоры в отношении его. В их глазах он последовательно побывал Брежневым, Андроповым, Сталиным и бог знает кем еще – по нисходящей. Ему приписывается воистину демоническая сила русского Франкенштейна, чуть ли не единолично вырвавшего Россию из «правильного», «нормального» потока истории и заставившего ее течь вспять по искусственному руслу, прорытому в соответствии с замысловатыми прихотями его непостижимой души бывшего офицера КГБ.

Но то, что сегодня происходит в России, нельзя списать ни на Путина в личном качестве, ни на «коллективного Путина» – всю поднятую им со дна и оформленную как правящий класс верхушку нового русского общества. Мы имеем дело с настоящим массовым движением, в которое вовлечены все слои общества и где счет идет на десятки миллионов. Оно вполне сравнимо с тем «железным потоком», который обрушился на Россию столетие назад, и, видимо, будет иметь сопоставимые по значимости для судеб России последствия.

Это очень глубокая революция, которая оставит свой след практически в каждой голове, и ни одна из этих голов уже не вернется после к состоянию, в котором она была до этого. Все, что будет делаться потом, уже будет делаться на этой созданной путинской революцией платформе. Отрицание путинизма теперь парадоксальным образом будет отталкиваться от путинизма. Это мутация, которая отобьется в ДНК народа, и с ней этому народу теперь придется жить.

Путинская революция сродни иранской. Это революция полурелигиозных фанатиков-чернокнижников. Спасая свою власть, Путин разбудил силу, с которой он сам не в состоянии совладать. Он стал триггером фазового перехода, но сам этот переход осуществляют другие люди. Теперь Путин – в значительной степени заложник этих разбуженных им сил, хотя и ему самому, и окружающим кажется, что он по-прежнему рулит Россией и историей.

Путин перезапустил Россию, открыв задвижку плотины. В образовавшуюся щель хлынуло движение, для которого он скорее ширма, чем настоящий лидер. У этого потока две собственные составляющие, два центра притяжения.

Мы привыкли к прочному союзу Путина с охранительно-консервативными элитами, предел политических устремлений которых «держать и не пущать». Стоит лишь подумать об этом, и пробивающий толщу истории, угодный всем ее временам образ Победоносцева-Патрушева, простирающего над Россией свои совиные крыла, возникает перед нашими глазами. Но оказалось, что у силовиков-охранителей в пропутинских элитах были достойные конкуренты. Ими стали не толстосумы с Рублевки и не питерские бандиты (и тех и других на самом деле из реальной власти выдавили), а аппаратные «белые воротнички», служивые люди, «серые мыши» – относительно молодые, амбициозные технократы-государственники, сделавшие ставку на власть как на рычаг, с помощью которого они смогут перевернуть не только Россию, но и весь мир. Им мало было сохранить, им нужно было изменить.

Появление этой касты высоколобых снобов, одной ногой стоящих в СССР, а второй – в Китае, который они считают для себя примером того, «как все могло бы быть хорошо, если бы Горби был с яйцами», многие сочтут исторической случайностью. В действительности она является всего лишь «аппаратно-бюрократической» выжимкой русского большевизма, его, так сказать, сухим экстрактом, тем, что в итоге осталось через сто лет от некогда мощного идейного и социального движения. Родословная у этой когорты подходящая: в значительной степени в ней представлены наследники последней генерации советской управленческой элиты, внуки и правнуки старых большевиков.

Наследники, в отличие от своих яростных, но дремучих «прародителей», оказались достаточно сильно, хотя и поверхностно европеизированы. Они «повернуты» на «прогрессивных» управленческих алгоритмах, системном анализе, цифровых технологиях, big data и прочей «политической механике», которая заменила им диалектику настоящей политики. Но успеха эти «политические тихушники» добились не благодаря своей приверженности модным технологиям. На поверхность политической жизни страны их вынесло то, что все они были убежденными националистами-государственниками, обладавшими отсутствовавшей у силовиков богатой фантазией.

Аппаратчики со Старой площади смогли дать Путину то, что так и не смог родить за двадцать лет «коллективный Патрушев», – перспективную национальную идею. Такой идеей стало насилие как метод управления и способ самосохранения. Но новый «русский мир» сложился не вокруг примитивного кулака, как многие ожидали, а вокруг вычурной националистической идеи, которая и стала заправкой для путинской революции. Но чтобы идея зацвела и начала плодоносить, ее нужно было высадить в подходящую почву. Оказалось, что почва в России для такого рода идей была хорошо унавожена.

В принципе все могло случиться значительно раньше. И про суверенитет, и про многополярный мир, и про «майдан» все было достаточно четко сказано. Тысячи кремлевских и околокремлевских аппаратчиков ткали полотно для реинкарнации русского национал-большевизма. Витиевато красил Сурков, академически тонко ретушировал Караганов, методично штриховал Кириенко. Но, как сказал бы Лопе де Вега, «все это было и умно, и глупо». А главное – пресно, без соли и перца. И в таком виде, конечно, политически совершенно бесполезно. Кто-то должен был сказать: «Махмуд, поджигай!»[111]

В это время совсем рядом с Кремлем, в постсоветском андеграунде, прокисали «конкурирующие фирмы», так сказать, наследники «обиженных советских родов», не вписавшихся в новое время и опоздавших к раздаче. Там было с миру по нитке: непонятые еще при Брежневе гумилевцы, разочарованные Горбачевым методологи, экзотические, но прям всамделишные русские фашисты, презентующие себя самыми политически честными лимоновцы, замшелые недобитые сталинисты, полвека ждавшие своего счастья, и прочая политическая шелуха. Гонимые и местами давимые, они вынуждены были идеологически спариваться между собой, порождая чудовищные парадоксальные идиологемы вроде «православного чекизма».

На фоне деградирующего, разваливающегося под тяжестью собственной коррупции государства это жуткое идейное месиво активно размножалось, непрерывно при этом мутируя. В общем, нет ничего удивительного, что сон разума нации порождает идеологических чудовищ – свято место пусто не бывает. К началу 2010-х весь этот паноптикум, к которому почти никто всерьез не относился, оформился в нечто вроде катакомбной церкви.

Истовые и одержимые ее прихожане сложили свой символ веры из обломков сталинизма, евразийства, раннего европейского фашизма, позднего европейского же постмодернизма и прочих выброшенных на свалку истории отходов чужой и в прошлом весьма бурной интеллектуальной деятельности. Уже к середине 2000-х это странное сообщество оформилось как агломерация мелких тоталитарных сект, исповедующих разные, но внутренне между собой связанные ереси национал-большевистского толка. В них было мало смысла, но много чувственности. И в этом была их главная сила.

Прижатый к стене угрозой бунта в среде «рассерженных горожан», вдохновленных перспективой воцарения в Кремле Медведева, русский deep state положил глаз на этот «национальный компост» и решил пустить его в дело. Так из союза «унылых аппаратчиков» и «одержимых юродивых» родилась первая в XXI веке русская революция.

Не надо иметь много ума, чтобы заметить, что Путин и его команда стилизуются под Сталина. В принципе это объяснимо: а под кого еще? Еще десять лет назад я, рассуждая о новом русском тоталитаризме, написал, что, если Путин хочет сохранить власть, он должен стать Сталиным. С высоты сегодняшнего дня я могу констатировать, что Путин перевыполнил задачу. Он стал новым Лениным. Вот такой у России Ленин в XXI веке – строго по Гегелю, какой и положен для второй попытки истории.

Сталин был классическим послереволюционным диктатором, который вводил революцию в берега и выявлял ее истинный исторический смысл. Его руками революция пожирала своих детей. В некотором смысле его появление на горизонте революции есть классический сценарий, адаптированный под местную специфику. Путин двигался в этом русле почти два десятилетия своего правления, оставаясь мировоззренчески консервативным силовым автократом. Но к 2020 году стало понятно, что исторические обстоятельства загоняют власть в угол. Логика истории неумолимо подсказывала: пора. В аналогичной ситуации Сталин умер, не успев организовать внутренний переворот, который должен был в очередной раз похоронить всех его соратников. Путин сумел власть сохранить, выйдя за флажки, – он не стал дожидаться революции, а сам ее организовал. Но это оказалась совсем другая революция, чем та, о которой мечтала прогрессивная общественность.

Однако Путин пошел не совсем традиционным для революционера путем: он не столько совершил, сколько сторговал революцию. Если Ленин, Ататюрк и Гитлер были в первую очередь визионерами, выступившими с манифестами, которые выразили в концентрированной форме тайные чаяния масс, то Путин никаким визионером никогда не был. Он был хорошим «слухачом», который чувствует, чем дышат массы (и в этом смысле он все-таки ближе к Сталину), но не более того. Идеологию для революций ему надо было прикупить на рынке идей. Путин и соединил через себя скучных аппаратчиков-концептуалистов с пассионарностью полевых командиров национал-большевистского подполья (историки будущего будут долго спорить о том, какой Распутин подтянул к Путину эту нечисть). Но в итоге он все-таки получил в свои руки политический коктейль Молотова.

Этот новый мир возник из соединения рациональной, более националистической, чем большевистской, идеологии Кремля – с иррациональной, более большевистской, чем националистической, идеологией «Околокремля». Путин сумел стать мостом, соединившим два берега декадентского национал-большевизма – аппаратчиков и инсургентов (пассионариев), вдохнув таким образом жизнь в бесплодные сурковско-володинские схемы.

Стабильность нового «русского мира» покоится сейчас на соединении двух этих оснований – рационализме элиты и иррационализме контрэлиты. Это двухъядерный политический процессор, в котором раздельно функционируют интеллектуальный и эмоциональный движки. На старте он показал фантастические характеристики, но в процессе эксплуатации не очень надежен.

Интеллектуально-чувственный дуализм является одновременно и главной интонацией путинской революции, и ее главной уязвимостью. Свою пассионарность революция взяла в лизинг у одержимых. Проблема в том, что их легко использовать, но ими трудно управлять. Машину без тормозов можно угнать, однако на ней трудно добраться до места назначения.

Система эффективна, пока оба ее ядра работают в такт. Но стоит им застучать вразнобой, как процессор начнет глючить. Глубокий внутренний конфликт между Кремлем и «Околокремлем» заложен в самой природе совершенной Путиным революции. И связано это, как правило, с отношением к насилию. Для Кремля насилие в крайних своих формах, в том числе и военных, – инструмент. Прежде всего инструмент удержания власти. Для «Околокремля» насилие – самоцель.

Это схватка за «русский мир» в планетарном масштабе, борьба за мировое господство, за «третий Рим» и все остальное, такое же вменяемое. У Кремля есть ограничитель – угроза сохранению собственной власти. У «Околокремля» ограничителей нет. Пока вселенная насилия расширяется, им хорошо вместе, хотя они и собачатся по поводу темпов и масштаба. Но как только Кремль начнет «тормозить», они разойдутся.

Как это все закончится и закончится ли вообще? Ничего не произойдет, пока Россия не окажется на краю пропасти. Но в тот момент, когда надо будет делать выбор – поражение или ядерный удар, – мы увидим две фигуры, отчаянно борющиеся на краю этой пропасти (возможно, это будет дзюдо). К сожалению, там не будет Шерлока Холмса, только Мориарти-1 и Мориарти-2. Один будет пытаться отползти, другой – прыгнуть и прихватить с собой коллегу.

Конечно, у Кремля есть всегда опция устранить партнера до того, как они дойдут до края пропасти, сказав, что русский Боливар не выдержит двоих. Это можно. Беда в том, что в этом случае очень трудно предсказать поведение масс – связку с ними обеспечивает именно пассионарность одержимых, а вовсе не интеллектуально насыщенные статьи и глубоко осмысленные речи. Да и одержимые вряд ли будут спокойно ждать, пока их отправят на встречу с первым эшелоном освободителей Донбасса (Гиви, Моторола и компания). С большой долей вероятности они и начнут первыми, что, как и в шахматах, не всегда гарантирует выигрыш. Развод этих двух сил и будет сигналом о начале конца.

Впереди нас ждет, скорее всего, серьезное гражданское противостояние с элементами террора, но как на ускоренной кинопленке. Конечно, всегда существует некоторая вероятность замораживания этой революции и превращения России в «путинскую цивилизацию», но она крайне мала. Условия переворота 1953 года, который заморозил первую большевистскую революцию и дал возможность родиться «советской цивилизации», все-таки были уникальны и опирались на закладки, оставленные Лениным в виде принципа коллективного руководства партией, которых сегодня нет.

Так что добро пожаловать в казино, где играют в русскую рулетку. Как это часто бывало в истории, все разрешится лишь в тот момент, когда револьвер с ядерным патроном будет приставлен к виску. Но тот, кто думает, что вариантов нет, сильно ошибается. Их много (не меньше, чем гнезд в барабане), и настоящая игра (пусть и смертельная) только начинается. Путину суждено стать либо символом конца истории вообще, либо символом конца истории русского большевизма. В целом шансы у мира не такие плохие, но дорогу к краю пропасти придется пройти до последнего шага.

Часть V

Очерки русского будущего

В моменты катастроф, катаклизмов и кризисов мысль о будущем всегда носит несколько спекулятивный характер. Но будущее есть у всего, как и у всего есть прошлое. Так или иначе, уже прочерченные траектории уходят в пока невидимую даль. Наше воображение может компенсировать недостаток исторического зрения, просто проследовав вдоль этих траекторий. Это и будет самым эффективным и, наверное, самым честным способом поговорить о будущем – рассматривать его как проекцию прошлого и настоящего за линией горизонта текущих событий.

Очерк 48

«Послепутина» как концепт

Рассуждения о России «послепутина» стали мантрой либерально настроенной интеллигенции, само это двусловие превратилось в модный мем. Вера в справедливого «послепутина» стала культом потерянного поколения, к сожалению, таким же бесполезным, как вера в справедливого Путина у тех, кто его потерял. Сейчас это еще и единственная стратегия выхода из специальной военной операции – он уйдет, и СВО уйдет.

Основная ошибка русского либерального взгляда на Россию – неистребимая уверенность, что все отклонения русской истории от либерального (и, естественно, «западнического») идеала, включая путинский посткоммунистический неототалитаризм, являются аномалией, вызванной к жизни преимущественно или даже исключительно субъективными факторами – и, конечно, в первую очередь злой волей ничтожных правителей и их приспешников.

Русская либеральная мысль живет постоянным ожиданием чудесного, но обязательного избавления от зла после ухода очередного «сатрапа» в политическое небытие. Сначала это было чудо «послесталина», потом – «послебрежнева», теперь вот – «послепутина». При этом остается загадкой, почему так много умных и хорошо образованных людей считают, что когда темницы рухнут, то у входа их встретит именно свобода, а не пара жандармов, которые увезут их в новые темницы.

Логичней предположить, что имеется глубокая и неразрывная связь между русским культурным кодом и русской историей, которая, вопреки широко распространенному в либеральной среде мнению, вовсе не является аномальной. Напротив, и Сталин, и Андропов, и Путин гораздо более имманентны этой культуре, чем, скажем, Александр II или Горбачев. Если культурный код России останется неизменным, то исторические шансы на то, что все закончится другим Путиным – молодым и посвежевшим, – гораздо выше, чем, например, шансы получить хотя бы нового Горбачева.

Путина из истории уже не выкинешь. Он создал свою эпоху, и от нее теперь придется идти дальше вперед. Россия в своем развитии будет отталкиваться от Путина с его плутократией, как раньше отталкивалась от Сталина с его террором и от Брежнева с его застоем. Произошла социальная мутация, которая имеет шансы передаваться по наследству и которую не отрежешь скальпелем политического хирурга. Чтобы сгладить ее, потребуются жизни еще нескольких поколений, да и то зарубка останется.

Развернуть историю вспять, рассосать Путина как ее случайное «затвердение» уже не получится. К сожалению, нет, а может, никогда и не было той «нормальной» России, процветанию которой мешает злой гений Путина и в теплые объятия которой русская либеральная оппозиция вернется, как только Путин куда-нибудь исчезнет. Есть Россия, которая сформировала Путина таким, каков он есть, и подмяла его под себя. Поэтому созданный Путиным режим, хотя и не избежит больших потрясений, но теоретически вполне способен продолжить существование и без своего создателя. И уж тем более возможна его историческая реинкарнация после небольшого перерыва.

«Послепутина» как неизбежная либерализация, как возврат (неправильное слово, так как нельзя вернуться туда, где не был) к демократическому пути, как торжество «исторической нормы» над «исторической аномалией» – это опасный миф, очередная русская утопия. Она заслоняет собой нелицеприятные исторические реалии, без осознания которых движение в сторону действительного освобождения русского народа невозможно.

После Путина будет не оттепель, а паводок. Путин является главным сдерживающим фактором междоусобной внутриэлитной борьбы, которая особенно опасна при отсутствии институтов. Сейчас он всех остудил, и элиты лежат тихо, как политические окорочка в холодильнике. Но стоит открыть дверь этой морозильной камеры, как все демоны десятилетиями копившихся обид и подозрений выпорхнут наружу и начнут терзать депрессивное общество.

Что бы ни было потом, вначале будет потоп. Россию захлестнет волна сведения счетов, страха, неопределенности и ненависти. Затем она схлынет, потому что общество устанет и от этого. И тогда на обнажившейся политической поверхности покажутся руины. Но это будут не руины «либеральной демократии», а потрепанный остов все того же путинского государства, только еще более убогий, чем прежде, без неоимперского лоска и с обшарпанным фасадом.

На руинах путинской России будут бродить те же, мало изменившиеся, но еще больше напуганные и озлобленные люди. И дальше все зависит от того, станут ли обитатели послепутинских политических трущоб заново отстраивать доставшиеся им по наследству развалины, поменяв бенефициаров, либо попытаются снести этот имперский хлам до основания, чтобы выстроить на его месте новое государство. При этом одного намерения мало – и Ленин, и Чубайс с Гайдаром обещали не оставить камня на камне от старого мира, а в итоге сделали репринт самодержавия. К сожалению, выбор этот никак не связан с уходом Путина.

Чтобы Россия поменялась, нужно, чтобы было кому ее менять. Найти таких непросто, много званых, да мало избранных. Будущее России зависит в гораздо большей степени не от ухода Путина, – этот уход важен как ключ к замку русской истории, но сам по себе ничего хорошего России не сулит, – а от того, что будет в головах выживших после «потопа» людей. В конечном счете это зависит от того, что они делают и о чем думают сегодня, пока Путин остается на своем месте. Ведь никаких других людей после Путина в России не появится. И никакого другого опыта, кроме того, который они успели приобрести при Путине, у этих людей тоже не будет.

Казалось бы, кандидат номер один на роль режиссера перемен – непримиримые борцы с режимом, которых в принципе не так мало, как им самим иногда кажется; большевиков в царской России было еще меньше. Проблема, однако, в том, что, когда Путин уйдет, произойдет почти полное обнуление всех политических капиталов, в том числе оппозиционных.

Ранее оказанная политическая услуга не считается предоставленной. Это хорошо почувствовал на себе лидер британской Партии независимости, продавившей Брекзит, – на следующий день после победного референдума он стал заурядным, никому не интересным политиком. Борцы с Путиным в цене, пока на рынке котируется сам Путин. Делать сегодня ставки на то, кто из нынешних лидеров имеет лучшие шансы в «России будущего», – дело почти бессмысленное. С большой долей вероятности первыми станут те, кого сейчас считают последними.

Распадется как путинская, так и антипутинская коалиция. На месте единого пока «крымнаша» снова появятся взбудораженные элиты и неприкаянная, бесхозная масса. Борцы с режимом, соответственно, окончательно расколются на правых «прогрессистов», которые будут пытаться договориться с элитами, и левых «популистов», которые будут апеллировать к массе. Если «прогрессисты» найдут общий язык с бывшими пропутинскими элитами и создадут с ними устойчивый альянс, способный проводить институциональные реформы, у России появится шанс выскочить из наезженной исторической колеи. Если «популисты» смогут овладеть настроениями массы и восстановить ее против элит, Россию ждет повторение пройденного уже не раз исторического урока.

Русский политический класс – это великий немой, который не вступит в игру раньше, чем существующая матрица не затрещит по швам. Но когда он заговорит, его слово окажется решающим. Судьба России зависит во многом от способности нынешней оппозиции преодолеть сектантство и найти дорогу к сердцу этого политического класса. Для этого, не дожидаясь никакого «послепутина», она должна сегодня предложить положительную повестку реформ, приемлемую для нынешнего пропутинского большинства. Оно, конечно, не примет эту повестку сейчас, пока Путин находится у власти и консервирует политический процесс, но будет иметь ее в виду на будущее.

Очерк 49

Рискнуть Россией. Кто такие «друзья государства» и как они воюют с русским народом

После краха коммунизма Россия почти целое десятилетие ходила как неприкаянная – не могла свыкнуться с мыслью, настойчиво продвигавшейся отцами-основателями перестройки, что можно жить без идеологии. Первой очнулась власть и стала экспериментировать «в пробирке», пытаясь в тишине номенклатурных дач создать «ручную идеологию» – компактную и удобную в управлении. Но все эти эксперименты ожидаемо заканчивались ничем, пока за дело не взялась сама жизнь. Победа реакции и окончательное прощание с перестроечными иллюзиями вывели русское общество на новую идеологическую орбиту – русский фашизм стал настойчиво стучать в двери истории, еще не успевшей прийти в себя от коммунизма.

В сложное для страны время сторонники Владимира Путина возвысили свой голос в защиту русского государства и русской церкви от угроз, которые, по их мнению, несут с собою «западничество» и неразрывно связанные с ним либерализм, демократия и рынок. Они живописуют бесчисленные бедствия, которыми чревато разрушение «незыблемых основ» русской государственности, в том числе государственной собственности и властной иерархии. При этом они уклоняются от обсуждения рисков, связанных с сохранением в неизменном виде сложившегося порядка вещей.

Положение России в мире хуже, чем это описывают современные государственники, но из этого вовсе не следует, что они правы. Скорее наоборот, это положение уже настолько плохо, что Россия больше не может позволить себе щедро оплачивать их иллюзии и фантазии.

Россия столкнулась с одним из самых масштабных в своей тысячелетней истории вызовов. Ей предстоит сделать непростой выбор между изменением и исчезновением.

Либо Россия кардинально изменится, пройдет через запоздалую реформацию и соединится с Европой и Америкой в противостоянии глобальным вызовам, что позволит ей сохраниться в существующих границах, но уже не в качестве империи и «сверхдержавы», а в качестве нации-государства (упрощенно – национального государства, хотя это, как говорят в Одессе, две большие разницы), участвующего вместе с другими на равных (или не на равных) в новом мировом разделении труда.

Либо Россия уже в рамках текущего столетия лишится большинства своих колоний, прежде всего Сибири, Дальнего Востока и Кавказа, которые будут поглощены Китаем, Турцией и, возможно, Японией. Оставшаяся «корневая» Россия, отрезанная от ресурсной базы, будет пребывать в депрессивном состоянии до тех пор, пока соседи не придут к выводу, что дальнейшее сохранение ее автономии нерационально и обходится им дороже, чем расчленение и оккупация.

Это жесткая и неприглядная, но, к сожалению, объективная реальность. Демографические и социально-экономические показатели развития России, ее нарастающее технологическое отставание от передовых экономик Запада и Востока не оставляют на этот счет никаких сомнений.

Социальный и политический строй современной России не способен обеспечить то ускоренное развитие, без которого она в ближайшее время не сможет защитить свой суверенитет в рамках сложившихся государственных границ. Поэтому пресловутая модернизация сегодня возможна только в формате мощной социальной и политической революции, сопоставимой по глубине воздействия на русскую жизнь с петровскими или большевистскими преобразованиями.

Речь идет, по сути, о необходимости смены культурной парадигмы, ломке большинства привычных стереотипов поведения, отказе от традиций, разрушении всего прогнившего старого мира и строительстве на его месте нового русского общества и нового русского государства. Это, конечно, весьма пугающая перспектива, потому что реальные перемены всегда вызывают те самые «великие потрясения», которые с легкой руки ставшего теперь культовым Столыпина считаются нашими государственниками несовместимыми с «великой Россией».

