Юлия Волкодав

Время Волка

© Юлия Волкодав, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Все герои вымышлены, все совпадения случайны

– Докладывайте, лейтенант Ольховский.

Старший следователь Михайлюк привалился к стене, скрестив руки на груди и глядя на молодого коллегу без особой надежды на внятный доклад. Но Ольховский, даром что от волнения покраснел, зачастил на редкость бойко.

– Вызов поступил на пульт дежурного в двадцать два ноль семь. В двадцать два двадцать мы уже были на месте происшествия. По прибытии обнаружили труп женщины. Русская, волосы рыжие, рост…

– Дальше! – перебил его следователь. – Я и так вижу, что она рыжая.

Разговор происходил на кухне, посреди которой лежал уже обведённый мелом труп рыжеволосой женщины в луже крови.

– Мы установили личность убитой. Елизавета Петрашевская, двадцать пять лет, не москвичка. Приехала в Москву предположительно три месяца назад из Сызрани. Квартиру снимала.

– Ближе к делу, – снова перебил Михайлюк.

– Проникающее ножевое ранение в область живота. На месте преступления был задержан мужчина шестидесяти четырёх лет, русский, худощавого телосложения, глаза серые, волосы пепельные, одет…

Старший следователь досадливо поморщился от ненужных подробностей, и лейтенант Ольховский спешно подсократил рассказ:

– Подозреваемый предположительно находился с убитой в сексуальной связи.

– Чего? – рявкнул на него следователь. – Ты совсем охренел, Ольховский? Ему шестьдесят четыре, ей двадцать пять. Какая сексуальная связь?! Сосед по пьяни зарезал! Или отец – на бутылку деньги вымогал. Личность подозреваемого установлена?

– Установлена, – пролепетал лейтенант. – Я ж потому и говорю… Подозреваемый – Волк Леонид Витальевич.

– Кто?! Это который поёт, что ли?

– Ну да. Народный артист Леонид Волк. Когда мы приехали, он сидел вот тут, на табуретке, с ножом в руках. Взяли, так сказать, с поличным.

Михайлюк потряс головой. Бред какой-то. Леонида Волка он отлично знал. Да кто его не знает? Как какой праздник, так он из каждого телевизора поёт. Михайлюку самому скоро полтинник, но ему казалось, что и его детство прошло под песни Волка. Один раз Михайлюк его даже живьём видел, ему тогда на службе выдали приглашение на торжественный концерт ко Дню милиции в Кремле, и они с женой ходили. Волк три песни спел, кажется, одна душевная такая, про милицейские будни. В общем, образ всегда улыбающегося, обаятельного певца в белой рубашке, смокинге и бабочке совершенно не вязался с типовой девятиэтажкой в Бутово, где они сейчас находились. С этой тесной кухней, на полу которой был распростёрт труп вполне заурядной девицы. С алкоголиками в пропахшем кошками подъезде и лифтом с сожжёнными кнопками. Словом, Михайлюка раздирали такие противоречия, что он рявкнул на сержанта громче, чем хотелось бы:

– И где твой подозреваемый?

– В комнате. Его Иваненко допрашивает.

Второй оперативник – ещё моложе и, по мнению Михайлюка, ещё бестолковее – действительно пытался допрашивать подозреваемого. И подозреваемым действительно был Волк. Не узнать его было невозможно. Даже тут, в декорациях, весьма далёких от сценических, он стоял в шёлковой, с иголочки, рубашке и брюках с безупречными стрелками. Вот только и рубашка, и брюки были перепачканы кровью, а на лице народного артиста не осталось и следа обычного благодушия.

Он затравленно озирался по сторонам и безуспешно пытался закурить, но никак не мог совладать с зажигалкой.

– Так вы говорите, что приехали сюда после концерта? – допытывался Иваненко.

– Да. – Певец снова щёлкнул зажигалкой. – У меня был сольный концерт в Доме музыки. Светлановский зал, ни одного свободного места.

У него заметно тряслись руки, видимо, от волнения. Михайлюк подошёл и молча протянул коробок спичек.

– Спасибо. – Волк посмотрел на него с благодарностью, поджёг сигарету, затянулся.

– Продолжайте, продолжайте, – кивнул Михайлюк оперативнику.

Но Иваненко присутствие старшего по званию сбило с нужной волны, и он задал абсолютно глупый вопрос:

– А это кто-нибудь может подтвердить?

Волк подавился дымом, закашлялся.

– Чёрт, я вообще-то не курю. Молодой человек, в Светлановском зале тысяча семьсот мест. Подсчитайте, сколько людей меня там видели. И слышали.

– Ну хорошо, а что было потом?

– Потом я поехал сюда.

– Зачем?

Волк медленно затянулся, медленно выдохнул дым в открытую форточку. Его потряхивало, было заметно, что ему стóит больших усилий держать себя в руках и отвечать спокойно.

– Видите ли, – наконец проговорил он, – нас с Лизой связывали деловые отношения.

На слове «Лиза» он совсем побледнел, перевёл взгляд на свою рубашку и теперь сосредоточенно рассматривал её, будто только сейчас увидел, что в крови с головы до ног. И осознал, в чьей именно крови.

– Дальше, – потребовал оперативник. – Вы приехали, и что было дальше?

– Дверь оказалась открытой. Я вошёл, позвал её, она не отзывалась. Прошёл на кухню, и тут она… На полу…

– Вас застали с ножом в руке.

– Я думал, она ещё жива! Я хотел ей помочь и вытащил нож. Вы… Вы мне не верите? – вдруг осёкся певец. – Вы считаете, что это я…

Он вдруг поморщился и потёр левую половину груди. Михайлюк решил вмешаться. Всё-таки заслуженный человек, да и в возрасте, не стоит с ним так.

– Леонид Витальевич, мы ничего не считаем, – мягко проговорил он, беря Волка под локоть. – Но вам нужно будет проехать с нами в отделение. До выяснения, так сказать.

– Что тут выяснять! Ох, ты ж… Здесь где-то моя борсетка была. Ваши ребята её забрали. Там таблетки, от сердца, могу я…

– Конечно, конечно, Леонид Витальевич. Сейчас вернём вам ваши таблетки. Пройдёмте в машину.

* * *

– Вы с ума сошли? Я не буду ничего подписывать!

Только теперь, после почти часа долгих разговоров и кружения вокруг да около, Волк понял, чего от него добивается следователь. И пришел в ужас, так что едва успокоившееся сердце опять словно холодной рукой стиснуло.

– Я не убивал Лизу!

– Леонид Витальевич, давайте не горячиться. – Михайлюк старался говорить спокойно, медленно, чтобы смысл его слов доходил до взволнованного артиста, сидящего напротив в комнате для допросов. – Обстоятельства против вас. Ваши отпечатки найдены не только на ноже, что и так понятно, вы держали его в руках, когда приехала опергруппа. Ваши отпечатки по всей квартире. На выключателях, на столе, даже на чашке. Вы что, увидев убитую подругу, решили выпить чаю?

– Я не-не…

Леонид Витальевич осёкся. По спине побежал холодок, рука машинально потянулась расстёгивать воротник. Неужели опять? Нет, не может быть. Это просто невозможно через столько-то лет. Он замолчал, не закончив фразы, тем более что Михайлюк его и не слушал.

– Соседка подтвердила, что вы и ранее бывали в доме погибшей, а незадолго до убийства из квартиры доносились крики. Она и вызывала полицию на всякий случай. Бдительная бабушка. Ваш водитель утверждает, что после концерта сразу повёз вас в Бутово, высадил и уехал домой, вы его отпустили. По времени всё совпадает. Единственное, что остаётся непонятным, – мотив. Я предполагаю, что конфликт у вас произошёл на сексуальной почве?

Волк молчал, нервно водя руками по поверхности стола. Какая Лиза, какое Бутово!.. Он уже не мог думать ни о чём другом. Только не это. Если оно вернулось, это конец всему… Нет, так не может быть! Боря, нужно срочно позвонить Боре. Появится Карлинский – и всё сразу будет хорошо.

– Леонид Витальевич, ну всякое бывает, я понимаю. Знаете, сколько я подобного на своём веку повидал? Поругались, покричали, побили посуду, дошли до нужного градуса. Мужик бабу толкнул, она головой об угол ударилась, и всё, получите труп. Ножом – это реже, конечно, ножами обычно наоборот, бабы мужиков протыкают. Бытовуха – она со всеми случается, и с простыми, и с известными. Но известным-то полегче. Вы сейчас чистосердечное напишете, объясните, как что было. Подтвердим вам состояние аффекта, у нас судебный психиатр – мировой мужик. И наверняка ваш поклонник. Да что я говорю, вас же все знают! Да все будут на вашей стороне! Может, эта курва вам изменяла, а? Может, вы её с молодым застали? Тогда аффект вообще ничего не стоит подтвердить!

Волк резко вскинулся, посмотрел на следователя в упор:

– М-мне не из-из-из…

И снова замолчал. Теперь в его глазах плескался настоящий ужас. Да, оно вернулось. Господи, нет, пожалуйста, нет!

– Вы поймите, вас же на деле никто не посадит. Аффект, убийство по неосторожности. Плюс возраст и все ваши заслуги вкупе с чистосердечным. Да любой присяжный вас оправдает. Ну будет условный срок. И тихо всё сделаем, чтобы скандала избежать, мы же понимаем, вы человек публичный.

Михайлюк всячески хотел замять это дело, насколько вообще можно замять сто пятую статью. Ему было искренне жаль заслуженного старика. Ведь ясно же, что непреднамеренное, вон как его трясёт. Мало ли что там произошло. Может, у него не получилось, а девка импотентом обозвала. Ну у него в мозгах что-то и замкнуло. И что ж теперь ему жизнь ломать? Но все обстоятельства были против Волка, и сам он как в рот воды набрал. Хоть бы изложил свою версию произошедшего, так нет, сидит, дёргается, только глазами сверкает и седой башкой мотает.

– Ну что, Леонид Витальевич? Будем признательную писать?

Волк вдруг начал сползать по стулу.

– Мне не-не-не хо…

То, что ему нехорошо, Михайлюк и сам догадался. И сориентировался быстро.

– Петро! – крикнул он кому-то в коридор. – Давай сюда! Бегом! Вызови доктора!

Леонид Витальевич отрицательно замотал головой, но на него никто не обратил внимания.

– Сейчас позовем. – Огромный, сильно смахивающий на орангутана в форме Петро сохранял полную невозмутимость. – Романыч почти даже трезвый, я его час назад видел.

– Иди ты к чёрту со своим Романычем! Нормального доктора вызови, гражданского. Лучше, – Михайлюк с сомнением посмотрел на трущего грудь певца, – кардиолога. А артиста в наш «вип-номер». Одиночный. И деликатней, Петро, деликатней. Это ж не обычный наш контингент.

– Да знаю я, – вздохнул Петро и осторожно, хотя и без малейшего усилия, приподнял Волка. – Вставайте, пошли.

Леонид Витальевич поднялся. Ему уже было всё равно куда и зачем. Ноги подкашивались, голова кружилась, но хуже всего – не слушался язык. Он вышел в коридор, сопровождаемый конвойным, который, впрочем, его не держал, а поддерживал насколько мог аккуратно, под руку. Но, едва сделав шаг, он нос к носу столкнулся с человеком, которого меньше всего ожидал тут увидеть.

Не медля ни секунды, Натали с ходу залепила ему пощёчину.

– Сволочь! Козёл! Доигрался? Сколько можно, Лёня? Сколько, я тебя спрашиваю, можно?

Пощёчина у неё получилась славная, аж голова мотнулась в сторону. Петро профессионально дёрнулся, но Волк его остановил жестом, показывая, что всё в порядке.

– Вы кто, женщина? И как сюда попали? – возмутился конвойный.

– Жена я его, вот кто! И меня сюда вызвали среди ночи! – завизжала женщина. – Я в чём была лечу к вам, а вы спрашиваете, кто я такая?!

Петро озадаченно разглядывал нарядную дамочку в вечернем тёмно-зелёном платье, туфлях на высоком каблуке, с сумочкой в тон и при полном макияже, пытаясь понять, откуда она тут материализовалась. Волк же стоял с обречённым видом и молчал.

– Меня по телефону уже спрашивают, не знаю ли я Елизавету Петрашевскую! – продолжала орать дамочка. – Нет, я её не знаю! Кто это, Лёня? Очередная из твоих потаскух? И что ты натворил? Почему ты здесь? Она что, несовершеннолетняя? Знаешь, это последняя капля! Я с тобой разведусь! Что ты молчишь?! Сказать нечего?

– Не-не-не…

– Ой, не начинай, пожалуйста! Не надо разыгрывать спектакль, что тебе плохо и все должны вокруг тебя бегать. Меня ты этими фокусами не проведёшь! Похотливая скотина!

Волк развернулся и сам пошёл по коридору, благо тут было только одно направление. Петро, опомнившись, за секунду его догнал. Натали ещё что-то кричала им вслед.

– Супруга, – понимающе то ли спросил, то ли констатировал конвойный. – Бабы кого угодно в гроб загонят. У меня такая же.

* * *

Наконец-то его оставили в покое. Приглашённый врач пытался выяснить, чем Волк болеет, на что жалуется, но, так и не получив внятного ответа, разобрался сам – уже побелевший, трёхлетней давности, но всё ещё хорошо заметный шрам, идущий через всю грудь, мог рассказать гораздо больше, чем его заикающийся обладатель. Доктор посетовал, что нет кардиографа, измерил давление и дал какие-то таблетки. Волк их взял, но пить не стал, на дальнейшие вопросы о самочувствии утвердительно покивал, и от него отстали. И вот теперь он лежал в одноместной камере с болотно-зелёными крашеными стенами на узкой и скрипучей кровати с таким же болотно-зелёным казённым и дурно пахнущим одеялом. Единственное в комнате окно было зарешёчено, красноречиво свидетельствуя, что здесь ты не просто больной, ты – зэк. И не расслабляйся. Все эти вежливые «Леонид Витальевич» и «вы» – не более чем игра в доброго следователя, чуть ли не поклонника артиста. А вот запоры на металлической двери звякнули весьма натурально. И жрать тебе, Леонид Витальевич, принесут сегодня в жестяной миске, если вообще принесут.

Но не это, совершенно не это занимало сейчас его мысли. Все ужасы сегодняшнего дня, начиная с окровавленной Лизы и заканчивая бьющим в глаза светом в комнате допросов отступали перед диким, звериным страхом – оно вернулось. Спустя четыре десятка лет! Сейчас, когда он ожидал от жизни каких угодно неприятных сюрпризов: потери голоса или угасания зрительского интереса, проблем со здоровьем и естественного ухода близких людей, импотенции, в конце концов. Ожидал и внутренне себя готовил. Какие-то ожидания оправдывались, какие-то, к счастью, нет. Он пока что был востребован как артист, а голос, хоть и не звучал как в молодости, но всё же оставался вполне приличным, даже приобрёл новые бархатистые оттенки. Да и с женщинами, слава богу!.. Но это! Вот чего он совершенно не предполагал. И что могло в один миг перечеркнуть всё, чего он так упорно добивался на протяжении всей жизни!

Телефон у него не забрали. Тоже, видимо, из уважения. Но звонить по нему он всё равно не мог, а эсэмэсками пользоваться не умел. Ещё прочитать получалось, а набрать уже нет. Впрочем, ведь Борьке можно и так позвонить, он всё поймёт.

Щурясь без очков, он кое-как отыскал нужную запись, нажал вызов. Карлинский ответил не сразу, но Волк долго ждал и наконец услышал знакомый, нарочито ленивый голос.

– Весь внимание, Леонид Витальевич.

Клоун. Но Волку сейчас было не до смеха.

– Бо-бо-боря! Бе-бе-бе-еда!

В общем-то, этого достаточно. Даже первого слова было бы достаточно, чтобы Боря всё понял. Уж кому понять, как не ему.

– Ты где? – отрывисто уточнил разом посерьёзневший Карлинский на том конце.

– В СИ-СИ-СИЗО. Бу-бу-бутовском.

– Что случилось? Лёня? Пой, твою мать.

Со стороны их разговор мог показаться диалогом двух сумасшедших. Но душевным расстройством никто из них не страдал.

– Не-е мо-огу, Бо-оря. Мне пло-охо.

Он всё-таки пропел эту фразу. Тоже не шибко здорово получилось, и куда былой опыт делся!..

– Я приеду, Лёнь. Сейчас же. Держись, старик, и не нервничай!

Леонид Витальевич положил телефон. Хорошо, когда не надо ничего объяснять. Хорошо, когда есть настоящий друг. В его мобильнике, наверное, с тысячу номеров. Коллеги, приятели, спонсоры, чиновники всех мастей. Есть даже парочка бандитов. А позвонить можно только Карлинскому. Хотя, наверное, у какого-нибудь замминистра МВД, который песни Волка «с детства знает», куда больше вариантов его отсюда вытащить. Но замминистра МВД не поймёт ни слова из его нынешнего невнятного бормотания да и не захочет понимать. Просто повесит трубку, решив, что Волк нажрался или кто-то его разыгрывает. Он знает совсем другого Волка – успешного, обаятельного, заливающегося соловьём на концерте и травящего анекдоты на последующей пьянке. И только Борис знаком с Лёнькой, мальчишкой с Ворошиловской улицы, до уровня которого Леонид Витальевич сейчас стремительно деградировал.

Борька жил на другом конце Москвы и даже не в городе. Если повезёт и не будет пробок, доберётся часа через два. А потом… Что будет потом, он даже представлять не хотел. Дождаться бы Борьки. А пока хорошо бы подремать, если удастся, конечно.

Не удалось. Стоило прикрыть веки, перед глазами тут же встала картинка из далёкого детства.

* * *

Первое детское воспоминание Лёни – мёртвый дельфин. Он лежал на берегу и смотрел остекленевшим взглядом куда-то в пустоту. А вокруг него столпились женщины, которые громко спорили.

– А я говорю, нужно его сдать! – кричала одна. – Это же государственная собственность.

– В госпиталь отнести надо, пусть солдатики наедятся! – причитала вторая.

– С ума посходили? Петровна, ты чего голосишь? У тебя что, дома дети не голодные? А ну, быстро рты позакрывали. Сейчас разделим на всех, никто ничего и не узнает.

Это бабушка. Лёня ещё не понимает, почему она ругается и что значит «разделим». Ему просто жалко мёртвого дельфина. Бабушка сказала, что он сам выбросился на берег и поэтому погиб. Лёня сидит на корточках возле дельфиньей головы и ждёт, когда они с бабушкой пойдут собирать мидии. Они пришли на море за мидиями, которые растут на бунах. Бабушка заходит в воду по пояс и срезает мидии большим ножом. А Лёня играет на берегу, строит из камушков домики и мечтает, как вечером бабушка сварит из мидий вкусный суп. Но сегодня бабушка словно забыла про мидий, теперь её интересует дельфин.

Бабушка достаёт свой нож и проводит им по дельфиньему боку. На камни течёт кровь, Лёня в ужасе отворачивается. Кто-то из женщин ахает, но Серафиму Ивановну это совершенно не смущает. Лёнина бабушка – хирург, военный хирург. Она работает в госпитале. Ей не жалко дельфина. Женщины моют куски дельфиньего мяса в море и прячут по сумкам. Женщин много, и от дельфина совсем ничего не остается. Лёня не смотрит, но его всё равно тошнит от странного запаха.

– Пошли. – Бабушка берёт его за руку. – Пошли домой.

– А мидии?

– Не будет сегодня мидий. Мы сегодня мясо приготовим.

Лёня радуется, ему очень хочется есть. Но до дома ещё далеко. Они живут высоко на горе, за госпиталем, в котором работает бабушка. Нужно долго-долго подниматься по узенькой тропинке, прежде чем окажешься в их дворе и увидишь их деревянный домик. На половине пути Лёня начинает хныкать – он натёр ногу и не может дальше идти.

– Наказание, а не ребёнок, – ворчит бабушка, но поднимает его и сажает себе на плечи.

Теперь она несёт не только авоську с дельфиньим мясом, но и Лёню. Бабушка часто называет его «наказанием» и «горем луковым», а ещё иногда «подкидышем».

Лёня действительно подкидыш, в том смысле, что отец подкинул его бабушке почти сразу после рождения. А что ещё ему было делать? Война уже шла, и Виталия Волка призвали на фронт. Да хоть бы и в мирное время, он понятия не имел, как обращаться с новорожденным. Когда он появился в Сочи, на пороге её дома, со свёртком на руках, Серафима Ивановна сразу всё поняла. Ещё год назад в этом самом доме они гуляли свадьбу, отдавали её дочь, умницу, красавицу Катеньку замуж за москвича, видного мужчину, военного – Виталия Волка. Все соседи завидовали, а Серафима Ивановна только поджимала губы, но ничего не говорила. Решила не вмешиваться в жизнь дочери. Если ей нравится, пусть. Уже из Москвы Катя писала, что ждёт ребёнка, и Серафима Ивановна собиралась взять в больнице отпуск и поехать к дочери, помогать с малышом. Всё сложилось совсем иначе. Началась война, сочинские санатории превратились в госпитали, и каждая пара рук была на счету. Серафима Ивановна по двенадцать часов стояла у стола, и никто её в Москву, конечно, не отпустил бы. Она ждала письма о том, что стала бабушкой, а дождалась Волка, с окаменевшим от горя лицом и пищащим свёртком.

Не думала Серафима Ивановна, что, едва вырастив и выпустив из дома дочь, ей снова придётся стать матерью. Снова не спать ночами, потому что режутся зубы, снова учить говорить и ходить, снова завешивать весь двор перестиранными пелёнками. Но тогда, с Катькой, и она помоложе была, и время было другое. А теперь она работала двенадцатичасовую смену в госпитале, еле живая приходила домой и забирала Лёню у соседки Олеси, их спасительницы, Лёниной кормилицы. Счастье великое, что у Олеси хватало молока и на свою дочку, и на подкидыша. Ещё большее счастье, что она согласилась нянчиться сразу с двумя малышами.

Вот и тогда, вернувшись домой, Серафима Ивановна первым делом заглянула к Олесе, поделилась добытым мясом. Дочка Олеси умерла год назад, и никто не понял отчего. Вроде бы простудилась, а там кто разбираться будет. Война, люди каждый день умирают. Лёне повезло, но смотрела на него Серафима Ивановна, и сердце кровью обливалось – слабенький совсем, тихий, ни капли на мать не похож. У Катьки энергия ключом била, не ребёнок, а исчадие ада, вечно на деревьях висела и соседских мальчишек колотила. А Лёня сядет в уголке и может часами кубики перебирать или картинки в книжке разглядывать. Или все они, дети войны, такие? Привыкшие беречь силы.

– Лёня, иди кушать.

Сочи вторую неделю без хлеба. Город снова отрезан от Большой земли, поезда не могут подвезти муку. Кое-как спасаются овощами со своего огорода, но их мало и без хлеба всё равно голодно. Счастье великое, что им сегодня попался дельфин.

Мальчик охотно залез на стул, впился жадными глазами в тарелку. Но едва попробовав сваренное мясо, бросил вилку.

– Не буду…

Дельфинье мясо источало тошнотворный, приторно-сладкий запах. Но всё-таки белок, полезно. Серафима Ивановна сурово сдвинула брови.

– Ешь, что дают. Ничего другого нет.

Наказание какое-то.

– Ешь немедленно! В Ленинграде сейчас люди от голода умирают, а он выделывается! Мясо ему не еда!

Она решительно взяла вилку, сунула кусок ему в рот. Лёня со слезами на глазах пытался жевать, но через несколько секунд вдруг вырвался из-за стола и метнулся за дверь, запнулся об порог, слетел со ступеньки, но всё-таки успел добежать до уборной во дворе. Серафима Ивановна мрачно наблюдала за ним из окна. Это уже не первая попытка накормить его насильно, и каждый раз всё заканчивается одним и тем же. Желудок у него слабый, ему бы кашку, творог, да где их достать. Конечно, по сравнению с Ленинградом Сочи не голодает: тут и сады, и лес рядом, и море кормит. Но «всё для фронта, всё для победы». Собранный урожай люди несут в госпитали для солдат, а сами перебиваются чем могут.

– И чем мне тебя кормить? – с горечью, обращаясь скорее к себе, чем к мальчику, смущённо утирающему слёзы, спросила Серафима Ивановна.

Куски разваренного мяса лежали на тарелке и остывали, покрываясь белым налётом жира.

– Хлебушком, – тихо сказал Лёня, забиваясь в свой угол.

Хлебушком… Был бы он, хлебушек.

На следующий день Серафима Ивановна взяла Лёню с собой в госпиталь. Усадила в сестринской, пошла готовиться к первой на сегодня операции, как вдруг объявили по громкоговорителю: весь свободный персонал срочно отправляют на железнодорожный вокзал, встречать поезд с мукой. Такая ситуация возникала уже не в первый раз – в оставшемся почти без мужчин городе кто-то должен был разгружать составы. Серафима Ивановна подхватила Лёню и вместе со всеми поспешила на вокзал.

– Ну вот видишь, мука приехала, – объясняла она мальчику по дороге. – Завтра будет хлебушек. Может быть, даже сегодня.

За разгрузку вагонов всем работникам выдадут муки, так что после работы она поставит тесто. Хлебзавод-то хорошо, если к завтрашнему утру успеет партию хлеба выпустить.

Состав уже стоял, и к нему стекались люди.

– Держись за юбку, не потеряйся, – велела Лёне бабушка и поспешила к ближайшему вагону.

Лёня и не собирался теряться, он сам вцепился в её подол. Скопление людей его пугало.

Бабушка ловко подхватывала мешок, взваливала его на плечи, несла к грузовику, ожидавшему на другом конце перрона. Там другая женщина принимала мешок, кидала в грузовик, бабушка возвращалась к вагону. Лёня семенил за ней, разглядывая хмурые лица и низкое серое небо, мечтая о том, как вечером бабушка напечёт лепёшек. Ему уже сейчас хотелось есть, и он представлял, как впивается зубами в ещё горячую, вкусно пахнущую лепёшку.

Они сделали две или три ходки. Лёня успел выучить маршрут, как следует рассмотреть тётеньку, стоявшую в кузове грузовика – у неё на плечах был ярко-красный платок, резко выделяющийся на общем сером фоне. А дяденька военный, который подавал мешки из вагона, улыбался Лёне и подмигивал.

И вдруг всё изменилось. Сначала Лёне почудилось, что земля вздрогнула у него под ногами. Или не почудилось, потому что в следующую секунду он повалился ничком. Бабушка упала на него сверху, прикрывая собой, но краем глаза Лёня видел, как близко-близко, казалось, руку протяни и дотронешься, на бреющем полёте над ним пронёсся немецкий самолёт. Зелёный, с чёрно-красной свастикой на борту. Где-то кричали люди, что-то грохотало и трещало, земля содрогалась снова и снова. Слишком громкие звуки били по ушам, хотелось закрыть их руками, но Лёня не мог пошевелиться, бабушка крепко прижимала его к земле. Вдруг громыхнуло совсем рядом, и Лёня увидел, что пошёл снег. Очень-очень мелкий, он сыпался с неба, кружился в воздухе и оседал на камни мостовой, на бабушкины волосы, даже на Лёнин нос. А потом всё стихло.

– Цел?

Бабушка поднялась сама и подняла его, поставила на ноги, стала отряхивать. Состава на рельсах уже не было. Вместо него лежала груда перекошенного металла, которая медленно покрывалась снегом. Только тогда Лёня понял, что это не снег. Это мука.

По перрону на коленях ползали люди и горстями собирали муку, грязную, перемешанную с землёй, ссыпали кто в мешок, а кто в завязанный узлом подол. Лёня повернулся туда, где стоял грузовик с девушкой, но грузовика тоже не было. А на усыпанной мукой земле лежали обрывок красного платка и такая же красная, залитая кровью, рука.

– Лёня? Лёня! Ты меня слышишь?

Бабушка тормошила его, пытаясь поймать взгляд.

– Посмотри на меня! Ты в порядке?

– Д-д-да…

Очень тогда Серафиме Ивановне его «д-д-да» не понравилось. Она поспешила увести Лёню домой, забыв про муку, забыв про госпиталь. Лишь бы быстрее уйти от страшного места.

Впоследствии Сочи ещё не раз бомбили и всегда объектом бомбёжки становились вокзал, дороги и порт. Санатории и располагавшиеся за ними жилые кварталы немцы не трогали, берегли город, чтобы потом, после взятия Кавказа, самим воспользоваться благами курорта.

Дома бабушка развила бурную деятельность: растопила баню, отмыла Лёню, переодела в чистое, накормила сваренным из последних овощей супом. Лёня молча ковырялся ложкой в тарелке и вскоре после еды залез на свой топчан, явно устраиваясь спать. Серафима Ивановна открыла шкафчик на кухне, достала склянку с медицинским спиртом, запасы которого всегда хранились в доме, отмерила столовую ложку, развела водой и заставила Лёню выпить. Чтобы нервы успокоить и чтобы спал лучше. Лёня действительно выключился через пару минут.

На следующее утро, когда радиоприёмник заиграл «Союз нерушимый», обычную их побудку, Серафима Ивановна потрясла его за плечо:

– Вставай! Вставай, соня!

Она спешила, к семи утра ей уже надо было быть в госпитале. Лёня открыл глаза, посмотрел на бабушку мутным взглядом.

– Ты сегодня со мной или к Олесе?

Лёня не отвечал. Он сидел в кровати, раскачиваясь вперёд-назад.

– Так куда, Лёня? Со мной?

– С то-то-то…

Лёня запнулся, замолчал совсем и испуганно посмотрел на нахмурившуюся бабушку.

* * *

Прозвище Заика приклеилось к нему во дворе моментально. Дети во все времена одинаковые, но дети военных лет, предоставленные сами себе, воспитывавшиеся без отцов матерями и бабушками, тоже все силы отдававшими фронту, были особенно жестокими и не прощали малейших слабостей. Как только дворовая ребятня узнала, что Лёнчик из третьего дома заикается, она тут же исключила его из своей компании. А какой в нём толк? И так был хлюпиком, а теперь ещё и не поговоришь. Он хочет что-нибудь сказать и застревает на первом слове, пока крикнет «гол», ребята ещё два забьют. Поначалу он пытался отстаивать свои интересы кулаками. Когда кто-нибудь начинал дразнить, кидался на обидчика, но его легко, смеясь отшвыривали, и становилось ещё хуже.

Вскоре бабушка стала замечать, что Лёня всё чаще играет один, а то и вообще не идёт во двор, предпочитая сидеть дома и разглядывать картинки в книжках. Тогда Серафима Ивановна стала постоянно брать его с собой на работу, в госпиталь. Поручала какой-нибудь медсестре, и Лёня целыми днями слонялся за своей очередной нянькой по палатам, ожидая, пока та покончит с перевязками и раздачей лекарств и напоит его чаем или расскажет что-нибудь интересное. Но вскоре он обнаружил, что в госпитале полно детей. Школьники приходили после уроков читать раненым бойцам газеты, развлекали их самодеятельными концертами, приносили гостинцы – собранные в лесу ягоды, лекарственные травы и, самое ценное, самшитовый мох, который использовали вместо ваты. Войдя с медсестрой в палату во время очередного такого импровизированного концерта, он увидел, как, стоя на деревянной табуретке, девочка с двумя толстыми косичками читает стихотворение про Ленина. Лёня замер с открытым от удивления ртом. Его поразила не девочка, знавшая стишок, а то, что множество взрослых внимательно, в полной тишине слушают её. Для привыкшего слышать «Не мешай!» и «Посиди тихо» Лёни это было настоящим чудом. Когда девочка дочитала, взрослые захлопали, а боец с перевязанной рукой весело сказал:

– Ну-ка, иди сюда, стрекоза! У меня для тебя есть подарок. Давай ладошку!

В протянутую ладошку он высыпал несколько кусочков сахара. И тут Лёня не вытерпел.

– Я-я-я т-т-тоже стихи знаю!

Это прозвучало так звонко и отчаянно, что все засмеялись.

– Он не наш! Он не с нами! – тут же заявила рыженькая девочка. – Ты чей, мальчик?

– Б-б-бабушкин, – смутился Лёня и отчаянно покраснел.

Бойцы засмеялись, а тот, с перевязанной рукой, сказал:

– Ну раз тоже стихи знаешь, давай читай. Тише, девочки, жалко вам, что ли? Смотрите, какой смешной пострел.

Лёня вскарабкался на стульчик и начал, от всеобщего внимания заикаясь сильнее обычного:

– У-у-у Л-л-лукоморья дуб зе-зе-зелёный…

Он не успел закончить первую строчку, как девчонки прыснули со смеху.

– Заика! Да он же заикается! Куда тебе стихи читать! Слезай!

Лёня покраснел ещё сильнее, поняв, что опозорился. К тому же он начисто забыл вторую строчку! Вконец расстроившись, он слез со стула. На глазах выступили слёзы. Бойцы тоже смеялись, но тот, с рукой, качал головой:

– Девочки, девочки, ну зачем вы так? Как тебя зовут, мальчик?

– Ле-ле-леонид, – почему-то он решил назваться полным именем, которым бабушка называла его, когда особенно сердилась.

– О, как моего любимого певца Утёсова! Ты знаешь Утёсова?

Утёсова Лёня не знал.

– Ну а петь ты любишь? – допытывался боец. – Может, ты нам песню споёшь?

Лёня недоверчиво посмотрел на него. Издевается? И так же все смеются. Но раненый заговорщицки ему подмигнул:

– Бьюсь об заклад, петь у тебя получается лучше, чем читать. Правда?

– Н-н-не знаю…

Пение никогда его особенно не интересовало, он и песню-то знал всего одну.

– А ты попробуй! Если получится, подарю тебе пряник.

Слово «пряник» Лёня знал очень хорошо – на Новый год папа прислал ему из Москвы кулёк пряников. «Спецпайковых», как сказала бабушка, твёрдых, будто камень, но очень вкусных, и он грыз их, макая в чай и прикрывая глаза от счастья.

– Какую ты песню знаешь? – продолжал допытываться боец.

– Со-со-союз нерушимый…

– Ого, репертуарчик! – уважительно протянул тот. – Ну давай вместе, я тебе подпою. Союз нерушимый…

– Республик свободных, – неожиданно легко подхватил Лёня, – сплотила навеки великая Русь…

Он пел громко, стараясь перекричать своего помощника, – ему вдруг показалось, что тот поёт неправильно, и у Лёни возникло ему самому непонятное желание выправить мотив, чтобы было так, как передавали по радио.

Все в палате притихли. Смеяться никто и не думал. А воодушевлённый успехом Лёня пел всё громче и громче. Он понятия не имел, о чём поёт, про какие такие республики, и почему союз создан волей народа. Но совершенно точно повторял мелодию, без единой фальшивой ноты.

Его не перебивали, и Лёня благополучно допел до конца. А потом чуть не свалился с табуретки от накрывшего его грома аплодисментов.

– Ай да пострел! – веселились раненые. – А как чисто поёт-то! И с каким чувством! Парень, да у тебя настоящий талант.

– И ты не заикаешься, когда поёшь, ты это понял? Держи, вот твой пряник!

Честно заработанный пряник перекочевал к Лёне, а со всех сторон ему уже тянули кусочки сахара.

– Чтобы не заикаться, тебе нужно петь, понимаешь? – убеждал его раненый с перевязанной рукой. – Говорить нараспев, растягивая слова.

– А ведь верно говорит Серго! – крикнул кто-то с дальней койки. – Как ты догадался-то?

– Так я знал, – улыбался Серго. – У меня вот в роте старшина тоже заикался, контузия. Так он пропевал то, что хотел сказать, и нормально было. Мы его так и звали – певун!

До самого вечера Лёня «репетировал», пытался петь то, что хочет сказать, мечтал о том, как удивит бабушку. Иногда получалось, иногда не очень. Но когда Серафима Ивановна, еле живая после четырёх проведённых подряд операций, ввалилась в сестринскую забирать внука, он встретил её заготовленной фразой:

– Ба-а-бушка, а-а та-ак я не за-а-икаюсь!

В сестринской шумели медсёстры, которые как раз передавали смену, и бабушка мало что поняла из этой полупропетой-полусказанной фразы, но кивнула:

– Молодец. Собирайся, пойдём домой.

С тех пор Лёня стал постоянным участником госпитальных концертов. Бойцы его знали, выздоравливающие рассказывали о маленьком певце вновь прибывшим, и Лёню были рады видеть в каждой палате. К гимну скоро добавились новые песни – кто-то из солдат напел ему «Синий платочек» и «Идёт война народная», не поленился разучить с мальчиком слова. Слова для Лёни были самым сложным, а вот мелодию достаточно было услышать один раз, потом он мог безошибочно её повторить. Каждое выступление заканчивалось аплодисментами и сладостями. Бойцы специально откладывали сахар «для Лёнчика», как они его называли. Случалось, что он и обедал из одной миски с каким-нибудь сердобольным солдатом. Но выступал Лёня не из-за этих гонораров. Главным было то тёплое чувство, которое неизменно рождалось в груди, когда он становился на табуреточку и десятки взрослых смотрели на него, внимательно его слушали.

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Сначала я его, конечно, побил. Ну а как его было не побить, хлюпика? Так получилось, что мы все оказались в одном классе – ребята с Курортного переулка. А он с Ворошиловской. У нас своя устоявшаяся компания, свои союзы и конфликты. Я во главе одного лагеря, Васька Рябой во главе другого. И тут он, ни к селу ни к городу. С парусиновым портфельчиком и в штанах на одной пуговице. С этой пуговицы всё и началось.

– Эй ты, мелкий, карман застегни! – посоветовал я ему, проходя мимо. – А то вывалится!

Он смешно захлопал руками по карманам штанов, так и не поняв, что я говорю про ширинку.

– К-к-кто вы-вы-вывалится? – пробормотал он.

Ну и тут началось. Эту фразу услышали остальные ребята, тут же столпились вокруг него.

– Смотрите, так он ещё и заика!

– Голодранец и заика!

– Заика, заика!

Откровенно говоря, все мы были тогда голодранцами. А кем ещё мы могли быть? Только что закончилась война, страна старательно зализывала раны. Даже карточки ещё не отменили, одежду купить невозможно. К первому сентября родители постарались нас приодеть, но что это были за наряды? Мне мать сварганила рубашку из своей старой кофты, светло-бежевой, почти белой, но, если приглядеться, на правом рукаве можно было увидеть бледно-розовый цветочек. Это мне ещё повезло, что цветочек приходился на подмышку, и никто его не замечал. А обувь почти у всего класса чиненая-перечиненная. Подмётку пришивали до тех пор, пока она не стиралась до дыр. А потом её заменяли на деревянную. У меня дед умел выстрогать такую, тонкую-тонкую, и приладить так, что от родной и не отличишь. При этом мы ботинки носили только в школу, а по двору чуть не до января босиком бегали.

В общем, такие же мы были голодранцы, как и он. И, видимо, нам очень хотелось почувствовать своё превосходство хоть над кем-нибудь. А тут такая мишень – и штаны у него не застёгнуты, и заикается.

– Я-а не за-а-икаюсь! – вдруг выдал хлюпик нараспев.

И все засмеялись ещё больше от этого его полузаикания-полупения. В общем, мы его побили. Не очень сильно, так, я толкнул его, он упал, кто-то наподдал сзади. Но в этот момент в класс вошла учительница, и мы тут же разбежались по местам, он один на полу в проходе остался. Ну, думаю, сейчас закатит истерику, нажалуется. Но он на удивление быстро собрался и юркнул за последнюю парту, учительница ничего и не заметила. Чем тот день закончился, я уже и не помню. Всё-таки пятьдесят с лишним лет прошло. Но иначе, как заикой, его в классе не называли. Хотя на самом деле он мог говорить и не заикаясь, нараспев. Он так и у доски отвечал потом, а все со смеху покатывались. Он краснел, нервничал, сбивался и снова начинал заикаться. Учительница ругалась на нас, но эта сцена повторялась снова и снова.

А дружба? С чего же началась наша дружба? Кажется, с моей свинки. Да, точно, со свинки. Где я умудрился ею заразиться, понятия не имею. Температура поднялась, морду раздуло так, что я правда на свинью стал похож. Лежу дома, болею. Первые дни даже радовался: в школу ходить не надо, мамка вокруг бегает, вкусненьким угощает, даже банку тутового варенья открыла, которую для особого случая берегла. А потом скучно стало одному. У нас же какое детство было? Ни телевизоров, ни компьютеров этих с интернетом. Это сейчас дети в три года сами себе планшет включили, мультики нашли и смотрят. А у нас телевизор был один на три дома, и для детей там передавали одну программу в неделю. В общем, я заскучал. Друзья меня не навещали, им родители строго-настрого запретили. Свинка – она ведь не просто заразная. Говорят, на мальчиков может так подействовать, что потом детей не будет. И все друзья, запуганные ужасными последствиями свинки, обходили мой дом за километр.

И вот на третий день появляется это недоразумение. Мама ему дверь открыла и давай руками махать:

– Иди, иди, мальчик, нельзя к Боре, заразишься.

А он на удивление внятно и так рассудительно ей:

– Не-е бо-ойтесь, Вера Иса-аковна, я уже бо-олел свинкой! У ме-еня им-му-ни-тет!

Так и сказал: иммунитет! И даже не споткнулся на умном слове. Это его бабушка Сима научила, конечно. Мама моя дар речи потеряла от такого чуда. А он продолжил:

– Я-а Бо-оре до-омашнее за-адание при-и-нёс!

Я хотел выскочить в коридор и дать этому хлюпику по шее. Додумался, тоже мне! Лучше бы чего хорошего принёс, а то – домашнее задание! Но почему-то не выскочил. И когда Лёнька вошёл ко мне в комнату и достал тетрадки, стал вместе с ним делать задание и спрашивать, что там в школе. Мы разговорились и, странное дело, теперь меня его замедленная манера говорить уже не раздражала. А потом мама поила нас чаем с «пирожными». О, это был особенный деликатес послевоенного детства! Кусочек хлеба мазался тончайшим слоем масла, а сверху посыпался сахарным песком. Пирожное нужно было есть «правильно», растягивая удовольствие: сначала слизать языком сахарный песок, потом масло и только потом съесть хлеб.

Лёнька никогда до этого пирожные не пробовал, и я научил его, как надо с ними обращаться. И мы сидели за столом, накрытым белой (и не дай бог чем-нибудь на нее капнуть!) льняной скатертью, болтали ногами и слизывали сахар, прихлёбывая горячий чай.

Так он ко мне две недели ходил, пока я не выздоровел. А когда наступило время идти в школу, я всё утро думал, как быть. Лёнька считал меня теперь если не другом, то хотя бы приятелем. В классе он наверняка подойдёт ко мне, начнёт что-то говорить. Как к этому отнесутся ребята? В общем, я думал, мучился, пока не дошёл до школы и не поднялся на второй этаж, где был наш класс. Только дверь открыл – ко мне все мои пацаны кинулись. Обнимают, пихают, чего-то орут. И я забыл про Лёньку.

После второго урока нас кормили. Не бог весть чем, но мы все ждали второй перемены, чуть ли не ради неё в школу ходили. Ну а что с нас взять, вечно голодное поколение. Мы спускались в столовую и выстраивались в очередь перед раздаточным столом, а тётя Надя выдавала каждому его порцию. Обычно давали кусок хлеба и стакан чая, но иногда, в сезон, нам перепадало по яблоку или мандаринине. В тот день как раз давали мандарины, и ажиотаж у стола был бешеный. Все пихались, не соблюдали очередь. Во-первых, вдруг не хватит? Во-вторых, нужно было как можно скорее получить свою порцию, чтобы потом, устроившись у окна например, с наслаждением, не торопясь смаковать каждую дольку, сначала обгрызать белые остатки шкурки, потом аккуратно, чтобы не порвать, стаскивать зубами тонкую плёночку, обнажая мякоть, а потом съедать её медленно, разделяя на волокна, смешивая яркий вкус сока со слюной.

Лёнька всегда был быстрый, юркий, как-то у него получилось одним из первых просочиться в столовую и встать в очередь. Я зазевался на лестнице и оказался человек через пять после него. Ну стою себе и стою, на него даже внимания не обращаю. И тут в столовую заходит Сенька, один из моих приятелей. Окидывает взглядом очередь, хмыкает и направляется к Лёньке.

– Эй ты, Заика, уступи место старшему.

Лёнька на него глаза свои серо-стальные поднимает и смотрит в упор. Что меня всегда в нём поражало, так это глаза. Потом-то, конечно, когда он уже стал Волком, этот взгляд вполне сочетался с его образом. И на сцене, когда он комсомольские песни пел, и за кулисами, когда на звукорежиссёра орал. Но когда хлюпик, от горшка два вершка, пронзает взглядом крепкого такого и не чурающегося рукоприкладства Сеньку, смотрится это жутковато.

– В-в-вста-ань в о-о-очередь!

– Что ты сказал?!

Сенька мгновенно вышел из себя. Схватил Лёньку за плечо и выдернул из очереди, замахнулся, но ударить не успел. Я даже не знаю, в какой момент принял решение, всё само собой произошло. Перехватил руку Сеньки и влепил ему в живот коленом. Честно говоря, последнее было уже лишним, но инстинкт! Мы же, пацаны, чуть не каждый день во дворе дрались и друг с другом, и с чужими, только повод дай.

– Ты чего? – Сенька с трудом разогнувшись, смотрел на меня оторопело, даже не думая сопротивляться, слишком был ошарашен. – Это же Заика!

– Встань в очередь, – буркнул я. – А то мандаринка не достанется.

С того дня Лёньку в школе не били. Ну а кому охота со мной связываться? Хотя мне больше не приходилось его защищать и я даже не рассказывал никому про наше странное сближение во время моей свинки. Все сами как-то признали, что он тоже человек.

Но по-настоящему дружить мы стали позже. Впрочем, об этом в другой раз. Я и так сегодня что-то расписался. Однако, бумагомарательство – такая же зараза, как звукоизвлечение. Лёнька мне всегда говорил, что пение – это наркотик. Однажды научившись получать от него кайф, потом не можешь остановиться. Вот и с писательством то же самое. Зря я, конечно, сравниваю, он всю жизнь поёт, а я писать начал только недавно и вряд ли могу считать себя профессионалом. Но должен же я написать о нём правду! Иначе потом другие напишут такое, что мало не покажется. Взять хоть Оксанку сумасшедшую. Эта последние мозги пропившая дура горазда на откровения. Или Натали вдруг перемкнёт издать мемуары. Да и сколько всяких писак, желающих заработать денег на имени Волка! Нет уж, лучше я сам. А что? Писатель Борис Карлинский! Звучит не хуже, чем доктор Борис Карлинский…

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Была у меня одна тайна, которую я тщательно скрывал в школе. Что, заметьте, было весьма сложно: город у нас небольшой, а дружили в те времена между собой не только дети, но и взрослые, соседи по двору, коллеги по работе. Если учесть, что почти все наши матери и бабушки с Курортного переулка обслуживали санаторий имени Орджоникидзе, кто в качестве нянечки, а кто, как незабвенная Серафима Ивановна, и в качестве врача, то я вообще поражаюсь, как мне удавалось так долго сохранять свой секрет. Как моя мама не похвасталась никому на работе, что «наш Бобочка – таки настоящий Рихтер», и в классе не узнали, что «Бобочка» ежедневно мучает ненавистный инструмент! А другим словом этот процесс и назвать было нельзя.

Уж не знаю, кто решил, что ребёнку обязательно нужно заниматься музыкой, но факт остаётся фактом: в нашей семье на пианино играли и мама, и дед, и все предки, которых я никогда в глаза не видел, но о которых постоянно слышал. Причём, по словам мамы, выходило, что чем более далёким был предок, тем виртуознее он обращался с клавишами. И ему, конечно, было бы очень стыдно, если бы он услышал, что вытворяю на почтенном инструменте я.

Инструмент и правда был почтенный. Чёрное фортепиано с пожелтевшими, цвета кофе с молоком, клавишами занимало целую стену нашей небольшой «парадной» комнаты. Мне всегда казалось, что фортепиано уделяется слишком много места в доме, весьма скромном, потому что, кроме комнаты, где спали мы с дедом, оставалась ещё крохотная спальня мамы и такая же крохотная кухня. Пианино было немецким, дореволюционным. О немецком его происхождении я догадывался по непонятной надписи BECHSTEIN на крышке, а о дореволюционном – по двум бронзовым подсвечникам, которыми сейчас, конечно, никто не пользовался.

Пианино было единственной дорогой вещью, которую мама привезла в Сочи, когда её направили по распределению на тогда только начавший отстраиваться курорт. Могу себе сейчас это представить: голые стены, матрасы на полу, вместо обеденного стола – ящик из-под бутылок. И пианино с бронзовыми подсвечниками! Но надо знать мою маму! Она уже тогда, наверное, знала, что у неё родится мальчик и его обязательно нужно будет учить музыке. Или девочка, какая разница!

Одним словом, меня учили музыке. Частным образом, потому что в музыкальную школу я отказался ходить категорически, такого позора я бы не перенёс. Старенький преподаватель три раза в неделю появлялся у нас дома, и я люто ненавидел те часы, которые проводил в его обществе. В те же дни, когда он не приходил, мне всё равно нужно было час отсиживать за инструментом, раз за разом отрабатывая какой-нибудь этюд.

В такой момент меня Лёнька и застал. В школе он по-прежнему держался отстранённо. Мы здоровались, могли переброситься парой фраз, признаюсь, я и списать у него мог, учился-то он прилично. Но в наших классных проказах Лёня участия не принимал, да его просто и не звали. На переменах он сидел за партой и что-нибудь рисовал. А домой ко мне иногда приходил, под благовидным предлогом – сделать вместе сложное домашнее задание или подготовиться к контрольной. Мама моя всячески наше общение приветствовала, считая, что Лёня – подходящая компания, в отличие от тех оболтусов, с которыми я обычно шатался. Да и я не был против его визитов, с Лёнькой-то уроки учить или к контрольной готовиться куда сподручнее. Но при Лёньке я на пианино никогда не играл и всячески показывал своё пренебрежение к инструменту, который непонятно зачем тут стоит.

А в тот раз он меня застукал. Вошёл в комнату, когда я играл. Я захлопнул крышку, едва не прищемив пальцы, но было поздно – он всё видел. И слышал.

Я с вызовом посмотрел на него, мол, ну давай, смейся. Но он не смеялся. Стоял зачарованный и смотрел своими невозможными серыми глазами серьёзно-серьёзно.

– Привет, – буркнул я, отодвигаясь от пианино. – Чего припёрся?

Он пожал плечами:

– За-автра ди-иктант. А у те-ебя че-ередующиеся гла-асные хро-омают.

До всего ему дело есть! Ну хромают, зато не заикаются. К тому моменту я уже научился его понимать, привык к этому полупению.

– Ладно, давай разберём эти твои гласные, – проворчал я.

– Бо-орьк, – протянул Лёня. – А мо-ожно я то-то-то-оже по-по-попробую?

Я даже не сразу сообразил, про что он. Но, судя по усилившемуся заиканию, Лёнька был сильно взволнован.

– Что попробуешь?

– По-по-поиграть. По-по-покажи!

Ёлки зелёные, нашёл развлечение! Но мне жалко, что ли? Открыл крышку, придвинул второй стул.

– Ну вот, смотри. Это упражнение, песенка. К каждому слогу своя нота, я так лучше запоминаю. Играешь и подпеваешь, можно про себя. «Как под гор-кой под го-рой тор-го-вал му-жик зо-лой».

Я чёртову песенку уже полтора месяца мучил. А это недоразумение заикающееся один раз послушало, два раза посмотрело, как я играю, и вдруг выдало, без единой запинки: «Кар-то-шка мо-я, ты под-жа-рис-тая!»

Руки он, конечно, неправильно держал, не «яблочком», а параллельно клавишам, но не ошибся ни разу! И тут же ещё раз сыграл, с самого начала.

– Боря, ну наконец-то! – раздался из кухни страдальческий голос мамы. – У меня уже изжога от твоей «картошки»!

Она вошла в комнату и увидела Лёньку, в третий раз играющего «картошку».

– Боже, я так и знала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Лёня, ты тоже занимаешься музыкой?

Недоразумение отрицательно помотало головой.

– Нет? Но это же ты сейчас играл?

– Он, он, – мрачно подтвердил я. – Я один раз ему показал, и он сыграл.

– Так у ребёнка же талант! – воскликнула мама. – Тебе нужно учиться! Я обязательно скажу твоей бабушке!

И, ещё что-то причитая, она убежала на кухню, где подгорала, судя по запаху, как раз картошка.

– Доигрался, Лёнька. Теперь тебя тоже заставят музыкой заниматься!

– Ты-ты-ты се-ерьёзно та-ак ду-умаешь?

У него аж глаза засияли! Вот ведь дурень! Не понимает, на какую каторгу подписывается!

– У на-ас пиа-анино не-ет!

– Боюсь, мою маму это не остановит, – вздохнул я, прекрасно зная маман и её неукротимую энергию.

И оказался прав.

* * *

С самого начала Лёня в успех этого предприятия не верил. Бабушка была во всех отношениях человеком сугубо практичным, двумя ногами стоящим на земле. А музыка – занятие без конкретной практической пользы, да ещё и требующее затрат. У Борьки-то вон, пианино есть, да ещё и преподавателю они платят. Бабушка, уж конечно, не согласится покупать пианино и оплачивать уроки. Да Лёня и не решился бы просить ее об этом. С раннего детства он твёрдо усвоил, что «мы – люди небогатые, на других не смотрим и радуемся тому, что имеем». Эту фразу бабушка произносила, когда Лёня приходил с разодранными штанами или пробовал заговорить о велосипеде. Серафима Ивановна покупала только то, что было действительно необходимо, а новые штаны, когда старые ещё не сносилось, и тем более велосипед необходимыми вещами не считались. Даже на мороженое, восхитительные кругляши застывшего молока между чуть раскисшими от постоянной сочинской влажности вафлями, или холодный терпкий квас, который летом продавали в Сочи повсюду, у Лёни никогда не было денег. И эти лакомства были бы для него недоступны, если бы не Борька. Его мама считала, что у ребёнка обязательно должны водиться деньги, как у них дома говорили – «на карманные расходы». Лёня один раз стал свидетелем того, как Боря с совершенно будничным видом подошёл к матери и попросил денег на завтра. И Вера Исааковна так же спокойно, словно это было нечто само собой разумеющееся, открыла сумку, достала кошелёк и отсыпала ему мелочь. Для Лёни это была фантастическая картинка. Но, к чести Бори, он всегда угощал купленными на карманные деньги лакомствами кого-нибудь из приятелей, оказавшихся рядом, и чаще всего этим кем-нибудь становился Лёня.

Когда Вера Исааковна успела поговорить с бабушкой, Лёня не знал. Но через несколько дней после того случая в доме Борьки Серафима Ивановна, пораньше освободившаяся с работы, высунулась в окно и как обычно рявкнула на весь двор:

– Леонид, домой зайди немедленно!

Лёня иногда представлял, что на своих пациентов бабушка так же рявкает и они только от этого и выздоравливают – как по команде. Пришлось бросить начатое занятие – он сосредоточенно обдирал финиковую пальму. Финики у них всё равно не вызревали, а недозревшие плоды были отличными боеприпасами для рогаток. Домой явился грязный, весь обсыпанный пальмовой требухой.

– На что ты похож! – всплеснула руками бабушка. – Мыться немедленно! Мы пойдём в одно важное место.

Пока Лёня полоскался под рукомойником, он гадал, в какое такое важное место они с бабушкой должны пойти. Если бабушка надевает пиджак с наградами, значит, место действительно важное.

Он начал догадываться, когда они свернули с Ворошиловской и стали спускаться вниз, к Курортному проспекту, но не смел поверить своему счастью. И только когда впереди показалось жёлтое двухэтажное здание, он спросил:

– Ба-аб, а мы что, в му-узыкальную шко-олу идём?

– Идём, – буркнула бабушка. – Постарайся не заикаться. Если тебя будут о чём-то спрашивать, говори медленно, спокойно.

Но говорить ему особенно и не пришлось. С преподавателем, смешным коротышкой с торчащими во все стороны седыми волосами, тоже фронтовиком, беседовала бабушка за закрытыми дверьми. Потом коротышка позвал Лёню, маявшегося в коридоре. В комнате стояло пианино, совсем не похожее на Борькино, коричневое, полированное, как бабушкино трюмо, перед которым она причёсывалась. Эта полировка очень Лёне не понравилась, она как-то упрощала инструмент, делала его обычным предметом мебели.

– Ну иди сюда, Лёня Волк, – доброжелательно проговорил коротышка. – Скажи, ты хочешь заниматься музыкой?

Лёня кивнул.

– Отлично, отлично, – потёр коротышка руки. – Когда у ребёнка есть желание, это самое главное. Вы понимаете, Серафима Ивановна, они все сейчас хотят играть в войну и купаться в море. Никто не хочет играть на инструменте. А вот раньше, я помню…

Но он сам себя оборвал, решив не ударяться в воспоминания.

– Лёня, я прохлопаю тебе ритм, постарайся повторить.

И смешной дяденька несколько раз ударил в ладоши с разным интервалом. Лёня подумал, что над ним подшучивают. Но коротышка вопросительно на него смотрел и ждал. Пожав плечами, Лёня без малейшего усилия повторил хлопки. Он искренне не понимал, какое они имеют отношение к музыке.

– Замечательно! – Коротышка прямо расцвёл. – Ну, петь я тебя не прошу, да? Как же нам слух проверить?..

– Я-а лю-юблю пе-еть, – неожиданно подал голос Лёня. – Я-а в го-оспитале пе-ел.

Дяденька растерялся. Серафима Ивановна уже успела ему рассказать, что мальчик заикается, но не упомянула, что он может петь. Не сочла нужным. Она вообще с неохотой вспоминала Лёнины концерты в госпитале, считая их баловством.

Всё это время Лёня не сводил глаз с пианино. Оно хоть и было неправильное, не такое, как у Борьки, но на нём ведь тоже, наверное, можно играть? Ему очень хотелось попробовать.

– Ну, спой нам что-нибудь, – предложил дяденька. – Какую песню ты знаешь?

– Про ка-артошку, – выдал Лёня. – Мо-ожно с му-узыкой? Та-ак кра-асивее.

– Хорошо, давай я тебе подыграю.

Дяденька собрался было сесть за инструмент, но Лёня его опередил.

– Я са-ам.

Ему хотелось проверить, получится у него ещё раз сыграть «картошку» или нет. Вроде вот с этой клавиши начинается.

– Как под гор-кой под го-рой тор-го-вал му-жик зо-лой.

Руки проворно перемещались по клавиатуре, и от того, что получалось, Лёня сам приходил в восторг. Одна нотка закралась неправильная, забыл, какую клавишу нужно нажимать, но, услышав не тот звук, Лёня мотнул головой и тут же исправился.

– Так, а что же вы мне говорите, что ребёнок никогда не играл? – возмутился дяденька.

– Да у нас даже инструмента нет! – Серафима Ивановна и сама была поражена. – Это он у соседского мальчика набрался.

– Все бы так набирались! – хмыкнул коротышка. – Занятия по средам и пятницам, Лёня, с четырёх часов. Найдёшь класс Ильи Степановича, это я. Запомнил? И нотную тетрадь принеси.

Нотной тетради у Лёни не было, но по дороге домой они зашли в магазин «Канцтовары» и купили тетрадь. Обычную, в клеточку, нотной в магазине не нашлось. Но потом, дома, он аккуратно, по линеечке начертил нотный стан, а в начале каждой строчки старательно вывел скрипичный ключ – скопировал по памяти из тетрадки Бори. А ещё Лёне купили мороженое, которое бабушка вручила ему молча, но он понял, что это она его похвалила как могла.

Леонид Витальевич подзабытым, а когда-то таким привычным движением размял кисти, ладонью одной руки отгибая назад пальцы другой, насколько хватило растяжки, а потом начал «играть» на одеяле полонез Огинского. «Прощание с Родиной». Руки помнили, перед глазами возник нотный лист, исписанный убористым почерком, – ноты в его детстве были великой ценностью, одна отпечатанная книжка на класс, и ученики переписывали новое произведение, которое предстояло разучить, каждый себе в самодельные разлинованные тетрадки. Впрочем, ему это было даже удобно – он так лучше запоминал. Потом стоило пару раз сыграть, и он уже знал мелодию наизусть. Оставалось только отработать технику, сложные места.

Сейчас с техникой уже проблемы. Музыка ревнива и измен не прощает. Если не заниматься хотя бы несколько месяцев, теряешь львиную долю наработанных навыков. А сколько лет он уже не играл? Аккомпанирование себе не в счёт, три аккорда современной песни может сыграть и второклассник музыкальной школы.

«Па-ра-ра-ра-ра ра-ра-ра-ра, та-да-та-там та-та-та-там…» Мелодия звучала в голове, а вот напеть он её не мог. Прямо как тогда, в детстве. Нет, ещё хуже.

В музыкальной школе его постоянно хвалили. Илья Степанович нарадоваться не мог на талантливого ученика, приводил его в пример неуспевающим: вот, мол, мало того что пришёл в середине года и вас, неучей, догнал, так ещё и без своего инструмента умудряется заниматься.

Своего инструмента у Лёни не было до четвёртого класса, поэтому он приходил в музыкальную школу не только по средам и пятницам, но и по всем остальным дням. Илья Степанович всегда находил для него свободную аудиторию, и на очередной казённой «Ласточке», морщась от плоского звука конвейерного, «доступного для народа» инструмента, Лёня разучивал какую-нибудь фугу Баха. Зато настоящим удовольствием было сыграть выученное на «Бехштейне» в доме Карлинских. Вот там был настоящий звук, там Бах звучал в полную силу на радость Вере Исааковне, тайком утирающей слёзы умиления. Что интересно, Борька не завидовал, искренне радовался успехам приятеля. А ещё больше радовался, что его собственные занятия музыкой прекратились – мама просто махнула на него рукой, видимо, почувствовав разницу потенциалов. И за это Борька был особенно Лёне благодарен.

В такой ситуации естественно было бы загордиться, начать задирать нос. Но Лёня относился к своей внезапно обнаруженной одарённости спокойно, прежде всего потому, что музыкальная школа и дом Карлинских были единственными местами, где его хвалили. Бабушка никак не комментировала его успехи, хотя оба дневника – и школьный, и для музыкалки, проверяла исправно. И если что не так, получал Лёня по полной программе. Бабушка никогда его не наказывала, но отчитывала так, что запоминал он надолго. Неприятности случались обычно с устными предметами. Поняв, что учителя не спешат его вызывать к доске, а если и вызовут, то дело всё равно кончится тройкой, Лёня просто перестал готовить уроки. И если вдруг преподавателю приходило в голову спросить его, Лёня поднимался и покаянно говорил:

– Я не-е вы-у-чил.

Ему и правда было проще получить двойку, а потом закрыть её хорошей оценкой за письменную работу, чем мучиться у доски под хихиканье всего класса. И смысл при таком раскладе учить?

Вскоре его равнодушие перешло и на другие предметы, так что в обычную школу он ходил просто отбывать повинность. В музыкальной он тоже друзей не нашёл. На общих уроках сольфеджио старался молчать, долгое время ему даже удавалось скрывать от одноклассников своё заикание. Но потом всё открылось, над ним опять стали смеяться, дразнили и он замкнулся, переехал на последнюю парту, на урок старался приходить последним, чуть не со звонком, когда все уже рассядутся, а уходил первым, срываясь с места, как только учитель их отпускал. На хоровые занятия он приходил так же. Хормейстер сначала хотел его от этих уроков освободить, но Лёня во время пения не заикался, что и продемонстрировал преподавателю. А так как пел он чистым и звонким мальчишеским дискантом, как и в игре на пианино не позволяя себе ни одного фальшивого звука, то вскоре стал не просто полноправным членом хора, но и солистом.

Вот в таких противоречиях он и жил. Они же не позволяли ни зазнаться, ни окончательно впасть в уныние. А в четвёртом классе у него появилось собственное пианино.

* * *

Позже в памяти Лёни неразрывно связались эти два события: приезд отца и покупка пианино. Отец навещал их нечасто, пару раз в год, и каждый его визит оказывался тяжким испытанием для Лёниной психики.

Первый раз он появился в сорок пятом, сразу после войны. Лёня с утра ждал похода на море – бабушка всю неделю обещала, что, когда наступит выходной, они пойдут на пляж. Лёня уже предвкушал, как будет бултыхаться в прохладной воде, прыгать на волны и воображать себя морским царём, резвящимся в своих владениях. Но бабушка вдруг заявила, что на море они сегодня не пойдут.

– К нам приедет очень важный гость! – сказала она.

Тут только Лёня обратил внимание, что бабушка со вчерашнего дня какая-то не такая, хмурится больше обычного, наводит везде порядок и за тесто взялась, пироги печь.

– Что за го-ость?

– Отец твой приедет, – шёпотом сообщила ему Олеся.

Его неизменная нянька после гибели собственного ребёнка ещё теплее стала относиться к Лёне, частенько заглядывала к Серафиме Петровне и возилась с мальчиком.

Лёня тогда не знал, как ему реагировать. Отца он, разумеется, не помнил.

– Папа заберёт тебя в Москву, – вдруг сказала Олеся. – Там знаешь, как здорово? Там Красная площадь, и Кремль, и парк с каруселями есть!

Лёня растерянно теребил пуговицу на штанишках, не зная, радоваться ему или грустить. Папа, герой, фронтовик, весь увешанный орденами и медалями, совершивший в войну кучу подвигов и победивший фашистов, жил у него в фантазиях уже давно. И было здорово, что папа приедет! Но Лёня совсем не понимал, зачем уезжать в Москву. Для него это было всего лишь слово, которое ни о чем ему не говорило. Он не видел ни Кремля, ни Красной площади, а парк с каруселями у них и в Сочи был. Бабушка однажды водила их кататься.

– А мо-оре в Мо-оскве есть? – спросил Лёня.

– Море? Моря нет, – улыбнулась Олеся. – Да зачем тебе море? Там Москва-река есть, это ещё лучше! В ней тоже купаются. Только плавать надо уметь. А ты вот на море живёшь, а плавать не умеешь.

Это было правдой, плавать Лёня никак не мог научиться. И окончательно расстроился, решив, что не нужна ему никакая Москва. В море вот можно купаться, даже если ты плавать не умеешь, плюхайся себе возле берега, и замечательно. Расстроенный, он ушёл во двор возиться в песке, машину которого недавно привезли и высыпали возле соседнего дома на радость всей окрестной малышне. Песок предназначался для каких-то строительных дел, но стройка всё никак не начиналась и дети с восторгом лепили куличики и возводили песчаные за́мки. А когда спустя несколько часов по бабушкиному окрику из окна Лёня вернулся домой, за столом сидел незнакомый человек в военной форме. Как и в Лёниных фантазиях, у него были ордена, хоть и гораздо меньше, чем Лёня себе представлял. Но во всём остальном он разительно отличался от героя Лёниных грёз. Серые глаза смотрели пристально, словно просвечивали насквозь каждый предмет, каждое лицо. От него пахло табаком и пылью, и он совсем не улыбался. Увидев Лёню, он не распахнул объятий, не сделал никакого движения, только ровным, спокойным голосом сказал:

– Ну здравствуй, младший Волк. Иди, будем знакомиться.

В то время Лёня ещё даже не знал, что он Волк. Но к отцу нерешительно подошёл, дал погладить себя по голове неловкой жёсткой ладонью, после чего так же молча залез на свой стул рядом с бабушкой и потянулся к тарелкам – бабушка к приезду гостя напекла пирогов, наварила картошки и достала из погреба банку огурцов собственного соления, пропускать такое угощение было никак нельзя.

– Правильно, сынок, война войной, а обед по расписанию, – хмыкнул человек в форме. – Ну что, Серафима Ивановна, давай ещё по одной.

Бабушка кивнула и позволила налить себе в гранёный стакан разведённого спирта.

– Он совсем не говорит? – спросил отец, опустив стакан на стол и переведя дыхание.

– Говорит, да так, что не остановишь. В госпитале целыми днями с ранеными болтал, развлекал их, пел. Он, когда поёт, не заикается. И, если не нервничает, нараспев говорит, тоже понять можно. Но чужих стесняется. Боится, что начнут смеяться.

– Ты меня боишься, сын? – Человек в форме наклонился к нему и требовательно посмотрел в глаза. – Разве я – чужой? Ну, скажи что-нибудь! Чем ты на улице занимался?

От этой настойчивости Лёня совсем засмущался, даже есть перехотелось. Но от него явно ждали ответа.

– В пе-е-е-еске и-и-играл.

Бабушка тяжело вздохнула и перевела:

– В песке он играл. Петренко летнюю кухню затеял строить, где-то машину песка достал, а цемента сейчас не найдёшь. Так ребятня уже полмашины на куличики растаскала.

Отец покачал головой.

– Серафима Ивановна, его надо лечить. Это же невозможно!

– Думаешь, я не понимаю? Только у кого? У нас здесь сплошь военврачи. Они могут вытащить пулю и собрать по частям оторванную конечность, но заикание они лечить не умеют. Узнавала я уже, нет у нас нужного специалиста.

– Так в Москве есть! Я заберу его, найду врача. У меня же, сама понимаешь, связи.

Лёня мрачно смотрел на отца. Зачем ему куда-то ехать? Ему и тут хорошо, с бабушкой. Разговоры про докторов совсем его напугали. Он вяло ковырял вилкой картошку, постепенно превращая её в пюре, и молчал. Бабушка заметила его манипуляции и вскипела.

– Вот же ещё беда с едой его! А ну, дай сюда!

Она решительно отобрала у него вилку, поддела остатки картошки и отточенным движением отправила ему в рот.

– Наказание господнее, а не ребёнок. Ну-ка, брысь из-за стола!

Лёня мигом ретировался в свой угол, хорошо зная, когда можно ныть, а когда бабушка уже дошла до градуса кипения и с ней лучше не спорить.

– На море я его сегодня сводить обещала, – сообщила она. – А в связи с твоим приездом поход отменился.

– Зачем же отменять? Мы пойдём на море! – решительно сказал отец. – Я тоже с удовольствием искупаюсь! Да, Лёня? На море пойдём?

Тотчас же Лёня забыл про все обиды и радостно и шумно стал собираться на море. Прихватили с собой и Олесю, явно строившую глазки заезжему фронтовику.

Бабушка с ними не пошла, для неё поход на пляж был тяжким испытанием – по жаре с горы, назад в гору, там ещё следи, чтоб Лёня не утонул или воды не наглотался. Понимая как врач, что морские купания – это прекрасный способ оздоровить ребёнка, она скрепя сердце шла на этот подвиг, но раз уж выпала такая возможность, с удовольствием отправила внука с Виталием. О чём потом горько пожалела.

В тот день она впервые увидела старшего Волка, в то время лейтенанта спецвойск НКВД, фронтовика, абсолютно растерянным. Он вошёл в дом с воющим белугой и отчаянно вырывающимся Лёней на руках. Мальчик трясся всем телом, захлёбывался в рыданиях и судорожно хватал воздух с хрипящим звуком, что явно говорило о давно продолжающейся истерике. У Серафимы Ивановны выпал таз с чистым бельём, которое она как раз несла во двор развешивать. Она кинулась к Волку, выхватила Лёню, чисто материнским, инстинктивным движением прижала к себе.

– Тихо, тихо, мой хороший. Успокойся, не надо, нельзя тебе плакать. Что случилось? – рявкнула она на зятя тем самым голосом, которого до смерти боялись и её пациенты, и её коллеги.

– Олеся сказала, что он плавать не умеет, – оправдывался Волк. – Что это за дело? Парню почти шесть, а он плавать не умеет? В Сочи живёт! Ну я и скинул его с буны.

– Идиот!

Никто в здравом уме не посмел бы назвать Виталия Волка идиотом. Но Серафима Ивановна была абсолютно искренна в своей оценке.

– Да всех детей так учат! – оправдывался Волк. – А как ещё? Захочет жить – выплывет. И я же рядом стоял, следил.

Теперь Серафиму Ивановну трясло не хуже, чем Лёню. Она прекрасно понимала последствия этого поступка. Да, её учили плавать именно так. И дочку Катю она когда-то сама сбросила с пирса много лет назад, а потом она много раз наблюдали похожие сцены на пляже, которые всегда начинались слезами, но заканчивались неизменно счастливо – воплями «Мама, ещё!» и «Смотри, я плаваю!» Но никогда ей и в голову не приходило обойтись подобным образом с заикающимся, тревожным Лёней.

Она напоила его домашним вином, которое сама настаивала из росшего во дворе винограда и дикой ежевики, уложила рядом с собой, хотя он давно уже спал отдельно, укутала в одеяло, баюкала, бормотала что-то успокаивающее. Но даже ночью, во сне, он то и дело всхлипывал, вздрагивал, начинал барахтаться, и приходилось его прижимать к себе и снова укачивать.

Следующие три дня он почти не разговаривал, а если что-то говорил, то понять его не могла даже Серафима Ивановна. Но во всей этой жуткой истории был для Лёни и один хороший момент – его оставили в Сочи. Бабушка категорически отказалась отдавать внука «этому солдафону», и отец, ещё немного у них погостив, притихший и виноватый, уехал в Москву.

Как ни странно, воды Лёня бояться не начал. Весь ужас внезапного падения с буны в его сознании связался с отцом. Он по-прежнему с удовольствием ходил с бабушкой на пляж, а уже позже, в школе, научился плавать, во многом благодаря Борьке, причём научился не в море, а в заводи Змейковского водопада. Потом ещё и начал вслед за Борькой прыгать в эту заводь с каменных выступов.

А вот отец с тех пор прочно ассоциировался с опасностью. Он приезжал каждое лето, гостил у них дней десять. Пил с бабушкой разведённый спирт и долго с ней о чём-то беседовал. Каждый раз собирался забрать сына, но каждый раз находилась причина, почему нужно подождать ещё год – то Лёня был слишком маленький, потом он пошёл в школу, а кто будет в Москве с ним делать уроки? Вскоре у Лёни открылся музыкальный талант, и ему нужно было заниматься. Как-то все эти детские проблемы не вписывались в жизнь Виталия Волка, о многих обстоятельствах которой Лёня тогда не догадывался, да и не думал об этом. А бабушка была в них посвящена и все разговоры на тему возвращения в Москву обычно жёстко обрывала.

Тем не менее именно отец купил Лёне собственное пианино. Совершенно спонтанно: он, как всегда, сидел с бабушкой за столом, ужиная после проведённого с Лёней дня. Они гуляли по Сочи, были в дендрарии, а потом ели посыпанное орехами мороженое из алюминиевых вазочек и пили ситро в кафе на набережной. Вернувшись домой, Лёня уселся за ноты. Летом, когда музыкальная школа закрывалась на каникулы, он маялся от невозможности заниматься. Конечно, оставалось пианино у Карлинских, но каждый день приходить к ним играть он не мог, да и у Борьки всегда находилось к нему дело куда более интересное, чем просиживание штанов за инструментом. Этой весной Лёня упросил Илью Степановича дать ему переписать сборник нот для пятого класса. И теперь сидел над нотами, разбирая очередную пьесу. На что бабушка и обратила внимание старшего Волка.