К сожалению, в истории все обстоит с точностью до наоборот, и только те народы, которые нашли в себе силы и мужество пройти с честью через великие потрясения, смогли занять в ней достойное место. Страх великих потрясений естественен. Но от того, что кто-то не хочет смотреться в зеркало, его изображение не становится лучше. Зато возникает простор для игры воображения.

Государственники – это те люди, которые обещают сегодня России великое будущее без великих потрясений. Это перспектива, за которую каждый готов был бы проголосовать, будь она реальной. Но государственников не волнуют отношения с реальностью, потому что они живут внутри созданного ими мифа о России. Государственники не собираются считаться с реальностью, они игнорируют действительные угрозы России, не осознают масштабов исторического вызова, стоящего перед Россией, и поэтому не видят никакой необходимости делать выбор в пользу кардинальных перемен. Они служители «культа стабильности», где Владимир Путин одновременно и главный жрец, и высшее божество.

Разумеется, государственники не просто живут внутри мифа, но и активно участвуют в его создании. Миф – это не фантазия, а иносказание. В его основе лежат реальные события и факты, интерпретируемые мистическим образом. Мировоззрение государственников сегодня покоится на трех китах.

Во-первых, это миф о Путине, победившем либералов и демократов, разрушивших Россию в «лихие девяностые».

Те условные «либералы» и «демократы», которых государственники активно критикуют и за приватизацию, и за развал государства, действительно самым варварским способом поучаствовали и в том и в другом. Но, с одной стороны, они были лишь последними в очереди среди тех, кто вывел Россию на этот печальный рубеж (при этом непонятно, кого считать в этой очереди первым – то ли Горбачева, то ли Ленина, то ли Петра I). А с другой стороны, нынешние государственники в 1990-е отнюдь не были принципиальными оппонентами либералов и демократов. Путин и его команда вышли из тех же «лихих девяностых» и были частью того самого движения, которое сегодня активно критикуют. Путин – последовательный продолжатель политического курса Ельцина.

Во-вторых, это миф о Путине, победившем олигархов, обокравших Россию.

Появление «олигархата» действительно было одним из самых уродливых последствий краха коммунистической системы. Неоспоримо, что хищническая приватизация бывшей государственной собственности была криминальной и впоследствии оказалась дополнена не менее алчной приватизацией государственных функций. Тем не менее нет никаких оснований говорить о победе Путина над олигархами. Можно говорить о сотрудничестве Путина с олигархами. Он не устранил олигархов, а лишь «отформатировал» их, превратил их из «класса в себе» в «класс для себя». Теперь Россией правят не отдельные сомнительные и своенравные личности, а олигархический синдикат, лояльный защищающему его интересы правительству.

В-третьих, это миф о Путине, победившем государственную разруху и восстановившем российскую государственность из праха.

На самом деле Путин после прихода во власть сумел восстановить практически разрушенную к концу 1990-х годов бюрократическую машину и соединить при помощи жестких полицейских мер разрозненные звенья государственного аппарата. Это обеспечило ему в свое время реальную поддержку значительной части населения и элит, остро ощущавших необходимость в реанимации государства. Однако эффект от всех этих мероприятий оказался недолговечным. Уже к концу второго президентского срока Путина восстановленная им машина стала давать сбои. За время правления Медведева пресловутая «вертикаль власти» сложилась в «горизонталь».

До самого начала военной катастрофы нашлось бы мало людей, которые рискнули утверждать, что Путин держит ситуацию под контролем. Коррупция, криминализация, отсутствие дисциплины во всех государственных структурах оказались ровно такими же, какими они были и до прихода Путина к власти. Изменились только формы – болезнь оказалась загнана «внутрь», она стала менее заметной, но, может быть, именно поэтому является еще более опасной. Военная катастрофа на самом деле не сняла проблему, а лишь ее усугубила. Но одновременно увела внимание в сторону, поэтому сейчас об этом просто не говорят.

В течение двадцати лет путинские государственники имели возможность практически беспрепятственно проводить свою политику. Это была эпоха реставрации. Они осуществили фактическую ренационализацию «командных высот» в экономике и сделали все, чтобы вернуть страну исторически в ту точку, с которой стартовала перестройка. Если этого не удалось сделать полностью, то это не их заслуга. Теперь они хотят взять реванш у истории и «переиграть» партию. Вариант, предложенный в свое время Горбачевым, им не симпатичен (поэтому захлебнулась попытка второго издания перестройки «по Медведеву»). Судя по всему, многим не терпится разыграть для России исторический гамбит «по Милошевичу». Вместо того чтобы идти у истории на поводу, государственникам не терпится взять ее за горло.

Наблюдать за этим экспериментом было бы увлекательно, если бы последствия этого эксперимента оставались виртуальными. Но этот сценарий будет писаться не на бумаге, а на человеческих шкурах. Проблема в том, что амбиции государственников не очень соответствуют их амуниции. Они предлагают израсходовать исторический ресурс нации на реализацию очередной утопии. Уже сейчас возникают серьезные сомнения в том, что Россия сможет бесконечно долго самостоятельно удерживать столь обширные территории в условиях нарастающих демографического и технологического кризисов. Весьма скоро мы станем свидетелями начала великой битвы за русские окраины (прежде всего за Сибирь), которая в самом худшем варианте перерастет в войну за «русское наследство».

В свое время было объявлено о создании русской версии Ост-Индской компании для развития Сибири. Смею предположить, что когда-нибудь нечто подобное предложат и для Кавказа (впрочем, режим Кадырова и является версией такой компании). Таким образом, Россия вынуждена откровенно признать эти территории колониями. Это может дать резкий толчок к развитию сибирского сепаратизма – опасности, которую очень многие недооценивают.

Но если дело дойдет до реализации этих идей, то заработает мощный насос, который будет откачивать ресурсы из центра страны на окраины. Последние будут получать все больше денег и все больше суррогатной автономии. При этом культурно и экономически они будут больше тяготеть к сопредельным территориям, чем к центральной России. Рано или поздно из этой ситуации будут сделаны соответствующие политические выводы.

Проводя политику сохранения статус-кво, государственники на самом деле готовят почву для оглушительного развала России в отдаленном будущем. Если Россия не сумеет грамотно опереться на помощь Запада, она будет поглощена Китаем. Через несколько десятилетий страна развалится по тем самым границам, которые чертят для всех этих «сибирских», «дальневосточных» или «северокавказских» управляющих компаний. От России отвалятся самые жизнеспособные, напитанные остаточными нефтегазовыми деньгами территории.

Борясь с иллюзорной угрозой с Запада, Путин и государственники цепляют Россию к Китаю. Можно с высокой долей вероятности утверждать, что поводок этот окажется весьма коротким. Россия убегает от западного льва в пасть дракона. Может быть, кремлевскую элиту такая альтернатива вполне устраивает, но не надо преподносить этот сценарий как план строительства Великой России. Путин – это фальшивый Петр I, который на деле ведет себя как Шуйский.

Подобно русским правителям допетровской эпохи, Путин и его окружение хотят завладеть технологиями Запада, отвергнув культуру, в том числе политическую, которая делает возможным их производство. В этом стремлении они находят полное понимание и поддержку русской церкви, инстинкт самосохранения которой заставляет ее бешено сопротивляться любым западным веяниям.

Не стоит упрощать ситуацию и сводить все к корысти и мздоимству. Речь идет об историческом выборе, в котором у русской церкви есть своя позиция, и эта позиция на сегодняшний день совпадает с позицией путинских государственников. Союз церкви и государственников – это не сиюминутный пиар-ход, а стратегический идеологический альянс сил, кровно заинтересованных в отстаивании русской «самости» любой ценой, даже ценой гибели русского государства.

Историческое спасение России состоит в ее преобразовании, сколь бы мучительным и длительным ни был этот процесс. Причем речь идет не только о судьбе самой России. Россия может сыграть важнейшую роль в отношениях между Западом и Востоком. Если Россия пойдет по пути преобразований, она объективно поможет Западу (который остро нуждается в ее ресурсах, но взамен может дать необходимые для развития технологии). Если Россия не пойдет по пути преобразований, то она усилит Китай, к которому преимущественно откатятся ее территории.

Идеология государственников, внешне столь понятная и привлекательная, является по сути своей лукавой. Она умалчивает о долгосрочных последствиях комфортного «ничегонеделания» и предлагает русскому народу пойти по «третьему пути», которого в природе не существует.

В этом смысле государственники очень близки большевикам, только большевики предлагали поставить на кон судьбу России ради ее утопического будущего, а сегодняшние государственники предлагают рискнуть Россией ради ее не менее утопического прошлого. Они хотят вложить все исторические активы русского народа в неликвидный проект «Великая Россия», единственным бенефициаром которого окажется в конечном счете вороватый менеджмент, зарабатывающий на политических откатах.

Очерк 50

Предчувствие гражданской войны

Как и любая катастрофа, военная катастрофа 2022 года имеет много уровней. Наш взгляд привычно скользит по поверхности событий, выхватывая их очевидную внешнюю логику. Это нормальная первая реакция на катастрофу такого масштаба. Но, кроме очевидной внешней логики (логики первого порядка), у наблюдаемых нами событий есть скрытая внутренняя логика, проследить которую, как правило, оказывается сложнее, по крайней мере с небольшой исторической дистанции. Ниже я постарался тезисно представить траекторию движения этой скрытой логики катастрофы. Эта картинка, конечно, весьма субъективна и отражает ограниченное видение в доступном мне на сегодняшний день ракурсе.

Попытка смотреть на все как на проявления империалистических устремлений или тем более как на этнический конфликт является заманчивой – так как дает простое и универсальное объяснение сложным и неоднозначным событиям, – но одновременно и контрпродуктивной, так как может привести к ошибочной оценке перспектив, причем для всех участников конфликта.

Несмотря на то что вкрапления и первого (империализма), и второго (национализма) в то, что условно можно обозначить как социально-политическую сущность текущих событий, весьма значительны, они остаются в ней всего лишь примесями (impurities) в нечто более значимое, что формирует базовые тенденции.

Империализм и национализм – это вышивка (узор) на ткани реальности, но не ее «прошивка».

В действительности этот вооруженный конфликт является по своей природе гражданским, а его театр – не только Россия и Украина, но практически все постсоветское пространство. При этом потенциально этим театром может стать вся Европа, и не только она одна.

Современная гражданская война, как правило, имеет религиозную или идеологическую подоплеку, т. е. ведется не за «ресурсы» (в том числе территории), а за ценности. В данном конкретном случае вооруженный конфликт происходит в конечном счете между наследниками советского «большевизма» – либерал-большевиками, продвигающими «большой скачок» в модерн («европейский проект»), и национал-большевиками, продвигающими «большой скачок» в архаику («евразийский проект»). Между этими полюсами располагаются многочисленные «промежуточные» движения, которые по мере обострения гражданского конфликта вынуждены присоединяться к одному из крайних течений. Этот водораздел можно наблюдать и в России, и в Украине.

Распределение на постсоветском пространстве поддержки обоих необольшевистских проектов оказалось неравномерным. В то время как большинство жителей Украины поддержало модернизационный «проевропейский» проект, в России подавляющая часть населения высказалась в пользу реакционного «проимперского» проекта. Могло быть и наоборот, и тогда не Беларусь, а, например, Украина стала бы евразийской Вандеей.

В результате такого «территориального» распределения политических предпочтений гражданское (идеологическое) по своей природе противостояние на постсоветском пространстве приобрело внешнюю «превращенную форму» межнационального конфликта. В Украине это противостояние сразу было встроено в более актуальную антиколониальную повестку с соответствующей реакцией со стороны России, где тут же сформировалась проимпериалистическая повестка с четко выраженным антиукраинским профилем. Эта сложность заставляет меня предположить, что дальнейшее развитие ситуации как внутри России, так и внутри Украины будет «нелинейным».

И в России, и в Украине оценка степени консолидации общества вокруг доминирующей идеологии представляется существенно завышенной и, наоборот, оценка степени оппозиционности проводимому правящими кругами обеих стран курсу – сильно заниженной.

И там и там имеется значительное латентное («молчаливое») меньшинство, готовое при изменившихся обстоятельствах побороться за то, чтобы стать большинством, т. е. и в России, и в Украине есть почва для непредсказуемой и неожиданной политической дестабилизации.

Пацифистские настроения в России, на мой взгляд, значительно выше тех показателей, которые демонстрируют официальные и неофициальные замеры общественного мнения. Дело в том, что эти замеры показывают ситуационный тренд, возникший под воздействием политического адреналина. Осмелюсь предположить, что без этого сиюминутного адреналина уровень консолидации общества вокруг «имперской» идеи резко снизится, а ее привлекательность снова окажется сопоставима с уровнем привлекательности других концептов. Не убежден, что в конкурентной среде (когда государство не занимается протекционизмом в отношении одной идеологии) победит именно имперский концепт.

Я полагаю, что выход из вооруженного конфликта наиболее вероятен как результат эволюции политической ситуации внутри России вследствие ослабления действия упомянутого выше адреналина (никакая его инъекция не имеет вечного эффекта), а не как результат воздействия сугубо внешних факторов (в том числе военных успехов Украины, санкционного давления и т. д.). Собственно, так развивалась ситуация в позднесоветском обществе, завершившаяся «необъяснимым» коллапсом СССР, – можно сколько угодно сетовать на конъюнктуру нефтяных цен, хитроумного Рейгана и т. д., но в реальности «советский трест» лопнул исключительно от внутреннего напряжения.

На мой взгляд, значительная часть тактических ограничительных мер (санкций), направленных на сдерживание российской внешней политики, стратегически препятствует эволюции внутриполитической ситуации в России или существенно замедляет ее, способствуя, таким образом, в долгосрочной перспективе укреплению правящего режима (чему в Кремле должны быть откровенно рады).

Культурная изоляция извне, а не изнутри является, например, по своей сути бонусом режиму, позволяющим сократить «косты» на создание постсоветской резервации. За многие инициативы, на мой взгляд, Кремль должен приплачивать (хотя, впрочем, возможно, он это и делает).

Одновременно в украинском антимире России происходят диаметрально противоположные, но тем не менее зеркальные процессы. Степень проевропейской консолидации украинского общества сегодня, в условиях вооруженного конфликта, кажется тотальной. Но в действительности уровень скрытой оппозиции ей остается довольно значительным, особенно на юге и юго-востоке, которые и являются главным театром спецоперации (о территориях Донбасса, остающихся де-факто пророссийски ориентированными псевдогосударствами на протяжении восьми лет, я в данном случае не говорю – это вообще тема отдельного анализа).

Безусловно, ни о каком проимперски настроенном большинстве на территориях, занятых Россией после 24 февраля 2022 года, речи не идет – и именно поэтому главным образом провалился план быстрого и относительно бескровного «поглощения» Украины (выпестованный в Кремле исходя из предположения, что такое большинство существует). Но доля тех, кто как минимум сомневается в правильности проевропейской политики Украины, является не настолько ничтожной, чтобы ее можно было долго безнаказанно политически игнорировать.

После того как с 24 февраля политическая жизнь Украины была буквально спрессована, проимперское, традиционалистское меньшинство украинского общества практически никак себя внешне не проявляет, и поэтому кажется, что оно и вовсе перестало существовать. Но это обманчивое впечатление и опасное заблуждение. Оппозиция проевропейскому курсу Украины в условиях вооруженного конфликта впала в анабиоз, но не исчезла.

Лихорадка, охватившая силовые структуры Украины в самый неподходящий момент, является одним из косвенных подтверждений, что проблема не испарилась, а просто загнана вглубь.

Парадокс заключается в том, что чем интенсивнее руководство Украины занимается консолидацией проевропейского большинства, тем выше становится риск нового раскола общества по какой-то иной, плохо предсказуемой сегодня линии. Сценарий, при котором нынешнему руководству Украины удастся бесконечно долго сохранять политический статус-кво, представляется наименее вероятным. Плато политической стабильности в Украине не так обширно, как кому-то хотелось бы, и края у него весьма острые.

В целом можно предположить, что обе стороны конфликта – Россия и Украина – воюют так бескомпромиссно именно потому, что внешний конфликт прикрывает наличие скрытого острого гражданского противостояния внутри общества. Однако в сложившейся ситуации и для одной, и для другой стороны признание этого обстоятельства является большой и почти неразрешимой проблемой.

На первый взгляд кажется, что на Западе никто не замечает этих сложностей. На политической поверхности мы видим только единодушную поддержку Украины и стремление сдержать и наказать Россию, в том числе с помощью экономической блокады и культурной изоляции. Но при более внимательном взгляде легко обнаруживается, что отношение к этим событиям довольно глубоко раскалывает общество.

В Европе да и, по всей видимости, в Америке тоже есть меньшинство, которое выступает против оказания значительной и особенно военной помощи Украине. Мотивы у него разные, и отнюдь не все лежат в экономической плоскости. Есть, конечно, среди этого меньшинства «полезные идиоты», которые либо бескорыстно любят Путина, либо подкуплены Кремлем, но их в общей массе противников активного вмешательства Запада в конфликт не так много.

Если отбросить тех, кто просто боится связываться с «русским медведем», и тех, кому не хочется мерзнуть зимой из-за конфликта, который «его не касается», то останется еще очень большая группа идеологически мотивированных оппонентов официально проводимому курсу.

Как это ни парадоксально, главными идейными противниками активного вмешательства Запада в вооруженный конфликт между Украиной и Россией являются скорее люди не столько правых националистических убеждений (вечные «друзья Кремля»), сколько сторонники левых взглядов, ненавидящие собственный истеблишмент больше, чем Путина, и рассматривающие Россию как антиглобалистскую, антикапиталистическую силу, которая хоть и совершенно им не симпатична, но борется с ними против общего врага. В этом смысле высказывания папы Франциска о том, что агрессия России была спровоцирована НАТО, и его сомнения в необходимости поставлять оружие Украине не являются случайным высказыванием частного лица.

На мой взгляд, основная причина, мешающая долгосрочной консолидации Запада в отношении Украины, – это прежде всего глубокий раскол внутри самого западного общества, грозящий перерасти в собственный серьезный внутренний конфликт, в котором вопрос о военной и финансовой помощи Украине превратится в одну из линий идеологического фронта. Именно на эту угрозу в первую очередь вынуждены оглядываться Макрон и Шольц и даже Байден. Если Россия не совершит своего «Перл-Харбора», эти «оглядки» будут сопровождать любое практическое решение. Путин это понимает и знает, где для него начинается «Перл-Харбор».

В расколотой Европе «левые» видят в Путине коммуниста, борющегося с глобализмом, «правые» – правого радикала, борющегося с коммунизмом. Он же пытается никого не разочаровывать и всем дает надежду. И пока надежда жива, голос меньшинства с каждым днем звучит все громче, а игнорировать его лидерам западного мира все сложнее. Это значит, что в главном практическом вопросе дня – в вопросе о срочном значительном увеличении военной помощи Украине – мы, скорее всего, увидим отрицательный результат. Эта помощь не будет предоставлена Западом в необходимых для военной победы Украины количествах не из-за страха ядерной войны, а из опасений развязать конфликт у себя дома. Думаю, это давно поняли в Кремле и рассчитывают на это.

Если принять это предположение за гипотезу (я буду сам рад, если она окажется ошибочной), то количество рабочих сценариев продолжения конфликта резко сокращается. Сценарий военного поражения России, даже локального, без увеличения значительной военной помощи Украине со стороны Запада и по-настоящему драконовских санкций, включающих немедленный отказ от поставок в Европу российских нефти и газа, представляется маловероятным (возможен только в случае какой-то уж совсем запредельной ошибки русского военного командования).

Другое дело, что масштаб того, что в Кремле назовут «победой», будет сильно зависеть от стечения огромного количества внутриполитических и внешнеполитических обстоятельств. Она может быть полной (оккупация всей территории Украины), что крайне маловероятно, или частичной (с отделением Новороссии, куда войдут все оккупированные к моменту заключения юридического или фактического перемирия территории) – наиболее вероятный сегодня исход. Во втором случае при отсутствии юридического соглашения вялотекущее позиционное противостояние вдоль стабилизировавшейся линии разделения с целью истощения Украины и принуждения ее к капитуляции может продолжаться годами.

Однако достижение точки, которая будет обозначена Кремлем как «точка победы», немедленно приведет к тому, что на первый план в обоих государствах выйдет война гражданская, пусть и «холодная».

И в Украине, и в России активизируется меньшинство, которое будет выражать недовольство итогами военного конфликта. Только в Украине драйвером будут те, кто посчитает, что много отдали, а в России – те, кто будет кричать, что мало взяли. Впрочем, кто начнет, будет уже не так важно. Дальше гражданское противостояние будет развиваться по своей собственной логике.

Чтобы не свалиться в гражданскую войну, Путин не должен останавливаться после «победы», не должен допустить снижения боевого адреналина в крови масс, что рано или поздно закончится плохо для всех. Его администрация думает, что они пройдут между струй. Я не вижу ни одной причины, по которой это могло бы получиться. Как только Кремль остановится, оживленная им химера национал-большевизма воткнет дюжину ножей в спину, поскольку ее ожидания не оправдались.

Конфликт с Украиной вырос из незамеченной и не оцененной должным образом гражданской войны на постсоветском пространстве, в которой те, кто забежал слишком далеко вперед, схлестнулись с теми, кто застрял в глубоком тылу истории. Пройдя через несколько кругов ада внешних, она неизбежно вернется к своему первобытному состоянию и проявит себя открыто как в России, так и в Украине. И цыплят победы мы будем считать по итогам всего этого, а не по промежуточным итогам военной операции. Любые из нынешних приобретений России, будь то территории, выгодные соглашения или что-либо еще, могут не устоять в перипетиях грядущих событий на постсоветском пространстве, которые окончательно расставят все точки над «i».

Очерк 51

Снова в игре. Выход русской революции из «зоны ожидания»

Истоки русской революции уходят в глубины русской истории, однако ее ход зачастую направлялся стечением случайных и невероятных обстоятельств. В конечном счете победил дерзкий большевистский проект, контуры которого стали отождествлять с контурами революции. Но русская революция шире этих искусственных рамок, потому что целое всегда больше одной своей частности. Итоги русской революции и итоги большевизма – не одно и то же, и поэтому их пока рано подводить. Русская революция вписана в логику русской истории и является одним из семи ее главных событий. Она стоит в одном ряду с формированием вотчинного государства владимиро-суздальскими князьями, соединением вотчинной системы с ордынской военно-административной машиной при московских князьях, сакрализацией власти на византийский манер при Иване Великом, перерождением вотчинной системы в опрично-самодержавную при Иване Грозном и «ее модернизацией» на западный манер Петром Великим. Действительный смысл русской революции состоял в преобразовании имперской формы опрично-самодержавной системы в русский аналог европейского национального государства.

Вне зависимости от того, насколько с высоты сегодняшнего дня мы считаем успешной или неуспешной эту миссию, русская революция вошла по праву в десятку наиболее значимых событий Нового времени наряду с Великой французской революцией и борьбой американских штатов за независимость.

В XX веке Россия пережила как минимум четыре революции и приблизительно столько же «дворцовых переворотов». Всмотревшись в них внимательно, можно заметить, что это не разрозненные события, а внутренне между собой связанные части единого процесса, который еще далек от завершения. Россия вплоть до сегодняшнего дня продолжает жить внутри этого процесса, как бы не замечая его. Ему гораздо больше ста лет, и юбилей революции – не более чем условность.

Русская революция началась гораздо раньше большевистского переворота, а момент ее завершения скрыт за видимым горизонтом истории. Октябрь 1917 года – это не столько точка отсчета, сколько сбой в системе, короткое замыкание внутри русской революции.

После этого «короткого замыкания» движение революции стало напоминать работу подвисающего компьютера, в котором программа тормозит на каждом следующем шаге.

Россия оказалась запаяна внутри революционной «исторической капсулы», которая сто с лишним лет падает на землю по длинной и сложной траектории. Ее вход в «социальную атмосферу» сопровождался грандиозной политической турбулентностью, последствия которой сама Россия и весь мир до сих пор вспоминают с содроганием. Однако ее «посадка» может оказаться еще более жесткой и вызвать не менее масштабные потрясения, чем те, которые произошли в момент схода с орбиты.

Вопреки распространенному мнению, реставрационная фаза посткоммунизма может затянуться надолго, а у созданного Владимиром Путиным режима имеется достаточно ресурсов для его выживания. Но с точки зрения исторической перспективы это ничего не значит, потому что русская революция будет стремиться реализовать в полном объеме свои цели, невзирая на сопротивление. Рано или поздно поток прорвет плотину, это лишь вопрос времени. Но если катастрофа 1917 года была своего рода «стресс-тестом» русской истории, то будущая катастрофа может оказаться ее «краш-тестом».

Как это уже не раз бывало в русской истории, кризис, скорее всего, произойдет на пустом месте, не столько по рациональным, сколько по иррациональным и в некоторой степени мистическим причинам. Он станет следствием развертывания скрытой логики русской революции, а не логики поверхностных политических и экономических процессов.

Произошедшее будет описано потомками гениальной формулой Виктора Черномырдина: «Никогда такого не было, и вот опять!» Русская революция – явление объемное, у нее есть три ярко выраженные составляющие: культурная, социальная и политическая. Когда в России началась перестройка, а вместе с ней и переосмысление всего советского опыта, массовое сознание очень быстро свалилось в стадию «первого отрицания», т. е. оценивало русскую революцию как явление во всех смыслах негативное, как трагическую ошибку и выпадение из общего контекста русской и мировой истории.

Со временем однозначность посткоммунистического отрицания исторической значимости русской революции стала подвергаться коррозии, но все это не касалось ее политической составляющей. В отношении нее сформировался прочный общественный консенсус – политические следствия русской революции до сих пор однозначно оцениваются представителями самых разных, зачастую конфликтующих лагерей как катастрофические.

Видимо, настало время сказать, что в этом вопросе все выглядит не так однозначно. Политической целью русской революции было устранение самодержавия и создание русской версии национального государства. Эту миссию ей выполнить не удалось. Уже спустя несколько десятилетий после начала революции самодержавный паттерн практически полностью восстановил себя в новом обличье, припудренный марксистско-ленинской мифологией, сыгравшей роль заместительной терапии русского православия. На коротком историческом отрезке времени между 1989 и 1993 годами показалось, что этот паттерн может быть разрушен, но все последующие годы он лишь собирал себя по частям, чтобы снова воскреснуть в формате путинской посткоммунистической реставрации.

Современная Россия как никогда похожа не столько на СССР с его непробиваемой тоталитарностью, сколько на царскую Россию эпохи упадка с ее политической эклектичностью, в которой непрекращающиеся репрессии уживались с относительной свободой политической деятельности, в первую очередь – с достаточно большой по сравнению с советскими временами свободой слова и печати. За сто лет Россия проделала полный исторический круг, не получив никакой добавленной политической стоимости. Перед страной стоят те же задачи, что и век тому назад, но выполнять их придется в новых культурных и исторических условиях.

Если миссия оказалась невыполненной, это не значит, что она была невыполнимой. Более того, это не значит, что для выполнения этой миссии революция совсем ничего не сделала. Зачастую в деталях прячется не только дьявол. Чтобы оценить реальные политические достижения русской революции, необходимо более внимательно всмотреться в подробности ее главного политического детища – «советского проекта».

«Советский проект» является недооцененным активом русской истории. В политическом отношении он в лучшем случае рассматривается как потерянное для истории время, в худшем – как глубокая политическая деградация по сравнению с предшествующим историческим периодом. Но историческое, в том числе политическое, развитие в России в советскую эпоху не останавливалось ни на минуту. Другое дело, что оно протекало в извращенных формах и было крайне противоречивым.

Хотя революция не решила задачу устранения самодержавия, но в чертежах советского проекта она обозначила основные направления ее решения. Этими основными направлениями были республиканизм, федерализм и парламентаризм.

Историческая заявка была сделана, хотя до воплощения ее в жизнь дело так и не дошло. К сожалению, в рамках самого «советского проекта» ни один из элементов триады так и не стал реальностью. Под влиянием большевистской идеологии русская революция, словно самолет, идущий на посадку в загруженный аэропорт, была переведена «в зону ожидания», где и нарезала круги почти семь десятилетий. Но когда наконец революции будет дано разрешение на посадку, экипажу будущей России придется заходить на глиссаду, ориентируясь на эти три индикатора, заложенные в «советском проекте».

Республиканизм. Принимая во внимание русскую политическую традицию персонализации и сакрализации любой государственной власти, само сохранение республиканской формы спустя бурное столетие следует признать несомненной заслугой русской революции и главным политическим достижением «советского проекта». В республике легче осуществить последовательное разделение светской и духовной (религиозной, идеологической) власти, без которого все другие формы разделения властей (законодательной, исполнительной, судебной) теряют практическое значение. Если русская революция и заслуживает какого-либо праздника, то единственным исторически оправданным названием для него является «День республики».

Федерализм. Мне неоднократно приходилось высказываться по поводу того, что самодержавие в России как политическая форма является лишь функцией по отношению к способу, которым соединены между собой необъятные российские территории, возникшие вследствие многовековой колонизации русским народом сопредельных пространств. Не вдаваясь здесь в излишние подробности, отмечу, что в практическом плане, с моей точки зрения, при нынешней территориально-государственной организации, фактически остающейся неизменной с екатерининских времен, Россия ни в какой другой форме, кроме самодержавной, т. е. в форме сверхцентрализованного государства с имеющей сакральное значение гиперперсонализацией власти, существовать не может. Ко всему ранее сказанному добавлю, что необходимость постоянно перераспределять огромные материальные ресурсы, сначала изымаемые с мест в центр, а потом возвращаемые из центра на места, приводит к тому, что политическая власть намертво «прилипает» к деньгам и сосредотачивается в «распределительном центре». Поэтому все попытки «демократизировать» Россию, сохраняя имеющееся территориально-государственное устройство и перераспределительную функцию центра по отношению к территориям, являются политической утопией. Какую бы политическую форму ни нахлобучили на этот каркас, она рано или поздно приобретет до боли знакомый исторический облик, и не имеет никакого значения, кто будет находиться в сердцевине этой системы – император, генеральный секретарь или президент, тем более не важно, какая у него будет фамилия. Россия снова и снова будет возвращаться на круги своя до тех пор, пока не осуществит радикальную, не декларативную, а реальную федерализацию и не рассредоточит власть между пятнадцатью – двадцатью крупными территориальными образованиями, способными быть самодостаточными субъектами новой федерации. Это невероятно сложный и рискованный, но единственно возможный путь, позволяющий русской революции выполнить свою миссию.

Парламентаризм. Перемена самих оснований российской государственности, возникновение финансово и политически самодостаточных субъектов внутри нее потребует нового, более гибкого способа их интеграции, позволяющего удерживать эти субъекты в рамках единого политического пространства, предотвращая распад России. С этой задачей больше шансов имеет справиться парламентская или президентско-парламентская республика, поскольку они предлагают более гибкий механизм представительства и согласования местных и общих интересов. Переход к ней представляется мне закономерным следствием децентрализации и федерализации российской государственности. С большой долей вероятности можно предположить, что завершение реставрационного посткоммунистического проекта Владимира Путина, когда бы это ни случилось – через несколько лет или через несколько десятилетий, – будет свидетельствовать о выходе русской революции на финишную прямую. На этом завершающем отрезке пути она должна будет доделать ту работу, которую начала сто лет назад. Парадоксальным образом это приведет не столько к возвращению в исходную точку, сколько к реанимации и перезапуску «неосоветского проекта» с его формально продекларированной, но так и не реализованной на практике политической триадой – республика, федерализм, парламентаризм. Если России суждено прожить еще одну политическую жизнь, то в этой жизни она будет Евразийским союзом.

Русская революция и сегодня никуда не делась. Просто она существует в отрицательной форме, как русская контрреволюция, активная фаза которой началась в 2013–2014 годах. В практическом плане в связи с этим имеется два глобальных сценария развития России в XXI веке – торможение или ускорение революции.

Первый, наиболее вероятный сценарий – это проект «управляемая контрреволюция». В рамках этого сценария власть с большей или меньшей эффективностью будет продолжать делать то, что она делает сегодня, удерживая ситуацию под контролем методом кнута и пряника, чередуя заморозки с оттепелью, репрессии – с помилованиями, пока в конце концов не сорвется в неуправляемый штопор революции. Чем позже это произойдет, тем меньше у России будет шансов сохраниться как единое суверенное государство.

Второй сценарий, гораздо менее вероятный, но теоретически возможный, предполагает осознанный переход к «управляемой революции», т. е. возвращение к логике перестройки после двух неудачных попыток. В практическом отношении это означает запуск радикальной конституционной реформы, на выходе из которой Россия должна стать не меньше и не больше как Соединенными Штатами Евразии, т. е. реально федеративной и парламентской (парламентско-президентской) республикой. Это чрезвычайно трудный и рискованный путь, требующий невероятного напряжения сил всего российского народа и большого мужества со стороны политических элит, но это единственный путь, который позволит русской революции совершить мягкую посадку, а не врезаться на полном ходу в землю.

Очерк 52

Хромая цивилизация и возвращение блудного права

Любой разговор о будущем России, на мой взгляд, должен начинаться с разговора о русском праве. С уничтожения русского права началась эпоха посттоталитаризма, его восстановлением она должна закончится.

Акция России в Украине поставила на паузу сиюминутную жизнь. Вместе с тем в новых обстоятельствах, когда практическое участие в общественно-политической жизни оказалось полностью заблокированным и думающие люди в своей основной массе оказались во внешней или внутренней эмиграции (что, собственно, одно и то же), появилась горькая возможность вернуться к отвлеченным философским вопросам, весьма актуальным четверть века назад, в то удивительное время, когда Россия уже сломала через колено старую социальную парадигму, но еще не успела увязнуть в новой: о том, что такое право, как оно вписано в русскую культуру и какие практические выводы могут из всего этого следовать. В последние годы ни места, ни времени для такого дискурса не было. Когда морок рассеется, возникнет такой ажиотажный спрос на перемены, что времени думать практически не останется. Очень важно определиться с приоритетами здесь и сейчас. Для меня приоритет очевиден: начинать придется с восстановления русского права.

Реформа правосудия или реформация права? То, что сегодня происходит с Россией на фронтах внешних, является всего лишь масштабированием того, что с ней происходило на фронтах внутренних в течение последних тридцати лет. Это, как сказал бы Клаузевиц, продолжение гангстерской войны другими средствами. Первой жертвой этой войны стало русское право. Его гибель открыла дорогу сначала насилию в собственных границах, а потом и за их пределами. Воскрешение права является необходимым условием стабильного отказа от войны как универсальной практики разрешения конфликтов.

Несмотря на это, в этих (особенно в этих) условиях о судьбе права мало кто задумывается. Для русского «ревнителя старины» проблемы современного российского права не существует, по его мнению, с ним все хорошо – оно утонуло, и слава богу. Большой беды в том он не видит, потому что, как тонко заметил Никита Михалков, России нужнее правда, чем право. Русский либерал-западник, напротив, проблему видит и хочет решить ее немедленно, но горизонт предлагаемых им решений, как правило, сужен до единственной опции – обеспечить независимость суда. Надо просто сделать «как в Европе», и «все будет кока-кола» (спасибо на этот раз Андрею Кончаловскому за мем).

Слов нет, идея и правильная, и нужная. Без независимого суда не обойтись никак. Но только вот мы не совсем в Европе, точнее, в таком ее месте, которое больше похоже на Азию. Чтобы обеспечить здесь нормальное функционирование независимого суда, понадобится много такого, чего пока в самой России днем с огнем не сыскать.

Независимость суда – это станция назначения, а не пункт отправления. Чтобы добраться до этой станции, надо проделать достаточно длинный исторический путь. Без этого либо независимость суда окажется недолгой и он снова вскоре попадет к кому-нибудь в зависимость (и не обязательно это будет государство), либо и того хуже – суд этот окажется независимым не столько от власти (о чем многие мечтают), сколько от закона. Что-то подобное, кстати, уже было в России на излете 1990-х. Правовая вакханалия этого спорного десятилетия сильно поспособствовала тому, что впоследствии общество равнодушно взирало, как государство подминает под себя суд и разрушает.

Справедливое и независимое правосудие, на которое многие уповают, – штука сложная. Оно не появляется из ниоткуда по чьему бы то ни было желанию, а является итогом длительной культурной, социальной и политической эволюции общества. Как хороший костюм, оно должно быть сшито по размеру и фигуре конкретного общества, а не куплено на распродаже дешевых подделок под западные бренды. Никому пока еще не было комфортно в правосудии «с чужого плеча».

Чтобы здание независимого суда не дрожало при каждом шорохе политического ветра, оно должно покоиться на мощном историческом и культурном фундаменте. В России, однако, сложилась привычка строить это здание с крыши, причем каждый раз заново на пустом месте и методом нерадивых поросят из известной детской сказки. Немудрено, что любой злой волк, выходящий из дремучего русского правового леса, всегда мог легко сдуть этот домик в тартарары. Но что должно лежать в основании? Это как раз и есть вопрос, дать ответ на который, не углубившись в понимание того, что есть право вообще и что есть право в России в частности, невозможно.

У меня достаточно самоиронии, чтобы не претендовать на создание как общей, так и специальной «теории права». Я всего лишь хотел бы наметить пунктиром линию движения мысли, следуя которой мы могли бы в конце концов прийти к консенсусу не только в вопросе о том, что должно быть итогом усилий для совершенствования правосудия в России, но и о том, что могло бы стать их началом. В практическом плане последнее представляется более важным.

По сути, речь идет о том, должны ли эти усилия сводиться к реформированию правосудия, или они должны быть направлены на достижение более масштабных, но поэтому и менее понятных целей, а именно – к пересмотру отношения к праву как среди профессиональных жрецов этого культа, так и в обществе в целом. А изменению отношения естественным образом должно предшествовать изменение понимания. Полагаю, что Россия нуждается не просто в «реформе правосудия», а в «реформации права», т. е. в глобальном пересмотре правовых ценностей и права как ценности. Иначе, как ни пересаживай русских судей из кресла в кресло, музыканты из них будут негодные.

Социокультурная обусловленность права. Право «вообще» существует лишь как абстракция в нашем воображении. Право всегда конкретно и приспособлено к условиям «среды обитания». Перефразируя Толстого, можно сказать, что все счастливые правовые системы похожи друг на друга, каждая несчастная правовая система несчастлива по-своему. Российская правовая система в этом смысле особенно уникальна.

Вроде бы то, что право – социокультурный феномен, никто прямо не отрицает, но в практической плоскости, в том числе тогда, когда дело доходит до конструирования параметров реформ, так на него никто не смотрит. Одна из причин состоит в разрыве между философским и юридическим взглядами на предмет. Что философу хорошо, то юристу смерть, и наоборот. Для философов, особенно почитающих Гегеля, взгляд на право как на элемент культуры является естественным. Но философы редко снисходят до практических вопросов правоприменения, а юристы, особенно те, что диалектику учили не по Гегелю, редко восходят до философского осмысления встающих перед ними проблем. Возникает разрыв когнитивных пластов, в котором и ускользает суть дела.

Право – это важнейший компонент любой цивилизации и одновременно индикатор уровня ее развития и устойчивости. Можно сказать, что право – это «цивилизационная скрепа». Только в привязке к цивилизации право раскрывает свой глубинный социальный смысл. Однако оперировать таким отвлеченным пониманием права не очень удобно хотя бы потому, что цивилизация еще более сложная и гораздо менее исследованная категория, чем само право. Получается, что мы одно неопределенное явление раскрываем через другое, еще менее определенное. Поэтому без обращения к смыслу того, что мы называем цивилизацией, в дискуссии о праве обойтись трудно.

О том, что такое цивилизация, философы и историки спорят тысячелетия и все так же далеки от консенсуса, как и в начале дискуссии. В связи с этим возьму на себя смелость схематично изложить собственную точку зрения на предмет, не объясняя, почему я считаю, что дело обстоит именно так, а не иначе. В самом общем виде цивилизацию, на мой взгляд, можно определить как формат, внутри и с помощью которого осуществляется взаимодействие человека и природы. Еще Маркс заметил, что человечество возникает «завернутым» в своеобразный социальный кокон. Природе всегда противостоит не отдельный человек, а некая особая культурная единица (общность). Собственно, любая такая общность, если она и выглядит как затерянное в джунглях племя, есть зародыш цивилизации, но не каждый зародыш становится цивилизацией, и уж тем более редчайшие экземпляры развиваются в мировые цивилизации.

Цивилизационный формат может быть очень разным (от союза диких племен до постиндустриальной империи), плюс он все время находится в динамике, меняясь как количественно, так и качественно. Цивилизация инков отличается от римской цивилизации не только размерами и специфическим культурно-историческим профилем. У них качественно разные свойства. То же можно сказать о современных цивилизациях по отношению к античным. Каждая цивилизация по природе своей стремится стать глобальной, и чем более глобальной она становится, тем полнее раскрываются ее социальная сущность и предназначение. Цивилизация – это инструмент, при помощи которого люди «очеловечивают» природу.

Цивилизация, собирая людей под общим «культурным зонтиком», превращает их в субъект «социального действия», или – по Марксу – «деятельности». В некотором смысле цивилизация – это защитный «кокон» для погружения человека в агрессивную природную среду. Она формирует собственное социальное пространство, внутри которого человек чувствует себя в безопасности. Цивилизация существует в трех измерениях, она практически перерабатывает чуждую ей природную среду в комфортную для человека, одновременно рефлексирует над тем, что перерабатывает, и при этом обеспечивает координацию отдельных действий (синхронизирует их) занимающихся всем этим людей. Последнее как раз и имеет прямое отношение к праву.

Функцию коммуникации (синхронизации) внутри любой цивилизации, от самой примитивной до самой сложной, обеспечивают язык, религия и право. Все три являются нормообразующими феноменами, т. е. формируют алгоритмы, в соответствии с которыми функционирует цивилизация. У каждого из них в «цивилогенезе» имеются свои особые роль и место. Ни одна цивилизация не состоится без наличия перечисленных компонентов, но при этом «пропорции» и «оттенки» у каждой будут различаться.

Язык – наиболее реликтовый и поэтому наиболее фундаментальный пласт культуры. Помимо всех своих очевидных функций, он выполняет важнейшую роль алгоритмизации (кодирования) мышления. Недаром в древних языках термины «слово» и «закон» – синонимы. Язык развивается вместе с усложнением человеческой деятельности, впитывая в себя изменения «внешней среды», как губка воду. Одновременно он играет существенную роль в формировании профиля этой деятельности, во многом предопределяя то, что сегодня принято называть ментальностью. Ментальность же, в свою очередь, имеет существенное значение, когда мы говорим о происхождении и эволюции цивилизаций. Связка «язык – ментальность – облик цивилизации» – одна из системообразующих.

Религия (впоследствии идеология) – еще один культурный регулятор. Она играет ключевую роль в формировании этики и этических норм поведения. Этика регулирует поведение человека, отталкиваясь от его самосознания, т. е. в первую очередь от его представлений о себе самом и своем отношении к окружающему миру. В этом смысле этическая норма – это внутренняя норма. Она возникает как проявление человеческого начала в «цивилизованном», влияет на него изнутри, с той стороны, с которой человек противоположен природе. В этом смысле этика и этические нормы субъективны.

Что бы человек ни думал о себе и как бы он ни выделял себя из природы, он всегда будет оставаться частью природы и подчиняться ее объективным законам. В этом, может быть, и состоит одно из главных экзистенциальных противоречий – инстинктивно человечество стремится эмансипировать себя от природы, перерезать соединяющую его с ней пуповину, сделать себя максимально независимым от влияния любых ограничений, накладываемых природным происхождением (первичным грехом), но сделать это окончательно оно может, только потеряв полностью свое физическое бытие, т. е. умерев.

Чтобы выжить, как отдельный человек, так и цивилизация в целом должны подчиняться не только «внутренним» нормам, которые они создают сообразно своей человеческой сущности и опираясь на свои представления о добре и зле, но также и «внешним» нормам, навязанным им природой и имеющим объективный, т. е. не зависящий от их воли и желаний характер. Таким «внешним» регулятором, который транслирует в систему объективных норм ограничения, накладываемые неустранимой принадлежностью человека миру природы, как раз и является право.

Язык, этика и право – три измерения, задающие пространство любой цивилизации. Любая цивилизация вытянута вдоль этих трех осей, но каждая по-своему, что создает их неповторимый облик. Русская цивилизация, о которой упомянул Путин, не исключение. Но у нее есть особенность, о которой забыл упомянуть президент: она хромает на одну ось, и эта ось – право. Причин такой асимметрии много и все они недостаточно исследованы. Хроническая правовая недостаточность для России – это не случайность и не курьез истории, который можно легко исправить, переписав заново пару ее страниц. Это тяжелая наследственная генетическая болезнь, лечить которую придется долго, и нет гарантий, что она излечима.

Объективность права. Природа проявляет себя в человеке насилием. Насилие – это не обязательно мордобой, хотя этим чаще всего заканчивается. Насилие в наиболее широком смысле – это всякого рода социальная энтропия или хаос, который возникает вследствие наложения друг на друга разнонаправленных векторов воль миллионов и миллиардов индивидуумов, руководствующихся в своих действиях преимущественно личными инстинктами, потребностями, интересами, убеждениями, верованиями и просто эмоциями.

В то же время насилие – это управляемый (организованный) хаос, и в броуновском движении воль и страстей есть своя логика. Это тот тип неживой организации, который свойственен космическим телам: все планеты движутся по строго определенным орбитам, но ни одна из них не определяет свой маршрут. Человек не планета, он наделен сознанием, и это выделяет его из природы. Однако столкновение между собой множества людских поступков, их неизбежная взаимная аннигиляция возвращает человека обратно в мир природы, т. е. в мир объективных (не зависящих от него) закономерностей. Люди не планеты, но в основном они движутся по дорогам, которые не выбирают. Впрочем, об этом подробно написал Энгельс.

Что может человек противопоставить этой социальной энтропии, т. е. «мертвому порядку», основанному на насилии? В идеале – любовь. Ибо любовь подталкивает человека руководствоваться в своих поступках не эгоистическими мотивами, а желанием помочь ближнему, ибо любовь есть бескорыстное и совершаемое без принуждения самоограничение. Кто ограничил себя сам, свободен от насилия, поэтому свобода и есть познанная необходимость. Именно к такому решению пришли великие пророки, стоявшие у истоков возникновения мировых религий. Любовь может подавить природу в человеке и тем самым уничтожить порождаемую ею энтропию насилия. Но это хорошо работает в идеальном мире, состоящем сплошь из святых, а в реальном «мире человеков» слово любви и пистолет, как правило, действуют значительно лучше, чем просто слово любви. Поэтому одновременно и раньше, чем появилась любовь, человечество научилось подавлять хаос неорганизованного насилия при помощи организованного насилия, т. е. права. Право не выбор людей, это их судьба.

Большинству людей кажется, что они сами придумывают себе право, создавая законы. Но в действительности это совершенно не так. Люди не изобретают право, а открывают его так же, как они открывают законы физики. Правда, долгое время единственно доступным методом постижения права был метод проб и ошибок. Обычно проходит очень много времени, пока та или иная цивилизация «нащупает» свое право, и, кстати, далеко не каждая цивилизация до этого момента доживает. Здесь есть широкая почва для дискуссии, но я пока акцентирую внимание лишь на том, что право объективно. Объективность права задана его привязкой к справедливости.