– Не от мира сего растёт ребёнок, – тихо заметила она. – Посмотри, он сам себе играет, без пианино. Пальцами перебирает в воздухе и что-то там слышит. Это же ненормально.

– Ненормально, что у него нет инструмента, – возразил отец. – Говорите, хвалят его в школе?

– В музыкальной-то? Чуть не молятся на него, – усмехнулась бабушка. – Зато из обычной одни трояки да двойки носит. Да где мне взять его, инструмент, Виталик? Дефицит, понимаешь? Не до роялей сейчас советскому государству.

А на следующий день в их доме появилось пианино. Чёрное, как у Борьки, но, конечно, не «Бехштейн», а «Красный Октябрь», с куда более скромным, но вполне приличным звучанием. Пианино было не новое, на крышке виднелись потёртости, а вторую педаль чья-то неумелая нога слегка погнула. Оно заняло половину комнаты, так что стол, за которым обедали, пришлось вынести во двор. Но Лёня был готов и обедать, и делать уроки хоть на полу, главное, что у него теперь есть собственный инструмент!

В тот же вечер отец смог оценить музыкальный талант сына – Лёня без остановки играл всё, что знал. Не для того, чтобы похвастаться перед родителем, нет, ему просто хотелось как можно скорее услышать, как будет звучать уже выученное на его собственном пианино.

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Ни черта я не понял, честно говоря. Лёнька заикался на каждом слоге, махал руками, хватался за сердце и не мог ничего объяснить. Выглядел он ужасно: заляпанная высохшей кровью рубашка, безумные глаза, морда какая-то помятая, да ещё и размалёванная. Прямо с концерта он к этой бабе поехал, что ли? К чему такая спешка, что даже не умылся? Так трахаться захотелось? Ну так нам вроде не по двадцать уже.

Вся эта обстановка – окно зарешёченное, казённое и явно не первой свежести одеяло, узкая койка и единственный облезлый стул – производили гнетущее впечатление. Ещё хорошо, что его в больничке разместили, представляю, что с ним в обычной камере было бы. Но в любом случае нужно вытаскивать его, под залог или ещё как, пока он окончательно с катушек не съехал или до приступа себя не довёл.

– Лёня, ты только не нервничай, – убеждал я друга, заставляя смотреть в глаза. – Ты нитроглицерин принимал? Пульс у тебя какой? Дай мне руку.

В полутёмной комнате я еле рассмотрел циферблат своих часов, но и без них было понятно, что пульс у Лёньки частит. Ну ещё бы!.. Сунул ему таблетку посильнее, из стабилизирующих.

– Лёня, слушай меня внимательно! Я сейчас Михалычу позвоню, ты же помнишь Михалыча? Ну ты ещё у него пел на юбилее в бане.

– Я не-не-не…

– Да ладно, рассказывай! Пел как миленький, весь свой нетленный репертуар исполнил. И на бис ещё пару песен Кигеля выдал, с подражанием мимике, так что все уписались. Не помнишь? Не важно! В общем, я позвоню Михалычу, он же большая шишка в МВД, что-нибудь придумает. А нет, так кого другого найду. Да хоть вот Мирону позвоню! Точно, лучше Мирону, он сразу тебя вытащит. Он лучший адвокат по уголовке в Москве. Ты только успокойся, Лёня. Ничего не подписывай и не рассказывай!

– Я не-не-не…

Лёнька обречённо махнул рукой и закатил глаза. Я сел на телефон и начал звонить всем, кто мог хоть как-то помочь. Знакомых у меня не меньше, чем у Лёньки. Его песни, может, и не каждый любит, а вот дружба с хорошим кардиологом никогда лишней не бывает.

Больше всего меня пугала не история с убитой девчонкой и странное участие Лёни в этом деле. Я был уверен, что это недоразумение, роковое стечение обстоятельств. Страшнее всего было то, что он опять начал заикаться да ещё так сильно. Вот это действительно конец – и его карьеры, и его жизни. Слишком многое завязано на способности Леонида Витальевича внятно произносить слова и выдавать соловьиные трели, от которых млеют все существа женского пола любого возраста и в любом городе.

В детстве я никак не мог понять, почему Лёньку не вылечат. Мне это казалось таким простым и естественным: если человек болеет, его лечат и он выздоравливает. Стоило мне чихнуть, как мама тут же притаскивала домой доктора или, наоборот, тащила меня в поликлинику. А в классе у нас был один хромой пацан, он как-то неудачно из окна выпрыгнул со второго этажа, его мать наказала, гулять не выпускала, ну вот он и решил сбежать. Кость неправильно срослась, одна нога стала немного короче другой, и он хромал. Так он постоянно то в одном санатории лечился, то в другом, а в старших классах вообще уехал в Курган, к какому-то чудо-доктору, который умел ноги удлинять. И мы всем классом его туда собирали, и деньгами скидывались, и провожать на вокзал ходили, и потом письма ему писали.

А Лёнька существовал словно сам по себе, зацикленный на своей музыке, нотах и пьесах, которые он постоянно зубрил. Казалось, Серафиму Ивановну совершенно не беспокоит, что Лёня не говорит, а поёт. Да и Лёню не беспокоило, он смирился, привык, научился пропевать фразы, когда ему было надо, а в остальных случаях просто молчал. Уже позже я узнал, что Серафима Ивановна несколько раз показывала Лёню каким-то заезжим профессорам, а дома поила успокаивающими и жутко горькими травяными отварами, только ничто не помогало. Профессора советовали читать вслух и делать дыхательную гимнастику, но всё это было как мёртвому припарки. Ничего эффективнее совета раненого солдата, который научил Лёньку пропевать слова, никто не придумал. Это мне потом сам Лёнька рассказал, уже взрослым, кажется, по пьяной лавочке. А в детстве он тщательно скрывал такие подробности и даже никогда не говорил, с чего вдруг начал заикаться. Я вообще считал, дурень, что он таким родился.

Мы крепко сдружились классе в пятом. Моя прежняя компания начала потихоньку разваливаться: уехал в Москву вместе с родителями Колька, Игоря перевели в другую школу после того, как в нашей его пригрозили оставить на второй год, а Вано вдруг решил, что курить за гаражами ему больше неинтересно, потому что он собирается в комсомол. Мы его, конечно, побили страшно, но он ещё сильнее в комсомол захотел. Словом, как-то так получилось, что ближайшим товарищем мне стал Лёнька. Он пересел ко мне за парту, как раз на место уехавшего Кольки, и у нас образовалась потрясающая смычка: я всегда любил историю, географию, литературу, а вот в точных науках не понимал ни черта, а Лёньке, наоборот, легко давались математика и физика. Правда, он никогда не готовился, не делал домашние задания, но в классе мог с лёту вникнуть в тему и решить все примеры и своего, и моего варианта. К тому же он хорошо рисовал, в отличие от меня, не способного даже прямую линию провести, и здорово помогал мне с черчением в старших классах. Я же писал за двоих сочинения и контрольные по устным предметам. «На двоих вы пятёрку заслужили, – подшучивали иногда учителя. – Делите как хотите». В целом к нам относились с симпатией: я, не скрою, всегда был парнем обаятельным, душой компании, а Лёньку жалели. Учителям он представлялся таким несчастным забитым мальчиком, почти что сиротой, вечно погруженным в свои ноты.

Но впечатление это было обманчивым. Музыка музыкой, а пошкодить Лёнька тоже был не дурак. Очень нам с Лёнькой нравилось в кино ходить, особенно вместо уроков. В Сочи тогда работал кинотеатр «Смена», на входе в который стояла очень суровая билетёрша тётя Маруся. Не знаю почему, но её звали именно Марусей, а не Машей или Марией. Тётя Маруся носила толстенные очки с двойными стёклами и старомодное платье с кружевным воротником и длинными рукавами, которое не меняла, кажется, даже летом. Прошмыгнуть мимо неё без билета было невозможно, а денег нам всегда не хватало. Мне выдавали карманные, но если на них взять два билета в кино, то уже не оставалось на мороженое и газировку. А кино без мороженого и газировки – уже не кино! И мы нашли замечательный способ заработка – толклись у гастронома в ожидании, что «выкинут» какой-нибудь дефицит. И когда дефицит «выкидывали», мы договаривались с какой-нибудь бабулечкой в очереди, что купим лишнюю палку колбасы или пакет муки (дефицит выдавали нормированно, например, не больше килограмма в одни руки), а потом бабулечка у нас товар заберёт. За труды мы получали рубль сверху, и тогда уж пировали! Как нас не поймали, сам удивляюсь, ведь это была спекуляция чистой воды. Но в Сочи всегда проще смотрели на такие вещи, а уж на детей и подавно никто внимания не обращал.

Но чаще всего мы сбега́ли на море. Купаться начинали с апреля, и если простужались, то всячески отрицали дома факт купания. Зато уже в июне считалось особым шиком в компании приезжих с пренебрежением сказать: «Море? Ой, да надоело это море!» Как мы только не старались разнообразить пляжный отдых, какие только игры не изобретали! Прыгали с бун: с разбега, «солдатиком» или «бомбочкой», поднимая столпы брызг. Буны зарастали склизким мхом, так что даже ходить по ним с непривычки было сложно, не то что бегать, но мы как-то умудрялись. Плавали наперегонки, кувыркались в воде, ходили по дну на руках, болтая ногами в воздухе. Ныряли за рапанами и мидиями, а потом жарили их на костре, и, казалось, не существовало на свете ничего вкуснее. Лёнька однажды здорово рассёк ногу об острую ракушку, но бабушке его мы ничего не сказали, иначе она бы сразу поняла, чем мы занимаемся вместо школы. Лёнька сам обрабатывал рану спиртом из запасов Серафимы Ивановны и старался при ней не хромать. В общем, он превращался в нормального, своего парня. Только что заикался.

Курили, конечно. Тогда, после войны, почти все мальчишки курили. Собирали бычки, раздербанивали их, вытряхивали остатки табака, сушили, заворачивали в папиросную бумагу и курили. На углу улицы Горького был удивительный табачный магазинчик, в котором стены и мебель неизвестный мастер расписал под хохлому. Нам, мальчишкам, сигареты не продавали, да у нас и денег на них лишних не водилось, но, если долго вертеться у входа, можно дождаться какого-нибудь сердобольного дядечку, который откликнется на слезливую просьбу «угостить папироской». С другой стороны, можно было от такого же дядечки и по шее получить, это уж как повезёт.

А в аптеке напротив продавались мятные таблетки. От кашля, кажется. Стоили какие-то копейки, и мы их скупали и жрали как конфеты. В аптеке стояли огромные чёрные диваны, обитые кожей, и Лёнька, от которого всё равно толку не было в общении с продавцами, всегда садился на один из этих диванов, как король, и ждал, пока я отстою очередь и куплю мятные таблетки. Зато именно он добывал алкоголь. Говорю же, странное мы были поколение. Вроде ещё пацаны пацанами, самолётики мастерили и крышки от лимонадных бутылок на рельсы перед проходящим поездом подкладывали, чтобы раскатал их в монетки для коллекции. И одновременно интересны нам были вполне взрослые удовольствия.

Вино в Сочи делали чуть ли не в каждом доме: у всех во дворах виноградники. И налить ребёнку стакан вина считалось абсолютно нормальным. Но вино, к тому же отмеренное родителями, нас скоро перестало удовлетворять. У Серафимы Ивановны в доме всегда хранился спирт – исключительно для медицинских целей. Сама она могла выпить рюмку только в компании, по большим праздникам или по случаю гостей. Но спирт в кухонном шкафчике у них не переводился, его бабушка Сима считала лучшим лекарством от половины существующих болезней. И Лёнька время от времени отливал из пол-литровой бутылочки. Мы разводили спирт водой и, как взрослые, пили, закусывая чёрным хлебом из булочной и уворованным с чьего-нибудь огорода помидором или огурцом. Потом нужно было обязательно добыть мятных таблеток и успеть незаметно почистить зубы, чтобы родители не почувствовали запах. Я пару раз так попадался, и мать нещадно охаживала меня ремнём. А Лёньке всегда везло. Возможно потому, что все наши попойки мы всегда подгадывали под дежурство бабушки Симы, а с дежурства она приходила еле живая, не обращая ни на кого внимания, ложилась спать, и раньше следующего утра к ней подходить не стоило.

Выпив, Лёнька расслаблялся, даже заикаться начинал как будто меньше. Становился весёлым, раскрепощённым, улыбчивым. Таким, каким, наверное, мог бы быть, не пролети тогда над ним тот чёртов «юнкерс». И таким, каким он стал потом, каким узнала публика певца Леонида Волка.

Но алкоголем мы особо не увлекались, покушения на запасы бабушки Симы осуществляли исключительно по поводам как радостным, так и печальным. Хорошо помню, как мы надрались, когда вся эта история с Катькой приключилась.

О Катьке я слышал от него чаще, чем хотелось бы. Судя по его рассказам, других детей в музыкальной школе словно не существовало, зато Катька была первой во всём: и в сольфеджио («Бо-оря, у неё идеа-альный слух», как будто у него самого не идеальный, тоже мне, повод для восхищения!), и в хоре она лучше всех пела («Го-олосок сло-овно коло-окольчик», хотя запевалой все равно поставили Лёню, а не «колокольчик»). И даже инструментом неведомая мне Катька владела в совершенстве. К счастью, играла она на скрипке, а то бы мой друг ещё решил, что и пианист он средненький, по сравнению с великой Катериной, светочем сочинской музыкалки.

Через некоторое время мне так надоели его рассказы, что я решил взглянуть на предмет воздыханий Лёни своими глазами. Пришёл во двор музыкальной школы к часу окончания занятий, сел на лавочку, достал перочинный ножик, стругаю палочку, вроде как делом человек занят, а сам жду. От Лёни я уже знал, что он регулярно провожает Катю до дома, таская за неё футляр со скрипкой. И вот они появились, и я чуть ножик не выронил. Светоч, блин! Прекрасная муза моего вдохновлённого пианиста! Она была раза в три шире Лёньки и выше на полголовы. Косая сажень в плечах, из тех самых, которые в горящую избу войдут. Это не Лёнька её скрипку должен был носить, это она могла с лёгкостью допинать Лёнькино пианино до школы и обратно. Но хуже всего было другое: она ни малейшего внимания не обращала на тщедушного кавалера, семенившего за ней по пятам со скрипкой. Не стесняясь его присутствия, она оживлённо болтала с Арменом, парнем из шестнадцатого дома, я его знал, пересекались иногда. И если я хоть что-нибудь понимал в девчонках, интерес к Армену у неё был вполне определённый.

С лавочки я тогда быстренько снялся, пока меня не заметили, и Лёньке ничего говорить не стал. Он снова и снова рассказывал, как Катя гениально сыграла очередной этюд, а я каждый раз мрачнел и старался перевести разговор на другую тему. Например, пытался объяснить, что вокруг полно симпатичных девчонок, вот Маринка недавно на нашу улицу переехала, рыжеволосая красавица. Или Дашка из пятого дома. Да полно же вариантов! А отдыхающих каждое лето сколько приезжает! И к местным парням они более чем лояльны. Но Лёньку не интересовали девчонки «вообще», он их сторонился, как сторонился посторонних людей, не осведомлённых об особенностях его речи. Ему почему-то нужна была эта толстозадая дура.

И когда всё наконец разрешилось, Лёнька пришёл ко мне совершенно убитый – морально, хотя из разбитого носа у него капала кровь, а на руках были сбиты костяшки. Первым делом я поинтересовался, кому идти чистить морду. Драться мой друг умел, а руки пианиста – оружие страшное, скажу я вам. Но его нужно было довести до кондиции, чтобы он начал их распускать, чаще всего Лёня избегал конфликта. Судя же по разбитому носу, в этот раз столкновения избежать не удалось и явно требовался реванш. Но Лёня покачал головой и, гундося, заикаясь на каждом слове, сообщил:

– Она не хо-хохо-очет со мно-ой встре-ечаться.

Я не знал, смеяться мне или плакать. У меня к тому времени уже была девушка, даже не одна, я активно набирался мужского опыта, особенно летом за счёт отдыхающих. Причём, как правило, девушки оказывались старше меня, но никому сей факт не мешал. А Лёнька, стало быть, наконец-то решил перейти от созерцания прекрасной Кэт к конфетно-букетному периоду. И получил от ворот поворот.

Но смеяться мне быстро перехотелось, слишком уж несчастный был вид у моего друга. К тому же он заявил, что бросит музыкалку.

– А смы-ысл, Бо-орь?

Да, действительно, какой уж тут смысл, если учесть, что он заканчивал седьмой, последний, класс музыкальной школы и все преподаватели в один голос твердили, что ему нужно учиться дальше.

– Я-а и-игра-аю лу-учше все-ех, я за-апевала, а ей ну-ужен этот ба-а-арабанщик!

Вот тут я понял, что надо действовать решительно.

– У тебя бабушка сегодня дома?

– На-а де-ежурстве.

– Отлично! Тогда дуй домой за спиртом. Встречаемся на нашем старом месте.

Старым местом называлась бамбуковая роща на холме позади школы. Бамбуковые заросли образовывали нечто вроде укрытия. Случайно обнаружив рощу, в детстве мы часто играли там в войну, а став постарше, использовали для запрещённых удовольствий. В тот день напились мы с горя отменно, причём Лёньку сначала не брало, он снова и снова рассказывал мне о коварстве возлюбленной, а потом разом опьянел, да так, что пришлось волочь его на море, хотя уже был октябрь, и макать в воду, чтобы хоть как-то привести в чувство.

Как порой в жизни всё меняется! Тогда я, «умудрённый опытом», хоть и жалел менее удачливого друга, но чувствовал некоторое превосходство. А потом худощавый и замкнутый Лёнька превратился в красавца Волка и женщины чуть не сами прыгали к нему в койку. А мне, толстяку Карлинскому, вечно доставались… Эх, ладно, не будем о грустном.

* * *

Так как в музыкальную школу Лёня попал в середине учебного года, ему пришлось догонять остальных. Со специальностью проблем не возникло, с Ильёй Степановичем они за несколько месяцев освоили программу первого класса и взялись за второй, а вот сольфеджио и музыкальную литературу нужно было как-то подтягивать. Попросить преподавателя, суровую Нину Константиновну, которая вела оба эти предмета, об индивидуальных занятиях стеснительный Лёня даже не догадался. А Нина Константиновна, ещё не подозревавшая, какой талант попал в её распоряжение, педагогической чуткости не проявила. Это потом она чуть не молилась на маленького Волка вслед за Ильей Степановичем, а поначалу Лёне приходилось туго. Одноклассников он сторонился, стараясь лишний раз не открывать рот, чтобы не вызывать насмешки. Приходилось самому разбираться в ладах, четвертях и тактах, потоке новых слов и понятий, причудливых закорючках на нотном стане. И тогда на новенького мальчика обратила внимание Катя.

Словно добрый ангел, она появилась возле его парты, которую он ни с кем не делил. Сначала Лёня увидел кончик толстой косы с белой ленточкой на конце, который упал ему на тетрадку. И только потом, подняв голову, встретился с карими глазами и пухлыми щеками, слегка розоватыми от смелости их обладательницы.

– Тебе помочь? Тебя ведь Лёня зовут, да?

– Да-а.

Он суетливо подвинулся, уронив сразу и тетрадку, и перо, и чуть было не перевернув чернильницу. Для Лёни вообще потрясением был тот факт, что в музыкальной школе девочки учатся вместе с мальчиками в отличие от мужской гимназии, которую он посещал.

Оказалось, что Катя – отличница и всегда берёт шефство над отстающими, она сообщила это Лёне в первую же минуту общения. И рьяно взялась подтягивать новичка. Они занимались на переменах и после уроков, потом Лёня неизменно провожал её до дома, таская заодно футляр со скрипкой. Подтянулся он быстро, если говорить честно, ему хватило двух-трёх занятий. Но очень не хотелось признаваться в этом Кате, и он ещё недели две обращался к ней то с одним, то с другим вопросом. Потом уже стало ясно, что Волк – новый отличник, Нина Константиновна начала его хвалить и ставить в пример. Если класс должен был хором назвать сыгранные преподавателем ноты, один ряд оборачивался на Катю, а второй на Лёню. Музыкальные диктанты списывали у них же. Лёня по-прежнему таскал Катину скрипку и отчаянно ревновал к Армену. Дураку Армену, играющему на дурацких барабанах («Что там игра-ать-то, сту-учи себе и стучи, тоже мне, инстру-умент!»), к тому же плохо играющему. Но Армен сидел с Катей за одной партой, причем задолго до появления в классе Волка. Это, по мнению Лёни, было единственным препятствием их дружбе. Вот если бы не Армен, Лёня бы пересел к Кате. Катя к нему на «камчатку» пересесть не могла, потому что плохо видела и носила очки.

Из-за отдалённости парт, опять же по мнению Лёни, их общение было редким и мимолётным:

– Волк, ты домашку делал? Дай списать!

– Волк, у тебя гармония получилась? Дай посмотреть!

– Волк, закинешь скрипку домой? Я хочу с девчонками в «Смену» пойти, лень крюк делать.

И Лёня давал списать, делал второй вариант гармонии, тащил скрипку Кате домой, где, стесняясь, отдавал её Катиной бабушке, пока сама обладательница инструмента развлекалась в кино. И упорно не замечал, что в кино она пошла не с подружками, а с Арменом.

Словом, все эти детские страсти начались в первом классе музыкалки и продолжались до седьмого, когда и произошло роковое объяснение.

Школа дружно готовилась к праздничному концерту ко Дню Великой Октябрьской революции. На Лёне, как на самом одарённом выпускнике, держалась чуть ли не половина программы – он аккомпанировал хору, играл фугу Баха из «Хорошо темперированного клавира» и ещё два этюда по мелочи. Репетиции шли ежедневно, занимая всё свободное время, но Лёня этому обстоятельству только радовался, так как Катя тоже репетировала: в концерте она исполняла отрывок из «Испанской симфонии» Лало, причём сильно фальшивила в финале. Но её преподавательница фальши почему-то не замечала, а Лёня мучился, разрываемый противоречием: любовью к чистому звуку и любовью к Катьке, этот звук из скрипки извлекающей. Когда во время генерального прогона она снова смазала концовку, он не выдержал и после репетиции подошёл к ней.

– По-ослушай, у те-ебя во-от тут неточно. – Лёня заглянул в ноты, которые Катька держала в руках. – Ви-идишь, тут соль ди-иез, а ты игра-аешь…

– А ты что, в скрипачи заделался? – вскинулась Катька, краснея, то ли от возмущения, то ли потому, что Ленька был прав. – Я же тебя не учу на пианино бряцать.

– Да-а не-ет, я про-осто слы-ышу, – опешил Лёня, не ожидавший такого отпора.

– Ты достал уже, зануда! Слышит он! Тоже мне, великий музыкант Большого Сочи! Только с тобой все и носятся, Волк то, Волк сё. Сиди вон за своим пианино и не лезь, куда не просят.

Катя прекрасно знала, что у неё неверная концовка, но правильный пассаж у неё не получался технически, и она играла, как выходит, надеясь, что никто не заметит вольной трактовки Лало. Преподавательница, древняя старушка, ветеран школы, чуть ли с не дореволюционных времён учившая детей музыке, была уже глуховата и подслеповата, дорабатывала последний год и не требовала слишком многого от учеников.

Лёня хотел что-то сказать в своё оправдание, но тут очень некстати в зале появился Армен. К тому времени его давно уже отчислили из музыкалки за неуспеваемость и теперь он приходил просто так, в гости, к немалому раздражению Лёни.

– Какие-то проблемы, Кэт? – небрежно поинтересовался он, подходя поближе.

– Никаких, – фыркнула девушка.

– Ты уверена? – Армен фривольно положил руки на талию Кати, с интересом разглядывая Лёню, будто впервые увидел.

– Ру-уки убе-ери, – прошипел возмущённый до глубины души этим наглым собственническим жестом Лёня. – Не-емедленно!

– А то что? – усмехнулся Армен. – Слушай, задохлик, шёл бы ты отсюда. Я давно жду повода тебе морду набить. Что ты всё возле Катьки ошиваешься?

– Я оши-иваюсь? Это ты оши-иваешься! Ру-уки убе-ери!

Кто кого первым толкнул, никто бы не разобрался. Взвизгнула Катька, заревел Армен, на шум подбежали ребята, уже расходившиеся после репетиции. Они даже не сразу поняли, кто сцепился, а растащив, обалдели – Лёня, тихоня Волк, против бугая Армена? Причём потери значились с обеих сторон: у Лёньки шла кровь из носа, были разбиты костяшки пальцев, а у Армена заплывал глаз.

– Я тебя закопаю, слышишь, заика? – бушевал Армен, вырываясь из рук ребят.

Лёнька молча шмыгал носом, из которого тоже капала кровь, и тяжело дышал.

– Тихо, тихо, – вмешался Женька Курочкин, дерьмовый флейтист, но видный комсомолец. – Никто никого закапывать не будет. Совсем с ума посходили? Лёня, не ожидал от тебя. Ты же пианист, посмотри на свои руки!

Но Лёня смотрел только на Катьку, которая уже отдала Армену свой платок и в упор не замечала его ранений.

– Чего вы не поделили? Ну? Лёня? Армен? Ты что вообще тут делаешь?

– Он за мной пришёл, – подала голос Катька. – А заика на него набросился.

Ребята засмеялись, слишком уж неправдоподобно звучало это, в общем-то, недалёкое от истины объяснение.

– Ладно, всё, расходитесь, – махнул рукой Курочкин. – Выясняйте отношения за пределами школы, пожалуйста! Лёня! Береги руки, через два дня концерт!

– Да-а по-ошли вы со сво-оим ко-онцертом! – прошипел Лёня, вырвался из объятий все ещё державшего его пацана и вылетел из репетиционного зала.

– И не ходи за мной, заика! – уже в спину ему крикнула Катька. – Надоел хуже горькой редьки!

После этого была легендарная попойка с Борей в бамбуковых зарослях, с последующим купанием в ледяном море и блаженное забытьё на старом топчане у печки.

Лёнька проспал школу и провалялся до обеда, пока со смены не пришла Серафима Ивановна.

– Ты чего дома? – с порога поинтересовалась она, окидывая внука цепким взглядом.

– У нас се-егодня че-етыре уро-ока то-олько, – не моргнув глазом, соврал Лёня.

– А с руками что?

Бабушка полоскалась в умывальнике и переодевалась в домашнее, не прекращая допрос.

– Да та-ак, упа-ал неуда-ачно.

– Удачнее надо падать, – припечатала Серафима Ивановна с некоторым одобрением в голосе. – А к носу надо было лёд приложить или просто холодную тряпку. Так синяк будет неделю сходить.

Лёнька про себя чертыхнулся. Торопясь к приходу бабушки привести в порядок постель и распотрошить портфель, создавая видимость посещения школы, он совсем забыл посмотреться в зеркало.

Он надеялся, что бабушка сразу ляжет спать после дежурства, но она затеяла ставить тесто.

– Капуста пропадает, пирожки хочу сделать, – пояснила она. – Если нечем заняться, иди вон капусту шинкуй.

Лёня взялся за капусту. Помогать по хозяйству ему нравилось, особенно когда дело касалось готовки. Он с удовольствием мог и картошки начистить, и даже нажарить, если бабушка уходила на сутки.

Лёня увлечённо шинковал капусту большим, остро заточенным тесаком, концентрируясь только на том, чтобы не попасть по пальцу. Вот отличное занятие. И, главное, можно молчать.

– А, кстати, тебе разве на репетицию не надо? – вдруг спохватилась бабушка, накрывая таз с тестом чистым полотенцем.

– Не-е на-адо, – буркнул Лёня.

– У вас же вроде концерт на днях?

– Бе-ез ме-еня обойду-утся.

– Так!

Бабушка решительно отставила таз, вытерла руки о передник и села напротив Лёни.

– Рассказывай!

Но ничего рассказывать он не хотел. Уж тем более не собирался посвящать бабушку в перипетии своих отношений с Катькой. Если они вообще были, эти отношения. Сейчас ему казалось, что он всё выдумал – и дружбу, и её внимание. Как она там сказала? Зануда, задохлик и заика? Однако бабушка ждала ответа.

– Я бро-ошу му-узыкалку.

– Причина?

– Не хо-очу бо-ольше. Надое-ело.

Бабушка задумчиво на него посмотрела, дотянулась до папирос, лежавших на краю стола, закурила. Она курила со времён войны, принципиально «Беломор», ничуть не стесняясь ребёнка.

– Понимаешь, в чём дело, Лёня, – спокойно проговорила она. – Ты ведь не просто способный к музыке. У тебя талант. И поэтому бросить ты не можешь.

– Мо-огу. О-очень да-аже про-осто.

– Не можешь. Видела я твоего Илью Степановича на той неделе, на улице встретились. И он давай мне рассказывать, какой дар тебе дан свыше и как это замечательно. Так вот, дурак твой Илья Степанович. Сам дурак и тебе эту дурь передаёт. Талант – это никакой не дар, Лёня. Талант – это кредит, который человек, его получивший, потом всю жизнь отдаёт с процентами. Тебе вот нравится готовить, да?

Лёня кивнул.

– Но ты можешь этого и не делать. Если я тебя не попрошу, ты не будешь готовить, вовсе забудешь про это занятие. А не играть ты не сможешь, потому что к музыке у тебя талант, а не способность. Не ходи в школу, если не хочешь. Но тогда и к инструменту не подходи. И пианино давай продадим. Потому что если ты не доучишься, то это не игра, а халтура получается. Представь, что я бы не доучилась в мединституте и пошла бы людей оперировать. Допустил бы кто такое? Нет. Так что не хочешь – не учись. Но чтобы за пианино я тебя тогда не видела.

Лёня только плечами пожал. У него не было ни малейшего желания садиться за инструмент. Он вообще видеть не хотел ни пианино, ни ноты, ни двери музыкальной школы. К тому же и разбитые руки саднили.

Вечер того дня запомнился ему особенно хорошо. В доме пахло капустными пирожками. Бабушка уже спала в своём закутке, а Лёнька слонялся по комнате, не зная чем себя занять. На улице шёл дождь, типичный сочинский осенний дождь, от которого невозможно укрыться под зонтиком, и даже резиновые сапоги до колен не помогут. Можно только пересидеть его дома, желательно привалившись к печке. Вроде бы и не холодно, но промозгло, сырость пробирает до костей, и если дождь идёт не первый день, а неделю, хочется удавиться от тоски. Лёня сгрыз два пирожка, хотя был сыт. Попробовал читать, но даже любимые «Мушкетёры» не полезли. Включил телевизор, но в дождь и без того слабый сигнал телеантенны постоянно пропадал, и кроме помех он ничего не увидел. В конце концов он всё-таки сел за пианино. Крышку открывать не стал, достал чистую тетрадку и от скуки начал по памяти расписывать партитуру популярной песенки «Бэсаме мучо», которую они слушали у Борьки дома на патефоне. Борька с недавних пор свёл какое-то секретное знакомство, благодаря которому ему удавалось находить совершенно уникальные «заморские» пластинки. Пластинки эти попадали к Борьке на время, с возвратом, поэтому он слёзно просил Лёньку разложить «классную мелодию» на ноты. Лёньке, замотанному концертом, было как-то недосуг, а теперь вот появилось время. Хорошо было бы, конечно, снимать по слуху, но не бежать же сейчас, под дождём и на ночь глядя, к Борьке. Да он и отдал уже, наверное, пластинку.

В одном месте Лёнька засомневался, открыл крышку пианино, начал подбирать. Бабушку он разбудить не боялся, если та заснула, можно было не то что на пианино, на трёх тромбонах играть, она не проснётся.

– Ты что такое играешь?

Лёнька вздрогнул, обернулся. Олеся по-соседски приходила к ним не стучась, а двери у них никогда и не запирались.

– Да-а во-от, Бо-орька про-осил пе-есенку подообрать.

Он сыграл с самого начала, подпевая себе. Из слов он знал только рефрен «Бэсаме, бэсаме мучо», поэтому остальное заменил на «ля-ля-ля», но Олеся пришла в восторг.

– Здорово, Лёня! Это же здорово! А ты можешь послезавтра в клубе на танцах её сыграть? Все в шоке будут!

Пока что в шоке был Лёня. Он знал, что Олеся бегает в клуб на танцы в надежде встретить, как она говорила, «женское счастье». Что под ним подразумевалось, Лёня не понимал, но в клуб пару раз просился. Олеся всегда отказывалась брать его с собой с формулировкой «нос ещё не дорос». А теперь пожалуйста!

– А ты ещё что-нибудь такое знаешь? – не отставала Олеся. – Живенькое, модное?

Лёня пожал плечами.

– За-автра схо-ожу к Бо-орьке, по-оищем ещё.

В музыкалку он всё-таки вернулся. И концерт к седьмому ноября отыграл, упорно делая вид, что не замечает Катьки. И закончил последний класс, хотя и без былого энтузиазма. Куда больше теперь его увлекала современная музыка, которую он неожиданно с помощью Бори для себя открыл. Успех на танцах в клубе у него был грандиозный – он раз десять сыграл «Бэсаме мучо» и раз двадцать «Во Стамбуле-Константинополе», ритмичную, зажигательную песенку в стиле рок-н-ролл, под которую бешено скакали взрослые парни и девушки, осыпая смущающегося, хмурого пианиста бесконечными комплиментами. Бабушка за всеми этими событиями наблюдала молча, но когда он принёс ей диплом об окончании музыкалки с бесконечными пятёрками и аттестат зрелости с бесконечными трояками, поинтересовалась:

– И что ты намереваешься делать дальше?

Лёня пожал плечами. Он уже присмотрел себе занятие – в одном из прибрежных кафе требовался тапёр, и его брали с огромным удовольствием. Но стоит ли говорить об этом бабушке, он пока не решил. А через несколько дней приехал отец.

* * *

Дверь лязгнула так громко, что задремавший Волк с его до сих пор чутким, несмотря на многолетний рёв сценических динамиков, слухом моментально открыл глаза.

– Выходите, Леонид Витальевич! – В проёме двери стоял следователь, допрашивавший его вчера. Или сегодня? День у Волка уже перепутался с ночью. – За вас внесли залог. Сейчас подпишете бумагу, что не станете выезжать из страны, пока идёт следствие. И можете быть пока свободны. Мы вас вызовем, когда потребуется.

Всё это произносилось на автомате. Отработанные казённые фразы отработанным казённым голосом. Ничего личного. Ну, конечно же, он никуда не уедет. И плевать, что у него через неделю начинаются гастроли в Израиле, пять концертов, планировали за полгода, билеты проданы, гонорар Волку выплачен, неустойка будет бешеная. И он может быть свободен. Пока. Они, конечно же, вызовут его, когда потребуется. И, надо полагать, ещё не один раз. Ладно, сейчас об этом не думать. Не думать, не думать, не думать ни о чём. Выбраться отсюда, остальное потом.

Леонид Витальевич медленно сел на кровати, медленно начал застёгивать рубашку.

– А рубашку оставьте, – спохватился следователь. – Оформим как вещественное доказательство.

Доказательство чего? Волк мысленно усмехнулся, но рубашку снял. Без проблем, поедет домой в майке. Народный артист России выезжает из Бутовского СИЗО в исподнем. Вполне себе нормальная картинка в духе родного отечества. А куда и на чём он, кстати, поедет? Борсетку так и не вернули. Там деньги, карточки. И не попросишь же теперь, да и не станет он просить. Ладно, телефон есть, как-нибудь объяснится с водителем. В конце концов, тому уже случалось забирать почти не говорящего шефа из неожиданных мест. Правда, тогда причиной речевых сложностей был исключительно алкоголь.

Но объясняться не пришлось. Едва Леонид Витальевич вышел из камеры, к нему кинулся Борька. Верный, родной Борька, который, похоже, отсюда и не уходил, дожидаясь окончания всех формальностей.

– Ну пошли, пошли, узник замка Иф. – Борька суетливо подхватил его под руку и поволок в направлении выхода. – Чёрт-те что в этой стране творится. Если уж даже Мирону целая ночь потребовалась, чтобы тебя вытащить, то что об остальных говорить!

Ага, значит, он провёл в СИЗО ночь. Ну да, на улице было светло. И холодно, всё же в сентябре по Москве в майке уже не походишь. Но Борька быстро запихнул его на заднее сиденье своего огромного несуразного внедорожника. Это сочетание Борьки и его машины всегда Волка веселило. Толстяк Карлинский, неповоротливый, коротконогий, из внедорожника не выходил и даже не вылезал, а выпрыгивал. Волк иногда в шутку предлагал ему лесенку с собой возить. И подушку под задницу класть, чтобы хоть нос из-за руля был виден, а то гаишники пугаются, думают, машина без водителя едет.

– Куда тебя везти? – осведомился Борька, врубая обогрев сидений. – Домой?

Леонид Витальевич представил собственную квартиру, свой выстраданный двухэтажный пентхаус в элитном доме на Берсеневской набережной с шикарным видом из окна спальни на храм Христа Спасителя. Представил мягкую, широкую и идеально чистую кровать с десятком разнокалиберных подушек, которые так удобно подсовывать под затекающие части тела, и ванну с морской солью, увы, горячую уже нельзя, но хотя бы тёплую, в которой можно откисать хоть целый час. Он почти услышал лай любимого Маэстро, белоснежного той-пуделя, специалиста по всем вопросам, без устали засовывающего нос в любое дело, каким бы ни занялся хозяин. И уже хотел было кивнуть Боре, но в идиллическую картинку, выстроенную воображением, влез ещё один персонаж. И он отрицательно помотал головой.

– Тогда ко мне, – меланхолично согласился Боря. – И правильно. Поля вчера «Захер» сваяла! И нет, я не ругаюсь, хотя и сказал ей, захер тебе эта возня, если кондитерская через дорогу. Но ты же её знаешь! В кондитерской всё не так, и вместо масла маргарин кладут, и содой бисквит поднимают, ну и так далее. В общем, «Захер» тебе обязательно нужно попробовать. Тебя-то она обделять не станет, а мне только маленький кусочек дала. Я ж опять худею, я тебе говорил?

Борька болтал без умолку, старательно отвлекая друга от собственных мыслей. И ни слова, ни единого вопроса о произошедшем. Потом, всё потом.

До подмосковной резиденции Карлинских, как в шутку называл Волк выстроенный другом дом, добрались на удивление быстро. Ему всегда тут нравилось: до безобразия традиционный, без всяких архитектурных и дизайнерских изысков, но очень уютный особняк, большие прямоугольные комнаты, окна со ставнями, крыша с коньком и такая же классическая, простая и понятная мебель, в основном белорусского производства, из цельного дерева. Вокруг лес, огромные сосны, которые Борька с маниакальной одержимостью старался сохранить во время строительства, не дал срубить ни одной, экскаваторы и бетономешалки с матерящимися водителями лавировали между деревьями. Зато теперь, когда стройка закончилась, на подоконнике в кухне Карлинских то и дело появлялись белки, которым сердобольная Полина оставляла орехи, даже специальное блюдо под них выделила. А когда очередная беличья семья обзавелась потомством и на подоконник стал запрыгивать молодой бельчонок, Поля начала ещё и очищать орехи от скорлупы, чтобы малышу было легче с ними справляться.

Боря как раз в деталях описывал эту историю, подъезжая к дому.

– Внучкá бы ей, – резюмировал он. – Чтобы на него всю эту нерастраченную нежность выливать. А то белки, собаки, кошки. Зоопарк какой-то! Я каждый раз, когда дверь открываю, жду, что на меня новый хвостатый жилец свалится, и только надеюсь, что он не окажется змеёй или ящерицей какой-нибудь.

Волк устало улыбнулся, несмотря на полный разлад в душе. Умел всё-таки Борька поднять настроение в любой ситуации. И сейчас даже хорошо, что можно ничего не говорить. Тема внучков для Карлинских самая болезненная: – единственную дочку, их долгожданного позднего ребёнка, красавицу Мишельку они несколько лет назад выдали замуж, как все еврейские родители, ожидая немедленного продолжения рода. Но Мишель никуда не торопилась, занималась в своё удовольствие фотографией, проводила выставки, колесила по всему миру вместе с мужем-художником и совершенно не понимала переживаний старомодных «предков». Её-то время не поджимало, в отличие от Бориса, который всё же надеялся не только увидеть, но и понянчить внука до того, как нянчить придётся уже его самого.

Едва Борька открыл ворота, как поднялся оглушительный многоголосый собачий лай, а стоило Волку вылезти из машины, на него тут же кинулись два пса, огромный рыжий и мелкий, но брехливый чёрный. Кинулись исключительно для того, чтобы облизать и украсить его брюки разномастной шерстью.

– Ну наконец-то! – Из окна уже высовывалась Полина, миниатюрная, всегда приветливо улыбающаяся, неопределяемого возраста женщина, которую Волк любил как родную сестру. Впрочем, больше, чем сестру. Отношения с Ликой даже сравнить нельзя было с той нежностью, которую он испытывал к Поле. – Почему так долго, Боря? Почему ты не позвонил, что вы выезжаете? Лёня, ты почему раздетый? Немедленно заходи в дом, я найду тебе халат.

Она умудрялась беспокоиться обо всём сразу, задавая десять вопросов в минуту и не требуя на них ответа. Стоило Волку переступить порог дома, как Поля развила вокруг него бурную деятельность: вот Борин халат, надевай, а то простудишься, а у тебя голос; ты наверняка хочешь помыться после этого ужасного изолятора, чистое полотенце на третьей полочке в шкафчике слева, нет, погоди, я сама тебе дам; не наступи на хвост Матильде и вообще держись от неё подальше, она позавчера родила, чудные котята, три сереньких, один чёрненький, но теперь Матильда бросается даже на своих. И так далее и тому подобное. Пока Борис загонял машину в гараж, Поля успела закружить, заговорить Волка, довести его до ванной комнаты и нагрузить чистым бельём.

Закрыв за собой дверь ванной, Леонид Витальевич с наслаждением стянул грязную, пропитавшуюся пóтом одежду, сунул её в приветливо раскрытое жерло стиральной машинки и залез в душевую кабинку. Господи, какое счастье стоять под струями тёплой воды, смывая с себя весь ужас прошедших суток, а заодно остатки грима с лица и лака, с помощью которого Ленуся, верная его костюмерша, умудрялась превратить жидковатые и поседевшие волосы Волка в роскошную шевелюру, прядка к прядке, так что никто не замечал, что на затылке у него уже немаленькая залысина. Как говорит Борька, сам виноват, всю жизнь чужие подушки давил. Ну завидовать можно и молча. Не такая уж большая расплата, есть у него счета и посерьёзнее.

Он полоскался минут двадцать и простоял бы так ещё столько же, если бы дверь санузла не распахнулась и не появился невозмутимый бесцеремонный Борька. И мало того что у кабинки стенки прозрачные, так у этого поганца ещё и потолок в ванной зеркальный. Посвистывая себе под нос, Борька занял позицию перед унитазом и посмотрел через тот самый потолок на остолбеневшего Волка.

– Что ты жмёшься, чего я там не видел? – громко, чтобы было слышно, несмотря на шум воды, прокомментировал Борис. – Скорее стесняться должен я. И нечего так смотреть! Приспичило! А ты занял ванную, единоличник. Ты тут утонуть решил, что ли? Вылезай давай, долго париться тебе вредно.

Он спустил воду и, жизнерадостно посвистывая, стал мыть руки, поглядывая на потолок.

– Вылезай и пошли в мой кабинет. Я хочу тебя послушать, прежде чем Поля утащит нас обоих кормить, поить и жалеть от всей широты души. Не мотай башкой, плевал я на твои возражения. Я должен знать, в каком ты состоянии и что мне лечить: твоё многострадальное сердце или не менее многострадальное заикание.

– Е-его ты не вы-ылечишь, – пропел Волк, с каменным лицом вылезая из кабинки и нарочито спокойно вытираясь. – А ба-абы Та-аси на све-ете уже не-ет.

– Да брось ты, Лёня. Глупости это всё, суеверия. Самовнушение, если хочешь. У тебя рецидив на фоне стресса. Придёшь в себя и снова начнёшь заливаться соловьём, не только на сцене. Пошли в кабинет.

На дому доктор Карлинский никогда не принимал, кабинетом гордо именовалась комната, более похожая на библиотеку и никакого отношения к медицине не имевшая: дубовые шкафы с книгами вдоль стен, огромный письменный стол и удобное Борькино кресло с кожаной обивкой. Здесь Борька спасался, когда его начинало утомлять общество супруги, с книгой или ноутбуком. Кабинет, по негласному правилу, был единственной комнатой, куда Поля не заходила без стука, признавая право мужа на уединение.

Но стетоскоп в столе доктора Карлинского имелся. И теперь с его помощью Борька обстоятельно выслушивал тоны сердца, несколько лет назад им же и спасённого. Это он тогда первым забил тревогу, заметив, что господин Волк, отплясав с собственным балетом финальный номер первого отделения, до начала второго пытается отдышаться, а за концерт меняет с десяток рубашек, потому что под жаркими осветительными лампами потеет, как мышь. Он проводил обследования, на которые затащил друга практически силой, он в итоге настоял на шунтировании, он же его и провёл, что было вопиющим нарушением всех норм врачебной этики: своих друзей и родственников врачи, и уж тем более хирурги, никогда не лечат. Но никому другому Лёня бы не дался да и Боря никому бы его не доверил, хотя как заведующий кардиологическим отделением знал каждого работавшего под его началом хирурга, и было из кого выбирать. И он же, заведующий, царь и бог кардиологии, потом трое суток не отходил от своего пациента, плюнув на все остальные обязанности, других больных и необходимость хотя бы иногда спать. Но Лёньку вытащил и был безмерно счастлив, когда полгода спустя сидел в первом ряду на очередном сольном концерте Волка и наблюдал, как тот снова пляшет с балетом, падает на колени перед партнёршей, с которой только что спел романс о вечной любви, а потом, это Борис видел уже за кулисами, ту же самую партнёршу недвусмысленно прижимает в антракте. В общем, всё обошлось благополучно. Вот только Натали Борис с тех пор очень не любил.

– В порядке ты. – Борька отложил стетоскоп и притворно-заботливо поправил полы халата на друге, за что тут же получил по рукам. – Идём жрать, симулянт.

Леонид Витальевич возмущённо фыркнул, но жрать пошёл. Да даже покойник не отказался бы от Полиных сырников!

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Иногда мне кажется, что история с Катькой во многом определила его отношения с женщинами. Нет, я не психолог, упаси бог, и психологию сдал в институте с третьего раза, ибо терпеть не могу абстрактные науки. И я не верю, что всякие там детские травмы оставляют шрамы на всю жизнь. Но факт остаётся фактом. После крушения его первой и искренней любви, Лёнька плюнул на все амурные дела и с головой ушёл в музыку. Следующий раз я услышал от него о девушке уже в Москве. Он был по уши влюблён в Оксанку-сумасшедшую, впрочем, в те времена её звали просто Оксаной, без эпитетов. И то, что произошло между ними потом, кстати, тоже свой след в его душе оставило. Да, пожалуй, вот этим двум барышням можно сказать спасибо за появление настоящего Волка. И вину за некоторые сломанные судьбы можно смело разделить между Волком и ими. Не всё же ему одному расхлёбывать.

Но вернёмся к музыке. И если уж везде искать виноватых, то тут карающий меч пусть падёт на меня. Я, я отнял у страны великого пианиста. Мне стыдно, но я не нарочно! А началось всё с пластинок…

Проигрыватель купила мама специально для дедушки, который под старость стал совсем плохо видеть и почти не выходил из дома. Радио ему быстро надоедало, подозреваю, что его сильно раздражали бодрые «вести с полей», которыми постоянно разбавлялся эфир. Телевизор у нас тоже имелся, но с таким крошечным экраном, что дед ничего бы в нём не разглядел. И вот появился проигрыватель – небольшой коричневый чемоданчик с удобной ручкой, за которую его можно было переносить, и толстенным блинчиком вертушки, на которую устанавливалась пластинка. Пластинки мама тоже купила – две. Одна называлась «Ельничек да березничек» – сей шедевр исполнял Сибирский народный хор под аккомпанемент ансамбля баянистов, а вторая – «Уральская рябинушка», в исполнении уже Уральского русского народного хора. Подозреваю, что эти шедевры музыкального искусства маме вручили в нагрузку к проигрывателю. Во всяком случае дед, ознакомившись с её приобретениями, со свойственной ему прямолинейностью обозначил место, куда маме следует отправить проигрыватель, и демонстративно ушёл слушать радио. И чемоданчик достался мне.

Конечно, я тоже не был поклонником хорового пения про «ельничек». Но я-то знал, что на Торговой улице болтаются загадочного вида пацаны, у которых можно приобрести «рёбра» – самопальные пластинки с настоящей музыкой, сделанные из рентгеновских снимков. Об этих «рёбрах» только и разговоров было на переменах. Вид они имели жуткий – на чёрном круге отчётливо проступали чьи-нибудь сломанные пальцы или тазобедренные суставы. Но кого бы это смущало! Счастливые обладатели проигрывателей ими обменивались, а потом делились впечатлениями. Особенно ценились итальянцы.

И не особо понимая зачем, просто из стремления быть не хуже одноклассников, я схватил за шкирку Лёньку, и мы помчались на Торговую. С деньгами мы, как всегда, испытывали трудности, что хотели купить, не знали, но я отлично запомнил наше состояние радостного возбуждения. Загадочного парня мы быстро отыскали, он стоял в явно большом ему пиджаке, привалившись спиной к платану, курил и лениво посматривал на проходивший по Торговой народ, выискивая клиента. На нас, сопляков, он и внимания не обратил, но я решительно подошёл к нему.

– Нам бы пластиночку, – заговорщицким шёпотом проговорил я. – Лучше итальянцев.

– Сколько? – не меняя позы и даже не вынимая папиросы изо рта, поинтересовался парень.

– Ну одну, наверное, – растерялся я.

– Денег у тебя сколько? – вздохнул продавец.

– А, денег. – Я поспешно выгреб из кармана всё, что имелось у нас с Лёнькой на двоих. – Вот…

Парень окинул меня презрительным взглядом.

– С этим иди в «Промтовары», купи себе пластинку с детской сказочкой.

– А сколько надо-то?

Уже не помню сейчас, какую сумму он назвал, но раз в пять большую, чем та, что у нас имелась. Пришлось уйти ни с чем.

Мы с Лёнькой уныло плелись по набережной, размышляя, что теперь делать.

– Ну-ужны тебе эти рё-обра. – Лёнька досадливо пнул попавшийся под ноги камешек. – Ну попро-оси у кого-ни-ибудь из ре-ебят послу-ушать.

– Не дадут просто так. Все только меняются, – возразил я. – Свою надо.

– Ну по-ошли тогда в «Про-омтовары», посмо-отрим, что там про-одают.

И мы пошли, ни на что не надеясь. Пластинки в «Промтоварах» были нам по карману, вот только лежали на прилавке всё те же хоры из отдалённых уголков необъятной родины, несколько детских сказок и сборник Утёсова. На него-то Лёнька и обратил внимание.

– Вот, смо-отри, напи-исано – «Италья-анская песе-енка»! – обрадовался он.

– Что бы ты понимал! Это же наш певец, Утёсов. Ну который про «Чёрное море» поёт!

Песня «У Чёрного моря» в Сочи была очень популярна, летом её исполняли по десять раз за вечер чуть ли не в каждом ресторане.

– И что? Хоро-оший певец, – пожал плечами Лёнька. – Мы во-озьмём эту.

По дороге домой я пытался ему втолковать, что «Итальянская песенка» Утёсова и песни итальянцев – это совсем разные вещи. Но купленную пластинку мы всё-таки поставили на диск проигрывателя, я опустил иглу на начало, и в комнате зазвучал низкий и какой-то озорной голос:

Эта песня на два сольди, на два гроша,

С нею люди вспоминают о хорошем,

И тебя она вздохнуть заставит тоже,

О твоей беспечной юности она…

Меня, помню, песенка тогда не особенно впечатлила. А Лёнька задумчиво шевелил пальцами, будто мелодию подбирал. Потом сел за моего сиротливо стоящего «Бехштейна» и начал подыгрывать, всё больше входя во вкус. Он уже и тихонько подпевал в припеве, и ногой ритм отстукивал. И вот тут меня осенило. Я схватил его за плечо и развернул к себе, отрывая от инструмента.

– Лёнька, а ты можешь партитуру расписать?

– Мо-огу, поче-ему нет?

– Любой песни?

– На-аверное, – меланхолично отозвался друг.

В этот момент я понял, как заполучить ценные пластинки. Напомню, в то время ни копировальных, ни звукозаписывающих устройств у простых смертных ещё не было, зато играть на каком-нибудь музыкальном инструменте умели почти все дети из приличных семей. Но абсолютным слухом, как у моего друга, похвастаться мало кто мог. И когда Лёнька расписывал на ноты джазовую «Во Стамбуле-Константинополе» или волнующую сердце любого мальчишки «Диану» Поля Анки, его самодельным партитурам цены не было. Он подходил к делу тщательно, указывая все штрихи, все нюансы, так что бери и играй. И брали, и играли на школьных вечерах и на домашних праздниках. А так как связующим звеном между одноклассниками и Лёнькой, по-прежнему почти ни с кем не общавшимся, был я, то ко мне потекли все лучшие, самые ценные и популярные пластинки. Кто у фарцовщиков купил, кому дядя-матрос из загранплавания контрабандой привёз, кто на каникулы в Москву ездил и там добыл, – не важно, всё стекалось ко мне.

На создание партитуры Лёньке требовалось несколько часов, но кто об этом знал? Я брал пластинку на неделю, и неделю мы с ним балдели, распевая во весь голос абракадабру вместе с очередным американским или итальянским певцом. Слова разобрать мы не могли, так как в школе изучали немецкий да и не очень-то тщательно. Но мы не расстраивались, компенсируя незнание текста энтузиазмом исполнения. Я просто орал, Лёнька ещё и подыгрывал, и даже у глуховатого деда волосы дыбом вставали от наших концертов.

Лёньке очень нравилось петь. Замкнутый, обычно хмурый, он полностью преображался при первых аккордах очередной песни. Может, дело было в том, что он не заикался только когда пел? Пение давало ему свободу, которой он не знал в обычной жизни. У него загорались глаза, он начинал кривляться, изображать певца на сцене, а то и в лицах разыгрывать какую-нибудь сценку, иллюстрируя песню, например, объяснение в любви прекрасной даме. А как мы с ним плясали под «Стамбул», даже чечётку пытались отбивать!

И, как мне сейчас вспоминается, уже тогда у него был неплохой голос. Жаль, что магнитофоны в то время ещё не появились и записать себя мы не могли. А может, мне только так кажется, ведь лет нам было примерно по пятнадцать-шестнадцать, а в этом возрасте у мальчиков как раз происходит ломка. И вполне вероятно, что выли мы фальцетом, иногда переходя на бас.

Вскоре у каждого сформировался собственный музыкальный вкус. Мне нравился джаз, а Лёнька предпочитал лирические мелодии. Как ни странно, при таком доступе к запрещённой музыке он часто принимался напевать и наигрывать вполне официальные вещи из репертуара того же Утёсова или песенку из какого-нибудь советского фильма. Но даже правильная песня про «заводскую проходную» из «Весны на Заречной улице» была безнадёжно далека от классической музыки, которую полагалось играть серьёзному пианисту. Несколько раз Лёньку пытались вернуть в лоно классики: его ругал Илья Степанович за увлечение «этой пакостью», бабушка то и дело напоминала, что он должен закончить музыкалку и учиться дальше, что талант накладывает на него обязательства и всё такое прочее. Он кивал, соглашался и снова прибегал ко мне слушать пластинки. А когда наступило лето, мы обнаглели вконец – начали выставлять проигрыватель на подоконник открытого окна и устраивать во дворе то, что сегодня бы назвали дискотекой. Под окнами собирались соседские ребята и девчонки, танцевали, а мы, как заправские диджеи, только меняли пластинки.

А потом приехал его отец.

* * *

Я даже не знал, что у них опять гостит батя, иначе бы и не сунулся. Признаться, старшего Волка я побаивался – взгляд у него такой был неприятный, насквозь пронзающий. И Лёнька старался о нём не рассказывать. Но, повторюсь, я был не в курсе, а Лёнька мне срочно понадобился по какому-то очередному жутко важному вопросу. Я постучал условленным образом – три и через паузу два раза. Обычно Лёнька на этот стук открывал сам. Но дверь распахнул Виталий Алексеевич.

– А Лёня дома? – выпалил я машинально и вдруг понял, как глупо выгляжу – здоровый парень, а всё будто в песочнице: «А Лёня выйдет?»

Волк отрицательно покачал головой.

– Кто там, Виталик? – За его спиной появилась бабушка Сима. – Боря? Я думала, Лёня с тобой!

И судя по её встревоженному лицу, она давно уже так думала. Интересное кино!

– Он с утра куда-то убежал, – продолжила бабушка Сима.

На улице темнело. Пришлось срочно соврать, что с утра мы действительно встречались и вообще мне пора, да смыться от греха подальше.

Первым делом я наведался в бамбуковую рощу, но там Лёньки не оказалось. Это становилось интересно. В Лёнькиной жизни явно что-то происходило, а я, лучший друг, был не в курсе! Мириться с таким положением дел я, конечно, не мог.

Обнаружился он на море, на нашем любимом диком пляже, где даже в сезон почти не бывало отдыхающих из-за неудобного, крутого спуска с горы. Лёнька сидел на берегу и кидал в воду камни, стараясь запускать их каскадом. Я плюхнулся рядом, мысленно жалея новые штаны, на которых обязательно останутся разводы от соли. Некоторое время мы молчали.

– И что случилось? – наконец спустя минут двадцать молчания, поинтересовался я.

– Оте-ец за-абирает ме-еня в Мо-оскву.

Тоже мне, новость! Он каждый год его «забирает». А потом находится тысяча причин, по которым Лёнька остаётся в Сочи.

– На это-от ра-аз пра-авда, – вздохнул Лёня, прочитав мои мысли. – Уже би-илет ку-упили.

И он начал рассказывать, спотыкаясь на каждом слове, так что мне поминутно приходилось одёргивать его привычной фразой: «Лёня, пой!»

В кои-то веки бабушка Сима и старший Волк пришли к согласию. Если раньше Серафима Ивановна категорически противилась отправке Лёни в Москву, то теперь вдруг поддержала отца. А судя по тому, что он сразу приехал с билетом, все переговоры уже давно велись за Лёнькиной спиной то ли по телефону, то ли в письмах. Бабушка хотела, чтобы он поступал в Московскую консерваторию.

– В Со-очи не-егде да-альше у-учиться, – копируя интонацию, повторил её слова Лёнька. – А у те-ебя та-алант. Да про-овалился бы он, это-от та-алант!

– Но ты же хотел в Москву, – недоумевал я. – Ты там даже не был никогда! Неужели не интересно посмотреть?

Лёнька пожал плечами.

– Ра-аньше бы-ыло инте-ересно. А те-еперь всё ра-авно. Не хо-очу во-от та-ак, на-асильно. Ра-аньше на-адо бы-ыло.

Тогда я его искренне не понимал. Мне Москва, столица нашей родины, была знакома только по картинкам в книжках да фильмам, и я, не выезжавший дальше Лазаревского района Сочи, мечтал побывать в большом городе. Это сейчас уже осознаю, что Лёнька боялся потерять свой привычный мир, в котором хоть как-то научился существовать: бабушку, которая понимала его невнятную речь, преподавателей, которые научились принимать его таким, какой он есть, меня, единственного друга. Для него всё это было гораздо важнее, чем какие-то туманные возможности столицы, о которых ему все твердили.

– Ни черта ты не понимаешь, – убеждал я его. – В Москве театры, концерты, выставки! Да там скоро фестиваль молодёжи и студентов будет проходить! Я по радио слышал! Негры приедут, новоорлеанский джаз, представляешь? Ну где ты в нашей дыре настоящий джаз услышишь? Лёнька, да не будь ты дураком! Я бы всё на свете отдал, чтобы с тобой поехать!

– По-оехали! – Он вцепился в меня мёртвой хваткой. – По-оехали, Бо-орь!

Я только вздохнул. Ну да, так меня мать и отпустит. А за дедом кто будет смотреть? Я вообще понятия не имел, чем займусь дальше. Да и кому я в Москве нужен? Это он у нас почти москвич – с отцом-подполковником и квартирой.

– Прекрати трусить! Всё будет отлично! Поступишь в свою консерваторию, сразишь там всех своим талантом. У тебя же абсолютный слух, Лёнька! А память какая! А техника! Да тебя на руках носить начнут, как только ты крышку рояля откроешь.

Он как-то уныло на меня смотрел и совсем не заражался моим энтузиазмом. В конце концов я отвёл его домой, а сам вернулся на набережную. Дошёл до первой попавшейся кафешки и заказал бутылку портвейна. Наглость неслыханная, так как совершеннолетним я ещё не был. Но документы у меня никто не спросил, портвейн мне принесли, и я глушил своё отвратительное настроение дешёвым, а для меня тогдашнего невероятно дорогим пойлом, не понимая, что со мной происходит. А это просто заканчивалось наше с Лёнькой детство. Нищее, послевоенное и счастливое детство.

Лёнька уехал через три дня, и я ничего о нём не знал до конца лета. К Серафиме Ивановне подойти стеснялся. Я болтался как неприкаянный, собираясь то в матросы, то в водители, но на самом деле не хотел делать вообще ничего. А потом пришло письмо от Лёньки…

* * *

Москва Лёню оглушила сразу, как только он ступил на вокзальную площадь. Суетливые люди, похожие на отдыхающих, которых в Сочи он всегда с первого взгляда отличал от местных. Но если по Сочи отдыхающие ходили с блаженными улыбками вырвавшихся в рай счастливчиков, то здесь лица были разные и по большей части хмурые, напряжённые, озабоченные своими проблемами. Здесь никому ни до кого не было дела, причём это в равной степени относилось и к своим и к чужим. Такой неутешительный вывод он сделал уже в день приезда, очутившись в отцовском доме.

В детстве он много раз представлял себе, как папа забирает его в Москву, как он входит в комнату с высокими потолками и лепниной – почему-то в его воображении квартира отца очень напоминала квартиру Карлинских в Сочи, которая всегда казалась ему шикарной по сравнению с их с бабушкой скромным домиком с удобствами во дворе. Реальность же оказалась ещё роскошнее – целых три комнаты, не считая кухни: гостиная с огромным сервантом, заставленным посудой, спальня, в которую вела двустворчатая массивная дверь из тёмного дерева с блестящими ручками, и детская – собственная комната Лики, заваленная таким количеством игрушек, какого Лёня не видел даже в магазине детских товаров в Сочи. Причём десятилетнюю Лику, как потом выяснилось, они совершенно не интересовали, куда больше её занимал телевизор и походы с матерью в театры и на концерты.

Да, а как не упомянуть про ванную комнату, отдельную комнату, в которой можно было мыться в любое время дня и ночи. Открывай кран, и из него польётся горячая вода. И не нужно, затеяв купание, предварительно таскать дрова и растапливать печку, как они делали с бабушкой в Сочи.

Лёня ходил среди всего этого великолепия и не знал, куда себя деть.

– В спальню взрослых дети не заходят, – сообщил отец, пристраивая его чемодан между обеденным столом, занимавшем центр гостиной, и диваном.

Лёня кивнул, мысленно отмечая, что его причислили к категории детей, объединив с Ликой. Значит, и поселится он в детской. Интересно, куда тогда денутся игрушки? Если не выкинуть хотя бы половину, в комнату не влезет ещё одна кровать.

– Спать будешь в зале, на вот этом диване, – продолжил отец. – Но уговор: утром встал – сразу убираешь постель, чтобы в комнате был порядок. Вещи не разбрасываем: Ангелина очень любит порядок. А пианино мы поставим вот сюда.

Он задумчиво посмотрел на единственную свободную стену в гостиной.

– Да, картину можно перевесить, тумбочку подвинем, и оно встанет.

Пианино ехало грузовым поездом и должно было прибыть позже.

– Пианино? – встряла Лика, впервые за всё время отвлёкшись от телевизора, по которому передавали какую-то сказку. – А откуда пианино?

– Из Сочи. Лёня у нас ведь музыкант, ему нужно заниматься, – пояснил отец, тут же смягчив тон.

– Я тоже хочу! – заявила Лика. – Хочу играть на пианино!

– Лёня тебя научит, детка. Правда, Лёня?

– Пра-авда, – пробормотал Лёня.

Жалко ему, что ли. Покажет девчонке пару простеньких мелодий. Но Лика, услышав его «пра-авда», тут же захихикала.

– Так ты – заика? А ещё что-нибудь скажи!

– Лика! – одёрнул её отец. – Брысь в свою комнату! Миллион раз говорил тебе, что телевизор нельзя долго смотреть, он перегреется и взорвётся!

Лика поспешно щёлкнула выключателем и улизнула в свою комнату.

– Ладно, осваивайся, я пойду душ приму с дороги, – резюмировал отец. – В пять Ангелина придёт, будем ужинать.

Лёня присел на диван возле своего чемодана, не зная, что делать. Надо было разложить вещи, всё, что собрала ему с собой бабушка: смену белья, пару рубашек и костюм «на выход», книжки и ноты. Но куда всё это девать? Не на стол же посреди комнаты. Он задвинул чемодан подальше и подошёл к окну. Дом стоял у дороги, по которой то и дело проезжали машины. Вокруг голый асфальт, напротив ещё одна высотка. Лёня посильнее высунулся в окно. Воздух пах пылью и, едва уловимо, гарью, как будто кто-то жёг внизу костёр. Но костров Лёня не увидел, да и что тут жечь, не листья же – во дворе ни одного дерева, только три чахлых кустика возле подъезда.

«Новый район, отдельная квартира, не коммуналка какая-то, условия царские, – рассказывал отец, пока они ехали в поезде. – В прошлом году вселились. И до метро пять минут пешком!»

Лёня кивал, соглашаясь с восторгами отца, хотя понятия не имел, что такое метро и почему близость к нему так важна. Его вообще ошеломили московские расстояния, они с вокзала до дома добирались столько времени, что можно было от Адлера до Дагомыса доехать!

О том, что у отца в Москве есть семья, он знал уже давно, отец сам рассказывал, даже фотографии показывал. Каждый раз обещал на следующее лето привезти Ангелину и Лику в гости на море. Но бабушка каждый раз так поджимала губы, что он осекался и приезжал один. Так что сестру и мачеху Лёня видел только на снимках. С сестрой вот уже имел честь познакомиться, и друг друга они явно не заинтересовали. Да и с чего бы? Слишком большая разница в возрасте. Десять лет Лика прекрасно жила без брата и искренне не понимала, почему должна теперь любить этого незнакомого парня, к тому же ещё и заикающегося, «деревня деревней», как потом заявила она отцу во время очередного внушения на тему братско-сестринской дружбы.

Ангелина Константиновна появилась ближе к вечеру, когда Лёня уже успел искупаться в душе (и провёл там почти час, не в силах поверить, что горячая вода не кончится, сколько бы он её на себя ни лил), полистать пару книг из шкафа, оказавшихся на редкость занудными, и вдоволь насмотреться в окно со скуки.

– Ну что, вы уже дома? – прощебетала она с порога. – И где этот милый мальчик? Лёня, иди, я хочу на тебя посмотреть.

Лёня послушно вышел в прихожую. Миниатюрная женщина с неестественно белыми волосами, завитыми в крупные кудри и слишком, на его взгляд, ярко накрашенная, тут же кинулась его обнимать и целовать, обдав непривычным и резким запахом духов. Лёня ошалел от такого бурного проявления эмоций – даже бабушка, самый близкий ему человек, крайне редко обнимала внука, разве что в далёком детстве, и то, когда с ним что-нибудь случалось.

– Папа так много о тебе рассказывал, – щебетала Ангелина Константиновна. – Ты только не подумай, я не настаиваю, чтобы ты называл меня мамой. Можешь звать меня просто Ангелой и на «ты».

Ещё чего не хватало, подумал Лёня. Ни мамой, ни Ангелой он звать её не собирался, просто язык бы не повернулся. Слово «мама» вообще не вызывало у него никаких чувств, а обращаться к старшим на «ты» он как-то не привык.

– Пойдёмте, пойдёмте скорее ужинать! Я купила чудесные котлетки в кулинарии, только обжарить. Устроим праздничный ужин в честь воссоединения семьи.

Позже Лёня понял, что Ангелина большая любительница громких фраз и явных преувеличений. Начиная с воссоединения семьи и заканчивая чудесными котлетками, которые оказались на редкость гадкими. К тому же мачеха их толком не прожарила, так что они подгорели снаружи, а внутри остались сырыми. Лёня, сохранивший и в подростковом возрасте, и потом на всю жизнь чувствительность к некачественной еде вплоть до моментальной рвоты, к котлеткам отнёсся с большим подозрением, и ограничился салатом из помидоров и огурцов, который Ангелина настрогала вместо гарнира. Судя по тому, как спокойно и покорно грызли недожаренные котлеты отец и Лика, кулинарных шедевров от Ангелины никто и не ждал. Лёня с тоской вспомнил бабушкины паровые тефтели из куриного мяса с нежнейшим, без единого комочка пюре, специально приготовленные для внука, чтобы он хоть что-нибудь поел. Здесь на такую роскошь рассчитывать не приходилось.

Ладно, не беда. Он ведь сюда не жрать приехал, а готовить он и сам умеет, были бы продукты. Хватит раскисать! Одёргивая себя подобным образом, Лёня доедал салат, слушая рассказ Ангелины о новой выставке в Третьяковской галерее, где, как выяснилось, она работала. Отец время от времени вставлял отдельные фразы в её рассказ, но больше молча кивал. Лика давно уже выскользнула из-за стола и устроилась у телевизора.

Лёня снова почувствовал себя лишним. Тут была своя жизнь, свои интересы, непонятные ему. И люди эти были ему, по сути, чужими, даже отец, которого он раньше видел две недели в году. К тому же Лёне, уставшему и переполненному впечатлениями за длинный день, очень хотелось уединиться, побыть с самим собой. Дома, в Сочи, несмотря на стеснённые жилищные условия, у него был собственный угол между печкой и стенкой, где стоял его топчан. А чуть дальше – его пианино, крышку которого он использовал и как письменный стол. И даже если в другом конце комнаты Олеся обсуждала важнейшую новость с тут же крутящейся по хозяйству бабушкой, его никто не беспокоил, не втягивал в общение, позволяя заниматься своими делами – готовить уроки, разучивать пьесу или просто читать. Никто не требовал от него сидеть за общим столом, слушать неинтересные истории и кивать. А сейчас ему даже уйти было некуда – на выделенном диване раскинулась Лика, увлечённо смотревшая программу «Время». Туда же после ужина с газетой уселся отец, так что Лёне остался только краешек, и ни о каком уединении не шло и речи.

Спать он лёг уже за полночь, когда все разбрелись по своим комнатам. Ангелина выдала ему чистое постельное бельё, ужасно мятое. «Я не глажу, это предрассудки», – заявила она. В тот момент Лёне было уже всё равно, он бы и без белья уснул. А вот утром, собираясь в консерваторию, ему пришлось самому возиться с утюгом, первый раз в жизни отглаживая себе брюки. Получилось, конечно, безобразно, стрелки двоились, левая штанина вообще осталась мятой, а правую он чуть не прожёг. Рубашку гладить не стал, решив, что и так сойдёт, отвисится на нём по дороге. Отец ушёл на службу, наскоро объяснив ему, как добраться до консерватории. У Ангелины по понедельникам был выходной, и это означало, как объяснила скучающим тоном Лика, что она проспит до полудня. Так что Лёне предстояло самому искать будущую альма-матер, куда он сейчас собирался на разведку.

* * *

Телефон зазвонил в пятый раз за последние полчаса, и Леонид Витальевич, сбросив вызов, так шваркнул его об стол, что от грохота подскочили и вылетели из-под его стула обосновавшиеся там собаки.

– Полегче, полегче! – Борис аккуратно собрал последним кусочком сырника оставшуюся на тарелке сметану, отправил всё это в рот и поднял мобильник, с интересом его рассматривая. – Надо же, не разбил. Жалко было бы, игрушка дорогая.

– У ме-еня ещё два та-аких же есть, – буркнул Волк. – Нада-арили го-овна.

– Везёт. Мне вот только коньяк дарят. Не проще ответить? Кто там тебя домогается?

– Же-ека. – Леонид Витальевич скривился как от зубной боли. – У меня се-егодня вы-ыход на ко-онцерте ко Дню учи-ителя. Две пе-есни.

– Так ответь! Скажи, что заболел, пусть всё отменит!

– Ска-ажи! Во-от та-ак я и ска-ажу! И что он по-одумает? Он не в ку-урсе, зна-аешь ли!

Борис знал, конечно. Тот факт, что Волк когда-то заикался, был его самой большой и тщательно охраняемой тайной. Он даже подробности жизни с Оксанкой так не скрывал, как заикание.

– Да не поймёт он ни черта. Решит, что ты пьяный. Лёнь, ну ты же не можешь вообще исчезнуть? Хотя бы директора надо в известность поставить. Хочешь, я сам ему отвечу?

Волк покачал головой.

– Не зна-аю, Бо-орь. Во-обще не зна-аю, что те-еперь де-елать.

Он был в полном отчаянии. Вечером концерт ко Дню учителя, завтра он должен был петь на одном небольшом корпоративчике в Питере, через три дня его ждали в Туле на открытии музыкального фестиваля. Хорошо, допустим, можно спеть под фонограмму, под чистый «плюс», а не под «дабл», как он делал в последнее время: после операции начала подводить дыхалка, он опасался, что в сложных местах даст петуха, но и опуститься до «фанеры», с его-то старой школой и его принципами, не мог. Вот и стал петь «дабл», пускать плюсовую фонограмму, но петь живым звуком поверх неё. Допустим, сегодня он выйдет под плюс, а завтра на корпоративе как? Там ведь не только петь, там ещё и публику надо веселить, со зрителями общаться. Да и за кулисами с коллегами нужно хотя бы здороваться.

А гастроли в Израиле, которые теперь накрывались медным тазом ещё и из-за подписки о невыезде? С ними что делать? К чертям летели все его планы, договорённости да вся его жизнь, потому что жизнью Волка в последние годы была исключительно сцена. Ну и женщины, конечно. Чёрт, Лиза! Он совсем о ней забыл, словно заблокировал в памяти события, с которых и начался этот кошмар.

– Бо-орь! – Он поднял голову от тарелки, которую сосредоточенно рассматривал. – Ли-изу на-адо по-охоронить. У нее не-ет нико-ого…

– Твою мать, Лёня! Вот ты не о том думаешь! Никто тебе сейчас Лизу не отдаст. Прости за цинизм, но она будет в судебном морге, пока не закончится следствие. И я надеюсь, ты ко всей этой истории не имеешь никакого отношения?

– Бо-оря! Я не-не-не…

Волка затрясло так, что он не договорил последнюю фразу. Борис тоже спохватился.