Право апеллирует к справедливости, в то время как этика обращается к милосердию. Право и этика идут рука об руку, они могут сближаться, но вместе им не быть никогда, ибо кесарю – кесарево, а Богу – богово. Милосердие и справедливость, право и этика – это бесконечное единство и борьба противоположностей. При этом справедливость – гораздо более сложный для понимания феномен, чем милосердие. Она вовсе не мерило добра и зла, как многие думают, а мера насилия (социальной энтропии). Справедливость – это социальное число пи, тот общий знаменатель, под который подводится все разнообразие индивидуальных поступков, чтобы можно было вычислить приемлемую и оправданную дозу организованного (коллективного) насилия. Благодаря справедливости мы можем представить все это многообразие в единой системе координат.

Право же является нормативным деривативом справедливости, т. е. справедливостью, возведенной в поведенческий алгоритм. Надо все время помнить, что в основе этого алгоритма лежит не воля человека, а природный код. В общем-то, любое право естественно. В некотором смысле справедливость – это натуральный антидот, который сама же природа разработала, чтобы упорядочить насилие, и право всего лишь превращает этот антидот в лекарство, готовое к применению. Функционально право – это социальный антибиотик. Оно создается людьми для борьбы с социальной стихией, но на основе субстанций, порождаемых самой стихией.

Главное, что из всего этого следует, по крайней мере в рамках данного конкретного эссе, – право, как, впрочем, и справедливость, объективно. Право – это не то, что придумывают, а то, что вычисляют. Да, конечно, люди создают законы, но не в каждом законе живет право. Только раскрыв ракушку, можно понять, есть ли в ней жемчужина. Право обнаруживает себя в законах постфактум. Оно выражает в своих нормах фундаментальные внешние отношения, не учитывая которые ни одна цивилизация не смогла бы выжить.

Из объективности права вытекает его важнейшее и фундаментальное свойство – формализм. Формализм права – настолько сущностная его характеристика, что, когда право становится «неформальным», оно попросту исчезает, что, собственно, и случилось с правом в современной России, после того как правосудие перешло на «понятийные» рельсы.

Формализм права. Формализм права, во-первых, не исключает творческое начало. Во-вторых, он для того и существует, чтобы легче было выявлять глубинную сущность права, а не скользить по субъективной его поверхности. И в-третьих, он не уничтожает свободу выбора участников правоотношений, но заставляет их следовать определенным алгоритмам, двигаясь к своей цели.

В алгоритмах, собственно, вся соль формализма права и заключена. Правоприменение – это ремесло и искусство одновременно, оно не произвольно, а осуществляется в соответствии со строгими правилами. Применяющие право не вольны выбирать метод, с помощью которого они сначала устанавливают смысл и содержание правовых норм, а затем привязывают их к конкретному случаю, – это главное. Они делают это особым способом, «комбинируя» в разных вариациях некоторое количество «предустановленных» приемов и процедур. Таким образом, формализм права есть некоторое ограничение, состоящее в необходимости использования только «маркированных» дорожек для достижения правовой цели.

Это похоже на игру в шахматы. Любой игрок имеет практически неограниченные возможности для импровизации внутри строго очерченных правил игры. Формализм права – это и есть строгая приверженность установленным правилам игры, одинаковым для всех игроков при «игре в право». Откуда берутся эти правила («маркированные дорожки»)? Они возникают из эмпирического опыта, отсеиваются правовой практикой методом проб и ошибок и затем закрепляются в «правовой памяти». Несколько поколений спустя они уже воспринимаются как ритуал, первоначальный смысл которого не имеет значения.

Право – это вообще очень ритуальная вещь. Где нет ритуала, там нет права. Служение ритуалу есть в некотором смысле суть юридической работы. Эта тема блистательно разобрана Гарольдом Берманом в «Западной традиции права»[112], куда я и отсылаю более пытливых читателей. Я же вынужден ограничиться набором необходимых и достаточных в рамках философского эссе азбучных истин.

Все существующее разумно, полагал Гегель. В чем же смысл ритуалов в праве? Формализм права позволяет выявлять объективную, не зависящую от понимания и пожеланий каждого отдельного человека, природу права. Если бы право не обладало свойством формализма, то оно у каждого человека было бы своим. А так право – одно на всех, и участники правоотношений сражаются, чтобы постигнуть его объективный смысл. Внутрь права, таким образом, встроен «сепаратор», который очищает его от всего субъективного и оставляет в сухом остатке выжимку «объективности».

Этот правовой «сепаратор», позволяющий при помощи набора ритуальных действий «сцедить» объективное право из субъективного хаоса, состоит из трех контуров: толкования, процедуры и текста. Здесь я попадаю в сложную ситуацию, описанную Дюма формулой: «Для Атоса это слишком много, а для графа де Ла Фер – слишком мало». Для профессиональных юристов то, что я пытаюсь объяснить, настолько очевидно, что они давно перестали задумываться о смысле и значении этой триады. Для тех же, кто не имеет отношения к юриспруденции, это кажется настолько сложным, что они и не пытаются задуматься об этом. И все же я попытаюсь быть слугой двух господ.

Толкование – это особый метод интерпретации законов, который производится по строго определенным и устоявшимся правилам. Предназначение толкования состоит в уяснении содержания описываемых законом правовых норм. Толкование – фундамент правоприменения. Без правильного толкования нет и не может быть права. Толкование есть одновременно и ремесло, и искусство. Оно формирует особый склад ума и представляет собой основу профессионального правового сознания. Умение грамотно толковать закон – первый и главный критерий, позволяющий судить о квалификации юриста. Именно по этой причине одними из важнейших источников формирования современного европейского права считаются возникновение школы религиозной схоластики (сформировавшей правила абстрактных и формальных дискуссий) и создание юридических факультетов при европейских университетах, где это умение было конвертировано в особую профессию.

Процедуры – это особый метод применения законов, при котором реализация требований содержащихся в них норм происходит не в свободной, а в строго определенной самим же законом форме. Нельзя просто подать заявление в суд – для каждого типа споров предусмотрена своя особая подача (например, исковая). Нельзя признать чьи-либо действия преступными вообще, для каждого преступления есть строго определенный набор признаков (состав), и их наличие устанавливается также в строго определенном порядке (квалификация) путем доказывания, которое, в свою очередь, производится не методом свободного поиска, а с помощью строго определенного набора «следственных действий». И так во всем; умение достигать поставленной цели, соблюдая тысячи предусмотренных законом процессуальных правил, – второй по значимости компонент профессии юриста.

Юридический текст есть священное правовое писание, а каждый судебный акт является библией права в миниатюре. Право живет в текстах, без письменных источников права нет. Почему текст так важен? Потому что он делает решения отдельных людей, – которые остаются людьми, даже если они облачены в судейские мантии или прокурорские мундиры, а значит, делают преднамеренные и непреднамеренные ошибки, – проверяемыми и исправляемыми. Именно процедура непрерывной проверки и перепроверки текстов судебных и иных правовых актов является центральным звеном механизма выявления объективной природы права. Работа с правовым текстом вначале освобождает каждый конкретный случай от бремени случайных обстоятельств и переводит его в плоскость спора о принципах, а потом завершает этот спор, находя компромисс между законом и справедливостью. Деградация правовых текстов – первый и наивернейший признак деградации правовой системы.

Культура юридических текстов была достаточно высокой в царской России и в позднесоветский период. К ним предъявлялись высокие требования, прежде всего в части мотивированности вынесенного решения. Текст в идеале должен был быть написан таким образом, чтобы изучающий или проверяющий его субъект мог составить полное представление не только о том, почему было принято именно такое решение, но и о том, почему были отвергнуты альтернативные решения, а также о том, какая именно юридическая техника была использована. Это открывало возможность вести дальнейшую дискуссию по «вопросам права», отталкиваясь от первичного текста.

К сожалению, культура эта сильно пострадала в посткоммунистический период. Юридические тексты стали составляться таким образом, чтобы подогнать обоснование под заранее известное решение. Алогизмы и софизмы стали неотъемлемыми спутниками новой правовой культуры. Постепенно и сама необходимость в обосновании чего бы то ни было отпала, и многие судебные решения, например, ограничиваются формулировкой «суд счел доводы стороны несостоятельными». Если сегодня запретить использовать эту формулировку, судебная и правоохранительная система России встанет в глухой «правовой пробке».

Дорога в правовой ад. Итак, из этого крайне примитивного обзора видно, что право – это сложнейший феномен, который нельзя создать в одночасье, но зато очень быстро можно уничтожить. Способность толковать законы, привычка действовать в рамках строго определенных процедур при достижении юридически значимых целей, умение составлять и проверять в соответствии с установленными канонами правовые тексты – это навыки, которые передаются из поколения в поколение, постепенно, но, к сожалению, очень медленно накапливаясь. Разрушить этот хрупкий капитал можно в течение жизни буквально пары поколений – достаточно прервать цепочку преемственности.

В России «правовой капитал» стал накапливаться фактически только с конца XVIII – начала XIX столетия. Процесс этот шел неравномерно, иногда сопровождаясь глубокими и длительными откатами назад. Хотя были и удивительные забегания чуть ли не на столетие вперед, как в случае с Александровой судебной реформой середины позапрошлого века, давшей беспрецедентный толчок развитию русского права. Большевистская революция в своем отношении к праву не так однозначна, как кажется. С одной стороны, это был взрыв правового нигилизма и колоссальный отскок назад. С другой стороны, ставшая следствием этой революции индустриализация гигантской, ранее находившейся в объятиях Средневековья страны существенно расширила потенциальное поле для роста правовых начал, что и случилось, когда она наконец утихомирилась холодным летом 1953 года.

После хрущевского антибериевского переворота в СССР в рамках концепции «социалистической законности» стал формироваться квазиправовой режим. Он был своего рода политико-правовым оксюмороном: с одной стороны, он сохранял свою «нигилистическую», открыто возводившую произвол в ранг закона природу, а с другой – развивал тот самый правовой формализм, который способствует оживлению и росту права, выявлению его объективной сущности. На закате брежневского застоя Советский Союз имел на вооружении целую армию профессионально подготовленных юристов, страдавших правовым биполярным расстройством. С одной стороны, они практиковали «террористическое право», провозглашавшее классовое насилие своим главным принципом, а с другой, были воспитаны во вполне себе «европейском» духе (презумпция невиновности, состязательный и гласный судебный процесс, объективное и беспристрастное следствие и т. д.).

На стыке этого внутреннего конфликта родилась одна из самых противоречивых политико-правовых концепций советской эпохи – теория «советского правового государства». Тут ведь либо советское, либо правовое – то и другое в одном флаконе не смешиваются. Они и не смешались. Правовое со временем стало вытеснять из сознания элиты советское. Неслучайно среди «прорабов перестройки» оказалось немало юристов по образованию – Горбачев, Лукьянов, Собчак и многие другие менее известные фигуры. Они таким образом (через перестройку) избавлялись от терзавшего их когнитивного диссонанса. Ирония истории, однако, состоит в том, что проект «Перестройка», замышлявшийся как способ избавления от произвола и приведения правовой практики в соответствии с «общечеловеческими стандартами», которые уже стали негласными ориентирами для нескольких поколений юристов, подготовленных после XX съезда КПСС, привел к прямо противоположному результату – резкому снижению правовых стандартов. Так еще раз подтвердилась верность наблюдения: благими намерениями вымощена дорога в ад.

Первое десятилетие посткоммунизма нанесло сокрушительный удар по русскому праву. В то время как в законодательстве и правовой теории совершалась грандиозная революция – «пачками» внедрялись ранее отсутствовавшие или начисто забытые правовые институты и принципы, возникали новые отрасли, утверждались немыслимые в советские годы стандарты, – в правоприменительной практике случился шокирующий провал в архаику, к «праву силы», к суду «по понятиям», а не по закону. Да-да, все это случилось не при Путине, а задолго до него.

Именно в конце прошлого столетия параллельно с приватизацией экономических активов произошла приватизация «правовых активов» – и в первую очередь правосудия. Право в считанные годы стало «договорным», а значит – субъективным. Исчезли один за другим практически все индикаторы объективности: строгое толкование было заменено произвольной интерпретацией, четкие процедуры – размытыми симулякрами, выверенные правовые тексты – краткими юридическими либретто. К началу третьего тысячелетия, которое в России театрально совпало с началом долгих лет Путина, страна была уже полностью готова к новому прыжку к «зияющим правовым высотам». Разбег был длиною в 1990-е, оставалось лишь оторваться от земли.

Лжедиагноз и неэффективное лечение. В узком кругу широко мыслящих защитников свободы и, соответственно, противников режима Путина сложился устойчивый консенсус относительно причин деградации российского права. Таковыми считаются причины сугубо политические, и в первую очередь ликвидация Кремлем независимости судебной власти, что прежде всего позволило превратить правоохранительную систему в инструмент репрессивной политики.

Меры лечения поэтому предлагаются адекватные диагнозу, т. е. простые и решительные. Главным лекарством должна стать независимость суда от исполнительной власти. Предполагается, что если решить этот вопрос, то все остальное наладится само собой. Суд, став независимым, развернется на 180 градусов и из репрессивного Савла превратится в правового Павла, жестко пресекающего любые попытки протиснуть произвол и беззаконие сквозь судейское сито.

Далее случится эффект домино, но в обратную сторону. Все, что обычно в России падает, встанет горой за право. Прежде всего правоохранительные органы, осознав, что «правовой халявы» больше не будет, станут действовать с оглядкой на беспристрастный и независимый суд и начнут придерживаться требований закона. Граждане, увидев, как похорошели враз правоохранительные органы, проникнутся доверием к государству и уважением к праву. Правовой нигилизм, бывший столетиями частью российского исторического наследия, исчезнет, и Россия станет «нормальным» европейским правовым государством.

Не скрою, мне подобного рода ожидания кажутся очередной вывернутой наизнанку русской утопией. Оставив в стороне два фундаментальных сомнения: существовал ли когда-либо в России ранее независимый суд и можно ли в принципе обеспечить в России независимость суда от исполнительной власти, не перестроив от начала и до конца экономические и политические основания существования российской государственности, – я хотел бы заострить внимание на более принципиальном, на мой взгляд, вопросе. Приведет ли само по себе создание независимого суда (если, предположим, он чудесным образом возникнет в современной России из ничего) к ожидаемым позитивным переменам в области права?

Полагаю, что в той ситуации, в какой Россия сегодня оказалась, уже нет. Независимость суда не решит проблему системной деградации «правовой ткани». По крайней мере, не решит ее одномоментно. Это в лучшем случае необходимое, но абсолютно недостаточное при сложившихся обстоятельствах условие. Кризис правовой системы в России давно перекочевал из политики в культуру. Если попытки преодолеть его будут ограничены исключительно политическими мерами, то это может привести к еще большему кризису. Скорее всего, можно ожидать возврата к ситуации 1990-х, когда суды были важным элементом саморегуляции огромного «дикого поля», в которое превратилась Россия, но имели мало общего с правосудием в европейском смысле слова. Чтобы возродить право в России, надо начинать с другого конца.

Кто ответит на позитивный запрос на право? Прежде всего в обществе, в самых широких его слоях должен возникнуть запрос на право, должно сложиться представление о его ценности, понимание, что без развитого права, вытесняющего «понятия» из повседневного обихода, обойтись невозможно. Это condicio sine qua non, без такого запроса ничего не получится, сколько реформ ни выдумывай. Но и при наличии такого запроса все будет совсем не гладко, так как выполнить его в нынешних обстоятельствах непросто. Пока мои коллеги обеспокоены тем, как обеспечить независимость судей, я все больше беспокоюсь о том, чтобы в России было достаточно людей, способных судить независимо.

Независимость суда – предпосылка, но не содержание и не суть давно назревшей реформы права. Сама по себе независимость суда не возродит культуру толкования права, не заштопает дыры в юридических процедурах, не заставит уважительно относиться к правовым текстам. Все это придется делать не просто параллельно с формированием политических условий независимости судебной власти, но с опережением, если мы хотим, чтобы реформа правосудия пошла России впрок. Задача гораздо более сложная, чем это кажется многим русским либералам, привыкшим повторять мантру о независимости суда.

От ни к чему не обязывающего трепа о независимости суда хорошо было бы поскорее перейти к детальной инвентаризации российского правового наследия. Нужен пошаговый анализ сложившегося алгоритма принятия правовых решений с целью определить, где происходит утечка объективности права. Я думаю, что начинать нужно с пересмотра и чистки от «шлаков» практически всех процессуальных законов. Люстрация кодексов важнее и полезнее люстрации судей. Именно неправовые законы формируют порочные стандарты толкования и уязвимые процедуры. Ну и, конечно, надо вернуть требования к качеству правовых текстов хотя бы на ту высоту, на которой они находились в позднесоветское время. А это, честно сказать, была не самая высокая планка.

Но кто это будет делать, и главное – для кого? За тридцать лет произошла депрофессионализация юридического сословия. Причем этот процесс не стоит примитивизировать. Дело не в том, что юристы поглупели или потеряли какие-то важные навыки. Напротив, они поумнели и приобрели много новых навыков, но эти навыки очень часто несовместимы с профессией юриста. Это можно сравнить с ситуацией, когда единственным специалистом, готовым лечить больных от всех болезней, становится патологоанатом.

К сожалению, выросло уже несколько поколений юристов, чьи профессиональные способности заточены исключительно на то, чтобы манипулировать правом. Они ищут и находят не правовые, а правоподобные решения, причем часто делают это с гениальной изобретательностью. Я испытываю глубокие сомнения в том, что их можно перевоспитать, поэтому надежда только на ускоренное восстановление классического юридического образования, которое переживает не лучшие времена.

Главная сложность состоит в том, что пострадала «зона роста». Новому профессиональному правовому сознанию неоткуда появиться. Семьдесят лет назад, в эпоху десталинизации, было в чем-то проще. Несмотря на весь ущерб, нанесенный Большим террором, связь времен полностью не прервалась. Оставался достаточно широкий слой носителей традиций дореволюционного пореформенного права. Сейчас же и этого нет. Ущерб, нанесенный правовой культуре ельцинско-путинской эпохой, похоже, оказался более значительным. Носителей традиций практически не осталось, обеспечивать «рост» некому. Ситуация настолько критична, что идея «импорта правосудия» уже не кажется абсурдной. Это может быть сделано в разных формах – от признания в качестве высшей инстанции по определенным категориям дел иностранных или международных судов до приглашения на работу в высших судебных органах иностранных специалистов. В конце концов, согласился же РФС в середине 2000-х во время судейского кризиса в российском футболе пригласить для работы на матчах национального чемпионата иностранных арбитров.

А если уж суверенная гордыня не позволит этого сделать, тогда придется по крупицам собирать сохранившиеся осколки позднесоветской правовой школы и возвращать в Россию тех, кто успел поработать в западных юридических институциях и приобрел полезный правовой опыт. Для меня по крайней мере одно представляется бесспорным: на кафедры юридических вузов уж точно потребуется пригласить большое количество иностранных специалистов, в первую очередь практикующих юристов.

Повторюсь, однако, что все это возможно только при условии, если в самом обществе сформируется четкий позитивный запрос на право. Если кто-то выступает против правового беспредела и требует справедливого суда, это не значит еще, что он готов жить в правовом государстве. Как правило, люди с «отрицательными правовыми требованиями», устраняя существующий произвол, возводят на его месте новую, зачастую еще более изощренную неправовую систему. И только когда внутри общества вызревает четкое понимание того, что оно более не может существовать без права для всех, которое не будет принадлежать никому, у реформы правосудия появляется реальный шанс. Пока этот момент в России не наступил.

Очерк 53

Конституционная вакцинация. Как повысить антитоталитарный иммунитет нации

Мне представляется, что главной опасностью для общества является не обнуление президентских сроков Путина (в конце концов, мы еще не знаем, кто придет ему на смену), а то, что Россия таким образом упускает шанс обнулить в ближайшей исторической перспективе самодержавную традицию русской власти, что сводит на нет усилия нескольких последних поколений российских реформаторов. Мы фактически обнуляем огромную эпоху, начало которой было положено даже не Горбачевым, а XX съездом, развенчавшим почти шестьдесят пять лет назад культ самого жестокого русского тирана.

Проблему я вижу в том, что если думать не о замене лиц, а о замене системы власти, то уход Путина, на чем сосредоточено сегодня чрезмерно много внимания, сам по себе практически ничего не решает. Россия после Путина с большой вероятностью, пережив меньшую или большую смуту, либо развалится на части, либо вернется в прежнюю самодержавную колею, скрепленная железной рукой нового вождя, превратившегося из революционного Павла в реакционного Савла.

Может быть, один из главных уроков нашего противоречивого и драматического века состоит в том, что российское самодержавие не является следствием случайных исторических обстоятельств, а покоится на прочном культурном и институциональном фундаменте. Соответственно, чтобы выскочить из самодержавной колеи, мало политической воли и решимости. Нужны как минимум неординарные и эффективные институциональные решения, поиск которых является важнейшей теоретической и практической задачей нашего времени.

Конституционная реформа сегодня остро необходима, но совсем другая. Россия больна самодержавным вирусом. И – несмотря на давность болезни – лекарства от него до сих пор не найдено. Цель конституционной реформы, в отличие от практикуемых Кремлем контрреформ-спойлеров, состоит как раз не в легитимизации самодержавия, а в том, чтобы привить наконец российской государственности устойчивый иммунитет к этой заразе.

Самодержавие для России не случайность, это ее цивилизационный выбор. Россия – европейское государство. Но Россия почти во всем отличается от Европы, в ней все устроено иначе. Это «другая Европа» – некогда боковая ветвь общей европейской культуры, которая развилась в полноценную «параллельную цивилизацию», похожую на Европу приблизительно так, как Страна чудес Алисы похожа на викторианскую Англию.

Это тема крайне интересного, но, к сожалению, бесконечного разговора. Нам же сейчас важен лишь маленький его фрагмент – об одном существенном отличии России от Европы, которое впоследствии предопределило так называемый «особый русский путь», сформировав русское самодержавие как не имеющий аналогов в Европе тип власти и уникальную «сквозную» (проходящую через все исторические эпохи) политическую практику.

Российская государственность проистекает из того же иудео-христианского культурного корня, что и западноевропейская государственность. Но ее эволюция пошла другим путем. Безусловно, и там и там изначально идеологический фундамент власти составляло представление о ее сакральной природе (божественном происхождении). Но развитие государственности в Западной Европе осуществлялось через постепенное «размывание» и вытеснение этой идеологемы. Освободившееся пространство постепенно заполнялось сугубо светскими и рациональными (конституционными) идеями. В итоге единственным носителем суверенитета была объявлена абстрактная и деперсонализированная сущность – нация.

Нация – это политическая фикция, одна из масок (псевдонимов) общества. Ее использование помогло обществу разработать политический алгоритм, позволяющий контролировать бюрократию современного типа, без которой невозможно было развитие капитализма. Этот алгоритм, известный как система разделения властей, представляет собой сложнейшую систему сдержек и противовесов, интегрированных в политический процесс.

В западноевропейском варианте это разделение на так называемые исполнительную, законодательную и судебную власти, к которым иногда также присоединяются элементы федерализма.

Если современная бюрократия – это дракон, готовый в любой момент вырваться из-под контроля общества, то система разделения властей – это жесткий поводок, который заставляет его служить обществу.

Совсем другим путем пошла Россия. В XVI–XVIII веках она столкнулась с теми же историческими вызовами, что и страны Западной Европы. Россия подошла к порогу своего Нового времени и нуждалась в развитии современной индустрии, в первую очередь с целью решения сугубо военных задач. Это было невозможно без создания современной развитой бюрократии, а значит, возникла потребность и в адекватных инструментах контроля над ней, аналогичных тем, которые в то же время создавали лучшие умы европейского Просвещения. Однако западноевропейский путь решения проблемы был для России неприемлем, так как для него здесь не было ни культурных, ни исторических предпосылок.

Россия не пошла по пути размывания сакральной природы власти, т. е. перехода от преимущественно чувственно-эмоционального к рационально-сдержанному ее восприятию. Да это и практически было невозможно сделать в рамках унаследованной Москвой византийской религиозной традиции. Православие и десакрализация власти несовместимы, потому что обожествление власти является одной из основ православия. Вместо этого Россия выбрала путь кристаллизации сакральной природы власти и ее жесткой персонализации.

Это очень тонкий момент русской политической философии, который, с моей точки зрения, несмотря на то что о русском самодержавии написаны тысячи тысяч страниц, до конца так и не осмыслен.

В результате серии жестоких преобразований, начатых Иваном Грозным и в первом приближении завершенных Петром Великим, были заложены основы русского самодержавия как политической системы. Интересной особенностью этой системы явилось то, что десакрализация власти в целом в ней все-таки произошла, но весьма странным образом. Она оказалась частичной (коснулась только бюрократической машины) и была уравновешена мистической гиперсакрализацией личности верховного правителя (царя, императора, генсека, президента, может быть – председателя Госсовета в будущем).

Таким образом, сама по себе «государственная машина» со всем скопищем образующих ее чиновников была низведена до обывательского уровня (что позволяло, между прочим, истреблять время от времени совершенно безнаказанно большую часть российской бюрократии). Зато вершина этой бюрократической пирамиды приобретала значение священной горы.

Аномальная сакральность русского правителя во всех его ипостасях от Ивана Грозного до Путина включительно, восприятие его основной массой населения не рационально в качестве физического лица, а метафизически как мистический символ России несопоставимы ни с каким европейским абсолютизмом и могут быть уподоблены только античным образцам. Это случилось не на пустом месте, конечно, и было подготовлено всем ходом русской истории.

Как блестяще показал еще в начале 1990-х годов Юрий Пивоваров, формирование «русской системы» уходит своими корнями далеко вглубь веков, к временам Андрея Боголюбского. В пределах, необходимых для решения стоящих перед нами сегодня задач, достаточно отметить, что уже к концу XVI века эта система полностью сложилась как политическая альтернатива западноевропейской.

Самодержавие, вопреки расхожему мнению о нем, явление не столько архаичное (отрыжка русской древности), сколько атрибут русского Нового времени. Это русская версия западноевропейского разделения властей, так сказать, «наш ответ Чемберлену» образца XVI–XVIII веков.

Перед Россией стояли в общем те же задачи в политической области, что и перед ведущими странами Западной Европы: создать и научиться контролировать бюрократию современного типа, с помощью которой можно поддерживать развитие индустриального общества. Но ресурсов решить эту проблему, как, например, в Англии или во Франции, у России не было, и ей пришлось идти своим путем. Вместо создания абстрактного символа – нации – здесь ограничились наделением фигуры верховного правителя символическими свойствами. В России верховный правитель – это и есть суррогат западноевропейской нации, ее сублимированное воплощение в реально существующем человеке.

«Русская система» троична. Вместо отношения «общество – власть» здесь рабочим является отношение «общество – самодержавный правитель – власть». При всех известных своих недостатках, разбираемых с особой тщательностью на протяжении многих веков, у этой системы есть одно существенное достоинство – она является чрезвычайно устойчивой политической формой. Самодержавный правитель – это политическая технология двойного назначения. С одной стороны, он является стержнем бюрократической системы. Это его сущностный признак: нет вертикали власти, нет и самодержавия. С другой стороны, он противопоставлен бюрократии, являясь прямым представителем русского общества, всегда сохраняющего с ним трансцендентную, религиозно-мистическую (или идеологически-мистическую) связь, в основе которой лежит не рассудок, а инстинкт и чувство.

Верховный правитель в глазах русского общества является одновременно и воплощением грозной силы государства, и надежной защитой от этой грозной силы. Он является политическим омбудсменом, представляющим интересы общества в отношениях с бюрократией. В практическом плане это означает, что русская власть начиная со времен Ивана Грозного и до сегодняшнего дня разделена, как и власть в демократических государствах Западной Европы. Как минимум – виртуально – на внешнюю и внутреннюю, на власть бюрократии и на власть самодержца. Последний, являясь частью бюрократической системы и ее порождением, в то же время представляет собой потустороннюю по отношению к бюрократии силу, особым образом связанную с обществом. Русское общество все же контролирует свою бюрократию, но не напрямую, как в западноевропейских странах, а через метафизического посредника.

Алчная, архаичная и невежественная в основной своей массе русская бюрократия давно растерзала бы русское общество, останься она с ним один на один. Русский правитель потому и имеет такую невиданную свободу в отношении русской бюрократии, что на него возложена миссия пинать ее, гнать ее «за Можай», заставляя решать стоящие перед русским обществом исторические задачи. Вот поэтому-то Пушкин и называл русского царя первым европейцем в России. Но за эту «европейскость» в отношениях с бюрократией приходится платить «азиатчиной» в отношениях с народом.

Верховный правитель России может контролировать бюрократию только потому, что сам всегда остается никому и ни в чем не подконтрольным. Это значит, что любая верховная власть в России априори должна оставаться бессменной и тиранической (последнее с поправкой на персональные особенности личности правителя варьируется в широком диапазоне от Ивана Грозного до Горбачева). В длительной исторической перспективе, несмотря на беспрецедентную устойчивость, русский способ разделения властей оказывается неэффективным, так как он делает неизбежными периодические революционные обнуления русской истории, кровавые и бессмысленные, отбрасывающие каждый раз страну далеко назад, чтобы потом сделать новый рывок вперед ценой еще больших жертв.

Не надо быть большим специалистом по выстраиванию социальных моделей, чтобы понять, что самодержавие – это исторический тупик. В некотором смысле развитие России осуществляется по принципу пирамиды: на каждом новом этапе успех достигается не за счет приумножения ресурсов, а за счет их заимствования у будущих поколений.

Иван Грозный внутренне объединил страну, навсегда сломав хребет русским элитам. Петр Первый бросил ее в Новое время, взвалив на плечи всего народа непосильную ношу. Ленин и Сталин сделали Россию индустриальной сверхдержавой ценой уничтожения русского крестьянства и окончательного закрепощения всех остальных классов общества. Советский Союз был уже последней станцией на этом пути, больше заимствовать было нечего и не у кого, пирамида исчерпала себя и обанкротилась.

Путин управляет Россией как председатель ликвидационной комиссии: его цель – спасти и пристроить получше оставшиеся ликвидные активы. Он имитирует движение вперед, сжигая в топке декоративного локомотива истории доставшееся ему советское наследие, которого пока хватает, чтобы пускать окружающим пыль в глаза.

Каждая следующая версия русского самодержавия обречена быть пародией на путинский режим, только еще более жалкой и гротескной, потому что объем ресурсов, которые могут быть израсходованы на имитацию движения, будет становиться все меньше и меньше. В конце концов в какой-то точке станет не хватать средств уже и на имитацию, и в этот момент центробежные силы возьмут верх над центростремительными, и посткоммунистическую псевдоимперию разорвет на части, и каждая станет легкой добычей более успешных соседних цивилизаций. Предотвратить этот сценарий можно, только выведя локомотив русской истории из самодержавного тупика.

То, что самодержавие – тупик, понятно было уже декабристам в начале XIX века, не говоря уже о всех их политических наследниках. Однако все попытки увести Россию из этого тупика неизменно заканчивались крахом.

Большевики снесли царскую империю «до основания» только затем, чтобы выстроить на ее месте еще более уродливую и еще более самодержавную советскую империю. Через тридцать лет после крушения советской империи посткоммунистический самодержец по лоскутам собрал ее остатки, чтобы создать постмодернистскую копию СССР.

Когда речь заходит об этих провалах, обычное их объяснение сводится к анекдотической формуле, что, мол, «земля здесь проклятая», и единственный вывод: пытаться пробить эту стенку головой снова и снова, пока рано или поздно она не обрушится. Но, может быть, сам метод был не совсем корректный? Не стоит ли попробовать зайти с другой стороны и попытаться решить проблему как-то иначе, не так, как ее решали последние двести лет со времен декабристского восстания?

Ведь действительно все это время вопрос о самодержавии в России пытались разрешить довольно однообразно, а именно – используя западноевропейский политический и идеологический опыт (либо либеральный, либо марксистский). Но только он в России пробуксовывает.

Идеи политического плюрализма, разделения властей, правового государства и подобные им хорошо работают в подготовленной для этого культурной среде. Но в России такой среды нет; напротив, во многих случаях российская ментальность отторгает выросшие в лоне западноевропейской культуры институты, такие, например, как частная собственность или равенство перед законом. Особенно неудачными следует признать попытки внедрить в России западноевропейскую модель разделения властей. Не то чтобы она была неправильной, но просто в России она не срабатывает, что бы ни было написано в русской Конституции, просто ей здесь не за что зацепиться, чтобы прижиться.

Россия в культурно-политическом смысле не чистая доска, на которой можно написать какой угодно красивый текст и он станет законом. На этой доске уже написано много букв, и все новое придется вписывать между существующих строк. В том числе есть и освященная многовековой традицией привычка видеть в верховном правителе жреца, символ государственности и единственный источник легитимности власти. Все слова о нации как носителе суверенитета отскакивают от русских реалий, как горох от стены. В России существует особый тип нации – нация одного лица.

Обладая мощной, почти сверхъестественной сакральной легитимностью, правители России, получив в свои руки реальную власть (в первую очередь контроль над силовой бюрократией), тут же ломали любые навязанные им правила игры, будь то аристократические «кондиции» для Анны Иоанновны или демократическая Конституция для Путина. Можно расписать любое разделение властей на бумаге, но сумма двух слагаемых – «сакральности» и «винтовки» – всегда будет равна в итоге «самодержавию». А Конституцию, если будет мешать, рано или поздно перепишут.

Я не являюсь большим поклонником творчества Солженицына как в политическом, так и в литературном отношении, но высказанное им в середине 1990-х скептическое мнение о политических реформах в России: мол, нельзя свою болезнь лечить чужим здоровьем – считаю очень точным и прозорливым. Система разделения властей в ее классическом виде как разделение на исполнительную, законодательную и судебную власти была реализована в Западной Европе, когда процесс десакрализации власти и формирование современной бюрократии уже шли полным ходом. Таким образом, мало что мешало холодному рассудку препарировать власть в политическом анатомическом театре. Это и предопределило успех западноевропейского конституционализма.

Напротив, в России сакральность восприятия верховной власти обществом была и остается предустановленным софтом, а современную бюрократию по-прежнему России еще только предстоит создать. Однако все западные политические технологии контроля бюрократии – в том числе и в первую очередь такая, как разделение властей, – встречают в России мощнейший иммунный ответ и через непродолжительное время превращаются в бесполезные и безобидные для самодержавия декорации. Чтобы преодолеть барьер, надо обмануть политический иммунитет русской власти. Как это ни парадоксально, то, что нам больше всего мешает (сакральность российской власти), может нам помочь.

Надо идти не от абстрактных представлений об устройстве власти, а от русской конкретики. Если стержнем «русской системы» является фигура верховного правителя, имеющая в глазах населения сакрально-символический характер, то расщеплять надо не власть вообще, а именно этот ее твердый кристалл. Только это в России может иметь практическое значение, все остальное – мимо кассы. При этом речь идет не об уничтожении «священного кристалла», а именно об аккуратном расщеплении, при котором некоторое время продолжат параллельно сосуществовать два или более имеющих сакральное значение в глазах общества центра власти. Почему это важно?

Если самодержавный центр просто уничтожить, то в условиях России, где все иные институты власти крайне слабы, это с большой вероятностью приведет к смуте и последующему насильственному захвату власти. При этом основные культурные парадигмы русского общества останутся прежними – оно будет искать мистический символ своего единства в лице нового верховного правителя. Он не заставит себя ждать и явится на волне послереволюционного насилия, потому что, имея такую фору, как сакральное отношение общества к власти, новый вождь самой логикой исторического и политического процесса будет приведен к необходимости сосредоточить всю возможную власть в своих руках. Система стабилизируется в привычных ей параметрах. И все начнется с начала, но в худших условиях.

Необходимо найти промежуточное, технологическое конституционное решение проблемы русского самодержавия. Возможно, оно будет совсем не идеальным и ограниченным по времени, но при этом позволит расшить ситуацию и вырваться из тисков «русской системы». С этой целью, прежде чем окончательно раз и навсегда убрать самодержавие с политической карты России, необходимо провести конституционную вакцинацию общества – привить ему «сакральную мультицентричность».

Для начала надо добиться того, чтобы сакральных центров власти в России стало как минимум два. В практическом плане в сегодняшних условиях это означает, что нам необходимо политически развести президента и премьер-министра как два равноценных и уравновешивающих друг друга центра силы. Сделать это можно, весьма своеобразно совместив принципы парламентской модели и президентской.

Одним из вариантов (но далеко не единственным) реализации этой идеи может быть, например, «атипичная президентско-парламентская республика». Всенародно избираемый и, соответственно, обладающий высшей легитимностью президент должен быть лишен любой возможности непосредственно руководить исполнительной властью (бюрократическим аппаратом) и прежде всего, конечно, силовым блоком (армия, полиция, ФСБ и т. п.) и финансовыми потоками. Эти полномочия в полном объеме должны быть сосредоточены в руках премьер-министра, назначаемого, однако, нижней палатой парламента и полностью подотчетного ему (естественно, что в этом случае премьер-министр является представителем контролирующей парламент партии или избирательного блока). Таким образом мы получаем обладающего высшей электоральной легитимностью президента, не контролирующего аппарат исполнительной власти непосредственно, и не обладающего такой легитимностью премьер-министра, в руках которого будет сосредоточена вся реальная власть, в том числе над силовиками и над финансовыми потоками.

Чтобы у премьер-министра было меньше соблазнов узурпировать власть, устранив всенародно избранного президента с политической сцены, последнего надо наделить определенным объемом контрольных полномочий в отношении премьер-министра, в том числе правом давать согласие на назначение, а возможно, и на снятие ключевых министров, в первую очередь из силового блока и финансового, генерального прокурора, глав дипломатических миссий и т. д.

Обычно подобного рода полномочия имеет верхняя палата парламента, которая в политической системе современной России играет роль пятого колеса в телеге, поэтому было бы логично сделать президента по должности главой верхней палаты, за которой сохранить право утверждать принятые нижней палатой законы, а также исполнять ряд судебных полномочий, например, назначать судей на должности и решать вопросы помилования, разрешать споры между субъектами федерации. Естественно, я это обозначаю сейчас очень приблизительно, пунктиром. Эту палату можно назвать и Госсоветом – почему нет? Она может формироваться по смешанному принципу отчасти президентом, отчасти субъектами федерации.

Что мы можем получить в итоге? Два асимметричных центра политической силы – президента и премьер-министра. Один из них обладает всей полнотой реальной власти, а второй прямого доступа к рычагам управления не имеет, но владеет самым широким политическим инструментарием, позволяющим опосредствованно влиять на политический процесс. Будучи отрезанным от рычагов управления силовиками и финансами, президент не сможет без каких-либо сверхусилий перетянуть одеяло власти на себя. При этом его контрольные функции искусственно будут усилены максимально возможной электоральной легитимностью, вследствие чего он может эксплуатировать традиционные представления населения о сакральной природе его полномочий. Это дает ему серьезную дополнительную защиту и не позволит премьер-министру его быстро политически «съесть». Таким образом то, что в течение столетий работало против эволюции политической системы России, теперь может помочь ее развитию.

Можно продолжать идти проторенной дорогой и стучаться в закрытую дверь, пытаясь закрепить в российской Конституции тот или иной вариант западноевропейского разделения властей, зная наверняка, что в итоге из нее все равно вырастет русское самодержавие. Однако можно пойти другим путем и закрепить в Конституции ни на что не похожую конструкцию, имеющую только одно преимущество: она привязана к российским культурным и историческим реалиям.

Таким образом, мы получим странную, но довольно устойчивую гибридную политическую систему, где исполнительная власть, словно пародируя российский герб, имеет две смотрящие в разные стороны головы. Их взаимодействие и взаимоотталкивание будут задавать параметры политического процесса в России, не давая ему скатиться в привычную колею. Помимо прочего, сам факт такого раздвоения будет способствовать медленной десакрализации отношения общества к власти, создавая предпосылку для дальнейшей эволюции политической системы.

В некотором роде такой конституционный проект восполнил бы выпавшее звено эволюции российской государственности – этап конституционной монархии. Но он может быть успешным, только если «транзит власти», неизбежный в России после окончания любого самодержавного цикла, пойдет относительно мирным путем. Если режим будет сметен насильственной революцией, которая естественным образом выдвинет в русские вожди своего лидера, кто бы им ни был, о конституционных экспериментах придется забыть еще на один цикл. Что приобретено штыком, на штыке и будет сидеть.

По мере того как путинский режим стареет, в обществе растет нетерпение, и воображение рисует картины русского «майдана» – бессмысленного и беспощадного. Это был бы, наверное, эффектный финал этой истории и, может быть, даже заслуженный. Но с точки зрения другой Истории, с большой буквы, более предпочтительным является сценарий перестройки, т. е. плавной трансформации режима через серию последовательных конституционных реформ при сохранении национального консенсуса. Только такой путь дает шанс избавиться от самодержавия не на пару лет, а навсегда.

Очерк 54

«Точка Эренбурга». О новой русскости

Вооруженный конфликт с новой силой поставил в повестку дня вопрос об отношении сегодняшней Европы к «русскости» как таковой, т. е. ко всему, что связано с русской культурой, языком и государственностью вне зависимости от того, в какую оберточную бумагу эта «русскость» завернута. Наивное предположение, что Европе могут быть нужны «полезные русские» (в актуальной терминологии – «хорошие русские»), т. е. в контексте нынешней ситуации те русские, которые выступают против спецоперации (для их идентификации предлагают подписывать соответствующую удостоверенную «международно признанным органом» декларацию), не подтверждается на практике. Европе (по крайней мере, той ее части, которая непосредственно граничит с Россией) не нужны уже никакие русские – ни плохие, ни хорошие.

Разумеется, такого мнения придерживаются далеко не все в Европе, но оно стремительно распространяется по континенту и в большинстве соседствующих с Россией государств уже является доминирующим. Русофобия в прямом и натуральном смысле этого слова, боязнь всего русского стремительно захватывает по крайней мере часть Восточной Европы. Увы, для этого есть веские причины.

Действия против Украины показали, что Россия в XXI веке готова вести походы XIX века жестокими методами XX века. Для тех же народов, в культурный код которых «русскость» вписана приблизительно тем же образом, которым в культурный код самих русских вписан татарский «дед Бабай», спецоперация в Украине стала условным сигналом к всплеску инстинктивного страха стать в очередной раз объектом русского империализма. Это вызвало вспышку тотальной неприязни к стране, пытающейся в постмодернистском мире стать ветхозаветной империей, и ко всему, что может с ней ассоциироваться.

Русофобия, о которой так много говорили и продолжают говорить в Кремле, не была причиной и поводом для спецоперации, но стала ее объективным и неизбежным следствием. Ее в той или иной степени сегодня ощущают на себе все русские вне зависимости от их личного отношения к событиям. Это объективная реальность современной Европы, данная русским эмигрантам иногда в весьма неприятных ощущениях, с которыми они не всегда могут совладать.

Русский страх. Несколько лет назад, после первой вспышки конфликта («присоединения» Крыма и взятия под контроль Донбасса), которую – принимая желаемое за действительное – многие из нас посчитали изолированным эпизодом, я поспорил заочно с журналистом и политологом Виталием Портниковым, который уже в те времена, кажущиеся сегодня вегетарианскими, предложил «отменить русскость» в целях национальной безопасности. Я посчитал тогда эту меру избыточной; сегодня я понимаю, что это был всего лишь фальстарт и Виталий Портников предложил раньше других то, что теперь стало доминирующей парадигмой общественных настроений в Украине и целом ряде других европейских стран.

Возражая Портникову, я ссылался тогда на «случай Эренбурга». Эренбург был одним из самых часто поминаемых в нацистских медиа советских деятелей, степень ненависти к которому очевидно контрастировала с его весьма скромным статусом в советской иерархии. Этому были свои причины. Эренбург сыграл как пропагандист выдающуюся роль в формировании из немцев образа врага. Он перевел дискуссию из плоскости политической и идеологической в плоскость этническую и сформулировал простой и понятный сражающейся армии лозунг «Убей немца!».

Пять лет назад эренбурговская формула применительно к новейшей истории казалась мне бредовой фантазией. Сегодня она выглядит лейтмотивом политики в странах, подвергшихся спецоперации либо ожидающих своей очереди в списке тех, кто вскоре может стать жертвой таковой. Условно говоря, события достигли так называемой точки Эренбурга, когда все русское стало ненавистным для десятков миллионов украинцев, а также для десятков миллионов сочувствующих им жителей Европы, в первую очередь – в странах Балтии и Польше, где страхи сегодняшнего дня наложились на исторические обиды дня вчерашнего.

Можно как угодно относиться к этому неприятию «русскости» в любой ее форме, но уже невозможно не учитывать ее как данность. Соответственно, каждый русский в отдельности и любые российские организации (и тем более медиа), оказавшиеся по своему выбору или волею судьбы на территории стран, где такое отношение к «русскости» является доминирующим, обязаны учесть данное обстоятельство в своей практической деятельности или как минимум выработать в себе четкое и внятное к нему отношение.

Ошибка «резидентов». Многие эмигранты из России, становясь резидентами тех стран, где неприятие всего русского является государственной политикой, поддерживаемой значительной, если не большей частью населения, предпочитают не замечать прохождения этими странами «точки Эренбурга» и вести себя так, будто они «обычные европейцы», но просто им «немного не повезло с Путиным». К сожалению, это не так и в глазах остальных они не такие.

Граничащие с Россией страны, согласившись принять львиную часть новой русской эмиграции, в том числе и под некоторым давлением Евросоюза, не испытывают по этому поводу никакой радости. Сам факт увеличения «русского элемента» на их территории рассматривается ими в лучшем случае как фактор серьезного дискомфорта, в худшем – именно как угроза национальной безопасности. Качества и свойства души приехавших в расчет не принимаются, да в душу каждого приехавшего и не залезешь. А если это все накладывается еще и на глубокий конфликт между русскоязычной общиной и коренным населением, как это имеет место в Латвии, например, – ситуация становится крайне взрывоопасной.

В такой ситуации сама попытка сохранять свою «русскость» и тем более подчеркивать ее, претендовать на то, чтобы выражать самостоятельную, «русскую» точку зрения, выпячивать сохраняющуюся связь с покинутой Россией, воспринимается местным населением в штыки, а иногда и как оскорбление. Это именно то, что, на мой взгляд, стало реальной причиной скандала вокруг «Дождя»[113]. От телекомпании ожидали, что она будет русскоговорящим, но при этом латвийским по духу СМИ, т. е. будет транслировать точку зрения латышской общины на Россию, но на русском языке. Вместо этого «Дождь»* стал позиционировать себя де-факто как русское СМИ с «латвийской лицензией». Такая опция в меню возможностей нынешней русской эмиграции отсутствует.

Для Латвии и тем более для Украины Россия – это враг безо всяких нюансов. В этих условиях рассуждения, что хорошо и что плохо для России, а не для принявших эмигрантов и их организации стран, воспринимаются местными элитами с плохо скрываемым раздражением. Возмущает их и постоянное педалирование темы «будущего России». Какого будущего украинцы, например, могут желать России? Странно было бы ожидать от украинцев и их союзников по коалиции, чтобы они отнеслись к этому вопросу философски, а не предельно категорично.

Быть иль не быть? Очень многие (хотя далеко не все, конечно) европейцы и очень многие (также далеко не все) эмигранты из России дают сегодня разные ответы на сущностный вопрос: что делать с Россией?