– Всё, всё, угомонись, я понял. Давай вообще сейчас об этом не будем! Теперь твоим делом займётся Мирон, ты знаешь, он адвокат от бога, он во всём разберётся. Он, кстати, звонил, пока ты мылся. Хочет с тобой пообщаться, но я сказал, что это позже. Тебе нужно отдохнуть, прийти в себя, успокоиться. Пошли-ка в кабинет, коньячку хряпнем. Только тихо, чтобы Поля не видела.

Борис Аркадьевич встал и решительно вытряхнул друга из-за стола.

– Пошли, пошли. А потом тебе поспать надо и мне тоже, кстати. Твоими стараниями ночь у меня была не из лучших.

Несмотря на ранний час, коньячок пошёл за милую душу. Вопреки обыкновению, Леонид Витальевич не стал разбавлять его водой – он всегда берёг связки, боялся обжечь их крепкими напитками, но сейчас куда важнее было подлечить нервы, и он пил, даже игнорируя разломанную Борькой шоколадку.

– Хорошо, – пробормотал Борис, опуская бокал. – Лёньк, а хочешь, давай Настасью сюда вызовем? Домой, как я понял, тебя не тянет? А Настька тебя быстро в форму приведёт.

Волк поднял на друга тяжёлый взгляд.

– Что? Да я просто предложил! Ой, ну не говори, что у тебя с Лизой было серьёзно? Лёнь? Ты чего? Серьёзнее, чем с Настасьей?

Леонид Витальевич с мрачным видом потянулся к хрустальной пепельнице, явно намереваясь запустить ею в друга. Иногда Борька не чувствовал момент, когда нужно просто заткнуться.

– Всё-всё, молчу я. Просто предложил! – поспешно сдался он. – Я же для тебя стараюсь!

– Я по-онимаю, – вздохнул Волк. – Спа-асибо. Не хо-очу я нико-ого сейчас ви-идеть. И те-ем бо-олее… Ну ты зна-аешь. И не у те-ебя до-ома, при По-оле.

– Ой, ладно тебе! – Борис разлил новую порцию коньяка. – Как будто первый раз! И ты в курсе, как Поля к ней относится. Честно, Лёнь, из всех твоих баб Настька самая особенная. Если б у меня такая была…

– То-о что? – усмехнулся Волк. – Ты бы ра-азвёлся с По-олей?

– Нет, конечно. Жена – это жена, ты не путай, мать детей, хранительница очага. Но других любовниц я бы не заводил. И потом, одно дело моя Поля, а другое – твоя мегера. И ситуации у нас разные.

– Ра-азные.

– А насчёт Настьки подумай. Или сам к ней попозже съезди. Отмени все концерты, пошли к чертям Жеку и махни к Настьке на пару дней. Вот увидишь, она мигом твой рецидив вылечит. Любовью и лаской.

Леонид Витальевич покачал головой и с бокалом в руке подошёл к окну. Постоял, задумчиво разглядывая странный сад Карлинских. Они не выращивали ни фруктовые деревья, ни модные в последнее время среди московской тусовки агавы и прочие экзотические кустики, подыхающие в слишком суровом, холодном климате, но снова и снова возвращаемые к жизни хитроумными ландшафтными дизайнерами и садоводами. Помимо сосен во дворе Карлинских росли берёзы и рябины, которые сейчас как раз пожелтели и были увешаны гроздьями ярко-красных ягод.

– Кра-асиво у те-ебя, – пробормотал Волк, присаживаясь на подоконник. – Ря-абины. Для ме-еня они по-почему-то гла-авный си-имвол Мо-осквы. Не Кре-емль, не Кра-асная пло-ощадь, не Во-оробьёвы го-оры. А ря-абины – жё-олтые, с кра-асными я-агодами.

– Ну надо же, москвич, – усмехнулся Борька. – Берёзки, рябинки и слёзы на глазах. Всё, Волку больше не наливать. А забыл, как ты мне в Сочи писал из Москвы? «Боря, здесь ни одной пальмы! И платанов нет! Деревья все какие-то облезлые!»

– Ты по-омнишь?

– Ещё бы! Я то твоё письмо за год чуть не наизусть выучил!

* * *

Переписываться они с Борькой начали почти сразу, как только Лёня приехал в Москву. Никогда он не увлекался эпистолярным жанром, а тут вдруг почувствовал потребность писать, рассказывать о своих проблемах и переживаниях. Письма стали его единственным способом общения, так как поговорить Лёне было не с кем. Отец с утра уходил на службу и возвращался поздно вечером, Ангелина, тоже вечно пропадающая либо на работе, либо в театре или на очередной выставке, вообще не интересовалась его жизнью, впрочем, как и он не горел желанием общаться с мачехой. С Ликой они друг друга игнорировали. К тому же потерялось пианино. Что-то там напутали с вагонами при переформировании состава, и оно уехало аж в Кемерово.

– Ждите, – пожала плечами суровая тётенька в привокзальной конторе. – Недели через три приедет.

Лёня чуть не заплакал. Три недели, а у него первый экзамен через два дня! Ему нужно заниматься, нужно повторять программу, нужно разминать руки! Если бы он был в Сочи, он нашёл бы друзей с инструментом, да у того же Борьки бы играл на его «Бехштейне». А в Москве он никого не знал, да тут и узнать невозможно! Соседи по подъезду даже не здороваются! Он-то привык, что в Сочи знал каждого жильца своего двора, да что там двора, почти всей улицы. И его все знали! И хотя он был далеко не общительным мальчиком, легко мог зайти к тёте Нюре за солью или попросить дядю Пашу починить сломавшийся самокат. Это было нормально, привычно – заходить к соседям, просто так или с какой-то просьбой. А в Москве каждый жил сам по себе. На днях Лика разбила коленку, а в доме не оказалось йода, так Лёню послали в аптеку через дорогу. Никому и в голову не пришло постучать к соседям.

На экзамен его никто не провожал, дома вообще забыли, что наступил день, ради которого Лёня и приехал. Ну и хорошо, меньше шума. Лёня незаметно выскользнул из подъезда с нотной тетрадью в руках и деньгами на дорогу, выданными отцом строго под расчёт, во всё тех же мятых брюках и давно несвежей рубашке. Дорогу он запомнил ещё с прошлого раза, когда приходил сдавать документы для поступления. Но если тогда его встретили пустынные гулкие коридоры огромного здания консерватории, по которым он долго блуждал, прежде чем отыскал приёмную комиссию, то теперь здесь было не протолкнуться. Юноши и девушки группками стояли во дворе, окружали памятник Чайковскому, сидели на ограде, что-то бурно обсуждали, спорили, повторяли, зарывшись в нотные тетради.

Лёня протиснулся ко входу, затравленно озираясь. Ему казалось, он единственный пришёл «с улицы», а все остальные знакомы друг с другом, слишком уж непосредственно они общались. Хотя нет, вон тот парень вроде тоже один, и вон там девчонка со скрипкой одна стоит. Можно было бы к кому-то из них подойти, познакомиться, но он постеснялся. Заикаться ведь начнёт, засмеют ещё. Ладно, он не дружить сюда приехал, а учиться. Сейчас главное поступить, а там как-нибудь.

– Смотри, смотри, а вот этот, в шароварах! – услышал он за спиной оживлённый шёпот. – Ещё один деревенский лапоть. Юное дарование из села Кукуево!

– На что они надеются? – распевно-меланхолично ответил второй, девчачий, голос. – Едут и едут.

Лёня обернулся и понял, что говорят о нём. Парень в джинсах с тщательно уложенными и явно чем-то смазанными – больно уж блестели – волосами, смотрел на него в упор и ехидно улыбался. Девушка, стоящая рядом с ним, поймала Лёнин взгляд, закатила глаза и отвернулась. Лёня почувствовал, как краска приливает к лицу. Он ведь даже рот не открыл, а над ним уже смеются! Почему шаровары? Нормальные штаны! Ну стрелки у него не получаются, ну широковаты они… Лёня обратил уже внимание, что московские ребята предпочитают узкие брюки-дудочки или джинсы.

Он поспешил зайти в здание, потолкался по коридорам, отыскал аудиторию, где шёл экзамен для пианистов, занял очередь и притулился в сторонке возле окна, чтобы не привлекать внимания и не становиться предметом обсуждения. Стоял и смотрел на качающиеся за стеклом гроздья рябины. Дверь аудитории открылась, и из неё вышла девчонка с невозмутимым выражением лица. К ней тут же бросились подружки.

– Ну как? Что сказали?

– Да что сказали, – пожала та плечами. – Спросили, какой известный композитор сегодня родился.

– Сегодня? – протянула одна из подружек. – А сегодня какое число? Семнадцатое. Стравинский?

– Конечно, – фыркнула первая, будто речь шла о какой-то сущей ерунде, понятной, как дважды два.

– И всё?

– Нет, ещё спросили, что он написал.

Тут же засмеялись все. Лёня стоял спиной к ним, но ловил каждое слово. И ничего не понимал. Экзамен же по специальности. Нужно сыграть прелюдию и фугу из «Хорошо темперированного клавира» Баха, сонату Моцарта или Шуберта, а ещё этюд. Какой Стравинский? И какая разница, когда он родился?

Лёня перебирал в памяти известных ему композиторов, но дату рождения ни одного из них он не помнил. Неужели это так важно для будущего пианиста? Глупость какая-то.

Наконец дошла и его очередь. Он вошёл в аудиторию и тут же наткнулся на преподавательский стол, больно ударившись коленкой.

– Здра-авствуйте, – пробормотал он и мысленно себя обругал.

Решил же рта не открывать, просто кивнуть и сесть играть. А теперь сразу поймут, что он заика. Но профессора вообще не обращали на него внимания, они что-то обсуждали между собой, сверяясь с бумагами на столе.

– Так, а вы у нас кто? – наконец поинтересовалась дама лет шестидесяти с фиолетовыми волосами, собранными в куль на затылке.

– Во-олк Ле-еонид, – старательно произнёс Лёня.

– Петь не обязательно, вы не на вокальный факультет поступаете, – отрезала дама. – Играйте.

Лёня с облегчением начал играть, надеясь, что никакие каверзные вопросы про композиторов ему задавать не станут. И, несмотря на то что уже две недели не подходил к инструменту, играл, как ему казалось, очень хорошо. Стоило зазвучать Баху, как для него перестали существовать и строгие профессора, и насмешливые будущие однокурсники, и вся эта Москва, живущая по странным, непонятным законам. Это всё было очень далеко и как будто не с ним. Лёня был полностью поглощён музыкой.

– Достаточно! – дама с фиолетовыми волосами бесцеремонно оборвала Баха. – Вы свободны.

Лёня растерялся. А соната, а этюд? И что это значит, «вы свободны»? Это хорошо или плохо?

Результаты творческого испытания, как тут называли экзамен по специальности, абитуриентам никто не объявил.

– Всё после профессионального испытания, – сообщил секретарь экзаменационной комиссии толпившимся под дверью аудитории страдальцам.

Профессиональное испытание должно было состояться на следующий день. Его Лёня боялся больше, потому что проходил экзамен в форме собеседования. Весь вечер он просидел над учебником Способина по сольфеджио, повторяя то, что и так прекрасно знал, безуспешно пытаясь сосредоточиться. На его диване вольготно устроилась Ангелина и увлечённо рассказывала о специальной экспозиции, которая готовилась в Третьяковке к фестивалю молодёжи и студентов. Отец смотрел телевизор, иногда ей кивая, но, судя по озабоченному лицу, мыслями он был где-то очень далеко, вероятно, на службе. Лика тоже слушала рассказ матери, постоянно вклиниваясь в него с вопросами – её очень интересовало всё, что касалось фестиваля. И все вместе они создавали такой шум, что Лёне приходилось по десять раз перечитывать одну и ту же строчку, чтобы понять смысл написанного. Никто не спрашивал его, как прошёл первый экзамен. Только отец за ужином задал один-единственный вопрос: «Сдал?» Лёня пожал плечами и объяснил, что результаты объявят после всех испытаний. Отец коротко кивнул и ничего уточнять не стал. Складывалось ощущение, что всем всё равно. А Лёньке, замкнутому, неразговорчивому Лёньке очень хотелось с кем-нибудь обсудить странное поведение профессоров, непонятные разговоры ребят да даже свои штаны, которые обозвали сегодня шароварами. Услышать пару ободряющих, мол, что сыграл он хорошо, что он обязательно поступит, а штаны можно ушить, и они превратятся в модные дудочки. Это всё мог бы сказать Борька. А бабушка бы просто усмехнулась его переживаниям, посоветовала «быть мужиком» и вытереть сопли, а потом взялась бы за иголку с ниткой и подшила брюки. Но рядом с Лёнькой сейчас не было ни бабушки, ни Борьки, и он, захлопнув бесполезный учебник, вырвал из тетрадки листок и начал писать письмо. О том, что жить в этом городе невозможно, что он не понимает этих равнодушных людей с каменными лицами, что скучает по морю и магнолиям, которыми была засажена его любимая привычная маленькая улица, по розовому олеандру, растущему в их дворе, по своему топчану, на который никто никогда не покушался и на котором он мог хоть сидеть, хоть лежать, не дожидаясь, пока все домашние разойдутся по своим постелям, чтобы наконец-то лечь спать. Он писал обо всей этой ерунде, понимая, что отправлять письмо нельзя, что это как раз те сопли, за которые бабушка его всегда ругала. Нельзя раскисать, он должен сдать завтра экзамен и поступить в консерваторию, чтоб она провалилась. И стать хорошим музыкантом, назло им всем!

Кому – «всем», он и сам не знал. И письмо всё-таки отправил Борьке. По дороге в консерваторию забежал в ближайшее почтовое отделение, купил конверт и марки, написал такой родной адрес и кинул письмо в ящик.

С музыкальным диктантом он справился, как ему показалось, легко. Играли раз семь, и, начиная с пятого, он уже просто проверял написанное. Ничего сложного для его слуха. Гармонию написал за час, хотя на задание отводилось два. Посидел, проверил и, решив, что незачем тратить попусту время, одним из первых отдал листок преподавателю. Профессор вопросительно поднял бровь, пробежал взглядом по листку, нахмурился, но ничего не сказал, кивнул на дверь.

Ещё часа два Лёня бродил по консерватории, ожидая начала последней части экзамена, устной. Он уже был окончательно измотан, к тому же хотелось есть. Можно было бы пойти в консерваторский буфет, многие абитуриенты так и делали, но лишних денег у него не водилось, да и потратился он сегодня на конверт и марки.

Наконец началась устная часть экзамена. Он вошёл в аудиторию в первой пятёрке, решив побыстрее отмучиться. Профессор, тот же, что проверял его гармонию, подозвал Лёню к инструменту, дал лист с нотами.

– Молодой человек, охарактеризуйте нам эту мелодию и пропойте её.

Лёня взглянул на лист. Ничего сложного.

– Это одного-олосная ме-елодия в ма-ажоре, с хро-оматическими изме-енениями сту-упеней…

– Вы что, издеваетесь? – раздражённо перебил его профессор. – Вы можете говорить нормально?

– Про-остите, я не-емного за-аикаюсь. Да-авайте я лу-учше спою, – пробормотал Лёня, как всегда, от волнения ещё больше сбиваясь и проглатывая окончания.

– Вы с ума сошли, молодой человек? Вы куда поступаете? Вы поступаете в лучшее музыкальное учебное заведение столицы! Да что там столицы, всей страны! У нас огромный конкурс, сорок человек на место! Приезжают одарённые юноши и девушки из всех союзных республик. И вы считаете, что можете тратить наше время? Кто принял у вас документы?

Лёня не знал, что сказать. Документы он подавал молча, тётка в приёмной комиссии не задала ему ни одного вопроса. Он искренне полагал, что пианисту не обязательно в совершенстве владеть речью, достаточно того, что он в совершенстве владеет инструментом. К тому же он мог петь и готов был сейчас исполнить эту чёртову мелодию в мажоре с хроматическим изменением ступеней и что там у них ещё! Но сказать всего этого профессору он не мог, да его никто и не слушал.

– Идите, молодой человек, и не задерживайте других! На свете есть множество отличных профессий, стране нужны токари и хлебопекари!

Последнюю фразу он услышал, уже закрывая за собой дверь.

Он всё-таки дождался результатов вступительных испытаний. Из чистого упрямства или из веры в справедливость, он и сам не мог бы сказать. Просто чувствовал, что должен поступить, ведь он выполнил все задания, кроме последнего. И выполнил хорошо, очень хорошо. Но вот вынесли и повесили на доске в коридоре списки поступивших. Три столбика: зачисленные в рамках квоты выпускники центральной музыкальной школы, зачисленные в рамках квоты лица, имеющие особые права, и зачисленные в рамках конкурса. Лёня ничего не понял в этих обозначениях, но свою фамилию ни в одном из списков не нашёл. Значит, всё.

Он вывалился из здания консерватории, дошёл до памятника Петру Ильичу и сел на мраморную ступеньку пьедестала. Закурить бы. Но привычка смолить осталась в Сочи. Здесь курить негде, не в квартире отца же да и не на что.

– Не прошёл? – На ступеньку рядом с ним уселся рыжий парень с усеянным веснушками лицом, на вид чуть постарше Лёни. – Первый раз?

– Пе-ервый, – кивнул Лёня. – И по-оследний.

– Глупости. Я вот три раза поступал и поступил.

– По-оздравляю.

– Я серьёзно, пацан. С первого раза только блатные поступают, по квоте.

– Что ещё за-а кво-ота?

И рыжий охотно объяснил, что дети, закончившие музыкальную школу при консерватории, поступают без экзаменов, просто пройдя собеседование, на котором им задают самые примитивные вопросы, создают видимость экзамена. Лёня сразу вспомнил девчонок и вопросы про Стравинского, показавшиеся ему идиотскими. Вот почему они были так расслаблены и уверены в себе, они знали, что поступят.

– Это не-ечестно, – пробормотал он.

– Как сказать, – пожал плечами рыжий. – Они десять лет за инструментом в школе горбатились, чтобы этот блат получить.

Лёня хотел сказать, что тоже горбатился, пусть не десять, пусть семь лет. Но вдруг подумал, что вряд ли это слово подходит, что-то в нём есть такое… подневольное. А для него занятия музыкой всегда были отдушиной, поощрением после трудного школьного дня, удовольствием.

– А после це-эм-шат, как мы их называем, идут позвоночные, – продолжил рыжий. – Ну то есть те, за кого позвонили, у кого родители большие шишки. Вот это уже несправедливо, да, когда бездарные детки партийных работников и гэбистов, играющие как ресторанные лабухи, идут вне конкурса.

Тут Лёня подумал, что он-то и есть самый настоящий сын гэбиста или где там его отец служит? Но папа ни словом не обмолвился, что может помочь с поступлением. Да Лёне бы и в голову не пришло его просить.

– Вот и считай, сколько мест остаётся после них всех, – резюмировал рыжий. – Так что, если хочешь на следующий год поступить, мой тебе совет – договорись с кем-нибудь из местных преподов об индивидуальных занятиях. На платной основе, конечно. Тебя за год натаскают, а потом ещё и помогут поступить, дело чести – своего ученика протащить. Что ты так смотришь? Да, я так и поступил. Но поступил же!

– У ме-еня де-енег нет, – вздохнул Лёня.

– Деньги можно заработать. Считай, что тебе сегодня крупно повезло, парень. – Рыжий порылся в потрёпанном портфеле, достал карандаш, вырвал лист из нотной тетради и что-то начиркал. – Вот, держи. Гастроном «Елисеевский» знаешь?

Никакого гастронома Лёня, конечно, не знал.

– Деревня! – Рыжий ещё что-то начиркал. – Вот адрес. Спросишь Тамару Матвеевну, она там завскладом. Скажешь, что от меня. Я два года у неё на складе работал грузчиком по ночам. Дело нехитрое, ночью приходит машина с товаром, его нужно перетаскать на склад, разложить. Часа два занимает, потом можно и поспать. А день у тебя свободен, занимайся музыкой, готовься к поступлению. Денег нормально платят, на уроки хватит. Хлебное место тебе по наследству передаю.

Лёня поблагодарил, забрал бумажку, сам не понимая зачем. Какой гастроном, какой склад, какие уроки! Он сегодня же соберёт вещи и уедет домой в Сочи. И пропади она пропадом, эта консерватория, вместе с этой их Москвой!

* * *

Но никуда он не уехал. До вечера бродил по городу, уставший, голодный и опустошённый, не в силах вернуться туда, к бесконечно бормочущему телевизору, равнодушной Лике, вечно отсутствующему, в физическом и моральном смысле, отцу, который, конечно же, задаст тот единственный вопрос, на который у него нет ответа. И Лёня даже представлял, что он скажет ему и как. Удивлённо поднимет брови, нахмурится, пронзит его фирменным стальным взглядом и ледяным тоном произнесёт: «Не поступил? Ты не смог поступить? Да, видимо, я ошибся. Ты не настоящий Волк». Скорбно покачает головой и уйдёт в свою комнату. Лёня всё это уже неоднократно видел во время приездов отца в Сочи. «Ты не умеешь плавать? Ты не настоящий Волк!» – с этого всё началось, и Лёня потом полночи всхлипывал, прижимаясь к бабушкиной груди, засыпая и вновь в ужасе просыпаясь от нехватки воздуха, от давящей на уши булькающей тишины. После того раза отец уже ни к чему его не принуждал, выбрал новый подход, вот эти нахмуренные брови и скорбное выражение лица, демонстрирующее полное разочарование в сыне. «Ты плохо учишься? Тройка по чтению? Четыре по физкультуре? Тебе не стыдно? Ты не настоящий Волк!» И объясни, что никто больше тройки ему по технике чтения не сможет поставить как бы он ни старался и как бы хорошо учительница к нему ни относилась, норматив есть норматив. За четвёрку по физкультуре и правда было стыдно (уж физкультура-то, где все отличники!), но каждое занятие у них начиналось с бега вокруг школы, три круга, а после первого Лёня уже задыхался, во рту появлялся странный привкус непонятно откуда взявшейся мокроты, а с лица градом тёк холодный пот. После такой пробежки у него просто не оставалось сил на весь остальной урок, с прыганием через козла, кувырканием на кольцах и прочими упражнениями, приводившими в восторг остальных ребят. Если бы не этот чёртов бег! Ведь вне школы они с Борькой и по деревьям лазили, изображая Тарзана из популярного тогда фильма, и на море бесились часами. Бег в начале занятия портил всё! Но как объяснить это папе? Он же прекрасно бегает до сих пор! Встаёт рано утром и до службы бегает вокруг дома. И нормы ГТО сдал с первого раза!

Лет в четырнадцать он услышал опять сказанное разочарованным тоном: «Ну а девушка-то у тебя есть? Нет? Ты не настоящий Волк! Вот я в твои годы…» И он краснел, думал о Кате, не зная, можно ли назвать её своей девушкой. И даже если она его девушка, то папе-то об этом он не мог, не хотел говорить. Считал неприличным, неправильным, недопустимым. А отец добавил:

– Всё потому, что ты никак не избавишься от своего дурацкого заикания. Давно пора забыть про тот эпизод…

– Молчать! – Бабушка так приложила рукой об стол, что подпрыгнули и звякнули стаканы, а тарелка с хлебом, стоявшая у края, вообще упала на пол и разбилась. – Не смей, Виталий! Тебя там не было, крыса ты тыловая!

– Я крыса тыловая? Да я в кольце обороны Москвы был! – тут же взвился уже захмелевший отец.

– Ты был!.. В заградотряде ты был! Много смелости надо по своим стрелять!

– Я не стрелял по своим! Но существует приказ, и…

Они уже орали друг на друга, два ветерана со всё ещё не залеченной памятью, сверкая глазами и не выбирая выражений. Лёня молча выскользнул на улицу и убежал в бамбуковую рощу. Он терпеть не мог громкие звуки, ненавидел крик, даже адресованный не ему. В тот раз он сделал важный вывод – отец не понимает. Лёня уже научился делить людей на понимающих и принимающих его недостаток и всех остальных. К первым относились самые близкие: бабушка и Олеся, Борька и вся семья Карлинских, преподаватели музыкальной школы и некоторые учителя из общеобразовательной. Отец не понимал. А значит, при нём нужно было поменьше открывать рот, а лучше вообще молчать.

Но самое обидное «ты не настоящий Волк» прозвучало совсем недавно, прошлым летом, когда отец узнал, что Лёньку не возьмут в армию. У медкомиссии никаких сомнений на его счёт не возникло, в документах написали «не годен» и дружелюбно посоветовали идти получать гражданскую специальность.

– Я с ними разберусь! – кричал отец, нервно вышагивая по комнате. – Что за глупости! Самоуправство! У меня в полку был сержант Фазиль Исхаков, так, когда он говорил, никто слова разобрать не мог! И прекрасно служил, погиб в сорок четвёртом, правда.

– Ты не сравнивай, – отозвалась бабушка, меланхолично помешивая в кастрюле мамалыгу – любимую Лёнькой кукурузную кашу, особенно вкусную с домашним копчёным сыром. Мамалыга требовала непрерывного перемешивания, и делом это было непростым, он как-то сам попробовал, через пять минут чуть рука не отвалилась, а готовилась каша почти час. – Твоего Фазиля во время войны призвали, тогда всех подряд гребли. А сейчас мирное время.

– Как заикание служить мешает, ты мне скажи? – кипятился отец. – Нет, поедет со мной в Москву, я там договорюсь, пройдёт другую медкомиссию…

– Глупостей не говори! – рявкнула бабушка. – Хватит уже, навоевалось его поколение! Оставь мальчишку в покое, у него талант музыканта. Ему учиться надо, а не в полковом оркестре на баяне строевые песни лабать!

И отец смирился, согласился, тогда и зашёл разговор о Лёнькиных талантах и было принято решение ехать поступать в Москву. Но своё коронное: «Ты не настоящий Волк, мужчина должен служить в армии», – отец всё-таки сказал.

Каждый раз Лёньке хотелось доказать, что папа ошибается, что он настоящий Волк. Но папа уезжал через несколько недель, и всё забывалось. Жизнь снова становилась привычной и комфортной, и не надо было ничего доказывать да и некому.

И вот теперь он поднимался по широкой лестнице на пятый этаж, игнорируя лифт, и представлял себе, как услышит фразу про «ненастоящего Волка». Ну и плевать. Зато он вернётся домой, к бабушке, Борьке и морю. Хотя и непонятно, чем он будет заниматься. Играть в ресторане на набережной? Ну и пусть, почему бы и нет.

Дверь открыла Ангелина, в вечернем платье, накрашенная, с завитыми кудрями.

– А, это ты! Ну наконец-то. Что так долго? Мы с отцом в театр, я билеты достала на «Маскарад» в «Моссовет». Присмотришь за Ликой.

– Я тоже хочу в театр! – ревела Лика из комнаты.

– Ангела, иди с ней, я чертовски устал на службе, – ворчал оттуда же отец.

– Нет, мы пойдём вместе! Неприлично ходить в театр без мужа! За Ликой присмотрит Лёнечка, правда, Лёнь?

Лёня и рта не успел раскрыть, а его уже взяли в оборот. Ангелина перечисляла, что нужно сделать в их отсутствие: разогреть ужин, покормить Лику, помыть посуду («Ненавижу грязные тарелки в раковине, ты же знаешь!») и не слишком поздно лечь спать.

– Да, и твоё пианино сегодня привезли! – крикнула уже из прихожей, надевая туфли, Ангелина. – Так что можешь заниматься! Только не очень громко, чтобы соседи не ругались.

Лёня растерянно смотрел на пианино, чудом втиснутое в комнату. Его «Красный Октябрь»! Он был рад его видеть, как старого друга. Подошёл, погладил потёртую крышку, открыл, пробежался по клавиатуре. Вроде не расстроено, хотя дорога была дальняя. Хотя нет, вот тут фальшивый звук и тут. Да, без настройщика не обойтись.

Из спальни через зал прошёл отец в военной форме, которую считал более торжественной одеждой, чем любой костюм, с планкой наград. С гордостью взглянул на Лёню, перебирающего клавиши пианино, на секунду задержался возле него.

– Занимайся, сын, восстанавливай форму к первому сентября. Ты ведь поступил?

Не спросил, утвердительно сказал, как будто не сомневался в положительном ответе. И Лёня не смог признаться. Кивнул, не отрываясь от пианино.

– Настоящий Волк, – удовлетворённо произнёс отец и закрыл за собой дверь.

* * *

Правду узнал только Борька, из очередного письма. В ответ написал, чтобы Лёня не валял дурака, занимался, а на следующий год показал самодовольным засранцам, чего стоят сочинские ребята. К тому моменту, когда Лёнька получил его письмо, он уже никого не валял. Он воспользовался советом рыжего и нашёл «Елисеевский» гастроном, познакомился с Тамарой Матвеевной, добродушной тёткой необъятных габаритов, которая с первой же встречи поставила себе целью сделать из этого «задохлика» человека, что выражалось в почти насильственном кормлении. Каждый день, приходя на работу, Лёнька первым делом должен был съесть оставленный Тамарой Матвеевной «паёк», в который непременно входили бутерброды с колбасой и сыром, сладкая булочка и пакет кефира, пара творожных сырков и даже пирожные. Продовольственные возможности Тамары Матвеевны были неисчерпаемы, а её почти материнское желание пригреть Лёньку выливалось порой в самые неожиданные формы – однажды он обнаружил в «пайке» бутерброды с красной икрой, в другой раз покровительница приволокла ему целый ананас, после которого он покрылся мелкой сыпью и три дня чесался – непривычный продукт вызвал аллергию.

Работа оказалась не из лёгких: когда приезжала машина, нужно было таскать неподъёмные коробки с товаром, а потом раскладывать их содержимое по полкам склада и холодильной комнаты. Не привыкшему к физическому труду Лёньке поначалу приходилось туго, но ежедневные тренировки вкупе с усиленным питанием делали своё дело, и через месяц он уже спокойно поднимал ящик с бутылками минеральной воды или консервными банками и, не особенно напрягаясь, доносил его до склада.

Он работал в дневную смену, так было удобнее. Утром уходил как бы в консерваторию, до трёх часов таскал товар, а после трёх шёл на Большую Якиманку, где в старом доме дореволюционной постройки, превращённом в тесную коммуналочку, жил Пётр Михайлович, его нынешний педагог. Желчный старик, на Лёнькин взгляд, в подмётки не годящийся Илье Степановичу. Однако Пётр Михайлович был единственным преподавателем консерватории, согласившимся давать уроки в частном порядке за ту сумму, которой Лёня располагал. Зарплата у него была небольшая, и, хотя он ни копейки не тратил на питание, оставлял только на проезд, а всё остальное отдавал за уроки, Пётр Михайлович считал эти деньги сущими грошами и часто подчёркивал, что занимается с Лёней исключительно по доброте душевной. Таланта он в Лёне не видел, никогда не хвалил за успехи, зато нещадно ругал за малейшие оплошности.

– Руки каменные, – орал он на Лёню, лупя по этим самым рукам железной линейкой. – Ты что, слесарь на заводе? Это руки музыканта?

У него и правда был повышен мышечный тонус после шести часов таскания ящиков. К тому же Лёня совершенно не мог заниматься дома, звуки пианино мешали всем – у Ангелины от них болела голова, а Лика не слышала телевизор. Отец претензий не высказывал, но, судя по лицу, тоже не испытывал восторга от музыкальных упражнений сына. Да и Лёне не нравилось играть в такой обстановке, по вечерам он мечтал только о том, чтобы все скорее разошлись по комнатам, и он завалился спать.

Приближалась зима, и Лёня, не привыкший к минусовым температурам, выросший в городе, где ноль градусов был поводом не отпускать ребёнка в школу, всё больше впадал в уныние. Холод, слякоть и постоянно хмурое, низкое небо нагоняли тоску. Отец отдал ему своё старое пальто, в котором Лёня тонул, а вот ботинки пришлось покупать самому, и из-за непредвиденных расходов он месяц работал ещё и в ночную смену. Отец искренне полагал, что в консерватории отличник-сын получает стипендию и в состоянии купить себе обувь.

– Давай сам, сынок, – сказал он, когда с неба посыпался первый снег и вопрос о зимних ботинках встал ребром. – Ты же понимаешь, на мне Лика, Ангелина, да и тебя надо кормить.

К слову, дома Лёня теперь почти не ел, после «пайка» Тамары Матвеевны просто не испытывал потребности в вечно недожаренных полуфабрикатах из кулинарии в исполнении Ангелы.

Он угрюмо отработал месяц в две смены и всерьёз подумывал, не отработать ли так же и второй, чтобы накопить ещё и на нормальное пальто, по размеру. И брюки ему бы не помешали, а лучше костюм к весне. Не идти же снова на экзамен в «шароварах», которые к тому же изрядно поистрепались.

Но на две смены у него сил всё же не хватало, Лёня и так держался на чистом упрямстве. Хуже всего было то, что музыка перестала приносить удовольствие. Играть для себя он не мог, а под постоянные окрики Петра Михайловича и его беспощадную критику («Твоё заикание распространяется и на руки? Ещё раз весь этюд сначала!») заниматься хотелось всё меньше и меньше. Он уже сильно сомневался в своих музыкальных талантах и мечтал только об одном: поступить и доказать. А зачем, что он будет делать потом – не важно.

– Что с тобой происходит, Лёдя? – спросила его Тамара Матвеевна незадолго до Нового года.

Она всегда называла его «Лёдей», на одесский манер, и он не возражал. Лёдя так Лёдя, лучше, чем заика или деревня.

– Ходишь как в воду опущенный. Девчонка бросила?

Лёня поставил тяжёлый ящик консервированных шпрот – дефицит к празднику, только завезли – и неопределённо пожал плечами.

– Да не-ет, всё в по-орядке.

– Вижу я твой порядок! Работа да учёба. В твоём возрасте, Лёдька, развлекаться надо, гулять! Поверь мне на слово. Вот, смотри, что у меня есть.

Она достала из кармана своего неизменного фартука с белыми оборками два картонных квадратика.

– Билеты в Московскую оперетту. Знаешь, кто подарил?

Лёня помотал головой. Откуда ему знать?

– Сам ихний режиссёр, – торжественным шёпотом произнесла она. – Какой-то специальный новогодний гала-концерт. Первый ряд! Лучшие места!

К Тамаре Матвеевне постоянно приходили посетители через «заднее крыльцо», сплошь известные люди: режиссёры, артисты, певцы, желающие отовариться дефицитными продуктами. Тамара Матвеевна очень гордилась знакомством с ними и подолгу с пристрастием расспрашивала каждого гостя о «светской жизни», прежде чем повести в подвал с сырокопчёной колбасой и консервированными крабами. Лёня пару раз помогал грузить ящики в машины для таких вот высоких гостей.

– Забирай. – Тамара Матвеевна сунула ему в руку билеты. – Сходишь со своей девчонкой, она сразу начнёт тебя больше ценить. Я-то оперетту не люблю, низкий жанр. Вот опера – это да! Кстати, тут на днях забегал директор Большого…

Она пустилась в воспоминания, а Лёня убрал билеты в нагрудный карман, размышляя, с кем бы пойти. В оперетту очень хотелось, дома он постоянно слышал о различных театральных постановках, на которых была помешана Ангелина, но не решался попросить отца взять его в театр. Однако никакой девушки у него не имелось, не Лику же с собой брать? Ещё не хватало! К тому же он так и не купил костюм… И тут его осенило!

* * *

Вообще-то это была чистой воды спекуляция. Лёне сразу вспомнились их с Борькой проделки из детства, когда они зарабатывали рублик, выстаивая очереди за дефицитной мукой к празднику. Ему никогда не нравились их товарно-денежные операции, а бабушка так вообще утверждала, что в приличном обществе о деньгах не говорят и не думают. Ну да, хорошо о них не думать, когда они есть. И Лёнька начал действовать.

Первым делом отыскал кассу Театра оперетты и выяснил, сколько стоит билет на новогодний гала-концерт. Тётенька в окошке окинула его презрительным взглядом и скучающим тоном сообщила, что билетов давно уже нет.

– А в ка-акую це-ену они бы-ыли? – настаивал Лёнька.

Накануне как раз ударили морозы, и Лёнька слегка пританцовывал у окошка кассы, чтобы не окоченеть. Видимо, его заикание тётка списала на холод и сжалилась над озябшим цуциком.

– Ну от десяти до двадцати пяти рублей, тебе-то что?

– Спа-асибо!

Вечером Лёня уже толокся у Театра оперетты, прислушиваясь к разговорам прохожих. Приставать к ним со своим предложением он не решался, особенно с учётом дикции, поэтому просто ждал удобного случая. И он представился в виде одетой в шикарную каракулевую шубку и такую же шапочку девушки, которая капризным тоном выговаривала семенящему за ней кавалеру – смешному очкарику, наверняка какому-нибудь инженеру.

– Я не хочу на «Сильву», Гена! Я уже видела её сто раз. Я хочу на новогодний гала-концерт!

– Но, Машенька, на него давно нет билетов. Вся Москва с ума посходила, там же будет сам Отс!

– Вот именно! Отс! Ты должен достать билеты!

Чуткий Лёнькин слух разобрал каждое слово, несмотря на сильный ветер. Он мгновенно отлепился от столба и пошел парочке наперерез.

– Про-остите, я слы-ышал, ва-ам ну-ужен би-илет на га-ала ко-онцерт?

Девушка остановилась и хищно вцепилась ему в руку.

– Да-да, очень нужен! Ты продаёшь?

Лёнька кивнул.

– Пе-ервый ря-ад. Но до-орого.

Сказал и самого передёрнуло от омерзения. Однако девушке было не до его эмоций, она трясла Лёньку за руку.

– Первый ряд! Гена, ты слышал? Ты должен немедленно купить у него билеты. Сколько?

Лёня планировал попросить пятьдесят рублей. Которых, конечно, не хватило бы на костюм, но если ещё месяц поработать в две смены, тогда, возможно…

– Сто ру-ублей, – выпалил он. – И би-илет оди-ин.

А в голове мелькали мысли, что можно было бы продать оба билета. Двести рублей – это уже отличный костюм. Вот только в театр тоже очень хотелось, особенно сейчас, когда он полчаса постоял под его дверьми, полюбовался на разодетую, радостно-возбуждённую публику, рассмотрел красочные афиши.

– Машенька, сто рублей за билет – очень дорого! – попытался унять попутчицу инженер. – И ты слышала, билет всего один. Ты же не пойдёшь без меня?

– На Отса? Пойду! – фыркнула девушка. – Давайте билет, молодой человек!

И Лёнька получил сотню, целую сотню, которую дома тщательно спрятал в свой чемодан, так и стоявший между диваном и столом в зале. Вторую смену ещё на месяц он решил всё-таки взять, но, когда сообщил об этом Тамаре Матвеевне, она отрицательно покачала головой.

– Нет, даже не проси. Во-первых, нет потребности, у нас хватает работников в каждой смене. Во-вторых, ты посмотри на себя. Под глазами круги, ноги еле таскаешь. Куда тебе ещё одну смену?

– Про-осто хо-олодно, – пояснил Лёня.

Она его не поняла, для неё, как и для всех москвичей, зима была нормальным, привычным явлением. Ну холодно, конечно, так надо одеться потеплее и на улицу лишний раз не высовываться. Для Лёни же что на улице, что в отапливаемом помещении было не просто холодно, а катастрофически холодно. Он задыхался на морозе, хотя заматывал лицо шарфом (тоже отцовским) по самые глаза, а несколько дней назад умудрился забыть дома перчатки и, пока дошёл до метро, обморозил руки так, что кожа на указательном и среднем пальце потемнела. Пальцы не гнулись, пришлось отменить занятия с Петром Михайловичем и получить за это колоссальный нагоняй («Ты безалаберный лентяй, который только и ищет повода ничего не делать! И учти, я всё равно возьму деньги за пропущенный урок, я не виноват, что у тебя нет мозгов!»).

Уже много лет спустя Леонид Витальевич будет часто вспоминать ту первую московскую зиму. Точнее, напоминать ему будут пальцы правой руки, отвечающие дикой ломотой на малейшее переохлаждение, будь то холодная вода в кране или дверная ручка, за которую он возьмётся в мороз без перчатки.

– Одевайся теплее, – пожала плечами Тамара Матвеевна. – Сейчас выдадут премию, купи себе свитер. Кстати, могу познакомить с одним человечком в универмаге из отдела мужской одежды.

– Ка-акую пре-емию? – поразился Лёнька.

– Как какую? Обычную! В конце года всегда премия, ты не знал?

Конечно, он не знал! И, получив целую «лишнюю» зарплату, добавил к ней вырученную сотню и помчался в универмаг, где «знакомый человечек» Тамары Матвеевны из-под полы достал для него великолепный шерстяной костюм, тёмно-синий, с нормальными, прямыми брюками и идеально сидящем на стройном Лёньке пиджаком. Денег хватило и на рубашку, белую, с малюсенькими, еле заметными пуговицами, и даже на галстук, тоже синий, с двумя поперечными полосками.

Завязывать галстук Лёня пришёл учиться к отцу. Старший Волк окинул одетого в костюм сына своим знаменитым просвечивающим взглядом и одобрительно хмыкнул.

– Хорошая у тебя стипендия. Молодец, что не проматываешь. Но в семейную копилку тоже мог бы часть отдавать.

Однако галстук завязывать научил, и Лёнька отправился в театр. Дома он предусмотрительно не упоминал о гала-концерте в оперетте, Ангелина бы душу продала за возможность попасть на самого Отса. Соврал, что идёт на экзаменационный концерт в консерваторию, благо, как раз подходил конец семестра.

Уже попав внутрь театра, проходя по скрипучему паркету через роскошный, поражавший богатством отделки красно-золотой зал, Лёня понял, что ему придётся сидеть рядом с барышней, купившей у него билет. Которая, конечно, его узнает, и будет неудобно. Но барышня, занявшая своё кресло как раз перед тем, как подошёл Лёня, его не узнала. Она вообще не обращала ни на кого внимания, сосредоточенно изучая программку.

Лёня немного потоптался возле своего места, не зная, стоит ли ему поздороваться или тоже делать вид, что он её не знает. Решил, что ему лучше молчать, поддёрнул брюки и сел, краем уха услышав хихиканье слева. Обернулся – через несколько мест от него сидела девочка лет семи с бабушкой и смотрела на его ноги. Лёня проследил за её взглядом и смутился – поддёрнутые штанины теперь не доставали до ботинок, между брючиной и носком оставалась полоска голой ноги. Лёня поспешно спрятал ноги под сиденье, отчего ему стало совсем неудобно. Чёрт возьми, когда же уже потушат свет и все будут смотреть на сцену, а не на него? Ещё и воротник рубашки натирал шею, очень хотелось ослабить узел галстука – Лёня чувствовал себя слегка придушенным.

Наконец дали третий звонок и концерт начался. По сцене порхали женщины в пышных юбках и мужчины в сюртуках и цилиндрах под очень знакомый вальс Штрауса. Лёня машинально отыгрывал ту же мелодию на колене, поражаясь, насколько полнее, сочнее и ярче звучит знакомая музыка в исполнении оркестра. Но только вальс отзвучал и пары замерли в поклоне, раздался такой пронзительный визг, что Лёне захотелось закрыть руками чувствительные уши. На сцену вылетела миниатюрная девушка в матроске и коротком передничке и невероятно высоким сопрано заголосила: «Чёртову дюжину детишек растила дома матушка моя…»

– Песенка Пепиты из «Вольного ветра», – прошептал кто-то за Лёниной спиной.

На программке Лёня сэкономил, поэтому поверил голосу на слово. Девчонка металась по сцене, то запрыгивая на барную стойку, то танцуя с одним из моряков, и очень соответствовала прозвищу Дьяболо, во всяком случае, голос у неё точно был дьявольский, слишком высокий, слишком резкий на Лёнин вкус. Да и в целом она была слишком шумная, суматошная. Но зрителям нравилось, они долго аплодировали, когда номер закончился. После нее вышла ещё одна девушка, уже с более приятным голосом, исполнившая «Карамболину», появились три доблестных гусара с «Песней Никиты Батурина» и высокий баритон, спевший «Я – цыганский барон, я в цыганку влюблён».

Лёня впервые был в оперетте и с интересом наблюдал за всем, что происходило на сцене, больше внимания, однако, обращая на музыку, на то, как звучит оркестр, как поют солисты, не всегда, кстати, чисто: – «барон» пару раз не попал в ноты, отчего Лёню буквально передёргивало.

Позже он убедится, что идеальный слух чаще становится проклятием, чем даром. Так, Леонид Витальевич органически не сможет преподавать, ибо малейший фальшивый звук, произведённый учеником, будет приводить его в бешенство. Но что ещё хуже, он не сможет ходить на творческие вечера коллег, презентации их альбомов и прочие сборища, которые нельзя покинуть, отпев свою песню, а нужно сидеть весь вечер в зале и слушать. На него будут обижаться, считать снобом, влюблённым только в собственное творчество, не понимая, что ему физически плохо от каждой фальшивой ноты.

Первое отделение закончилось, зрители начали вставать со своих мест. Не знавший, как правильно себя вести, а потому ориентировавшийся на других Лёня тоже поднялся.

– Как вам концерт? – услышал он знакомый голос.

Повернулся, барышня теперь смотрела на него и улыбалась. Кажется, не узнала. Ну разумеется – он тогда был замотан в шарф по самые глаза.

– Мне кажется, вторая скрипка постоянно фальшивит, – продолжила девушка. – Этим плох первый ряд, каждый огрех слышен и виден. Но, вы знаете, у меня здесь абонемент, всегда сижу именно на этом месте…

Лёня ушам своим не поверил. Абонемент, значит?

– А вы любите оперетту? Меня, кстати, Мария зовут.

– Ле-еонид. – Лёня осторожно пожал протянутую руку, не зная, что ещё с ней делать.

Барышня засмеялась.

– Голос у вас знакомый и манера говорить. Мы где-то встречались?

Лёня не успел придумать, что сказать, но девушка и не ждала ответа, её уже волновало другое:

– Вы в буфет? Пойдёмте вместе! Так скучно ходить в оперетту одной, но вы ведь понимаете, среди мужчин так редко встречаются ценители настоящего искусства. А вы заядлый театрал?

– Не со-овсем…

Лёнино «не совсем» относилось и к театру, и к буфету, но деваться было некуда, он повёл даму по коридору в том же направлении, куда двигалась толпа, послушно занял очередь у буфетной стойки, размышляя, сколько у него денег. На бутерброды с колбасой и лимонад хватало. Но, наверное, девушку надо угощать кофе и пирожными?

– Я буду эклер, – пропела ему на ухо Мария.

Пришлось взять ей пирожное и кофе, а себе газировки.

– Не лю-юблю сла-адкое, – соврал он.

– Так вы часто ходите в театр?

Лёня на всякий случай кивнул, рассматривая собеседницу и тщательно избегая слишком большого выреза её платья. Она ведь замужем? Кольца на пальце нет. Но кто тогда тот инженер Гена, с которым она была в тот вечер? Сколько же ей лет? Двадцать? Двадцать два? Мария наклонялась к его уху, чтобы он слышал её в многоголосом шуме буфета (что было совершенно лишним, с его-то слухом), и каждое её приближение отзывалось внутри Лёни каким-то томительным волнением, названия которому он сам бы не нашёл. Ему хотелось ещё и ещё покупать ей пирожные, вот только денег уже не было, к тому же раздался звонок, зовущий зрителей в зал.

– Ну пойдёмте, пойдёмте скорее, – потянула его за руку Мария. – Там сейчас Георг Отс будет петь!

Лёня понятия не имел, кто такой Отс. Нет, слышал, конечно, эту фамилию много раз и от Ангелины в том числе, но причины всеобщего женского сумасшествия вокруг него не понимал, так что ему было очень любопытно.

Они заняли места как раз перед тем, как раскрылся занавес. И появился ОН!

Во фраке, с галстуком-бабочкой, статный. Едва он шагнул на сцену, зал зааплодировал, но стоило ему открыть рот, воцарилась благоговейная тишина. Лёня видел, как подалась вперёд и замерла Мария, не сводя глаз с человека на сцене. А Отс пел что-то про баядерку, которой он готов всё отдать за нежное слово. Хорошо пел, красивым глубоким баритоном. Лёне нравился звук, но ещё больше нравилось то сдержанное достоинство, с которым Отс исполнял партию, а потом кланялся перед неистовствующим залом.

– Браво! БИС! – раздавались отовсюду экзальтированные выкрики.

Лёня наблюдал и за артистом, и за публикой, ему было удивительно, как такое спокойное поведение вызывает такую бурную реакцию. И вот эти взгляды, как у Марии, которая только что шептала ему на ухо какую-то чепуху в буфете, а теперь словно забыла о его существовании и просто пожирала глазами Отса.

Отс спел ещё несколько вещей с тем же успехом, но чем больше он пел, тем чаще из зала кричали: «Мистер Икс!», «Принцесса цирка». Певец так же спокойно кивал, показывая жестом, что слышит. Потом вдруг ушёл за кулисы и через секунду вернулся в чёрной маске. Тут зал просто сошёл с ума, аплодисменты не смолкали минут пять, хотя он ещё не начал петь. А когда начал…

Лёнька ловил каждое слово, совершенно очарованный и музыкой, и текстом, и, главное, исполнением, трагизмом, который вкладывал певец в каждое слово.

Снова туда, где море огней,

Снова туда с тоскою моей.

Светит прожектор, фанфары гремят,

Публика ждёт… Будь смелей, акробат

И Лёнька хлопал вместе со всеми, только что «Бис» не кричал. И когда дали занавес и он вместе с Марией шёл в гардероб, уже охотно обсуждал с ней и Отса, и преимущества лирического баритона, и манеру исполнения.

– Он по-оразительно то-очно инто-онирует, – восхищался Лёня, пока они стояли в очереди за верхней одеждой.

– А вы разбираетесь в музыке, – вдруг заметила Мария. – Вы музыкант?

– По-очти, – уклончиво ответил Лёня, замечая, как всё больше разгорается интерес в её глазах. – Я игра-аю на фо-ортепиано и…

– Номерок! – требовательно перебила его гардеробщица.

Он протянул сразу два номерка, свой и Марии. Гардеробщица подала ему сначала каракулевую шубку, которую он неловко надел на плечи девушки, а потом вынесла его пальто.

– Пришейте петельку, молодой человек! – сурово сказала она. – В следующий раз не возьму.

Лёня с тоской подумал, когда он будет-то, следующий раз, и бездумно влез в рукава.

– По-ойдёмте?

Он обернулся к Марии и увидел, как переменилась она в лице. С какой брезгливостью рассматривала его старое пальто, болтавшееся на тощем Лёньке как на вешалке.

– Так где вы учитесь? – уточнила она. – В консерватории?

– Не-ет, я го-отовлюсь по-оступать, – торопливо пробормотал он. – Я ра-аботаю в «Е-елисеевском».

– Продавец? – фыркнула девушка.

– Ра-абочий на скла-аде.

– Понятно…

Они вышли на улицу, Лёня собрался проводить её до метро – ему, кажется, предстояло добираться домой пешком, последние деньги были потрачены в буфете. Но Мария решила иначе.

– Ну что ж, до свидания, рабочий на складе Лёня, – насмешливо проговорила она. – Теперь я вспомнила, где вас видела. Это ведь вы продали мне билет?

И Лёня понял, что не нужно её провожать до метро и договариваться о новой встрече (а он-то, дурак, уже представлял, как они будут вместе, хотя бы изредка встречаться вот тут, в театре). Он словно почувствовал дистанцию, разом возникшую между ним, «деревней», и этой городской девочкой, которую мог бы заинтересовать театрал в костюме, но не рабочий склада, пусть даже знаменитого «Елисеевского», в болтающемся на костях пальто. И дело в кои-то веки было даже не в заикании.

– До-о сви-идания.

Домой он добрался за полночь, все уже спали, так что Лёня беспрепятственно прошёл в ванную и стоял под душем долго-долго, приводя в порядок мысли и пытаясь успокоиться. Это было его первое знакомство с совершенно иной Москвой и иной жизнью, с женщинами в красивых платьях с глубокими вырезами и блеском театральных лож, с восхитительной музыкой и соблазнительными пирожными в буфете, с восторженными аплодисментами и жадными взглядами обезумевшей публики. Жаль только, что закончилось оно так банально и глупо. Впрочем, он сам виноват, сам. Нужно было больше молчать и раньше исчезнуть, как таинственный Мистер Икс.

* * *

– И что ты наделал? А ещё врач называется! Боря, ты с ума сошёл?

Полина в ужасе смотрела на пустую бутылку из-под коньяка и дремлющего в кресле Волка.

– Среди бела дня, Боря! Ему же вообще пить нельзя!

– Всё ему можно, – проворчал Борис, аккуратно задвигая ногой вторую наполовину опустошённую бутылку подальше под стол, куда успел её засунуть за секунду до появления жены. – Не шуми, а то он проснётся, и всё повторится сначала. У Лёньки стресс, ему нужно расслабиться.

– А ты что, психолог по совместительству? Кстати о работе, ты как в таком виде собираешься ехать в больницу? – продолжала возмущаться Полина, однако убавив громкость.

– Не поеду никуда, я уже позвонил. На сегодня вот она, моя работа, – вздохнул Борис. – Не делай такие глаза, там ничего срочного, я вполне могу взять отгул.

– Боря, так нельзя! Если у Лёни проблемы, их нужно решать. Делом, а не алкоголем!

– Поля, успокойся! Уже решаем. Мирон отзвонился, он держит ситуацию под контролем. Там обнаружились какие-то новые подозреваемые, опрашивают свидетелей, потом ещё будет заключение судмедэксперта, словом, это всё надолго. А Лёньке надо прийти в себя, подальше от чужих глаз. Не дай бог, журналисты что-то унюхают. У него ещё концерты запланированы, а какие концерты, когда он в таком разобранном состоянии и запинается на каждом слове?

– Вы хотя бы Наталью предупредили?

– С каких пор ты за неё переживаешь? Вы снова подруги, я что-то пропустил?

Поля покачала головой и стала собирать с письменного стола мужа грязную посуду: бокалы из-под коньяка, бутылку и наполненную до краёв пепельницу.

– Она имеет право знать, где он и что с ним, вот и всё.

– Она дала ему по морде в СИЗО, устроила отвратительную сцену при посторонних!

– Безосновательно, конечно, – ядовито заметила Полина и вышла из комнаты.

Вернулась она с пледом и подушкой. На вопросительно поднятую бровь мужа пожала плечами:

– Если он не в состоянии дойти до гостевой спальни, то пусть хотя бы не простудится. И на твоём месте я бы вызывала Настасью. Она, как никто, умеет приводить его в чувство.

– Женщины, коварство ваше имя, – продекламировал Борис, наблюдая, как Поля заботливо подсовывает под голову спящего друга подушку и укрывает его пледом. – Предупреди жену и вызови любовницу – и это говоришь мне ты. Интересно, как бы ты себя вела, будь на месте Лёньки я.

– Убила бы, козла, не раздумывая, – спокойно ответила Полина.

* * *

Посещение Театра оперетты оставило в душе Лёньки неизгладимые, но двойственные воспоминания. С одной стороны, – разочарование и несбывшиеся надежды в лице Марии, а с другой, – блистательный «Мистер Икс» с его глубоким волнующим голосом, так органично ложившимся на музыку, вызывающий сумасшедшую реакцию у публики. Лёня всерьёз заинтересовался Георгом Отсом. Получив следующую зарплату, тут же взял билет в кино и посмотрел уже полную версию «Мистера Икса» на экране. Потом удалось подработать за приболевшего грузчика ночной смены и приобрести пластинку Отса.

Проигрыватель в доме отца имелся, Лика постоянно гоняла на нём пластинки со сказками, причём имела дурную привычку поставить пластинку фоном и не слушать. Лёню вообще раздражала её манера создавать шум. Она могла включить проигрыватель и телевизор одновременно, и в этой какофонии звуков делать уроки. Поэтому пластинку он слушал исключительно в те редкие часы, когда оставался дома один, обычно это случалось в выходные, если Ангела вытаскивала мужа и дочь в театр или на очередную выставку. Лёню никогда с собой не звали, видимо, не предполагая, что ему может быть интересен театр. Они даже не представляли, насколько он заинтересовался театром, особенно опереттой.

О его новом увлечении знали только Боря по его бесконечным письмам в Сочи и Тамара Матвеевна. Лёня так искренне благодарил её после новогоднего гала-концерта, с такими горящими глазами рассказывал об увиденном, что растроганная завскладом пообещала как-нибудь снова раздобыть для него билеты. И сдержала своё обещание – за полгода Лёня ещё дважды был в оперетте, посмотрел «Сильву» и «Вольный ветер». И тот и другой спектакли его впечатлили, но всё же с Отсом не было никакого сравнения.

Лёньке нравилось в нём всё, от голоса до манеры держаться на сцене. Он хотел фрак, как у Отса, причёску, как у Отса, походку и фигуру, как у Отса, и даже петь хотел, как Отс. Разумеется, он подобрал все песни, какие были на пластинке: «Севастопольский вальс» и «Подмосковные вечера», «За фабричной заставой» и особенно близкую сердцу чуть ли не до слёз «Чёрное море моё». Если удавалось остаться одному, наигрывал их потихоньку, чтобы не потревожить соседей, и подпевал. Вдруг выяснилось, что ему удобно петь в той же тесситуре, что и Отсу, и Лёня с удивлением осознал, что у него вполне оформился голос и он теперь, судя по всему, обладатель лирического баритона.

Он ещё не отдавал себе отчёт, что с бóльшим удовольствием поёт, нежели играет, что каждое его домашнее занятие музыкой превращается в концерт, – он стремится быстрее отделаться от очередного задания Петра Михайловича, чтобы больше времени до прихода домашних осталось на песни. Кроме того, Лёня неосознанно начинал петь, оставшись в одиночестве, – в ду́ше, на складе, по дороге от метро до дома. Ему не просто нравился звук собственного голоса, ему нравился сам процесс звукоизвлечения, нравилось, что во время пения фразы звучат ровно, гладко, без осточертевшего заикания. Нравилось представлять себя на сцене в лучах софитов, обласканного вниманием восторженных зрителей. Эти мечты были хорошей защитой от реальности, в которой он таскал ящики с консервами и продрогший как дворовая собака плёлся на очередное занятие к Пётру Михайловичу.

На одном таком занятии всё и произошло. Он сидел за пианино в тесной, насквозь пропахшей кошками (у Петра Михайловича их было четыре) комнате своего педагога и обречённо разминал руки. Обречённо, потому что был совершенно не готов к уроку – эти выходные отец и Ангела провели дома, и позаниматься он не смог. До вступительных экзаменов в консерваторию оставалось меньше двух месяцев, и Пётр Михайлович давал всё больше заданий, всё чаще повторял, что Лёня бездарный лентяй, и по пальцам Лёня тоже получал с завидной регулярностью. Он уже представлял, как сейчас откроется дверь, войдёт, шаркая ногами в полосатых тапках, Пётр Михайлович, встанет возле пианино и будет наблюдать за Лёниными мучительными попытками сыграть с листа, брезгливо морщась и качая головой. Но Пётр Михайлович всё не шёл – он поил чаем на коммунальной кухне какую-то седовласую даму. Когда Лёня пришёл на занятие, она уже была там и Пётр Михайлович велел ему идти в комнату разогревать руки, обещая, что подойдёт с минуты на минуту.

Надо было воспользоваться шансом и хоть раз сыграть чёртову пьесу, пока есть время и инструмент. Но Лёне после рабочего дня совершенно не лез в голову Бах. В последнее время его всё чаще одолевала тоска: он соскучился по дому, по бабушке, по морю. В Сочи сейчас уже тепло, сирень цветёт и можно ходить в одной рубашке. А тут серость, слякоть и холод собачий, даже шапку не снимешь. Чтобы как-то себя развлечь и привести в рабочее состояние, Лёнька начал наигрывать так полюбившуюся ему песню «Чёрное море моё», подпевая вполголоса.

Тот, кто рождён был у моря, тот полюбил навсегда

Белые мачты на рейде, в дымке морской города…

На этих словах перед глазами неизменно возникал Сочи, каким он его видел однажды с палубы прогулочного катамарана (чудом они с Борькой упросили капитана взять их на борт вместе с отдыхающими), раскинувшиеся в несколько рядов друг над другом домики, шпиль Морпорта и кружащиеся над ним чайки. Кажется, всё это было в другой жизни…

Море в далёкие годы пело мне песни, как мать,

Море меня научило грозные бури встречать.

Дорог мне кубрик матросский, скромное наше жильё,

Самое синее в мире, Чёрное море моё, Чёрное море моё.

Удивительно точные и близкие ему слова Лёнька пел, казалось, не голосом, а душой, истосковавшейся по родному городу и привычной жизни. Он даже не заметил, что в комнату кто-то вошёл. Только когда доиграл и сзади раздалось несколько хлопков, вздрогнул от неожиданности и обернулся.

– Браво, браво, молодой человек. – Седовласая гостья Петра Михайловича стояла, привалившись к косяку, и насмешливо на него смотрела. – Очень недурно.

– Ой, ну о чём ты говоришь, Валечка. – На пороге появился раздражённый Пётр Михайлович. – Этого мне ещё не хватало, песенок! Он и так ни черта не делает. С чем ты собираешься поступать, лодырь? Что ты будешь играть на вступительном экзамене? «Хорошо темперированный клавир»?

Лёня пожал плечами. А что ещё, если именно он входит в обязательную программу? И какая разница, что играть и как, ему ведь популярно объяснили в прошлом году, главное – иметь своего преподавателя в приёмной комиссии.

– Погоди, погоди, – замахала на него руками «Валечка». – Молодой человек, а вы только песенками увлекаетесь? Или ещё что-то спеть можете?

Лёня оторопел от такого вопроса, отвечать не стал, в последнее время он выработал привычку избегать лишних разговоров, которые его только компрометировали. Вместо ответа заиграл вступление к арии Мистера Икса. Лёня сто раз её пел дома, даже немного изменил аранжировку, как ему показалось, сделав начало ярче, эмоциональнее, чем в оригинале.

Он спел первые два куплета и на строчке «Слушая скрипку, дамы в ложах вздохнут» сам себя оборвал, заметив полное иронии выражение лица Петра Михайловича, смутился, покраснел и захлопнул крышку пианино.

– Про-остите, Пё-отр Ми-ихайлович, я се-егодня не го-отов, я по-ойду…

Он вскочил со стула, но путь ему преградила «Валечка».

– Погодите, погодите, молодой человек! Куда же вы так спешите? По-моему, вы очень даже готовы. Вы просто готовый певец с потрясающе красивым баритоном. Давайте же, наконец, знакомиться, меня зовут Валентина Ивановна. А вы?

– Лё-оня… То есть Ле-еонид. Ле-еонид Во-олк.

– Чудесно, чудесно. – Она улыбалась и смотрела на него, словно любуясь. – Петя, как ты посмел скрывать от меня этого мальчика?

– Ещё не хватало! – возмутился Пётр Михайлович. – Он поступает на отделение фортепиано и будет…

– Весьма посредственным пианистом, – перебила его Валентина Ивановна. – Ну хорошо, обычным пианистом. Знаешь, Лёня, что с тобой произойдёт дальше? Я тебе расскажу. Пять лет ты просидишь за пианино, окончательно испортив фигуру, заработаешь сколиоз, геморрой, с годами – артрит. Ладно, это даже не важно. Ты закончишь консерваторию и отправишься по распределению куда-нибудь, скажем, в Урюпинск. Преподавателем музыки в местном музучилище. Кстати, а в Урюпинске есть музучилище? Днём будешь учительствовать, а по вечерам, чтобы хоть что-то заработать, станешь играть в затрапезном кабаке жующей и пьющей публике. Нравятся перспективы?

Перспективы Лёне совершенно не нравились. Он как-то не задумывался о будущем, поступление в консерваторию казалось ему конечной целью, а не отправной точкой.

– А между тем, у тебя очень красивый голос и, насколько я могу судить по услышанному, неплохой диапазон. Мутация почти закончилась, голос ещё не окреп, но это дело наживное. Если будешь заниматься и перестанешь копировать Отса, он оформится окончательно. Не будь дураком, мальчик, поступай на вокальное отделение.

– К нам? – чуть ли не закричал Пётр Михайлович.

– Упаси боже, – спокойно парировала Валентина Ивановна. – Только не к вам. Есть множество достойных учебных заведений, где мальчика не испортят. Как насчёт отделения музыкальной комедии ГИТИСа?

– Ну конечно, – пробормотал Пётр Михайлович. – Оперетки…

– Да, оперетки. Почему бы и нет?

– А ты ничего не заметила? Твоя будущая звезда оперетты профнепригодна. Он заикается.

Лёня, который весь этот диалог слушал, боясь пошевелиться, выдохнул. Ну вот и всё, можешь расслабиться. Помечтал и хватит. За пять минут в фантазиях он уже поступил в неведомый ГИТИС, выучился петь, стал настоящим Мистером Икс на сцене Московской оперетты, и спел его арию под восторженные крики «Браво!», и среди кричавших зрительниц, конечно же, была Мария, смотревшая на него глазами, полными обожания. И всё разбилось о такую простую фразу: «Он заикается». И на сей раз Пётр Михайлович говорил чистую правду.

– Заикается? – озадаченно переспросила Валентина Ивановна. – Я думала, он просто так разговаривает, распевно. Ты заикаешься, Лёня?

Лёня кивнул и стал собирать ноты.

– Я всё-таки по-ойду.

– Погоди! Нет, мне решительно жаль терять такой голос. А вкупе с этой музыкальностью тем более. У него ведь абсолютный слух, да, Петя?

– Да, – буркнул Пётр Михайлович. – И абсолютная бестолковость. Валя, прекрати заниматься ерундой.

– Я поставлю тебе голос за месяц. Мы успеем ко вступительным экзаменам. А дикция… Знаешь, у меня есть подруга – прекрасный педагог по сценоречи, она какие только дефекты не исправляла! От вологодского говора до шепелявости. Нужно тебя ей показать! Лёня! Ты должен ко мне прийти. Завтра, в шесть часов вечера. Запоминай адрес: улица Горького…

Лёня тоскливо смотрел на фонтанирующую энергией тётеньку, которая уже всё придумала и распланировала. Вот только у него не было денег ещё на одного педагога или даже двух, если за него возьмётся её подруга по какой-то там сценоречи. Да и бесполезно, уж сколько раз пытались лечить его заикание. Нужно прямо сейчас объяснить, что ничего не получится. Но Валентина Ивановна не дала ему и рта раскрыть.

– Значит так, завтра в шесть и не опаздывай. Адрес лучше запиши, да вот прямо на нотах. И постарайся в течение дня поменьше болтать, я хочу проверить все возможности твоего голоса.

Лёня и сам не понял, как оказался на улице с адресом, записанным на обложке нотной тетради и ощущением абсолютно глупого, безосновательного счастья.

* * *

– Очень хорошо, Лёня. А теперь попробуй спеть вот это.

Валентина Ивановна протянула ему нотный лист. Лёня покосился на инструмент, но его добрая фея отрицательно покачала головой.

– Без сопровождения. Я хочу услышать, как ты поёшь с листа.

Задачка непростая, если учесть, что Лёня никогда в жизни не слышал никакого «Забытого» Мусоргского. Но годы в музыкальной школе и уроки сольфеджио даром не прошли, и он пропел, постепенно убыстряя темп:

Он смерть нашёл в краю чужом,

В краю чужом, в бою с врагом,

Но враг друзьями побеждён,

Друзья ликуют, только он

На поле битвы позабыт, один лежит…

Уже в процессе понял, что не успевает вдохнуть между фразами, так что конец вышел скомканный. Но Валентина Ивановна, кажется, была довольна.

– Молодец, Лёня, молодец. А теперь послушай, как это должно звучать.

Она стала играть, и Лёня, сориентировавшись, подхватил строчку, на сей раз успевая брать дыхание.

– Умница. Только стоять нужно ровно, чтобы звук опирался на дыхание. И дышать животом, а не грудью. И артикуляция, конечно… Ладно, – оборвала она сама себя. – Техника – дело наживное, главное, что у тебя хороший диапазон, честные полторы октавы, замечательный тембр, который, поверь мне, с возрастом станет просто сказочным.

– С во-озрастом? – уточнил Лёня.

– Годам к пятидесяти, – улыбнулась Валентина Ивановна. – Да-да, тебе рано об этом думать. Зато сейчас есть сила, мощь, которые потом уйдут. И слух, боже мой, какой у тебя слух, мальчик. Певцы с абсолютным слухом – такая редкость!

Лёня разглядывал носы своих ботинок, не зная, куда девать глаза. За сегодняшний вечер он услышал больше добрых слов, чем за весь год, проведённый в Москве. Валентина Ивановна заставила его спеть все песни, которые он знал, потом сама села за фортепиано и гоняла его по трём октавам, выясняя вокальные возможности подопечного. Потом напоила чаем с конфетами «Мишка», которых Лёня слопал половину вазочки, а она только смеялась и говорила, что для певца сладкое чрезвычайно полезно. За чаем и выяснилось, что Валентина Ивановна преподаватель вокала в ГИТИСе.

– Если бы не твоё заикание, я бы однозначно сказала, что тебе нужно поступать к нам, на музкомедию, – говорила она, подливая Лёне чай. – Но, ты ведь понимаешь, что оперетта – это не только пение, но и игра актёра, реплики, диалоги с партнёрами. Заикающийся артист – нонсенс. Остаётся только классический вокал, и нам придётся сильно постараться, чтобы убедить приёмную комиссию. Что ж Лерочка задерживается, мне не терпится услышать её мнение насчёт тебя.

И Лёня покорно ждал Валерию Павловну, которая оказалась ещё более почтенной дамой, лет этак восьмидесяти, в старомодном чёрном платье с белым кружевным воротником и очень строгим взглядом. Она первым делом уселась за стол, потребовав свою порцию чая, и Лёне пришлось пить третью чашку в странноватой компании.

– Значит, вот оно, твоё юное дарование? – скептически произнесла дама, опуская в чашку печенье. – И что, такой удивительный голос, что ты украла его у мерзкого старикана?

– Лера, я попросила бы! Ты ведь знаешь, что Пётр Михайлович…

– Старый кобель, – закончила за подругу Валерия Павловна. – А тебя всё тянет на приключения.

– Лера!!! Мальчик за столом!

– И твой мальчик вырастет в такого же, – фыркнула она. – Все мужики одинаковые. Ладно, юное дарование, рассказывайте, откуда вы к нам приехали?

– Из Со-очи, – первый раз с момента её прихода подал голос Лёня.

– О, Боже! Ну-ка повтори: «Добыл бобров бобыль».

– До-обыл бо-обров бо-обыль, – послушно полупропел Лёня.

– Валя, ты издеваешься? Я могу устранить шепелявость и то частично, я могу поставить нормальную артикуляцию. Но я не лечу заикание! Для этого есть дефектологи, психологи, чёрт знает кто ещё! Ты вообще о чём? Однозначная профнепригодность.

Валентина Ивановна помрачнела. Похоже, она надеялась, что подруга сотворит чудо.

– Ты так считаешь? Но такой голос, Лера. И фактура, и музыкальность.

– Не вижу я никакой фактуры. Провинциальный задохлик.

– Лера, я тебя уверяю, через десять лет от него будут сходить с ума не только девки, но и такие старые клячи, как мы.

– Я не доживу!

Лёня разглаживал ногтем блестящую фольгу от конфеты, делая её идеально гладкой. Ну а чего он ожидал? Всё было и так понятно. Он заика, профнепригодный для актёрской карьеры.

– Значит, будем поступать на вокальное отделение Гнесинки, – решительно произнесла Валентина Ивановна. – И учиться на академического певца.

Похоже, оптимизм был ключевым свойством её характера.

Впоследствии Леонид Витальевич часто вспоминал трёх женщин: подкармливавшую его завскладом Тамару Матвеевну, безгранично верившую в него энтузиастку Валентину Ивановну и бабу Тасю, но о ней позже. Что разглядели они тогда в тощем закомплексованном мальчишке? Или просто срабатывал материнский инстинкт: накормить, обогреть, помочь? Журналисты, готовя о нём статьи или телепередачи, очень любили использовать слово «сирота», рассказывать трогательную историю о мальчике, который рос без матери, выжимать слезу у читателя или зрителя. Волк, если удосуживался посмотреть подготовленный материал, всегда вычёркивал этот бред. Не был он сиротой и уж от чего-чего, а от нехватки женского внимания не страдал ни в согретом бабушкой детстве, ни в прошедшей под покровительством его пожилых фей юности, ни тем более потом.

Но вокальное отделение Академии Гнесиных Лёню не слишком привлекало, как и название специальности – «академический вокал». К тому моменту ему уже осточертело всё, что так или иначе связано с классикой, а вот оперетта и эстрада казались действительно интересными жанрами. Там живые эмоции, там восхищение зрителей, там ритмичная и более современная музыка, в конце концов!

Когда Валентина Ивановна предложила ему уроки вокала, Лёня не знал, как быть. С одной стороны, очень хотелось бросить занятия с Петром Михайловичем и переключиться на вокал. С другой, фортепиано и консерватория представлялись той самой синицей в руках, а пение оставалось журавлём в небе. Ещё год промаяться грузчиком, скрывая от родных, что никуда не поступил? Нет, это просто невозможно. Хорошо было бы брать уроки у обоих, но где взять деньги? Хотя Валентина Ивановна и речи не заводила об оплате, Лёня сам понимал, что не может заниматься бесплатно.

В таком душевном раздрае он находился уже несколько дней, не зная, что же делать, не подходя к инструменту и не появляясь ни у того, ни у другого преподавателя, когда вдруг отец, придя вечером с работы, позвал его на лестничную клетку поговорить. Лёня вышел за ним, судорожно соображая, мог ли папа узнать о его мифическом обучении в консерватории, и если да, то что теперь делать. Но Виталия Волка заботило совершенно другое.

– Лёня, послушай меня внимательно, – серьёзно сказал он, облокотившись руками на перила. – Меня переводят в Будапешт. Пока на два года, возможно, на дольше. Ангела и Лика едут со мной. Лика будет учиться при посольской школе. Я бы взял и тебя, но, во-первых, у тебя консерватория, вряд ли получится перевестись, да и я не знаю, как обстоит дело с музыкальным образованием в Венгрии…

Лёня мрачно смотрел на отца. «А во-вторых, я тебе там абсолютно не нужен. Как и во всей твоей жизни, – думал он. – Поэтому я отправляюсь в Сочи, к бабушке. Ну или всё-таки поступаю, и мне дадут общежитие».

– А во-вторых, Лёня, ты уже взрослый человек, я думаю, что могу доверить тебе квартиру. Поливать цветы, следить за колонкой, поддерживать порядок – вот всё, что я от тебя хочу.

Лёнька кивал, не веря своему счастью. Он будет жить один? В тишине, без утренних воплей Ангелы: «Мне нечего надеть!», без постоянно бормочущего телевизора, без назойливой Лики и равнодушного отца, молчаливой тенью маячившего в гостиной до глубокой ночи? Просто невероятно!

Но на этом сюрпризы в тот день не закончились. Вечером Лёньку послали в магазин за хлебом и кефиром (Ангела опять забыла, что нужно приготовить ужин), и, проходя мимо почтового ящика, Лёня как обычно заглянул внутрь и обнаружил письмо. Они с Борькой весь год вели активную переписку, так что почтовый ящик стал для Лёньки лучшим другом. Он достал письмо и стал читать на ходу.

«У меня две новости, – писал Борька. – Хорошая и плохая. Начну с плохой. Вчера похоронили деда. Ну ты знаешь, он уже сильно болел, никуда не выходил, последний месяц нас с мамой даже не узнавал. В общем, всё. Это очень грустно, но есть и хорошая новость. Я еду к тебе! Встречай с песнями! Мамка уже в курсе, махнула рукой, говорит, делай что хочешь. Она считает Москву гиблым местом, но учиться где-то надо, а я ей обещал, что поступлю в медицинский институт, не всё же мне санитаром полы мыть. Институт на неё подействовал. Так что ты разузнай, есть ли в Москве медицинский институт и как туда поступить. А если не поступлю в медицинский, то поступлю ещё куда-нибудь, главное, чтобы общежитие дали, я-то не москвич, как некоторые, мне жить негде…»

Борька ещё спрашивал, что везти из Сочи, не соскучился ли Лёня по чурчхеле и домашнему вину, он может захватить, в общем, хохмил в своей обычной манере. Но Лёнька уже не обращал на это внимания. Он был безумно счастлив. Борька едет в Москву! И ему есть где жить, даже если он никуда не поступит (а он, конечно, с первого раза не поступит, это же Москва). Они снова будут вместе, а остальное совершенно не важно!

* * *

Самое удивительное, что Борька поступил. С первого раза и без малейших сложностей, во всяком случае, так показалось Лёньке. Всё вообще сложилось самым удачным образом: сначала уехал отец с пребывавшей в радостном возбуждении Ангелой и ворчащей, недовольной переменами Ликой, и Лёня три дня наслаждался свободой: до одурения слушал музыку, пел то под проигрыватель, то аккомпанируя себе на пианино, валялся на диване и просто отсыпался. А потом приехал Борька, и они гуляли по Москве, ездили на Воробьёвы горы и в Сокольники, катались, как в детстве, на каруселях в парке Горького и ели мороженое, проматывая Лёнькину зарплату и Борькины сбережения «на Москву».

Документы Борька подал во Второй медицинский, с легкостью прошёл собеседование, записался на подготовительные курсы, днём ходил на них, а по вечерам зубрил билеты под Лёнькино вялое перебирание клавиш. Дня через два он не выдержал:

– Какой-то ты странный. Ты настолько уверен, что поступишь, что решил последние недели валять дурака?

Лёнька отрицательно покачал головой.

– Я во-обще не уве-ерен, что по-оступаю в ко-онсерваторию.

У Борьки аж учебник упал. Он про Лёнькину консерваторию целый год в письмах читал, и тут на́ тебе! И Лёнька начал рассказывать про то, о чём не решался написать: про встречу с Валентиной Ивановной, про эстраду и Отса, про музыкальную комедию и ГИТИС. В конце даже сыграл Борьке несколько песен из репертуара Отса, которые уже разучил. Борька сидел чуть ли не с открытым ртом, ошеломлённый таким Лёнькой – поющим, увлечённым, с горящими глазами.

– В об-общем, все де-ело в мо-оём за-аикании, – подытожил он. – Как все-егда.

– Слушай, так может, пора уже с ним разобраться? Здесь всё-таки Москва, не наша деревня. Неужели нет специалистов?

Борька заразился его энтузиазмом и уже готов был прямо сейчас искать чудо-врача, который исцелит Лёнькин недуг. Лёнька пожал плечами.

– Я нико-ого в Мо-оскве не зна-аю, а о-отцу это не на-адо бы-ыло. Мне что, и-идти по бо-ольницам во-вот так, с у-улицы, и спра-ашивать? И по-отом, ско-колько этих мо-осковских про-офесоров в Со-очи прие-езжало, и то-олку?

– Ну да, – задумчиво согласился Борис.

А на следующий день, придя с занятий, заявил:

– Собирайся, мы едем в Павловский Посад.

– Ку-уда?

Лёнька только что вернулся со смены, помылся и улёгся на диван с единственным желанием – чтобы его не трогали хотя бы пару часов. Сегодня, как назло, машины с товаром шли одна за другой и он чертовски вымотался.

– В Павловский Посад. Город такой под Москвой, платками славится. Эх ты, год прожил в столице и ничего не знаешь.

– Что мы та-ам за-абыли? Пла-аточек?

– Иронизируй, иронизируй. – Борька деловито проверял карманы, подсчитывал деньги. – Так, главное – бумажку с адресом не потерять. Ну чего ты разлёгся? Поехали лечить твоё заикание. И найди мне кусок мыла, полотенце для рук и расчёску.

Лёня ничего не понял, но с дивана поднялся и всё требуемое собрал. Объяснял ему Борька уже по дороге, когда они тряслись в автобусе, забравшись в самый конец, придавленные со всех сторон бабками с сумками и авоськами.

– Я стал расспрашивать ребят, кто со мной на курсах учится, вдруг кто знает специалиста по заиканию. Ты же понимаешь, на врачей часто идут учиться дети медиков, династия, все дела. Думаю, вдруг у кого папа там или дедушка профессор какой-нибудь! А нашлась бабушка. Баба Тася её зовут. Только она не врач совсем, – в этом месте Борька перешёл на шёпот.

– А кто?

– Ну, знахарка, что ли. Я сам не понял. Но пацанчик сказал, вариант надёжный. Она его самого от энуреза вылечила.

– От че-его?

– Пи́сался он, если по-простому. Что ты ржёшь? Ничего смешного, парню семнадцать лет, а он по ночам в штаны делает, с девушками встречаться не может. Это трагедия, между прочим, похлеще твоей. Ну и бабка ему энурез заговорила. Как рукой сняло! Так что прекрати ржать и давай проталкивайся к выходу, скоро наша остановка. Надо ещё магазин тут найти какой-нибудь продуктовый. Пацан сказал, она деньги за работу не берёт, с ней продуктами надо расплачиваться.

– Бо-орь, ты с ума со-ошёл? Мы что, к ко-олдунье е-едем? Ты ве-еришь в эту чу-ушь? Ты же ко-омсомолец!

– Ой, брось, пожалуйста. Веришь не веришь, какая разница? Давай попробуем, что мы теряем? Смотри, вон магазин.

В магазине Борька купил пакет пряников, чай, какие-то карамельки, булочку и кусок колбасы.

– Ска-азал бы, я бы из «Е-елисеевского» при-инёс но-ормальную, «До-окторскую», – ворчал Лёня.

– Ладно тебе, столичный привереда. Хорошая колбаса.

Так, дружески переругиваясь, они отыскали нужный дом – маленький, одноэтажный, с единственным окошком и покосившимися ставнями. Рядом с ним росла огромная береза, раза в три выше, так что весь дом оказывался в тени дерева. Звонка на двери не было, Борька постучал.

– Входи кто пришёл, – раздался голос из-за двери, однако, навстречу им никто не вышел.

Борька толкнул дверь и переступил порог первым, Лёнька за ним, чуть не стукнувшись лбом о низкий наличник. В комнатке царил полумрак, то ли из-за толстого слоя грязи на оконном стекле, то ли из-за плотно прильнувших к нему веток берёзы. Хозяйка домика обнаружилась не сразу, только когда глаза привыкли к темноте, Лёня увидел маленькую, ему по пояс, старушку, сидящую на железной кровати в углу и смотрящую мимо него странными прозрачными глазами. Слепая, догадался он.

– Садитесь, – бабка сделала рукой неопределённый жест в сторону стола, возле которого стояли два стула. Третий стул находился чуть поодаль, и, увидев его, Лёнька передёрнулся – у стула не было сиденья, а под ним стояло ведро. Такой вот самодельный туалет в двух метрах от стола. В целом вся обстановка производила гнетущее впечатление: запах старости и грязи, темнота и чёрные с почти неразличимыми изображениями иконы над головой у старухи. Значит, белая колдунья, раз иконы, подумал Лёня и тут же себя одёрнул. Что за глупости, где он этого набрался? Белая, чёрная! Да просто сумасшедшая старуха и сумасшедший Борька, который затеял всё это.

– Зачем пришли? – отрывисто спросила бабка.

– Мой друг Лёня, он заикается, с детства, – стал торопливо объяснять Борис. – Во время войны он под бомбёжку попал, над ним немецкий самолёт пролетел, и вот…

– Подойди ко мне, – бабка поманила его рукой. – Не бойся, не съест тебя баба Тася. Сядь сюда.

Она усадила Лёньку на кровать рядом с собой и стала водить ладонью по его груди, ближе к горлу. Лёнька едва сдерживался, чтобы не вырваться и не уйти из странного дома. Он вообще не терпел чужих прикосновений, тем более вот таких. Но когда баба Тася начала говорить, он резко передумал.

– Всю жизнь на виду будешь, – спокойно сообщила она, глядя по-прежнему в пустоту. – Девки тебе прохода не будут давать до самой старости. Не обижай их, понял?

– Я не о-обижаю, – растерялся Лёня.

Ему в тот момент даже представить было трудно подобную ситуацию. Пока что девушки обижали его.

– Начнёшь, – уверенно проговорила бабка. – Все вы, кобели, считаете, что у вас х… трёхрублёвый, а у баб п…а трёхкопеечная.

Борька подозрительно хрюкнул на своём стуле, пытаясь сдержать смех. Откровенность и безапелляционность бабы Таси его насмешила, а вот Лёньке было не так весело. Он снова начал сомневаться в правильности их затеи и адекватности бабки.

– Две жены у тебя будет, а сердце заберёт третья – не жена. Особенная, из наших. Дети… Не пойму никак…

Бабка нахмурилась. Лёня нетерпеливо дёрнулся. Его совершенно не интересовали ни жёны, ни дети, что он, девчонка, на судьбу гадать? Если уж у него и был вопрос, то только один.

– А артистом я стану?

– Станешь, станешь. Всем, чем захочешь, ты станешь, – недобрым голосом произнесла она эту фразу, как будто было в ней что-то плохое.

– А заикание?

– Какое заикание?

В первый раз бабка посмотрела прямо на него. То есть смотрела она по-прежнему сквозь предметы, куда-то вдаль, но впервые повернулась к Лёньке лицом. Лёнька похолодел. Не поверил, схватился зачем-то за горло, боясь проверить ещё раз, боясь разочароваться.

– Полотенце, расчёску и мыло принесли? – деловито осведомилась бабка, не обращая на него внимания.

– Да, вот, – Борька поспешно развернул свёрток.

Баба Тася по очереди брала предметы, держала в руках, что-то нашёптывая, и возвращала обратно.

– Десять дней будешь умываться этим мылом, расчёсываться этим гребнем и вытираться этим полотенцем. На подоконнике возьми банку, там настой валерьяны на спирту, будешь мазать лицо и руки, тоже десять дней. Всё, иди отсюда, видеть тебя не хочу.

Ошеломлённый Лёнька вышел из дома. Что он ей сделал? Да и не могла она его «видеть». Но это всё ерунда, ерунда. Неужели он больше не заикается? Нет, даже поверить страшно.

Борька вышел через несколько минут – благодарил бабку и отдавал ей гостинцы. Когда он появился во дворе, Лёня стоял, привалившись спиной к берёзе и что-то бормоча себе под нос.

– Я же тебе говорил! – Борька со всей силы хлопнул его по плечу. – А ты не верил! Ну, что ты молчишь? Лёнька? Ну, скажи что-нибудь.

Лёнька взглянул на него, улыбнулся и вдруг выдал на весь двор, во всю силу молодых лёгких:

Широка страна моя родная!

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек!

Он уже попробовал говорить, пока Борька расплачивался с бабкой. Он больше не заикался! И он будет артистом!

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

После поездки к бабе Тасе Лёнька совершенно преобразился. Я, конечно, предполагал, что заикание накладывало отпечаток на его характер, но не думал, что до такой степени. Он не замолкал ни на минуту, постоянно что-нибудь обсуждал, вернувшись со смены, долго и обстоятельно рассказывал подробности рабочего дня, как будто меня сильно интересовало, сколько там машин он разгрузил и какую колбасу им завезли. Если я не поддерживал разговор (а мне вообще-то надо было готовиться к экзаменам, и Лёнька мне здорово мешал), он принимался напевать очередную песенку. Несколько раз даже порывался помогать мне готовиться, предлагал читать вслух. Словом, вёл себя совершенно нестандартно. Казалось, он никак не может наговориться за все годы молчания.

Если раньше Лёнька всячески избегал телефона, предоставляя мне возможность брать трубку и докладывать, что старший Волк отбыл в Венгрию, а то и вовсе игнорировал звонки, мол, всё равно не мне звонят, то теперь первый кидался к аппарату и весело, улыбаясь во весь рот, рапортовал: «Квартира Виталия Волка». И когда на третий или четвёртый день позвонила Серафима Ивановна, счастью не было предела – они разговаривали с полчаса несмотря на то, что междугородние звонки влетали в копеечку. Серафима Ивановна всё норовила выпытать, какое чудо произошло, к какому специалисту Лёнька попал, но тот о бабе Тасе и словом не обмолвился, наплёл что-то о профессоре, которого случайно я якобы нашёл. Баба Тася и заколдованные ею банные принадлежности так и остались нашей с Лёнькой тайной. Он исправно расчёсывался заговорённым гребнем, умывался с мылом, вытирался тем самым полотенцем и даже мазался настоем валерьяны, издававшим отвратительный запах. Мы никогда потом не обсуждали те чудесные перемены, которые с ним произошли, Лёня вообще вырос очень далёким от всякой эзотерики человеком, но факт оставался фактом – он больше не заикался.

Конечно, первой эту новость узнала Валентина Ивановна, его добрый ангел-хранитель, преподавательница по вокалу в ГИТИСе, который Лёнька уже втайне считал «альма-матер». По крайней мере, говорил он только о нём, уже и не думая о консерватории. Уроки фортепиано он забросил, зато к Валентине Ивановне бегал каждый день, а потом до глубокой ночи, пока соседи не начинали стучать по трубе, распевался, что-то там учил, репетировал, аккомпанируя себе. Так что можно представить, в каком сумасшедшем доме я готовился к экзаменам. Но, как ни удивительно, мы оба поступили.

Я, конечно, на его вступительных экзаменах не присутствовал, но вечером после первого тура Лёнька, абсолютно счастливый, возбуждённый, продемонстрировал мне и как пел арию Евгения Онегина, и как читал Маяковского, и даже как танцевал цыганочку, – в ГИТИСе были весьма своеобразные творческие испытания, ведь готовили на факультете музыкального театра не просто певцов, а именно артистов. Я и подумать не мог, что мой сдержанный, чтобы не сказать закомплексованный, друг умеет плясать да ещё так задорно! А Лёнька откровенно наслаждался жизнью, и судьба словно повернулась к нему лицом.

Единственное, что не удалось нам сделать в то лето, это съездить домой. И если меня, положим, не сильно и тянуло, я ведь всего с месяц пробыл в Москве, то Лёнька, конечно, соскучился по бабушке. Но увы, финансовая ситуация у нас была катастрофическая, к тому же Лёнька не хотел увольняться из своего гастронома, мечтая приодеться к началу учебного года. Я тогда впервые заметил, что мой друг стал придавать большое значение внешнему виду: по утрам он тщательно укладывал вечно топорщащиеся в разные стороны волосы, с самым серьёзным лицом брился, хотя брить нам обоим ещё было особенно нечего, ваксой начищал ботинки и по десять раз проверял, нет ли на брюках складок, не морщинится ли рубашка. Но, конечно, до того франта Волка, в какого он превратился лет через двадцать, Лёньке было ещё далеко.

Мы остались в Москве, я устроился санитаром в одну из столичных больниц (разумеется, по знакомству, которым удачно обзавёлся на подготовительных курсах), Лёнька продолжал трудиться в «Елисеевском». Сейчас с удивлением вспоминаю, что мы вели себя на редкость прилично. Я бы не решился оставить дом дочке и уж тем более сыну, представляю, в какой притон он бы превратился уже через неделю. Но нас ещё не испортила столичная жизнь, утром мы разбегались каждый на свою работу, а вечером жарили картошку на сале (верх нашего кулинарного искусства), смотрели телевизор, изредка ходили в кино. Потом у меня появилась девчонка, и в кино я ходил уже с ней, но мысли привести её в квартиру Лёнькиного отца как-то никогда не возникало. И, как мне кажется, это было самое счастливое лето в нашей жизни, полное надежд и радужных планов…

* * *

Вожделенный ГИТИС казался Лёньке поистине сказочным учебным заведением, настоящей фабрикой грёз, где ему все будут рады так же, как Валентина Ивановна, где из него сделают артиста, где интересно учиться. Он не прошёл, а пролетел как на крыльях все вступительные испытания, встречая только одобрение педагогов. И даже другие абитуриенты, его прямые конкуренты, теперь казались не заносчивыми и высокомерными московскими снобами, а обычными девушками и юношами, в большинстве своём талантливыми и дружелюбными. Конечно, Лёня не стал в один миг душой компании и виртуозом общения, но теперь, ожидая своей очереди зайти на экзамен или слоняясь по коридору до объявления результатов, он не шарахался от каждого встречного и даже завёл несколько знакомств – с девчонкой из Костромы, поступающей на балетмейстерское отделение, и с близнецами из Владимира, так же, как и он, штурмующими отделение музыкальной комедии. В те разовые посещения ГИТИСа во время вступительных экзаменов ему нравилось в институте всё: и само здание, такое приветливо-жёлтое, с уютным сквером, и пахнущие старинным паркетом, гримом и пылью коридоры, и даже компот из сухофруктов и булки с изюмом, которые продавались в столовой.

Но когда начался учебный год, Лёнькины восторги стали понемногу утихать. Во-первых, выяснилось, что, кроме занятий по вокалу и актёрскому мастерству, нужно постигать и множество общеобразовательных дисциплин, в их числе и философия, и политэкономия, и этика, и культурология, и история искусств, то есть весьма далёкие от музыки предметы. Да и специальные дисциплины, такие как сценодвижение и сценоречь, давались Лёньке нелегко – он хоть и выдал на вступительных экзаменах цыганочку, но то было сделано на чистом адреналине, а махать руками и ногами у станка на глазах у однокашников ему совсем не нравилось. Со сценической речью тоже возникли сложности. На первое занятие он пришёл полный энтузиазма, считая, что теперь-то ему море по колено, но преподаватель заставлял студентов читать такие мудрёные скороговорки и тексты, что язык сломаешь. Правда, туго приходилось всем, не только Лёньке, но он переживал неудачи сильнее остальных, каждый раз сгорая от стыда, что оговорился, что недостаточно чётко произнёс фразу, что остальные это заметили и смеялись, хотя смеялись над всеми.

Во-вторых, очень скоро классы ГИТИСа перестали казаться Лёньке залами сказочных дворцов. Он начал замечать и облупившуюся краску на стенах, и убогую мебель: после двух пар на жестких деревянных стульях не гнулась спина, так что никакое сценодвижение не помогало, а шатающиеся столы были изрезаны ножиками их предшественников, маявшихся от скуки на очередной лекции по истмату. В тот год зима наступила рано, уже в сентябре температура по ночам опускалась до нуля, и Лёня опять начал мёрзнуть и замечать, что из рассохшихся оконных рам дует, а в аудиториях на третьем этаже почти не работают батареи. Словом, всё это очень мало походило на сказку.

Но всё же оставалось главное, ради чего он поступал в ГИТИС, – занятия по вокалу. На них он бежал как на праздник, хотя и они давались нелегко. Лёнькиным педагогом по вокалу был Дед. Точнее, Дедов Сергей Михайлович, пожилой профессор, баритон, в прошлом солист одного из столичных театров. Милейшая Валентина Ивановна Лёню в свой класс не взяла, объяснив, что баритону лучше заниматься у баритона. И скоро Лёнька убедился в её правоте.

Дед пел лет двадцать и ещё двадцать лет преподавал вокал. Он не испытывал никакого пиетета к студентам, обращался с ними довольно бесцеремонно, а порой и грубо. Лёнька поначалу решил, что повторяется история с его преподавателем по фортепиано, и уже подумал, что пойдёт на кафедру и попросит другого мастера, что позволялось в исключительных случаях, но Валентина Ивановна его переубедила.

– Не торопись, Дедов отличный педагог, – ласково уговаривала она, отведя Лёньку к окну. – Он именно тот человек, который тебя «распоёт», поверь мне. У него такой опыт! Ну, что у вас произошло?

И Лёнька рассказал. На первом занятии Дед предложил Лёне спеть что-нибудь на свой вкус. Лёня выбрал романс Чайковского «Благословляю вас, леса» – летом он всерьёз увлёкся Шаляпиным, раздобыл несколько его записей. Дед одобрительно кивнул, уселся на стул, закинув ногу на ногу и прикрыв глаза. Но стоило Лёньке пропеть первую фразу: «Благословляю вас, леса, долины, нивы, горы, воды…», Сергей Михайлович подскочил как ужаленный.

– Что это? Что это, я вас спрашиваю? Что вы сейчас делаете?

– Пою, – не понимая проблемы, пробормотал Лёня.

– Поёте? Вы не поёте, молодой человек! Вы благословляете леса, долины, нивы и так далее! Бла-го-слов-ля-е-те! Понимаете разницу? Ещё раз!

– Благословляю вас, леса, долины, нивы, горы, воды, – затянул Лёня более торжественно, пытаясь подражать Шаляпину.

Резкий хлопок заставил его замолчать. Дед снова сорвался с места, подбежал к нему.

– Не полоскай голос в глотке! Голос должен разливаться по помещению. Тембр ты куда затёр? Чем ты вообще дышишь?

– Животом, – неуверенно предположил Лёня, вспоминая уроки Валентины Ивановны.

– Жопой ты дышишь, – резюмировал Дед. – Ну-ка, давай вот так!

Он бесцеремонно прижал одну руку к Лёнькиной пояснице, а другую – к животу, ниже ремня, отчего Лёнька покраснел и окончательно зажался. Потом уже он привык, что Дед в процессе обучения может чуть не в рот к нему залезть, проверяя, вибрирует ли там язык и работают ли резонаторы, а пока вторжение в личное пространство его шокировало.

– Дай мужика! – вопил Дед. – Баритон – это мужественный голос, это страсть, это сила. Не тенори! Опускай звук, опирай его, утверждай! Давай заново!

Одну несчастную фразу они пели весь урок. Лёня вывалился из аудитории мокрый, с севшим голосом и совершенно опустошённый. У него опять ничего не получалось, на него опять орали, он не понимал, как ему петь, на что опирать звук, чем дышать. Вообще ничего не понимал. Всё это он и изложил Валентине Ивановне. А она только улыбалась, смотря на него ласковыми бледно-голубыми глазами из-за стёкол очков.

– Не торопись, Лёня. Менять мастера можно только в одном случае – если он затирает твой голос, а не раскрывает его. Но с учениками Дедова такого не бывает, поверь мне. Он ещё ни одного вокалиста не испортил, в отличие от многих других, кстати. Потерпи пару месяцев.

И Лёнька снова доверился своей доброй фее, и, хотя каждое занятие у Деда превращалось в пытку, к декабрю ему иногда удавалось допеть заданный на дом романс до конца без прерывающих, заставляющих вздрогнуть хлопков. Потом Дед, конечно, в пух и прах разносил его исполнение, они снова разбирали каждую фразу, пели одно и то же по сто раз, а после занятия по вокалу Лёнька уже не мог идти ни на какие лекции, даже если они стояли в расписании – у него не только садился голос, у него начинала дико болеть голова и он шёл домой. Когда он имел неосторожность сообщить об этой проблеме Сергею Михайловичу, тот только хмыкнул:

– Это от направленного в головной резонатор звука. Радуйся. У теноров вон ничего не болит, у них в башке пусто, один резонатор и есть.

Но как бы там ни было, Лёня всё увереннее владел голосом, мог с листа спеть любой романс или песню, чисто не только в смысле попадания в ноты, но и интонационно правильно – к интонациям Дед особенно придирался.

– Как тебя зовут? – кричал он, когда Лёня разучивал партию Ивана Сусанина к экзамену.

– Леонид Волк, – машинально отвечал он и тут же получал нагоняй.

– Иван Сусанин тебя зовут! Ты только что поляков в лес завёл! Ты с жизнью сейчас прощаешься, а не на сцене стоишь! Где твои переживания? Где трагедия? Почему у меня по телу мурашки не бегают?

Дед задирал рукав рубашки и демонстрировал свою гладкую, без мурашек руку.

– От каждой арии, от каждой твоей ноты люди должны ловить мурашки! А иначе не надо вообще на сцену выходить!

Лёнька старался вжиться в образ, сурово сдвигал брови, подбирался, приосанивался, изображая Сусанина, но Дед снова орал:

– Не нужно мне всей этой театральщины! Ты мне звуком, звуком Сусанина покажи! А если люди не будут тебя видеть, если тебе на радио петь придётся? Или на записи пластинки? Без грима, без костюма, без ужимок твоих идиотских они должны видеть, слышать, чувствовать, что ты – Иван Сусанин! А для этого ты не голос должен отдавать слушателю, а сердце!

Нечасто Леониду Витальевичу придётся петь Сусанина, Онегина или Мефистофеля, разве что в каком-нибудь «Огоньке», капустнике или в шутку на чьём-нибудь юбилее. Но каждый раз, стоя в студии у микрофона, записывая очередную песню про дом отдыха в Подмосковье, гимн футбольной команды или балладу о нефтяниках Сибири, он будет вспоминать Деда. Найти верную интонацию, не допустить ни одной небрежной ноты, добиться мурашек, отдать слушателям сердце даже через запись. Это он твёрдо запомнит и сделает своим главным принципом.

* * *

Леонид Витальевич, слегка пошатываясь и щурясь от яркого света, спустился по широкой деревянной лестнице на первый этаж, откуда доносился божественный запах свежесваренного кофе. В доме Карлинских кофе варили как положено, в турке, разливая по маленьким, на пару глотков, чашечкам. Натали же, как и большинство московских барышень, готовила мелкомолотый кофе тем же способом, что и растворимый, – заливая кипятком. Получалась совершеннейшая бурда, и дома Леонид Витальевич предпочитал чай, лучше зелёный и с молоком, для связок полезно.

– Вдруг из маминой из спальни кривоногий и хромой выползает… народный артист России Леонид Волк, – ехидно прокомментировал его появление на кухне Борька.

Борис сидел за столом с чашкой кофе, терявшейся в его огромной руке, и пытался делать три дела одновременно: завтракать, читать газету и смотреть телевизор.

– Не кри-ивоногий, – вяло парировал Волк. – Но-ормальные у ме-еня но-оги.

Но на всякий случай одёрнул слишком короткий ему Борькин халат.

– Ты сутки проспал, спящий красавец, – заметил Карлинский. – Твой телефон звонил, звонил, а потом сдох. Я хотел поставить на зарядку, но не нашёл подходящего шнура. Обязательно тебе нужно выпендриться, нормальный мобильник купить не судьба.

Леонид Витальевич равнодушно пожал плечами. Какой подарили, такой и есть. По крайней мере, этим телефоном он мог пользоваться без очков, что весьма важно, когда ты на людях. В очках он сразу становится похож на дедушку, не слишком привлекательный образ для поклонников и журналистов. А сейчас сдохший телефон был даже кстати, ни с кем общаться он всё равно не собирался.

– Где По-оля? – поинтересовался он, плюхаясь за стол напротив Карлинского. – Я то-оже хо-очу ко-офе.

– Во дворе собак кормит. Где турка, где кофе и где сахар ты знаешь, бери и вари. А мне уже пора.

Борис отодвинул пустую чашку и осторожно, стараясь не наступить на хвост разлёгшейся у него в ногах кошке, стал выбираться из-за стола. Волк вопросительно поднял брови.

– Что? Я на работу! В отличие от тебя, я птица не свободного полёта, у меня пациенты, плановые операции, а на той неделе ещё и интернов подкинули.

– Я-асно.

Леонид Витальевич меланхолично кивнул и побрёл к плите, готовить кофе. В доме Карлинских он действительно ориентировался не хуже, чем в своём. Ситуация, когда он вот так, без приглашения, сваливался к ним на голову, была совершенно стандартной и повторялась уже очень много лет. Для него всегда находилась свободная кровать, а с тех пор, как они построили особняк в Подмосковье, так и целая спальня. Он приезжал порой среди ночи и открывал своим ключом, чтобы не беспокоить ни Полину, ни отсыпавшегося после смены Бориса, а утром Поля обнаруживала, что завтрак нужно готовить не на двоих, а на троих, и всегда делала это с искренней улыбкой.

К Карлинским Леонид Витальевич обычно сбегал в двух случаях: когда ему было сильно плохо и когда ему было сильно хорошо. Плохо – это вот как сейчас или когда провалилась новая программа и критики истекали ядом по поводу сыплющегося из артиста песка, когда не продались билеты и отменились гастроли, когда их с Настей, гуляющих по набережной, встретил старый знакомый и удивился: «Какая симпатичная у вас дочка!» Спасибо хоть не внучка. У Карлинских же он находил приют и когда ему было настолько хорошо, что просто физически не хотелось возвращаться домой, к Натали, как никто умеющей сбивать градус его настроения.

За Борькой уже хлопнула дверь, когда Леонид Витальевич сварил себе кофе и с чашкой вышел на залитую солнцем веранду. Как у них тут всё-таки хорошо! Лес кругом, птицы поют, собаки лают. И заборы – огромные, глухие, трёхметровые, так что можешь гулять хоть в трусах, никакой папарацци не подкрадётся с фотоаппаратом. Хотя вряд ли Борька об этом думал, когда строил дом, за ним-то журналисты не охотятся. А вот для Волка это очень актуально: – прошлым летом случилась весьма неприятная ситуация в родном Сочи. Он приехал в составе жюри на музыкальный фестиваль и, конечно, не мог не окунуться в море. Вместе со всей тусовкой пошёл на пляж гостиницы «Жемчужина», совершенно забыв, что пляж хоть и закрытый, но с верхней площадки набережной прекрасно просматривается. Да что забыл, он просто не подумал, что его не первой свежести мощи могут кого-то заинтересовать. Так нет же, заинтересовали. Ну хоть капля достоинства есть у этих людей? Не стыдно им с фотоаппаратами прятаться за парапетом набережной, выщёлкивая удачные кадры? На одном таком кадре, позже появившемся во всех жёлтых газетах, Волк снимает шорты. Нет, под ними были вполне приличные плавки, но запечатлели его в тот момент, когда он вынырнул из одной штанины и освобождал ногу из второй, пытаясь удержать равновесие. Трудно в такой ситуации выглядеть секс-символом. Другой кадр вообще сделали в упор, оставалось только удивляться качеству современной фототехники – он шёл к киоску с лимонадом всё в тех же плавках, только что из моря, с мокрыми прилизанными волосами. На пляже он любил читать и, чтобы не потерять, повесил очки на цепочку крестика. Так его и сняли: с очками, голым пузом и отсутствующим выражением лица. Одним словом, высокие заборы и «прайвеси» Волк очень ценил.

Полина кормила собак: стояла на крыльце с миской, наполненной кусками отварного мяса, и выдавала по одному то рыжему, то чёрному хвостатому обормоту.

– Не про-още по-оставить им по ми-иске?

Она вздрогнула от внезапно прозвучавшего за спиной голоса, обернулась.

– Нельзя так пугать! Доброе утро, Лёня. Будешь завтракать?

– Я у-уже, – Волк кивнул на чашку.

– Это не завтрак! Борька наверняка сожрал все тосты. Давай ещё поджарю? И яичницу?

Леонид Витальевич отрицательно помотал головой. Не полезет, его и так тошнит, с коньяком вчера перебрал. Он в общем-то не любитель крепких напитков, так, под настроение, и то больше вид делает, чем пьёт. Привычка с молодости. Ещё в начале карьеры он понял, что алкоголь может погубить даже самого талантливого певца. Дело не только в голосе, хотя и в нём тоже, дело в пропущенных концертах, сорванных записях, подмоченной репутации, которые в итоге приводят к тому, что телефон перестаёт звонить и выступать больше не приглашают. А он слишком дорожил своей так тяжко обретённой профессией. Поэтому быстро научился в застольях имитировать употребление алкоголя, цедить весь вечер одну рюмку и только в зрелом возрасте полюбил хороший коньяк. И то разводил его водой, берёг связки. А вчера вот накатило.

– Если я поставлю им две миски, Пальма, эта рыжая сволочь, сожрёт сначала порцию Гриши, а потом свою, – продолжила Полина. – И зря ты её гладишь, она теперь от тебя не отстанет.

– Зна-аю, – Леонид Витальевич чесал за ухом прижавшуюся к нему Пальму. – Хоро-ошая со-обака, до-обрая, ла-асковая.

– Проститутка, – отрезала Полина. – Только к мужикам и ластится, причём ко всем. Представляешь, позавчера сантехника вызывали, приходит совершенно чужой человек с улицы, нормальная собака должна что сделать? Кинуться на него, облаять. Эта дура и кинулась, только не облаивать, а облизывать. У неё совершенно фрейдовская тяга к члену!

Волк хмыкнул.

– По-оленька, ты чу-удо!

Он откровенно любовался Полиной. Маленькая, хрупкая, в джинсах и олимпийке кукольных размеров, со спины она казалась девочкой. Лицо, конечно, выдавало возраст, все эти морщинки в уголках ярко-голубых глаз, на лбу и возле губ, слегка тронутых нежно-розовой помадой. Она выглядела лет на двадцать старше Натали, хотя реальная разница у них была небольшой. Ничего удивительного, Натали только за последний год дважды брала у него деньги на пластических хирургов. Волк не спорил, не отговаривал, послушно соглашался, что да, так лучше, и ему очень нравятся эти ставшие слегка вздёрнутыми, словно в вечном изумлении брови, и нос, всё сильнее округляющийся. И да, современная женщина просто обязана следить за собой и пользоваться всеми достижениями индустрии красоты, и ботокс – это замечательно, и блефаропластика, подтягивающая опустившиеся веки, просто необходима. Вот только по утрам он, встречаясь с женой где-нибудь на кухне, в первую секунду порой вздрагивал и начинал судорожно соображать, кого умудрился привести домой накануне. И морщинки Полины нравились ему гораздо больше. Он считал, что стареть человек должен естественно, что внешний вид является отражением внутреннего состояния и любая пластика порождает несоответствие, фальшь.

Волк трепал за уши Пальму, присев на скамеечку, и наглая псина уже залезла передними лапами ему на колени, преданно заглядывая в глаза.

– Лёня, да убери ты её! Весь в слюнях сейчас будешь! – не выдержала Полина. – Иди вымой руки, я всё-таки приготовлю тебе завтрак.

– Пре-екрати во-орчать. Я со-оскучился по хво-остатым.

Мысль об оставшемся дома Маэстро больно резанула по сердцу. Натали его недолюбливает, считает, что от собаки одна грязь. Забрать бы его и уехать куда-нибудь к морю. Да хоть бы и в Сочи. Подальше от всех проблем, журналистов, телекамер, директоров и обязательств. Купить маленький домик в горах и жить себе спокойно. Там можно быть самим собой, и даже твоё заикание никого не будет интересовать. Можно бы и Настасью прихватить, да ведь она не согласится. Она никогда не соглашается на его предложения, у неё всегда есть собственное мнение.

Послушное воображение творческого человека уже рисовало ему картинки семейной идиллии. Вот такие вот завтраки по утрам, выгул Маэстро по набережной, совместные походы по магазинам, спокойные ужины в прибрежном ресторане, где никому нет дела кто ты, с кем пришёл и как держишь вилку. М-да, мечтать не вредно. Глупо это всё, Леонид Витальевич. Ты просто старый запутавшийся дурак.

Полина сдержала своё обещание: в столовой Волка ждали и тосты, и яичница, и чай с молоком, как он любит. И всё было так красиво сервировано и так вкусно пахло, что он решил-таки позавтракать. Уселся на Борькино место, чтобы лучше видеть телевизор, дотянулся до пульта, переключил канал – утреннее шоу для домохозяек его не очень-то интересовало, но где-то тут должен был быть «Спорт».

Он щёлкал кнопками, второй рукой разделывая яичницу, пока не наткнулся на кадр, от которого кусок застрял в горле. Чёрт возьми, это же Оксанка!

Волк не видел её лет… Да он бы даже не смог подсчитать, сколько лет он её не видел. И видеть не очень-то хотел. Он поспешно прибавил громкость, отодвинув тарелку. Теперь запах еды вызывал только тошноту.

– Как мы сообщали ранее, известный певец Леонид Волк подозревается в убийстве любовницы, – бойко тарахтел корреспондент, чуть ли не подпрыгивая в кадре от возбуждения. – К сожалению, нам пока не удалось связаться ни с самим Леонидом Волком, ни с его супругой. В Бутовском отделении милиции также отказались от комментариев, ссылаясь на тайну следствия. Сообщили только, что вчера утром Леонид Волк был отпущен под залог. Но мы отыскали человека, который сможет пролить свет на это загадочное дело и личность всем нам с детства знакомого артиста. Возможно, окажется, что мы совсем его не знали! Итак, сенсационное интервью первой жены Леонида Волка через несколько минут в нашем эфире! Не переключайте!

Какое там «не переключайте»! Леонид Витальевич словно прирос к стулу, не сводя глаз с экрана, где уже мелькали кадры рекламы. Как? Ну как эти сволочи узнают обо всём на свете? Кто мог сказать им про Лизу? Как всплыла причастность Волка к очередному, вполне рядовому для не самого спокойного района Москвы убийству? Господи, это же катастрофа! На всю страну! Ещё и Оксанка! Можно представить, что выдаст эта сумасшедшая баба журналистам!

– Успокойся. – На плечи Волка легли прохладные ладони Полины. – Тебе нельзя нервничать, помнишь? Ты лекарства с утра пил? Нет, не пил. Боря вот тут для тебя оставил. Ну-ка, давай, красненькую и синенькую. Лёня? Ты меня слышишь? Ничего плохого Оксана про тебя не скажет, ты же знаешь.

– О-откуда мне зна-ать? Я её не ви-идел ле-ет два-адцать.

– Ни одна твоя бывшая женщина физически не способна сказать о тебе плохо. Особая магия Волка, помнишь? Таблетки пей.

Однако из комнаты Полина не ушла, села с ним рядом на стул, ожидая продолжения передачи. На экране вскоре появилась Оксана. Впрочем, Волк ни за что бы её не узнал, если бы встретил на улице. Перед камерой сидела глубокая старуха с грязными, давно не чёсанными волосами и опухшим, пропитым лицом, в спортивной майке и трениках с вытянутыми коленками. И надо было обладать большой фантазией, чтобы увидеть в этом существе приму балетмейстерского факультета ГИТИСа, прекрасную танцовщицу, сероглазую красавицу Оксану Бельчинскую.

– Оксана Владимировна, ваш бывший муж, певец Леонид Волк, подозревается в убийстве некоей Лизы Петрашевской. Что вы можете сказать по этому поводу? – тараторил журналист, подсовывая Оксане поближе микрофон.

Снимали на улице, Оксана сидела на лавочке во дворе дома, так хорошо знакомого Леониду Витальевичу, курила, пуская дым в объектив камеры, и снисходительно смотрела на журналиста.

– Лёня? В убийстве? Молодой человек, идите проспитесь, – говорила она на редкость чётко, видимо, ещё не успела принять. – Лёня не способен даже комара прихлопнуть. Он поймает его в кулак, откроет форточку и выпустит на улицу.

– Вы по-прежнему называете его Лёней? Сколько лет вы не виделись?

– Не знаю. Может быть, двадцать. Или больше.

– Он никогда не пытался вас найти? Вам помочь?

– А мне не нужно помогать. У меня всё пре-кра-сно!

Оксана чётко проговорила последнее слово в камеру, хотя весь её вид свидетельствовал об обратном.

– Возможно, он увидит нашу передачу. Что бы вы хотели ему пожелать?

Очевидно, журналист надеялся услышать что-то вроде «чтоб он сдох», но Оксана, снова пристально взглянув в камеру, спокойно произнесла:

– Чтобы он был здоров и счастлив.

На этом интервью и закончилось. Не получив ожидаемой сенсации, журналисты вынуждены были отстать от Оксаны. Зато щедро снабдили интервью собственными комментариями на фоне замелькавших фотографий из той, прошлой, жизни Волка. На снимках они с Оксанкой, молодые и счастливые, улыбались неизвестному фотографу в Александровском саду, с торжественно-взволнованными лицами стояли возле Дворца бракосочетаний, он в костюме, она в белом платье и фате, была даже одна фотография, где они вместе на сцене, кажется, выпускной спектакль в ГИТИСе. Леонид Витальевич пожалел, что под рукой нет очков, хотел бы он сейчас рассмотреть эти снимки получше. Голос за кадром рассказывал о трагической истории любви, коварстве Леонида Волка и обманутой несчастной женщине.

– Сволочи. – Полина решительно нажала на кнопку, и плазменный экран мгновенно погас. – Без стыда и совести люди.

Леонид Витальевич механически кивнул.

– Не смей расстраиваться, слышишь? – Она тряхнула его за плечо. – Я же говорила, Оксанка не захочет вообще ничего о тебе рассказывать.

– Это по-ока. Е-если её на-ашли, то те-еперь не о-отстанут. Не о-они, та-ак сле-едущие, – пробормотал Волк. – По-ойду я, По-оль, у Бо-орьки по-осижу.

Он побрёл в кабинет друга. Полина проводила его озабоченным взглядом. Боится, что опять напьюсь, подумал Волк. Охота была. Ему просто нужно побыть одному и решить, что делать дальше. Сбылись его худшие опасения, об истории с Лизой стало известно журналистам, дело получило огласку. Не первая неприятная ситуация в его жизни. Но почти всегда ему удавалось замять скандал, провернуть всё так, чтобы до публики не дошли подробности, с кем он разводится, на ком женится и даже, в чём подозревается. Увы, раньше, когда по пятам не сновали журналисты сотен изданий, а у каждого прохожего в кармане не лежал телефон с камерой, это было гораздо проще.

Оксана – как раз одна из таких замятых историй с сомнительным душком. А ведь он её любил. Да, пожалуй, любил.

* * *

Каждый учебный год в ГИТИСе завершался отчётным спектаклем, над которым трудились студенты сразу нескольких отделений. Будущие актёры с факультета музкомедии исполняли роли, сценографы занимались оформлением, режиссёры – постановкой, а девушки с балетмейстерского факультета были заняты на подтанцовке. В тот раз второкурсники ставили оперетту «Моя прекрасная леди» и Лёне в ней досталась роль папаши Дулиттла. Как и все молодые актёры, он искал новое решение для заезженного персонажа, хотел выделиться, найти какой-нибудь оригинальный ход. Его Дулиттл вдруг оказался не просто пьяницей и пройдохой, пытающимся извлечь максимум выгоды из замужества дочери, а эдаким уличным романтиком, последним философом, слегка франтоватым, не лишённым собственного достоинства. Сцену прощания со старой жизнью и дружками-собутыльниками, когда Дулиттл поёт свои знаменитые куплеты, Лёнька хотел оживить танцем. Его Дулиттл отбивал чечётку, размахивая тросточкой и котелком. Так как сценодвижение ему никогда не давалось, чечётка получалась невнятной, но отступать Лёнька не собирался, снова и снова репетируя и в институте, и дома, доводя до тихой истерики Борьку, зубрившего перед экзаменами «Общую фармакологию».

Элизу Дулиттл играла их староста, отличница и просто в каждой дырке затычка, весьма посредственное, на Лёнькин взгляд, сопрано. И тем не менее во время исполнения арии Элизы «Я танцевать хочу» Лёнька неизменно оказывался возле сцены и с подчёркнуто равнодушным видом внимательно наблюдал за всем, что на ней происходит. Дело было не в сопрано, как многие могли подумать, а в Оксане Бельчинской, сероглазой красавице с балетмейстерского отделения. Она и ещё несколько девушек танцевали на заднем плане, всего лишь кордебалет, но прима Элиза меркла рядом с Бельчинской. Лёнька любовался её поразительной пластикой и органичностью. Выходя на сцену, Бельчинская словно забывала о существовании всего остального мира, о том, что это всего лишь репетиция студенческого спектакля, а не гастроли где-нибудь в Гранд-Опера́. Она даже танцевала, прикрыв глаза, чтобы лучше войти в роль, полностью отдаться танцу.

На репетиции студенты приходили кто в чём, особенно не наряжаясь, но на Оксане даже простенькое ситцевое платье смотрелось королевским нарядом. А когда после прогона она меняла танцевальные туфли на лодочки с небольшим каблуком и, высоко подняв подбородок (а иначе она и не ходила), пересекала зал, стуча ими по паркету, у Лёньки начинала кружиться голова. Что-то в ней было недоступное, непривычное, весь её вид говорил, что она из другой жизни. К тому времени Лёня уже не чурался сверстников, спокойно общался с однокурсниками обоего пола. Он не был ни душой компании, ни отшельником, как раньше, но подойти к Оксане и познакомиться поближе, пригласить её в кино или в парк Горького, как это легко сделал бы Борька на его месте, Лёня не мог.

Всё случилось само. Он отбивал чечётку в пустом классе после очередной репетиции, не жалея старинного паркета, жалобно скрипевшего под его ботинками.

– Да нет же, господи, не топай ты как слон! – Вдруг услышал он сзади.

Лёнька обернулся – в дверях класса, скрестив руки на груди и закатив глаза, стояла Оксана.

– Или убери чечётку вообще, совсем не обязательно твоему Дуллитлу плясать, или давай я тебе покажу, как это делается!

– Давай, – пробормотал Лёня, ошеломлённый появлением Оксаны, обращённым на него вниманием и столь резким переходом на ты.

– Смотри! – Оксана встала напротив него. – Ты вытягиваешь ногу, ударяешь носком и тут же как бы скользишь им вперёд до середины стопы и снова удар носком. Теперь встал на носок, и только теперь удар пяткой. Не сильный, но слышный. Не надо топать! Давай вместе, медленно. Раз-два-три-четыре…

Лёнька только теперь понял, в чём была его ошибка. Он думал, что основные удары делаются пяткой, а пятка, оказывается, совершенно ни при чём. Оксана била либо носком, либо основанием стопы, неукоснительно выдерживая ритм, легко разворачиваясь, без единого лишнего движения, делая выпады вперёд и назад.

– Нет, не так, у тебя опять пятка работает. Смотри: раз-два-три…

Лёня вспотел три раза, отбил и пятки, и носки, но в конце концов Оксана заявила:

– Ладно, для Дулиттла сойдёт. Дома ещё порепетируй. Чему вас только учат!

– Вообще-то, петь, – улыбнулся Лёня, убирая со лба мокрые волосы. – И очень даже недурно.

– Петь, – фыркнула Оксана. – Пять лет горбатиться, чтобы потом ещё лет тридцать драть глотку в каком-нибудь провинциальном театре по распределению.

– Я москвич, – осторожно заметил Лёня.

Он уже успел убедиться, что эта фраза сразу делает людей более доброжелательными. Но с Оксаной фокус не сработал.

– Поздравляю и не вижу повода для гордости.

– Да что ты, какая гордость, – в очередной раз смутился Лёня. – Вообще-то я вырос в Сочи. А ты откуда?

– Из Львова. Знаменитая династия танцоров Бельчинских, не слышал?

Не слышал, конечно, да никогда танцами и не интересовался. И Львов в его представлении был таким же далёким, как Камчатка или Владивосток.

– Второй год в Москве торчу, – продолжила Оксана, – и совершенно не понимаю, чем все так восхищаются. Холодно и серо. Впрочем, я и вижу-то только общагу и шарагу.

– А хочешь, я тебе Москву покажу?

Лёня и сам обалдел от своей наглости, но Оксана вдруг прищурилась и хитро на него посмотрела.

– Ты-то её откуда знаешь, если сам из Сочи?

– Покажу то, что знаю.

– Ну попробуй.

К предстоящей экскурсии (а Лёнька упорно не хотел даже думать, что это свидание, один раз он уже принял желаемое за действительное и больше обжигаться не собирался) он готовился два дня. Продумывал маршрут: выйти на Театральной, пройти по Камергерскому, потом на Красную площадь, в Александровский сад, Манеж, там сесть в кафе покушать мороженого, а дальше…

– А дальше пригласить её домой послушать пластинки, – меланхолично продолжил Борька, отрываясь от своего учебника. – Я, так и быть, переночую в общаге у Витьки.

– Да кто тебя пустит в общагу, комендант увидит – оба получите. И вообще, зачем? – удивился Лёнька, обнаруживший, что уже давно рассуждает вслух.

– Лёня, ну ты прям как ребёнок! Зачем девушку домой приглашают? Поверь, я тут вам помешаю.

– Ты же не думаешь, что я… что она…

Лёня покраснел. Он, конечно, к тому моменту знал, откуда берутся дети, но в весьма общих чертах.

– Думаю, Лёня. Я думаю, что тебе давно пора перестать бояться девушек и лишать себя весьма существенных радостей. И, судя по твоей красной роже, нам надо поговорить.

В тот вечер Лёня почерпнул много нового из разговора с другом, но, хотя всё это было очень волнительно и интересно, приступать к активным действиям он не собирался. Речь ведь идёт об Оксане! Она же не такая! Она не пойдёт в первый же вечер к нему домой, да он даже не решится ей предложить! Нет, Камергерский, Александровский сад, мороженое в Манеже и достаточно.

Но всё получилось совсем иначе. Они действительно гуляли по центру Москвы, и Лёня даже пытался что-то рассказывать, хотя гид из него был примерно такой же, как танцор степа. Оксана делала вид, что слушает, покорно поволоклась с ним в Манеж, поковыряла ложечкой мороженое, глядя на своего наивного кавалера с явной иронией. А когда они дошли до метро, поинтересовалась:

– Ну что, культурная программа закончилась?

Лёня не уловил сарказма и кивнул.

– Отлично, теперь поцелуешь меня в щёчку и галантно проведёшь через турникет, заплатив за жетон?

Именно это он и собирался сделать.

– Господи, да что ж за детский сад-то такой! Ты мужик или что?

Она вдруг резко притянула его к себе, прижавшись мягкой грудью и положив его руки себе пониже спины. В ту же секунду Лёнька понял, что он мужик. Очевидно это стало и Оксане, потому что она довольно хмыкнула.

– То-то же. Поехали в общагу, ещё не поздно, проскочим мимо комендантши, а там как-нибудь.

– Не надо в общагу, – пробормотал Лёня. – У меня квартира пустая.

Она действительно была пустой, Борька, несмотря на все протесты друга, ночевал у Витьки. Они начали целоваться ещё в лифте, благо тот оказался пустым, – так и ввалились в квартиру, неловко исследуя друг друга внезапно зажившими своей жизнью руками. Лёнька помнил наставления Бори о том, что девушку нужно раздеть, что им нравится мужская инициатива, вот только как обращаться с пуговками, крючочками и застёжками да ещё и вслепую, он совершенно не знал. К тому же мозг отказывался помогать, отключившись ещё на этапе поцелуя. Им двигала совершенно другая сила, могучая и древняя, не имеющая ничего общего с деликатным и спокойным Лёней, его самого пугающая. Они свалились на диван, слишком узкий для двоих, превращённый Борей в свалку книг и конспектов по анатомии, фармакологии и органической химии, вперемешку с Лёнькиными нотами. Откуда-то Лёня знал, чувствовал, что нужно делать. Стоило только отключить контроль, позволить телу импровизировать – и всё получилось само. Оксана царапала ему спину и кусала плечо, а Лёнька исполнял порученную ему партию без единой фальшивой ноты, переходя от плавного легато к порывистому, яростному стаккато.

Леонид Витальевич иногда вспоминал ту ночь, сделавшую его мужчиной. Сколько лет прошло, сколько женщин побывало в его объятиях, а тот самый первый раз не забылся. Теперь с высоты колоссального опыта он понимал, что Оксана была не невинной девочкой и он, конечно, не открыл для неё радости секса. Скорее, наоборот. Но он не уставал поражаться, как точно она рассмотрела в застенчивом пареньке скрытый темперамент, страсть и бескомпромиссное стремление непременно доставить удовольствие женщине, иногда ценой собственного комфорта. То есть всё то, что позже принесло Волку славу идеального любовника. Позднее он научился разделять человеческие отношения и секс, выяснив, что духовная близость не всегда означает совпадение в постели и, наоборот, физическая совместимость не гарантирует долгой и счастливой семейной жизни. Что в итоге у них с Оксаной и произошло.

Их роман закрутился с бешеной скоростью. Лёня искренне пытался изображать галантного рыцаря, рвал на клумбе неподалёку от ГИТИСа цветы и приносил их Оксане на репетиции, провожал до метро и приглашал гулять по выходным. Но часто его романтические порывы она обрывала весьма бесцеремонно, решительно переводя очередное затянувшееся свидание в финальную фазу. Лёня вскоре убедился, что и вне дома существует множество мест, подходящих для занятия любовью, таковым может стать заброшенная беседка в глубине парка, пустой репетиционный класс и даже дамский туалет. Они рисковали, но Оксана любила риск, да и Лёне адреналин кружил голову. Так что Борьке не приходилось слишком уж часто ночевать у безропотного Витьки в общежитии.

Что интересно, Оксана была абсолютно равнодушна к его творчеству. Он как-то попытался спеть ей нечто вроде романса, признания в любви, но был тут же остановлен.

– Орать не надо, соседей перебаламутишь, – спокойно оборвала она его неаполитанские стенания под добытую недавно пластинку итальянских певцов. – Вашего воя мне в шараге хватает. Я ценю тебя совершенно за другие качества.

Лёня не верил, хотя по первому требованию Оксаны те самые другие качества демонстрировал и петь ей серенады больше не пытался. Не верил потому, что хорошо помнил две первые неудачи в амурных делах, помнил и Катю, и Марию, оттолкнувших одна – заику, вторая – не’москвича. Неужели тот факт, что первая победа на любовном фронте была одержана уже почти артистом, а не просто заикающимся мальчиком, просто совпадение? Многие годы потом он убеждался в обратном.

Тем временем второй курс был закончен, отчётный спектакль сыгран, а экзамены сданы. В ГИТИСе сколачивалась студенческая труппа для летних гастролей по средней полосе России, и Лёню звали в качестве вокалиста.

– Нам как раз не хватает исполнителя эстрадных песен, а ты же почти всего Отса поёшь! Ты знаешь, как публика тебя встречать будет? У-у-у! Все же обожают Отса, – подзуживал его пятикурсник Вовка Смирнов, организатор гастрольной эпопеи. – И денег заработаешь, я с первого курса каждое лето гастролирую, потом на эти средства весь год живу.

От денег Лёня отказываться не привык, но в тот раз отказался. Слишком соскучился по Сочи, по бабушке, да и Борька собирался домой. Встал вопрос, что делать с Оксаной. Их роман находился в самом зените, и Лёня даже подумать не мог о расставании с любимой хотя бы на неделю, не то что на пару месяцев.

– Поехали со мной, – решил он. – С бабушкой познакомишься, в море покупаешься.

– С ума сошёл? – возмутилась Оксана. – Бабушка твоя нас обоих веником и выгонит. И чего я в твоих Сочах не видела?

– В Сочи. Сочи – он и не склоняется, – передёрнувшись, поправил Лёня.

– Это так принципиально?

– Вообще-то да. «Сочами» город только отдыхающие называют. Поехали, бабушка у меня мировая.

И они поехали втроём в плацкартном вагоне. Лёне и Оксане достались верхние полки друг напротив друга, и всю ночь они, лишённые возможности заняться тем, чем заняться очень хотелось, держались за руки, а спавший внизу Борька бормотал что-то про влюблённых идиотов. Его очередная девушка осталась в Москве, но можно было не сомневаться, что, едва он выйдет на перрон сочинского вокзала, её место тут же займёт новая.

Бабушка встречала их на пороге. Постаревшая и ещё больше поседевшая, но по-прежнему с прямой спиной и насмешливым взглядом циника-хирурга. Лёнька предупредил её о приезде, но по телефону не решился рассказать по Оксану.

– Великолепно, – выдала Серафима Ивановна вместо приветствия, скрестив руки на груди. – Полька.

– Она из Украины, бабуль, – поспешно пояснил Лёня, стискивая бабушку в объятиях. Надо же, он стал выше её. В детстве бабушка казалась ему большой, высокой, как скала, а сейчас едва доставала ему до плеча. – Её зовут Оксана, и мы…

– И вы мне скоро сделаете нового маленького Волка, – заключила бабушка. – Ты только учти, я уже не в том возрасте, чтобы ещё одного спиногрыза поднимать. Рассчитывайте на себя.

– Да мы и не собирались, бабуль, ты чего!

Но бабушка словно не слышала Лёню, продолжая рассуждать, ни к кому не обращаясь:

– Ну что ж, полька – это хорошо. Больше всего я боялась, что ты притащишь какую-нибудь рабочую или колхозницу. Проходите, проходите, что вы на пороге толчётесь?

Они зашли в дом.

– Что ж ты такая тощая-то? – обратилась бабушка к неожиданно притихшей Оксанке.

Та, видимо, ожидала встречи со старушкой-божьим одуванчиком и никак не рассчитывала столкнуться с майором медицинской службы, всё ещё встающим к операционному столу несмотря на почтенный возраст.

– Она танцовщица, за фигурой следит, – пояснил Лёня, обходя такую привычную, родную комнату, прикладывая руку к каменному боку печки.

– Танцовщица? Это что, профессия? Мода пошла у нынешней молодёжи – один поёт, другая пляшет. А жить вы на что будете?

Лёнину диверсию с поступлением в консерваторию бабушка приняла с трудом. У них было долгое объяснение, когда Лёня рассказал всю правду – и про год, проведённый на складах «Елисеевского», и про внезапно открытый певческий талант, и про желание быть артистом. Серафима Ивановна никак не могла принять новую действительность, поверить, что её Лёня, её скромный тихий мальчик хочет на сцену, что ему нравится «изображать шута на потребу публики». И только один довод заставил её смириться – вылеченное чудесным образом заикание. В магию она не верила и сочла, что желание быть артистом заставило Лёню преодолеть какой-то внутренний барьер, мешавший ему нормально говорить, а всё остальное – не более чем сказки.

А потом был замечательный вечер. За широким деревянным столом во дворе под оплетённым виноградом навесом они втроём: бабушка, Лёня и Оксана, пили домашнее вино и ели хачапури-«лодочки», приготовленные Серафимой Ивановной. Лёня учил Оксану правильно обращаться с «лодочкой»: «Отщипываешь кусочек теста сбоку, размешиваешь им желток и масло – и в рот. Когда все края общиплешь, вот тогда можно взять донышко в руки и съесть. Там самое вкусное – адыгейский сыр».

Он рассказывал бабушке про институт, про сыгранного Дулиттла в отчётном спектакле, то и дело выскакивая из-за стола, чтобы показать чечётку или спеть что-нибудь из выученного. Бабушка только качала головой и не переставала удивляться, как меняется её Лёнька, в какого красивого и, что поразительно, уверенного в себе парня превращается. От него шли волны внутренней энергии, согревающие всех, кто оказывался рядом, он словно светился изнутри. А так бывает, она хорошо это знала, только с людьми, нашедшими себя, занимающимися своим делом.

* * *

Неизбежное произошло, когда Лёнька учился на четвертом курсе. Этот год давался ему особенно тяжело. Во-первых, из Венгрии вернулся отец с семьёй. И буквально на следующий день Лёня пришёл в деканат с просьбой дать ему общежитие. Лёне хватило одного вечера с бурным выяснением отношений, в ходе которого рефреном звучало сакраментальное: «Ты не настоящий Волк». В отличие от бабушки, отец далеко не так легко принял тот факт, что Лёня готовится стать артистом «Музкомедии», а не пианистом. Но больше всего он был возмущён тем, что все эти перемены произошли за его спиной и без его согласия.

– Я из тебя музыканта растил, а ты куда пошёл, в клоуны? Вот она какая, твоя благодарность? – с невыразимой скорбью в глазах высказывал ему старший Волк.

Лёне хотелось напомнить, что никого отец не растил и всё его участие в музыкальной судьбе сына заключалось в покупке пианино, но решил не ввязываться в конфликт. Наутро просто собрал свои немногочисленные вещи и прямо с чемоданом пошёл в институт проситься в общежитие. Борька к тому моменту уже прочно обосновался в общаге Второго меда, и, глядя на него, Лёня тоже захотел свободной студенческой жизни. Лёню подселили в комнату к первокурснику театроведческого отделения, вечно корпящему над книжками Костику, и вдвоём они прекрасно уживались. Костику совершенно не мешали Лёнины утренние распевки и вечерние разучивания романсов, зато он умел готовить умопомрачительно вкусные макароны по-флотски с настоящей домашней тушёнкой, которую ему присылали родители из деревни в стеклянных полуторалитровых банках с молочно-желтыми крышечками из застывшего жира. Так что вопрос питания у Лёньки тоже решился сам собой.

Оставалась только одна проблема – им негде стало встречаться с Оксаной. Романтические прогулки по паркам Москвы, конечно, были делом увлекательным, однако с наступлением зимы всё менее комфортным, особенно для постоянно мёрзнущего Лёньки. Он стал чаще задумываться о том, что делать дальше. Выходило, что надо предлагать Оксане руку и сердце, тем более что сердцем его она давно завладела целиком и полностью, но куда он приведёт жену? Знающие друзья советовали вложиться в строительство кооперативной квартиры, мол, в Марьиной роще есть отличные варианты и недорого. Но легко сказать! На помощь родителей рассчитывать не приходилось, а со студенческой стипендии на первый взнос не накопишь. Лёнька и так хватался за любую возможность заработать: снимался в массовке на «Мосфильме», в декабре и январе «работал ёлки», изображая Деда Мороза в детских садах, но вырученные деньги уходили на то, чтобы прилично одеться, сводить Оксану в кафе, купить ей подарок к очередному празднику.

Всё те же друзья советовали ехать летом в гастрольный чёс, мол, вот где настоящие заработки, и на этот раз Лёня готов был пожертвовать летним отдыхом, но тут вылезла вторая проблема, отравлявшая ему существование. Дело в том, что с середины четвёртого курса он вдруг начал терять голос.

Когда Лёня в очередной раз подхватил простуду, он даже не удивился, дело привычное, зимой он из них не вылезал. Горло у него всегда болело ровно один день, и в этот день он не посещал занятие по вокалу, если таковое выпадало в расписании, пил фирменный Борькин коктейль из горячего молока с мёдом и маслом, ещё день пропускал из-за насморка и характерного гундосого произношения, а на третий уже возвращался к занятиям в полном объеме, до следующей простуды. Однако в тот раз, хотя был разгар весны и довольно теплой, всё как-то затянулось, пришлось пить лекарства, опять же под чутким руководством Борьки, и в итоге Лёнька не занимался вокалом почти две недели. А когда пришёл на урок к Дедову, получил выволочку за безделье и двойную нагрузку. Он с энтузиазмом принялся за разучивание партии Гремина, сам соскучился по пению за время вынужденного молчания, однако ничего не получалось – голос звучал слабо и блёкло, был каким-то рыхлым, явно нездоровым. Дед молча понаблюдал за его тщетными попытками одолеть Гремина, покачал головой и отправил домой – долечиваться. Ещё неделя ушла на восстановление прежней формы, но Лёня едва успел попеть пару дней, как снова заболел.

– Боря, это невозможно, – сипел он, меряя шагами общаговскую кухню, на которой они устроились за крохотным, втиснутым между рядами плит столом. – Мне готовиться надо, экзамены скоро, потом гастроли, а я без голоса.

Борька ни черта не понимал в вопросах здоровья связок, зато очень хорошо знал Лёньку.

– По-моему, ты себя просто заездил, – заметил он. – Хватаешься за все подряд: то у тебя ёлки, то капустники, теперь вот гастроли. Плюс Дед твой тебя гоняет как сидорову козу. Тебе просто надо отдохнуть и помолчать, и голос восстановится.

– Да ладно тебе, все так крутятся, – кипятился Лёнька. – У всех ёлки, капустники и учёба, некоторые даже работают. Тополя вон в театр пригласили стажёром, он уже в «Доне Базилио» поёт, мы с Оксанкой ходили смотреть!

Тополев, его однокурсник, изрядно Лёньку раздражал, хотя он и сам не понимал почему. Возможно, всё дело было в том, что Тополев, тоже баритон, считался второй звездой их курса, его также хвалили педагоги, его вместе с Лёнькой показывали всем гостям института, и между ними неизбежно возникал дух соперничества. Так как Лёню в театр пока никто не звал, на Тополя он был изрядно зол.

– Я не спорю, говорю же, я не специалист, – покладисто согласился Борька. – Однако мне кажется, ты зря сравниваешь. У вас с ним может быть совершенно разный голосовой аппарат.

– Он тоже баритон! И у него те же две октавы!

– Не в октавах дело! У тебя просто другой организм: быстрее устают связки, пересыхает слизистая, отсюда твои ларингиты, которые ты ошибочно принимаешь за простуды. Лёнь, сходи к фониатору, у вас же должен быть в институте.

– Я не люблю врачей, – буркнул Лёня.

– Меня тоже? – притворно-обиженно воскликнул Борька и тут же получил дружеский тычок.

– Балда! Ты не считаешься!

Но к фониатору Лёне всё-таки пришлось сходить, Дед заставил. Он пережил несколько крайне неприятных минут, сидя с раскрытым ртом, с повешенной на нижнюю челюсть салфеткой, пока доктор рассматривал его связки, что-то бормоча себе под нос. А в итоге услышал то же, что сказал ему Борька: чувствительный голосовой аппарат, необходимо снижать нагрузку.

Посещения фониатора станут для Леонида Витальевича самым обычным делом, а постоянная забота о состоянии горла перейдёт чуть ли не в навязчивую идею. Слишком много будет зависеть от здоровья голоса. Если, проснувшись утром, он обнаруживал, что голос не звучит, сразу считал день потерянным. Конечно, он не срывал гастроли, он распевался, заставлял голос зазвучать и выходил на концерты, но пропадал не только сказочный, обволакивающий тембр Волка, пропадал и тот особый настрой, который очаровывал всех, вне зависимости от пола, кто приближался к Леониду Витальевичу, та волшебная энергетика, которую называют харизмой, или личным обаянием. Что удивительно, даже после появления и повсеместного распространения фонограммы Леонид Витальевич будет так же трепетно относиться к голосу. Не брезгуя «плюсом», а потом и прибегая к нему в силу возраста (творческое долголетие ещё ни для кого не оставалось безнаказанным), он тем не менее будет ежедневно распеваться так тщательно, будто вечером ему выходить не на закрытую вечеринку к жующей публике, а на сцену Большого театра.

На гастроли Лёнька все-таки поехал. Сорок концертов по клубам и домам культуры в крошечных городках средней полосы России, с ночёвками там же, в клубах, на раскладушках в какой-нибудь библиотеке. Оксанка тоже напросилась в гастрольную труппу, с огромным успехом исполняя «Русский танец» и «Цыганочку». Для них эта поездка была настоящим медовым месяцем, хотя о свадьбе пока речи не шло. Товарищи проявляли понимание и всегда старались не мешать влюбленным, уступая им отдельные комнаты и самые укромные уголки. Лёнька был в восторге от такой жизни, ему нравилось в ней решительно всё: переезды на тряском автобусе и бесконечная смена городов, обеды в столовых с липкими клеёнками и скудным ассортиментом типа «гречка-макароны» и романтические ночи на скрипучей раскладушке под портретом Ленина. И, конечно, концерты, первые в его жизни профессиональные выходы на публику. Зрители им доставались более чем лояльные, ибо катались студенты по такой глуши, где любой гастролер, даже самый затрапезный, – событие мирового масштаба. И Лёня учился тому, что не мог дать ни один педагог ГИТИСа: чувствовать публику, «раскачивать» её, менять на ходу репертуар в зависимости от реакции и даже общаться с поклонницами.

Они появились неожиданно в каком-то районном центре, где труппа задержалась на три дня. Две девушки лет по двадцать просидели весь первый концерт, не отрывая от Лёни глаз, потом перекочевали на второй, проходивший на другом конце города, уже с цветами. Лёня обалдел, когда после исполнения его коронной «Чёрное море моё» на сцену вышли они обе с одинаковыми букетами. Студенты ГИТИСа на цветы не рассчитывали и избалованы ими не были, так что, когда он появился за кулисами с таким «уловом», все тут же стали его подкалывать, мол, закружил провинциальным барышням голову, смотри, Оксанка заревнует. Оксана и правда нахмурилась, но ничего не сказала. А после третьего концерта всё те же барышни накинулись на Лёню – поджидали его у выхода. Опешивший Лёня криво расписался им на каком-то клочке бумаги, искренне не понимая, кому нужны его каракули.

Тогда же они с Оксаной чуть ли не впервые серьёзно поссорились.

– Понравились? – мрачно осведомилась она, когда артисты погрузились в автобус для очередного переезда.

– Кто? – не понял Лёня, думавший совершенно о другом, – после концерта он всегда долго не мог успокоиться, прокручивая каждый момент своего выступления, пытаясь проанализировать, что было хорошо, а что следовало бы исправить.

– Девки эти, кто! – фыркнула Оксана. – Видела я, как ты на них пялился.

– Я?! Оксан, ты чего? Нужны мне эти провинциалки!

– А, ну да, ты же у нас москвич, как я забыла! Я, кстати, тоже не из Москвы, помнишь?

Лёня окончательно запутался в хитросплетениях женской логики.

– Я не понимаю, к чему весь этот разговор?

– К тому, что ты хотел их трахнуть! У тебя на морде было написано! Кобель! И если бы я не находилась рядом, трахнул бы!

– Да я не…

Была у Оксаны удивительная особенность переходить с высокого, чтобы не сказать высокопарного стиля, которым она общалась с большинством людей, на язык рабочих и крестьян в худших его проявлениях. Лёнька был растерян от свалившихся на него глупых, необоснованных обвинений. Ладно, почти необоснованных. Девчонки, конечно, были симпатичные. И соблазн воспользоваться их интересом к его персоне присутствовал. Но он же не пытался ничего такого предпринять! И вёл себя вполне пристойно, в чём же его обвиняют?!

А Оксанка тем временем накрутила себя и выдала:

– Видеть тебя не хочу! Все вы, мужики, одинаковые!

И демонстративно пересела на другое кресло подальше от Лёньки. И всё это на глазах сочувствующих товарищей, что особенно возмущало Лёньку, привыкшего тщательно оберегать личное пространство и скрывать свои душевные переживания.

Потом они, конечно, помирились, а по приезде в Москву Оксанка вдруг сообщила ошеломительную новость: она беременна.

– Вот тебе и причина её психозов, – философски заметил Борька, распивая чай в Лёнькиной комнатушке: на лето Костик уехал к родителям в деревню и комната была в полном Лёнином распоряжении. – Погоди, это только начало. Вас ждёт много интересного: её начнет тошнить в самый неожиданный момент, она будет полнеть и срываться на тебе по поводу и без.

– Ты откуда знаешь? – съязвил Лёнька, слегка пришибленный новостью. Он не знал, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, ребёнок – это же потрясающе! А с другой, они так и не решили вопрос с квартирой, заработанные деньги внесли в кооператив, но когда ещё их дом построится. И нужно доучиться, впереди пятый курс. – Хотя ты прав, её уже несколько раз выворачивало ни с того ни с сего, я думал – отравилась.

Борька оказался прав по всем пунктам, особенно по последнему. Оксана с каждым днём становилась всё более нервной, на невинное Лёнино замечание могла залиться слезами, но хуже всего были её внезапные приступы ревности. Он уже боялся в её присутствии глаза поднять на любое существо женского пола, включая кошку Марусю, которую держала комендантша их общежития.

Спешно, чтобы успеть до начала нового учебного года, сыграли свадьбу. Странное получилось действо, сумбурное, нервное, натянутое.

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Вообще-то они были очень красивой парой. Лёнька к тому времени вытянулся и уже начал приобретать тот лоск светского льва, который в дальнейшем всегда отличал Волка. Он научился улыбаться, стал увереннее в себе, чаще «включал» артиста. Он уже знал себе цену, понимал, что обладает хорошим голосом, его хвалили педагоги, а в институтских спектаклях и концертах он неизменно имел успех. Всё вместе это отлично повышает самооценку и, как следствие, внешнюю привлекательность.

Что касается Оксанки, то она была красавицей. Честно скажу, я ему завидовал. Теперь-то уж можно признаться. И только принципы мужской дружбы и зарождающийся роман с Полиной заставляли меня любоваться Бельчинской со стороны. Её огромные серые глаза, пухлые, чётко очерченные губы, чуть вздёрнутый носик и всегда высоко поднятая голова в обрамлении светлых льняных волос приводили в волнение любого встречного мужчину. Словом, я считал, что Лёньке сказочно повезло. Кто ж тогда знал, как оно всё обернётся.

А между ними искрило по-настоящему. Бывает такое, когда люди идеально подходят друг другу в сексуальном плане. Увы, совместимость в постели не всегда означает совместимость в жизни. Что они с Лёнькой творили, сейчас даже страшно представить. Как-то мы все вместе были в гостях на квартире у общего приятеля, собралась весёлая студенческая компания: портвейн, котлеты из «Кулинарии», сырки «Дружба» и песни под гитару. Народу было много, я и не заметил, что Лёнька и Оксана куда-то исчезли. Пошёл в туалет, открываю дверь, а они там. Ну, понятно, чем занимаются. Хоть бы заперлись! Лёнька потом рассказывал, что он её с той стороны ногой придерживал – щеколда на двери отсутствовала. А в процессе отвлёкся, забыл, и тут как раз я. Смеялись оба как сумасшедшие.

Так что неудивительно, что они «залетели». Удивительно, что не в первый же год. Но, несмотря на то что свадьбу играли в экстренном порядке, ничего в их браке не было насильственного. Напротив, Лёнька даже слишком, на мой взгляд, легко относился к предстоящему событию. Мол, а почему бы и не жениться! Сколько уж можно встречаться! Отговаривать его, влюблённого и счастливого, я не имел морального права, пусть и считал, что рано связывать себя брачными узами. Хотя сам женился на Поле год спустя.

Всё устроили по высшему разряду – регистрация во Дворце бракосочетаний, на Лёньке добытая по специальному свадебному талону белая рубашка и его лучший (из двух) костюм, Оксанка в платье из костюмерной ГИТИСа, взятом под честное слово не поставить пятно и не порвать в пылу торжества. И оба такие серьёзные-серьёзные, как будто в партию вступают. Я, естественно, был свидетелем со стороны жениха, со стороны невесты какая-то Оксанина подруга из Львова. Иногородних гостей вообще собралось немало: вся её родня из Украины, из Сочи приехали Серафима Ивановна и Олеся с мужем. Естественно, в полном составе присутствовала семья Лёнькиного отца, и старший Волк выглядел невероятно довольным и потом, во время застолья, проходившего, кстати, в его квартире, веселился больше всех.