Когда речь заходит о русской культуре как таковой, сторонников тотальной cancel Russia находится не так уж и много, хотя они и существуют. Тем не менее «Спящую красавицу» Чайковского как ставили в Лондоне, так и продолжают ставить, а новый сезон в La Scala, насколько я понимаю, открылся оперой Мусоргского, несмотря на бурные протесты части эмигрантов. Но когда речь заходит о судьбе русской государственности, ситуация резко меняется.

С каждым выстрелом в Европе увеличивается число людей, придерживающихся, пусть и негласно, мнения, которое я, естественно, разделить уж никак не могу, что «всем бы было комфортно», если бы России как государства вообще не было. Никакой – ни путинской тоталитарной, ни антипутинской демократической.

Возрождение русского милитаризма и экспансионизма привело многих в Европе к убеждению, что «демократическая Россия» – это утопия и что Россия всегда будет такой – вечно нависающим над континентом гигантским ледяным козырьком, который в любой момент может обрушиться на европейские головы. Соответственно, для сторонников такой точки зрения – в первую очередь, конечно, для украинцев – одной из целей и важнейшим компонентом «победы» является уничтожение российской государственности в ее нынешнем виде в принципе.

Ни демократизация России, ни ее модернизация, ни революция сами по себе значительную часть европейцев по большому счету уже не интересуют. Почему? Потому что это военные действия и потому что Россия – враг. Ждать в данный момент от европейцев и тем более от украинцев сочувствия в эмигрантских бдениях о «судьбах Родины» – значит демонстрировать моральный и политический инфантилизм. Эти настроения, конечно, не афишируются обычно на официальном и дипломатическом уровне, хотя и здесь есть те, кто демонстрирует свою позицию открыто. Тем не менее распространение подобных настроений в обществе очень широко, особенно в странах, граничащих с Россией.

Эмоциональный диссонанс. Для значительной части русской интеллигенции, выступающей против спецоперации, стало полной неожиданностью, что их не готовы принимать в Киеве и сопредельных столицах с распростертыми объятиями. То, что внутри России считается смелым и рискованным выражением протеста, для людей, много месяцев живущих при сигналах воздушной тревоги либо ожидающих, что она вот-вот зазвучит, кажется жалким соглашательством.

Любая попытка продемонстрировать «беспристрастную» позицию тем более неуклюжа. Любое стремление «поиграть в Би-би-си» – в журналистику «над схваткой» – воспринимается этой частью европейцев исключительно как оппортунистическая позиция «и нашим и вашим». Пацифистская позиция не является в данном случае «смягчающим вину обстоятельством». Очень многие сегодня в Европе придерживаются позиции, что «победа» должна быть полной и бескомпромиссной, а это в их понимании – устранение России как вечной угрозы. Это и есть та причина, по которой русские эмигранты и «принимающая сторона» находятся в перманентном эмоциональном диссонансе друг с другом: русские эмигранты в большинстве своем оказались не готовы оправдать ожидания радикально настроенных обывателей в странах, которые их приютили.

«Отказники», «сочувствующие» и «крестоносцы». Спасительная формула про «политику Путина» осталась далеко в прошлом. Для все большего числа европейцев, не говоря уже об украинцах, нынешние события – это не политика Путина, а политика России, а значит, и всех русских вне зависимости от их личной позиции. Те, кто так думает, желают не поражения Путина, а поражения России и не собираются отделять одно от другого.

Три обстоятельства нуждаются сегодня в осмыслении:

– русофобия в Европе не вымысел, а объективная реальность;

– для русофобии в Европе есть веские причины, сама она следствие военной катастрофы, а не ее причина;

– личная позиция и заслуги в «борьбе с режимом» больше не являются индульгенцией для русских в Европе и тем более в Украине.

К сожалению, русская эмиграция оказалась плохо готова к встрече с этой жесткой реальностью. Сегодня она расколота не только политически и идеологически, но и психологически в зависимости от своей реакции на прогрессирующую русофобию. В эмигрантской среде стихийно образовались три платформы, которые я условно обозначил бы как «сочувствующие», «отказники» и «крестоносцы».

«Сочувствующие» предпочитают не замечать происходящего сдвига настроений и ведут себя так, как будто они прибыли не из России, а с Марса. Хотя они сами стали чужими в России, для них Россия не стала чужой. Они сочувствуют и сопереживают происходящему не столько там, где они локализованы, а там, где их уже нет, сохраняя, таким образом, двойную лояльность – как вновь приобретенной, так и оставленной родине. Соответственно, они смотрят на любой вопрос одновременно с двух позиций: антагонистов режима и протагонистов России. Они, конечно, борются с режимом Путина, но не ради победы Украины, а ради победы русской демократической оппозиции с помощью Украины. В таком раскладе Украине отводится роль некоего рычага (инструмента), с помощью которого оппозиция могла бы перевернуть Россию, сделать наконец то, что без Украины сделать не получилось. Если все закончится так, как хотят эти люди, они, по-видимому, скажут украинцам: «Спасибо, дальше мы сами…» Нет ничего удивительного в том, что в Украине и странах Балтии большинство населения относится к «сочувствующим» без сочувствия и совершенно не ценит их заслуг в борьбе с режимом.

«Отказники» – это часть российской оппозиции, которая поддерживает идею тотального отказа от всего, что может быть ассоциировано с Россией: языка, литературы, музыки и т. д., – полагая, что само упоминание о России и русских в каком-либо положительном контексте сегодня абсолютно неуместно. Эта же часть русской эмиграции, как правило, выступает за то, чтобы Россия была в перспективе разделена на части и лишена ядерного статуса. Эта часть русской общины поймала новый тренд и оседлала его. Они сегодня бóльшие украинцы, чем сами украинцы, и бóльшие латыши и литовцы, чем сами латыши и литовцы. Они митингуют перед театрами, протестуя против премьер русских опер, и аплодируют отзыву лицензии «Дождя»* как слишком, с их точки зрения, «прорусского» медиа. Немного смущает при этом, когда в своих петициях они не забывают указать, что являются потомками знаменитых русских философов и композиторов, что в данном контексте кажется несколько неуместным: уж либо одно, либо другое. «Отказники» до такой степени не любят «сочувствующих», что ради борьбы с ними зачастую забывают о Путине и его режиме.

«Люди Ремарка» – это тонкая прослойка, затесавшаяся между «сочувствующими» и «отказниками». Они своего рода «крестоносцы» в том смысле, что готовы молча нести свой «русский крест», не пытаясь ни бросить его, ни переложить на плечи тех, кому еще тяжелее. Крест – это и есть обет молчания, который необходимо соблюдать, помня, почему возникла и распространяется по Европе эта волна русофобии, помня о тех, кто теряет каждый день близких, помня, в конце концов, на чьей территории все это происходит. Но молчать не значит перестать чувствовать, в том числе ощущать себя русскими. Но молчать не значит перестать мечтать, в том числе о том, чтобы Россия возродилась не как архивная империя, а как национальное, правовое, демократическое государство. Но молчать не значит перестать думать о том, как обустроить Россию в будущем, чтобы не повторить прошлых ошибок.

Просто не нужно никому навязывать свои чувства, мечты и раздумья. Чувствуйте, мечтайте и раздумывайте сегодня так же, как и страдаете, – молча. Но если кому-то не нравится, что русские продолжают сегодня чувствовать, мечтать и думать о будущем своей страны, то пусть он тоже корректно и вежливо промолчит. Нас действительно сегодня не нужно жалеть – и именно потому, что мы и сами никого не жалели. Но главное нам – не начать жалеть самих себя, не «качать» права человека, не поливать обидами уязвленное самолюбие, потому что это путь в никуда.

Лично я верю, что Россия вспрянет ото сна – далее по тексту…

Очерк 55

От умирающей империи к национальному (конституционному) государству

Под руинами «русского коммунизма», из которого, как из «гоголевской шинели», выросли почти все современные русские идеологические течения, как бы они себя ни обозначали, формируется новое поле идейной борьбы. По целому ряду причин на этом поле русская либеральная мысль оказалась аутсайдером, сильно проигрывая в привлекательности неоимперской псевдонационалистической идеологии, уходящей своими корнями глубоко в русское прошлое.

Русский либерализм уязвим, поскольку, как и прежде, является по преимуществу «западническим» и «сектантским». Он не развивается, и вследствие этого не столько отвечает на новые исторические вызовы России, сколько игнорирует их, оставаясь в своих основных постулатах таким же, как пятьдесят, сто и сто пятьдесят лет тому назад. Между тем Россия переживает сегодня один из самых непростых периодов в своей многовековой истории, и поэтому потребность в творческом и рациональном переосмыслении ее прошлого и настоящего велика как никогда.

Выбор между неоимперской моделью и национальным государством является главным политическим выбором России XXI века.

На долю ныне живущих поколений России выпал непростой и ответственный выбор решать: закончит ли Россия свою славную историю «последней империей» в XXI веке или сможет отказаться от имперских амбиций в пользу создания русского национального государства, которое имеет шанс положить начало новому длительному циклу русской истории?

Этим поколениям придется решить для себя, что для них важнее: имперские комплексы или будущее детей и внуков, готовы ли они растратить великое наследие предков на удовлетворение сиюминутного тщеславия, или у них хватит мудрости и отваги для свершения подлинного подвига творческого исторического созидания.

На кону нечто большее, чем чьи-то политические амбиции, это не борьба «хороших парней» с «плохими парнями», как многим кажется. Это столкновение двух мировоззрений, двух принципиально разных концепций развития России на ближайшие сто лет, и поэтому цена выбора так высока. Завтра России зависит от ее способности ответить сегодня на новые беспрецедентные вызовы истории. Мир уже никогда не будет таким, каким его привыкли видеть предыдущие поколения, родившиеся после «большой войны». Старого порядка больше не существует, новому еще только предстоит появиться на свет. Одновременно заканчиваются несколько больших и малых исторических циклов. Россия вместе со всем человечеством вступает в полосу «исторической турбулентности». Эпохе «Потсдамского мира» в Европе приходит конец, как приходит конец и неограниченному доминированию евроатлантической цивилизации в мире. Преодоление препятствий на пути к созданию единого культурного, экономического и политического пространства потребует от русского и других народов России сплоченности и огромного напряжения сил.

Эпоха нестабильности, возможно, продлится несколько десятилетий, а может быть, и столетий. Не исключено, что рождение новой универсальной цивилизации будет сопровождаться жесткими столкновениями старых цивилизаций между собой, борьбой за ресурсы, прежде всего за воду и энергию, изменением баланса между мировыми центрами силы, возрождением национализма, религиозного фанатизма и других химер, казалось бы, давно оставленных в прошлом. Это будет время больших перемен и таких же больших испытаний. Все, что сегодня кажется константами, завтра может оказаться переменными, в том числе климат и экология планеты.

В то же время эпоха глобальных катаклизмов – это и новые возможности для упорных и дерзких, молодых или получивших второе дыхание старых культур. Перед Россией и миром открывается время великих надежд, уникальных возможностей и фантастических перспектив. На горизонте, пусть еще окутанная туманом, замаячила заветная цель многих поколений – возникновение универсальной планетарной цивилизации. Человеческий гений, создавший современные технологии, породил не только связанные с ними глобальные проблемы, но и вооружил людей средствами их преодоления. Теперь только от самих людей зависит, смогут ли они воспользоваться этими инструментами во имя добра и процветания или ради зла и самоуничтожения.

Капитуляция не является стратегией победы. Россия не может отгородиться от вызовов современности глухим забором экономической и политической изоляции.

Разные общества втягиваются в разверзшуюся историческую воронку, находясь на разных ступенях развития, обладая разными ресурсами и разным социальным опытом. Каждому из них придется пережить болезненные трансформации, приспосабливаться к непривычным, не имеющим аналогов в прошлом условиям, на ходу перестраивая или выстраивая заново необходимую для выживания социально-экономическую и политическую матрицу.

Никто на самом деле не находится в привилегированном положении. Зачастую решающее значение будут иметь не накопленные ресурсы, не наличная военная или экономическая сила, не славная история и не научно-технический потенциал, а воля и целеустремленность – готовность быстро адаптироваться к беспрецедентным вызовам. В этом новом вавилонском столпотворении культур, экономических и политических систем последние будут иметь шанс стать первыми, а первые будут тонуть под бременем неподъемных обязательств и амбиций.

Россия – часть этого процесса, ее стартовые позиции незавидны, в новую эпоху Россия входит при самых неблагоприятных для нее исторических обстоятельствах: истощенная чередой внешних и внутренних войн, измученная десятилетиями коммунистической диктатуры, разграбленная и дезориентированная сначала посткоммунистической революцией, а позже постсоветской (путинской) контрреволюцией и реставрацией.

Несмотря на это, у России есть возможность успешно справиться с кризисом и воспользоваться «исторической турбулентностью» как шансом интегрироваться в мировую экономику и политику на достойных (лучших, чем сегодня) условиях в качестве одного из мировых лидеров. Россия по-прежнему располагает огромными природными и людскими ресурсами, имеет стратегически выигрышное геополитическое положение, сохраняет высокий технический и гуманитарный культурный потенциал, ее народы не раз демонстрировали выносливость и высокую адаптивность – именно те качества, которые будут цениться в новое время.

Чтобы воспользоваться своими историческими преимуществами, необходимо последовательное и целенаправленное напряжение сил нескольких поколений, для чего, помимо воли, требуется четкое понимание цели и направления движения. Вооружить народы России знанием этих целей, пониманием содержания переживаемого исторического момента – важнейшая обязанность политического авангарда современной России.

Модернизация России является необходимым условием ее выживания как цивилизации и как суверенного и независимого государства.

Россия была, есть и всегда будет оставаться страной «европейского выбора», вектор развития которой уже более пятисот лет определяется необходимостью осуществления модернизации. Однако Россия – это страна, в которой модернизация не является прямолинейным процессом. Пути российской истории никогда не были прямыми и не обещают стать прямее в будущем. Тем не менее Россия до сих пор всегда находила способ последовательно двигаться вперед по пути технического и социального прогресса.

Россия – это часть Европы с уникальной исторической судьбой. В проекции ко всем другим мировым культурам современности Россия безусловно является европейской страной. В проекции к самой Европе Россия – страна, совместившая традиции восточного христианства с традицией евразийской степи. Россия, оставаясь в лоне европейской культуры, всегда по-особому переживала все общеевропейские процессы и тренды.

Модернизация в России протекала гораздо менее последовательно, чем в Западной или Центральной Европе. Несмотря на все скачки, срывы и возвраты назад, каждый ее этап оказывался относительно успешным. Трудности, с которыми сталкивалась Россия, общеизвестны, но также очевидны и бесспорны ее достижения на пути прогресса и ее вклад в мировую и европейскую культуру.

Каждая историческая эпоха внесла в модернизацию России свою лепту, развивая и дополняя то, что было сделано в предшествующие периоды. Хотя со стороны иногда кажется, что история России движется вспять, она на всем своем протяжении развивалась поступательно. Все поколения без исключения стали инвесторами «проекта Россия», каждое без исключения поколение внесло свой вклад в созидание той России, которую мы приобрели сегодня – со всеми ее плюсами и минусами.

Ни один самый драматический и противоречивый период русской истории не был бесполезным и бессмысленным, каждый имел свою историческую миссию, решал свою особую историческую задачу. Это не значит, однако, что выбранные способы решения этих задач были оптимальными. Очень часто средства достижения цели дискредитировали саму цель. Россия заплатила за модернизацию непомерно и избыточно высокую цену человеческими жизнями. Коммунизм, и в особенности его крайняя форма – сталинизм, оказались преступными заблуждениями, ставшими трагедией для десятков миллионов людей.

Петр I совершил революцию, пытаясь модернизировать Россию с помощью империи. Революция, навязанная России сверху Петром I, положила начало русскому возрождению – величественному и трагическому одновременно. Петровские реформы остаются главной точкой отсчета современной русской истории. Петр I построил водораздел между архаичной патриархальной Россией и Россией Нового времени как части глобальной европейской цивилизации. Все последующие революции и контрреволюции в России либо пытались продвинуть Россию вперед подальше от этой черты, либо отбросить ее назад далеко за эту черту. Сегодня Россия столкнулась с самой масштабной за последние триста лет попыткой пересмотреть «петровскую парадигму».

Империя поставила Россию в один ряд с передовыми нациями Европы своего времени, но сделала она это путем закрепощения десятков миллионов русских крестьян, воссоздав в России рабство. Рабство и модерн несовместимы. Бомба, заложенная крепостничеством, взорвалась через два века после начала петровских преобразований и полвека спустя после его формальной отмены Александром II. Империя погибла в начале XX века в огне самой беспощадной и самой кровавой в истории Европы большевистской революции.

Русское возрождение оказалось парадоксальным, его последствия были неоднозначны, оно привело к эмансипации небольшой части европеизированной элиты за счет консервации отсталости огромной, неразвитой крестьянской массы, фактически лишенной доступа к благам современной цивилизации. Просвещение верхов русского общества длительное время сочеталось в империи с сознательным насаждением невежества в его низах. В конечном счете это привело к губительным последствиям как для верхов, так и для низов, вызвав к жизни одну из самых кровавых и самых неоднозначных диктатур в истории человечества.

Большевики попытались модернизировать Россию, заменив «плохую» и «неправильную» империю «правильной» и «хорошей». Большевистская революция, закончившаяся трагедией, была смелой попыткой прыгнуть в модерн через архаику при помощи утопии. Большевизм – это несостоявшееся Новое время России. Он соединил светлые идеалы раннего христианства с мрачной и низменной социальной практикой варварства, вдохновение – с преступным насилием, поиски правды и справедливости – с торжеством всепоглощающей лжи. Итогом стал мощный технический прогресс в соединенении с глубочайшим нравственным регрессом.

Большевизм является русской крестьянской версией европейской модернизации. Он покончил с крестьянским рабством ценой уничтожения русского крестьянства. Он превратил все народы и сословия России в заложников тоталитарного государства-левиафана. Приблизившись как никогда раньше к передовым народам Европы технически, Россия откатилась при этом идеологически в азиатчину, а местами и в глубокое средневековье. Разрыв между достаточно высоким технологическим уровнем развития и архаичной социально-политической организацией общества в конечном счете обусловил крах СССР.

Безусловным достижением большевизма является разрыв с архаичным укладом русской жизни, с социальными предрассудками и барьерами, провозглашение светского характера республиканской по своей форме власти. В то же время большевизм поставил на место отвергнутой им старой религии античеловечную по своей сути утопическую ересь коммунизма, создал новую «теократию безбожников», чем окончательно подорвал как государственные, так и нравственные основы русского общества.

Эпоха Большого террора, унесшая миллионы жизней, стала символом краха большевистской утопии, вскрыв ее человеконенавистническую природу.

Сталинским репрессиям нет и не может быть оправдания. Ущерб, нанесенный ими русскому обществу, не компенсируется никакими мнимыми историческими достижениями режима. Все исторически значимое, что было сделано русским и другими народами России в эпоху сталинизма, было сделано не благодаря, а вопреки бездарному и жестокому правлению. Приписывание Сталину заслуг русского и других народов России недопустимо. Мы можем только догадываться, каких бы высот достигла Россия, если бы творческая энергия людей не была стреножена несколькими десятилетиями террора.

Большой террор нанес непоправимый урон русскому образованному классу. После него в русской культуре и культуре других народов России осталась зиять огромная, до сих пор не зарастающая брешь. Одновременно его жертвами стали миллионы простых людей по всей стране. Он, по сути, сделал неизбежным участие России в европейской войне. Неистребимым наследием эпохи террора до сих пор остается страх человека перед государством и властью, ставший чуть ли не генетическим для нескольких последующих поколений. Этот страх и сегодня сковывает силы русского общества, угнетает человеческое достоинство и заставляет людей мириться со злом и произволом.

Победа в Великой Отечественной войне создала нравственные, социальные и политические предпосылки для возникновения русской нации-государства (национального государства).

Победа в Великой Отечественной войне является одним из важнейших событий русской истории и главным событием XX века для России. С нее начинается отсчет новой эпохи. Результатом победы стало рождение «советской цивилизации», без которой никогда бы не было перестройки и, следовательно, современной России.

Война обескровила Россию на многие десятилетия вперед, обусловила будущую демографическую катастрофу, разрушила культурный слой, уже и так существенно пострадавший от Большого террора, оставила в сознании русского и других народов России множество незаживающих ран. Ее отдаленные, иногда не всегда узнаваемые последствия страна ощущает до сих пор. При этом многих из принесенных на алтарь войны жертв и потерь можно было бы избежать при более умелом управлении армией и государством. Победа в войне – это исключительно заслуга русского и других народов России, жизнями лучших своих сыновей и дочерей заплативших за ошибки и преступления политических вождей.

Однако благодаря подвигу людей главным итогом войны для России стало появление на исторической арене нового социального субъекта – «народа-победителя». По сути, единый «народ-победитель», народ как творец победы (а значит, и истории) стал прообразом русской нации, которой еще только предстоит окончательно оформиться в будущем. В аллегорической форме этот принципиально новый рубеж в развитии русского общества был зафиксирован в партийном коммунистическом меме – «о советском народе как новой великой исторической общности».

Несмотря на очевидные идеологические передержки, тезис о советском народе как о новой исторической общности не был лишь продуктом коммунистической пропаганды. Советский народ не миф, а новая послевоенная реальность России. Это была первая попытка сформировать русскую нацию не на сугубо этнической или сугубо религиозной (идеологической) основе, а на сублимате чувства «гражданственности». Однако, чтобы стать нацией, «советскому народу» не хватило уважения к человеку и его свободе, без чего настоящей гражданственности и настоящей нации быть не может.

Хрущевская оттепель стала прологом возникновения и расцвета «советской цивилизации», подготовившей будущие демократические преобразования, а брежневский застой привел к ее закату. Хрущевский переворот 1953 года и XX съезд, породившие оттепель, предопределили основную парадигму развития российского общества на четыре десятилетия вперед. Брежнев хотя и сделал впоследствии несколько шагов назад в сторону неосталинизма, в целом продолжал двигаться обозначенным оттепелью курсом. По сути, оттепель означала отказ от практики большевизма и связанной с ним политики массового террора. С этого момента Россия стала развиваться не столько «перпендикулярно» Западу, сколько «параллельно» с ним.

Важнейшим достижением «советской цивилизации» можно считать решение проблемы бедности. В хрущевско-брежневскую эпоху Россия впервые в своей истории сняла с социальной и политической повестки дня вопрос о массовом голоде, в значительной степени смягчила остроту жилищной проблемы, покончив с «барачной системой», развила качественную национальную систему здравоохранения, сделала высшее образование массовым и общедоступным, сформировала основы системы всеобщей социальной защиты. В конечном счете к концу 70-х годов XX века в СССР был создан «бюджетный» аналог западного «государства всеобщего благоденствия».

Одним из важнейших последствий оттепели стала социальная трансформация русского общества, формирование «советского среднего класса» и предпосылок «гражданского общества». Рано или поздно эти социальные перемены должны были привести к изменению политической системы. Не отказываясь от террора как метода управления обществом в принципе, коммунистическая власть активно развивала правовые институты, призванные удерживать террор в рамках «социалистической законности». Оттепель не получила активного продолжения и сменилась длительным застоем в общественной и государственной жизни, на который была потрачена жизнь еще одного поколения. Но из рожденного оттепелью фундаментального противоречия поздней советской государственности в конечном счете выросла горбачевская перестройка.

Перестройка оказалась второй после Февральской революции попыткой покончить с империей и приступить к строительству русской нации-государства (национального государства). Перестройка есть продолжение линии Февраля в русской истории. Хотя конечные цели перестройки не были достигнуты, но если сравнивать ее достижения с достижениями Февральской революции, то горбачевский проект можно признать, если не гораздо более успешным, то существенно более продвинутым.

Перестройка духовно вернула Россию в Европу, но привела к дезорганизации социально-экономической и политической инфраструктуры посткоммунистического общества. Она дала народам России свободы, но не создала институты, через которые эти свободы могли быть реализованы.

Ошибки перестройки были усугублены неудачами в проведении экономических и политических реформ 1990-х годов. Слабое российское гражданское общество не смогло установить контроль над огромным и практически нереформируемым бюрократическим аппаратом, который стал политически и нравственно разлагаться, образуя множественные злокачественные криминально-коррупционные узлы. Все это сделало практически неизбежными последующие контрреформы и попытку советской реставрации.

Отсчет времени очередной русской революции (фактически четвертой в XX веке) нужно начинать с 1989 года, когда по инициативе Михаила Горбачева и его окружения в руководстве страны были поставлены под сомнение два фундаментальных основания коммунистического режима – «внутренняя» власть партийного аппарата (отмена пресловутой 6-й статьи Конституции СССР) и мобилизационная изоляционистская внешняя политика (снос Берлинской стены). За два года горбачевская революция успела набрать большую силу инерции, приведя в движение значительную часть элит советского общества, что и предопределило поражение контрреволюционного путча в августе 1991 года.

Попытка государственного переворота (ГКЧП), несмотря на ее быстрое подавление, имела значительные негативные последствия для России. Поражение путчистов привело к такому резкому ускорению революционного процесса, к какому общество не было готово. Помимо мгновенного коллапса СССР, исторические последствия которого были неоднозначными, в России возобладала идеология «большого скачка», что не могло не вызвать раскола уже внутри самого революционного движения. Прямым следствием 1991 года был год 1993-й, ставший символом поражения демократической, конституционной линии в последней русской революции XX века. Расстрел первого посткоммунистического парламента, поспешное принятие несбалансированной конституции, в которой принцип разделения властей был девальвирован в пользу президента, фактический возврат к унитарному государству с декоративным федерализмом на ветхом фасаде привели в конечном счете к тому, что либеральная идеология оказалась дискредитированной. Это открыло дорогу для последующей советской реставрации, которая не замедлила последовать сразу после завершения политической карьеры Бориса Ельцина.

Путинская реакция стала самым крупным неоимперским и антимодернизационным проектом в России за последние триста лет. Владимир Путин пришел к власти как преемник Бориса Ельцина и формально как продолжатель курса перестройки. Однако начиная с 2003 года он стал выразителем социальных и политических устремлений русской реакции. В течение десяти лет в России скрытно шел процесс сворачивания рыночных и демократических реформ, проводившихся предшественниками Путина, хотя на словах он подтверждал преемственность своей политики.

Военная операция в Украине в 2014 году положила конец двойственности «путинизма». Внеправовое присоединение Крыма стало сигналом к полномасштабной контрреволюции. Внутренняя и внешняя политика России с этого момента подчинена одной цели – реставрации советской империи. Сам по себе этот факт не вызывает удивления: любое пережившее революцию общество через некоторое время откатывает назад и проходит сквозь эпоху реакции, чтобы усвоить и переварить революционные достижения. Только в России зачастую «отдача» оказывается более сильной, чем породивший ее толчок вперед.

Опасность «путинского проекта» не в том, что он открыто провозглашает отказ от идеи национального (конституционного) государства и пытается вернуть российское общество в архаичный имперский формат, а в том, что он нацелен на создание антимодернизационной империи, т. е. империи, задачей которой было бы не подталкивание России вперед, а стягивание ее назад, вниз по исторической лестнице. Режим толкает Россию в подвал собственной и мировой истории всего лишь ради собственного выживания.

То, что происходит в современной России, – это не пересмотр итогов перестройки, это не пересмотр результатов большевистской революции, а попытка изменить парадигму развития русского общества, заложенную Петром I. Это попытка воплотить в жизнь допетровскую архаическую утопию, полноценная реализация которой может превратить Россию в отсталое, изолированное от всего мира государство-изгой.

Военная катастрофа 2022 года ничего не поменяла в той траектории падения, по которой в течение последних двух десятилетий двигались российское общество и государство, а лишь резко ускорило это падение. Модернизационный курс для России неотвратим, историческое время реакции ограничено, возвращение к строительству национального государства неизбежно.

Посткоммунистическая стабилизация является временным явлением, она не имеет ни глубоких исторических предпосылок, ни стратегической перспективы, представляя собою лишь краткосрочную передышку, взятую уставшим обществом на пути к глубоким внутренним преобразованиям. Восстановив силы, Россия должна будет продолжить свое историческое движение. Чем короче будет эта передышка, тем меньшую плату Россия внесет за свои ошибки. Если передышка будет слишком долгой, это может привести к распаду российского общества и государства.

Эпоха посткоммунизма для России завершается. Россия стоит в преддверии нового созидательного этапа своей истории. Стратегической целью этого этапа является осуществление очередного модернизационного прорыва. Следующее поколение в России должно наконец воплотить в жизнь главные цели Февральской революции и цели перестройки – вернуть Россию на путь динамичного развития и завершить создание русского национального государства.

Первоочередной задачей политического авангарда России сегодня является окончательное формирование русской нации, т. е. создание того исторического субъекта, которому предстоит совершить преобразования исторического масштаба. Нация – это не объединение «по крови», а свободный союз граждан, проживающих на территории России, разделяющих общие ценности и готовых нести солидарную ответственность за судьбу страны. Русская нация должна создать в России политическое государство, в основании которого будут лежать самоуправление, федерализм и конституционная законность.

Стратегической целью российского демократического движения является скорейшее начало преобразовательного процесса, одной из необходимых предпосылок которого станет смена политического режима.

Модернизация российского общества – это длительный процесс, который потребует последовательности, концентрации воли и ответственности элит, равно как и поддержки со стороны населения России. На этом пути России предстоит взять пять исторических вершин, без восхождения на которые все разговоры о ее «великом будущем» являются лишь пустыми мечтаниями:

Культурная революция. Россия нуждается в культурной революции, которая высвободит творческую энергию русского и других народов России для эффективного созидательного труда. Ее важнейшей задачей является формирование «модернизационного консенсуса» элит, т. е. создание таких культурных предпосылок, которые способствуют преобразованию России и, соответственно, разрушению «антимодернизационного консенсуса», тормозящего развитие страны, созданного при активном участии нынешнего политического режима.

Смысл культурной революции состоит в том, чтобы максимально раскрепостить творческие силы всего русского народа и других народов России, дефицит которых тормозит эволюцию русского общества. Для этого, в частности, нужно пресечь агрессивный культурный диктат религиозных маргиналов, которые при поддержке государства навязывают обществу свои архаичные ценности и взгляды. Толерантность, терпимость к инакомыслию, признание за любым человеком права «быть другим» должны стать в России фундаментальной составляющей новой политической культуры.

Сегодня в России действует механизм отрицательной культурной селекции, благодаря которой целенаправленно поощряются невежество и обскурантизм. Политически доминирующим культурным типом стал агрессивный, малообразованный и ограниченный обыватель – враг любых перемен, мыслями и чувствами привязанный к прошлому и панически боящийся будущего. Этот культурный тип является опорой режима, и именно ему государство в первую очередь обеспечивает максимально благоприятные условия существования.

Надо вырвать русский мир из рук этого ничтожного меньшинства русского народа, дать ему вздохнуть свободной грудью и внушить ему уверенность в своих творческих силах. Никто не может запрещать другим иметь отличную от его собственной точку зрения на любой предмет и выражать эту точку зрения свободно и публично. Если чьи-то чувства оскорблены иной точкой зрения – значит, этим людям надо учиться жить в коллективе. Всех, кто «унижен и оскорблен» свободой других, нужно вернуть в конституционное поле, где свобода каждого есть условие свободного развития всех.

Конкурентная экономика. Стратегической целью преобразований в экономике является поощрение конкуренции и ограничение монополий. Главным драйвером экономического роста должна стать освобожденная от бюрократического гнета частная инициатива, а не малоподвижная государственная машина. Номенклатурно-олигархический капитализм в России исчерпал себя, пришло время «народного капитализма». Экономику нужно разгонять, повышая уровень конкуренции в системе, а не создавая заповедники для вымирающих динозавров-монополий.

Российская экономика действует в инерционном режиме, однако всякая инерция конечна. Правительство не способно решить экономические проблемы страны, оно может лишь отодвигать катастрофическую развязку, постепенно снижая качество жизни населения. Глубокий и затяжной экономический кризис неотвратим при сохранении в России существующего социального и политического строя. Выход из этого кризиса потребует в первую очередь восстановления доверия между всеми участниками экономической деятельности, а также между ними и государством.

Ни одна ответственная политическая сила не может обещать, что сразу после прихода к власти она решит все проблемы и повысит качество жизни населения. Но она может и должна обещать, что тяготы выхода из кризиса и восстановления экономики будут распределены справедливо между всеми социальными группами в обществе. Она может и должна обещать, что будет действовать открыто и прозрачно, борясь с любыми преференциями и привилегиями. Она может и должна обещать абсолютную гласность и открытость при принятии решений, затрагивающих интересы участников рынка. Эти меры должны способствовать возвращению экономического оптимизма, без которого преодоление кризиса невозможно.

Равенство в доступе к ресурсам, отсутствие привилегий и преференций, абсолютная прозрачность и открытость, честная конкуренция и борьба с монополизмом, переход от управления при помощи приказа к управлению при помощи правил, справедливое распределение бремени реформ, восстановление доверия участников рынка, массовое участие в экономической жизни – вот дорожная карта для преодоления экономического кризиса и возвращения России в клуб мировых лидеров.

Конституционное (правовое) государство. Политическая система России нуждается в стратегическом переформатировании. Имперская модель развития исчерпала себя, модель русского национального государства не сложилась. Переход от одного формата к другому не может произойти в один день. Это сложный, многоэтапный процесс.

Преобразование российской государственности может быть осуществлено в рамках многоступенчатой конституционной реформы, где каждый отдельный шаг решает неотложные задачи данного этапа и одновременно создает базу для продвижения вперед к следующему этапу. Стартовой точкой конституционной реформы является приход к власти демократических сил, обладающих достаточной политической волей и авторитетом, чтобы начать политические реформы.

Первоочередной задачей демократических сил после прихода к власти должно быть устранение последствий навязанных режимом конституционных контрреформ, в том числе восстановление сменяемости власти на всех уровнях, проведение радикальной судебной реформы, предполагающей широкое распространение суда присяжных как в уголовном, так и в гражданском судопроизводстве и принятие других мер по укреплению независимости правосудия, осуществление реформы правоохранительной системы, возвращение гласности и общественного контроля над средствами массовой информации, реформа избирательной системы с целью создания условий для организации свободных выборов в новые органы власти.

Успешное выполнение первого, «очистительного» этапа конституционной реформы должно стать основанием для реализации ее второго, «конструктивного» этапа, целью которого является создание политических предпосылок для стабильного и динамичного развития российского общества, а также предотвращение рецидивов сползания в авторитаризм и неототалитаризм. Это предполагает решение четырех взаимосвязанных задач: создание центрального правительства как противовеса президентской власти, сильного, ответственного перед парламентом; осуществление реальной федерализации и реформы местного самоуправления; создание независимой судебной власти; укрепление гражданского общества, включая независимые СМИ и влиятельную оппозицию.

Для последовательного и демократического решения этих стратегических задач, непосредственно нацеленных на строительство в России основ национального государства, необходим созыв конституционного собрания (совещания), для чего должен быть принят соответствующий закон, как это и предусмотрено действующей российской Конституцией.

Социальный капитализм. Национальное государство в России может состояться, только если у него будет ярко выраженный социальный профиль. Уровень ожиданий от социальной политики государства в России значительно выше, чем в Европе, несмотря на традиционно низкие стандарты потребления. Все это усугубляется привычкой к уравниловке, недоверием и неприязнью по отношению к людям, занимающим активную экономическую, социальную и политическую позицию. Эти исторически сложившиеся обстоятельства не могут быть проигнорированы при выборе модели социально-экономического и политического развития России. Нежелание принимать их во внимание было одной из главных причин, вследствие которых все предшествующие попытки осуществить в России реформы по западноевропейским лекалам неизменно заходили в тупик.

Россия существенно отличается от Западной и Центральной Европы доминирующей моделью экономического поведения. Доля населения, готового активно заниматься предпринимательской деятельностью, брать ответственность за свое благосостояние, здесь существенно ниже. И наоборот, доля населения с преобладанием патерналистских настроений, предпочитающего полагаться на государство в вопросах материального и социального обеспечения, очень высока. Это объективная реальность, которую еще долго придется принимать во внимание.

Исходя из имеющихся культурных и социально-экономических предпосылок, приемлемой для России моделью может быть только социальный капитализм, т. е. система, при которой сильным предоставляется максимальная свобода действий (эта небольшая, но активная часть населения должна исполнять роль локомотива российской экономики), но при этом они несут серьезные социальные обязательства по отношению к незащищенным слоям населения. При «социальном капитализме», в отличие от «русского социализма», фактическое социальное и экономическое неравенство сохраняется, но при этом оно регулируется в интересах развития всего общества.

Реинтеграция в глобальный мир. Кардинальные и глубокие реформы, в которых нуждается Россия, чтобы стать современным и сильным государством, невозможны без создания благоприятных внешних условий, в первую очередь обеспечения мира. Война и модернизация русского общества несовместимы.

В ближайшие несколько десятилетий основные ресурсы России должны быть направлены на решение инфраструктурных задач, на преобразование технологической базы промышленности и сельского хозяйства, реформирование народного образования и здравоохранения, т. е. на повышение социальной капитализации России. Это несовместимо с милитаристской внешней политикой и стремлением распространять и удерживать свое имперское влияние не только в странах бывшего СССР, но и по всему миру. Армия бесполезна, если ей нечего защищать.

Россия должна научиться жить, не испытывая фантомную боль из-за потерянных когда-то колоний. Чем быстрее духовные и материальные силы русского народа будут направлены на проведение назревших внутренних реформ, на решение многочисленных внутренних задач, тем больше шансов будет у России выиграть экономическое и политическое соревнование с другими государствами в долгосрочной перспективе. Россия должна прекратить ведение дорогостоящих «чужих войн», единственной подлинной целью которых является отвлечение внимания от внутренних проблем. Первоочередной задачей является ликвидация политически токсичного и стратегически ошибочного конфликта с Украиной. Россия должна признать право Украины на выбор вектора своей внутренней и внешней политики, предоставив Украину ее собственной судьбе.

Чем больше Россия будет растрачивать себя в ненужных ей военных конфликтах, тем меньше у нее шансов сохраниться в качестве единого и суверенного государства в будущем. Россия должна научиться извлекать пользу для внутренних преобразований от своих отношений с другими странами, прежде всего со странами, обладающими передовыми технологиями, а не тратить понапрасну ограниченные ресурсы на бесперспективное соперничество, примеривая на себя судьбу СССР, рухнувшего под непосильным бременем военных расходов и идеологических амбиций.

Перед Россией стоят исторически назревшие задачи, которые ей по силам разрешить. Исторические вызовы, с которыми столкнулась Россия в XXI веке, масштабны, но не относятся к числу тех, которые с неотвратимостью влекут за собой гибель русской цивилизации. Не стоит путать обреченность архаичных исторических форм с обреченностью культуры. Спастись практически сложно, но теоретически возможно. Реакция – временное явление в России. Общий вектор движения к свободе и демократии очевиден – сегодняшнюю Россию нельзя сравнить с Россией двадцатипятилетней давности. Страна медленно, но неуклонно выбирается из сложного исторического капкана, в который ее загнали революции и контрреволюции XX века. Далеко в прошлом остались старые человеконенавистнические утопии, но сейчас очень важно не вырастить на их месте новые, не менее жестокие и циничные.

Преобразования назрели. Новые задачи поставлены перед Россией всем предшествующим ходом ее исторического развития. Они не надуманы, не являются плодом чьего-то горячечного воображения. От поколения к поколению великий русский народ и другие народы России шли сложной дорогой, часто через трагедии и страдания, чтобы подойти к той черте, за которой открывается возможность – впервые в русской истории – соединить усилия нации в совместном созидании собственного национального государства.

Исторический путь, пройденный народами России, уникален. Нет в мире такого экономического или политического лекала, которое можно было бы применить к России, сказав: вот это подходит. От строителей новой России требуются смелость и фантазия, готовность идти нетореными дорогами, искать соответствующие собственной истории и культуре экономические, социальные и политические формы воплощения свободы. Тот, кто не хочет, – ищет причину, кто хочет – способ. Россия сделает себя свободной.

Федерализация (децентрализация политической жизни) как гарантия невозврата в тоталитаризм

вместо послесловия

Не существует суперкомпьютера, способного просчитать все варианты развития событий, через которые России предстоит пройти в ближайшие десятилетия, чтобы определить наиболее вероятный сценарий. Единственное, о чем мы можем говорить с достаточной уверенностью, – что в какой-то точке этой сложной эпохе придет конец и наступит развязка. Среди многочисленных ее версий могут быть и трагические, и драматические, и позорные финалы величественной истории России. Но не исключен также и оптимистический сценарий, при котором русский народ найдет в себе силы преодолеть безвременье и начать строить новую Россию на иных началах, чем те, что ему знакомы из прошлого опыта.

Если такой оптимистичный сценарий реализуется, а исключать его не стоит, несмотря на все переживаемые сегодня трудности, то перед Россией одновременно встанет огромное количество вызовов, ответы на которые надо будет давать одномоментно. В таких случаях, как правило, на первый план выходит вопрос приоритезации задач. Что-то должно быть выделено как некое ключевое звено, взявшись за которое можно испытать всю запутавшуюся цепочку новейшей российской истории. На мой взгляд, самым сложным будет уйти от имперской парадигмы, внутри которой русская история развивалась почти полтысячелетия. Это накатанная колея, поэтому в нее проще всего свалиться. Но именно потому, что она накатанная, свалившись еще раз, из нее уже будет не выбраться.

До сих пор на большинство исторических вызовов Россия отвечала, нарастив бюрократически-силовой кулак в центре государства, с помощью которого она крушила сопротивление как общества в целом, так и любых местных общин с целью изъятия ресурсов для очередной модернизации. Это всегда была модель «раскулачивания», менялись лишь те, кого в данный момент рассматривали в качестве дойной коровы. Сегодня эта модель нерабочая не потому, что она антигуманна, а потому что «коровы» закончились. Этот сценарий исторического развития исчерпал себя – «доить» больше некого. Поэтому надо искать другие пути развития и источники для модернизации. Но это невозможно, если снова возникнет вертикаль власти, которая тут же начнет запихивать общество обратно в имперскую колею.

На мой взгляд, формированию этого централизованного бюрократического кулака можно воспрепятствовать одним-единственным способом – начать развивать в России действительный федерализм. Федерализм в российских условиях является методом решения важнейшей политической задачи, а именно – децентрализации политики и создания условий для эффективного контроля над аппаратом центральной власти. Надо быть реалистами и понимать, что для создания работающего гражданского общества России потребуются многие годы, если не десятилетия. На весь этот период единственной реальной силой, которую можно противопоставить центральной бюрократии, будут регионы и их элиты. Именно с их помощью Россию в принципе можно вытащить из той милитаристской ямы, в которую она скатилась благодаря национал-большевизму.

Федерализм не мертвая буква неработающей конституции, а политический инструмент, рычаг, с помощью которого можно было бы переучредить Россию на новых началах и не дать ей скатиться обратно в имперское прошлое. Пользоваться этим рычагом придется предельно аккуратно. Задача федерализации не в расчленении, а в достижении разумного баланса между властью центрального правительства и властью местных правительств. Сдвиг этого баланса в любую сторону одинаково опасен. Нахождение этого баланса – квинтэссенция политики как искусства возможного, которое придется освоить поколению будущих лидеров России. В силу уникальности задачи им не удастся воспользоваться практически ничем из имеющегося мирового опыта. Еще никому не приходилось искусственно федерализовать огромную асимметричную империю, исторический уклад которой растянулся на пространстве от темного Средневековья до постмодерна. Что-то можно будет подсмотреть, что-то перенять, но в основном придется опираться на собственную интуицию и смекалку.

От того, удастся или не удастся следующему поколению послепутинской России грамотно провести федерализацию страны, по существу, зависит и решение всех остальных задач, которые вскользь были обозначены в этой книге. Но это тема большого отдельного разговора, а возможно, и отдельной книги.

Condicio sine qua non:

о тех, без кого этой книги бы не было

Я не собирался браться за книгу. В условиях военной катастрофы моя жизнь и без того оказалась перенасыщена событиями. Книга, даже если это подведение итогов пройденного пути, является колоссальным интеллектуальным и физическим вызовом, на который я не чувствовал в себе силы ответить. Но однажды мне позвонил один замечательный человек из Екатеринбурга, настолько обаятельный, что от его предложений невозможно отказаться. Он попросил меня поговорить с издателем Александром Бисеровым. Я никогда не думал, что меня можно убедить, если я этого не хочу или не готов. Оказалось, что это возможно. Когда Александр объединил свои усилия с моим старинным другом и издателем Дмитрием Ицковичем и его замечательными друзьями, я сдался. Вместе с научным редактором Сергеем Мошкиным они проделали гигантский объем работ, чтобы эта книга увидела свет. Сейчас, когда я пишу эти строки, я не могу поверить ни в то, что я на это согласился, ни в то, что мы вместе это сделали.

Одновременно я не могу не сказать о главных людях, без которых вообще бы ничего не было, – о моей семье. Я признателен моим родителям и за то, что они создали ту базу, из которой все и выросло, и за то, что дожили до этого дня, дав мне дополнительные силы закончить эту работу. Я благодарю мою жену Юлию, которая несколько лет «держала сапог на моем горле», не давая раствориться в блогах и стримах, требуя от меня сделать то, что мы оба считаем моим долгом. Она вдохновляла, угрожала, шантажировала и в конечном счете победила. Спасибо моему сыну Борису, который стал теперь моим главным собеседником, критиком и провокатором идей. Это огромное счастье – иметь такой тыл. И конечно, спасибо его жене Анне и маленькому Джорджу. Они сделали главное – создали очень конкретную мотивацию: я очень четко теперь представляю, для кого пишу и кто, на мой взгляд, должен будет воплощать мечты в жизнь. Я благодарю своих учителей, из которых главным для меня навсегда останется Борис Коваль, успевший благословить не только меня, но и моего сына. И конечно, профессора Николая Пивоварова, выдающегося русского хирурга, который давно стал членом нашей семьи, хотя бы потому, что без него она бы никогда не была такой счастливой. Многих других, кого я по нынешним временам не могу упомянуть, я помню и благодарю в своем сердце.

Иноагенты, упоминаемые в книге:

Быков Дмитрий Львович, включен в реестр иностранных агентов решением Минюста РФ от 29.07.2022

Латынина Юлия Леонидовна, включена в реестр иностранных агентов решением Минюста РФ от 09.09.2022

Ходорковский Михаил Борисович, включен в реестр иностранных агентов решением Минюста РФ от 20.05.2022

Чичваркин Евгений Александрович, включен в реестр иностранных агентов решением Минюста РФ от 03.06.2022

Общество с ограниченной ответственностью Телеканал «Дождь», включен в реестр иностранных агентов решением Минюста РФ от 20.08.2021

Примечания

1

Кавелин К. Д. Мысли и заметки по русской истории // Кавелин К. Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989. С. 229.

2

Кавелин К. Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989. С. 48.

3

Вот что пишет по этому поводу В. О. Ключевский: «И в XVII веке, как в X, из общества продолжали выделяться люди, у которых сила по жилочкам так живчиком и переливалась… и которые шли гулять в поле, в степь… Быт, подвиги богатырей древности сходны с бытом, подвигами казаков, и народное представление верно отождествляет эти два явления» (Ключевский В. О. Исторические портреты. М., 1990. С. 246).

4

Ключевский В. О. Исторические портреты. М., 1990. С. 330.