– Красивую девочку нашёл, одобряю, – изрядно выпив, заявил он. – Но ты же не думаешь, что вы будете жить здесь?

Лёнька, на тот момент ещё абсолютно трезвый, побледнел. Конечно, он не собирался приводить жену в квартиру отца, да он и сам-то с ним не мог жить. Мы с ним много раз обсуждали этот вопрос, и уже была предварительная договорённость насчёт семейного общежития. Но Лёнька не успел ничего ответить, потому как решительный голос Серафимы Ивановны перекрыл весёлый гул гостей за столом.

– Конечно, не будет. У молодых должно быть отдельное жильё. А потому – вот, – она протянула Лёньке какой-то свёрток. – На строительство кооператива. А ты, Виталий, найдёшь им съёмное жильё, пока будут строиться. Больше от тебя ничего не требуется!

Как всегда, под властным взглядом Серафимы Ивановны старший Волк растерял всю свою уверенность и послушно кивнул.

– Найду, отчего не найти. Есть у меня товарищ, он на дачу в Подмосковье перебрался. Поговорю, поживёте у него пока. Коммуналка, конечно, но все с этого начинают.

Так Лёнька с Оксанкой оказались в коммунальной квартире, зато в самом центре Москвы на улице Горького. Им попалась очень интересная соседка, алкоголичка, которая имела обыкновение дома ходить абсолютно голой. Но, если не считать этой пикантной подробности, жили они тихо и мирно. Да и недолго пришлось обретаться по чужим углам, денег Серафимы Ивановны хватило, чтобы выплатить полную стоимость однокомнатной квартиры в Марьиной Роще, и вскоре молодые переехали в собственное жильё, хоть и у чёрта на куличках.

Всё было бы замечательно, если бы не одно «но». Я говорил Оксанке, что нужно взять академотпуск. Подумаешь, закончила бы институт на год позже Лёньки, ничего страшного. Но у них уже тогда зарождалась какая-то странная творческая конкуренция, они как будто пытались доказать друг другу, у кого больше шансов стать настоящим артистом. Полнейшая глупость, на мой взгляд: как могут соревноваться актёр музыкальной комедии и танцовщица? Но эти двое умудрялись, и Оксанка не собиралась бросать учёбу, надеялась дотянуть хотя бы до конца первого полугодия, а там уж как-нибудь. Ну и случилось то, что случилось.

Лёнька примчался ко мне в институт, я сидел в анатомичке и тренировался в «кройке и шитье», как это у нас, будущих хирургов, называлось. Он ввалился ко мне и без того бледно-зелёный, а когда увидел, чем я занимаюсь, вообще чуть в обморок не грохнулся, хорошо, в анатомичке всегда запасы нашатыря под рукой для всяких нервных барышень. В общем, я быстро привёл его в чувство.

– Ну что случилось? – Тряхнул я друга.

– Борька, она в больнице! Скорая забрала прямо с занятий.

– Диагноз?

– Я не знаю! Меня там не было! Борька, сделай что-нибудь!

И давай круги по комнате нарезать, натыкаясь на заспиртованные препараты в баночках, шарахаясь от них и снова принимаясь ходить из стороны в сторону. Сделай! Что я мог тогда сделать, такой же студент, как и он? Только взять его за химок и повезти в больницу. Он законный муж, ему-то должны сказать, что и как.

Ничего хорошего мы не выяснили. У Оксанки был выкидыш со всеми неприятными последствиями, кровотечением, которое долго останавливали, а впоследствии и с воспалительным процессом. К Оксане нас, конечно, не пустили, и я ночевал у Лёньки в его новой квартире. Мы сидели на микроскопической кухне, где кроме плиты и холодильника, помещались ровно два табурета и стол, на который можно было поставить ровно две тарелки. Пили разведённый спирт и закусывали холодной варёной картошкой, которая нашлась в холодильнике, я объяснял Лёньке, что это всё ерунда, что выкидыши случаются сплошь и рядом, что с их энтузиазмом они ещё целую футбольную команду наделают, но он как-то не очень воспринимал всё, что я говорил о будущих детях, его интересовала только Оксанка.

– Она ведь сможет снова танцевать, правда? – вдруг спросил он, и я подавился картошкой.

– Танцевать?

– Ну да. Она же танцовщица.

– Конечно, сможет. Лёнь, ты чего? Одно и другое как связаны?

И он разом успокоился, решил, что тогда всё точно будет хорошо. Я потом уже понял, что для Лёньки профессиональное и личное благополучие связаны неразрывно. В его жизни самое главное – голос, возможность извлекать красивые звуки, правильно смыкать связки, а значит, выходить на сцену. И всех остальных людей он упорно пытался мерить той же меркой, искренне считая, что самое важное для Оксаны – танцы.

К Оксанке его пустили через два дня, и он ещё неделю исправно таскал ей кефирчик и яблоки, а потом на такси (невиданная роскошь для нас тогда!) забирал её домой. Оксанка держалась молодцом, хотя пила огромное количество лекарств и качалась от дуновения ветра. Но в академотпуск не пошла, через месяц вернулась к занятиям, успешно сдала зимнюю сессию и стала готовиться к выпускному спектаклю. Лёнька тоже с головой погрузился в творческие заботы. В ГИТИС к концу года всегда приезжали директора различных провинциальных театров в поисках подающих надежды выпускников, Лёньку звали в Ташкентский оперный да ещё и сразу солистом, но Узбекистан его мало привлекал, надо было пробоваться на столичной сцене, чтобы не заслали по распределению куда-нибудь подальше. К тому же он сам не мог решить, что его больше привлекает, оперетта или эстрада. Про оперу он уже не думал, понял, что с его голосовым аппаратом он там не выживет. Его голос прекрасно звучал час-полтора, но стоило дать большую нагрузку – и Лёнька начинал сипеть, а потом и вовсе заболевал на несколько дней. Оставались оперетта с необходимостью танцевать и играть отцов семейств и злодеев, либо эстрада, к которой в институте относились с пренебрежением, как к совсем уж низкому жанру. И Лёнька мучился сомнениями, то бегал на прослушивание в Театр оперетты, то начинал готовиться к конкурсу артистов эстрады, а параллельно нужно было ещё учить роль в дипломном спектакле и сдавать какие-то там хвосты по истории партии. Словом, парень горел, забыв про семейные проблемы.

* * *

Мишка нагрянула, как всегда, без звонка и аккурат к ужину. Я отмокал в ванной после смены (увы, мы все стареем, и многочасовое стояние в операционной даром уже не проходит, к вечеру ноги отекают, а спина немеет так, что только ванна и спасает), когда услышал за дверью её радостный вопль: «Дядя Лёня!!!» Когда я вышел в столовую, они уже сидели за столом и оживлённо обсуждали недавнюю Мишкину фотовыставку. Дочь совала Лёньке под нос планшет с фотографиями, призывая оценить «вот этот кадр с продавщицей шариков» и «вот эту мадам в шапке-ушанке». Мишка работала над серией «Москва принимает гостей», фотографировала иностранцев, гуляющих по Красной площади в сувенирных шапках, скупающих матрёшек и рассматривающих памятник Жукову.

– Видишь, как тут свет падает? А вот здесь вообще здоровски получилось, сейчас увеличу! Я хочу его сделать чёрно-белым.

Она увлечённо листала фотографии, что-то там увеличивала, показывала Лёньке, не беря во внимание, что без очков ни черта он не видит и как там куда падает свет точно не может оценить. А Лёнька кивал, хвалил, одобрительно хмыкал, только что по голове Мишку не гладил. Странные у этих двоих отношения.

Когда родилась Мишель, мне было уже за сорок, Лёньке, соответственно, тоже. Он к тому времени развёлся с Оксанкой, в его жизни появилась Натали. Он строил карьеру и крутил романы, а мы с Полиной упорно, одну за другой, предпринимали попытки завести ребёнка. Я никогда не думал, что появление Мишельки на его жизни хоть как-то отразится, а Лёня вдруг начал возить с зарубежных гастролей для неё наряды и игрушки, и бесполезно было объяснять, что не стоит наряжать годовалого малыша в бальные платья, что лучше подождать пару лет. И Барби нам тоже потребуются чуть попозже. Он исправно таскал одежду, кукол со всеми атрибутами – от расчёсок до домиков с полной обстановкой, школьные принадлежности с диснеевскими героями, которых российские дети ещё и в глаза не видели, даже косметику. Первые французские духи у Мишель появились благодаря Лёне, первое платье от Шанель привёз тоже он. Он мог забыть про цветы для Натали к Восьмому марта, но Мишка обязательно получала свою порцию подарков после каждой его поездки.

Мишка же относилась к «дяде Лёне» примерно так же, как к нам с Полиной – мы все были для неё «динозаврами», слишком взрослыми для родителей, почти дедушками с бабушками, которые балуют, но уже не понимают. Вокруг неё всегда вились подруги, пока она училась в школе, я никогда не мог запомнить ни в лицо, ни по именам всех девочек, которые носились по нашему дому. А когда она поступила в институт и стали появляться кандидаты на ее руку и сердце, мы с Полей вдруг оказались не у дел – Мишка решила, что никаких полезных советов от нас в сердечных вопросах ждать не приходится, и просто перестала посвящать нас, куда идёт, с кем встречается, о ком ревёт по ночам в подушку. Она переживала один роман за другим, то летала на крыльях, то ходила с опухшими глазами и ни с кем не разговаривала, однажды даже пыталась бросить учёбу из-за какого-то мотоциклиста-рокера, о чём я узнал только потому, что у её декана тоже были проблемы с сердцем и решал их как раз я. Словом, я с ужасом ждал, когда она приведёт очередного обормота в татуировках и с проколотыми ушами и объявит, что выходит за него замуж, и не мог ничего сделать. Любые попытки поговорить по душам дочь обрывала категоричным: «Папа, не лезь, ты ничего не понимаешь». И вдруг нарисовался Лёня.

Он, кажется, снова отдыхал у нас от семейной жизни и стал невольным свидетелем сердечной драмы Мишки. Ночью вышел на улицу покурить и застал трогательное объяснение в любви молодых. Постоял, послушал, скурил полпачки, дождался, пока Мишка вернётся домой, и увёл её на кухню. Они разговаривали до самого утра, и Лёне удалось популярно объяснить, чем отличаются мальчики, с которыми можно крутить романы, от мальчиков, за которых стоит выходить замуж, как отличить интерес к тебе лично от интереса к большому дому и хорошей машине твоего папы, а также ещё много интересных и сугубо интимных вещей, о которых у меня бы язык не повернулся сказать дочери. И, что самое удивительное, Лёньку она слушала и слышала. То ли признала его безусловный авторитет в амурных делах, то ли он нашёл правильные слова.

С Антоном он же её и познакомил. Антон возглавлял студию дизайна, в которой Лёня заказывал макеты афиш, обложки для альбомов и прочую печатную продукцию. Лёня приметил толкового парня, пригласил якобы для обсуждения крупного заказа в ресторан, в который позвал и Мишку. Представив их друг другу и выпив с ними пару бокалов, потихоньку слинял. А через полгода уже пел на свадьбе молодых весь свой нетленный репертуар. Гости с обеих сторон обалдевали от размаха мероприятия и перешёптывались по углам, сколько же денег у этих Карлинских – самого Волка на свадьбу петь позвать.

Но самое удивительное было в конце вечера, когда Лёнька, хорошо выпив, отозвал жениха в уголок и доверительным тоном сказал:

– Запомни, Антош. Мишелька может быть либо счастливой женой, либо весёлой вдовой. Других вариантов у неё нет. У тебя тоже.

До Антона не сразу дошло, а когда переварил услышанное, шарахнулся от добрейшего дяди Лёни как от чумного. Но всё понял, по крайней мере, живут они с Мишель душа в душу. Что не мешает дочери время от времени оставлять благоверного одного и гостить в родительском доме сколько душе вздумается.

И вот теперь я наблюдал милую семейную сцену просматривания фотографий. Что примечательно, в общении с Мишель Лёнька не стеснялся заикания, а она не обращала на него ни малейшего внимания. Впрочем, Мишка привыкла, что дядя Лёня у нас со странностями, перед особо важным концертом может вообще замолчать на пару дней и объясняться жестами, так что заиканием её не удивишь.

– Кхм, а с отцом уж и поздороваться не надо? – поинтересовался я.

– Приве-ет!

Кинулась мне на шею, зараза мелкая.

– А я тут рассказывала дяде Лёне про Vougle. Ну журнал такой, глянцевый. Они хотят заказать мне целую серию снимков и…

Мы ужинали замечательным мясным рагу, в которое Поля добавляла баклажаны с собственной грядки, обсуждали Мишкины фотографии и её недавнюю поездку в Париж, я тонко намекал на то, что в грандиозные творческие планы дочери не мешало бы включить рождение наследника, а она отмахивалась и говорила, что ещё не насладилась свободой (от кого, интересно, от меня?), Поля сокрушалась, что дочь похудела без её пирогов и плюшек, Лёнька, кажется впервые за эти дни, улыбался, смотря на Мишель, а я думал, какая у меня всё-таки странная семья.

* * *

Тема детей стала для Лёньки самой закрытой и болезненной после второй неудачной беременности Оксанки. Он считал, что с того момента у неё крыша-то и поехала. У меня, правда, было своё мнение на этот счёт, но кто бы меня слушал. Я по-прежнему уверен, что она просто любила его до безумия и, когда он хлопнул дверью, поставила на себе крест.

А началось всё из-за его сцены. Как, впрочем, и всегда.

После успешного обучения на факультете музыкального театра ГИТИСа путь для новоиспечённого артиста был один, многими уже проторённый, – Театр оперетты. Очень часто перспективных студентов брали в театр стажёрами ещё во время учёбы. Но Лёньку такой вариант не слишком устраивал.

– И кого я там буду играть? – возмущался он, размахивая руками. – Мы тут недавно с ребятами были на спектакле с участием одного нашего выпускника. И что ты думаешь? За три акта он спел ровно два слова! Стоило пять лет учиться!

– А я пять лет учился, чтобы теперь горшки выносить, ничего? – мрачно отозвался я.

Я как раз перешёл в интернатуру, и наш руководитель, настоящий зверь, считал, что первые полгода интерны должны выполнять роль санитаров.

– Ты не понимаешь! У тебя вся жизнь впереди, а век артиста короткий, – патетично заявил Лёнька, и я прыснул со смеху. Он был такой серьёзный, так искренне верил в то, что говорил. Не иначе Оксанку наслушался, вот кому действительно стоило поспешить с карьерой, что она и делала. С однокурсником со своего же отделения они создали танцевальный дуэт «Искра», исполняли танцы дружественных народов, готовились к конкурсу артистов эстрады. Лёня тоже готовился к этому конкурсу, но как вокалист, параллельно пытаясь заработать везде, где только мог. Понятно было, что долго так продолжаться не могло, и он возлагал большие надежды на конкурс артистов эстрады.

– Послушай, послушай, – теребил он меня. – Я считаю, вот тут надо форсировать звук, показать весь свой вокальный диапазон. А Оксанка говорит, не надо орать, надо петь доверительно, проникновенно.

Он тут же кинулся за пианино, нечеловеческими усилиями перевезённое из квартиры отца в их комнатку в Марьиной роще и чудом втиснутое в скромные квадратные метры Лёнькиного жилья, и начал играть. Я скис на первых же аккордах. Он играл «Романс Лапина» из фильма «Верные друзья»: «Что так сердце, что так сердце растревожено, словно ветром тронуло струну…»

– Лёня, ты с ума сошёл? – перебил я его, не дав допеть даже первый куплет. – Ты с этим никогда ничего не выиграешь.

– Почему? – оторопел Лёнька.

– Потому что у тебя идейно неправильный репертуар! Слюни про любовь!

Он аж побелел.

– Какие слюни? Какой идейно неправильный? Фильм вся страна знает! Песню вся страна поёт!

– Слушай, ты выиграть хочешь или так, поучаствовать? Если выиграть, то должен подобрать такую песню, чтобы ей просто нельзя было не присудить какое-нибудь место. А до первого уже дотянешь талантом. Возьми что-то правильное, идейное. Ну вот «Гуантанамеру», например! И мелодия весёленькая, и по голосу тебе.

– Я не буду петь агитки! – взбеленился он. – Я хочу петь про любовь!

– А она про любовь, – меланхолично заметил я. – Найди перевод. Вся песня – посвящение революционера возлюбленной, с которой он прощается перед тем, как пойти на верную смерть.

Не то чтобы я хорошо разбирался в революционных песнях кубинских партизан, просто на студенческом капустнике мои однокурсники пели эту муть на русском и имели бешеный успех. Лёнька призадумался, стал подбирать на слух.

– Гуантанамера. Ла-ла-ла, гуантанамера. Гуантанаме-ера, ла-ла-ла, гуантанамера… Ну да, ты прав, весёленькая. И есть где голос показать.

– Вот и покажи. В таких песнях сила и страсть как раз и нужны, – кивнул я. – А мне ещё чаю плесни, пожалуйста. Или чего покрепче, если есть.

* * *

Конкурс артистов эстрады занимал все мысли Лёни. Он то решал, что будет сам себе аккомпанировать, то вдруг ему казалось, что это непрофессионально, и он начинал искать аккомпаниатора. Он трижды менял аранжировку, то убыстряя песню, то превращая её в лирическую протяжную балладу. Экспериментировал с причёской и костюмом, бросаясь то в одну крайность – недавно пошитая на заказ тройка с бабочкой, то в другую – просто брюки и олимпийка, стильно, модно, молодёжно! Подсознательно он понимал, что не только готовится к конкурсу, но и формирует свой будущий образ на эстраде. Если, конечно, выиграет и образ ему вообще понадобится.

Представление о собственном будущем Лёня имел самое смутное. Большинство его однокурсников рассосались по театрам, многие иногородние, не сумевшие зацепиться в Москве, получили распределение в родные города. Благодаря сделанной отцом московской прописке Лёню никуда не отправили. Однако, предоставленный сам себе, уверенно он себя всё равно не чувствовал.

Отцу он давно не отчитывался о своих действиях, а вот с бабушкой пришлось объясняться. Они регулярно созванивались, и Серафима Ивановна с пристрастием его пытала: чем занимается, каких успехов добился, что хочет делать дальше. Она настаивала, чтобы Лёня пробовался в театр, да и что там пробоваться, в Театр оперетты его взяли бы без всяких проб, половина преподавателей на их курсе была оттуда, и все прекрасно знали таланты Волка. Однако Лёня не видел себя в оперетте.

– Мне некого там играть, понимаешь? – объяснял он бабушке по телефону. – Баритон в оперетте – либо злодей, либо отец семейства, ни то ни другое амплуа мне по внешности не подходят. Да и не хочу я! Мне неинтересно.

– А чего ты хочешь? – кипятилась Серафима Ивановна. – Лоботрясничать? В консерваторию ты не захотел, выучился на клоуна, вот теперь в цирке работай!

Лёня вздыхал и ещё больше убеждался, что надо искать себя на эстраде. Перед глазами был пример Отса, но тот получил массовое признание во многом благодаря кино, а с кино у Лёни совсем не складывалось, никто не рвался приглашать на съёмки молодого артиста, хотя его данные хранились в картотеке «Мосфильма», Лёня много раз ходил на пробы, дважды снялся в какой-то массовке, но на том всё и заглохло. И опять же он не хотел играть. Он хотел петь.

А Оксана хотела танцевать. Вместе с Геной, второй половиной дуэта «Искра», они репетировали испанский танец для конкурса. Так как репетировать было особо негде, под эти цели сгодилась и их единственная комната в Марьиной роще. Пока Оксана с Геной отрабатывали движения, действуя на нервы соседям снизу, Лёня сидел на кухне над нотами или сбега́л к Борьке в общежитие. Постоянное присутствие чужого человека в доме Лёню сильно раздражало. Он не ревновал, нет, по крайней мере, это не было мужской ревностью. Он знал, что Оксана патологически брезглива, даже в танцах не допускает лишних прикосновений партнёра, что уж говорить о большем. Но Лёне не нравилось, что всё внимание Оксаны сосредоточено на предстоящем конкурсе, на каких-то элементах номера, которые ещё предстоит отработать, на деталях костюма. У них вроде бы и совпадали интересы, и в то же время каждый был увлечён собой. Две творческие единицы под одной крышей, а в холодильнике вечно пусто, и в ванной комнате может три дня стоять таз с замоченным бельём.

Третий раз об него споткнувшись, Лёня в конце концов вывалил содержимое в ванну, кое-как прополоскал вещи под краном, развесил на верёвке, пересекавшей комнату по диагонали, и тут только обнаружил, что его джинсы (единственные джинсы, купленные за сумасшедшие деньги у знакомого фарцовщика), покрыты ржавчиной! Металлическая заклёпка на кармане от многодневного замачивания дала ржавчину, которая распространилась по ткани вокруг, в одном месте даже проела её, и там теперь красовалась небольшая дырочка. Лёня как следует выжал испорченные штаны и вышел с ними в комнату.

– Посмотри!

Он протянул джинсы жене, отдыхавшей в кресле. Оксана только что выпроводила Гену и теперь приходила в себя после многочасовой репетиции.

– Отстирал? Молодец, а у меня всё руки не доходят, – устало прокомментировала Оксана. – Ещё бы постельное простирнуть…

Лёня вскипел.

– Отстирал! Посмотри, что с джинсами! Ржавчина, а тут вот вообще дырка! Если тебе некогда стирать, то хотя бы не замачивай! Испортила же штаны!

Оксана мельком взглянула на джинсы, пожала плечами:

– Я не прачка, а такая же артистка, как и ты. Ты три дня этот таз тоже не замечал. Подумаешь, дырка, можно заплатку сделать.

– Заплатку? Я буду ходить в штопаных штанах?

– Ну я же хожу в перешитых платьях! Потому что ты, заметь, сидишь без работы!

– Ты тоже! – возмутился Лёня. – Пляшешь тут целыми днями со своим Геной.

– Я пляшу, а что делаешь ты? Ты мужик или как? Кто должен обеспечивать семью? Тебя устраивает, что в холодильнике два яйца и сырок «Дружба»? И ещё спасибо, что сам холодильник нам подарили!

Сырок «Дружба» Лёньку не устраивал, но что делать, он не представлял.

– Хоть бы крутился как-нибудь, а то сидишь на жопе ровно! – продолжала Оксана, как всегда, в минуты гнева, не стесняясь в выражениях. – Посмотри, все твои однокурсники пристроены по театрам. Петька Ровнов вон вообще в Ташкент уехал, знаешь, какие там деньги зарабатывает?

– Хочешь в Ташкент? – вспылил Лёня. – Будешь там замотанная в тряпку по самые брови среди чабанов ходить?

– Лёня, я не знаю! – Оксана вскочила со своего кресла и заметалась по комнате, картинно, по Станиславскому, заламывая руки. – Ну хорошо, сейчас конкурс, а дальше что? Что мы будем делать дальше? На что ты надеешься? Что тебя заметят, куда-нибудь пригласят?

– Именно, – согласился Лёня. – Это же стандартная схема. Надо показаться, заявить о себе.

– Да так можно годами ждать у моря погоды! Нужно ходить, предлагать себя, пробоваться!

– Ну вот и ходи, – огрызнулся Лёня. – Тебе-то кто мешает?

– Мешает, – вдруг совершенно спокойно ответила Оксана. – Кое-кто. Вернее, через некоторое время начнёт мешать. Нас с Геной зовут в ансамбль Катаринского. У него же там дивертисмент в концертах, они не только поют, ещё выпускают то юмористов, то танцовщиков. И ты сам понимаешь, какого уровня это коллектив. Но если туда идти, то идти надолго. А я боюсь, что через пару месяцев мне придётся прекратить танцы.

– Что? – Лёня остановился и поднял на неё глаза. – Ты что, опять…

– Кажется, да. Я ещё не совсем уверена, на днях собираюсь в консультацию. Но по всем признакам выходит, что да, я беременна. И больше я рисковать не хочу.

Лёнька сел на подоконник, нервно побарабанил по нему пальцами, выстукивая «Полонез Огинского» по давней, со школьных лет, привычке. Он понимал, какой реакции от него сейчас ждёт Оксана, ему положено радоваться, счастливо обнимать жену и клятвенно обещать, что он свернёт горы, заработает огромные деньги и так далее. Но радоваться особо не хотелось. Во-первых, после той неудачной беременности Оксанки тема детей его пугала. Нервная Оксана, постоянные ссоры, больницы и капельницы, кефир в авоське и постоянное чувство вины, что он причина её страданий. Кому это надо? Лёня меньше всего хотел пережить всё заново. Во-вторых, тогда, несколько лет назад, он проще относился к жизни, был уверен, что стоит только закончить институт – и все двери на большую сцену перед ним раскроются. А сейчас, столкнувшись с первыми трудностями, понимал, что нести ответственность ещё и за ребёнка, которому потребуются всякие там коляски-одёжки и так далее, он совершенно не готов. Но как объяснить всё это Оксане?

Однако объяснять ничего не пришлось. Оксана внимательно следила за его реакцией и, когда молчание затянулось, произнесла:

– Ты считаешь, что сейчас не время.

Утвердительно сказала, не спросила. Лёня кивнул.

– Ксюш, мне кажется, нам обоим нужно встать на ноги. Сделать карьеру. Тем более если тебя зовут в ансамбль Катаринского! Они же сейчас на пике успеха, их постоянно крутят по радио, они во всех «Огоньках» и концертах. Разве можно упускать такой шанс? Через два-три года или сколько там надо с ребёнком сидеть, тебя могут и не позвать!

Оксана кивнула.

– Ну да, и Генку я подвожу. Его же без меня никто не возьмёт.

Лёню передёрнуло. Вот о ком он меньше всего сейчас думал, так это о Генке. Он подошёл к жене, осторожно её обнял, уткнулся носом куда-то между шеей и ключицей, ощутив ландышевый запах её любимых духов.

– Ксюш, давай повременим, а? Успеется ещё. Ты только подумай – ансамбль Катаринского! Да о таком можно только мечтать! Ты хочешь погрязнуть в пелёнках?

– Не хочу. – Оксанка развернулась к нему, прижалась поплотнее. – Наверное. Но ведь надо.

– Кому надо? Ты же влюблена в сцену так же, как и я. Ксюш, Катаринский! Да у них гастроли по всему Союзу! Их каждая собака знает!

– Завидуешь? – вдруг, хитро прищурившись, заметила она. – А хочешь, я поговорю с ним насчёт тебя? Может, им певцы тоже нужны? Я слышала, во многие коллективы стараются брать семейные пары. Ну, знаешь, чтобы всяких там гулек не было, интриг и прочего.

Лёнька дико на неё посмотрел, покачал головой.

– Ну, нет! Ещё я за счёт жены не пробивался! Ты, главное, сама устройся, а я что-нибудь придумаю.

* * *

Конкурс артистов эстрады, на который Лёня так надеялся, принёс весьма странные результаты. Начать с того, что Лёня провалился. На первом же туре и абсолютно глупо, как он потом уже понял. Накрученный Борькой по поводу идейности репертуара, он решил исполнить «Гуантанамеру» в пафосной, героической манере. А заодно и показать всю мощь вокальной школы ГИТИСа. Не зря же ему пять лет ставили голос, научили опирать звук на дыхание и выдавать такое верхнее «ля», что стёкла дрожат. Тем более что в конкурсе участвовал самый разный народ, и профессиональным образованием похвастаться могли немногие. В кулисах Лёня видел немало любительских коллективов, самодеятельности при каком-нибудь машиностроительном заводе, самородков из Подмосковья. Ну и куда им против него?

И Лёня, воодушевлённый, не столько пропел, сколько проорал «Гуантанамеру» во всю силу молодых лёгких, с правильным выражением лица, войдя в роль настолько, что готов был прямо сейчас, после конкурса, идти в бой вместе с кубинскими партизанами. И получил неожиданно низкие оценки, не пройдя даже во второй тур.

Озадаченный, он стоял за кулисами и пытался сообразить, что же сделал не так. Вдруг сзади раздался мягкий голос:

– Молодой человек, это ведь вы пели «Гуантанамеру»?

Лёня обернулся. К нему спешил маленький полный человечек с сияющей лысиной.

– Давайте знакомиться, меня зовут Алексей Михайлович. Бенчук моя фамилия. Не слышали? Что же вы, совсем не увлекались оперным искусством? Как мне показалось, у вас классическая школа.

– ГИТИС, музкомедия, – уточнил Лёня не слишком любезно – он не понимал, что человечек хочет от него и чему так улыбается. Лёне было совершенно не весело.

– А, музкомедия! Оперетта! А я, знаете ли, в Большом пел, да, князя Игоря, Годунова. Но всё в прошлом! Лёня, вы уж простите, что я так фамильярно, но всё-таки разница в возрасте даёт мне право. Лёня, у вас великолепный голос, я слушал ваше выступление, затаив дыхание.

– Да? У жюри, кажется, другое мнение.

– Другое, – согласился человечек. – Вы знаете, в чём ваша ошибка? Вы слишком форсируете. И звук, и эмоции. Вы пережимаете. Лёня, петь с напором – это хорошо. Но певцу нужно быть в первую очередь музыкантом, его голос должен звучать как музыкальный инструмент. К тому же, вы на конкурсе артистов эстрады, никому здесь ваше верхнее «ля» не нужно. Здесь требуется искренность, доверительная интонация и, увы, облегчённый звук. Законы жанра. Но! Если вы хотите петь вашим настоящим голосом, у меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться!

И дальше ошеломлённый Лёня слушал долгий рассказ о том, что Бенчук сейчас работает музыкальным редактором на радио и им в очередной раз требуется солист. Обязательно с классическим образованием, потому что в эфире радио должны звучать романсы и арии из опер, ведь нужно приучать советского слушателя к серьёзной музыке, воспитывать хороший вкус. И если Лёня хочет, ему обязательно стоит попробоваться. Оклад, конечно, небольшой, сто двадцать пять рублей в месяц, но работа интересная, и он будет звучать в эфире…

Он мог ничего больше и не говорить! Какие там сто двадцать пять рублей! Лёня бы и бесплатно пел, только дайте ему эфир и микрофон! Конечно, он готов был попробоваться, конечно, прямо завтра! Его даже не насторожила фраза «в очередной раз требуется солист», он не подумал, а почему, собственно, редактор радио ошивается на конкурсе для начинающих артистов в поисках кандидатов на такое хлебное место. У него просто кружилась голова от открывающихся радужных перспектив, и проигрыш на конкурсе уже казался победой, а не поражением.

А Оксана получила вторую премию в своей номинации. И они втроём, Лёня, Оксана и Гена, отмечали радостное событие в ресторане «Москва», прогуливая денежный эквивалент премии, а заодно обмывая и вхождение дуэта «Искра» в коллектив Катаринского. Лёня искренне радовался за жену, считая, что всё складывается самым благоприятным образом.

* * *

Лёню оформили стажёром на Гостелерадио уже через несколько дней после конкурса. На прослушивании он спел «Чёрное море» из эстрады и «Куплеты Мефистофеля» из классики – Бенчук его заранее научил, что нужно будет показать разный репертуар.

– Голос неплохой, – протянул один из членов «приёмной комиссии», собранной из редакторов. – А образование-то у вас какое? ГИТИС?

Все Лёнины документы, включая диплом, были у них на столе. Лёня кивнул.

– Да, ГИТИС, музкомедия.

– Даже не знаю. Понимаете, молодой человек, нам нужна классика. Романсы Чайковского, Вольфа, Рахманинова. Не оперетки какие-нибудь, серьёзная музыка.

– Могу и Чайковского, – обидевшись за «оперетки», заявил Лёня и с ходу спел «Благословляю вас, леса».

Члены комиссии заулыбались.

– Вот это совсем другое дело. Вы нам подходите. Идите в отдел кадров и оформляйтесь. Первый эфир завтра, в восемь утра.

Так началась Лёнина карьера на Гостелерадио. Он даже не сразу осознал, на что подписался, слова «первый эфир» кружили голову. Завтра он будет петь, и его услышит вся страна! Ну, ладно, не вся страна, а только те, кто с утра включает радиоприёмник. Но всё же, всё же!

– Оксанка, завтра в восемь слушай меня по радио! – радостно заявил он с порога, заходя домой. – Буду петь «Сон» на музыку Грига! Шикарная вещь!

– Ты с ума сошёл? – Оксана сама вернулась с репетиции у Катаринского за пять минут до него и теперь стояла на заваленной грязной посудой кухне, раздумывая, что по-быстренькому приготовить на ужин. – В восемь утра я буду трястись в автобусе до метро, чтобы не опоздать к девяти в ансамбль. А ты как собрался к восьми попасть в Дом радиовещания? Тебе же придётся встать в пять утра! А распеваться когда?

Лёнька поумерил восторги. Она ведь права, в пять-шесть утра распеваться бесполезно, голос ещё спит. Да и вряд ли он проснётся к восьми.

– И вообще, кому в восемь утра нужны романсы Грига по радио? – продолжила Оксана. – Что за глупость?

Поужинав яичницей с колбасой прямо со сковородки, Лёня сел за инструмент разучивать романс и, хотя всегда легко входил в материал, провозился весь вечер. Ему хотелось завтра оказаться на высоте, – всё-таки его дебют в профессиональном качестве. Когда легли спать и Оксана прижалась к нему в поисках ласки, Лёня вдруг впервые за всё время их семейной жизни, отодвинулся на другой край кровати.

– Ты что? Перед важным выступлением нельзя, – серьёзно заявил он. – Тембра завтра не будет.

– Да у тебя и так его не будет, – фыркнула Оксана. – В такую-то рань! И когда тебе пение мешало?

Откровенно говоря, никогда. Но сейчас он был слишком взволнован предстоящим эфиром и просто не мог думать ни о чём другом. Разочарованная Оксана повернулась на другой бок и вскоре заснула, а Лёня ещё долго ворочался, ходил на кухню пить, прокручивал в голове завтрашнее выступление. В итоге поспал всего пару часов и в пять утра по истошному звонку будильника поднялся абсолютно разбитым. Голос, конечно, не звучал, и он минут сорок насиловал себя в ванной комнате, распеваясь, заставляя его проснуться. Естественно, разбудил Оксанку, но она безропотно пошла на кухню и даже приготовила ему бутерброды, которыми Лёня давился – есть в такую рань тоже не хотелось. Потом была долгая, изнурительная дорога в центр Москвы на улицу Качалова в Дом радиовещания, и он уже даже не волновался – в битком набитом автобусе и душном вагоне метро думал только о том, чтобы побыстрее добраться. И вот он наконец в студии, мокрый, взмыленный, как будто не принимал с утра душ, не выспавшийся, не испытывающий никаких романтических чувств, о которых ему предстояло петь.

– У микрофона солист Гостелерадио Леонид Волк, – торжественно объявила дикторша. – Романс Эдварда Грига «Сон».

Перед Лёней зажглась красная лампочка, сигнализируя, что микрофон подключён, и сейчас его голос транслируется на все радиоточки Союза. И он запел, честно стараясь сосредоточиться на страданиях героя романса, вытягивая все ноты «по школе», уверенно опирая голос на диафрагму. Вроде бы получалось неплохо. Но вот романс отзвучал, Лёня отошёл от микрофона.

– Спасибо, – сухо поблагодарил его редактор. – Следующий эфир послезавтра, в девять. Возьмите клавир.

И всё! Никаких аплодисментов, да и откуда бы им тут взяться, никаких восторгов, никакой обратной реакции. И до послезавтра он совершенно свободен и может ехать обратно домой. Ещё два часа трястись в общественном транспорте. Итого четыре часа дороги ради вот этих трёх минут эфира? Лёня был озадачен и расстроен. А потом ещё и выяснилось, что никто из близких не слышал его выступления: Оксана в это время ехала на работу, Борька уже возился с больными и даже бабушка пропустила трансляцию, просто забыла, закрутилась в утренних делах.

Но за первым выступлением последовало второе, третье, и Лёнька начал втягиваться. Он постепенно привыкал к утреннему пению и к ранним подъёмам, приноровился брать в метро книжку и даже в автобусе умудрялся читать, чтобы скоротать время. Привык он и выступать без обратной реакции, без восторгов и аплодисментов публики, каждый раз исполняя новые вещи, которые разучивал с вечера. Вскоре его перевели из стажёров в официальные солисты, нагрузка резко увеличилась, теперь на радио приходилось ездить по пять раз в неделю и в основном по утрам. Лёня недоумевал, почему обязательно нужно выходить в живой эфир? Почему нельзя записать на плёнку его пение и крутить, сколько влезет? Но нет, солист обязан был петь именно вживую. Допускалось записать в архив Гостелерадио песню в счёт имеющейся нагрузки, но песня должна была быть обязательно новой. Несколько раз в коридорах Дома радио Лёню останавливали какие-то непонятные субъекты, представлявшиеся авторами и предлагавшие ему свои песни. По неопытности Лёня радовался, охотно соглашался, и дело было не только в зачёте нагрузки – хорошую песню редактора пустят в эфир, а если она понравится слушателям, тебя пригласят в «Песню года», в какой-нибудь «Голубой огонёк», отправят на фестиваль… Но каждая запись песни заканчивалась разочарованием: хватало одного взгляда на партитуру и текст, чтобы понять: ему несут то, от чего уже отказались популярные певцы. Либо музыка из серии «два аккорда», либо текст – идеологически правильный бред про нашу любимую партию. Лёня, конечно, это записывал, чтобы не обижать автора и скостить себе нагрузку по живым эфирам, но понимал, что никакого проку от записи не будет.

– Нужно пробиваться, – твердила ему Оксана. – Подходи сам к авторам, проси песню! Иди к Кострову, иди к Фридману! Ты ждёшь, пока они тебя сами заметят и на блюдечке принесут тебе шлягер? Да у них куча своих исполнителей, и ты должен доказать, что ты лучше! Будь настырнее!

Но Лёня не умел быть настырным и пробивным, пробивным всегда был Борька, и его уверенности хватало на двоих. Но чем мог помочь Боря сейчас, в далёкой от него сфере искусства?

У Оксаны же карьера стремительно шла на взлёт. Они с Геной танцевали три номера в программе Катаринского, пользовались большим успехом и вскоре уехали с ансамблем на трёхнедельные гастроли по Украине. Лёнька остался один. Хотел было перебраться к Борьке или дёрнуть его к себе, но тут выяснилось, что у Бори роман с Полиной вошёл в финальную стадию, они начали жить вместе у неё (Поля была москвичкой да ещё и с отдельной жилплощадью, Борька, как всегда, устроился лучше всех), дело шло к свадьбе, и им, конечно, было не до Лёни. Так что пришлось ему в одиночку справляться с домашним хозяйством, готовить себе еду и стирать рубашки. Однажды вечером Боря с Полиной всё-таки нагрянули к нему, весёлые, взбудораженные, с бутылкой вина.

– Мечи стаканы на стол, – вопил Борька. – Мы подали заявление в ЗАГС!

– А у меня жрать нечего, – расстроился Лёня, но на стол тут же выставил хрустальные фужеры, подарок на их с Оксаной свадьбу со стороны невесты. Впрочем, других в доме и не было. – Картошку могу пожарить.

– Эх ты, артист, – вздохнул Борька и достал из портфеля батон докторской колбасы, обёрнутый в бумагу. – Хлеб-то хоть есть?

Лёнька побежал в магазин за хлебом, и они гуляли до утра – вино уступили Полине, а сами налегали на дагестанский коньяк, тоже притащенный хозяйственным Борькой. Кто из них нечаянно смахнул локтем фужер, Поля или Борис, Лёнька потом и не помнил. Подумаешь, ерунда какая, смёл осколки в совок и достал новый бокал из серванта. Он и предположить не мог, что разбитый фужер приведёт к разбитой семейной жизни.

Оксана вернулась домой спустя три дня после тех посиделок. И, когда жена только переступила порог, Лёня почувствовал неладное. Оксана была на взводе, она сдержанно его обняла при встрече, вошла в комнату и пристально огляделась по сторонам.

– Ты чего такая? – осторожно спросил он, затаскивая из прихожей её тяжёлый чемодан.

– Ничего. Бардак у тебя!

– Не бардак, а творческий беспорядок, – попытался отшутиться Лёня. – Каюсь, надо было прибраться к твоему приезду, но я совсем замотался. Знаешь, я, кажется, всё-таки записал приличную песню! Послушаешь?

Оксана поморщилась.

– Давай позже. Меня тошнит уже от песен и плясок. Ты себе не представляешь, что такое чёс! Каждый день новый город, да если бы город! Хутора какие-то, деревни с деревянными домами культуры. Ночью переезд, а днём по три концерта. Одно и то же, одно и то же! Зато денег заработала кучу!

Лёня сочувственно вздохнул. Он не очень себе представлял чёс, но хотел бы представить. И был бы рад поездить по стране, заработать денег. Да даже не в деньгах дело! Он мечтал выступать перед живыми слушателями, видеть их лица, их реакцию на своё пение. Но ему оставалось только завидовать супруге.

– Что ты молчишь? – вдруг накинулась на него Оксанка. – Сказать нечего? Ты-то хоть что-нибудь заработал, пока меня не было?

– Ну, мне аванс дали, – растерялся Лёня.

– Аванс! Да засунь ты себе свои шестьдесят рублей, знаешь, куда? Нормальные люди на гастролях тысячи зарабатывают! Чтобы их жёны могли дома сидеть и детей рожать!

Началось! С регулярностью раз в месяц Оксана возвращалась к теме детей, настаивая, что Лёня должен больше зарабатывать, чтобы она могла уйти в декрет. Лёня уговаривал её ещё немного подождать, она вроде бы соглашалась, но при случае обязательно попрекала его до сих пор не случившимся материнством.

Разгорающийся скандал прервал телефонный звонок, Лёню хотел услышать Фридман, тот самый композитор, песню которого ему всё-таки удалось заполучить. Чистая удача: Фридман принёс новое творение на студию, чтобы записать с одним известным певцом, а тот не приехал, что-то у него там произошло. Студия простаивала, Фридман злился, и тут ему попался идущий по коридору Лёня. Как человек воспитанный Лёня поздоровался с пожилым композитором, хотя знакомы они не были.

– А вы кто такой, молодой человек? – с присущей ему бесцеремонностью уточнил Фридман. – Певец? М-да? А голос какой? О, люблю баритонов. Хороший голос, мужской. А не хотите попробовать спеть мою песенку?

Конечно, Лёня хотел! Он мечтал спеть всё, написанное Фридманом, при жизни ставшим классиком советской песни. А Геннадий Осипович ничем не рисковал, тогда считалось совершенно нормальным записать новую песню с несколькими исполнителями. Более того, одну и ту же вещь могли петь на эстраде маститый певец и начинающий. Автор же получал отчисления с каждого исполнения, так что в накладе не оставался.

Так Лёня получил первую в своей жизни настоящую песню. Он сразу понял, что она настоящая, едва взглянув на ноты. Его музыкальное образование, которое Фридман почувствовал по первому же верно заданному вопросу, ещё больше расположило композитора, так что он пообещал сообщить, когда песня выйдет в эфир. И теперь вот звонил с радостной новостью.

– Лёнечка, я послушал сведённую версию, это чудесно! – тараторил он в трубку. – Так интонационно точно, так бережно по отношению к авторским ремаркам. Я уже договорился, песня пойдёт в «Добром утре» в субботу.

Лёня был на седьмом небе от счастья. «Доброе утро», – одна из самых популярных радиопередач в то время, имела колоссальную аудиторию, обычно там происходили наиболее громкие песенные премьеры.

– И я хочу, чтобы вы её пели в моём авторском вечере в Колонном зале. Он уже на следующей неделе, так что вам нужно подготовиться. И я дам вам ещё одну песню, её уже поют несколько исполнителей, но я хочу, чтобы вы тоже её записали и исполнили на вечере. Словом, приезжайте ко мне, как только сможете!

Лёнька судорожно записывал адрес, уверял, что совершенно свободен и уже едет, вот только живёт далеко, так что часа через три…

Он и думать забыл о начинавшейся ссоре, положив трубку, бросился одеваться, чмокнул оторопевшую жену в щёку и умчался, боясь опоздать на ближайший автобус. У Геннадия Осиповича проторчал до самого вечера: они репетировали, пели, разучивали песни, а потом пили чай с ватрушками, которые пекла жена Фридмана. Расстались очень довольные друг другом, уговорившись завтра встретиться на студии, чтобы сделать запись. Фридман как член Союза композиторов и живой классик мог неограниченно пользоваться студиями, заказывая их для своих исполнителей, когда ему удобно. А Лёнька теперь был «его» исполнителем совершенно точно, и от радости дух захватывало.

Домой он добрался затемно. Решив, что Оксана уже спит, открыл дверь своим ключом. Но Оксана не спала, она сидела в кресле возле все еще не распакованного чемодана и ждала его.

– Явился, кобель?

Лёнька опешил. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали.

– И где ты был?

– У Фридмана. Он же при тебе звонил! – возмутился Лёня.

– Ах, у Фридмана! Так я тебе и поверила! Да о твоих кобелированиях вся Москва говорит! Стоило мне уехать, как ты домой начал баб водить, да? Дорвался?

– Оксана, ты в своём уме? Каких баб? Я весь день работал с композитором. Ты что, не слышишь, что я охрип? Я целый день пел!

Лёня начал раздражаться. Право, это же глупо! На пустом месте! Какие-то нелепые подозрения, придирки. К тому же, он устал и физически, и эмоционально, дорога домой его окончательно вымотала, и хотелось быстрее лечь в постель.

– Хватит мне заливать, – взвизгнула Оксана. – Стал бы с тобой, неудачником, Фридман связываться! Мало у него нормальных артистов! Лёня, я всё понимаю, но домой можно было не водить? Мне теперь ложиться в кровать, где ты каких-то б…й трахал?

– Да с чего ты взяла?!

Он редко повышал голос, с института привык беречь связки, да и темперамент не тот, чтобы орать по любому поводу. Но Оксана его окончательно вывела из себя.

– Полюбуйся!

Оксана демонстративно распахнула дверцы серванта.

– Где ещё один фужер? Я очень сомневаюсь, что ты стал бы доставать парадную посуду, чтобы попить нарзана! Вывод напрашивается один – ты приводил баб и распивал с ними шампанское из фужеров, подаренных нам на свадьбу! Циничная ты сволочь!

– Да послушай ты, истеричка! – не выдержал Лёня. – Борька приходил с Полиной. Я имею право привести гостей? Это и мой дом тоже!

– Прекрати врать! Верка мне всё рассказала, кто и когда к тебе ходил!

Оксана дошла до кондиции и на последних словах залепила ему пощёчину, неловко пройдясь длинными ногтями по щеке. Лёнька схватился за лицо.

– Дура! Ты что наделала? Мне на сцену выходить скоро!

Верку, её подружку, он терпеть не мог. Постоянно у них ошивалась, могла по два часа сидеть с Оксаной на кухне, обсасывая тему «все мужики сволочи». Но когда Лёня проходил мимо, посматривала на него взглядом, говорящим, что она совсем не прочь эту конкретную сволочь уложить в постель. Лёня недоумевал, как можно дружить с женщиной, строящей глазки твоему мужу при тебе же, ему претили бабские сплетни на кухне и раздражал писклявый голос Веры. Проблема заключалась в том, что жила Вера в соседнем доме, а потому бывала у них часто. Ну и могла видеть с балкона, кто заходит в их подъезд, кто выходит.

Больше объясняться и оправдываться Лёня не хотел. Подхватил портфель с нотами и хлопнул дверью. Кажется, тогда он в первый раз пришёл ночевать к Боре и Полине. Они жили в двушке, и Поля постелила ему в зале на диване, а Борька достал бутылку водки и уволок друга на кухню, заниматься психотерапией.

* * *

Лёнька прожил у Бори и Полины почти месяц, до самой их свадьбы. Он тогда впервые понял, что семейная жизнь может быть совершенно не такой, как у них с Оксаной. Если раньше ему было особенно не с чем сравнивать – бабушка, сколько он её помнил, жила одна, а холодно-равнодушный союз отца и Ангелины вообще язык не поворачивался назвать семьёй, – то теперь он ежедневно видел пример по-настоящему тёплых отношений. Поля тоже училась в мединституте, только на первом курсе, но это совершенно не мешало ей вскакивать в шесть утра, чтобы к семи, когда Борька, а теперь ещё и Лёня, сонные и заторможенные, выползут на кухню, накормить их только что пожаренными гренками, сырниками или блинчиками. Если у неё выдавался перерыв между парами, она мчалась домой, чтобы приготовить ужин, благо, жили в центре. Квартира всегда сверкала чистотой, а в холодильнике обязательно стояла кастрюлька с чем-нибудь вкусным. Лёня искренне не понимал, когда Полина успевает и учиться, и заниматься хозяйством, и стоять в очередях за продуктами. Но самое главное, что его удивляло, это не еда и не уют, а отношения между ними. Рядом с ними обоими хотелось сидеть и греться, будто возле печки. Никаких криков и постоянного недовольства друг другом, выяснения отношений и даже просто поддёвок. Поля постоянно улыбалась, у неё всегда было хорошее настроение и, если Борька приходил мрачнее тучи, жалуясь на руководителя интернатуры или какого-нибудь нерадивого больного, умела за пять минут рассеять надвигающуюся грозу.

– Повезло тебе, – во время очередных вечерних посиделок на кухне заметил Лёня. – Не невеста, а золото.

– Потому что не артистка. – Борька аккуратно вытер остатки соуса кусочком хлеба и поставил тарелку в раковину. – Я тебе говорил, не женись на артистке. Ты у неё всегда будешь на втором месте после сцены. Если не на десятом. Кто бы спорил, Оксанка у тебя красавица. Только, друг, разделять надо девушек для романтических приключений и девушек для семейной жизни.

Лёнька замер, не донеся ложку до рта. Поднял на Борьку глаза.

– Ты хочешь сказать, что у тебя есть ещё кто-то?

Борька покосился на плотно прикрытую дверь в кухню – Полина уже поужинала и ушла в комнату готовиться к завтрашнему семинару.

– Я хочу сказать, что очень люблю Полю, но есть любовь, а есть удовольствия другого рода. Если ты понимаешь, о чём я. И с Оксаной твоей тебе надо было крутить роман, но не звать её под венец. Разводись, всё равно толку не выйдет. Или хотя бы начни гулять, чтобы скандалы случались за дело, а не просто так.

– Да иди ты! – возмутился Лёня.

Но к Борьке он привык прислушиваться, да и ошибался тот редко. С Оксаной нужно было что-то решать, он не мог жить у друзей вечно. Жена не звонила, не появлялась, он вообще ничего о ней не слышал и не знал. По-хорошему, надо было проявить благородство, и как мужчине первому сделать шаг к примирению. Но Лёня сомневался, что хочет мириться. Да, он скучал по Оксане, но стоило представить, что нужно возвращаться в дом, где им всегда недовольны, всегда в чём-то подозревают и обвиняют, как все его благие порывы пропадали. Однако через неделю Боря с Полиной должны были играть свадьбу, и хотя бы на время медового месяца следовало оставить молодых наедине друг с другом. А тут ещё и Бенчук, редактор Гостелерадио, который принимал его на работу, вдруг подошел с разговором:

– Лёня, ты прости, что вмешиваюсь, но слухи ходят. Фамилия-то у тебя редкая, запоминающаяся. Оксана Волк, случайно, не твоя жена?

– Моя. А что случилось?

– И она у Катаринского танцевала?

– Танцует, – поправил Лёня.

Бенчук как-то странно на него посмотрел и покачал головой.

– Говорят, он её выгнал за поведение, дискредитирующее ансамбль. Я потому к тебе и подошёл. Лёнь, ты бы с ней поговорил, как-то уладил. Пойми, ты ведь певец, выходишь в эфир, вот уже и на радио стали песни твои звучать, на концертах появляешься, газеты тобой интересуются. Неизбежно будет внимание не только к тебе, но и к твоей супруге. И она тоже должна соответствовать образу советского артиста.

Лёня ничего не понял, но выяснять подробности у Бенчука не стал. Зато в тот же день поехал в Марьину рощу. Оксана оказалась дома, в совершенно разобранном виде – лохматая, в грязном халате, с отёкшим лицом.

– Явился! – прокомментировала она его появление. – Картина маслом – муж явился! Не прошло и месяца!

– Ты что, пьяная? – поразился Лёня.

От неё пахло перегаром, да и бутылки валялись повсюду. В комнате бардак, на полу стоят грязные тарелки, диван завален каким-то тряпьём, на столе груда фотографий. Их совместных фотографий!

– Да хоть бы и пьяная! Тебе-то что?

– Так это правда? Тебя выгнали из ансамбля? За пьянку, что ли?

– И не только, – хихикнула Оксанка. – За это… как его… Порочащие образ советского артиста связи, вот! Выговорила! Что ты пялишься? Думал, я тебе верность буду хранить, пока ты кобелируешь? У меня, знаешь ли, годы идут, мне ребёночка заводить надо, жизнь свою устраивать.

– И вот так ты её устраиваешь? – Лёня пнул носком ботинка валяющуюся бутылку. – Знаешь, я думаю, нам надо развестись.

– Ну, конечно! Кто бы сомневался! Я тебе теперь не пара! Ты же у нас звезда! Слышала, слышала в «Добром утре», как эта дура дикторша соловьём заливалась: прекрасный голос, тонкая манера исполнения, интонационно чисто! Удовлетворил ты её, что ли?

Лёня нервно дёрнул плечом, развернулся и ушёл. Теперь уже навсегда.

* * *

Квартиру он оставил Оксанке. Разменивать однушку у чёрта на рогах было бы глупо, да и не хотел он ввязываться в жилищные дрязги. Он на суд-то еле заставил себя прийти, быстро подписал бумажку, что у него нет никаких претензий, и уехал на запись. Его уже подхватила волна популярности и несла, всё время наращивая темп: Фридман стал давать ему новые песни, после выступления на авторском вечере композитора Лёню заметили и другие авторы, стали поступать предложения спеть то одно, то другое, уже состоялось несколько эфиров в «Добром утре», от Росконцерта Лёню звали поехать на гастроли со сборной труппой по Сибири. Всё это отлично отвлекало от семейных проблем, не оставляя на них ни времени, ни сил. Жить вот только ему было негде, и он по-прежнему ночевал у Карлинских. Но тем сильнее был стимул хвататься за всё, что дают. Гастроли по Сибири? Отлично! Говорят, на гастролях можно хорошо заработать! Тур по Дальнему Востоку в составе актёрской бригады? Замечательно! Лишь бы не сидеть в Москве, лишь бы двигаться вперёд.

Об Оксане Леонид Витальевич не слышал лет двадцать. Он делал карьеру и строил новую семью, стараясь не вспоминать о первом неудачном опыте. До него доходили слухи, что у Оксаны не всё благополучно – она злоупотребляет алкоголем и не может найти работу. Потом вроде бы говорили, что она вышла замуж за какого-то ленинградца и уехала с ним в город на Неве, работала там хореографом в Доме пионеров. Уже после перестройки охочие до сенсаций журналисты вдруг раскопали, что Оксана Волк (фамилию она так и оставила его) живёт в нищете, в крохотной квартирке в Марьиной роще, целыми днями сидит на лавочке у подъезда и стреляет у случайных прохожих деньги на бутылку. Всё это с фотографиями и подробностями они выложили Леониду Витальевичу при встрече. Он, конечно, наорал, отменил интервью и выгнал их к чёртовой матери. А потом, неожиданно для самого себя, поехал в Марьину рощу. Еле вспомнил старый адрес, отыскал нужный подъезд. Перед ним действительно сидела старуха, в трениках с пузырями на коленках и кепке «Наш дом – Газпром». Он подошёл и ужаснулся. Они ведь ровесники, неужели и он уже старик? Но в зеркале-то он по-прежнему видел вполне импозантного мужчину, и женским вниманием был не обделён. А на Оксану было страшно смотреть.

– Оксана, – окликнул он её.

Она подняла голову, посмотрела на него как на привидение.

– Ты?

– Я. Мне сказали, у тебя проблемы. Почему ты меня не нашла? Я готов помочь.

– Пошёл к чёрту!

Её категоричный тон не изменился ни на йоту. И взгляд остался прежним: жёстким, решительным. Она встала, опираясь на палку, и ушла в подъезд, ни разу не обернувшись. Леонид Витальевич постоял посреди пустого двора, развернулся, сел в машину и с чувством выполненного долга уехал.

* * *

Окончательно забыл про сердечные дела Лёня после того, как Фридман вдруг заявил:

– Ну что, мальчик, я тебя поздравляю, ты едешь в Сопот!

Он так и звал его «мальчик» и обязательно поил чаем, а то и кормил, когда Лёня приходил разучивать новую песню.

– Я?!

Лёня и надеяться не смел, что в Сопот отправят именно его. Туда же конкуренция бешеная, каждый начинающий певец надеется попасть на конкурс эстрадной песни в Польшу. Если его выиграть, считай, что всё, – ты артист первого эшелона, тебе всюду открыты двери: огоньки, передачи, собственные пластинки, фильмы – всё, что хочешь. В прошлом году первую премию взял Андрей Кигель, и теперь его морда не сходила с экрана телевизора, к немалому раздражению Лёни, кстати, который считал Андрея заносчивым выскочкой.

– А что ты удивляешься? – продолжил Фридман. – Союз композиторов считает, что на фестиваль нужно отправить мою песню «Родина мира». А я хочу, чтобы с ней ехал ты. Я поставил такое условие, и они были вынуждены согласиться.

Лёнька не знал, как благодарить старика. А тот только отмахнулся:

– Я на самом деле считаю, что лучше тебя её никто не споёт. Ты не грешишь исполнительской трактовкой, учитываешь все авторские нюансы. Главное, звук не форсируй. Песня должна прозвучать доверительно, спокойно, без лишнего пафоса.

– А на каком языке я её буду петь? – уточнил Лёня.

– На русском, разумеется! На каком ещё? – удивился Геннадий Осипович.

– Но ведь конкурс польский. В зале будут поляки, они же ничего не поймут!

Лёня не зря опасался. В песне «Родина мира» речь шла о том, что все народы должны беречь мир, взяться за руки и дружить. К тому же мелодия сложная, песня написана как баллада и без слов не сразу ложится на слух. Как передать смысл песни людям, не знающим языка? Все эти сомнения он и изложил Фридману.

– А ты сердцем пой, – хмыкнул старик. – И тогда поймут.

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Лёнька всегда легкомысленно, даже с каким-то пренебрежением относился к собственному творческому наследию, как я это называю: к записанным песням, вышедшим о нём заметкам, позднее к телепередачам с его участием. Мол, кому это надо? Ну прозвучало в эфире, и ладно. Я пытался его убедить, что надо, что спустя лет так тридцать он спохватится и все материалы о нём начнут очень высоко цениться. Да и просто интересно же послушать самого себя в молодости, вспомнить, с чего начинал. Но Лёнька на мои доводы только фыркал, он жил настоящим днём, и то, что было вчера, его не волновало. А я стал потихоньку собирать всё, что мне попадалось: газеты с его интервью, первые пластинки, афиши. И сейчас, работая над этими заметками, нашёл статью, вышедшую после его выступления в Сопоте. Фактически первая рецензия, посвящённая певцу Леониду Волку. Называлась она весьма пафосно: «Янтарный соловей едет в Советский Союз». Соловей – это не о Лёньке, просто главный приз фестиваля – статуэтка в виде золотой птички.

«Молодой певец Леонид Волк громко заявил о себе на Международном фестивале эстрадной песни в городе Сопоте. С неподдельным восторгом слушали гости фестиваля песню „Родина мира“ советского композитора Геннадия Фридмана. Единогласно судьи отдали победу Леониду Волку, да и как могло быть иначе, если публика дважды вызывала певца на бис? Мы уверены, что Леонида Волка ждёт блестящее будущее, а „Янтарный соловей“ теперь поселится в Москве. Заметим, что за всю историю фестиваля это вторая победа участника из Советского Союза».

Бред, конечно, редкостный. Бравурный пафос советской прессы. Нет, первую премию он действительно получил, но какой ценой! Я-то хорошо помню, я же потом месяц выслушивал его излияния на кухне.

Началось всё с песни. Фридман настаивал, чтобы Лёня пел «Родину мира», патриотическую песню с тяжёлой мелодией, совершенно не ложащейся на слух, и сложными, с глубоким смыслом, стихами. Более неподходящую весёлому эстрадному конкурсу песню найти было бы сложно, разве что «Хотят ли русские войны?» Лёнька прекрасно это понимал и боялся провала. В Сопот надо было везти что-то лёгкое, зажигательное, чтобы даже поляки, не владеющие русским, прониклись и начали подпевать. Вроде «Чёрного кота», появившегося как раз в те годы, которого распевали все кругом. Но какой там «Чёрный кот»! Ни один художественный совет ничего подобного не пропустил бы.

– Ты знаешь, сколько желающих поехать в Сопот? – сокрушался Лёнька, нервно выстукивая по столу «Полонез Огинского», который у меня уже в печёнках сидел. – Маша Зайцева хочет, ну, которая «Рябинку» поёт, Марат Агдавлетов тоже рвётся. Его, конечно, не пустят, он в этом году уже «Золотого Орфея» взял. А Машу запросто могут отправить! Тем более, говорят, поляки сами заявили, что с нашей стороны девушка предпочтительнее. Мол, разбавить программу, а то одни парни. Я без протекции Фридмана туда просто не попаду.

– А Фридман протащит тебя только в комплекте с песней, – кивнул я. – Лёнь, а что, если её по-другому аранжировать? Превратить из занудной баллады во что-то такое ритмичное, острое. Ты же умеешь.

– Фридман меня убьёт, – с сомнением протянул Лёнька. – Старик обидчив до ужаса, требует, чтобы я каждый его штрих выпевал.

– Ну попробовать-то стоит? И что, он с тобой в Сопот поедет? Споёшь для худсовета одно, а там другое.

Лёнька весь вечер слонялся по квартире как неприкаянный, то мурчал под нос «Родину мира», то вдруг кидался к столу и начинал что-то строчить, сокрушаясь, что нет инструмента. Его многострадальный «Красный Октябрь» остался в Марьиной роще. Право, ну не перевозить же его в четвёртый раз, теперь уже в нашу квартиру. Наутро побежал к Фридману, всё-таки не хотел ничего делать за спиной у старика. И, что удивительно, сработало. То ли Фридман был поражён Лёнькиными музыкальными талантами, то ли Лёня просто сумел его убедить, что молодёжная, ритмичная аранжировка имеет больше шансов победить. Но в итоге они целый день просидели за роялем и превратили эту тягомотину в чуть ли не рок-композицию, с барабанами и бьющим по нервам ритмом. Фридман, обладавший огромным авторитетом среди композиторов, протолкнул их совместное творение через худсовет, и Лёньку отрядили в Сопот.

Потом были сумасшедшие две недели подготовки к конкурсу, которые у Лёни в основном сводились к вопросу «что надеть». Сейчас, когда не то что у него, артиста, даже у меня шкаф ломится от шмоток, и вспоминать смешно те времена, когда приличный костюм приходилось доставать через знакомых продавщиц, через запретную «Берёзку», тащить из заграничных гастролей, на которые ещё не каждого певца выпускали. У Лёньки на тот момент о заграничных гастролях и «Берёзках» речь не шла, поэтому костюм ему шила Полина. У неё как раз начались летние каникулы и вместо того, чтобы посвятить их мне, законному мужу, она изображала портниху. Хорошо, кстати, получалось, руки у неё росли из нужного места, она до сих пор то вяжет свитера для собачек, то вышивает какие-то подушечки. На конкурс Лёнька поехал в сшитом ею тёмно-красном вельветовом пиджаке и такой же бабочке. Жарко, конечно, зато очень элегантно.

В заметке говорится, что публика дважды вызывала его на бис и судьи единогласно присудили Лёньке победу. Как бы не так! То есть публика действительно его вызывала. Я помню телетрансляцию конкурса, мы с Полей сидели, замерев у телевизора, я даже дежурствами в больнице поменялся по такому случаю. Лёнька стопроцентно вошёл в образ, сумел уйти от заложенного в песню великодержавного пафоса, спел пронзительно, с настоящей болью за судьбы мира. Видимо, вспомнил наше военное детство и его последствия, от которых он так долго избавлялся. Кто, как не наше поколение и поколение наших отцов, знает цену мирной жизни? В общем, хорошо он спел, искренне, с надрывом. И публика его поняла, даже не зная слов, и бисировала, и требовала ещё. Так что в этой части заметки была сущая правда.

А вот с судьями дело обстояло не так просто. Лёня рассказывал, что, когда он наконец-то ушёл за сцену, мокрый и обессиленный, и, привалившись к первой попавшейся стенке, стоял и жадно пил воду, к нему подошёл глава советской делегации (тогда обязательно артиста сопровождали всякие «специальные» люди, к музыке, как правило, никакого отношения не имеющие, скорее по профилю старшего Волка) и сказал:

– Лёня, ты только не волнуйся! Ты отлично пел, всё сделал на высшем уровне. Главное, сейчас тебя увидели телезрители всего Союза.

– И что? – напрягся Лёня, которому сильно не понравилось такое начало разговора.

– Ты просто пойми, там свои подковёрные игры, поляки хотят протащить Миловицкую. Мы Сопот в прошлом году выигрывали, второй года подряд «Соловей» не может уехать в Союз.

Тут Лёнька понял, что его разыграли как карту. Все заранее знали, что в нынешнем году Союз не выиграет конкурс, потому что в прошлом первое место занял Андрей Кигель. А отправить кого-то надо было, и этим кем-то стал Лёня. Он тогда проглотил все обидные слова, которые хотел высказать, бушевал потом дома, на кухне. Чаще всего у Лёньки вырывалось: «Нечестно!» Наивный такой, дело к тридцати, а он ещё считал, что в жизни всё должно быть честно.

Но история закончилась хорошо. Поляки совещались всю ночь, и я представляю, чего Лёньке та ночь стоила. И не расслабишься же, не выпьешь, даже из номера гостиницы не высунешься, когда за тобой присматривают «ответственные товарищи». Промаявшись до утра, он с красными глазами, ничего уже не соображающий, поплёлся на объявление результатов. Вообще-то он туда и идти не хотел, но его желания никто не спрашивал, надо, и всё. И когда объявили, что первую премию получает Леонид Волк из Советского Союза с песней «Родина мира», он не сразу поверил, переспросил у рядом сидящего руководителя делегации, который пребывал в таком же шоке, невольно оглянулся на Миловицкую, польскую певицу, которой прочили победу, – и она хлопала глазами, не понимая, что происходит. На фотографии, напечатанной в той же газете, Лёнька стоит с «Янтарным соловьём», растерянный-растерянный, и улыбается как последний идиот.

Ну а в Москву он вернулся, как сейчас сказали бы, настоящей звездой.

* * *

Однако пора было и честь знать. За три дня пребывания у Карлинских Леонид Витальевич несколько оправился от пережитого шока, выспался, наелся домашней еды и привёл нервы в порядок. На четвёртое утро одолжил у Мишель, задержавшейся в доме отца, зарядное устройство и осторожно включил телефон. Чёртово заикание никуда не пропало, но не мог же он теперь вечно скрываться от мира.

– Ми-ишка, и-иди-ка сю-уда, – поманил он Мишельку. – Ты со-общения пи-исать уме-ешь?

Мишка фыркнула, разумеется, она умела и писать, и по скайпу звонить, и вообще активно пользовалась социальными сетями, раскручивая через них свои услуги фотографа.

– На-апиши со-общение мо-оему ди-иректору. На-айди тут Же-еку. – Волк протянул девушке телефон.

– Дядь Лёнь, тебе давно пора сменить трубу, – деловито заметила Мишка, щёлкая по клавишам. – «Пятёрка» – это каменный век! Все нормальные люди давно на «шестёрке». Ого, да этот Жека тебе раз сорок звонил! Что ему написать?

– На-апиши: «У ме-еня про-опал го-олос. Ра-аботать не мо-огу. При-иезжай на Бе-ерсеневскую се-егодня к трё-ом, по-оговорим».

Мишка быстро настрочила сообщение и отправила. Телефон тут же начал звонить. Леонид Витальевич со вздохом нажал сброс.

– Ска-азали же че-еловеку, го-олос про-опал, смы-ысл зво-онить?

– Так он, наверное, думает, что певческий голос, в смысле, что ты не звучишь, – заметила Мишка. – А если голос вообще пропал, то как вы собираетесь разговаривать? Логичнее надо врать, дядь Лёнь.

– По-оучи ме-еня ещё, – проворчал Волк и, чмокнув Мишельку в макушку, пошёл собираться.

Борька уже ушёл на работу, но ему ничего объяснять и не требовалось. А к Поле, возившейся в саду, он вышел одетым (свитер, правда, был Борькин, и на нём болтался, но до дома доехать сойдёт), причёсанным, с телефоном в руках, и она сразу всё поняла.

– Ну слава богу, – облегчённо вздохнула она, едва увидев Волка.

Он ничуть ей не мешал, Полина давно привыкла воспринимать Лёню как члена семьи, однако долго вся эта ситуация, по её мнению, длиться не могла. Глупо скрываться от всего мира и лелеять собственные комплексы, тем самым только усугубляя проблему. Подумаешь, заикание! Пройдёт, однажды ведь уже прошло! Ну а заведённое уголовное дело – вообще глупость, какое-то недоразумение, которое быстро разрешится. Как будто в первый раз! Лет двадцать назад его тоже пытались привлечь к ответственности за левые концерты и скрытые от государства деньги, обошлось же! Ну не убийство, конечно, но в каком страшном сне можно представить, что Лёнька способен убить человека? Нет, Полина даже думать о таком не собиралась.

– Ты домой?

Волк кивнул.

– Да, по-окажусь На-атали, по-оговорю с Же-екой. На-адо что-то по га-астролям ре-ешать, и с юби-илеем. Спа-асибо те-ебе за всё.

Полина покачала головой:

– Не за что. Будет невмоготу, возвращайся. Ты же знаешь.

– Зна-аю.

Водителю он позвонил сам. Плюнул на всё и позвонил. В приказном порядке велел забрать его от Карлинских. Тот, правда, пару раз переспросил, откуда забрать, не мог понять, почему шеф странно разговаривает, но Волк и заикаясь рявкнул так, что лишние вопросы отпали.

Пока ехали домой, Леонид Витальевич размышлял, что делать дальше. Легенда для Жеки была уже заготовлена. Разговаривать он с ним не станет, начнёт писать записки. В одну из бессонных ночей в доме Борьки Леонид Витальевич вспомнил про Ивана Семёновича Козловского, которого в юности очень уважал как вокалиста. Перед выступлениями Иван Семёнович так берёг голос, что объяснялся с окружающими исключительно записками. Лёня всю жизнь относился к голосу бережно, но без фанатизма, мороженым не злоупотреблял, горло на улице укутывал, но до записок как-то не доходил. А теперь вдруг решил воспользоваться. Тут же пришла и идея сообщить о потере голоса. Полной. Это единственный способ скрыть от директора заикание.

Больше всего Леонид Витальевич боялся не сорванных выступлений и даже не отмены юбилейного концерта (что вообще немыслимо, аренда зала уже наполовину оплачена, билеты поступили в продажу, коллеги оповещены, даже декорации уже готовятся, словом, такая махина запущена в работу, столько денег потрачено, что и представить страшно). Больше всего он боялся, что заикание вернулось навсегда. И это конец карьеры.

Откровенно говоря, карьеру можно было бы и закончить. Скоро ему исполнится шестьдесят пять, для эстрадного певца возраст более чем солидный. Их всего-то трое таких на сцене, Андрей Кигель постарше, Маша Зайцева помладше. Остальные либо на пенсии, либо на том свете. Не так давно ушёл Марат. Сначала со сцены, а через несколько лет из жизни. Оба раза исключительно по своей воле. Волк часто думал о нём и понимал, что так бы не смог. Ему повезло, интерес слушателей к нему сохранился, хотя и весьма специфический. Чаще всего зовут Волка на корпоративные концерты, юбилеи фабрик и заводов, городов и сёл. Афишные концерты для него редкость, слишком пожилой стала его аудитория, на пенсию не очень-то разгуляешься. Но факт оставался фактом, журналисты всё чаще в статьях о Волке упоминали слова «патриарх», «мэтр» и «ветеран сцены», поражаясь его творческому долголетию. М-да, кто бы знал, чего Леониду Витальевичу стоило удержаться на сцене во время перестройки и какой ценой это самое долголетие давалось.

Сколько ещё лет он сможет выходить на сцену? Три года, пять? Допустим, удастся дотянуть до семидесяти, отпраздновать ещё один юбилей. Дальше что? Начать выползать на сцену с палочкой? Петь исключительно под плюс? Пустить коту под хвост годами заработанную репутацию, постепенно разваливаясь на глазах у зрителей и журналистов? Нет, этого он явно не хотел. Так что можно уйти и сейчас, пусть запомнят его при голосе и при памяти. А вдруг вернувшееся заикание – это просто сигнал, что пора? Баба Тася (или сама судьба в её лице) дала ему достаточно времени, чтобы исполнить самое главное желание – стать артистом. А теперь всё, лимит исчерпан. Потому заикание и вернулось, и встряска с убийством Лизы тут совсем ни при чём.

Вот только что делать дальше? Хорошо, он закончит карьеру. Пусть даже без прощального юбилейного концерта, ну его к чёрту, этот пафос с торжественными речами и возложением цветов к ногам ещё живого юбиляра. Но дальше-то что? Что он будет делать? Кому он, не артист Леонид Волк, а человек Леонид Волк нужен? Борьке с Полиной, раз в месяц их навещающей Мишельке, пуделю Маэстро. Да и всё, пожалуй. Его коллектив, музыканты, директор, даже шофёр разбегутся в одно мгновение, поняв, что больше некому их содержать. И незачем. Кто ещё? Настасья и Натали. Насчёт Натали он тоже не питал иллюзий, их отношения были сложными, противоречивыми, державшимися на многих условиях, в числе которых и его немалые заработки, и высокий социальный статус народного артиста. Если убрать несколько составляющих этого запутанного уравнения, не исключено, что результат получится отрицательный. Может быть, они и не разведутся, всё же глупо в таком возрасте, Натали ведь тоже не девочка, хотя чудеса пластической хирургии поистине безграничны. Но во что превратится совместная жизнь? В бесконечные скандалы и упрёки? Уже много лет на любое обвинение у него был железный ответ: «Я тебя содержу, ты живёшь в своё удовольствие, а в мою жизнь не лезь». Пусть не в такой откровенной форме он это говорил, но общий смысл легко улавливался. А теперь что он сможет сказать в своё оправдание?