5

Вот как пишет об этом С. М. Соловьев: «Мысль была возбуждена религиозными вопросами, люди с возбужденною мыслию просиживали в Москве ночи с учеными киевскими монахами; другие стремились в Киев, в тамошние школы, к тамошним ученым, и, возвратясь в Москву, спорили с своими отцами духовными, доказывая им, что они не так понимают дело… Богословские споры овладевают вниманием общества, в домах и на улицах мужчины и женщины спорят о времени пресуществления, упрекают друг друга в еретичестве» (Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989. С. 448).

6

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989. С. 448.

7

Ключевский В. О. Исторические портреты. М., 1990. С. 108.

8

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989. С. 448.

9

Ключевский В. О. Исторические портреты. М., 1990. С. 108.

10

Горлянский В. А., Горлянская М. Н. Единство противоречий и законов общества // Соотношение противоречий и законов общества. Горький, 1981. С. 63.

11

См. подробнее о движении противоположностей: Маркс К. Экономические рукописи (1857–1859) // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, 1. С. 288.

12

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. С. 453.

13

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989. С. 328.

14

См.: Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 124.

15

Н. А. Бердяев пишет по этому поводу: «Петр противопоставил друг другу две культуры – традиционную русскую и западноевропейскую, причем они довольно четко разделились по разным уровням общественной иерархии… Понадобились десятилетия, чтобы европейская культура шире распространилась в русском обществе и космополитический облик высших сословий перестал вызывать неприязнь» (Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 11).

16

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 79.

17

Тимашев Н. С. Роль П. А. Столыпина в русской истории (Предисловие) // Бок М. А. П. А. Столыпин. Воспоминания о моем отце. М., 1992. С. 10.

18

Это, конечно, нелегко, потому что «российский интеллигент» как тип был почитаем подавляющим числом представителей постреволюционных поколений моих соотечественников. – Здесь и далее примечания мои, кроме оговоренных. – В. П.

19

Бердяев Н. А. Духи русской революции // Из глубины. Сборник статей о русской революции. М., 1990. С. 55.

20

Муравьев В. Н. Рев племени // Из глубины… С. 196.

21

В Европе элементы Нового времени созрели в недрах средневекового феодализма. В ходе буржуазных революций вполне уже жизнеспособные нации сбрасывали устаревшую оболочку. Россия же вступает в эпоху Нового времени долго и мучительно, прокладывая к нему особенный путь. В ней феодализма, феодальной культуры в европейском понимании не было.

22

Кавелин К. Д. Мысли и заметки по русской истории // Кавелин К. Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989. С. 229.

23

Гегель Г. Философия истории. М., 1993. С. 154.

24

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. С. 436.

25

В «экспериментах» Ивана Грозного мы можем увидеть в зародыше практически все будущие свойства русской власти (разделение власти на «внешнюю» и «внутреннюю», оформление бюрократии в автономный, «правящий» класс и другие). Иван Грозный заложил «теоретические основы» самодержавия, Петр Великий воплотил эту идею на практике.

26

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989. С. 436.

27

Россия в очередной раз наглядно продемонстрировала свою способность двигаться вперед, шагая назад. В терминах сегодняшнего дня это можно было бы назвать «архаической модернизацией».

28

Дворянское государство существовало чуть меньше чем сотню лет (от окончания Смутного времени до возникновения Петровской империи), т. е. приблизительно столько же, сколько и советская власть три века спустя.

29

Кавелин К. Д. Мысли и заметки по русской истории // Кавелин К. Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989. С. 229.

30

Дворянство – это предтеча будущей советской номенклатуры. При всем различии между ними у них есть много общего – и дворянство, и номенклатура были правящим привилегированным сословием.

31

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. С. 346–347.

32

Казалось бы, Россия была обречена. Соединение слабого общества со слабой властью не может преобразоваться во что-то сильное. Оказалось, однако, что может.

33

Лаппо-Данилевский А. С. Идея государства и главнейшие моменты ее развития в России со времени Смуты и до эпохи преобразований // Полис. 1994. № 1. С. 182–183.

34

Тютчев Ф. И. Стихотворения. Письма. М., 1986. С. 320.

35

Ильин И. А. Путь духовного обновления // Ильин И. А. Путь к очевидности. М., 1993. С. 233.

36

Сорокин П. А. Проблема социального равенства // Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 248.

37

Сегодня утверждают, что нужен средний класс, являющийся носителем демократии; я же утверждаю, что средний класс у нас был, он уже начал формироваться, хотя процесс шел особым образом.

38

Топоров В. С кем вы, мастера халтуры? // Независимая газета. 1993. 30 апр.

39

См: Мегаполис-экспресс. 1993. № 11.

40

См.: Независимая газета. 1993. 30 апр.

41

Общая газета. 1993. 23–30 апр.

42

Ю. Л. Латынина включена Минюстом в реестр иноагентов 9 сентября 2022 года. Далее в тексте отмечено звездочкой. (Примеч. ред.)

43

Московские новости. 1993. 21 нояб.

44

См. подробнее: Пастухов В. Б. От государственности к государству: коммунистическая стадия восходящего процесса // Полис. 1994. № 5. С. 38–49.

45

Освободившееся пространство стали быстро замещать собой криминальные и полукриминальные структуры.

46

См. подробнее: Пастухов В. Б. Внеочередные задачи антисоветской власти // Пастухов В. Б. Три времени России. Общество и государство в прошлом – настоящем – будущем. М., 1994. С. 154–159.

47

Если нет, то оно погружается в смуту и его поглощают соседи.

48

Другим распространенным заблуждением является мнение о русском крестьянине как о свободном землепашце, почти буржуа времен Французской революции, который самостоятельно ведет свое хозяйство. Между тем подавляющая часть русского крестьянства была в плену патриархального (общинного) быта, оставаясь нерасщепленной цивилизацией «неолитической», по выражению Тойнби, массой.

49

Верхом изящества можно считать моду на привлечение в Россию в качестве аудиторов западных консалтинговых компаний, которые занимаются здесь продажей экономических индульгенций.

50

Мигранян А. М. Взаимоотношения индивида, общества и государства в политической теории марксизма и проблемы демократизации социалистического общества // Вопросы философии. 1987. № 8.

51

В статье Миграняна, как в капле воды, отразились два главных заблуждения российской интеллигенции насчет гражданского общества. Во-первых, гражданское общество понималось как нечто внешнее по отношению к государству. Создавалась иллюзия (сохранившаяся и поныне), что вне государства имеется какое-то гражданское общество, которое к этому государству как-то относится. Во-вторых, о гражданском обществе в России сразу стали говорить как об очень большой абстракции, существующей вне времени и пространства.

52

Джекобс Д. Закат Америки. Впереди Средневековье / пер. с англ. В. Глазычева. М., 2006. С. 11–19.

53

Средневековье в этом смысле слова больше соответствует тому периоду европейской истории, который принято называть «темными веками». «Когда мрак начинает проясняться, – пишут об этом времени Лависс и Рамбо, – общество и государство оказываются преобразованными. Эту-то новую организацию историки и называли феодальным порядком. Она возникла в тот темный период, который следовал за распадом Каролингской монархии, и сложилась медленно, без вмешательства государственной власти, без помощи писаного закона, без какого бы то ни было общего соглашения между частными людьми…» (Лависс Э., Рамбо А. Эпоха крестовых походов / пер. с франц. М. Гершензона. М.; СПб., 2005. С. 7).

54

Это не значит, что в России ничего не происходит. Просто события экономики, политики и культуры не становятся событиями истории. Люди, как всегда, активны, но общество остается неподвижным.

55

Здесь напрашивается аналогия с питательным раствором для взращивания биологических культур. Это неоднородная масса, в которой плавают остатки органики, обломки генетического материала. Если в такой бульон попадают споры новой культуры, то они смогут развиться, используя всю эту органику как строительный материал. (Сами по себе «остаточные материалы» ничего уже породить не могут, поэтому так важно «пересечение культур».)

56

Джекобс Д. Закат Америки… С. 12–13.

57

Тихонова Н. Е. «Новые капиталисты»: кто они? // Общественные науки и современность. 2005. № 2. С. 29–39.

58

См. подробнее на эту тему: Пастухов В. Б. От номенклатуры к буржуазии: «новые русские» // Полис. Политические исследования. 1993. № 2; Пастухов В. Б. Лишние люди // Аргументы недели. 2007. 29 марта – 4 апреля. № 13 (47).

59

Следует помнить, что достаточность ресурса имела тогда и качественно, и количественно относительный характер. Мало у кого были «живые» деньги. Поэтому главным образом ценились возможности овладения теми или иными материальными ресурсами. Не имело значения, за счет чего такие возможности появлялись: за счет использования власти, выгодного стартового социального или профессионального положения, наследства, имени и прочего. Но и деньги, когда они были, считались иначе, чем сейчас. Пятьдесят тысяч долларов в той России 90-х были тем же, что пять миллионов в Нью-Йорке. Тот, кто приватизировал квартиру на Кутузовском проспекте, с самого начала был в другом положении, чем тот, кто получил бесплатно комнату в Перово.

60

Я думаю, что, если бы Б. Н. Ельцин мог просчитать все последствия своего поступка, он бы его не совершил. Но в тот момент, когда к власти в стране пришел человек из среды спецслужб, все оказалось решено. «Корпорация» получила шанс, и она его не упустила. Вряд ли это входило в планы. Скорее всего, считалось, что за десять лет потенциал для регенерации полностью исчерпан. Поэтому в расчет принимались только личные качества кандидата. Его происхождению не уделили должного внимания. Это была счастливая для истории ошибка.

61

Сегодня принято в традиционной для России парадигме хвалить Путина и ругать его окружение. Отдавая должное настырности второго президента России, следует признать, что заслуга восстановления государственности в России принадлежит не столько ему лично, сколько всей корпорации, которую он представлял. Это было сугубо «корпоративное дело».

62

М. Б. Ходорковский включен Минюстом в реестр иноагентов 20 мая 2022 года. Далее в тексте отмечено звездочкой. (Примеч. ред.)

63

О грядущей «поколенческой революции» предупреждают многие: от Теодора Шанина до Юрия Лужкова. См. подробнее: Шанин Т. История поколений и поколенческая история России. Публичная лекция // www.polit.ru. 22 сентября 2005; Лужков Ю. М. Развитие капитализма в России 100 лет спустя. М., 2005.

64

Мысль о России как о «парной» цивилизации плодотворно развивал Вадим Цымбурский.

65

Гегель Г. Философия истории. СПб., 1993. С. 126.

66

Пример Японии и стран Азиатско-Тихоокеанского региона, где при сохранении культурной самобытности были достигнуты невероятно высокие темпы развития, не доказывает обратного. Во всех случаях этот выдающийся результат был достигнут только после того, как тем или иным образом местной культуре была сделана «западная» прививка.

67

Бердяев Н. А. Судьба России. М., 1990. С. 11.

68

В принципе объяснимо, почему идеи берутся именно на Западе. Можно опять сослаться на Н. А. Бердяева: «Одним из самых печальных фактов нужно признать равнодушие к идеям и идейному творчеству, идейную отсталость широких слоев русской интеллигенции. В этом обнаруживается вялость и инертность мысли, нелюбовь к мысли, неверие в мысль. Моралистический склад русской души порождает подозрительное отношение к мысли. Жизнь идей признается у нас роскошью, и в роскоши этой не видят существенного отношения к жизни». (Бердяев Н. А. Об отношении русских к идеям // Бердяев Н. А. Собр. соч. Т. 3. Париж, 1989. С. 50).

69

Именно на этом этапе в политическом сознании утверждаются партии – в смысле кланы, разделение властей – в смысле властная вертикаль, демократия – в смысле самодержавие.

70

Это оказалось верным и для всех последующих форм русской идеологии. И коммунизм, и либерализм в России имели серьезный религиозный подтекст. Иррациональное, чувственное в них часто превалировало над рациональным, рассудочным.

71

Либерализм иногда понимают широко – как идеологию, в основании которой лежит признание частной собственности, индивидуальной свободы, гражданского общества и политического государства, т. е. всего, что иначе можно было бы обозначить как конституционализм. Либерализм в таком понимании сопоставим с коммунизмом и фашизмом. Но существует и более узкое понимание либерализма как идейного течения, которое «признает приоритет политики над культурой». Либерализм в этом смысле сравнивается с консерватизмом – течением, которое «признает приоритет культуры над политикой» (Мойнихен Д. П. New Republic. 1986. 7 июля). В этом очерке термин «либерализм», если это не оговорено специально, употребляется в наиболее широком смысле слова.

72

Кончаловский А. С. Либеральные идеи не забьешь гвоздем в голову // Кончаловский А. С., Пастухов В. Б. На трибуне реакционера. М., 2007. С. 16.

73

Горький М. О русском крестьянстве // ИНТЕЛРОС – Интеллектуальная Россия. 2007. № 3. URL: http://www.intelros.ru/2007/06/21/maksim_gorkijj_o_russkom_krestjanstve.html

74

Пивоваров Ю. С. Истоки и смысл русской революции // Полис. Политические исследования. 2007. № 5.

75

Я хотел подобрать несколько цитат из статьи Юрия Пивоварова для данного текста, но это оказалось очень сложно сделать. Статья представляет собою настолько цельное произведение, что должна быть усвоена целиком.

76

Горький М. О русском крестьянстве.

77

Горький М. О русском крестьянстве.

78

Каганов Г. Варвар в прихожей. Очерки полугородской культуры // Век XX и мир. 1995. № 1.

79

См.: Самоидентификация россиян // Никитский клуб. URL: http://nikitskyclub.ru/wp-content/uploads/2015/04/23.pdf; Самоидентификация российской элиты // Никитский клуб. URL: http://nikitskyclub.ru/?p=1991; и др.

80

Совет Федерации в начале июля 2015 года утвердил неофициальный «патриотический стоп-лист» из 12 иностранных НПО, в том числе и Freedom House. (Примеч. ред.)

81

См.: http://www.freedomhouse.org/uploads/special_report/83

82

Бердяев Н. Русская идея. М., 2007. С. 7.

83

См.: http://www.polit.ru/newt/2009/10/11/3333.popup.hrml

84

Мне кажется, что в этом подходе есть элемент демонизации Путина. Либералы приписывают ему сверхъестественные способности. Путин вовсе не демиург «системы», а скорее ее главная жертва. Отдельный человек не может создать хаос, но может стать его воплощением. Путин – это воплощение стихии, которая захлестнула Россию.

85

Failed state – несостоявшееся, недееспособное государство (англ.). (Примеч. ред.)

86

Сonditio sine qua non – условие, без которого не(т), т. е. необходимое условие (лат.). (Примеч. ред.)

87

Е. А. Чичваркин включен Минюстом в реестр иноагентов 3 июня 2022 года. (Примеч. ред.)

88

Мodus operandi – образ действия (лат.). (Примеч. ред.)

89

В России особенно часто приходится обращать внимание на несовпадение либерализма и демократии. Обычная путаница в этом вопросе приобретает на русской почве особо тяжелую форму. Тысячами нитей демократическая идея связана с либеральной, но тем не менее это не только не одно и то же, но принципиально разные явления – см. подробнее: Шмидт К. Государство и политическая форма. М., 2010. С. 34–35.

90

См.: Пивоваров Ю. Русская политика в ее историческом и культурном отношениях. М., 2006. С. 32–40.

91

См.: Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. М., 1994. С. 38–45.

92

Уже вскоре после создания СЭБ ФСБ РФ по своей структуре стала напоминать аппарат ЦК КПСС с его отраслевыми отделами, каждый из которых дублировал деятельность того или иного правительственного учреждения. Не важно, как это называется, важно, что у каждого государственного ведомства с этого момента появился дублер.

93

Реставрированное Путиным государство было по своему характеру репрессивным. Главным инструментом репрессий до сих пор является «генетически модифицированное» уголовное судопроизводство. Кажется, будто в него вживили ДНК «юридического динозавра» – правосудия сталинских времен. Проблема ведь не в том, что к уголовной ответственности может быть привлечен невиновный, а в том, что в рамках существующей системы уголовного судопроизводства у жертвы репрессий нет даже теоретического шанса оправдаться (разве что откупиться). Нарочитая неопределенность, неясность правовых норм, отсутствие внятных критериев легитимности позволяют легко открывать и закрывать уголовные дела против представителей экономической и политической элиты. Благодаря этому уголовное судопроизводство стало сегодня главным регулятором экономической и политической жизни в России, с его помощью происходит перераспределение финансовых и административных ресурсов, разрешаются экономические споры и регулируются инвестиционные потоки.

94

https://worldview.stratfor.com/article/kremlin-wars-special-series-part-3-rise-civiliki

95

В том, что развитие ситуации имело именно такой негативный вектор, нет ничего удивительного. Это логика развития любых стихийных процессов. Поразительно то, как быстро, буквально в считаные годы, российское общество и государство проделали эту эволюцию. Мне кажется, что это можно объяснить только глубокой общей нравственной изношенностью российского общества, ослаблением его социального иммунитета.

96

Ancien régime – старый порядок (франц.). (Примеч. ред.)

97

Судоплатов П. Спецоперации. Падение Берии и мой арест. URL: http://hrono.ru/libris/lib_s/beria.php

98

Так, Хрущев заявил на пленуме: «Ему нужен был пост для того, чтобы взять в руки этот орган бесконтрольный… Потому что, имея Особое совещание в своих руках, он на любого человека имел право. Он сам говорил: я могу любого человека заставить, что он скажет, что имеет прямую связь с английским королем или королевой. И он это делал» (Берия Л. 1953. Документы. М., 1999. С. 90).

99

Берия Л. 1953. Документы. С. 92–93.

100

Пайпс Р. Русская революция. Кн. 1. М., 2005. С. 11.

101

Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. М., 1993. С. 163.

102

Зорькин В. Д. Повторение пройденного. К шестнадцатилетию российской Конституции // Российская газета. 11.12.2009. URL: http://www.rg.ru/2009/12/11/zorkin.html

103

Это замечание тем не менее нельзя понимать в том смысле, что ни у Запада, ни у либерального движения вообще не было никакого влияния и никаких исторических заслуг в деле борьбы с коммунизмом. Речь идет о том, что ни то ни другое не было самодостаточным фактором, способным обеспечить результат, если бы система сама не стала разрушаться по совершенно иным причинам.

104

Горбачев М. С. Перестройка: достижения и просчеты // The New York Times. 14.03.2010. URL: www.nytimes.com/2010/03/14/opinion/14gorbachev.html

105

Д. Л. Быков включен Минюстом в реестр иноагентов 29 июля 2022 года. Далее в тексте отмечено звездочкой. (Примеч. ред.)

106

Горький М. О русском крестьянстве.

107

Цымбурский В. Не входить в мировое цивилизованное: Речь о русском фашизме // Русский журнал. 23.03.2010. URL: russ.ru/pole/Ne-vhodit-v-mirovoe-civilizovannoe.

108

См.: https://novayagazeta.ru/articles/2012/10/19/51987-strana-na-grani-nervnogo-sryva.

109

См.: https://novayagazeta.ru/articles/2012/08/13/50971-gosudarstvo-diktatury-lyumpen-proletariata.

110

См.: https://www.rulit.me/books/rossiya-v-obvale-read-251751-25.html#.

111

Реплика из кинофильма «Белое солнце пустыни» (реж. В. Мотыль, сценарист Р. Ибрагимбеков). (Примеч. ред.)

112

Берман Г. Западная традиция права: Эпоха формирования / пер. с англ. М., 1998.

113

«Дождь» включен Минюстом в реестр иноагентов. Далее в тексте отмечено звездочкой. (Примеч. ред.)

Content

Владимир Пастухов
Как переучредить Россию?: Очерки заблудившейся революции

Как читать эту книгу вместо предисловия

Затерянный смысл русского мира введение в контекст

Часть I Очерки посткоммунистической цивилизации

Очерк 1 Культурные классы как движущая сила русской цивилизации

Очерк 2 Россия в поисках «нового времени». Неповторяющиеся циклы российской власти

Очерк 3 Советская реформация. Скрытая динамика тоталитаризма

Очерк 4 Посткоммунистическая элита. От «буржуазной номенклатуры» к «номенклатурной буржуазии»

Очерк 5 Ритмы России. Парадоксы стабильности переходного общества

Очерк 6 Русское общество и государство в межкультурном пространстве

Очерк 7 Посткоммунизм как черная дыра русской истории

Очерк 8 Конец русской идеологии. Новый курс или новый путь?

Очерк 9 Гражданская война культур

Очерк 10 Другая Европа. К вопросу о русской культурной идентичности

Очерк 11 Европейский гамбит России

Очерк 12 «Священный Евросоюз» – покидает ли Россия Европу?

Часть II Очерки посткоммунистической вертикали власти

Очерк 13 Как возникло, пережило расцвет и стало клониться к закату русское посттоталитарное государство

Очерк 14 «Внутреннее государство» в России в эпоху посткоммунизма

Очерк 15 Человек, сидящий верхом на турбине. Лимиты персоналистской диктатуры

Очерк 16 Защита «периметра». Корни деспотического милитаризма в России

Очерк 17 Агония длиною в жизнь. Президент «ликвидационной комиссии»

Очерк 18 От кооператива «Озеро» к ОАО «Путин». Внутренняя эволюция неменяющегося режима

Очерк 19 Путинский постмодерн. Российская государственность в «исторической яме»

Очерк 20 Происхождение «олигархической семьи», «нечестной собственности» и «неототалитарного государства»

Очерк 21 Три президентские карты. Как Путин украл у «либералов» победу

Очерк 22 Российская государственность – прерванный полет. Как власть упала в «культурный штопор»

Очерк 23 Государство диктатуры люмпен-пролетариата

Часть III Очерки русской революции

Очерк 24 Революция и контрреволюция в России

Очерк 25 Проект «Перестройка». Что это было?

Очерк 26 Исчезающий август. В поисках последней точки отсчета

Очерк 27 Прощание с революцией. Год «великого перелома» демократии

Очерк 28 Преданная революция. Коррупция идеалов как триггер контрреволюции

Очерк 29 Заблудившаяся революция

Очерк 30 Формула русской революции

Очерк 31 Связанные одной целью. Четыре века русской революции

Очерк 32 Поколенческий шаг русской революции

Очерк 33 Революция отходит с Белорусского вокзала

Часть IV Очерки русской реакции

Очерк 34 Обыкновенный посттоталитаризм

Очерк 35 «Крестный поход». Россия на контрреволюционном марше

Очерк 36 Имперский сон русского народа

Очерк 37 Завтра уже наступило

Очерк 38 Серый поворот. Почему Путин должен был стать Сталиным?

Очерк 39 Ловушка неототалитаризма

Очерк 40 Развитие государственно-олигархического капитализма в России

Очерк 41 Выбор шестого срока: Сталин или Мадуро?

Очерк 42 Конституционный «переформат». Как Путин совершил собственную революцию

Очерк 43 Режим четвертой фазы

Очерк 44 Цивилизация в свободном полете. Как Россия сорвалась с исторической цепи?

Очерк 45 Синдром культурного иммунодефицита

Очерк 46 Герои толпы, или Толпа героев. Сбой в культурном коде

Очерк 47 Заговор черных философов

Часть V Очерки русского будущего

Очерк 48 «Послепутина» как концепт

Очерк 49 Рискнуть Россией. Кто такие «друзья государства» и как они воюют с русским народом

Очерк 50 Предчувствие гражданской войны

Очерк 51 Снова в игре. Выход русской революции из «зоны ожидания»

Очерк 52 Хромая цивилизация и возвращение блудного права

Очерк 53 Конституционная вакцинация. Как повысить антитоталитарный иммунитет нации

Очерк 54 «Точка Эренбурга». О новой русскости

Очерк 55 От умирающей империи к национальному (конституционному) государству

Федерализация (децентрализация политической жизни) как гарантия невозврата в тоталитаризм вместо послесловия

Condicio sine qua non: о тех, без кого этой книги бы не было

Примечания