Леонид Витальевич хорошо помнил, как повела себя Натали, когда несколько лет назад у него начались проблемы с сердцем. Он проболел почти полгода: пока обследовался, пока Борька уговаривал его на операцию, пока восстанавливался. После шунтирования восстановительный период долгий, и работать он, конечно, не мог. Мало того что руки больно поднимать из-за шва и слабость постоянная, так ещё и вид такой, что краше в гроб кладут, никакой гримёр не поправит. Леонид Витальевич почти месяц пробыл в санатории в Подмосковье, куда к нему чуть ли не ежедневно приезжали то Полина, то Боря. Натали появилась всего пару раз, но он и не настаивал. Зато когда Леонид Витальевич вернулся домой, началось. Нет, первые дня два Натали изображала примерную жену: варила бульончики, которые подавала ему в спальню, беспокоилась, не холодно ли ему, не жарко ли, не включить ли телевизор, не подложить ли подушечку. Хотя он и сам мог взять из шкафа одеяло, включить кондиционер и дотянуться до пульта, но забота была приятна. Однако вскоре Натали эта игра надоела. На третий день она заявила, что есть нужно в столовой и вообще нечего валяться в кровати. На четвёртый поинтересовалась, не пора ли ему на работу, а когда поняла, что муж пробудет дома минимум месяц, начался ад. Леонид Витальевич её не осуждал, в конце концов, за столько лет она привыкла видеть его раза два в неделю, а остальное время посвящать своим интересам. И вскоре из-за её постоянных придирок он и правда стал ощущать вину: за то, что не приносит деньги в дом (хотя на счету лежала приличная сумма, на которую минимум год можно было безбедно существовать), что надоел ей своим нытьём и плохим самочувствием (он старался бодриться и улыбаться, но действительно скверно себя чувствовал, и получалось не всегда), что шаркает по полу и оставляет за собой лужи в ванной комнате, крошит на стол, когда ест, и постоянно разбрасывает вещи по дому. И Леонид Витальевич с каждым днём всё сильнее ощущал ту разницу в возрасте, которая казалась такой привлекательной в начале их отношений – молодая жена, совсем девочка на фоне его, уже взрослого, опытного мужчины. Теперь же ситуация изменилась: женщина в самом расцвете и без пяти минут старик, у которого то сердце, то давление, то просто всё надоело и ничего не хочется. Вскоре он не выдержал и, как всегда, переехал к Карлинским.

Что удивительно, сразу пошёл на поправку. То ли благодаря Борьке, у которого он теперь был на глазах, под ежедневным наблюдением, то ли благодаря Полине, умеющей лаской и вниманием оживлять что угодно: у неё круглый год цвели растения, всегда получалось тесто, в доме постоянно пищали чьи-нибудь щенята или котята, и на всё у Поли хватало и времени, и тепла. И у Леонида Витальевича как-то вдруг и шов болеть перестал, и сил прибавилось, и появилось желание снова выходить к зрителям, и даже голос зазвучал. А потом приехала Настасья, и он окончательно забыл про все немочи.

Настя… Мысли Леонида Витальевича потекли в другом направлении. Да, ещё есть Настя, которая тоже не в курсе произошедшего. Как дальше сложатся их отношения, если он уйдёт со сцены? Впрочем, плевать Насте на его сцену, ведь артист Волк уж точно её никогда не интересовал. Ей не нужна его слава и даже его деньги, но то, что ей, молодой и красивой, действительно требуется, он ведь тоже не всегда сможет дать. Он и так уже перед их редкими встречами глотает стимулирующие таблетки (Борька узнал бы – убил бы). Пока на всякий случай, подстраховывается, но время идёт, и их отношениям в любом случае скоро придёт конец.

Вот и получается, что, кроме сцены, у тебя, Леонид Витальевич, ни черта нет. И варианты: либо выползать к зрителям до последнего, либо заживо похоронить себя в доме лучшего (и единственного) друга или в собственной пустой квартире. Блистательные перспективы, не правда ли? А виноват в этом только ты сам.

Апартаменты Волка на Берсеневской занимали два этажа под самой крышей. Десять комнат, почти триста квадратов, панорамные окна с видом на храм Христа Спасителя. Это великолепие стоило ему бешеных денег, Борька говорил, что можно было нормальный дом в Подмосковье построить. Но Натали категорически отказывалась жить за городом. Ну да, там же ни салонов красоты, ни модных тусовок, да и Леонид Витальевич сомневался, что у него хватит сил на дом, который постоянно требует внимания: что-то починить, что-то достроить, что-то переделать. А в центре города жить куда удобнее, если часто возвращаешься с очередного концерта за полночь.

В огромной квартире места хватило всем: и Натали, которой требовалась специальная комната под гардероб и личный санузел, и домработнице Даше, постоянно у них жившей. У Леонида Витальевича были кабинет и отдельная спальня, из супружеской его выселили по банальнейшей причине: приходя поздно домой, он, видите ли, будил супругу, уставшую за день от непосильной работы – прогулок по магазинам и посещения модных показов. Впрочем, он с удовольствием переехал на второй этаж в самую дальнюю комнату вместе с пуделем Маэстро и был совершенно не против спать в одиночестве. Часто он вообще не доходил до спальни, ночевал в кабинете, где рядом с любимым «Бехштейном» стоял удобный кожаный диван. «Бехштейн» он купил себе давно, когда ещё дома на Берсеневской и в проекте не было. Они с Натали жили в маленькой двухкомнатной квартирке не в самом лучшем районе, и она ругалась на чём свет стоит, когда грузчики привезли огромный концертный рояль. Он занял всю гостиную, и соседи поначалу устраивали скандалы, заслышав музицирования Волка. А потом поняли, кто живёт с ними рядом, и поутихли. Более того, летом даже нарочно открывали двери на лестницу, чтобы лучше слышать бесплатные концерты-распевки.

Леонид Витальевич открыл своим ключом. Навстречу ему выбежал Маэстро, заливаясь радостным лаем. Стоило только протянуть руки, и неугомонный пудель с цирковой ловкостью запрыгнул на них, визжа от счастья, норовя лизнуть хозяина в лицо.

– При-ивет! При-ивет, со-обака. – Волк ничуть не меньше радовался встрече. – Я ску-учал. А ты?

– А он без вас безобразничает, Леонид Витальевич, – доложила появившаяся в коридоре Даша. – Сгрыз сапог Натальи Сергеевны и покусал соседскую болонку.

– Бо-олонку? Ма-аэстро, ну как так мо-ожно?

Леонид Витальевич покосился на домработницу. Даша жила с ними больше десяти лет и привыкла не задавать лишних вопросов. Её волновало исключительно сыт ли Волк, есть ли у него свежие рубашки на завтра и не нужно ли выгулять Маэстро. Вот и сейчас она сделала вид, что не замечает его заикания, и спокойно поинтересовалась:

– Леонид Витальевич, вы обедать будете?

Волк покачал головой:

– Не бу-уду. Но к трё-ом при-иедет Евге-ений Па-авлович, при-иготовь что-ни-ибудь. А где На-атали?

– Наталья Сергеевна ещё позавчера уехала в Петербург. Сказала, примерно на неделю, – не моргнув глазом отрапортовала домработница.

Золото она у них всё-таки. Муж не знает, что жена на неделю в Петербург уехала, сам он неизвестно где обретается, а Даша невозмутима как слон. При упоминании города на Неве Леонида Витальевича передёрнуло. Ну не могла же Натали… Да нет, не могла, конечно. Не в её характере ехать выяснять отношения. Скорее всего, в Петербурге проходит какая-нибудь выставка или очередной тренинг по женской психологии, на которые супруга прочно подсела. Что ж, оно и к лучшему, общаться с женой ему сейчас хотелось меньше всего.

По-прежнему держа пуделя на руках, Леонид Витальевич поднялся на второй этаж. Первым делом переоделся: Борькины шмотки, болтающиеся на нём, как на пугале, успели ему основательно поднадоесть. Побродил по спальне, не зная, чем себя занять до трёх. Телевизор включать не хотелось, на поющих коллег у него была стойкая аллергия, новости про политику интересовали ещё меньше, а фильмы сейчас не полезут, голова другим занята. Он зашёл в кабинет. Пользуясь отсутствием хозяина, Даша в очередной раз навела тут порядок, на чёрном «Бехштейне» ни пылинки, разбросанные им ноты, списки приглашённых на юбилейный концерт и репертуарный план для всё того же концерта сложены аккуратной стопочкой на столе.

Кабинет был любимым местом Волка в доме и, пожалуй, единственным, которое он обставил на свой вкус: электрический камин с имитацией пламени напротив дивана, толстенный ковёр на полу, чтобы можно было даже зимой ходить без обуви, антикварное кресло возле стола. Кресло ему подарили к очередной дате, по легенде, оно принадлежало Утёсову и, когда музей певца был разорён, а его экспонаты распроданы недальновидными наследниками, перекочевало к одному из приятелей Волка. Он и преподнёс его Леониду Витальевичу. Надо сказать, кресло оказалось весьма удобным.

В кабинете хранились и все награды Волка, по которым легко прослеживался творческий путь. На одной стене грамоты и дипломы: за Сопот, за «Орфея», за «Красную гвоздику» и все прочие конкурсы и фестивали. На полочке стояли статуэтки: золотая лира, золотой микрофон, золотые скрещённые в аплодисментах руки, даже золотой диск MIDEM – ценнейшая награда для певца, чьи пластинки расходились миллионными тиражами.

Чего в кабинете не было, так это его фотографий. Натали настаивала, что так модно: повесить в рамочках снимки с известными людьми, президентами, губернаторами и прочими политиками, артистами. Леонид Витальевич решительно отверг это предложение. Собственной морды ему хватало в зеркале, а уж лицезреть губернаторов и мэров ещё и дома у него не возникало никакого желания.

Леонид Витальевич сел за стол, отыскал в верхнем ящике запасные очки и взялся за бумажки. Господи, какое наслаждение видеть чёткий, а не размытый текст – за дни, проведённые у Карлинских, он изрядно намучился без очков. Волк перебирал бумаги, раскладывая их по кучкам: в одну те, что касались юбилея, во вторую – ноты, песни и прочий рабочий материал, в третью – договоры на аренду зала, передачу авторских прав, неоплаченные и оплаченные счета. Среди прочего попался листок, исписанный его рукой – план гастролей на осень.

В плане плотно стояли города и названия концертных залов: Омск, Томск, Новосибирск, Екатеринбург – это всё афишные концерты, тур по Сибири, и там уже идёт продажа билетов, расклеены его портреты и люди ждут встречи с любимым артистом. Казань – там корпоратив, юбилей какого-то завода. Хорошие деньги, и опять же люди ждут. Для простого рабочего завода большой праздник – увидеть и услышать Волка. Тула – там шефский концерт для детского дома. Леонид Витальевич смотрел на список, и мысленно представлял концертные залы, так хорошо ему знакомые. Почти чувствовал волнение, всегда охватывающее за миг до того, как выйти из кулис, особый запах пространства за сценой и волну энергии, идущую от зала. Он действительно любит свою работу до сих пор. Хотя ему уже тяжело и летать, и стоять по два-три часа под жаркими лампами, и спать каждый раз в разных постелях. Но бросить невозможно, отказаться от сцены – всё равно что отказаться от самого себя.

* * *

Из Сопота Лёнька вернулся уже знаменитым. Он и сам не понял, что произошло – мир словно начал ему улыбаться. Улыбались сотрудники в аэропорту, улыбались прохожие, незнакомые люди с ним здоровались. Он стоял возле остановки такси, ожидая свободную машину и докуривая, когда его окликнули сзади:

– Леонид?

Он обернулся. Парень-таксист смотрел на него с восторгом.

– Вы ведь Леонид Волк? Простите, не знаю отчества.

– Леонид Витальевич, – сказал Лёня и сам чуть не засмеялся. Витальевичем он себя пока не ощущал совершенно. Напротив, хотелось, как в детстве, прыгать по лужам и стрелять у прохожих сигареты, уже не по необходимости, а так, из озорства.

– Здорово вы про мир спели! – с чувством произнёс таксист. – Я не смотрел, на смене был, через приёмник слушал. Вам куда ехать?

И не просто довёз вне очереди, ещё и денег не взял, только попросил на путевом листе расписаться – на память.

А потом началось. Волка хотели услышать везде – на творческих вечерах поэтов и композиторов, которые теперь сами звонили и предлагали песни, в сборных праздничных концертах и в радиопередачах. Его даже пригласили на съёмки «Голубого огонька», что являлось высшей милостью телевизионного начальства.

«Голубые огоньки» Лёнька смотрел ещё будучи студентом, они тогда только появились, выходили сначала каждые выходные, потом по праздникам. Их любили все без исключения, и молодёжь, и старшее поколение – на занятиях по актёрскому мастерству или вокалу педагог мог привести в пример чьё-нибудь выступление в «Огоньке», твёрдо зная, что все его видели и поймут, о чём идёт речь. Эстрадных артистов на экран выпускали дозированно, большая часть концерта отводилась балету, опере и оперетте, но именно эстрадников народ ждал сильнее всего. Принципиальным отличием «Огонька» было неформальное общение между артистами и ведущими: гости сидели за столиками, пили чай или шампанское, мило разговаривали, а то и вовсе дурачились. На фоне чинных концертов в Колонном зале Дома союзов, где певцы выходили, затянутые в костюмы, и боялись сделать шаг от микрофона, «Огонёк» казался настоящей революцией телевидения. Неудивительно, что мелькнувший в нём артист сразу вырастал в глазах телезрителей до ранга небожителя.

Всё это Лёня отлично понимал, а потому, получив приглашение сниматься, обрадовался чуть ли не больше, чем первой премии в Сопоте. Свой номер он продумывал целую неделю. Вопрос, что́ петь, не стоял, телевизионные редакторы сразу сказали, что исполнить надо победившую на фестивале «Родину мира». Лёня, конечно, слегка расстроился: уж больно, на его взгляд, не соответствовала серьёзная песня новогодней тематике. Люди соберутся у экранов, чтобы расслабиться и повеселиться, а тут он – комсомольский мальчик с «Родиной». Комсомольского мальчика из него уже активно лепили: сначала заставили постричься, чтобы волосы ни в коем случае не закрывали уши и шею, а то самый главный телевизионный начальник номер вырежет. Потом с той же формулировкой велели подобрать костюм: обязательно галстук, брюки только прямые, пиджак однотонный. Как будто он на похороны, а не на «Голубой огонёк» собирался! А Лёньке так хотелось надеть новый свитер, который он привёз из Польши, или хотя бы чёрную рубашку без галстука (на чёрно-белом экране должно было здорово смотреться!). Но пришлось подчиниться и достать набивший оскомину за годы учёбы парадно-выходной первый свой костюм.

Однако зрители всё-таки увидели в «Огоньке» молодого певца Леонида Волка в свитере. То ли стечение обстоятельств, то ли судьба уготовила Лёне другое амплуа, решив, что комсомольских мальчиков на эстраде достаточно. Всё началось с того, что в день съёмок Лёня пошёл за булкой и кефиром. Поля лежала в больнице, у них с Борей в то время как раз начались первые и безуспешные попытки обзавестись потомством, так что мальчики сидели на сухом пайке, как в старые добрые времена жарили яичницу и варили картошку. Но ни варить, ни жарить у Лёни с утра времени не было, поэтому, надев тот самый польский свитер и первые попавшиеся брюки, накинув не застёгивая пальто, он выскочил из дома в магазин. Дверь за собой захлопнул. И только когда вернулся с бутылкой кефира и слегка надгрызенным по дороге батоном (очень уж хотелось есть), обнаружил, что ключей у него при себе нет. Они остались в кармане джинсов, в которых он ходил вчера. Лёня в оцепенении стоял под дверью и думал, что же теперь делать. До начала съёмок меньше часа. Даже если возьмёт такси, он не успеет доехать до больницы, где стажировался Борька, взять у него ключи, вернуться домой, переодеться и поехать на телестудию. Оставался только один вариант – ехать на студию прямо так.

Немного поколебавшись, Лёня решил, что попросит чей-нибудь костюм. Должны же на телевидении быть костюмерные с какими-нибудь реквизитными нарядами? Но на студии никто даже слушать его объяснения не стал – некогда было. Все куда-то спешили, бегали, кричали, кого-то переснимали, оператор ругался, что плёнки мало и дубли делать нельзя, осветитель угрожал, что скоро лампы перегреются и придётся делать перерыв, редактор отчитывал массовку за расхлябанность, грозя выкинуть из кадра.

Пока Лёня стоял в сторонке, ожидая, когда позовут, к нему подскочила совсем юная девушка с кисточками и коробочками. Девушка с учётом каблуков едва доставала ему до плеча, и Лёня хотел было присесть на стоявший поблизости стул, но девушка испуганно замахала руками:

– Что вы, что вы, на брюках складки останутся! Стоя нужно гримироваться.

И, привстав на цыпочки, с трудом дотянулась до его лица и начала накладывать какую-то пудру. Лёня собирался сказать, что ему нужно переодеться, что в этих брюках он в любом случае уже сидел в такси, и вообще они не мнутся, но в рот ему полетела пудра, и пришлось замолчать. Да и не слушал его никто. Лёня ждал, пока его загримируют, и думал, как же тяжко девушке приходится с таким ростом в роли гримёра. А она, приведя его в порядок, полетела дальше, готовить следующего героя передачи, кажется, космонавта.

– Где Волк? Волк приехал? – раздался властный голос редактора. – Так, быстро на площадку.

Лёню поставили на свободное пространство между столиками, заваленное серпантином так, что под ногами хрустело, словно по снегу идёшь.

– Значит так, Леонид, вы берёте бокал шампанского… Где шампанское? Дайте ему бокал! Ну! Так, отлично. Вы берёте бокал и говорите, что хотите поднять тост за мир во всём мире. Отпиваете шампанское и с бокалом, как с микрофоном, бродите между столиками и поёте «Родину мира». Понятно?

– Понятно, – кивнул Лёня, обливаясь по́том, – под лампами было нестерпимо жарко, особенно в зимнем свитере.

– Начинаем! Камера, мотор!

Зазвучала Лёнина фонограмма. Его уже предупредили, что в студии петь не получится, нужно только открывать рот под готовую запись. Ну и тост он произносил, понятно, без фонограммы.

С тостом Лёня справился, после, как велели, глотнул шампанского и едва не выплюнул его назад. Это был даже не лимонад, а какая-то подкрашенная жидкость, его чувствительный желудок мгновенно взбунтовался, и он едва смог сделать глоток. Так что улыбка на его первой записи вышла кислая, но «Родину мира» он спел, и сняли с первого дубля. Лёня сам удивился, что не пришлось ничего переделывать, его ещё и похвалили за экономию плёнки. Он даже не ощутил никакого волнения, в Сопоте, помнится, и ноги подкашивались, и в горле пересыхало, а тут ничего.

Справившись со своим номером, Лёня почувствовал радостное возбуждение. Теперь, когда самое ответственное позади и от него больше ничего не требуется, можно и оглядеться по сторонам. Вокруг столько всего интересного: вон там известный космонавт сидит, герой Советского Союза, между прочим. А вон балетная прима, Лёня как-то видел её выступление в Большом. Тогда она показалась ему сказочным существом, а тут обыденно стояла у стеночки и ждала своей очереди. Хотелось подойти к каждому, познакомиться, автограф взять. Но Лёня сдерживался, напоминая себе, что вообще-то он тоже артист и приставать ни к кому не надо. Поэтому просто наблюдал за всем происходящим вокруг, радуясь, что его никто не гонит из ярко освещённой, расцвеченной серпантином, блестящей ёлочными игрушками студии. На улице шёл снег и дул пронизывающий холодный ветер, а тут царил праздник, которого он так хотел с первого дня в Москве.

Уже потом, вернувшись домой за полночь и рассказав Боре историю с ключом, он забеспокоился – а не вырежут ли номер. Борька его ругал за безответственность и уверял, что обязательно вырежут, в свитере ещё никто в «Огоньке» не снимался. Но номер не вырезали, в новогоднюю ночь его посмотрела вся страна, и из Сочи звонила бабушка, и даже отец позвонил, выразил своё восхищение в трёх словах: «Ты настоящий Волк». С тех пор Лёня стал постоянным участником «Голубых огоньков», причём одним из самых желанных – зрители присылали мешки писем на телевидение с просьбой включить в новую программу Леонида Волка.

«Голубые огоньки» на телевидении возродили, когда Леониду Витальевичу было уже под шестьдесят. Конечно, его пригласили, а как же. Мэтр эстрады, живая легенда. Сначала ему показалось забавным вспомнить молодость, тем более что создатели программы пытались повторить атмосферу тех первых «Огоньков»: конфетти, серпантин, шампанское (опять жидкость неизвестного происхождения), именитые гости. Уже без оперы и балета, только эстрада, и он один из главных героев. В первый год его нарядили Дедом Морозом, во второй поставили в дуэт с юным рокером, сыграв на контрасте. Сценарии для новых «Огоньков» писали кавээнщики, народ молодой, весёлый, так что тексты получались острыми, а дуэты неожиданными, и Леонид Витальевич развлекался, дурачился, то танцевал «макарену», то делал пародию на самого себя. Потом всё как-то поднадоело. От приглашений он не отказывался, но ежегодные предновогодние съёмки превратились в рутину, в обязанность, которую нужно отработать. Снимали в основном глубокой ночью, он приезжал после какого-нибудь концерта (в ноябре и декабре они шли сплошным потоком), часто даже не первого за день, быстро переодевался, гримировался, на правах мэтра требовал, чтобы его снимали без очереди, выходил, отрабатывал номер, глядя подслеповатыми глазами на телесуфлер с текстом и быстро уезжал домой. И дома ещё долго не мог уснуть, взбудораженный ярким светом и громкой музыкой на съёмочной площадке. И однажды, увидев потом «Огонёк» по телевизору, вообще зарёкся участвовать. Снимали как раз за неделю до того, как он почувствовал себя совсем плохо и согласился на шунтирование. На экране медленно, словно боясь сдохнуть прямо в кадре, бледный, с безучастным взглядом народный артист делал два шага влево, два шага вправо под бравурную музыку, натянуто улыбался и невпопад открывал рот, путаясь в словах. Какая-то многотиражная газета разразилась потом ядовитой статьёй о «вечно молодых ботоксных звёздах», которые оккупировали телевидение и не дают прохода новым талантам. Волк обиделся страшно, лично он к ботоксу и прочим средствам омоложения никогда не прибегал. Во-первых, не с его здоровьем. Во-вторых, он считал, что человек должен стареть естественно. Но прошёл год, его снова позвали, и он снова изображал какого-то там сказочного героя, пел дуэтом и салютовал зрителям бокалом с крашеной водой. Шоу продолжалось.

* * *

Проблема с репертуаром у Лёни всё-таки оставалась. Он не собирался вечно петь «Родину мира», а новых песен ему никто не предлагал. То, что он пел в радиоэфире по утрам, исполнять в концертах было невозможно, зрители просто уснули бы от заунывных романсов. Лёня уже понял, что у каждого популярного композитора есть свои исполнители, которым тот отдаёт свеженаписанные песни и чем популярнее автор, тем больше вокруг него крутится желающих. Лёня явно закрепился за Фридманом, но Геннадий Осипович писал, во-первых, редко, а во-вторых, исключительно про родину, партию и комсомол. О родине Лёня ещё худо-бедно пел, а вот про партию и комсомол петь не хотел категорически.

– Ты наивный мальчишка, – втолковывал ему Фридман. – Ты не понимаешь своего счастья. Вот замечательная песня «Комсомольская мечта», её ещё никто не исполнял! Ты будешь первым! Запиши её на студии, я договорюсь, её тут же дадут в эфир. Это правильная песня, которую любой редактор пропустит, только предложи. А ты нос воротишь! О чём ты хочешь петь? О любви? Кто тебе даст петь о любви, мальчик? Ты думаешь, я не хотел писать о любви? Хотел! Только меня, Геннадия Фридмана, сына расстрелянного в тридцать седьмом году врага народа Иосифа Фридмана, никто не пустил бы в Союз композиторов, если бы я писал о любви. Понимаешь?

Лёня понимал. Но он, к счастью, не был сыном врага народа и верность партии мог не доказывать. К тому же он внимательно изучал репертуар коллег. Андрей Кигель пел вперемешку и идейное, и лирическое, причём работал с десятком авторов и у всех ходил в любимчиках. А Марат Агдавлетов так вообще исполнял только лирику, перепевал то итальянцев, то французов, иногда заказывая перевод у отечественного поэта, а порой и на языке оригинала. Девушки в зале млели от западных мелодий, за которые, что поразительно, Агдавлетова никто не ругал, и у Марата была фантастическая популярность.

– Ну? Ты возьмёшь «Комсомольскую мечту»? – настойчиво повторил Фридман.

– Нет, – Лёня покачал головой и добавил, чтобы не обидеть старика: – У меня металла в голосе для неё недостаточно. Испорчу вам хорошую песню. Отдайте её лучше Кигелю.

– Дурак, ой дурак, – вздохнул Фридман.

Песню он Кигелю отдал, а Лёнька продолжал мыкаться в поисках репертуара. Попытался протащить на радио любимую «Чёрное море моё», но редактора замахали руками – мол, на святое покусился, Утёсова не трогай. Та же история была с песнями Отса. В довершение всех бед, Лёня вдруг чисто случайно услышал по радио, как его «Родину мира» поёт совершенно другой исполнитель. Возмущённый до глубины души, пришёл к Геннадию Осиповичу выяснять отношения, но тот только руками развёл:

– А что ты хочешь? Мне платят за каждое исполнение моей песни на сцене или по радио. Если тебя никуда не приглашают, и песня не звучит, мне нужен второй исполнитель, который будет её петь постоянно.

Такой подлости Лёня не ожидал. Это потом он узнал, что Фридман поступил так же, как поступало большинство авторов. Считалось нормальным, что одну песню поют двое или даже трое певцов, каждый в своей манере, со своей аранжировкой. Но в тот момент Лёня сильно обиделся и вообще прекратил контакты со стариком. В свободные от эфира на радио дни сидел дома или слонялся по Москве. Во время одной из таких прогулок и произошла встреча, во многом определившая его творческую судьбу.

В тот день Лёня гулял по Сокольническому парку, просто бесцельно шатался по дорожкам, любуясь пожелтевшей листвой и размышляя, не сорваться ли в Сочи. Бабушке он регулярно звонил и, хотя Серафима Ивановна ни на что не жаловалась, Лёнька знал, что она потихоньку сдаёт и надо что-то делать. Забрать бы её в Москву, но куда? К Карлинским? Хотя Борька и сам предлагал такой вариант, но как Лёня мог на это согласиться? И как уговорить бабушку? Она ведь тоже не любит Москву и не собирается никуда переезжать. Или бросить всё и вернуться, чтобы ухаживать за ней? Но это означало бы отказаться от мечты, к которой он столько лет стремился.

– Леонид? Леонид Волк? – окликнул его кто-то сзади.

Лёня обернулся, досадливо морщась. Меньше всего он хотел сейчас раздавать автографы и отвечать на вопросы вроде: «Почему мы так редко видим вас по телевизору?» Вчера какая-то барышня на Цветном бульваре пристала к нему с такой глупостью. И что, он должен был рассказывать ей, что не хочет петь про комсомол? Но окликнула Лёню не барышня. На засыпанной листьями дорожке стоял мужчина на вид чуть постарше Волка. Интеллигентное лицо и сильные мозолистые руки рабочего – странное сочетание.

– Да, это я, – кивнул Лёня.

– Поразительно! А я как раз думал о вас! Представляете, брожу тут, размышляю, что вот именно вы могли бы спеть мои стихи, но как до вас добраться? А тут вы собственной персоной! Ну не чудеса ли?

– Чудеса, – согласился Лёня. – Вы пишете песни?

– Я пишу стихи! – восторженно заявил мужчина. – Ох, я же не представился. Эмиль! Эмиль Найдёнов.

Лёня приуныл. Стихи – это не песня, и даже не половина песни. Он-то понимал, что на слух ложится в первую очередь мелодия. Да и непризнанных гениев-поэтов на радио повидал немало, они постоянно осаждали редакции в надежде поймать какого-нибудь завалящего композитора и всучить ему свои произведения.

– Вы послушайте, послушайте! – продолжал Эмиль. – Я вас уверяю, вам идеально подойдёт моя лирика! Например, вот:

Бродит осень по Москве,

Листья в танце кружатся,

И последний солнца луч

Отражает лужица.

Мы с тобою помолчим,

Словно незнакомые,

Чувства, что давно прошли,

Оживут как новые…

– И тут будет проигрыш, а потом припев, потому что размер меняется, – суетливо пояснил Эмиль, словно боясь, что Лёня его перебьёт, и продолжил:

Листья кружатся, кружатся, кружатся,

Вальс осенний танцуют ветра.

Мы с тобою уже не подружимся,

Мы расстанемся здесь навсегда…

Лёня вообще-то не был большим ценителем поэзии и отдельно от музыки слушать стихи не любил. Да и читал Найдёнов скверно, торопясь и проглатывая окончания. Вот только странно, Лёня его слушал и не слышал. Слышал он музыку, на которую уже ложились эти простые, но искренние строчки, так уместно звучавшие тут, в осеннем парке.

– Вот только композитора у меня знакомого нет, – вздохнул Найдёнов. – Но я подумал, а вдруг у вас есть?

– Погодите! – Лёня протестующе поднял руку, Эмиль своей болтовнёй ему мешал. – У вас есть бумага? И ручка?

– Ну конечно! – обрадованно воскликнул Эмиль, решив, видимо, что Лёня собирается дать ему координаты композитора. – Я всегда с собой ношу, вдруг озарение придёт, стихи, знаете ли, в парке лучше пишутся.

– Дайте сюда!

Лёнька чуть ли не вырвал у него блокнот и ручку. Пристроил блокнот на ближайшей скамейке и, присев перед ней на корточки, быстро начертил нотный стан. Никогда раньше он не писал музыку, даже не думал об этом. Снять на слух песню – да, сделать аранжировку для школьных танцев – пожалуйста. Но написать что-то самому? Да просто потребности такой не было. А тут вдруг накрыло, он слышал мелодию и спешил её записать. Нюансы потом, хотя он уже понимал, как можно украсить вот тут, в начале, и вот тут, где проигрыш.

– Вот! – Он сунул Эмилю под нос листок. – Вот теперь это песня!

Найдёнов ошарашенно смотрел на Лёню. Он и не подозревал, что парень, с комсомольским задором спевший «Родину мира», ещё и композитор. Ни черта он не понимал в каракулях Лёньки и не потому, что тот писал как попало, чиркая и исправляя, а потому что не знал нотной грамоты. Но сердцем чуял, что вытащил счастливый билет.

– Поехали ко мне! – Лёнька схватил Найдёнова за рукав. – Я сыграю, послушаем, как будет звучать. И попробуем спеть. Мне кажется, в припеве надо размер поправить. Но без инструмента я не уверен…

– Поправим! Поправим размер!

Эмиль был на всё согласен. И ехать на край света, и исправлять размер. Он, интеллигент в третьем поколении, уже пять лет работал сварщиком. Потому что нужно было кормить семью – непризнанным поэтам денег никто не платит, а у него жена и двое маленьких детей, мальчики-близнецы. Стихи писал по ночам, когда дети засыпали, или в редкий выходной, сбегая, вот как сейчас, от семьи в парк. И случайная встреча с Волком превратила его самую большую мечту стать «настоящим» поэтом в реальность. Только он об этом ещё не знал.

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Мне особенно хорошо запомнился тот вечер, когда Лёнька притащил к нам домой Эмиля. Они выглядели как два законченных психа: с порога, даже не разувшись, ломанулись к пианино и несколько часов играли и пели, Лёнька что-то на ходу сочинял, аранжировал. Поля, добрая душа, посмотрела на всё это безобразие и пошла резать на всех бутерброды. Мы оба поняли, что происходит что-то очень важное, хотя пока не догадывались, что на наших глазах рождается творческий дуэт, а Лёнька превращается из просто певца в автора-исполнителя.

«Осенний вальс» Лёнька отнёс на радио знакомому редактору. Ни словом ни обмолвился, чья музыка, в партитуре указал только Эмиля, и все решили, что Найдёнов пишет и музыку, и стихи. Песня начальству понравилась, Лёньке милостиво разрешили её записать, и, только когда запись должна была прозвучать в эфире, стали уточнять авторов, и выяснилось, что музыку написал Волк. В то время авторы-исполнители были не в чести, считалось, что каждый должен заниматься своим делом, но, во-первых, Лёнька получил классическое музыкальное образование, так что был профессиональным музыкантом. А во-вторых, «Осенний вальс» пришёлся по душе главному редактору Гостелерадио и Лёнька получил карт-бланш.

Теперь проблема репертуара для Лёньки была решена. Не могу сказать, что он пел песни только на собственную музыку и стихи Найдёнова, но именно они составили костяк его репертуара. А потом уж начали подтягиваться и именитые авторы, которые вдруг заметили «способного мальчика», а на самом деле уже взрослого мужика, наконец нашедшего своё место под эстрадным солнцем. И теперь Лёнька сам выбирал, что ему петь, а что не петь, с кем ему нравится работать, а без чьих творений можно и обойтись. Так, он сразу невзлюбил один очень популярный в те годы творческий семейный дуэт, написавший много хороших песен про комсомольские стройки и войну, и категорически отказывался от приглашений в звёздный дом на чашку чая и прослушивание. У него была какая-то своя эстетика, в рамках которой он создавал образ певца Леонида Волка. И с каждым годом образ становился всё более отчётливым: статный мужчина, слегка франтоватый, поющий благородным лирическим баритоном песни о любви. Иногда к Родине, но чаще к женщине. Появлялись в репертуаре Лёни и песни про войну, и песни про отдельные города и республики Союза, иногда даже про отдельные профессии – шахтёра, милиционера, геолога. Но он умудрялся не скатываться ни в пафос, ни в пролетарскую романтику. Если пел о шахтёрах, то со скупым, сдержанным, но искренним уважением к их нелёгкому труду. Если вместе с Найдёновым они, к очередным гастролям по Казахстану, писали песню об Алма-Ате, то она была пронизана любовью и восхищением к городу апортовых садов и широких проспектов. Лёнька был абсолютно несгибаем в стремлении всё делать искренне, по-честному. Если не лежала душа к песне, он её не пел.

Я потому и утверждаю, что их дуэт с Эмилем – огромная удача для обоих. Они удивительно совпали в мироощущении. Эмиль не писал на заказ, только по велению сердца. Другой вопрос, что он умел себя настроить, найти источник вдохновения, чтобы выдать пронзительные стихи на нужную тему. Вскоре Лёнька его выдрессировал писать в подходящем для песен размере, чтобы текст легко было спеть, чтобы в нём не встречались неудобные для певца сочетания согласных, например. А сам Лёня, неожиданно открыв в себе композитора, относился к написанию песен как к новой, увлекательной игре. Он кидался за пианино посреди завтрака, бросив недопитый чай и недоеденную яичницу, мог встать ночью, чтобы записать на бумаге пришедшую мелодию (пытался и играть, но пару раз разбудил меня после смены, и я пообещал спустить пианино с лестницы вместе с ним), постоянно что-то придумывал, насвистывал, выстукивал, аранжировал. Каждую свободную минуту проводил на студии, если, конечно, был в Москве.

Гастрольная круговерть мотала его по всем уголкам Союза. Лёнька не отказывался ни от каких концертов – хоть в степь, хоть в горы, хоть в тундру среди домиков якутов петь. Он отчаянно стремился заработать денег на собственное жильё, вбив себе в голову, что стесняет нас с Полей. Нет, объективно говоря, так оно и было, но с учётом того, что даже Полина давно воспринимала его как члена семьи, а ожидаемого пополнения у нас всё не случалось, никто Лёньку не выгонял. Но его желание жить отдельно я понимал. Всё-таки, кроме музыки, у него имелись и другие потребности. Которые, по слухам, он удовлетворял на гастролях самым бессовестным образом…

* * *

Настоящая слава пришла к Лёне относительно поздно – ему было уже почти тридцать, тогда как некоторые его ровесники делали стремительную карьеру в театре, начав играть в основном составе чуть ли не со второго курса. Да и взять эстраду: тот же Кигель, на два года всего старше Лёни, уже заслуженный артист двух или трёх республик, со дня на день народного дадут. Но в запоздавшем признании были свои плюсы: Лёня не поддавался волне популярности, которая кружит голову и сносит остатки здравого смысла у молодых. Он трезво смотрел на репертуар, тщательно отбирая, что, как и с каким оркестром петь, не бросался очертя голову в объятия каждого композитора или поэта, который позовёт, не подписывался на сомнительные мероприятия. Например, когда ему предложили написать очерк для газеты «Советская культура» о вреде западной музыки, в частности, модного тогда твиста, Лёня очень убедительно объяснил, что двух слов на бумаге связать не может и от него отстали. Хотя соблазн засветить имя в авторитетной газете был велик. Вскоре Лёня понял и то, что должность солиста Гостелерадио с утренними бредовыми эфирами ему только мешает, и ушёл в Москонцерт, организовав музыкальную группу «Лира». Фактически просто собрал музыкантов, которые ему аккомпанировали, чтобы ездить на гастроли: клавишника, гитариста и барабанщика.

Гастроли были единственным, в чём он не знал меры. Вот тут он соглашался на всё без разбора, лишь бы не сидеть в Москве, лишь бы заработать денег. Он уже вступил в новый кооператив, да и машину хотелось. Кигель приезжал на концерты на «Жигулях», а Агдавлетов так вообще на «Волге», один Лёнька оставался без колёс и жаждал пополнить ряды автолюбителей. С учётом того, что концерты и съёмки часто заканчивались за полночь, машина становилась не роскошью, а необходимостью.

Первые гастроли Лёня запомнил на всю жизнь. Потом-то он уже знал, к чему готовиться, а первая поездка стала настоящей школой выживания. Москонцерт отправил его в тур по Краснодарскому краю, причём не по крупным городам, а по маленьким посёлкам, деревням, где счастье, если имелась хотя бы одна гостиница, а в качестве концертной площадки – сельский клуб.

Поначалу он воспринимал поездку как увлекательное приключение: десять населённых пунктов, двадцать концертов, двадцать встреч со зрителями, причём с людьми, которые пришли послушать именно тебя. Это не какая-нибудь сборная солянка, где ты можешь спеть одну песню, выбранную ещё и не тобой, а всесильным редактором. Репертуарный план гастрольных концертов тоже утверждался начальством, но никто особо не придирался и предложенный Лёней список песен не правил. Комбайнёрам Кубани он мог петь то, что считал нужным. Радость омрачалась только тем, что гастроли проходили зимой, но Лёня решил, что в родном Краснодарском крае уж вряд ли будет холоднее, чем в Москве, забыв, что Сочи, хоть административно и относится к Кубани, находится совершенно в другом климатическом поясе.

– И всё, что ли? – удивился Игорь, выделенный ему от Москонцерта директор и организатор гастролей. – Одна сумка?

Сам он заталкивал под полку в вагоне уже второй чемодан. Третий стоял в проходе и ждал своей очереди. Лёня пожал плечами:

– А что мне тащить? Смена белья, две рубашки, запасной свитер. Концертное у костюмера.

Ему Москонцерт, совсем уж роскошь, ещё костюмера с гримёром выделил, в одном лице – лице той самой крошечной Елены, с которой он встретился на первой съёмке «Голубого огонька». Именно ей он и вручил два концертных костюма и парадно-выходные рубашки, стесняясь и краснея. Для него казалось дикостью, что посторонняя женщина будет гладить ему брюки и крахмалить воротнички. Но Елена деловито перебрала вещи, заявила, что один из костюмов никуда не годится, потому что заглажен чьей-то неумелой рукой, и его срочно нужно менять (было бы на что!), и вообще её можно называть на ты и Ленусей, она так привыкла.

Ленуся станет одним из самых преданных Леониду Витальевичу людей, единственным человеком в коллективе «Лира», который не соблазнится ни лёгкими заработками, ни славой, не согласится ни на одно заманчивое предложение от других артистов, когда настанет время всеобщей свободы, и проработает с Волком больше сорока лет. Она окажется и ближе всех «к телу» в прямом смысле: она будет одевать и раздевать Лёню, причёсывать и накладывать грим, стоять во время концерта в кулисах с чашкой всегда тёплой воды, чтобы он мог в перерыве между песнями промочить горло, и таскать с собой на гастроли плитку и кипятильник, чтобы приготовить ему завтрак. Даже когда придут изобильные годы и в каждой гостинице появятся шикарные рестораны, Ленуся продолжит возить плитку, варить для Лёнечки домашние супчики и жарить котлетки.

Что примечательно, никогда Леонид Витальевич на неё не покушался, не позволил себе в её сторону ни одного двусмысленного взгляда, ни одной вольной шутки. Хотя в начале их совместной работы Ленуся была молодой и привлекательной девушкой, а Волку всегда нравились миниатюрные женщины. Но он сразу почувствовал, что Ленуся – нечто особенное, и у них сложились отношения по иерархии гораздо выше простого секса. Ленуся знала о нём все: и в какой момент он придёт за кулисы пить, и как отгладить воротничок, чтобы он не натёр шею, и как с помощью хитрой комбинации термобелья, жилета и плотного пиджака уберечь его от простуды, если приходилось выступать на улице зимой, как скрыть от зрителя и телекамер последствия вчерашней пьянки или просто плохого самочувствия, как превратить поредевшие седые волосы в роскошную шевелюру, и как поднять ему настроение, если выход на сцену через пять минут, а в гримёрном кресле еле живой и ко всему безучастный старик.

– Так что мне тащить? – повторил Лёнька, помогая запихивать третий чемодан Игоря в купе. – Что ты набрал с собой, кирпичи? Будешь дачу на Кубани строить?

– Очень смешно, – хмыкнул Игорь. – Жратва это, Лёня. В двух чемоданах жратва.

У Лёни глаза на лоб полезли. Совсем директор с ума сошёл? В поезд, конечно, принято брать провизию, ему вон Полина пирожков напекла и яиц наварила. Но им ехать всего сутки. Куда столько еды?

– Игорь, да всё же протухнет, – заметил он осторожно.

– Что протухнет? Консервы?

Игорь приоткрыл чемодан. Он оказался набит банками с тушёнкой и какой-то рыбой. Теперь было ясно, почему чемодан оказался таким тяжёлым.

– Во втором пакеты с сухими супами, – пояснил Игорь. – А ты, получается, ничего не взял? Ну ты дурак! Ладно, на десять дней на двоих должно хватить. Так и быть, поделюсь, а то ноги протянешь, кого я зрителям представлю?

Лёня только головой покачал. Он не собирался есть консервы и концентрированные супы, его чувствительный желудок просто не стерпел бы такого обращения. Да и зачем? Из экономии? Глупость какая!

Но очень скоро Лёня убедился, что Игорь был прав. Это случилось буквально в первый же вечер, в маленькой станице Голубинской, с которой начались их гастрольные приключения. Несмотря на то, что станица считалась курортной, так как располагалась на берегу Азовского моря, никаким курортом тут и не пахло. Их поселили в деревянном бараке, который в сезон, видимо, выполнял роль летнего домика и принимал отдыхающих. В длинной комнате стояли в ряд несколько железных кроватей с панцирной сеткой, в углу рукомойник с подставленным под него ведром, в другом углу печка-буржуйка, которая и должна была обогревать помещение. К их приезду никто её даже не растопил, хорошо хоть дрова имелись, тут же сваленные. Лёня в ужасе обозревал «номер», машинально вытирая платком потёкший нос. Одна ночь в таком холоде, и завтра он не то что петь, говорить вряд ли сможет.

– Игорь, это что?

– Наша гостиница, – усмехнулся директор. – А ты на что надеялся, на Интурист? Устраивайтесь, товарищ артист. Можно снять одеяла со свободных коек и в них завернуться.

Печку пришлось растапливать Лёне, Игорь понятия не имел, с какой стороны к ней подходить. Дрова оказались сырыми, но Лёня отыскал в своей сумке газету, которую читал в дороге, и с её помощью худо-бедно разжёг огонь. Пригодились навыки из детства, скоро в комнате стало тепло, и даже Ленуся вылезла из-под горы одеял на общее чаепитие. Ни кафе, ни хотя бы столовой поблизости тоже не оказалось, а начавшийся снегопад отбил желание продолжать поиски, так что кое-как нагрели на печке воду, заварили чай, которым и запивали консервы Игоря. Но самые приятные минуты Лёня испытал, когда понял, что туалет в «гостинице» не предусмотрен в принципе.

– Игорь, а по нужде мы куда будем ходить? – поинтересовался он, допивая чай.

– На двор, куда ещё, – беззаботно отозвался директор, как будто для него обычным делом было справлять нужду на улице под снегом. – Ну можешь в ведро, то, что под рукомойником, если не стеснительный.

Лёнька был стеснительным, так что пошёл на улицу.

Когда у артистов появились райдеры – списки требований к организаторам гастролей, каждая звезда считала своим долгом вписать в него особо изощрённые пункты: «мерседес» исключительно последней модели к трапу самолёта, дорогущие сорта сыра и мясные деликатесы, фрукты и эксклюзивный алкоголь за кулисами, личная прислуга в номер. У Волка же всегда было только два требования: отапливаемая гримёрка и номер с собственным туалетом.

Но все бытовые неудобства меркли перед тем восторгом, который ощутил Лёня, увидев наполненный зал. И ничего, что концерт проходил в клубе, таком же дощатом и холодном, как их «гостиница», а аппаратура тут стояла годная разве что на сельские дискотеки – две колонки и шарик под потолком, разбрызгивающий цветные лучики, в углу расстроенное пианино «Ласточка» и даже микрофона нет, да и не нужен он, зал-то небольшой. Зато в фойе клуба висела самая настоящая афиша, на которой Леонид Волк в костюме с бабочкой импозантно улыбался зрителям и обещал представить программу «Осенние мелодии».

Так же он и вышел на сцену, в отутюженном Ленусей костюме и с бабочкой, элегантный и праздничный, сильно контрастирующий и с облезлой сценой, и с крестьянско-трудовой публикой, пришедшей на концерт после утренней смены. В те годы у него ещё было хорошее зрение, и он различал лица сидящих на первых рядах: усталые женские и суровые мужские, изредка заинтересованные. Они сдержанно хлопали вначале, но с каждой новой песней гул аплодисментов нарастал, лица оживали, а когда Лёня добрался до часто звучащих на радио «Тропинки» и «Осеннего вальса», стали подпевать. Цветов не дарили, да и откуда им взяться тут среди зимы, но хлопали, и кричали из зала «Ещё!», так что Лёня помимо пятнадцати заявленных в программе песен спел «Чёрное море моё» и «Родину мира». Первая песня прошла на ура в связи с близостью посёлка к морю, вторую пели хором: благодаря фестивалю и телевизионным исполнениям её знали все. Под конец он даже сам себе аккомпанировал, так как его аккомпаниатор не был готов к чему-либо вне программы. Но тем лучше, он с удовольствием подыгрывал себе, импровизируя на ходу и приводя публику в ещё больший восторг.

Лёня ввалился за кулисы мокрый, но счастливый. Успех был несомненный, он зарядился от зала огромной дозой положительной энергии, и теперь хотелось горы свернуть. Ну или написать новую мелодию о славных тружениках Кубани, оказавших ему такой радушный приём. Но Игорь вдруг укоризненно сказал:

– Зря ты так выкладываешься. И на бис зря поёшь. У тебя ещё два концерта сегодня, экономь силы!

– Как два? – оторопел Лёня. – Один же? В шесть?

Планировалось, что в каждом населённом пункте Лёня даёт два концерта, один днём, в двенадцать, для сельчан, закончивших утреннюю смену, второй вечером, в шесть, для закончивших смену дневную. Потом переезд, и назавтра всё сначала.

– Ну вот так. В три ещё споёшь концерт для местной молодёжи. По линии комсомола просили. Надо, Лёнь, молодёжь трудовая, село поднимает. Тоже хочет тебя послушать. Да не делай такие глаза, – Игорь перешёл на шёпот. – Дополнительные концерты отдельно оплачиваются живыми деньгами. Не через кассу Росконцерта, понимаешь? Триста рублей, нам с тобой пополам.

Лёня понимал. Деньги за гастрольные концерты артисты получали по возвращении в Москву, в кассе Росконцерта, по чётко установленному тарифу. Ему полагалось двадцать пять рублей за каждый концерт, вне зависимости от числа проданных билетов. А тут сто пятьдесят и сразу. Вот только как он выдержит три концерта в один день? Его и два-то пугали, на «Родине мира» сейчас он уже почувствовал, что голос садится. Но решил, что до шести ещё уйма времени, попьёт горячего чаю (хорошо бы с молоком!), помолчит и к вечеру восстановится. Но три концерта? Как?

Он попытался объяснить ситуацию Игорю.

– У меня особое строение голосового аппарата, – втолковывал он полушёпотом директору. – С институтских лет мучаюсь. Ну не могу я долго петь.

– Кигель по четыре концерта в день поёт! – возразил Игорь. – Я однажды с ним работал, сам чуть не сдох! Лошадь ломовая, а не артист. Он ещё через мою голову себе дополнительные концерты устраивал. А ты не можешь?

– А я не могу! Слизистая у меня пересыхает, понимаешь? Я собственным голосом давиться начинаю.

– Так вполголоса пой! На бис не выступай, береги силы! Сейчас вот отдохни, помолчи. Я тебе даже чайку сделаю, хочешь? Лёнь, других вариантов всё равно нет, деньги я уже взял.

Второй концерт для рабочей молодёжи Лёня отпел уже более сдержанно, экономя не столько голос, сколько эмоции. Снова переживать и тревогу за судьбы мира, и волнение первой любви, и тоску в осеннем парке в один и тот же день оказалось утомительно. Любимые, даже им самим написанные мелодии не находили отклика в душе, приходилось искусственно вызывать нужные чувства. За пианино он сел почти в самом начале концерта, понадеявшись, что оно вернёт ему силы, но теперь, когда эйфория первого выступления уже сошла на нет, он слышал, что инструмент расстроен, к тому же правая педаль проваливалась, а клавиши покрывали пятна от чьих-то грязных пальцев, по ним барабанивших до Лёни.

Комсомольцы остались довольны, но к третьему концерту Лёня чувствовал себя выжатым лимоном. Его уже тошнило от чая, хоть и с молоком, которое чудом нашли. Неплохо было бы что-нибудь поесть, при таком-то расходе сил, но как набивать желудок, если тебе скоро снова выходить на сцену и петь? Лёня с институтских лет знал, что перед уроком вокала обедать нельзя и уж тем более до выступления надо поститься хотя бы пару часов. Дело не в трепетном отношении к сцене, как уверял кто-то из старых педагогов. Всё очень банально – полный желудок давит на диафрагму, и петь становится труднее.

На третий концерт пришлось выходить ещё и в несвежей рубашке, в той же, в которой он выступал утром. Всё, что могла сделать Ленуся в условиях клуба, так это просушить её. И Лёне чудилось, что от него пахнет по́том, он мечтал о горячей ванне, мягкой кровати и тишине – слишком много музыки за один день, слишком много внимания к его персоне. Он, конечно, хотел этого, но не в таких же дозах.

Как он спел третий концерт, Лёня не помнил. В барак они уже не вернулись, прямо из клуба их погрузили на автобус, который должен был доставить гастролёров в следующий посёлок. Автобус оказался старым, тряским и холодным. Лёня исхитрился лечь на двух сиденьях, поджав под себя ноги, и проспал всю дорогу. В середине ночи Игорь его кое-как растолкал, дотащил до гостиницы, которая на сей раз хоть как-то оправдывала своё название, по крайней мере, тут имелись туалет и душ на этаже и центральное отопление. Но Лёне не было никакого дела до снизошедших на него благ цивилизации, он рухнул на кровать, не раздеваясь, и проспал до утра. А утром выяснилось, что у него снова три концерта.

* * *

Голос пропал на шестой день. То есть совсем пропал, до этого два дня Лёня сипел, хрипел, нечеловеческими усилиями кое-как распеваясь перед концертом. Славным комбайнёрам Кубани, к счастью, не было принципиально важно, возьмёт он верхнее фа в «Родине мира» или остановится на ми. Ситуацию спасало ещё и то, что Лёня сам себе аккомпанировал, и мог сыграть облегчённую версию той или иной песни. Но он-то понимал, что халтурит, показывает зрителю не весь потенциал, и мучился, переживал, ругался с Игорем, в каждом посёлке норовившим организовать внеплановый концерт то для комсомольцев, то для ветеранов, то ещё для кого-нибудь.

Но в Кореновске Лёня, проснувшись в домике, удивительно похожем на тот, в котором прошло его детство и с чем-то напоминавшей его бабушку хозяйкой, обнаружил, что голоса нет совсем. Хозяйка уже выставляла блины, напечённые специально для дорогих гостей, но Лёня, плюнув на все приличия, накинулся на тёплое молоко, предварительно размешав в нём пару ложек сливочного масла, к немалому ужасу хозяйского сына, пятилетнего шкета, наблюдавшего эту сцену с гримасой отвращения. Но не помогло, голос возвращаться не желал. Лёня виновато улыбался хозяйке, которую не мог даже поблагодарить за ночлег и завтрак, а когда из соседней комнаты вышел Игорь, одними губами проговорил:

– Катастрофа!

Дальше он объяснялся с директором при помощи записок. Зато Игорь орал в полный голос.

– Ты с ума сошёл! Чёрт с ним с Кореновском, но завтра у нас Краснодар! Там четыре концерта!

У Лёни округлились глаза от новости, это не лезло уже ни в какие ворота.

– Где ты умудрился простудиться? Я и так ношусь с тобой как с писаной торбой. Уже даже не в гостинице ночуем, а вот у добрых людей. Тут тепло, светло, кормят всем домашним. Какого рожна тебе ещё надо? Ты мужик или барышня чахоточная?

Лёня подумал, что Игорь сейчас здорово напоминает отца. Не хватало только фразы: «Ты не настоящий Волк». Правда, Игорю он мог возразить и вообще высказать всё, что думает. Если бы был голос. И оставалось только мысленно возмущаться, что он-то мужик, но горло у него не железное. И дело, похоже, не в простуде, а в слишком большой нагрузке, которая привела к ларингиту. Впрочем, не факт. Чувствовал он себя отвратительно, тело ломило, глаза слезились, голова болела. То ли правда начиналась простуда, то ли так выражался банальный недосып, грозящий перейти в хронический.

Утренний концерт в Кореновске отменили, и Лёня, снова виновато улыбнувшись хозяйке, самым бессовестным образом завалился обратно в постель спать. Ему снилась Серафима Ивановна – такой, какой она была в Лёнином детстве. Бабушка качала головой, поджимала губы и строго выговаривала ему, что нельзя купаться в море в октябре, слишком холодно. «Не будешь слушаться, отправлю тебя к отцу в Москву, вот он-то тебя научит родину любить». А Лёня оправдывался, доказывал, что море тёплое, что он совсем-совсем не замёрз, наоборот, ему даже жарко. Очень жарко…

Он и проснулся мокрый, с чугунной головой и по-прежнему без голоса. Проснулся от того, что Игорь тряс его за плечо.

– Лёня! Да просыпайся же ты, чёрт бы тебя побрал! Быстро собирайся, мы летим в Москву.

Лёня ничего не мог понять. Где он? Дома, в Сочи? А почему мебель не так стоит? Вон там, в углу, должен стоять его «Красный Октябрь». А вон там топчан. И зачем лететь в Москву? Он же обещал, что не будет больше купаться.

– Лёня! – Игорь отпустил его плечо и озабоченно коснулся тыльной стороной ладони его лба. – Похоже, у тебя и правда температура. Ладно, не важно, в Москве разберёмся. Собирайся, вылет через два часа, а нам ещё добраться до Краснодара надо. Но самолёт задержат, если что.

– Ты с ума сошёл? – просипел Лёня, радуясь, что хотя бы на это стал способен. – Зачем в Москву?

– Тебя вызывают на правительственный концерт. Звонили ОТТУДА, понимаешь? Сегодня в Кремлёвском дворце концерт, на котором будет САМ.

Голова работать отказывалась, но кое-как Лёня сообразил, что Игорь имеет в виду генсека. Ну да, он, уезжая на гастроли, слышал, что планируется какой-то важный концерт в честь дружбы народов и чего-то там ещё. Но Лёню на него не приглашали, так что он особо и не интересовался.

– Представляешь, – Игорь и сам перешёл на торжественный шёпот, – ОН сегодня с утра спросил, кто будет на концерте. Ну ему давай перечислять, балерина такая-то, солист оперы такой-то. А ОН возьми и спроси: «А Волк будет? Хочу Волка послушать. Хорошо мальчик про „Родину“ поёт!» Его, конечно, заверили, что Волк будет. И ты будешь сегодня в Москве на концерте!

– У меня же голоса нет!

– Вернут, – усмехнулся Игорь. – Там свои волшебники работают. Лёня, не важно это всё. Ты должен быть вечером на концерте в Москве. Ты хоть понимаешь, какая честь тебе оказана? Какой это для тебя шанс? Если всё пройдёт удачно, поверь мне, в следующий раз тебя не по комбайнерским станицам на гастроли отправят, а по крупным городам. А может, вообще за рубеж! Надеюсь, ты не забудешь прихватить своего заботливого директора! Так что не будь дураком, собирайся!

Всю дорогу, сначала на машине до Краснодара, потом самолётом до Москвы, потом снова машиной до Кремлёвского дворца Лёня проспал. С ними летела и Ленуся, которой ещё предстояло привести его в кондиционный вид перед концертом. Все остальные участники гастрольной бригады остались в Кореновске до выяснения. Никто не знал, продлятся ли гастроли. Предполагалось, что завтра Лёня должен вернуться в Краснодар и отрабатывать оставшиеся концерты, но по его виду Игорь понимал, что гастроли срываются. О том, что Волк болен, Игорь ещё утром сообщил звонившему товарищу из Кремля. Но тот велел привозить певца в любом состоянии, что Игорь и сделал.

За кулисами Кремлёвского дворца Лёня оказался впервые и в другое время несказанно бы обрадовался, но сейчас только равнодушно брёл куда ведут. Мимо пробегали какие-то люди, несколько раз попадались знакомые и, кажется, очень знаменитые лица, но Лёня ни на что не реагировал. Его усадили в гримёрке, Ленуся тут же развила бурную деятельность по отутюживанию костюма. Между делом вслух посетовала, что все рубашки уже застираны, и через десять минут незнакомый человек с очень серьёзным лицом принёс новую белоснежную рубашку размера Волка. Тот же человек привёл и доктора. Старенький доктор с бородкой, делавшей его похожим на Айболита из детской книжки, посмотрел Лёне горло, измерил температуру, послушал, что-то пробормотал себе под нос про безалаберную молодёжь, после чего начал звякать инструментами.

– Голову запрокинь и рот открой пошире, – велел он.

Когда в горло полилась непонятного вкуса жидкость, Лёня от неожиданности чуть не подавился.

– Спокойно, спокойно, не дёргайтесь, молодой человек. Это адреналин, он сокращает мышцы, поднимает тонус связок. Поможет на час, максимум на полтора. Но после – минимум неделя тишины. Вы меня поняли, молодой человек? Иначе рискуете вообще остаться без голоса!

Лёня кивнул, даже не надеясь, что его могут на неделю оставить в покое, что ужасные гастроли не придётся продолжать.

Через несколько минут голос вернулся, причём такой же чистоты и силы, как до злополучной поездки. И хотя Лёню по-прежнему шатало и клонило в сон, на сцену он вышел с привычной улыбкой и даже с некоторым воодушевлением. Всё-таки Кремлёвский зал! И САМ где-то там, в ложе. Парализующего страха, о котором рассказывал Кигель, как-то выступавший перед всем Политбюро, Лёня не испытывал. Ну генсек, и что? Не человек он, что ли? Тем более, сам захотел Волка послушать. Но трепет от красоты и торжественности зала, от многотысячной аудитории, ловящей каждую твою ноту, присутствовал.

«Родину мира» он спел не хуже, чем на конкурсе. Даже лучше, благо опыта выступлений перед публикой набрался немало. «Браво» и «бис» никто не кричал, зал вообще оказался довольно сдержанным, но за спиной Лёня слышал стук смычков об инструменты – музыканты оркестра выражали своё восхищение, а это дорогого стоило. А когда он ушёл за кулисы, тот же неприметный человек, волшебным образом доставший врача и рубашку, сообщил, что товарищем Волком очень довольны. И чтобы он ехал домой, лечился, а с гастролями как-нибудь само уладится.

Поехал Лёня, разумеется, к Карлинским, и Борька ругал его на чём свет стоит, а Лёня и ответить не мог, так как действие адреналина закончилось, и голос снова исчез. Он неделю провалялся в постели, терпя Борькины болючие уколы и язвительные нотации, зато вернулся в строй уже совершенно в новом качестве – любимца не только народа, но и власть предержащих, что автоматически означало и участие в самых важных государственных концертах, и запись собственных пластинок, и выезд за рубеж.

Прозвище Кремлёвский певец прочно закрепится за Леонидом Витальевичем, равно как и за несколькими его коллегами. Сначала это покажется безобидной шуткой, тем более что впервые так назовёт его кто-то из друзей. Позднее, в перестройку, прозвище обретёт обидный смысл. Кто-то из коллег начнёт оправдываться: «Да, мы были кремлёвскими певцами, так ведь в Кремль-то звали лучших!» Леонид Витальевич на очередной выпад журналиста или телеведущего станет только усмехаться. Потому что восторг в глазах слушателей он видел задолго до того первого кремлёвского выступления. А случайное стечение обстоятельств, улыбка судьбы, благодаря которой он приглянулся САМОМУ и вошёл в круг «избранных», просто позволили ему донести своё творчество до большего количества зрителей через пластинки, выступления на стадионах и гастроли.

Впрочем, лояльность государству ему пришлось доказывать несколько раз, но не словами песен, славящими вождя и партию, а делом, когда во время войны в Афганистане он поехал с концертами по госпиталям, и снова, как в детстве, пел перед ранеными. Вот только теперь не получалось, как в детстве, не замечать их искалеченные тела и звериную тоску во взглядах. И ком в горле сглатывать было значительно труднее.

* * *

Почерк у Леонида Витальевича был своеобразный – витиеватый, округлый, с лёгким нажимом и многочисленными завитушками-украшениями. К тому же писать он предпочитал пером, подаренным ему на очередной юбилей, коллекционным «Паркером», так что Жеке приходилось прилагать немало усилий, чтобы разобрать закорючки Волка. А так как терпением он не отличался и разговаривать подобным образом не привык, то уже начал закипать.

– И что ты мне предлагаешь, отменить весь сибирский тур? – возмущался он. – Лёня, ты в своём уме? Ты понимаешь, что предоплата уже взята? Билеты в продаже. Неустойка будет сумасшедшая!

Леонид Витальевич развёл руками. До прихода Жеки он успел полежать в ванне с лавандовой пеной, покидать мячик Маэстро и даже помузицировать за роялем, и все вместе это привело его в самое благостное расположение духа. Так что теперь он, в уютном халате с золотыми кистями, сидел в Утёсовском кресле и честными глазами смотрел на директора, изображая немого.

– Лёня, мы по миру пойдём! – настаивал Жека. – У нас расходов сейчас столько! За промоушен юбилейного концерта ещё не платили, за аренду ресторана не платили. Да у нас все запасы на аренду зала ушли. Ты хоть понимаешь, во сколько сегодня обходится юбилейный концерт?

Леонид Витальевич придвинул к себе блокнот и спокойно вывел: «Я не уверен, что юбилей вообще состоится. Без голоса-то».

– Нет, ты точно чокнутый! – завопил Жека, прочитав. – Куда мог твой голос деться?! Что ты натворил? Мороженого обожрался? Или с очередной бабой в постели наорался?!

Бабах!

Леонид Витальевич так припечатал ладонью по столу, что с него свалилась увесистая книга по истории эстрады, лежавшая на краю. Ну довольно! С Жекой они работали лет десять и, хотя тот был значительно моложе Волка, давно перешли на ты и особо друг друга не стеснялись. Но какую-то субординацию надо соблюдать! Что за разговоры? Понятно, что директор в предынфарктном состоянии, ему теперь разгребать все последствия отмены концертов. Однако Жека уже переходил границы.

– Ладно-ладно, извини! И не сверкай на меня глазами! – Поднял руки директор. – Но ты тоже так не пугай! Что за глупости? Ну простыл, ну голос посадил, бывает. Хорошо, отменим сибирские концерты. Но насчёт юбилея не дури! Найдём тебе хорошего специалиста по связкам.

Волк покачал головой и снова начал писать:

«Не лезь, я сам разберусь. Занимайся юбилеем, но старайся пока никому не платить, по возможности».

– Лёнь, да ты чего? Месяц ещё в запасе, восстановишься ты. Ну в крайнем случае пустим плюс, подумаешь!

«А между номерами тоже плюс пойдёт?»

– Поставим ведущего!

Леонид Витальевич скептически поднял бровь, однако писать ничего не стал, считая, что разговор закончен. Но директора явно что-то ещё беспокоило.

– Лёня, там нехорошие слухи ползут, что на тебя дело завели, – осторожно начал он. – Надо бы официальное заявление сделать, что поклёп и клевета. А то сейчас журналисты ухватятся и понапишут.

Леонид Витальевич вздохнул и снова взялся за перо.

«Не клевета. Завели. Объяснять ничего не буду. Не лезь».

Жека с минуту смотрел то на блокнот, то на Лёню. Судя по его поджатым губам и барабанящим по столу пальцам, уточнять детали не стоило.

– Ладно, тогда я поехал в офис. Попробую договориться с сибирскими залами без неустойки. Ох, Лёня, Лёня… С тобой иногда работать сложнее, чем с молодыми старлетками.

«Так найди себе старлетку», – не удержался Волк.

Но Жека покачал головой и протянул руку для пожатия.

– Выздоравливай. И найди хорошего фониатора! А то знаю я тебя, опять побежишь к Карлинскому лечиться. Он у тебя спец и по горлу, и по геморрою.

Волк фыркнул, что должно было означать «тебя не спросил», но протянутую руку пожал. Даша проводила директора до дверей, а Леонид Витальевич вернулся в спальню, где среди его многочисленных подушек на кровати вольготно устроился Маэстро.

Никакого фониатора он, конечно, искать не собирался. И специалиста по заиканию тоже, хотя теперь, в отличие от времён юности, в его распоряжении были все светила столицы. Смысл? Он прекрасно знал, что традиционным способом вылечить его заикание нельзя.

Вместо этого Леонид Витальевич достал телефон, отыскал нужный контакт. Несколько минут медитировал на высветившуюся фотографию. Длинные цвета топлёного молока волосы и большие слегка прищуренные голубые глаза с хищными чёрными стрелками. Он всегда просил её не краситься, искусственной красоты ему хватало и в привычном окружении эстрадных див, но глаза она обязательно подводила, если они куда-то шли. Эту фотографию он сделал в ресторане, и в кадр попало его любимое платье, тоже голубое, из тонкого шёлка, облегающего мягкие округлые плечи. Под него она всегда надевала кулон с изящным женским профилем, вырезанным из камня. Как она его называла? Камея, кажется. Кулон он купил ей в первый год знакомства. Потом было много других подарков, в том числе и драгоценностей, но она как-то спокойно, почти равнодушно относилась к ним. А камея пришлась по душе.

Наконец он решился и нажал кнопку вызова.

– Здра-авствуй, На-астенька…

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Лёнькина слава приобретала всё более внушительные формы. Теперь без его участия не обходился ни один важный концерт, его записи постоянно крутили по радио, несмотря на то что он больше не числился штатным певцом Гостелерадио и работал в Росконцерте. Они с Найдёновым писали первую пластинку на «Мелодии», в которую должны были войти шесть песен. Четыре про любовь, две про родину. Иначе никак, и то считалось огромным счастьем получить право записи гранда, то есть грампластинки длительного звучания. Многие молодые певцы мечтали хотя бы о миньоне, маленькой пластиночке, на которую умещались четыре песни, ну а гиганты из эстрадников в те годы записывал только Кигель. Лёнька так переживал за пластинку, что раз пять бегал перефотографироваться на конверт: то в костюме, то в своей польской олимпийке, которая уже еле на него налезала, но он по-прежнему её берёг и надевал только по торжественным случаям. Самое смешное, что в итоге пластинка вышла вообще без его фотографии – на конверте гордыми большими буквами написали «Поёт Леонид Волк» и добавили изображение какого-то чахлого цветочка. Лёнька дико расстроился, ему хотелось, чтобы его узнавали в лицо. Тогда ему ещё не надоела слава. Это потом он, выходя на улицу, начнёт натягивать кепку по самые глаза, а легко узнаваемый выступающий подбородок прятать под шарфом, избегать любых скоплений народа, даже в ресторане стараясь забиться в самый дальний угол. А тогда он охотно останавливался на улице, если его окликали, и общался, отвечал на вопросы, давал автографы, фотографировался, если у кого-то под рукой оказывался фотоаппарат. К счастью, фотоаппараты у советских людей встречались нечасто, и с собой, идя за хлебом, их никто не брал.

Это я к тому, что, если б наша молодость пришлась на сегодняшние времена, туго бы Лёньке было. Когда у каждого прохожего в телефоне камера, способная прилично фотографировать и снимать видео и в темноте, и с дальнего расстояния, о тайне частной жизни можно забыть. Только появись где-нибудь, не важно, в Москве или Нижнем Тагиле, с неизвестной красоткой, и тебя тут же заснимут, а потом отправят фото во все газеты или, того хуже, жене. По этому, как его, вайберу! А тогда Лёнька, молодой, холостой и знаменитый, мог вкушать плоды свалившейся на него славы почти безнаказанно. Почти – потому что в итоге он всё-таки нарвался на неприятности, но об этом позже.

Сначала я воспринимал его рассказы о чуть ли не прыгающих в постель красотках как обычный мужской трёп. Мы же, когда выпьем, всегда друзьям рассказываем о подвигах на любовном фронте, часто существующих лишь в нашем воображении. К тому же я хорошо знал Лёньку, скромного, сдержанного, даже робкого, особенно в отношениях с дамами. Но однажды ему пришла в голову идея потащить нас с Полиной с собой на гастроли по Крыму. Стояло лето – жаркое, удушливое и какое-то тоскливое. Поля закончила очередной курс лечения от бесплодия, и опять врачи не давали никаких утешительных прогнозов, я мотался по Москве на скорой, нарабатывая стаж, и ежедневно спасал жизни перегревшимся на солнышке бабулькам и отравившимся очередным «Тройным одеколоном» алкоголикам. Врачей на скорой постоянно не хватало, и иногда приходилось пахать в две смены, залезая в машину в восемь утра одного дня, а вываливаясь из неё в полубессознательном состоянии в восемь утра дня следующего. Хотелось побольше заработать и свозить Польку к морю. А тут Лёня со своим предложением.

– Тебя я оформлю как конферансье, – возбуждённо объяснял он. – Ничего сложного, будешь выходить, песни объявлять! А Полинку просто за свой счёт возьмём, две ставки я не выбью. Ничего страшного, купим ей билет до Симферополя, а там нас уже автобус будет возить. Борька, ты только подумай: Ялта, Севастополь, Феодосия! Накупаемся, отдохнём! Вечером у меня концерт, зато весь день свободен. Бери отпуск или отгулы, что там у тебя есть, и поехали!

Я тогда напомнил ему, что нам обоим не мешало бы съездить в Сочи. Я года два как не навещал маму, а он – Серафиму Ивановну, которая все больше сдавала, и мы уже поднимали вопрос о том, чтобы перевезти её в Москву. Лёнька экстренно решал вопрос с жильём, все свободные деньги вбухивал в кооператив, строил «двушку» с тем расчётом, чтобы в одну комнату поселить бабушку. Но строительство затягивалось, а Серафима Ивановна по телефону упорно заявляла, что никуда переезжать не собирается и всё у неё прекрасно.

– Мне отпуск никто не даст, – вздохнул Лёня. – У меня до конца лета каждый день расписан. И после Крыма Урал, между прочим, а там даже сейчас холодина.

В итоге я согласился. Взял отгулы, благо за месяцы работы в две смены их накопилось достаточно. Полина не работала, так что собрались мы моментально. Лёнька каким-то чудом выбил мне временную ставку конферансье, а Полине дополнительный билет на самолёт, и мы поехали.

Вот тогда я впервые понял, каким небожителем стал наш Лёнька. Нас встречали в Симферополе как генерального секретаря и его свиту: с хлебом-солью, на правительственной «Волге» (Лёнины музыканты, правда, добирались до Ялты, где нам предстояло жить, на автобусе, но нас с Полей он сразу обозначил как самых близких друзей, и на нас мгновенно распространились все причитающиеся ему блага). Гостиница тоже оказалась по тем временам шикарной, с чистым бельём, вежливым персоналом и рестораном на первом этаже, в котором подавали молочные коктейли с соломинкой. Поля сияла, как начищенный пятак, бегала пить коктейли, купалась до одури в море и долго сидела на балконе с книжкой, дыша свежим воздухом и любуясь огромными соснами.

Лёнькин номер оказался напротив нашего, и когда глубокой ночью у него стукнула дверь, я, спящий чутко, как и положено врачу, сразу проснулся. Привычка беспокоиться о товарище артисте у меня была уже тогда, и я выскользнул в коридор. Мало ли, может, ему нехорошо после всего выпитого и он пошёл к дежурной по этажу за анальгином? Первый успешный концерт в Крыму мы отметили в ресторане, перепробовали все местные вина, потом перешли на коньяк, словом, у меня тоже голова трещала, но я предусмотрительно разгрыз таблетку перед тем, как завалиться спать.

Лёнька действительно оказался в коридоре, но не один. Кое-как одетый, в перекошенных брюках и застёгнутой на две пуговицы рубашке, он вёл под локоть барышню. Молодую и весьма симпатичную брюнеточку с третьим размером. Вид барышня имела тоже растрёпанный, но вполне приличный, дамы лёгкого поведения выглядели иначе. Не знаю, как описать, но мужчины обычно чувствуют такие вещи.

Увидев меня, Лёнька вздрогнул, сделал большие глаза, мол, потом всё объясню, и невозмутимо продолжил путь к выходу, что-то нашёптывая барышне на ухо. Мешать я им не стал, устроился у окна, сделал вид, что воздухом дышу. Ну да, в четыре часа утра-то. Решил дождаться Лёньку, интересно же, где он умудрился подцепить девушку посреди ночи? Ведь когда мы расходились вечером по комнатам, он был один. В окно она к нему, что ли, залезла? И почему теперь он ее выпроваживает? Боится, что горничная утром застанет? Так видел я, как эти горничные на Волка смотрят, автографа будет достаточно, чтобы ему позволили тут хоть бордель устроить.

Однако вернулся Лёнька не один. С ним шла другая девушка, по виду – вообще студентка, причём какого-нибудь серьёзного института, отличница, спортсменка и комсомолка. В очках, строгой блузке и целомудренной юбке ниже колена. Лёня вёл её под локоток и тоже что-то шептал на ушко. Девушка стеснялась, краснела, но шагала с ним «в номера» довольно уверенно. Я сильно пожалел, что спрятаться мне негде, не в окно же сигать. Увидев меня, любителя ночного воздуха, девушка ойкнула и остановилась, но Лёня снова сделал большие глаза и уверенно впихнул барышню в свой номер. Спустя несколько минут вынырнул ко мне в коридор.

– Ты чего тут делаешь?!

– А ты?! – возмутился я. – Это что сейчас было?

– Смена караула, – хихикнул Лёнька. – Их, понимаешь ли, много. А ночей мало…

Вот тогда я ему в первый раз в жизни позавидовал.

Потом-то я уже понял схему. В каждом городе Лёньку ждали толпы поклонниц самого разного возраста: и пионерки, и комсомолки, и пенсионерки. На любой вкус. Сейчас, конечно, остались всё больше бабушки и зал во время его концертов напоминает филиал дома престарелых. А тогда было очень много девчонок, красивых, молодых и по уши в Лёньку влюблённых. Они осаждали служебные выходы в надежде на автограф или хотя бы просто взгляд в их сторону. Они самым немыслимым образом узнавали, в какой гостинице он поселится, и фланировали возле неё до конца гастролей. Самые смелые даже проникали в фойе и поджидали его там. Вот среди них-то Лёня и выбирал.

– А чего мне? – Пожимал друг плечами на мои вопросы. – Помнишь, как у нас на Кавказе говорят: «Если женщина хочет, отказывать ей нельзя!»

Тоже мне, горец нашёлся! Но, в общем, я его понимал. Во-первых, он не был связан семейными узами и мог делать что угодно. Во-вторых, всё происходило исключительно по обоюдному согласию. В-третьих, он честно предупреждал девушек, что ночь будет первой и последней. Лёнька выработал правило, которому неукоснительно следовал: с каждой девушкой, пусть даже самой красивой, не больше одной встречи. Исключительно из соображений безопасности – в противном случае девушка воображала, что она особенная, что между ними любовь и Волк заберёт её в Москву и женится. А мой друг совершенно не собирался жениться, истории с Оксанкой ему хватило за глаза.

Я, занудный доктор, конечно, напомнил ему тогда о всяких нехороших последствиях, от случайных беременностей до трудноизлечимых болезней, но Лёнька только отмахнулся, мол, пока ничего не произошло, авось и дальше пронесёт. И, что интересно, проносило, хотя средства предохранения в СССР пребывали в весьма плачевном состоянии.

Полине я тогда ничего не рассказал, разумеется, хотя от стука просыпался каждую ночь на протяжении всех тех незабываемых крымских гастролей. Оставалось поражаться, как у Лёньки на всё хватало сил: полдня мы проводили на море, потом ехали на концерт, за которым обязательно следовало застолье. Лично я после всего этого валился с ног, и проблемой продолжения рода мы с Полей занимались исключительно по утрам. А наш герой-любовник стучал дверью до самого рассвета.

Что интересно, в Москве Лёнька вёл себя совершенно иначе. То ли не хотел связываться с местными поклонницами, от которых так легко не отделаешься, то ли опасался, что о его проделках узнают высокопоставленные товарищи. Не секрет ведь, что за артистами приглядывали. Они и так выбивались из толпы среднестатистических советских граждан. Например, Лёнькина концертная ставка выросла до пятидесяти рублей, и за два концерта он зарабатывал примерно столько же, сколько инженер за месяц. Сами артисты, правда, считали, что государство их обдирает, ведь собирая двадцатитысячный стадион, пусть даже по рублю с человека, они приносили в копилку государства несоизмеримо больше, чем получали. Но то же государство бесплатно давало артистам эфиры, студии, выпускало пластинки, и даже за песни при тогдашней системе певец авторам ничего не платил. А сейчас Лёнька должен платить абсолютно за всё: за перелёт, за аренду зала, за расклеивание афиш, за гостиницу и питание. Он платит зарплату музыкантам и покупает песни. Так что ещё вопрос, что для артиста выгоднее.

Так вот, за артистами ответственные товарищи присматривали, и на гастролях в том числе, особенно зарубежных. Но если ты не переходил рамки дозволенного, например, не устраивал пьяных дебошей и не насиловал малолеток, то на прочие мелкие шалости смотрели сквозь пальцы. По крайней мере, Лёньке его подвиги сходили с рук. До тех пор, пока он не поссорился с Кигелем.

* * *

Бывает же так, что судьба сталкивает людей, совершенно друг на друга не похожих и очень друг друга раздражающих. Словно специально ставит их в такие условия, что хочешь не хочешь, а придётся искать общий язык с человеком, которого, будь твоя воля, ты бы за километр обходил. Скажем, у родителей появляются прямо противоположные им по темпераменту дети. Или вдруг твоим непосредственным начальником оказывается полный антипод, и деваться некуда, терпи, приспосабливайся и думай, для чего тебе это наказание послано. Чему тебя там, наверху, в небесной канцелярии, хотят научить? Какой урок преподать?

Ну, это моё отношение к жизни, конечно. А Лёньку Кигель просто бесил. Андрей был старше Лёньки, однако в профессиональном плане он сразу как-то оторвался на недостижимое расстояние. Оба баритоны, оба – олицетворение мужественности на эстраде, они конкурировали во всём: кому первому хороший автор предложит новую песню, кто выпустит больше пластинок, у кого престижней выступления, у кого концертный костюм лучше. И, конечно же, у кого зрительская любовь сильнее. И по всем параметрам, кроме последнего, выходило, что лидирует Кигель. Лёнька скакал от счастья, что ему разрешили записать малюсенькую пластиночку из двух песен, а Андрей на следующий день при встрече дарил ему только что вышедший гранд с двумя десятками шлягеров. Лёньку выпускали на первые зарубежные гастроли в Монголию, но вдруг оказывалось, что Кигель едет в Париж. Лёне давали звание «Заслуженного», Кигель в тот же год получал «Народного».

Всё время Лёнька оставался вторым. Конечно, с этим можно было бы смириться. Лёня вообще человек миролюбивый и независтливый, я уверен, сложись между ними всё иначе, Лёня охотно бы с ним дружил и радовался его успехам. В конце концов, тогда на эстраде всем хватало места под солнцем, не так уж их было много, любимцев публики. Не то что сейчас. Но…

Кигель с самого начала их знакомства занял позицию старшего товарища и в силу возраста, и в силу большего опыта. К тому же он считал, что два года, проведённые в армии, дали ему такой жизненный багаж, что теперь на его фоне все не служившие коллеги просто салаги. С этой установкой он и подошёл к Лёньке перед каким-то сборным концертом и стал давать дружеские рекомендации относительно Лёниного выступления. Мол, вот тут пережимаешь, мягче надо, а тут наоборот – стали в голосе не хватает. Ну и в целом слишком вольно обращаешься с музыкой, у автора совсем не так. Лёнька сначала обалдел от такой наглости, а потом вскипел. Ладно бы автор сделал ему замечание, но Кигель? К тому же музыкальное образование Кигеля сводилось к нескольким курсам Гнесинки, а у Лёни за плечами были семь лет музыкальной школы, год занятий с преподавателем консерватории и постоянная практика. К тому моменту он уже писал свои песни и прекрасно аранжировал чужие. Словом, Лёня в ответ сказал Кигелю что-то нелицеприятное. И понеслось…

При встречах они неизменно улыбались друг другу, здоровались, после чего шёл обмен любезностями. Кигель продолжал делать замечания, к тому же взял моду покровительствовать Лёньке, что обижало того сильнее, чем острое слово. То Андрей с барского плеча предлагал Лёне песню, которая ему не подошла, то советовал ехать куда-нибудь с концертами, чтобы подзаработать, «а то, смотрю, ты поизносился, могу словечко за тебя замолвить». Замолвить словечко он действительно мог, Андрей состоял в партийной организации и входил в коллегию ответственных товарищей, которая решала, достоин ли тот или иной артист представлять нашу страну за рубежом и можно ли его отправлять на гастроли. Тогда ведь запросто могли не выпустить артиста за границу только потому, что он не знал, сколько административных районов в Москве или сколько наша страна выплавляет стали в год. Для каждого желающего выехать на зарубежные гастроли устраивались экзамены на знание всей этой ерунды и унизительные медкомиссии.

Лёня бесился. Откровенно послать Кигеля он не мог, к тому же судьба постоянно их сталкивала. То во время сборного концерта им дадут общую гримёрку, то на гастроли отправят в составе одной бригады. С этими общими гримёрками смешная история была. Приходит Лёнька домой после выступления злой как чёрт и красный до кончиков ушей. Оказывается, Кигель, увидев, как Лёня переодевается, дал ему очередной бесценный совет: под концертные брюки надевать плавки. Потому что в семейных трусах немаленькое Лёнькино «орудие труда» выпирало под штаниной и отвлекало простых советских зрительниц от прослушивания глубоко патриотических песен. Лёня, по его словам, парировал, что на месте Андрея вообще трусы не носил бы, чтобы хоть что-то выпирало. Ирония ситуации заключалась в том, что трусов нормального фасона у нас в стране тогда не водилось, это сокровище артисты привозили из-за границы и берегли как могли. Но если Кигель надевал импортные плавки на концерты, то Лёня – на свидания. У каждого, как говорится, свои приоритеты.

Однако шутки шутками, но до серьёзного конфликта дело не доходило. А потом произошли сразу два события. Сначала Лёньке предложили вести передачу на телевидении, что-то вроде современной «Утренней звезды», конкурс юных талантов и самодеятельности. Лёнька не знал, радоваться ему или огорчаться, сидел на кухне растерянный-растерянный, пил чай с молоком, мёдом и маслом (гадость неописуемая), так как завтра намечалась запись в студии, а он только вернулся с гастролей, как всегда с посаженным голосом, и полушёпотом рассуждал:

– С одной стороны, это эфиры, Борь, еженедельное появление на экране! Редактор обещает, что я буду не только представлять участников и беседовать с ними, но и через передачу петь что-то из своего репертуара. А с другой стороны, когда, Борь? Я и так не вылезаю из концертов, съёмок и гастролей!

Предложение было из серии «и хочется, и колется», но хотелось всё-таки больше, и Лёня согласился. Придумал образ ведущего, эдакого своего парня, который станет неформально (по меркам того времени) общаться со зрителями, подобрал песни для первых эфиров, сам написал подводки к номерам участников. И буквально за два дня до съёмки произошло второе событие. Одна из центральных газет опубликовала статью «Бескультурье мастеров культуры», три колонки, посвящённые Лёньке. В статье очень подробно рассказывалось о том, как безобразно ведёт себя популярный советский певец Леонид Волк на гастролях, как пьянствует в московских ресторанах и допускает аморальные отношения с девушками. В частности, приводились три факта: рассказ о некоей Свете, обманутой им в городе Кирове, пьяном разгуле в ресторане «Прага» в Москве и скандале в Барнауле, когда Волка якобы не заселили в номер повышенной комфортности, который он требовал. Всё вместе это создавало образ лицемера, со сцены поющего правильные песни, а вне её пьющего, гуляющего и дебоширящего. «Мы все помним, каким скромным, обаятельным молодым человеком был Леонид Волк, когда зрители впервые увидели его на фестивале в Сопоте. Неужели слава так меняет людей?» – вопрошал под конец автор статьи.

Да, сейчас это кажется смешным. Откройте любой журнал о жизни звёзд и прочитаете там такое, что волосы дыбом встанут. Кого удивишь пьянкой в ресторане и аморальными отношениями с какой-то там поклонницей? Вот если нынешний поп-идол вместо водки будет пить соляную кислоту (по причине своего неземного происхождения) и спать с… э-э-э, да нет, уже и мальчиками никого не удивишь, ну, скажем, с попугайчиками, вот тогда им, может быть, заинтересуется пресса. А так…

Но времена были другие. И статья имела для Лёни колоссальные последствия. Ему тут же позвонили с телевидения и сообщили, что про передачу можно забыть. Страна не должна еженедельно видеть на экране такого аморального типа, как он. А потом телефон перестал звонить вообще. Никто не приглашал Лёню на съёмки, не звал на гастроли. И даже те выступления, что уже были запланированы, одно за другим отменялись. Лёню «закрыли» – существовала тогда такая самая страшная кара для артиста, отлучение от сцены. Что с ним творилось!

Лёнька был похож на выброшенную из воды рыбу. Он просто не знал, что делать дальше. За те годы, которые он провёл в бушующем водовороте поездок и концертов, он так привык к этой сумасшедшей жизни, что понятия не имел, как жить иначе. Сначала он пытался оправдываться: передо мной, перед собой, перед всеми знакомыми, кого встречал.

– Да не помню я эту Свету! – в сотый раз объяснял он, нарезая круги по комнате. – Да я даже Киров не помню! Я за год столько городов объездил, что они у меня все в один смешались. Ну, наверное, пришла ко мне под дверь какая-нибудь дура после концерта.

– Угу, а женщинам же не отказывают, – хмыкал я. – Доигрался? Я ведь тебя предупреждал! Что ты ей наобещал? Жениться?

– Глупости какие! Ты же знаешь моё правило! Никаких обещаний, никаких повторных встреч!

Но то ли девушка его не так поняла, то ли не расслышала, то ли приняла желаемое за действительное. В общем, после проведённой ночи Лёня улетел дальше, а обиженная мадам пошла жаловаться в райком партии. Старые коммунисты покачали головами, поведение певца Волка осудили, но что они там, в Кирове, могли ему сделать? Написали какую-то бумагу, отправили в Москву и успокоились.

– А пьянка в ресторане, Борь? – возмущался Лёня. – Ну какая там была пьянка, ты помнишь? Мы же отмечали Полинкин день рождения. Ну выпили, и что такого?

Я молчал, потому что не хотел ему напоминать, что выпивший Лёнька вдруг обнаружил собравшуюся под окнами ресторана толпу поклонниц. Прознали откуда-то, что в «Праге» гуляет их кумир, и теперь караулили, когда он выйдет наружу. По широте душевной Лёня решил, что девочкам грустно там стоять, но так как пригласить их всех за стол он не мог, то просто распахнул окно и начал петь! Спел песен пять, замёрз как собака, дело-то зимой было, зато сорвал аплодисменты и публику повеселил, и ту, что в зале, и ту, что снаружи. Причём я подозреваю, что друг был не так уж и пьян, ему на самом деле нравилось петь, он наслаждался вниманием и любовью, адресованными исключительно ему, то есть тем, чего ему так не хватало в детстве. И искренне хотел порадовать людей. Но кто-то воспринял его импровизированное выступление как пьяный дебош.

– А Барнаул, Борь? Вообще из пальца высосано! – Лёня размахивал газетой, которую зачитал уже до дыр. – Я просто попросил другой номер! Попросил, не потребовал! Потому что в том номере, который мне дали, не грела батарея. Барнаул, Борь! Сибирь, зима! Окна не проклеены, из всех щелей дует. А у меня голос! Я же заболею и потом две недели петь не смогу. Я просто просил человеческого к себе отношения!

Безусловно, я ему верил. И знал, как трепетно Лёня относится к своему горлу, как боится простуды, как бережёт связки. Порой это даже меня, врача, раздражало. Причём на весь остальной организм он плевать хотел, как будто связки отдельно от него существовали.

Статья была явно заказной. Кто-то тщательно собрал все компрометирующие певца Волка факты, ловко скомпоновал текст и принес его в газету. И я подозревал только одного человека.

– Что теперь делать, Боря? – метался Лёнька.

– Писать опровержение.

– Да кто меня послушает?

– Тебя – никто. За тебя должны заступиться уважаемые товарищи. Коллеги, а лучше – композиторы, поэты. У них веса больше. Поговори с Фридманом, с Костровым. Да даже со своим Найдёновым, он же теперь в Союзе писателей? Значит, большая шишка. Пусть они напишут письмо в редакцию.

Лёнька так и сделал. Он ненавидел просить за себя и тогда, и потом, когда уже стал народным, ветераном, мэтром и прочая, прочая. За других – легко, мог позвонить какому-нибудь министру или губернатору, с которым познакомился на гастролях, и сказать, что такому-то нужна квартира, такой-то никак не дают звание, а вот такому-то нужно пробить квоту на лечение. А за себя никогда не просил, чаще мне приходилось подключать свои связи, чтобы добыть Лёньке редкое сердечное лекарство или, вот как сейчас, найти адвоката. Но в тот раз Лёня всё же пошёл по авторам с просьбой о поручительстве. И они действительно написали письмо, и под письмом стояли очень солидные подписи, но, когда Фридман принёс его в редакцию газеты, главный редактор без стеснения сказал старику: «Да, вы правы. Но мы – правда». Эта фраза отлично показывает силу прессы в то время. И письмо не опубликовали, потому что подорвать собственный авторитет газета не могла. И Лёнька остался в прежнем подвешенном состоянии, с молчащим телефоном, невыплаченным долгом за кооператив и кучей свободного времени, которое он не знал, чем занять.

Я очень боялся, что он запьёт. Были уже примеры среди эстрадных артистов, впавших в немилость, да даже и у меня на работе: когда нашего главного врача перевели в замы в наказание за развод с женой, он, вместо того чтобы быстренько с женой помириться, начал пить и в итоге вообще лишился места. Но Лёнька не пил, просто сидел целыми днями за инструментом и перебирал клавиши. Ничего не сочинял, по крайней мере, я не видел, чтобы он что-то записывал. Просто извлекал из пианино звуки, большей частью грустные. Это продолжалось с неделю, а потом я придумал, что делать. Взял отгулы, купил два билета до Сочи и чуть ли не силой поволок его в аэропорт. Я считаю, что, когда в жизни что-то не ладится, нужно возвращаться к корням.

* * *

Город нашего детства стремительно менялся. Из окна такси мы только и успевали отмечать: вот новый санаторий вырос, а тут гостиница. Исчезли маленькие магазинчики на улице Горького и наша любимая аптека с кожаными диванами, где мы покупали мятные таблетки, зато появился большой двухэтажный гастроном. Только наш с Лёнькой район ничуть не изменился, так и остался в стороне от ударных строек города-курорта. Таксист-абхазец трижды переспросил адрес, так что в итоге мне пришлось показывать ему дорогу.

– В санаторий, что ли? – удивился тот, когда я велел повернуть направо.

– За санаторий, вверх по горе.

На мокрой дороге – Сочи встретил нас проливным дождём – «жигулёнок» отчаянно буксовал, шофёр ругался, повороты становились всё круче, а улица всё уже.

– Вот тут останови.

Ещё можно было проехать метров двести, но я чувствовал, что наш шеф нервничает. Наверное, думает, что мы его нарочно в лес завезли, сейчас вытряхнем и машину отберём. Лёньку он не узнал, к счастью. Нам хватило внимания в самолёте: бортпроводницы, увидев, кто летит, окружили Лёню, выпросили автограф и начали пытать, почему его так давно не видно по телевизору. Бедный Лёнька что-то бормотал про занятость на гастролях, правду-то сказать он не мог. Встреча с народом окончательно его расстроила, он и так в Сочи летел без настроения. Но когда мы, не замечая дождя, пошли по знакомым местам, оживился.

– Поднимемся до рощи? – предложил я. – Если её ещё не вырубили, конечно.

Лёнька согласился, хотя по-прежнему лило как из ведра, а с собой мы тащили по чемодану на брата с подарками из Москвы – колбасой, сливочной помадкой и тортами «Чародейка».

Рощу не вырубили, напротив, бамбуковые заросли стали почти непроходимыми, видимо, современные дети тут не играли. Мы бродили среди плотных стволов и вспоминали наши проделки. Как раздобыли где-то два патрона и не придумали ничего умнее, чем кинуть их в костёр, посмотреть, что будет. Удивительно, что никого не убило. Как после выхода фильма воображали себя Тарзанами, бегали по роще в одних трусах и орали, словно ненормальные. А потом Лёнька придумал привязать к дереву канат и кататься на нём, будто бы на лиане. Канат мы попросили у рыбаков. Вот удивительные времена, весь город, все его жители ощущались как одна большая семья. Все друг друга знали, все дети считались общими, детьми твоего города, твоих соседей, твоих приятелей. Мы могли спокойно подойти к рыбакам на причале и попросить канат или поинтересоваться уловом и получить пару рыбёшек, чтобы пожарить их тут же, на берегу. А однажды мы с Лёнькой стояли возле прилавка в булочной и думали, как бы нам раздобыть денег. Очень хотелось пряников, Лёнька вообще любитель сладкого, да и я не дурак что-нибудь вкусное заточить. И вот мы с ним стоим, а какой-то дядька хлеб покупает.

– Две буханки серого, четыре булочки с маком, – перечисляет он и вдруг поворачивается к нам: – А вы что хотите, пацаны?

– Пря-аники, – Лёнька же тогда ещё заикался.

– И пряников килограмм, – продолжил совершенно спокойно дядька.

Вручил нам кулёк пряников, потрепал по выгоревшим на солнце макушкам и пошёл себе, будто так и надо.

А та наша игра в Тарзанов кончилась плохо, потому что сначала мы просто раскачивались на канате с боевыми воплями, а потом нам наскучило, и мы решили с каната спрыгивать, кто дальше. Лёнька спрыгнул и замешкался, шнурок у него на ботинке развязался, кажется, и он тут же стал его завязывать, а я-то следом лечу и прямо на него. Я уже тогда в теле был, раза в два шире и тяжелее Лёньки, сшиб его с ног, мы оба покатились по земле. Ободрали колени, локти, а Лёнька ещё и лодыжку растянул, потом неделю хромал. От Серафимы Ивановны получил нагоняй страшный – она его пугала, что он запросто мог руку сломать, а руки музыкант должен беречь.

…Мы, наверное, час гуляли по роще, потом спустились к школе, побродили вокруг неё. До музыкалки Лёня идти категорически отказался, да и промокли мы уже до нитки. Пошли к нему домой – мне тоже хотелось навестить Серафиму Ивановну. Моя-то мама периодически наведывалась в Москву, а вот Лёнькину бабушку я не видел давно.

Всё-таки приятно осознавать, что некоторые вещи не меняются. Вот как бы встречала любимого внука после нескольких лет разлуки обычная бабушка? Обнимала бы, всплёскивала руками, трепала за щёки и бегом тащила бы кормить. Серафима Ивановна же, открыв дверь и обнаружив за ней нас, только брови подняла.

– Неожиданно! Могли бы и позвонить, я бы что-нибудь приготовила.

Кого другого подобный приём обескуражил бы, но Лёнька привык. Обнял её, прижался к сухой морщинистой щеке, пробормотал:

– Да мы всё привезли, бабуль. И колбасу, и торт. Ты чайник только поставь.

Сколько ей тогда было? За восемьдесят, наверное. Всё такая же прямая, словно кол проглотила, подобранная, строгая, взгляд пронзительный. Только ходит медленно, и чувствовалось, что ей скучно одной, – пристрастилась телевизор смотреть, хотя раньше его не жаловала.

Мы сидели за столом, за которым двадцать лет назад делали с Лёнькой уроки, пили чай, Серафима Ивановна с московскими деликатесами, а мы всё больше налегали на домашнюю пастилу, которую она готовила сама из перетёртых фруктов, ещё одно любимое лакомство нашего детства. Лёнька рассказывал свои новости про почти что достроенный кооператив и делал вид, что у него всё хорошо.

– Через три месяца можно вселяться, – преувеличенно бодро говорил он. – И район хороший, метро близко. И этаж второй, тебе не тяжело подниматься будет. Поедем, а, бабуль? Ну что ты тут одна киснешь?

– Поедем, – вдруг неожиданно легко согласилась Серафима Ивановна, которая всегда твёрдо стояла на том, что всю жизнь прожила в Сочи и на старости лет не собирается с ним расставаться. – Вот достроишь квартиру, обставишь, и я приеду. Ты когда обратно в Москву?

Лёнька замялся.

– Да я, бабуль, хотел у тебя подольше погостить. Месяц или два…

В Москве ему было нечего делать, впрочем, как и в Сочи. Но тут он хотя бы чувствовал себя дома, столица же так и не стала для него родной. Лёнька решил, что, раз всё кувырком, лучше он подышит морским воздухом, погуляет по лесу, отдохнёт от каменных джунглей и преследующих его по пятам поклонников, недоумевающих, почему их кумир перестал выступать, и коллег, которые при случайных встречах начинают неискренне выражать сочувствие.

Серафима Ивановна допила чай, тяжело поднялась из-за стола, дошагала до раковины, обстоятельно вымыла чашку, поставила на полочку-сушилку, повернулась к внуку и только потом спросила:

– И на сколько тебя отлучили?

У Лёньки из рук вывалился бублик, который он сосредоточенно пытался разгрызть, и покатился по столу.

– Кто тебе сказал?

– Ты, – пожала плечами Серафима Ивановна. – У тебя на лице всё написано. В Москву ты не торопишься, ходишь как в воду опущенный, рассказываешь мне какую-то ерунду о квартире, про которую я сто раз слышала, и ни слова о новых песнях и концертах. И кого ты пытаешься обмануть?

Действительно, кого? В детстве Лёне не удавалось скрыть от бабушки ни одну проделку. Другой вопрос, что далеко не всегда её реакция была предсказуемой. Она могла наказать за то, на что другие родители и внимания бы не обратили, например, за то, что не полез в драку, остался в стороне. Или за то, что пришёл жаловаться, могла ещё наподдать подзатыльников. И в то же время игнорировала такие провинности, как позднее возвращение домой или разбитое окно.

– Так на сколько и за что?

– Я не знаю, на сколько. Коллеги говорят, что в первый раз закрывают на год, – тихо проговорил Лёнька, ломая несчастный бублик на кусочки. – А за что…

В этом месте я потихонечку слинял. Во-первых, мне пора было домой. Сочи – маленький город, сейчас кто-нибудь из соседей маме донесёт, что я давно тут, обидится ведь. Во-вторых, я совсем не хотел слушать, как Лёнька объясняет бабушке свои похождения. Пусть сам выкручивается…

* * *

Борис погостил в Сочи несколько дней и вернулся в Москву, а Лёня остался у бабушки. Неделю наслаждался тишиной и уютом родного дома, отсыпался, отъедался и отогревался не столько на южным солнышке, сколько благодаря долгим вечерним разговорам с Серафимой Ивановной. Бабушка не пыталась его воспитывать, скорее, высказывала свою точку зрения на Лёнину жизнь. По её мнению, давно пора было завести семью и тогда никаких проблем бы не возникло.

– Возьми какую-нибудь девочку с Кубани, – втолковывала она внуку. – Тихую, домашнюю, без амбиций. Которой не надо на сцену, которой не нужна твоя слава. Чтобы сидела дома, пекла плюшки, стирала рубашки и была бы тебе по гроб жизни благодарна, что ты вытянул её в Москву в квартиру с горячей водой и центральным отоплением и ей не надо, как братьям и сёстрам, таскать вёдра от колодца, топить печь и ходить за скотиной. Создай образ примерного семьянина, и от тебя отстанут. А сам делай, что тебе нужно, только тихо, без показухи. Такая девочка за тобой следить не станет и сплетни собирать не начнёт, будет ждать тебя с гастролей и деток воспитывать.

Досталось Лёне и за репертуар: бабушка считала, что Лёнька слишком наглеет, слишком много исполняет своих песен, слишком мало поёт про то, о чём принято петь.

– Да не хочу я про «Ленин, партия, комсомол»! – возмущался Лёня. – Тошнит меня от такого «творчества»!

– Не надо про «Ленин и партия», а комсомол чем тебе не угодил? Комсомол – это юность, молодость, порой наивность и готовность к подвигам: поехать на БАМ, построить город в тайге. Чем не романтика? – втолковывала бабушка, хитро поблёскивая глазами. – Напиши об этом песню! В жизни, мой хороший, нужно искать компромиссы.

И это говорил хирург, ни на какие компромиссы ни в жизни, ни в профессии не шедший. Но Лёня понимал, что действительно зарвался. Никому на эстраде не позволялось то, что позволялось ему, начиная с репертуара: он успешно избегал «программных» песен, не состоял в Союзе композиторов, не писал правильных статей о советской культуре в одноимённую газету и даже в одежде умудрялся отклоняться от общепринятых стандартов – всё чаще вместо галстука или бабочки завязывал на шее платок, который виднелся в расстёгнутом вороте рубашки. Он не сомневался, что автор той злополучной статьи – Кигель, но наверняка его отличие от прочих коллег раздражало многих, и кто-то Андрея радостно поддержал.

И Лёня постепенно начал оживать, понимая что делать дальше. Нет, конечно, он не собирался прямо сейчас мчаться на Кубань и тащить в жёны первую попавшуюся девицу, лишь бы снять с себя обвинения в распутстве и изобразить примерного семьянина. Этот пункт бабушкиного плана вообще ему претил, он не хотел себя связывать никакими обязательствами ни со столичными барышнями, ни с деревенскими. Но написать несколько правильных песен показалось ему хорошей идеей, тем более что бабушка это так интересно преподнесла. У него тут же родилась задумка написать о Сочи, ведь это хоть и не город-герой, но город-госпиталь, город милосердия, так почему нет песни о подвиге его жителей во время войны? Тем более, что Лёня своими глазами этот подвиг видел и даже отчасти в нём участвовал. А сейчас, когда он вернулся сюда, воспоминания бередили душу и сами просились вылиться в ноты.

Инструмента у бабушки не было, но в доме Карлинских остался заброшенный Борькин «Бехштейн», и Борькина мама с удовольствием принимала в гостях Лёню, желающего помузицировать. За первой песней последовала вторая, на сей раз о детской дружбе, пронесённой через годы, – тоже на личном материале, разумеется. Ему на удивление хорошо в Сочи писалось. Тихо, спокойно, никто не дёргает на постоянные выступления и эфиры, не нужно никуда бежать, нет выматывающих поездок. Он гулял по безлюдному в это время года пляжу, сидел на берегу, бросая в море камушки, иногда отправлялся в горы, а потом возвращался к инструменту и писал. Подолгу висел на телефоне, обсуждая с Найдёновым новую идею и требуя стихи, делал аранжировки. Словом, опала превратилась в отпуск для тела и души.

Только одно омрачало Лёнькино пребывание в Сочи – бабушкино угасание. Не замечать этого не получалось, а привыкнуть было невозможно. Никогда Лёнька не задумывался о том, что Серафима Ивановна гораздо старше родителей его ровесников, он привык воспринимать её как маму, хотя и звал бабулей. Она всегда была полна энергии, какой-то внутренней силы, казалась гораздо здоровее самого Лёньки, и он привык считать, что так будет длиться вечно. Но бабушка старела, и, хотя характер у нее оставался по-прежнему несгибаемым, здоровье подводило – она старалась не уходить далеко от дома, ограничиваясь покупками в ближайшем «дежурном» магазине со скудным ассортиментом, бо́льшую часть дня проводила в кресле у телевизора, а когда-то идеально чистый, чуть ли не стерильный дом приходил в запустение, по углам висела паутина, в шкафу с постельным бельём от всепроникающей сочинской сырости завелась плесень. Лёнька старался ей помогать по мере возможности, ходил за продуктами, сметал паутину, выбивал коврики, пытался что-то постирать, но по части хозяйства специалистом он был неважным. С каждым днём он всё больше убеждался, что надо поскорее достраивать кооператив и забирать бабушку в Москву, в нормальную благоустроенную квартиру. Тем более что она согласилась. Вот только где взять денег, с учётом того, что он без работы?

Решение пришло неожиданно спустя два месяца. Рано утром зазвонил телефон, Лёня взял трубку, готовясь позвать бабушку – ему сюда никто не звонил, разве что Борька. Но спросили Леонида Волка.

– Я вас слушаю.

– Из МВД беспокоят.

Лёнька тут же подобрался, лихорадочно соображая, что ему могут предъявить? Неужели левые концерты? Да когда это было-то! Неужели Кигель и тут постарался, в милицию донос написал?

– Леонид Витальевич, – продолжал вежливый голос. – Скоро День милиции, мы очень хотели бы видеть вас в праздничном концерте. С «Родиной мира» и чем-нибудь новеньким, если можно.

Лёнька опешил.

– Я бы с удовольствием, – осторожно начал он. – Но, видите ли, я сейчас не выступаю по некоторым причинам, так что…

– Мы знаем о ваших причинах, – спокойно подтвердил голос. – Но у нашего ведомства к вам нет никаких претензий. Поэтому мы не видим препятствий для вашего участия в концерте. Возвращайтесь в Москву, Леонид Витальевич, концерт через три дня. С вас «Родина мира» и что-нибудь из новенького!

Лёня не верил своему счастью и в Москву улетел ближайшим же рейсом, взяв с бабушки обещание, что, как только он разберётся с квартирой, а теперь он разберётся очень быстро, она к нему приедет. Бабушка соглашалась, кивала с несвойственной ей кротостью, а на прощание поцеловала Лёньку в лоб, провела рукой по льняным волосам и сказала: «Будь счастлив, сынок». Очень эта фраза Лёньке не понравилась, какая-то она была не бабушкина. Но он торопился в аэропорт.

Серафима Ивановна умерла через неделю после Лёниного отъезда. Просто легла спать и не проснулась. Волку пришлось вернуться в Сочи, едва успев показаться в Москве и отработать несколько концертов. Оцепеневший и замолчавший, он не то что петь, даже говорить не мог, да и не хотел. Похоронами занимался Борька, он же продавал дом и вносил вырученные деньги за кооператив, в который Серафима Ивановна так и не успела въехать. А скорее всего, и не собиралась. Теперь стала понятна и её покладистость, и спокойствие перед концом. На поминках Лёня полушёпотом повторял одну и ту же фразу: «Я не успел». Так что в конце концов Борис как следует встряхнул его и, глядя в глаза, отчётливо проговорил: «Ты успел самое главное. Благодари Бога, партию, Кигеля и кого хочешь, что ты всё-таки успел приехать в Сочи и побыть с ней. Всё остальное – ерунда!» Потом Леонид Витальевич всегда «успевал» – в день рождения и день смерти бабушки он приезжал в Сочи и ходил на кладбище, раскинувшееся высоко на горе, поближе к небу, с шикарным видом на море для своих обитателей.

* * *

Леонид Витальевич любил «Сапсаны». Да что там любил, скоростной поезд до Петербурга стал для него настоящим спасением, четыре часа – и ты в городе на Неве. Чуть ли не быстрее, чем самолётом, если учесть время на регистрацию, досмотр и дорогу до аэропорта. Он вообще старался поменьше летать, насколько позволяла его профессия, напрямую с перелётами связанная, – на самочувствии постоянные перепады давления сказывались не лучшим образом, и после полёта всегда хотелось прилечь хотя бы на пару часов. А в Петербург он должен был прибывать всегда в рабочей форме.

Проводница его узнала, но Волк жестами показал, что не может говорить, мол, горло, он и шарфик ещё дома специально повязал, и ему понимающе покивали, поинтересовались, не принести ли чаю с молоком или ужин. На чай Леонид Витальевич согласился, а вот есть не стал – в Петербурге покормят. За окном на бешеной скорости пролетали посёлки и станции, а Леонид Витальевич, уютно завернувшись в принесённый плед, сидел с чашкой чая в просторном кресле первого класса и вспоминал, как всё начиналось.

Сколько лет он уже мотается в Петербург, едва выпадет пара свободных дней? Пять? Семь? Много, для него много. Никогда он не был святым. Поначалу, когда стал набирать популярность и заметил, как изменилось к нему отношение женского пола, он почувствовал обиду. За плечами было столько неудач на любовном фронте, начиная с коварной школьницы Кати, выбравшей Армена, и заканчивая Оксаной, что Волк сделал для себя чёткие выводы относительно всех женщин. И внезапно возникший массовый интерес девчонок к его персоне только подтверждал догадку – им всем нужна только его слава, его положение. Сам по себе Леонид Волк никому не интересен, они хотят артиста Волка. Хотя в постели он не артист и уж петь точно не станет. И вроде как никто не жалуется, даже напротив. Но молодость брала своё, и Лёня решил, что не должен отказывать себе в удовольствиях, которые сами идут в руки. С чего вдруг?

Так что дверь в его номер недвусмысленно хлопала не только во время крымских гастролей. И в Сибири, и на Урале, и на Дальнем Востоке. Потом надоело. Надоела доступность влюблённых барышень, надоели их восторженные глаза и глупые вопросы о новых встречах, а больше всего надоело, что и в постели они ожидали увидеть артиста. На полном серьёзе, каждая вторая думала, что он и там будет чуть ли не во фраке, с бабочкой и микрофоном, причёсанный, загримированный и дико обаятельный. А у Лёни было костлявое тело и привычка курить сразу после процесса, а по утрам, если он всё же засыпал раньше, чем успевал выпроводить очередную пассию, барышня видела рядом с собой не прекрасного принца из телевизора, а сонного, небритого и помятого мужика, обычно в весьма мрачном настроении. И Лёня чувствовал их разочарование, хотя ночью он старался едва ли не больше, чем накануне на сцене, и настроение портилось окончательно. Словом, ему надоело.

И тогда появилась Натали, девушка, ради которой он изменил собственным принципам и данному себе обещанию больше не жениться. Первые лет пять их брака были почти идеальными, он и думать забыл про случайные связи. Зачем? Дома ждала молодая красавица жена, накрахмаленные простыни и высокие отношения. Которые вскоре переросли в слишком высокие. Лёня, уже накопивший огромный интимный опыт, недоумевал, что он делает не так. Почему Натали всё чаще и чаще находит предлог выставить его из спальни? Они не ссорились, днём всё было прекрасно – Натали вела с ним долгие разговоры о литературе и философии, если у Волка, конечно, находилось время, с удовольствием соглашалась послушать его музыку и что-то подсказать, посоветовать, они по-прежнему много общались, иногда она даже ездила с ним на гастроли. Но ночью у нее обязательно находился благовидный предлог отправить Лёню ночевать на диван: от банального «голова болит» до откровенного «мне не хочется». А если Лёня всё-таки добивался своего, то потом сильно жалел – у Натали был такой безучастный вид, что весь его пыл мгновенно остывал.

Волк снова стал искать приключения на стороне, и даже не из-за физиологических потребностей. Скорее из-за потребностей духовных. У него просто не рождалась музыка, не возникало желания петь, записывать новые песни, придумывать новые программы, вообще творить, если он не был влюблён. Чувство влюблённости было ему необходимо. Только теперь Лёня выбирал объекты труднодоступные. Стоило ему встретить девушку, которая не делала восхищённые глаза и не падала в его объятия, как он вставал в охотничью стойку: кто такая, почему не заинтересовалась его звёздной персоной? Он начинал добиваться внимания и расположения и, как правило, одерживал победу. Новый роман длился несколько месяцев, потом находилась новая цель. И только с Настасьей всё получилось иначе. Да с ней с самого начала всё шло наперекосяк.

Встретились они, смешно сказать, в книжном магазине в Петербурге. Смешно, потому что книги в то время Леонид Витальевич читал крайне редко – на них просто не оставалось времени. Он переживал вторую волну популярности и востребованности. После нескольких лет перестроечного забвения он с огромным удовольствием включился в поток корпоративных концертов, мотался по стране и ближнему зарубежью, умудряясь выступать по двадцать раз за месяц. В книжный магазин на Невском Волк попал случайно, нужно было выбрать подарок для высокопоставленного приятеля, на юбилее которого он вечером собирался спеть. Решив, что книга – лучший подарок, Леонид Витальевич нацепил очки и перебирал тома на книжных полках, постепенно убеждаясь, что совсем не разбирается в современной книжной индустрии. Не классику же дарить! А что? Что модно сейчас читать? Вот эти детективы в мягких обложках? Несолидно как-то для подарка. Богато смотрелись книги про охоту и рыбалку: твёрдые переплёты, тяжёлые тома с цветными иллюстрациями. Но приятель, насколько ему было известно, не увлекался ни охотой, ни рыбалкой.

Случайно Леонид Витальевич забрёл в отдел эзотерики. Он даже не знал, что это такое, но увидел много красиво оформленных книг и остановился. Снял одну с полки, полистал. Понял, что ничего не понял, поставил обратно, снял вторую. Вроде бы про нужные вещи написано: про здоровье, любовь, отношения. И выглядит дорого. Он взял книгу и собрался идти на кассу, но вдруг услышал спокойный женский голос с лёгким прибалтийским акцентом:

– Не лучший выбор. Спорная теория и очень много воды. Я бы посоветовала Блаватскую.

Леонид Витальевич обернулся и увидел девушку, настолько красивую, что проигнорировать её слова и не вступить в диалог было просто невозможно. Точёная фигурка, тонкие черты лица, удивительного цвета – топлёного молока – волосы и невозмутимый, полный собственного достоинства взгляд. Волк привык находиться в окружении дам модельной внешности и мало чему удивлялся, а тут замер. Снял очки, приподнял брови.

– Вот здесь полное собрание сочинений, – продолжила девушка, указав на полку, и протянула ему книгу, которую держала в руках. – А ту мерзость поставьте на место. Хотя весьма странно, что господин артист интересуется магией.

Значит, узнала. Ну а кто твою морду сейчас не узнает, мысленно спросил сам себя Леонид Витальевич. Девушке не больше тридцати, он вполне мог бы быть кумиром её бабушки. В глазах никакого пиетета, тем более восхищения. Смотрит спокойно, даже слегка насмешливо.

– Мне на подарок, – уточнил Волк.

– Ах, ну конечно, мне следовало догадаться.

Он уловил в её голосе оттенок разочарования. И пропал. Ему уже хотелось доказывать ей, что не такой он дурак, каким наверняка кажется благодаря глупым передачам и однотипным вопросам журналистов, заезженному репертуару и всему этому, ему самому осточертевшему, образу.

– Вы любите кофе? – резко сменил он тему.

– А в Петербурге его кто-то не любит?

Значит, петербуженка. Тогда откуда чудесный прибалтийский акцент?

– Здесь есть великолепная венская кофейня. Мы могли бы выпить по чашечке кофе. Вы мне расскажете про книгу, – он взвесил на руке Блаватскую.

– А что расскажете мне вы?

– А я приглашу вас вечером на концерт.

– О, предложение, от которого невозможно отказаться.

И снова он почувствовал в её голосе иронию, и ему ещё сильнее захотелось рыть копытом землю. Но в кофейню она всё-таки пошла. И он выяснил, что зовут её Анастасией, и ещё раз пригласил на концерт, не надеясь, что придёт, и просидел в её компании часа два, которые пролетели как две минуты, любуясь тонкими чертами, хрупкими руками, обнимающими маленькую чашку, чуть вздёрнутым носиком. Но больше всего пленяло исходящее от неё спокойствие. Она знала себе цену и относилась к миру с интересом и одновременно иронией, словно ожидая, что он может ей предложить.

На концерт Настасья не пришла, Леонид Витальевич напрасно посылал Жеку к служебному входу встречать гостью. Но Волк раздобыл её телефон, пусть и не совсем честным способом: прочитал её фамилию на карточке, которой девушка расплачивалась в кафе, она категорически отвергла его попытку оплатить счёт, и каждый платил за себя. Чёртова дальнозоркость, так мешавшая жить, на сей раз сослужила ему хорошую службу. Фамилия у девушки была запоминающаяся – Ильвес, и Леонид Витальевич окончательно уверился в её иностранном происхождении. Дальше дело нехитрое, особенно для известного человека, которому везде рады пойти навстречу. И вечером, оказавшись в благословенной тишине гостиничного номера, он набрал номер телефона и услышал её голос.

Как ни странно, она согласилась встретиться, но не в кафе и не в ресторане, а на Марсовом поле. И они гуляли по ночному Петербургу и разговаривали обо всём на свете. И целовались возле Медного всадника, и Леонид Витальевич думал, что он совсем сошёл с ума, в его-то годы вести себя как мальчишка, которому некуда отвести барышню! У него в номере они оказались под утро, и Волк пропустил поезд на Москву, послав к чёрту поднявшего тревогу Жеку. Коллектив и директор уехали в столицу без него, а Леонид Витальевич остался в городе на Неве со своим внезапно свалившимся счастьем.

Он уже тогда понял, что встретил особенную женщину. Она не была похожа ни на одну его пассию. Начать хотя бы с того, что через два дня их петербургской сказки, ночных прогулок по мокрому от постоянных дождей городу и дневных забав за тщательно запертыми дверями гостиничного номера, на третье утро Настасья вдруг заявила:

– Тебе пора домой.

Будничным таким тоном, помешивая ложечкой сахар в чашке кофе, который он ей принёс в постель. Что тоже было крайне необычно для Волка, он привык, что кофе в постель подают ему, а тут вдруг самому захотелось услужить, проявить заботу.

Леонид Витальевич прекрасно помнил, что в Москве осталась жена, которой не мешало бы позвонить, и что послезавтра его ждут в Пензе. Планировал поменять билеты и отправиться в Пензу прямо из Петербурга, и уже прикидывал, сможет ли потом вернуться к Насте, или всё-таки надо поиметь совесть и показаться в Москве. Но обо всём этом он думал молча, не посвящая Настасью в свои планы. И никак не ожидал такого заявления.

– Домой? – переспросил он.

– Ну да. – Настя пожала плечами и закурила, и, что странно, впервые сигарета в женской руке вызывала у него не отвращение, а вожделение. – К жене.

У Леонида Витальевича было правило – не обсуждать Натали с любовницами. Никогда, ни в каком контексте. И он открыл уже рот, чтобы озвучить свою позицию, но Настасья вдруг продолжила:

– Она наверняка переживает. И, признаться, ты мне наскучил. Кстати, ты варишь отвратительный кофе.

Леонид Витальевич дар речи потерял. Кофе он отвратительный варит! Да он вообще первый раз в жизни его варил! Они здесь что, ради кофе встретились? Он два дня демонстрировал всё, чему научился за годы богемной жизни, и те звуки, которые слышал от Насти, можно было смело считать овациями. И даже вызовы на бис были. А во время ночных прогулок он рассказывал ей актёрские байки, в которых упоминались самые известные имена эпохи. Настя, правда, слушала без особого интереса, переводя разговор то на петербургскую архитектуру, то на поэтов серебряного века, то на Блаватскую, книгу которой он всё-таки купил и вручил высокопоставленному приятелю, и у того глаза на лоб полезли – вероятно, тому имя автора о чём-то говорило. И вот теперь «наскучил»?

Волк привык, что женщины сами за него цепляются, звонят, хотя он всегда запрещал это делать, спрашивают о новых встречах и он снисходит до них, выбирая удобное время в гастрольном графике. А тут его фактически выставляли за дверь. Его же собственного номера.

Он сделал вид, что обиделся. Сухо спросил, куда её отвезти. Настасья отмахнулась: «Ты, главное, сам не заблудись. Петербург ты совсем не знаешь». Допила кофе и ушла, поцеловав его на прощание. В щёку.

Волк был возмущён до глубины души. Хотелось напиться, подцепить какую-нибудь смазливую девчонку и самоутвердиться, подлечить задетое самолюбие. Первым же рейсом он улетел в Москву, намереваясь там и осуществить задуманное, но вместо этого приехал домой, заперся в кабинете и написал новую песню «Придуманная любовь», которая потом стала настоящим шлягером и даже дала название целому альбому.

Он бесился недели две: срывался на музыкантах и директоре, организаторах гастролей и даже жене. Всё ему было не так, всё раздражало и выводило из себя: барабанщик играл слишком громко, бэк-вокал, наоборот, пел слишком тихо, зрители хлопали вяло, а вода, которую подносила ему к кулисам Ленуся, была слишком горячей. Как раз Ленуся первой и догадалась, что происходит. И когда перед очередным выступлением он сидел перед ней на стуле в концертной рубашке, но еще без пиджака и ждал, пока его загримируют, Ленуся, укладывая волосок к волоску его уже изрядно посеребрённую шевелюру, тихо сказала:

– Позвони ей. Сам позвони, первый. Ты же мужик.

Из всего окружения Волка такое могла себе позволить только она. Ну и Борька, но его Леонид Витальевич пока в курс дела не ввёл.

– Кому – ей? – Леонид Витальевич пристально посмотрел на костюмершу.

– Ну которая тебе всю спину расцарапала, той и позвони, – усмехнулась Ленуся. – И хватит уже народ терроризировать, разбегутся, где будем новых музыкантов искать?

– Да лабухов нанять как раз не проблема, – проворчал Волк. – А вот такое сокровище, как ты, существует только в единственном экземпляре.

И он действительно позвонил первым, но не из Череповца, где происходил их с Ленусей разговор, а из Петербурга. Прилетел в Северную столицу, снял номер в той же гостинице и позвонил. Она ответила через три гудка – он считал. Спокойным своим невозмутимым голосом произнесла: «Здравствуй», как будто они были знакомы сто лет и ничего необычного не произошло. И он сразу забыл, что собирался сказать, и ляпнул первое, что пришло в голову:

– Я прилетел!

Она тихо засмеялась.

– Рада за тебя. Петербург – красивый город, в нём стоит бывать чаще.

– Настя, прекрати! Я хочу тебя увидеть!

– Только увидеть?

Волк едва не шваркнул телефон об пол. Но Настасья продолжила:

– Я сегодня немного занята, ты мог бы предупредить, что прилетаешь. Вечером, в семь, на Марсовом. Тебя устроит?

– К чёрту Марсово! – рявкнул Леонид Витальевич. – Нашла место для встреч! На улице холод собачий! Скажи, куда за тобой приехать?

Он только сейчас осознал, что ничего, в сущности, о ней не знает. Ни где она живёт, ни чем занимается. У неё ведь могла быть работа, а может, и семья. Он же не задал ни одного вопроса о её жизни, старый эгоист! Но Настя снова рассмеялась в трубке.

– Вечером, в семь, на Марсовом.

И он как дурак мёрз на Марсовом, размышляя, что более странное место для свиданий трудно найти. Даже если бы он был лет на тридцать моложе и без денег, всё равно выбрал бы местечко поромантичнее и потеплее. Она появилась в половине восьмого, в длинном развевающемся плаще и высоких сапогах-ботфортах. Было в её облике что-то демоническое, хотя, казалось бы, он уже привык к театральным эффектам и необычным нарядам. Она приблизилась к нему, вся такая воинственно-недоступная, и вдруг совершенно по-детски прижалась к его груди и сказала:

– Сегодня такой жуткий ветер. Я совсем продрогла.

И Волку тут же захотелось спрятать её от всех напастей недружелюбного мира, согревать, ласкать и защищать, как и положено мужчине.

Как начался их роман, странно, неправильно, так он и развивался дальше. Леонид Витальевич тогда понял смысл поговорки «И вместе невозможно, и врозь никак», она наилучшим образом характеризовала их отношения. Его тянуло к Настасье с непреодолимой силой, он был готов срываться в Петербург каждый раз, когда выдавался хотя бы один свободный день между концертами. Иногда летал из Москвы, но чаще – с гастролей. Если тур по Осетии длился пять дней, Натали он сообщал, что семь или восемь, и из Нальчика нёсся в Питер. Он уже выяснил, что семьи у Насти нет, она живёт одна где-то на Лиговке. К себе она никогда не приглашала, и даже точный номер дома он не знал, если приезжал за ней на машине, Настя выходила из двора-колодца, общего для четырёх домов. А вот чем она занимается, выяснить так и не удалось. От любой материальной помощи она отказывалась, поначалу даже пыталась платить за себя в ресторане, пока Волк не взбунтовался, так что они в очередной раз поссорились. Потом, правда, смирилась, и счета оплачивал он. Настасья поначалу настороженно принимала и его подарки, могла даже вернуть, если вещь ей не нравилась. Но главное, она никогда не давала ему почувствовать, что стала покорённой вершиной.

Леонид Витальевич исхитрялся выкроить три дня, прилетал с радостной новостью, планировал поездку в Петергоф, радовался возможности подольше побыть с любимой и рассчитывал на взаимность. День они наслаждались друг другом, утоляя голод, день отдыхали от проведённого марафона, предаваясь более спокойным занятиям. Волку очень нравилось, как Настасья делает массаж, а ещё он обычно снимал номер люкс с огромной джакузи, и они могли часами лежать в тёплой воде с ароматной пеной, потягивая шампанское, которое он не любил, но вместе с Настей пил в охотку. И вот наступал третий день, когда он собирался везти её в Петергоф, но Настя вдруг заявляла, что у неё дела, а ему пора и честь знать, и вообще она Петергоф недолюбливает. Вот Царское село – да, другое дело.

Случалось, они ссорились по совершенно глупым поводам. Там, где Натали промолчала бы, равнодушно пожав плечами, Настя могла вскипеть. Её раздражала работа Волка, точнее, его рассказы об эстраде, о закулисных интригах и всей внутренней кухне. Сто раз он обещал себе не заводить с Настей разговоров о работе, но работа занимала бо́льшую часть его жизни, не оставляя времени на книги и фильмы, которые любила Настя, не говоря уже про архитектуру и эзотерику, которые были так же далеки от Волка, как высшая математика и органическая химия. И он неизбежно начинал рассказывать, что опять натворил Кигель и какое отвратительное интервью дала Зайцева. Смешно, но именно из-за Кигеля они однажды поссорились на месяц! Волк щёлкал пультом, лёжа перед телевизором, и не успел переключить канал, по которому шёл концерт. Мелькнуло лицо Кигеля, он пел что-то лиричное, про любовь и весну.

– Хороший певец, – заметила Настасья.

Она уютно устроилась у него на груди, волосы цвета топлёного молока разметались по подушке. Они только полчаса назад закончили «короткую программу», с которой обычно начиналось свидание после долгой разлуки, и теперь Леонид Витальевич набирался сил перед программой произвольной, более долгой и изощрённой. И ему совершенно не хотелось спорить, поэтому он миролюбиво согласился:

– Неплохой. Только человек говно.

Он имел все основания так считать. Между ними с Андреем за прошедшие десятилетия чего только не было. Впрочем, и Волк ангелом не был. За ту статью в «Правде», после которой его на год отлучили от эфира, мстить не стал, но при случае не упускал возможности сказать какую-нибудь колкость в адрес коллеги и на концертах, и перед журналистами. Хотя Андрей неоднократно клялся и божился, что никогда ничего порочащего Волка не писал.

А Настя вдруг завелась:

– Ты дурак! Ты копишь в себе обиды и портишь собственную карму! От того, что ты ненавидишь Кигеля, ему ни тепло, ни холодно, чихать он на тебя хотел. Плохо тебе, ведь ты о нём думаешь, переживаешь, говоришь гадости. При чём тут какой он человек? Я сказала, что он замечательно поёт, у него приятный голос.

Тут уже завёлся Волк. К тому моменту на эстраде их всего-то осталось трое певцов из старой гвардии. И каждый, простояв больше тридцати лет на сцене, считал себя номером один, привык к тому, что мир крутится вокруг него, привык к уважению и статусу мэтра. И на упоминания о двух других реагировал весьма болезненно.

– Голос приятный? Да он не тянет уже ни черта! И музыкальности у него ноль! Учит по памяти, а без музыки тебе двух нот правильно не споёт!

– Не нужно унижать других, чтобы поднять собственный авторитет! – парировала Настасья – она уже не лежала у него на груди, а сидела, отодвинувшись на другой край постели и завернувшись в простыню. – Кичишься своим музыкальным образованием и считаешь, что остальные тебе в подмётки не годятся? Да ты просто завидуешь его выносливости!

Было обидно, тем более что выносливости Кигеля Леонид Витальевич и правда завидовал. Он и в молодости-то мучился со своим нежным горлом, а сейчас так вообще его певческая деятельность превратилась в сплошные компромиссы: где-то использовал «плюс», где-то смешивал живой звук и фонограмму, где-то аккомпанировал себе сам, на ходу импровизируя, переделывая музыку под возможности голоса.

Но больше всего Волк обиделся, что Настя, его Настя защищает какого-то Кигеля, которого знать не знает. По мнению Леонида Витальевича, окружающие его люди всегда должны быть на его стороне. Он привык, что Ленуся, Борька, Полина да даже Натали будут соглашаться с ним, пусть он и неправ. Ну ладно, Борька может поспорить, но не по таким принципиальным поводам, как отношения с Кигелем!

И они поругались, совершенно глупо, на ровном месте. И не разговаривали месяц, и он не звонил и работал, как каторжный, лишь бы не думать о Настасье. А потом не выдержал и снова сорвался в Петербург с цветами и подарками. Кажется, как раз тогда он ей подарил камею, которую она так полюбила.

И вот прошло уже пять… или семь?.. Не важно! Много лет прошло, а их роман продолжался. Ему надоело мотаться по гостиницам, и он купил в Петербурге квартиру. Не слишком шикарную, но комфортную и с видом на Неву. Он надеялся, что Настасья будет в ней жить постоянно, но она только фыркнула:

– Я тебе не жена. Сидеть дома и печь плюшки к твоему приезду? Извини, ты меня с кем-то перепутал. У меня есть где жить и есть чем заниматься в твоё отсутствие.

И квартира пустовала неделями, а иногда и месяцами. Только когда он приезжал, там появлялась Настя. Так что уютного гнёздышка не получилось, квартира всё равно напоминала гостиничный номер.

С каждым годом Волк всё больше боялся потерять Настю. Он не понимал, на чём держатся их отношения. Она никогда не говорила: «Люблю», нежность проявляла строго дозированно и только в определённых ситуациях, в основном же держалась чуть отстранённо, постоянно показывая, что он – не пуп земли, особенно для неё. И Леонид Витальевич самоуверенно решил, что всё дело в сексе. А несмотря на героическое прошлое и огромный опыт, в постели он чувствовал себя всё менее уверенно, возраст-то, увы, не юношеский. Он глотал стимуляторы, но все они влияли на его и без того нездоровое сердце, и после пары неудачных экспериментов Леонид Витальевич на полном серьёзе стал опасаться, что когда-нибудь отдаст концы прямо во время процесса. Как-то жаль закончить жизнь и карьеру столь бесславным образом. Но и потерять Настю он не мог.

С такими невесёлыми мыслями он и прибыл в Петербург. На Московском вокзале у него был знакомый таксист Саша. Следовало бы заранее ему позвонить, но из-за чёртового заикания Леонид Витальевич не решился. Ему повезло, Саша оказался на месте. Леонид Витальевич плюхнулся на заднее сиденье старенькой «тойоты», протянул руку для пожатия.

– Как обычно, Леонид Витальевич? – поинтересовался Саша.

– Угу.

Как хорошо, когда не надо ничего объяснять. На заднем сиденье рядом с Волком лежала книга с закладкой посередине, видно, Саша читал её, ожидая клиентов. Волк пригляделся – биография Александра Невского. Леонид Витальевич усмехнулся. М-да уж, поистине Петербург – особенный город.

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

В общей сложности Лёнино отлучение от сцены продлилось около полугода, но этого времени ему хватило, чтобы понять, какие блага он имеет и чего в любой момент может лишиться. Я всегда считал профессию артиста слишком уж зависимой: ты должен нравиться публике, иначе билеты на твой концерт не продадутся, ты должен нравиться телевизионному начальству, иначе тебя не покажут по телевизору, ты должен нравиться композиторам и поэтам, иначе тебе не дадут песню. Ты должен нравиться даже «коллективу старых коммунистов», которые решают, выпускать или не выпускать тебя на зарубежные гастроли. К счастью, Лёнька располагал людей к себе: и телевизионным начальникам, и старым коммунистам нравился скромный мальчик с приятной улыбкой. Знали бы они, каков этот скромник на самом деле! Но Лёня после «сочинской ссылки» хорошо уяснил, где и как себя надо вести, и всячески старался не давать поводов своим недоброжелателям.

Он усиленно готовил новую программу из созданных в Сочи песен, которую назвал «Город у моря», записывал на «Мелодии» одноимённую пластинку и мотался по гастролям, зарабатывая на машину. Когда он её всё-таки купил, смеху было!

Началось с того, что директор АвтоВАЗа попросил Лёню спеть шефский концерт на заводе в Тольятти. Просто так, по дружбе. Ну понимали все прекрасно, что дело не в дружбе, а в возможности купить машину без очереди, и Лёня понимал, и его музыканты. Коллектив, конечно, ворчал, им-то по машине не достанется и кому охота бесплатно работать? Но поехали, концерт отыграли. Лёнька рассчитывал, что ему прямо там машину и продадут, но не тут-то было. Оказалось, что нужно возвращаться в Москву, ехать на какой-то там склад и чуть ли не подпольно получать автомобиль. Замечу, всё за собственные деньги, не бесплатно. Сейчас даже вспоминать смешно, а тогда Лёнька сильно переживал. Ну ещё бы, Кигель уже ездил на «Волге», а у Марата Агдавлетова вообще была иномарка! Которая, кстати, на ладан дышала и постоянно ломалась. Но иномарка же! А Лёнька всё ещё добирался на концерты на метро или в крайнем случае на такси, причём в общественном транспорте его обязательно кто-нибудь узнавал, и тогда весь вагон начинал домогаться, выспрашивая подробности артистической жизни и требуя автограф. В общем, машина нужна была Лёньке позарез.

И вот наступил тот самый день, Лёнька отправился за автомобилем. Мы условились, что первым делом он заедет к нам с Полей, возьмёт нас и мы поедем кататься. Замечу, что прав у Лёньки не было! Управлять автомобилем нас учили в школе в старших классах на уроках автодела, но, во-первых, с тех пор прошло лет пятнадцать, а во-вторых, никаких бумажек об окончании водительских курсов нам тогда не выдавали. Но Лёньку этот вопрос, кажется, совершенно не заботил. Мы с Полиной торчали у окна, поджидая его. Я знал, что он должен получить «шестёрку», легко отличимую по круглым фарам. Да и не так уж много машин тогда по Москве каталось, честно сказать. Лёнька мечтал о вишнёвом автомобиле, но какой именно цвет ему достанется, никто не знал.

Наконец я заметил приближающуюся к нашему подъезду «шестёрку». Вишнёвого цвета! Бедная машина вихляла так, будто за рулём сидел в стельку пьяный водитель. К тому же не видящий габаритов, потому что прижаться к тротуару у Лёньки не получилось – машина встала посреди двора, загородив всем дорогу. Дверца открылась, и вывалился Лёнька, довольный как веник! Он задрал голову, отыскал наши окна и заорал:

– Вишнёвая! Спускайтесь, поедем кататься!

Вот очень сильно я сомневался, что хочу с ним ехать кататься. Но мы с Полей всё-таки вышли во двор, поздравить новоявленного автомобилиста. Я хлопнул его по плечу и хотел было пожать руку, но увидел, что руки у Лёньки заняты – он поддерживал штаны!

– Ты чего? – поразился я.

– Штаны без ремня сваливаются, – пояснил Лёнька, всё ещё сияя, как медный пятак.

– А ремень где потерял?

– Так вишнёвая же!

Ни черта я не понял из такого объяснения. Оказалось, что начальнику склада, который распределял машины, очень понравился ремень на Лёнькиных брюках. Я даже не помню, что там за ремень у него был, по-моему, обычный кожаный, ну может, с какой-то особой пряжкой. Лёнька его во время зарубежных гастролей купил, он же у нас всегда был шмоточником. Ну и начальник склада заявил, что если Лёньке хочется именно вишнёвый «жигуль», а не как у всех нормальных людей белый, то тот готов посодействовать вот за этот ремень. Так Лёнька и приехал к нам, теряя по дороге штаны.

И смешно, и грустно. А сколько раз Лёнька ходил в магазины с заднего крыльца! Улыбался какой-нибудь заведующей тёте Маше, рассказывал ей актёрские байки и отвечал на глупые вопросы, чтобы получить кусок нормального мяса или палку копчёной колбасы к празднику! Уже во время перестройки, когда в Москве было просто не найти качественных продуктов, мне в больнице второй месяц задерживали зарплату, а Полинка как раз ходила беременная, только Лёнька нас и выручал – притаскивал то молочку, то фрукты, то соленья, удовлетворяя все гастрономические прихоти моей жены. Хотя сам тоже находился в полной заднице. Но об этом потом.

Вернёмся пока в восьмидесятые. Итак, Лёнька обзавёлся машиной, но ездил на ней так, что я закрывал глаза и молился, если оказывался с ним рядом. Права он тоже получил по блату, полагаю, что спел какой-нибудь шефский концерт для работников милиции. Я убеждал его пойти поучиться, но товарищу артисту ведь постоянно некогда. Потом уже, к концу девяностых, у него появился водитель, а тогда вишнёвая «шестёрка» рассекала по Москве, подрезая другие машины и останавливаясь в самых неожиданных местах: я однажды лично был свидетелем, как Лёнька припарковался на автобусной остановке и ещё удивился, почему я возмущаюсь, нормально же, в карманчик заехал, не мешает никому!

Быт постепенно налаживался, он обставил квартиру пусть советской, но вполне приличной мебелью, наконец-то исполнил мечту детства и добыл себе «Бехштейн», за которым писал новые песни. В творческом плане всё тоже складывалось благополучно, он выпускал каждый год по пластинке, собирал стадионы, гастролировал по стране и иногда даже вырывался на зарубежные гастроли, много снимался на телевидении. Неустроенной оставалась только личная жизнь. Я знал, что он поумерил пыл и стал более разборчив в отношениях с женщинами, но о женитьбе речь по-прежнему не шла. Лёньку вполне устраивала свобода. Я несколько раз намекал другу, что пора подумать о семье, но Лёня безапелляционно заявлял, что чистые рубашки ему поставляет Ленуся, а домашней еды он может поесть у нас.

– Ты о старости подумай! – замечал я в таких случаях. – Стакан воды подать некому будет, и всё такое.

Но Лёнька только отмахивался. Ну да, какая старость, когда нам тогда едва сорок исполнилось. И если я, то ли в силу профессии, требующей серьёзности и педантичности, то ли благодаря наличию пусть маленькой, но всё-таки семьи ощущал себя взрослым человеком, то Лёнька порой совершал поступки совершенно мальчишеские. А как ещё назовёшь всю эту историю с Афганистаном?

* * *

Лёня ссорился с Борисом крайне редко. Они могли спорить, кричать, доказывая каждый свою правоту, но до ссоры обычно не доходило, а тут поругались серьёзно. Лёнька хлопнул дверью и уехал домой, после чего не появлялся у Карлинских больше месяца, даже не звонил. А потом улетел в Афган, как и обещал. Собственно, из-за Афганистана они и поссорились. Борис был категорически против поездок туда.

– Ты артист, – доказывал он. – Твоё дело петь со сцены красивые добрые песни. В белом костюме и с бабочкой. А ты куда собрался? Ты думаешь, там концертные залы тебя ждут и гостиницы с трёхразовым питанием? Лёня, там война! Настоящая война!

– Хватит стращать! – отмахивался Лёня. – Все наши туда ездят, Кигель, например, собирается! Да все! Некоторые по несколько раз! И ничего!

– Что «ничего»? «Наши», как ты выразился, тоже туда ездят! – орал Борис. – Думаешь, мало оттуда медиков в цинковых гробах вернулось? Я вот понимаю, что от меня, не последнего кардиохирурга, толку будет гораздо больше в Москве, нежели в каком-нибудь военном госпитале в Кабуле!

– От меня там будет толк! Боря, солдаты сами передали просьбу меня послушать! Хотят меня и Зайцеву, но Маша сказала, что не поедет. По политическим соображениям, видите ли! Как будто у солдат нет политических соображений и есть выбор! Они-то отказаться не могут!

– Хватит играть в благородство! Лёня, там стреляют, понимаешь? И бомбы с самолётов падают!

Это он не просто так сказал, конечно. И Лёня вспыхнул.

– Ничего, мне уже не четыре года! Артисты всегда ездили на фронт! И я поеду!

И поехал, уговаривая себя, что выполняет гражданский долг. Поехал доказать и Борьке, и себе, что мужик. Музыкантов с собой брать не стал, даже не предложил никому, кинул в чемодан два костюма, решив, что война войной, а на сцену нужно выходить в приличном виде, и поехал.

Конечно, артистов охраняли. К нему сразу приставили целую команду – машину сопровождения, бойцов с автоматами. И условия старались создать человеческие: ночевал Лёня в штабных палатках, ел вместе с командирами. Везде его встречали с распростёртыми объятиями, из Афганистана он привёз целую стопку фотографий с военными: и с автоматом, и на танке, и в МИГе. И никто не тащил артиста на передовую, он выступал либо в госпиталях, либо на заставах на импровизированных сценах перед солдатами. Но впечатлений всё равно набрался.

Хуже всего приходилось в госпиталях, хотя ему казалось, что уж он-то точно знает, чего ожидать. Не он ли пятилетним карапузом бегал по огромным корпусам санатория имени Орджоникидзе, заставленным койками с ранеными бойцами? Не он ли звонким голосом пел для них «Катюшу» и «Чёрное море моё», ещё толком не выговаривая букву «р» и запинаясь, стоило перейти с пения на обычную речь? Но оказалось, что в детстве всё воспринимается совершенно иначе.

Первое выступление было самым страшным. Лёню привезли в Кабульский госпиталь, куда поступали тяжелые раненые со всех остальных госпиталей. Он почему-то решил, что концерт организуют в каком-нибудь свободном помещении, вроде актового зала, где соберутся ходячие бойцы и будет хоть какое-то подобие сцены. Но едва Лёня переступил порог госпиталя, как стало понятно: ни свободных помещений, ни ходячих бойцов здесь нет.

Койки стояли повсюду, на каждом свободном метре пространства, в два-три яруса. Нижние ярусы занимали так называемые ампутационные больные, средние – раненые с установленными аппаратами Илизарова, жуткими железными конструкциями на ногах для наращивания костной ткани. Всё это Лёне на ухо объяснял его сопровождающий Игнат, двухметровый детина, десантник, личная охрана Волка на время поездки. Лёня кивал, едва успевая сглатывать вязкий ком, подступающий к горлу. Его начало мутить, как только они вошли в палату. Запах стоял ужасный: разлагающейся крови, мужского пота и дешёвого табака – практически все, находящиеся в сознании, курили прямо тут.

– Вот здесь для ребят и надо выступить, – шёпотом сказал ему Игнат. – Большие концерты не нужны, просто пройдите по палатам, расскажите что-нибудь, спойте. Подбодрите бойцов. Они отсюда домой улетят. Кто сможет.

Лёня вздрогнул. Кто сможет. И что там, дома? В двух метрах от Лёни на койке лежал парень без ног и одной руки. Лёня даже не сразу понял, что это человек, а не гора сваленных на матрас тряпок. Вот он вернётся домой. Героем. И начнётся для него новая война. Что он будет делать? Сидеть в четырёх стенах и ждать, пока старенькая мама принесёт поесть? А ведь ему лет двадцать, от силы.

Вот что было иначе в его детстве. Лёня был ребёнком, и раненые солдаты казались ему какими-то удивительными существами – взрослыми, весёлыми, уверенными в себе. Они с ним шутили и дарили ему пряники. Он вспомнил бойца, который первым объяснил маленькому заикающемуся мальчику, что ему нужно пропевать слова. Наверное, среди тех раненых были и с ампутированными конечностями, и с другими тяжелыми повреждениями, и кто-то вот так же, как здесь, глухо стонал в подушку, и тоже пахло кровью, но в детской памяти остались только улыбки и смех, песни и пряники. А сейчас сорокалетний Леонид Волк стоял перед искалеченными мальчишками, которые годились ему в сыновья, и прекрасно чувствовал их отчаяние, безысходность и боль, которыми пропиталась палата. И он должен был их как-то подбодрить, что-то сказать. Господи, что?!

А его тем временем заметили.

– Эй, ребята, да к нам же Волк пожаловал! Артист! – вдруг донеслось с дальней койки.

– Да не гони! – тут же ответил кто-то. – Это у тебя после анестезии глюки.

– Иди ты! Сам посмотри! Волк!

Лёня почувствовал себя совсем глупо. Что он стоит-то на пороге? Надо что-то делать. Он уже забыл и про костюм, который привёз с собой, и который был бы тут абсолютно неуместен, и про отсутствие аккомпанемента. Вышел на середину комнаты, судорожно вдохнул и всё-таки улыбнулся, заставил себя.

– Здравствуйте, бойцы! Вот, привёз вам привет от артистической братии!

– Правда Волк!

– Колян, да проснись ты, смотри, кто у нас в палате!

– Леонид Волк!

Лёня подождал, пока все обсудят его появление, и когда бойцы примолкли, тихо спросил:

– Что вам спеть?

Песен про войну у него в репертуаре было достаточно, но с разных сторон вдруг стали выкрикивать совершенно другие названия: «Старая любовь», «Мой дом», «Город у моря». Потом уже Лёня понял, что на войне нужно петь о мире и, когда подбирал программу концертов, намеренно ставил в них побольше лирики. И он ходил между кроватями, без всякого аккомпанемента пел то, что просили, и расписывался на каких-то огрызках, и жал руки, часто перебинтованные, и рассказывал какие-то байки, а бойцы смеялись как ненормальные. В одной палате он проторчал не меньше часа, пока Игнат не увёл его в следующую – туда уже доползли слухи, что в госпитале артист Волк, и жаждали его увидеть. Потом была третья палата, четвёртая.

Поздно вечером, перед отбоем его увели в глухую каморку, куда втиснули койку и застелили относительно чистым бельём. Медсестричка с горящими глазами, видно, тайная поклонница таланта Волка, пыталась его покормить, принесла тарелку супа, но Лёню тошнило, теперь уже не от запаха, к которому он привык, а от усталости. Он выпил стакан чая и завалился спать, но ещё долго не мог уснуть – за стенкой стонали сразу на несколько голосов, а стоило прикрыть глаза, сознание услужливо подсовывало увиденные за день картинки: искалеченные тела и мальчишеские лица с застывшими от тоски глазами.

Три недели провёл Лёня в Афганистане, побывал в ещё нескольких госпиталях, дал больше десятка концертов в различных дивизиях. И вроде бы привык и к камуфляжу, в который его переодели в первый же день, и к бронетранспортёру, на котором перемещались от одного места дислокации к другому, и к забивающейся в горло афганской всепроникающей пыли, и даже к грохоту канонады. Под обстрел, к счастью, ни разу не попал, но зарево от бомбёжки видел, и пикирующие истребители видел, и ничего внутри не дрогнуло – ну самолёт и самолёт, не страшнее всего остального. За все три недели голос ни разу не подвёл, хотя петь приходилось до изнеможения, а когда Лёня вернулся в Москву, голос пропал. Совершенно. Лёня даже говорить мог только шёпотом. Но ни к Борьке, ни к каким-либо другим врачам не пошёл. Заперся дома и несколько дней отсыпался, отмокал в ванне и просто лежал возле телевизора, смотря всё подряд, пытаясь адаптироваться ко вроде бы привычной, но так не увязывающейся с тем, что происходило в Афганистане, жизни. А потом зазвонил телефон, и его позвали на какую-то съёмку. Петь не требовалось, снимали для телевидения, с использованием фонограммы, и он поехал.

У Леонида Витальевича было много наград. Смешно сказать, больше, чем у бабушки, военного врача. Если бы он вдруг решил их все надеть, на пиджаке места бы не хватило. Почётные знаки к званиям Народного и Заслуженного, всякие памятные медали и ордена за благотворительную деятельность, громко звенящие побрякушки, годные только на то, чтобы потом, когда весь этот цирк, именуемый его жизнью, закончится, уложить на бархатные подушечки. Никогда он их не надевал и с большой иронией относился к желающим вручить ему очередную медальку. Но среди всего этого блестящего барахла была одна награда, которая лежала у него отдельно в маленькой коробочке. Единственный орден, который он считал действительно заслуженным, – орден Дружбы. Теперь его вручали по вполне мирным поводам: за вклад в развитие образования, культуры, здравоохранения и прочее. Но Волк получил его за поездки в Афганистан и всегда об этом помнил.

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Случайно увидел очередное ток-шоу с Волком в качестве главного героя. Никогда не любил смотреть на Лёньку по телевизору. Он всегда казался каким-то неестественным. Причёска волосок к волоску, галстук под самое горло затянут, даже лицо как будто не Лёнькино, неживое, с килограммом штукатурки, скрывающей морщины в уголках глаз и губ. Нормальные человеческие морщины, вполне естественные в нашем возрасте. Зачем их прятать? Но у телевизионщиков свои представления о красоте, им нужны в кадре свежие молодые лица, даже если их обладатели уже глубокие дедушки и бабушки.

И то, что Лёня говорит с экрана, мне обычно не нравится. Врать по любому поводу – ещё один закон не знаю уж чего, телевидения ли, шоу-бизнеса или эстрады? Даже на безобидные вопросы, вроде «где вы собираетесь провести отпуск?», обязательно нужно соврать. Сегодня вот Лёня рассказывал, что очень любит отдыхать в Турции, в уединённом отеле на острове. С дорогой супругой, разумеется. Чушь. Турцию он терпеть не может, а отпуск по системе «всё включено» напоминает ему откармливание скотины на убой. Ему нравится ездить в Европу, он любит старые города, вроде Праги или Вены, по улочкам которых можно бродить бесконечно, заходя в сувенирные магазины, кофейни и музеи. И Натали ездит в Турцию без него. К чему это враньё на ровном месте? Многолетняя привычка отделять себя настоящего от создаваемого на сцене образа? Скрывать личное даже в мелочах? Своеобразный способ защиты от пронырливых журналистов?

А потом ведущая назвала Лёньку живым классиком отечественной эстрады, и я отчётливо заметил, как друга перекосило, несмотря на грим. Ну да, особенно приятно определение «живой», с подтекстом «всё ещё». Девушке-то лет двадцать пять, не больше, ей Волк кажется динозавром. Лёня начал махать руками и объяснять, что он старается быть современным, любит работать с молодёжью и каждый год записывает десятки новых песен, и тут я не выдержал, вырубил ящик. И задумался. А ведь правда, Лёнька, можно сказать, единственный уцелевший артист того поколения, продолжающий выступать. И на фоне современных исполнителей очень сильно выделяется и по возрасту, и по репертуару да по всему!

Удивительно как получается. БÓльшую часть коллег смыло волной перестройки, кто-то ушёл на пенсию, кто-то подался в бизнес, кто-то вообще эмигрировал. Самые сильные остались – не святая троица, постоянно конкурировавшая между собой: Волк, Кигель и Агдавлетов. Причём Лёня неизменно от обоих отставал. Кигель старше и быстро вырвался вперёд, Агдавлетов – вообще баловень судьбы, ему каким-то непостижимым образом удавалось получать лучших авторов, лучшие эфиры, лучшие поездки. У Лёньки было бесспорное преимущество: композиторский талант, он мог обеспечить сам себя репертуаром, не зависел ни от авторов, ни от аккомпаниаторов. С его редкой музыкальностью мог обходиться даже без инструмента. Сколько раз случалось, что в какой-нибудь деревне, куда заносила его гастрольная судьба, не было пианино или оно в таком состоянии, что лучше уж вообще без него. И Лёнька пел просто под хлопки зала, ногой отстукивая себе ритм.

Тем не менее Лёньке всегда казалось, что он второй или третий. Он последним из них троих получил народного, у него была ниже концертная ставка, его реже звали на «Огоньки» и «Песни года». Я много раз объяснял ему, что не нужно догонять, не нужно соревноваться – у каждого свой зритель, и чёрт с ними, с государственными подачками в виде званий и квартир, которые кому-то дают бесплатно, а кто-то вынужден строить сам. Зато у Лёньки была такая зрительская любовь, которая не снилась ни Кигелю, ни Агдавлетову. Что творили его поклонницы – это отдельная история! Помню, как-то я приехал к нему домой рано утром после ночного дежурства. Поднимаюсь по лестнице и вижу, что возле его двери целая делегация. Девчонок пять или шесть расположились на ступеньках с рюкзаками, как будто в походе, и сидят. Кто-то дремлет, привалившись к стеночке. Я едва протиснулся между барышнями, чувствуя на себе их внимательные взгляды, позвонил в дверь. Открыла Натали, они тогда уже вместе жили.

– Быстро заходи! – прошипела она, придерживая дверь.

И только когда я оказался внутри квартиры, выяснилось, что девушки со вчерашнего дня в засаде, ожидают его светлость Леонида Витальевича! А Леонид Витальевич боится, что его порвут на сувениры, и не знает, что делать: то ли милицию вызывать, то ли дома отсиживаться. В итоге барышень выгонял я, но они потом регулярно возвращались.

Любил народ Лёньку, очень любил. И девушки, и бабушки, и простые работяги с заводских проходных, и интеллигенция в лице врачей и учителей. Но Лёнька всё равно страдал комплексом неполноценности и оглядывался на коллег. Я, конечно, не психоаналитик, но, по-моему, это у него из детства. Уже и забыл он про своё заикание, а ощущение, что ты не такой как все, осталось. И он старался изо всех сил быть не хуже, причём доходило до смешного. Агдавлетов записывал пластинку итальянских песен, Лёнька загорался идеей тоже спеть что-нибудь на иностранном языке. Откопал где-то записи дико популярных тогда «Битлов», сделал собственную аранжировку, Найдёнов написал русский текст, Лёнька спел, а музыкальные редакторы схватились за голову: низкопоклонство перед Западом, чуждая советскому слушателю музыка и так далее. Лёню даже вызывал «на ковёр» председатель Гостелерадио и орал на него минут тридцать, объясняя, чем нормальный исполнитель отличается от «западных охламонов». Пластинка так и не вышла, и Лёнька недоумевал, почему же итальянские песни Агдавлетову петь можно, а ему английские, даже с русским текстом, нельзя?

Похожая ситуация была и с Кигелем. В начале восьмидесятых творческое объединение «Экран» сняло о нём музыкальный фильм. Тогда музыкальные фильмы вошли в моду, практически о каждом известном артисте что-нибудь снимали, а о Маше Зайцевой так вообще фильма три вышло. Но на Машу Лёня как-то особо внимания не обращал, а вот за творчеством Кигеля следил пристально. Фильм получился неплохой, как бы сейчас сказали, эпичный. Андрей играл сам себя и показывал зрителям трудовые будни артиста: и репетиции, и гастроли, и процесс записи песен, и концерт, после которого он, весь такой уставший и измождённый, героически принимал поздравления и цветы, раздавал автографы. В фильме прозвучало штук двадцать песен Кигеля, в том числе написанная специально по такому случаю песенка со скромным названием «Я – певец эпохи». Мы с Полиной валялись от хохота, когда смотрели сей шедевр, вот кто от скромности не умрёт, так это Андрей. А Лёнька сидел мрачный-мрачный, он фильм уже видел и теперь следил за нашей реакцией.

– Не вижу ничего смешного, – проворчал он, когда прошли титры. – Этот самовлюблённый индюк совсем стыд потерял. Певец эпохи!

– Не злись, для здоровья вредно, – посоветовал я. – Ты-то почему до сих пор фильм не снял?

– Да зачем? Кому он нужен? Народ веселить, демонстрируя своё я?

– Так ты нормальный сними! Не просто о себе любимом, а с сюжетом. Что-нибудь такое современное, с танцами, с хорошим балетом.

Лёнька задумался, а через пару недель сообщил, что написал сценарий и уже отнёс его на телевидение и вроде бы там даже дали добро. Интересная у него задумка была: показать зрителям целую историю любви. Как будто бы он случайно встречает прекрасную незнакомку и влюбляется, начинает за ней ухаживать и писать ей песни, которые будет петь под её балконом. Причём песни Лёнька планировал включить в фильм только новые, специально сочинить отдельный цикл. Идею одобрили, начались съёмки. Самое интересное, что снимали в Ленинграде и роль прекрасной незнакомки играла миниатюрная девушка с белокурыми волосами, очень похожая на Настасью. Совпадение или ирония судьбы? У кого-то из классиков я читал, что всё написанное непременно сбывается. Видимо, придуманный Лёнькой сценарий так причудливо воплотился в жизнь спустя больше десяти лет.

Снимали фильм несколько месяцев, Лёнька пропадал в Ленинграде, а когда приезжал, взахлёб рассказывал, какой шикарный получается материал, какие там будут песни, какие современные аранжировки он придумал. Специально для фильма он сшил два новых костюма и, вот уж совсем нетипичный для Лёньки поступок, брал уроки хореографии, чтобы не выглядеть на фоне балета слоном в посудной лавке. Одним словом, в фильм Лёнька всю душу вкладывал.

Планировалось, что фильм выйдет к майским праздникам, но праздники прошли, а его так и не показали. Лёнька переживал, пытался узнать через знакомых редакторов, в чём дело. Потом наступило лето, мёртвый для телевидения сезон, когда никаких премьер не происходит, и мы ждали осени, но и осенью фильм не показали. Лёня поехал в Ленинград на киностудию выяснять отношения и вернулся как в воду опущенный. Ленту запретил худсовет: советские цензоры придрались к какой-то ерунде – там слишком фривольные танцы не понравились, тут строчка в песне. Лёнька пошёл на компромисс, предложил вырезать нежелательные сцены, переписать танец, но в конце концов ему прямым текстом сказали: «Вы выбиваетесь из привычного образа. Такой Волк советскому зрителю не нужен».

Самое интересное, что фильм на телеэкраны всё-таки вышел. Спустя ровно десять лет, уже после перестройки, когда на телевидении творился полный беспредел. Это было удивительно, как раз в те годы и Волк, и Кигель, и Агдавлетов, и прочие артисты их поколения на экранах почти не появлялись, стали вроде как не нужны. Их место заняли наглые молодые дарования, распевающие под фонограмму и гастролирующие по стране тремя составами двойников. Кто и зачем выпустил залежавшийся Лёнькин фильм? Понятия не имею. Может быть, посчитали, что раз в советские времена цензура завернула, значит, в перестройку – самое то? Но никакого ажиотажа фильм уже не вызвал, обалдевший от перемен зритель просто его не заметил. А Лёне так вообще всё равно на тот момент было.

И вот теперь юная журналистка называет Лёньку ветераном и мэтром, и он морщится, но в общем не отрицает, потому что глупо отрицать очевидное. Он действительно стал ветераном и мэтром. Агдавлетов умер лет пять или семь назад. Кигель ещё в строю, иногда выступает, но тяжело болеет, перестал гастролировать, редко снимается. И Волк наконец-то ни на кого не оглядывается, ни с кем не делится славой. И спрашивать никого не надо, что петь, что записывать. Но теперь он ведёт войну не с цензорами и худсоветами, а с самим собой. Продержаться ещё год, сохранить зрительский интерес, найти силы выходить, веселить, улыбаться. Иногда мне его жалко. Его счастье, что у него есть Настасья. Пожалуй, она единственное его утешение и единственная надежда.

* * *

Петербург заливало дождём. Вода хлестала так ожесточённо, будто намеревалась смыть город на Неве к чёртовой матери. В квартире было сыро и неуютно, хотя Леонид Витальевич сразу как вошёл, включил сплит-систему на обогрев. Он стоял у окна и смотрел на улицу, ждал появления миниатюрной красной машинки. Название всё время забывал, что-то такое нетривиальное. Он в это чудо техники с трудом помещался, а Настасье в самый раз: маленькая, маневренная, легкая в управлении и припарковать можно в любом месте без проблем.

Чем дольше он ждал, тем больше его одолевали сомнения. И зачем он это сделал? Зачем приехал? Разобранный и физически, и душевно. Очередное проявление эгоизма с его стороны, мол, вот он я, какой есть, любите меня и жалейте? Сам-то он что сейчас может предложить Насте? Волк даже не был уверен, что способен на секс. В данный момент ему больше всего хотелось просто поговорить. М-да, поговорить… С «поговорить» у него нынче даже сложнее, чем с сексом.

И зачем демонстрировать свою немощь Насте? Чтобы она окончательно в нём разочаровалась? И в следующий его приезд просто не взяла трубку? Старый ты дурак, всё ещё считаешь, что твой звёздный статус что-то решает? Вот уж кому-кому, а ей точно плевать на твоё положение. И если ты ей и нужен, то исключительно в рабочем состоянии.

– Тебе не следовало приезжать к той девушке.

Леонид Витальевич вздрогнул и резко обернулся. Настя стояла у него за спиной, скрестив руки на груди и глядя на него внимательно и встревоженно. Ну конечно, открыла своим ключом. Но как она так подкрадывается? На слух он не жаловался, однако Настя двигалась практически бесшумно.

– К ка-акой де-евушке?

Настя появилась так неожиданно, что Леонид Витальевич напрочь забыл всю заранее заготовленную речь.

– К рыжей девушке, которую убили, – спокойно произнесла Настя, продолжая смотреть прямо в глаза. – Вообще не нужно было приезжать туда никогда. Тебя видели соседи. Неужели ты не понимаешь, что твоё лицо слишком приметное, особенно в Бутово?

– Го-осподи, я ни-икогда к это-ому не при-ивыкну, – вздохнул Леонид Витальевич и привлёк Настю к себе, осторожно обнимая.

Она была настолько меньше его, и ниже, и тоньше, что он до сих пор прикасался к ней очень бережно, словно боясь сломать. Хотя знал, прекрасно знал, какая сила таится за этой внешней хрупкостью. Как знал и то, что она заранее будет в курсе вещей, о которых он ей не говорил. Он ведь ни словом не обмолвился ни про убийство Лизы, ни про следствие. Допустим, что-то могли сказать по телевизору, вот только телевизор Настя никогда не смотрела, насколько он знал, в её квартире его даже не было.

– Что ты натворил? – Настя водила руками по его спине, и он чувствовал исходящее от неё тепло. – Когда ты уже угомонишься? Тебе обязательно нужно под каждую юбку залезть?

Волк отстранился.

– Что за глу-упости? У ме-еня ни-ичего с ней не бы-ыло! Ты же до-олжна чувство-овать!

– Не было, – покладисто согласилась Настя. – Но ты хотел, чтобы было. И не ври мне!

– Она непло-охая пе-евица! Я хо-отел, что-обы она пе-ела у ме-еня в ко-оллективе. У неё во-озникли про-облемы, я по-оехал ли-ично по-оговорить, по-омочь.

Настя поморщилась, и Волк осёкся. Ну да, он ведь не объяснил, почему так разговаривает. Или ей не надо объяснять? Впрочем, даже если не надо, она не обязана терпеть и разбирать его невнятную речь. Он прекрасно понимал, как раздражает людей заика.

– Про-ости, со мно-ой се-ейчас тру-удно разго-оваривать. Это с де-етства. Я те-ебе не ра-асказывал. Вдру-уг ве-ернулось…

– Да замолчи ты уже! – резко оборвала его Настя и прищурилась, внимательно посмотрела ему в глаза и стала медленно перечислять. – Ты заикаешься с четырёх лет, это как-то связано с самолётом. Кажется, немецким. Да, немецким, на борту свастика. В двадцать твоё заикание кто-то заговорил. Кто-то очень сильный. Сильнее меня? Да, кажется, сильнее. Но того человека уже нет в живых.

– Ты зна-ала или се-ейчас…

Она отмахнулась:

– Подозревала. У тебя в районе горла неправильная какая-то пульсация, будто сгусток энергии, чужой энергии. Не важно. Ты не заострял внимания, и я не стала вдаваться в подробности.

Настя смотрела одновременно ему в глаза и как будто сквозь него, делая немного нервное движение рукой, словно быстро листала невидимые страницы. Она всегда пугала Волка в такие моменты, превращаясь из милого нежного существа в нечто непонятное и сильное. Даже внешне как будто старилась, черты лица заострялись, взгляд леденел. Волк не любил, когда она «колдовала», и она старалась в те дни, которые они проводили вместе, не использовать свои необычные способности. Да и незачем было. Сила силой, а иногда хочется побыть хрупкой беззащитной девушкой в объятиях взрослого, уверенного в себе мужчины.

– Ты её не убивал… Я вижу, как она ругается с каким-то мужчиной, не с тобой… Она испытывает к нему отвращение. И к себе тоже. Не пойму…

Леонида Витальевича передёрнуло.

– Всё, всё, оста-ановись, пожа-алуйста. Я не хо-очу ни-ичего зна-ать.

У него было странное отношение ко всему сверхъестественному. Он не мог отрицать, что какие-то высшие силы и люди, с ними общающиеся, существуют – бабушка Тася, когда-то избавившая его от заикания, служила лучшим тому подтверждением. И всё-таки он до конца не верил. С большим скепсисом относился к расставленным Натали по всему дому иконам, категорически отверг её идею повенчаться, когда это стало возможным. Из всех связанных с церковью ритуалов соблюдал только один – поедания куличей на Пасху.

Но Настя, казалось, его не слышала.

– Зачем ты трогал нож? Ты с ума сошёл?

– Я хо-отел его выта-ащить. Я ду-умал, она ещё жи-ива. Чё-орт во-озьми, я испу-угался!

Леонид Витальевич нервно прошёлся из стороны в сторону, схватил пульт от сплит-системы и прибавил температуру. Его начинало морозить. Ну почему в этом проклятом городе всё время так сыро?

– Лёня, тебя же взяли с поличным! – ужаснулась Настя. – Отпечатки на ноже, кровь на одежде. Тебя задержали, ты ночевал в тюрьме?

– В СИ-ИЗО, – поправил Волк. – На-астенька, да-авай не бу-удем. Идё-от сле-едствие, у ме-еня е-есть а-адвокат, ка-ак ни-ибудь ра-азберутся.

Она, похоже, увидела что-то ещё, потому что светло-голубые глаза вдруг потемнели, губы поджались. Настя дёрнула головой, повела плечами, словно сбрасывая с них какой-то невидимый груз. Подняла на него взгляд.

– Всё будет хорошо. Следователь на тебя не думает. Тут всё будет хорошо.

– А где бу-удет пло-охо? – со вздохом спросил Волк, усаживаясь в кресло.

Настя не ответила, быстрым шагом ушла в ванную комнату. Он знал, что теперь ей нужно было срочно принять душ или хотя бы вымыть руки и лицо, избавиться от той информации, которую она считала.

Настя вернулась с двумя дымящимися чашками красного, пахнущего корицей и ещё какими-то специями чая, поставила на столик перед ним, села на подлокотник его кресла. Леонид Витальевич вопросительно поднял бровь.

– Ты ре-ешила изме-енить ко-офе?

– У тебя сердце ноет, тебе нельзя. И не вздумай глотать всякую гадость.

– То-огда, бо-оюсь, голо-одной оста-анешься ты.

Он, конечно, имел в виду не обычный голод. Настасья усмехнулась:

– Это мы ещё посмотрим. Двигайся, слон.

Устроилась в его кресле, практически у него на коленях, умостила голову на плече. И так здорово было пить горячий чай, чувствуя тепло молодого тела, и не хотелось думать ни о Петрашевской, ни о юбилейном концерте, находившемся под угрозой срыва, ни о чём.

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Я, кажется, уже писал, что если когда-то Лёньке и завидовал, то касалось это только его отношений с Настасьей. Удивительная женщина, никогда я таких не встречал. Ведьма, истинная ведьма, хотя Лёнька и не любил это слово, считая, что оно несет негативный оттенок. Ничего подобного. Чертовски красивая молодая ведьма. Насколько я знаю, никому она зла не делала. Вела частную практику в Петербурге, снимала всякие там венцы безбрачия, порчи и сглазы, предсказывала будущее, в общем, обычный набор мистических услуг. Особо свою деятельность не афишировала, в популярные телевизионные битвы колдунов и магов не рвалась, приходили к ней в основном по знакомству, благодаря сарафанному радио. Она даже фиксированной платы за работу не брала, каждый приносил, сколько может. Но в накладе не оставалась, по крайней мере, я всегда видел её в дорогой одежде, с изысканными украшениями. Притом, что от Лёньки она материальную помощь категорически не принимала, чем сильно отличалась от всех его предыдущих пассий.

Обычно девушки у Волка менялись с такой скоростью, что он не считал нужным их со мной знакомить. Да и зачем? А Настасью привёз на какой-то Новый год. Для него новогодние праздники всегда становились сущим наказанием: все съёмки «Огоньков» и «Песен года» заканчиваются в ноябре-декабре, а январь – абсолютно мёртвый в смысле работы месяц, никто артистов не приглашает. Все сидят дома или улетают в тёплые края, проматывать полученные за новогодние корпоративы гонорары. Но Лёнька тёплые края не любил, считая, что на Новый год должен быть снег и ёлка, а не песок и пальмы. В детстве в Сочи, где со снегом беда, мы всегда старались на праздники поехать в Красную поляну, поиграть в снежки.

Теперь он каждый Новый год маялся в четырёх стенах, щёлкая пультом от телевизора в безнадёжной попытке посмотреть что-нибудь без участия собственной морды. А в тот год ему повезло, Натали плюнула на «неправильного» супруга, не желающего проводить каникулы как все приличные люди, и улетела на Бали с подругой. Счастливый Лёнька тут же сорвался в Петербург к Настасье. Но в Питере ему быстро надоело, и он приволок её к нам. Настя поначалу была явно не в восторге, но потом они вдруг спелись с Полинкой. Надо сказать, моя Поля никогда не окружала себя подружками, вообще не очень верила в женскую дружбу. А тут они вдруг сошлись, обнаружили кучу общих тем, шушукались вечерами, даже готовили вместе. Получились великолепные каникулы: мы с Лёнькой катали шары в бильярдной и пили у камина сваренный нашими девочками глинтвейн, Настасья чего-то там ворожила Поле и учила Мишельку раскладывать карты. Идиллия.

Что интересно, сколько лет мы пытались сдружить жён, ничего из этого не выходило. Между Полиной и Натали искрило так, что только гляди, чтобы не рвануло. Бывает же, когда люди абсолютно друг с другом несовместимы. Так что в итоге мы бросили эту затею, и, если Волк отмечал юбилей, Полина старалась пропустить торжество и потом поздравить его лично, лишь бы не встречаться с Натали. А Натали в свою очередь отправляла Лёню на наши семейные приёмы одного.

Много женщин я перевидал рядом с Лёнькой: и жён, и тех, кто пытался ими стать, и случайных подруг на одну ночь, и задержавшихся на месяц-другой пассий. Лёнькино отношение к ним менялось: чем старше он становился, чем больше опыта набирался, тем циничнее смотрел на спутниц, подозревая каждую в намерении залезть в его кошелёк или с его помощью попасть на сцену. А с Настасьей всё получилось иначе. Трудно было представить более непохожих друг на друга людей: хрупкая внешне, но очень сильная внутри Настя и грозный патриарх сцены Волк, которого на самом деле очень легко обидеть. Про разницу в возрасте я вообще молчу, она же ему практически внучка. А мировоззрение? Атеист, дитя советской эпохи, и ведьма, верящая в приметы и гадающая на воске? Но что-то их соединяло. Уж насколько я счастливый в семейном плане человек, и то рядом с этими двоими хотелось погреться.

Больше всего мне нравилось, что она не давала Лёне спуску, не позволяла ему себя сломать, подчинить своей воле. Господин артист же у нас привык быть центром Вселенной. Всё в мире для него и вокруг него. Он пришёл домой – бросайте все дела, бегите его кормить, обогревать, облизывать. Ему наскучило – он развернулся и ушёл спать. Или вообще уехал из дома без объяснения причин. Потом свалился, как снег на голову, заявил, что они вместе летят куда-нибудь на его гастроли. Так было с Натали да и со всеми остальными, но только не с Настасьей. Она моментально ставила его на место, пресекая любые попытки собой командовать. И Лёнька бегал на задних лапках, стараясь угодить даме. Что, признаться, очень шло на пользу его характеру.

Но по-настоящему я начал ценить Настасью, когда Лёнька заболел. Её он не посвящал, что собирается оперироваться, – больше всего боялся показаться ей старым, немощным. Да он вообще никого не посвящал, всячески стараясь скрыть предстоящую операцию и от коллег, и от журналистов. Дело было летом, артисты разъехались по курортам, кому до него какое дело? Настасья тоже привыкла, что он может не звонить по несколько недель.

Она приехала сама на второй день. Отвратительный, тяжёлый второй день. Лёнька ещё лежал в реанимации и совершенно меня не радовал скачущим сердечным ритмом и блуждающим взглядом. Я торчал около него, ломая голову, что ещё в друга влить, а главное, куда: у него и так в каждой руке было по капельнице, а подключичку ставить я не хотел – больно рискованно, проблем потом не оберёшься. Я уже материл себя, что вообще взялся за него. Будь на моём месте другой врач, да хоть бы и Петрович, второй наш ведущий кардиохирург, он бы не сомневался, какое лекарство колоть, к каким ещё мерам прибегать. И я бы не сомневался, если бы тут лежал кто другой, а не Лёнька.

В отделении, конечно, все знали, что у Карлинского какой-то особый пациент. Под дверью постоянно маячили медсёстры, на случай если понадобится помощь, но я работал и за врача, и за сестру, и за нянечку. Разве что Илья, наш анестезиолог, ещё в палату заходил. И вдруг появляется Настасья. Как она прошла через охрану внизу, через сестринский пост? Ведьма, одно слово. Бледнее обычного, растрёпанная, глаза на пол-лица. Повторюсь, никто её не предупреждал, никто ничего не говорил. На расстоянии в семьсот километров или сколько там между Петербургом и Москвой, почувствовала, что с Лёней что-то не так. Начала «смотреть», как она говорит. И примчалась.

– Борис, я хочу помочь.

Замерла в дверях. И куда только её уверенность в себе делась? Смотрит на меня растерянно, словно боится, что выгоню. Ну или испугалась, у меня-то вид был немногим лучше, чем у Лёньки. Я, вконец измотанный этим засранцем и его хреновым здоровьем, только рукой махнул:

– Заходи, чего уж теперь. Халат только надень. Вот оно, твоё сокровище, спит.

Сокровище не совсем чтобы спало. Я его выключил очередным уколом, чтобы не маялся – приятными первые дни после шунтирования назвать трудно, операция травматичная.

Настя села возле него, взяла за руку. И вот тогда я понял, что настоящая магия – это не размахивание ритуальными кинжалами, чёрные свечи, черепа, заклинания и прочий цирк. Настоящая магия – это любовь, искреннее желание помочь. Возможно, каким-то волшебным образом и усиленное.

Настя просто сидела рядом и держала его руку в своей весь день. К вечеру и аритмия исчезла, и давление поднялось до нормальных показателей. Когда Лёнька проснулся, долго смотрел на Настасью, пытаясь сообразить, что она тут делает, и не наркотические ли это глюки, а убедившись, что его ведьма вполне материальна и не собирается падать в обморок от Лёнькиного некондиционного вида, вдруг попросил есть. Вот тут у меня окончательно от сердца отлегло.

Ещё один член моей странной сборной семьи. Лишь бы только его светлость, господин артист ничего не испортил. Он у нас большой специалист женские судьбы ломать. Или они сами об него ломаются, чёрт их разберёт. Но Настасью мне жалко, удивительная она девочка.

* * *

– Наталья Сергеевна, мы вас ни в коей мере не торопим. Но, пожалуйста, постарайтесь не затягивать! Журнал должен выйти аккурат к юбилею, в идеале – накануне или сразу после него, на волне читательского интереса, так сказать. Вы же понимаете, что о юбилее Волка будут говорить по всем каналам, наверняка состоится телевизионная трансляция концерта. Вы уверены, что вам не нужен помощник?

– Литературный негр? – ухмыльнулась Натали. – Спасибо, не нуждаюсь. Не беспокойтесь, через неделю рукопись будет у вас. Не так уж много придётся вспоминать.

– И фотографии, пожалуйста. Лучше что-нибудь, что ещё не светилось в прессе.

Натали кивнула. И фотографии найдутся. Когда-то она тщательно их собирала, делала альбомчики, ставила в рамочки. Хроника счастливой семейной жизни. Смешно. Эти снимки такие же неискренние, как и его афиши, которые клеят в каждом городе, куда он приезжает. Напечатанному на плакатах Волку лет на двадцать меньше, чем тому, который выйдет на сцену. Чудеса цифровой фотообработки плюс грим, застывшая улыбка и наглухо застёгнутый костюм с воротником, подпирающим кадык, чтобы поменьше было видно обвисающую шею. Так и их семейные фотографии, иллюзия счастья, постановочные позы на фоне известных пейзажей: Париж, Барселона, Венеция.

– Будут и фотографии. Через неделю я вам позвоню.

Натали встала из-за столика, на котором осталась чашечка нетронутого кофе. Терпеть не могла этот напиток. Мало того что горький, так ещё и голова после него болит. Заказ делала редактор журнала, она же выбирала и место встречи, неприлично дорогую кофейню на Васильевском острове.

На улице шёл дождь, и Натали нырнула в первое же попавшееся такси. Назвала адрес, и водитель искоса на неё посмотрел, оценивая, сколько попросить за услуги. Да, она любила размещаться с комфортом, но дело даже не в этом. Ей нужна была гостиница с очень хорошим видом из окна, а может ли быть в Петербурге вид лучше, чем на Исаакиевский собор?

Конечно, она могла переговорить с редактором и по телефону. Никто не заставлял её ехать в Питер, тем более что она, коренная москвичка, его не любила. И писать эту недостатью-недороман можно было в Москве. Но её почему-то тянуло в Петербург. Подальше от столичной суеты и блеска светской жизни, поближе к месту, где начинался их роман.

Нет, познакомились они в Москве, но с Петербургом была связана особая история. На следующий день после их свадьбы Волк уезжал в Ленинград, где должен был петь два концерта в БКЗ «Октябрьский». У них не нашлось сил оторваться друг от друга, и он потащил её с собой. Она сидела в зале в первом ряду, и ей казалось, он поёт только для неё. Критики потом отметили, что Волк был эмоционален и искренен как никогда. Господи, как давно это было и как будто не с ней. Теперь она словно повинность отбывает на его концертах, считая песни и минуты, прячась от заинтересованных взглядов за маской полного равнодушия.

Наконец-то она выскажется. Предложение от известного журнала поступило неожиданно. Обычно журналисты звонили её знаменитому мужу, а Наталья Волк интересовала всё больше папарацци, охотников за редкими кадрами. Каждый считал своим долгом найти изъян в одежде, подкараулить с фотоаппаратом в самый неожиданный момент, а потом опубликовать в модном издании особенно неудачный снимок, где она застёгивает сапог или отправляет в рот какую-нибудь закуску на светском рауте. В последнее время таких ситуаций становилось всё больше, и Натали подозревала, что дело в её «вечной молодости», не дающей покоя труженикам пера. Журналисты словно задались целью продемонстрировать читателям, что она не так уж молода и красива, как пытается показать.

И вот про неё вдруг вспомнили совсем в ином контексте. Популярный журнал, из которого ей позвонили, специализировался на историях несчастных женщин с громкими фамилиями, написанных от первого лица. Как Натали поняла сегодня из разговора с редактором, за многих барышень писали штатные журналисты издания, такой же вариант предложили и ей: она расскажет свою печальную историю любви девушке с диктофоном, а та изложит всё художественно. Но Натали такой вариант категорически отвергла. Ей было интересно написать самой. Не зря же она с детства проявляла литературные таланты и, может быть, даже стала бы писательницей, если бы не Волк.

Если бы не Волк… Сколько женщин могли бы начать роман с этой фразы? Но сие почётное право принадлежит его законной жене. Первой леди при звёздном муже.

Натали прекрасно пользовалась компьютером и в Петербург привезла миниатюрный ноутбук. Но почему-то ещё утром на Московском вокзале купила несколько тетрадей и красивую позолоченную ручку со скрипичным ключом. Китай, конечно, и позолота облезет через пару исписанных страниц. Но вдруг захотелось. Она любила красивые вещи.

Вид из окна её номера и впрямь открывался шикарный – Исаакиевская площадь, сейчас освещённая сотнями огней. Как она и хотела, письменный стол стоял возле окна. Натали прошлась по номеру: две комнаты, гостиная и спальня, огромная ванная. Она тщательно пересчитала полотенца, проверила чистоту постельного белья, заглянула во все шкафы, проверила, нет ли пыли, и осталась относительно довольна. Свои пять звёзд гостиница пока оправдывала. Ну а что? У неё была любимая поговорка: «Претендуешь – соответствуй». Наталья Сергеевна никогда не экономила на себе, но тщательно следила, чтобы каждый заплаченный ею рубль был обоснован. Хотя сама деньги никогда не зарабатывала. Нет, она могла бы, с её-то образованием. Если бы не Волк…

Ну что ж, пожалуй, пора приступать. Натали села за стол, открыла первую тетрадь. Идеально белая бумага, чуть видная сиреневатая разметка клеточек. Писательство – замечательный способ упорядочить мысли, разобраться в себе. Вот только как определить степень откровенности? Ей очень хотелось написать всю правду об их отношениях. Как тем журналистам, которые за ней охотились, хотелось развенчать образ вечно молодой светской леди, так и она испытывала непреодолимое желание ткнуть в лицо многочисленным поклонникам мужа горькую правду. Кто бы знал, как ей надоели дифирамбы в его адрес, полные патоки статьи об идеальной семье, идиотские вопросы из серии «Как вы сохранили счастливый брак?» и его такие же идиотские ответы! Ей надоело его враньё, надоело самой притворяться перед окружающими, что у них всё хорошо. И она не хотела обманывать снова.

Нет, она напишет всю правду, как есть. А потом подумает, что из написанного можно публиковать, а что останется только в её тетрадках.

* * *

Из воспоминаний Натали Волк:

Я росла типичной папиной дочкой. Папа занимал ответственный пост, был настоящим коммунистом, очень идейным и принципиальным человеком, которого боялись подчинённые. Но для меня он оставался просто любимым папкой, который набивал для меня конфетами карманы, с которым можно было ходить по воскресным дням на Чистые пруды или в Кремль. Я очень любила ходить в Кремль, а потом, после экскурсии, сидеть с отцом в кафе-мороженом, пить молочный коктейль и есть пломбир с орехами из металлической вазочки. Почему-то мороженое в вазочке казалось особенно вкусным.

Мама работала судьёй. И папа, и мама получили юридическое образование, так что, когда я заканчивала школу, ни у кого даже вопросов не возникло, куда мне идти учиться – только в юридический. Меня никто не спросил, да я и не задумывалась. Какая разница? С начальной школы я твёрдо знала, что нужно много учиться, чтобы чего-то в жизни достичь. Дома с меня требовали только пятёрок. Увидев четвёрку в моём дневнике, мама начинала кричать, что больше никогда не станет покупать мне ни игрушки, ни красивую одежду.

– Зачем? – восклицала она, заламывая руки. – Не нужно привыкать к хорошему! Ты ведь всё равно станешь дворником!

И я очень боялась стать дворником, и старалась исправить четвёрку на пятёрку, вызывая удивление даже у учителей.

Папа так вообще воспринимал мои четвёрки как личное оскорбление. Он делал трагическое лицо и поникшим голосом говорил:

– Вот, значит, как ты меня любишь. Вот цена твоей благодарности…

И, понурив голову, уходил в другую комнату. В такие моменты мне хотелось, чтобы он меня побил. Уж лучше ремень!

Так что, когда мне сказали, что я должна поступить на юридический, я просто кивнула и пошла подавать документы в МГУ на юрфак. Экзамены сдала на отлично, кто бы сомневался.

Учиться в университете оказалось куда интереснее, чем в школе. После занятий мы часто всей группой шли гулять на Воробьёвы горы или в Сокольники, по выходным у нас проводились танцы. Иногда к нам на танцы заглядывали ребята из Бауманки. Считалось большим шиком завести парня из Бауманского университета. Но у меня с парнями как-то не складывалось.

Наверное, дело в том, что в детстве и юности я не считала себя красивой. Дурочка, сейчас-то, глядя на свои фотографии тех лет, я понимаю, как заблуждалась. Огромные карие глаза, длинные каштановые волосы, такие густые, что коса получалась толщиной в две руки. Тоненькая талия, хотя я всегда обожала пирожные, а у нас в университетской столовой продавались такие чудесные эклеры с заварным кремом! Папа часто ездил в командировки за границу и привозил мне модные вещи: джинсы с вышивкой, белоснежные кроссовки с пальмами, куртки-косухи. Так что я выгодно отличалась от многих сверстниц. Но когда я спрашивала у мамы:

– Мама, а я красивая?

Она почему-то неизменно отвечала:

– Ты умная. Учись, доченька.

Я училась, но мне хотелось, как любой девочке, найти подтверждение своей привлекательности. Потом мама призналась, что просто боялась меня испортить. Боялась, что я решу, будто могу всего добиться красотой, а не интеллектом. Бедная моя мама даже не предполагала, какую ошибку совершает.

К пятому курсу почти все девчонки в нашей группе уже вышли замуж, а я училась. Меня приглашали остаться на кафедре после защиты диплома, дома уже прозвучало слово «аспирантура». И тут появился Волк.

Я проходила преддипломную практику в прокуратуре, в отделе экономических преступлений. Тогда это, кажется, как-то иначе называлось, но суть та же. Студентам, даже выпускникам, ничего важного не доверяли, поручали работу обыкновенных секретарей – я вела протоколы допросов подозреваемых и свидетелей. Скучно и однообразно, сидишь целый день в душном кабинете следователя, чаи с ним гоняешь, а когда кто-то из вызванных является, стенографируешь беседу. И вот однажды иду по коридору в туалет с чайником – воды набрать, а навстречу мне Машка, однокурсница, которая там же практику проходила. Вдруг она кинулась ко мне.

– Наташка, ты знаешь, кто к твоему Нестеренко сегодня на допрос придёт? Волк!

Машке поручили выписывать повестки, поэтому она была всегда в курсе, кто и когда должен появиться в прокуратуре.

– Какой ещё волк? – удивилась я.

– Леонид Волк! Наташ, ты чего? Ты Волка не знаешь?

А я правда не знала. Вот совершенно меня советская эстрада не интересовала. Меломаном я не была, время от времени могла послушать «ABBA» или Джо Дассена, чьи пластинки привозил папа. Но в целом всё это было от меня очень далеко. Телевизор я не смотрела, в нашей семье ему всегда предпочитали книги, изредка папа включал хоккей, а мама фигурное катание.

– Певец Волк! Его на допрос вызвали, говорят, он левые концерты давал!

Какие левые концерты, какой Волк, я ничего не поняла. А потом он пришёл. Высокий мужчина, с умными серыми глазами, в костюме с иголочки, обаятельный. Вошёл уверенно, как будто не к следователю, а к себе домой, бодро поздоровался с Нестеренко и так на меня посмотрел…

– Какие у вас красивые девушки работают! – сказал он, не сводя с меня взгляд. – Только ради них можно полюбить прокуратуру.

Они с Нестеренко так мило побеседовали. Волк обстоятельно и абсолютно спокойно отвечал на все вопросы, подробно объяснял, что ни в коем случае родное государство обманывать не собирался, что его подставил директор. Его пригласили работать три концерта на стадионах с оплатой по триста рублей за концерт. И хотя концертная ставка Волка составляла около ста рублей, он решил, что гонорар увеличен соразмерно сбору, ведь на стадионе народу намного больше, чем в обычном зале. К делу были приобщены даже квитанции, в которых Волк расписался за полученные деньги, что свидетельствовало в пользу его версии – вряд ли артист стал бы расписываться в ведомости, зная, что деньги левые. В общем, Нестеренко пожурил Волка за отсутствие гражданской бдительности, сделал внушение насчёт того, что больше установленной ставки артист получать не может, но дело пообещал закрыть. Расставались они практически друзьями.

Это потом я уже поняла, как феерически Лёня умеет врать, просто по системе Станиславского, чуть ли не сам начиная себе верить. Конечно, он прекрасно знал, что вне зависимости от площадки артист получает фиксированную оплату. А тогда он произвёл на меня очень сильное впечатление: такой спокойный, уверенный в себе, обаятельный. От него приятно пахло каким-то явно заграничным парфюмом, а начищенные ботинки сверкали, несмотря на то что за окном была обычная весенняя слякоть. Весь он казался не совсем советским, словно из другой жизни. Я не могла его представить в вытянутых синих трениках, в каких ходил дома папа, или читающим «Комсомольскую правду» за столом на кухне.

Уходя из кабинета следователя, Волк одарил меня улыбкой и сказал:

– Вы не могли бы меня проводить? Здесь такие запутанные коридоры, я боюсь заблудиться.

Конечно же, я вышла его провожать! Мы шли по действительно запутанным коридорам прокуратуры, и Лёня рассказывал мне про Париж, из которого недавно вернулся. Он ездил по программе обмена опытом, выступал там на какой-то выставке социалистических достижений. Думаю, ничего выдающегося, подумаешь, выставка, не «Гранд-Опера»! Но в те времена поездка в Париж казалась советскому человеку фантастикой.

– Я приглашаю вас на свой концерт, – на прощание сказал Волк. – Послезавтра, в ДК имени Горбунова, это в Филях. Вы придёте?

– Я не люблю советскую эстраду, – честно заявила я. – И Фили… Это так далеко…

– Я пришлю за вами машину! – предложил Волк.

И я согласилась. Мне просто захотелось ещё раз его увидеть. Да и послушать. Если до личной встречи я и внимания бы не обратила на Волка, как и на других отечественных певцов, то теперь заинтересовалась.

– Так куда за вами прислать водителя?

Я жила с родителями и назвала ему их адрес. Каково же было удивление мамы и папы, когда через два дня ровно в обозначенное время у нас под окнами начала сигналить машина. Я почему-то была уверена, что приедет «Волга», именно эта машина ассоциировалась со словом «служебная». Но сигналили «жигули» какого-то странного вишнёвого цвета. Я спустилась во двор, и навстречу мне из машины вылез Лёня. В костюме и с букетом цветов.

– Мне подарить его вам на концерте? – съехидничала я, принимая букет.

– Только не это, – поморщился Лёня. – Дарить цветы мужчине – какая пошлость. А вот женщинам, к тому же таким красивым, можно и нужно дарить самые лучшие цветы.

И он сам привёз меня на концерт, усадил в первый ряд и умчался за кулисы, переодеваться и прихорашиваться. Всё выступление я ловила его взгляды, особенно когда звучали песни о любви. Он очень хотел произвести впечатление, видимо, привык, что женщины падают к ногам сами, едва заметив Волка на горизонте. Но, честно сказать, особого восторга от его выступления я не испытывала. Стоит два часа столбом, ну за рояль сядет поиграет. Сзади две какие-то мымры в полуплатьях-полузанавесках мотаются, что-то там подвывают. И песни скучные, первое отделение – вообще мрак, навязший в зубах советский пафос. Словом, не «ABBA».

Когда концерт закончился, я не знала, как мне поступить. Уйти, не попрощавшись и не поблагодарив, – невежливо. Пойти за кулисы – подумает, что ищу с ним встречи. Я стояла посреди почти опустевшего зала в нерешительности, как вдруг меня окликнул лысый невысокий человечек. Как потом выяснилось, Жека, администратор Волка.

– Вы – Натали? Пойдёмте, Леонид Витальевич ждёт вас в гримёрной.

Надо же, подумала я, прямо-таки Леонид Витальевич. Тогда впервые задумалась, сколько же ему лет. Я понимала, что он не мой ровесник, но не настолько же старше, чтобы быть Витальевичем. Потом выяснила, что нас разделяет ровно двадцать лет, но на тот момент наш роман достиг той точки, когда уже плевать на все внешние обстоятельства. Подумаешь, ерунда какая, двадцать лет, считала я тогда. Даже хорошо, просто отлично. Взрослый, серьёзный мужчина, такой же надёжный, как мой папа. Господи, какой же я была дурой! Двадцать лет – это огромная, колоссальная разница.

В гримёрной я увидела совсем другого Волка: уставшего, растрёпанного, в мокрой насквозь рубашке, с посеревшим лицом и какими-то странными разводами под глазами. Тогда ещё не пользовались специальными салфетками для снятия макияжа, он смывал грим просто под краном, и от некачественной туши оставались потёки. Но, увидев меня, Лёня собрался, заулыбался и тут же заявил, что мы едем в ресторан. Не в какой-нибудь, а в «Метрополь». И мы поехали в ресторан, в котором я только мечтала побывать и где перед Лёней услужливо распахивали двери. Нас посадили за самый лучший столик, вокруг нас моментально забегали официанты. И Лёня снова рассказывал про Париж и говорил, что скоро едет в Италию, и привезёт мне итальянские туфли, или сумочку, или платье, или всё сразу.

Он очень красиво ухаживал. Приезжал за мной каждый вечер, если был в Москве, и мы ехали развлекаться: рестораны, концерты, театры, просто прогулки. Потом привозил меня домой и провожал до подъезда. Иногда, если мы оказывались в людных местах, его узнавали, просили автографы, порой навязывались, но Лёня решительно обрывал все попытки пообщаться, расписывался в девичьих тетрадках и быстро уводил меня подальше. Мы «просто гуляли» месяца два, за это время я защитила диплом и устроилась работать в ту же прокуратуру, где проходила практику. Но поработать толком не успела – Лёня должен был ехать в качестве гостя на какой-то песенный конкурс в Юрмалу и предложил отправиться с ним. С Нестеренко, моим непосредственным начальником, у нас были отличные отношения, и он меня отпустил в счёт отпуска, который мне совсем не полагался.

В Юрмале наш роман перешёл на совершенно новый уровень.

Так странно. До меня долетало много слухов, всегда находились «доброжелатели», готовые рассказать массу интересного о моём муже. Сколько раз я слышала о его якобы невероятных постельных талантах. Но, честно скажу, этот его талант на меня произвёл ровно столько же впечатления, сколько талант певческий. Хотя сравнивать мне тогда было не с чем. И тем не менее мы прожили прекрасное лето: море, солнце, удивительные знакомства с самыми разными артистами и просто интересными людьми. На дворе стоял восьмидесятый год, Москва готовилась принять Олимпиаду. Тогда все просто помешались на билетах, их невозможно было достать. А Лёня принёс два пригласительных на церемонию закрытия на отличные места. Мы смотрели, как улетает Олимпийский мишка, и ели удивительно вкусное мороженое с вафлями, запивая его ранее невиданной «Фантой». Я уже не говорю о вечеринках в Олимпийской деревне! Лёня работал в команде артистов, развлекавших наших олимпийцев, давал там концерты, а после них мы танцевали, пили коктейли, общались с иностранцами. Словом, у меня началась совсем другая жизнь, полная ярких событий.

Мои родители сначала отнеслись к Лёне настороженно. Профессию артиста они всегда считали несерьёзной, к тому же их смущала разница в возрасте. Но Лёня в конце концов сумел и их очаровать. Единственное, с чем мама и папа никак не могли примириться, это с тем, что из-за Лёни я бросила работу. Он с самого начала прямым текстом заявил: «Зачем тебе прокуратура? Я зарабатываю достаточно. Увольняйся, я всё устрою». И устроил, так что мне даже не пришлось отрабатывать положенные два года после учёбы. Сейчас мне иногда кажется, что я совершила огромную ошибку – с самого начала наших отношений попала в полную от него зависимость, не только психологическую (этой участи не избежала, кажется, ни одна женщина Волка), но и материальную. Но и меня можно понять: я с раннего детства не видела ничего, кроме учёбы, моими редкими развлечениями были воскресные прогулки с папой за ручку. А с Лёней прежняя скучная жизнь полетела в тартарары, ей на смену пришёл не заканчивающийся праздник.

Мы поженились в тот же год осенью. У меня были веские основания спешить – все подружки давно были замужем, да и мама постоянно твердила, что просто так гулять с мужчиной неприлично, тем более с мужчиной известным, артистом. Лёня тоже торопился с браком. Наивная дурочка, я считала, что у нас такая неземная любовь, что он мечтает поскорее сделать мне предложение. Сейчас я понимаю, он, чёртов собственник, просто хотел зафиксировать своё право на меня. Скорее всего, ему надоел статус холостяка, а тут подвернулся удачный вариант: скромная домашняя девочка без особых претензий.

Свадьбу играли всё в том же «Метрополе», на мне было шикарное платье, которое Лёнька привёз из Италии. Правда, в Италию он ездил без меня, на зарубежные гастроли просто подругу он взять не мог. Ещё одна причина поскорее стать женой. С моей стороны пришло человек пятьдесят, все школьные и институтские подружки, родня, мамины и папины друзья. А вот с Лёниной, как ни странно, были только Карлинские и его отец. Коллег-артистов Лёня звать не стал, сказал, что не хочет смешивать личную жизнь и работу. Я тогда ничего не поняла: почему бы не позвать коллег? Тем более известных артистов. Но Лёня решил по-своему.

На свадьбе я впервые познакомилась с Карлинскими, причём Лёня мне представил Бориса как лучшего друга, а Полину чуть ли не как сестру. Очень мне эта пара не понравилась. Они оба так на меня смотрели, будто я у них что-то собираюсь украсть. Их собственного Волка? Полина мне вообще показалась помешанной на кастрюльках клушкой, она посреди вечера вдруг начала мне рассказывать, что Лёню обязательно нужно кормить горячим, что у него слабый желудок и он очень любит суп из куриных потрошков. Господи, какой бред! Вот мне на свадьбе было как раз до супа из потрошков! Если Полина превратила свою жизнь в пляску у плиты, то я этого делать точно не собиралась, о чем ей тут же и сообщила. Какое ей вообще дело? Мне казалось, она ничего не понимает в наших с Лёней отношениях и лезет со своими глупыми советами. Борис мне ничего не говорил, но бесил ещё больше. Он все время крутился возле Лёни, все организовывал, всем руководил: и застолье вел, и распоряжался, когда что подавать, и конкурсы устраивал. Но больше всего следил, чтобы жених не остался голодным, чтобы его не продуло у открытого окна, чтобы его не споили увлекшиеся тостами гости. У меня даже мелькнула мысль, а не голубой ли он. Прямо такая нежная забота! И Лёня постоянно с ним общался, у них не кончались темы для обсуждения, они то и дело вспоминали какие-то истории из совместного общего прошлого, которые рассказывали гостям.

Я же не хотела ничего знать о прошлой жизни Лёни, а Карлинские в моём понимании как раз к прошлой жизни и относились. Теперь-то все должно было быть иначе, думала я. Какие супы, когда Лёня водит меня в лучшие рестораны? Мы будем путешествовать по миру и, наверное, поедем даже в Париж! Ведь позвали его один раз, позовут и ещё! И он возьмёт с собой меня, законную супругу.

Как же я жестоко ошибалась…

На свадьбе я познакомилась и с Лёниными поклонницами, и это знакомство оказалось еще менее приятным. В зал их никто не пустил, и они толпились снаружи, разглядывая через окна, что происходит внутри. Я чувствовала на себе их явно недоброжелательные взгляды, тем более что сидели мы как раз напротив окна. Но когда я попросила официанта их разогнать, Лёня внезапно вмешался.

– Зачем? Девочки никого не трогают, и вы их не трогайте. У них и так сегодня большое горе.

«Девочкам» было лет по тридцать, а кому и сорок! На что надеялись эти старые кошёлки в ужасных старомодных платьях и очках с двойными стёклами, я совершенно не понимала. Нет, потом я выяснила, что среди поклонниц Волка полно и симпатичных, и молодых, но они как-то по-разному группировались, как будто на концерты бегали одни, а под окнами стояли другие.

Мало того, когда мы выходили из ресторана, толпа «девочек» как по команде ринулась на нас. Они выкрикивали поздравления Волку, но на меня смотрели так, словно хотели испепелить одними взглядами. И Лёня, вместо того чтобы нырнуть в ожидавшую нас машину, остановился, стал благодарно раскланиваться, подписывать конверты пластинок, ещё какие-то бумажки, которые ему протягивали. Про меня он забыл, я стояла возле машины, мёрзла на октябрьском ветру в своём лёгком платье и покорно ждала его. Какая-то женщина из толпы сунула ему в руки букет цветов. Ему, а не мне! А Лёню это даже не смутило, он механически взял цветы, поблагодарил.

Начался наш медовый месяц в Ленинграде, где Лёня отрабатывал концерты, а оттуда мы полетели в Сочи. Я хотела в Крым, в детстве мы с папой и мамой часто там отдыхали, мне очень нравилась Ялта, но, во-первых, Лёня достал путёвки в санаторий именно в Сочи, а, во-вторых, он говорил, что хочет показать мне город своего детства. И мы поехали.

Сочи мне не понравился сразу. Было жутко холодно и мокро, постоянно шли дожди, и одинарные окна не спасали от сырости и ветра. Сыростью, казалось, всё пропиталось насквозь: одежда, постель, полотенца. В углах нашей комнаты виднелась плесень, а высушить полотенце после бассейна было совершенно невозможно и приходилось раз за разом вытираться мокрым. Санаторий показался мне ужасным, облезлым и унылым. Из-за непрерывно хлещущего дождя мы не могли никуда выйти и оставалось либо сидеть в номере, даже без телевизора, либо ходить на процедуры, чем Лёня и занялся с большим удовольствием: ванны, массаж, какие-то там полоскания и прогревания. Он утверждал, что всё это очень полезно для его голоса, и активно лечился. А мне абсолютно не хотелось бегать по врачам.

Наконец погода наладилась, и мы пошли гулять. Я надеялась, что Лёня поведёт меня в приличное кафе на море, но он посмотрел на меня как на сумасшедшую:

– Возле моря сейчас очень холодно. Да и не работает там ничего. Пойдём, я тебе лучше покажу дом, где прошло моё детство.

И потащил меня на гору, через какие-то непролазные чащи, почти в лес. Я даже не предполагала, что там люди живут, но оказалось, что за санаторием имени Орджоникидзе есть несколько узких улочек с маленькими домами. Мы долго поднимались, петляли, я устала и натёрла ногу, наконец он вывел меня к неказистому домику с таким гордым видом, словно это был дворец. Мы походили вокруг, но внутрь заходить не стали. Лёня объяснил, что дом продал после смерти бабушки, и мне стало совсем неинтересно. Каким надо быть дураком, чтобы продать дом в Сочи? Правда, толку от такого дома, до моря полчаса пилить, и развалина-развалиной, даже туалет во дворе!

На другой день мы пошли на рынок, я хотела купить нормальной еды, потому что в санатории кормили отвратительно – безвкусными жидкими супами и кашей-размазнёй. Лёня рассказывал, что в Сочи продают очень вкусный домашний сыр и домашнее вино. Но едва мы вошли в торговый павильон, как Лёню узнали.

– Ай, смотри, да это же Волк! – с кавказским акцентом воскликнула одна из торговок.

– Точно, Волк! Лёнька! Вы помните, Нонна, он вот таким вот приходил сюда за сыром? Его бабка Сима очень уважала мой сыр!

– Конечно, помню! А с ним ещё второй мальчик был, толстенький такой, Боря!

– А теперь большой человек! Артист! Лёнечка, иди сюда, у меня яички есть домашние. Ты будешь яички?

И «Лёнечка», мой самоуверенный, обласканный славой супруг смущался, краснел и растерянно улыбался, позволяя пожилым тёткам себя тормошить. Про меня он опять забыл. Я подошла к продавщице лет тридцати, которая точно не могла помнить Лёню ребёнком и в общем сумасшествии не участвовала, стала выбирать яблоки и персики.

– А это что? – ткнула я на незнакомый фрукт тёмно-фиолетового цвета, сложенный аккуратной горкой.

– Инжир.

Название мне ни о чём не говорило, а цена на экзотику была приличной.

– Дайте парочку.

– Парочку килограммов? – усмехнулась девушка.

– Парочку штук.

– И как я должна их взвесить? Меньше килограмма не продаю.

Меня так возмутил её спокойный тон, что я даже не нашла что ответить. Забрала яблоки и персики, за которые заплатила, отошла от прилавка и уже за спиной услышала:

– Достали эти бздыхи.

В санаторий возвращались, нагруженные продуктами. Лёньке бесплатно надавали и сыра, и вина, и яичек, и каких-то местных сладостей из орехов, и даже варёной кукурузы, а я несла авоську с фруктами. По дороге пожаловалась ему на продавщицу.

– У вас в Сочи всегда так хамят? – поинтересовалась я, видя, что он никак не реагирует на мой рассказ.

– Нет, только бздыхам, – усмехнулся муж. – Она ведь права, два инжира на весах не взвесишь. Ты могла взять килограмм и даже два. Я люблю инжир.

Казалось бы, какая мелочь, просто эпизод. Но такие эпизоды потом повторялись очень и очень часто: окружённый славой и вниманием, Лёня не вдавался в мои проблемы, предоставляя мне возможность самой разбираться во всех бытовых вопросах. Если дома текли трубы, я должна была вызвать сантехника, выслушать от него, как у нас всё плохо, сбегать с ним на рынок или в магазин купить недостающую деталь, потом следить за процессом ремонта, а в конце ещё и поставить ему бутылку. А Лёня приходил поздно ночью после концерта, открывал кран, чтобы смыть грим, и хорошо, если вообще замечал, что кран теперь работает как надо. Через неделю кран снова ломался, и Лёня, облитый водой, возмущался, что я вызвала не того мастера, не проследила, не досмотрела. Я предлагала взяться за ремонт самому, но он же артист, у него съёмки, и вообще он завтра на гастроли улетает.

Его работа всегда была для него оправданием. Он зарабатывает деньги, а я должна обеспечивать быт, потому что у него просто нет времени на такие мелочи, как починка крана, заточка ножей или ремонт стиральной машинки. Доходило до смешного! В начале девяностых он привёз домой посудомоечную машину. Они тогда только появились и казались диковинкой. Лёне её подарили спонсоры какой-то телепередачи, в которой он снимался. В те времена артистам постоянно что-нибудь дарили, он то ящик газировки домой притаскивал, то телевизор. Однажды принёс целую коробку шоколадных яиц с сюрпризом. Видимо, снимался в детской программе. Ящик простоял у нас неделю, потом Лёня отвёз его Борькиной Мишельке.

Но вернёмся к посудомоечной машине. Лёня заволок её в дом с видом первобытного человека, завалившего мамонта, поставил посреди кухни и сообщил, что отныне я свободна от мытья грязной посуды. Если учесть, что Лёня был дома в лучшем случае неделю из месяца, а семья наша состояла из нас двоих, то я не особо страдала от обилия грязных тарелок. Но зачем отказываться от подарка?

Машинка целый месяц стояла посреди кухни, мешая всем ходить. Лёня улетел на очередные гастроли, потом снимался в телевизионном проекте и приходил домой за полночь. У него не было ни времени, ни сил на подключение чуда техники. Тем более что её надо было врезать в трубу, а это сварка, а сварочного аппарата у него нет, и вообще нашлась тысяча причин, чтобы ничего не делать. Передвинуть машинку я тоже не могла и продолжала на неё ежедневно натыкаться. Через месяц к нам домой заглянул Борис. Зашёл на кухню, увидел агрегат, выслушал мою печальную историю, хмыкнул и стал закатывать рукава. Спустя час один из лучших кардиохирургов столицы закончил сложнейшую операцию по подключению посудомоечной машины к водопроводной сети. Причём ни сварочный аппарат, ни другие экзотические приспособления ему не понадобились.

Тот наш отдых в Сочи тоже закончился в стиле Волка. Где-то через неделю его вдруг вызвали в Москву для участия в творческом вечере очередного всеми уважаемого композитора. Я думала, он откажется, ведь у нас медовый месяц, но Лёня, ни минуты не раздумывая, согласился и начал собирать чемодан.

– Ты отдыхай, – заявил он. – А мне надо работать.

– Неужели без тебя не обойдутся? Ты же не единственный певец на эстраде! – удивилась я.

– Вот именно, что не единственный, – вздохнул Лёня. – Без меня-то обойдутся. Обойдутся один раз, потом начнут обходиться постоянно. Понимаешь, в нашей профессии нельзя отказываться от приглашений никогда.

И улетел. Я надеялась, он выступит и вернётся, но в Москве нашлись какие-то срочные дела, съёмки, потом его пригласили на гастроли. В общем, остаток нашего медового месяца я провела в полном одиночестве в облезлом и сыром санатории. Опять зарядил дождь, и я целыми днями сидела у окна и читала взятые из библиотеки книжки.

Вскоре я стала ненавидеть слово «гастроли». Я не понимала, как можно так жить. Он совершенно себе не принадлежал, его постоянно куда-то отправляли. Только приедет с юга, из какой-нибудь Астрахани, выясняется, что надо ехать на север, в Архангельск, или на Дальний Восток, в Благовещенск. Лёня менял климатические и часовые пояса, простужался, не высыпался. У него даже выработались особые привычки, связанные с кочевым образом жизни: он приспособился спать в любое время суток, в любом месте и в любой позе – в самолёте, в поезде, в машине, едва усевшись, немедленно засыпал, пусть на час или два. С собой он, помимо чемодана, всегда возил небольшой портфель, который не надо было сдавать в багаж. В таком обычно носят документы, а у Лёни там лежала смена белья, бритва и тёплый свитер. После того как его багаж несколько раз терялся, он взял за правило самое необходимое держать при себе.

Лёня мотался по стране, а я сидела дома одна. Все мои надежды на интересную жизнь разбивались о его работу. Даже если у Лёни выдавалось несколько свободных вечеров, меньше всего ему хотелось проводить их со мной в театре или тем более на концерте. Он уставал от людей, шума, постоянного внимания к собственной персоне и в свободное время предпочитал лежать дома на диване, желательно в полной тишине. Приехав с гастролей, мог вообще сутки не разговаривать, а когда, уже после перестройки, у нас появилась большая квартира на Берсеневской и Лёня обзавёлся отдельными комнатами, стал запираться там. Я скучала по нему, мне хотелось рассказать ему все свои новости, побыть рядом, а он мечтал, чтобы его оставили в покое.

В первое время я пыталась бороться с таким положением вещей. Сначала попробовала ездить с ним на гастроли. Он не выразил восторга по этому поводу, но в очередной тур меня взял, предупредив, что ничего хорошего меня не ждёт. И оказался прав, потому что в первом же городе нас поселили в неотапливаемую гостиницу. Зимой! Сочинский санаторий по сравнению с ней показался мне раем, там постельное бельё было хоть и влажным, но, по крайней мере, чистым! А тут под тяжёлым и дурно пахнущим одеялом обнаружилась серая, в одном месте дырявая простыня, в туалете не работал бачок, а из шкафа вылез огромный таракан. Я отыскала администратора и стала требовать, чтобы нам поменяли номер. В конце концов Лёня уже был народным артистом республики и имел право на человеческие условия. Администратор внимательно меня слушала, кивала, соглашалась, но помочь ничем не могла – нас и так поселили в лучший номер единственной гостиницы этого города. Я даже не хотела представлять, что творилось в остальных, не самых лучших номерах!

Я старалась быть полезной на гастролях, создать Лёне хоть какой-то комфорт – сбегать в магазин купить колбасы, чтобы перекусил до концерта, постирать что-то по мелочи. Но вскоре выяснилось, что он в моей помощи не нуждается – во время поездок его бытом заправляла Ленуся. О, это совершенно особый персонаж. Ещё одна жертва обаяния Волка, преданная ему как пёс. Она тоже невзлюбила меня с первого взгляда, решив, что я собираюсь лишить её работы. Она на тот момент обслуживала Лёню больше десяти лет и всё умела лучше меня! И рубашки ему отглаживала без единой складочки, и воротники могла так накрахмалить, чтобы они и стояли, и шею ему не натирали, и в любом городе, в любой дыре сырники ему по утрам жарила, и чёртов суп из потрошков на обед варила. И Лёня не скрывал, что её суп ему нравится гораздо больше, чем мои бутерброды с колбасой.

– Но не могу же я таскать с собой плитки и кастрюли! – возмутилась я.

– И не надо, – покладисто согласился Лёня. – Лена получает за это деньги, таскать кастрюли – её прямая обязанность.

Вот и получилось, что на гастролях делать мне было нечего. Лёня приводил меня на свои концерты, но, во-первых, если все билеты были проданы, мне приходилось сидеть где-нибудь на приставном стуле. Во-вторых, его выступления мне особого удовольствия не доставляли, напротив. Я видела, как он нервничает до концерта, видела, как без сил валится в ближайший тёмный угол после, и меня раздражало, что столько энергии отдаётся в никуда – жадному неблагодарному залу, зрителям, которым всегда мало и которые, выходя, будут обсуждать не только голос Лёни, но и его внешность. Чего я только не услышала, сидя в партере! Как бы он ни спел, обязательно находились ценители, которые считали, сколько раз он нечисто спел. Кто-нибудь непременно заявлял: «Волк-то уже совсем не тот! Стареет! И дыхалка ни к чёрту. А вот раньше…» К слову, Лёне едва исполнилось сорок, и он был как никогда в голосе. А некоторых барышень интересовал отнюдь не голос, и они громким шёпотом делились наблюдениями, сколько там чего у Лёни в штанах.

И вот на них Лёня тратил все силы! После утомительного переезда он спал до полудня, потом кое-как приводил себя в порядок, мы обедали Ленусиной стряпнёй и ехали в концертный зал настраивать звук. Там же он распевался, готовился к выходу на сцену. Потом два часа шёл концерт. Если нам везло и в городе какой-нибудь ресторан работал допоздна, мы ужинали там, но чаще всего опять ели в номере то, что приготовила Ленуся, и ложились спать. Или прыгали в поезд или автобус, чтобы к утру добраться до очередного пункта назначения. Бывало, что гастроли проходили в каком-нибудь красивом городе и мне хотелось посмотреть местные достопримечательности, тем более, что принимающая сторона рада была провести экскурсию. Но Лёня чаще всего отказывался и предлагал мне ехать одной. Он предпочитал лишние несколько часов поспать или просто посидеть в тишине номера.

Мне порой даже казалось, что я его раздражаю. Чёртов характер Волка постоянно требовал уединения. Он ведь у нас ещё и композитор, творец. И музыку мог писать, только оставшись один. А если обстоятельства долгое время не давали ему в одиночестве посидеть за инструментом, он начинал срываться на окружающих. Обычно спокойный, уравновешенный, он становился настоящим психом, которого раздражает каждая мелочь, вроде звякнувшей о стакан ложки или работающего в соседней комнате телевизора. Но стоило Лёне добраться до пианино и выплеснуть то, что рождалось где-то в глубине его души, к нему возвращалось прежнее благостное настроение.

Я ездила с ним на гастроли год или два, а потом ужасы кочевой жизни мне основательно надоели. Я поняла, что ничего не изменится. Пермь, Казань, Барнаул, Владивосток, и опять, и опять по кругу. Пока он объедет все крупные города Сибири, по нему соскучатся на Кавказе, а там и какая-нибудь союзная республика захочет послушать Волка. Гастрольная круговерть не закончится, будут снова и снова повторяться холодные гостиницы и грязные постели, полупустые магазины и выкачивающие силы концертные залы. И если Лёня называл это творчеством и получал какое-то своё извращённое удовольствие от выходов на сцену, то я не видела в этом ничего хорошего. Мотаться за ним, как декабристка, только чтобы быть рядом? Так мы толком и не общались. За два часа до концерта привычный Лёня превращался в абсолютно чужого мне человека с отсутствующим взглядом, не замечающего никого и ничего. И в нормальное состояние возвращался уже ночью, когда приходило время ложиться спать.

И я прекратила за ним ездить, посвятив себя дому. Впрочем, была и другая причина. Я забеременела…

На этом месте прежде бойко ложившийся на бумагу рассказ прервался. Два дня Натали никак не могла заставить себя вернуться к наполовину исписанной тетради. Слишком уж скользкой была тема, слишком привыкла она скрывать эту сторону их с Лёней жизни. Да, она решила писать всё как есть, но где найти меру откровенности? Лёнька, конечно, сволочь, но, если она расскажет всю правду, очень уж получится неприглядный портрет. Надо ли? Столько лет прошло.

Натали бродила по городу, подолгу сидела в кафе, наблюдая за куда-то спешащими людьми, даже пошла в Эрмитаж, сама не понимая зачем. Как будто надеялась там, среди картин и скульптур, найти ответ на мучивший её вопрос. Как же трудно начать говорить правду после десятилетий вранья.

Так у них с Лёней было заведено: держать лицо в любой ситуации. Он врал журналистам, рассказывая про идеальную семью, заботливую жену и прекрасную хозяйку. Она врала подругам про доброго и внимательного Лёню, а на неудобный вопрос о детях грустно опускала глаза и бормотала что-то про нездоровье. Пусть лучше сочувственно замолкают, чем узнают правду.

Ей очень хотелось с кем-нибудь посоветоваться, но с кем? С главным редактором журнала-заказчика? Глупо, журналистам нужны сенсации, и чем больше «жареных» фактов о Волке сообщит Натали, тем для них лучше. С подругами? Теми самыми, которым она врала, что ли? С родителями? Невозможно. Их она никогда не посвящала в подробности семейной жизни, отделываясь дежурным ответом: «У нас всё хорошо». Тем ответом, который всех устраивал, который от неё хотели услышать. Это ведь папа приучил её ещё в первые годы совместной жизни с Волком.

Натали уже и не помнила в деталях, что произошло, чем Лёня её обидел. То ли забыл про годовщину свадьбы, улетел на гастроли и даже не позвонил. То ли ей доложили об очередном романтическом увлечении Лёни. Не суть важно, обстоятельства стёрлись из памяти, она помнила только ощущение жуткой обиды и безысходности. В отчаянии Натали поехала к родителям. Появилась на пороге родного дома с небольшим чемоданчиком, куда сложила самые любимые платья, косметику и подаренную на свадьбу фарфоровую вазочку. Дверь открыл отец. Посмотрел на её заплаканное лицо, на чемодан и сразу оценил ситуацию, встал на пороге, перегородив проход.

– Пошла домой, дура, – отчеканил её любимый, её замечательный папа, который в детстве всегда защищал дочь от обидчиков.

Натали дар речи потеряла. Уже готовый сорваться с языка рассказ о подлеце-муже застрял в горле. Она размазывала по щекам слёзы и в изумлении смотрела на отца.

– Даже знать ничего не хочу. Он – твой муж. Надо было думать, когда за него выходила. А теперь молчи и терпи такого, какой есть.

Так Натали в один день узнала и секрет прочного брака родителей, и то, как ей надо себя вести в дальнейшем. Молчать и терпеть. А ещё улыбаться и изображать для посторонних, что у них всё хорошо.

Да, всё замечательно просто. Телефон молчал уже больше недели. Она прекрасно знала, что Лёню выпустили под залог. Трудно оставаться в неведении, когда все телеканалы сочли своим долгом осветить эту историю. И если консервативный Первый по крайней мере остался в рамках приличия и понадеялся, что недоразумение с известным и уважаемым артистом скоро разрешится, то другой, особенно «любимый» Лёней канал постарался докопаться, кто такая убитая Лиза Петрашевская, и сделал массу любопытных предположений относительно того, что Волка с ней связывало. Постельный мотив был, конечно же, на первом месте.

Сволочь! Старая похотливая сволочь, волочащаяся за каждой юбкой. Стоило Натали вспомнить унизительную сцену в СИЗО и не менее унизительный для неё сюжет телеканала, как внутри всё начинало кипеть от злости. Нет, надо рассказать всю правду. Пусть люди узнают, каков их любимый артист, ветеран, мать его, сцены, на самом деле.

И всё-таки она беспокоилась. Лёня должен был позвонить, не в его правилах исчезать так надолго. Где его черти носят? Опять у Карлинских поселился? Или поехал к очередной даме сердца? Господи, сколько их у него? Натали звонила домой, и Дарья бодро рапортовала, что Леонид Витальевич в Москве, регулярно появляется, очень занят на съёмках. Врала, конечно. Деревенская дура. Она работала у них уже лет десять, и с первого дня окончательно и бесповоротно встала на сторону Волка. Постоянно пытается его прикрывать, носится перед ним на задних лапках. Натали давно бы её выгнала, но Лёня жёстко заявил, что не потерпит череды посторонних людей в доме. «Или оставляй Дарью, или готовь и прибирайся сама. Я к ней-то еле привык. Ты хочешь у нас проходной двор устроить?» Он не шутил, Натали стоило немалых усилий уговорить его вообще взять домработницу. Господин артист же превыше всего ценит покой и уединение, а жена, значит, должна триста квадратов на карачках сама мыть?

Почему же он не звонит? Воспринял всерьёз её слова о разводе? Обиделся за пощёчину? Да глупости, как будто в первый раз. В последние годы она уже не скрывала своего раздражения, и ссоры случались часто, и до рукоприкладства доходило. Исключительно с её стороны. Она кричала, а он молчал. Тогда, чтобы добиться хоть какой-то реакции, Натали могла залепить ему пощёчину или просто толкнуть, выплеснуть эмоции. Он ни разу не дал сдачи, чёртов джентльмен с кавказским воспитанием, считал, что женщина неприкосновенна, и его невозмутимость ещё больше выводила Натали.

Она как раз возвращалась после прогулки, поднималась в свой номер на лифте, когда зазвонил телефон. Не глядя нажала кнопку приёма в надежде услышать знакомый, чуть растягивающий гласные голос. Но трубка защебетала тонким голоском Зейнаб, жены Кигеля. «Заклятой подруги», как называла её Натали.

– Наташенька, как ты поживаешь?

Она терпеть не могла, когда её называли Наташей. Всегда представлялась «Натали» и не позволяла никаких склонений. Лёня в первые годы пробовал экспериментировать, она была и «Натусей», и просто «Тусей», но каждый раз упорно его поправляла, и он в итоге привык. Но Зейнаб перевоспитанию не поддавалась. Такая же упёртая, как и её муж, и с той же отвратительной привычкой лезть в чужие дела.

– Нормально поживаю, – процедила сквозь зубы Натали, ожидая какой-нибудь гадости. И гадость незамедлительно последовала.

– Слышала в новостях про Лёню. Такой ужас, такой ужас. Но я уверена, всё образуется. Артиста никто не посмеет тронуть, тем более в таком возрасте…

В каком возрасте? Ну в каком возрасте, хотелось закричать Натали. Что вы все из него старика делаете? Твой Андрей-то уж постарше, наверное. Вопрос возраста мужа для неё всегда был сложным, особенно после того, как Лёня начал болеть.

– Я тебе по поводу нового выпуска «Сплетника» звоню. Ты, Наташенька, главное, не расстраивайся. Они все такие. Думаешь, я с Андреем меньше натерпелась? Ну ты же помнишь историю с Зайцевой? Но ничего, перемололось. Это у них уже последние всплески. Потерпи, пройдёт пара лет и будете жить спокойно, как бабушка с дедушкой.

– Не понимаю, о чём ты, – холодно проговорила Натали. – Я не читаю жёлтую прессу. Прости, Зейнаб, мне Лёня параллельно звонит.

И хотя никто ей не звонил, Натали прервала вызов, а потом и вовсе отключила телефон. Сучка. Вы с Кигелем, может, и живёте как бабушка с дедушкой. А ей всего сорок четыре!

Но главный посыл Зейнаб она уловила и уже не могла игнорировать. Натали вернулась в холл гостиницы, отыскала газетный киоск, купила свежий выпуск «Сплетника» и торопливо спрятала его в сумочку, как будто боялась, что её увидят с компрометирующим изданием в руках. На самом деле, ничего особо компрометирующего в «Сплетнике» не было. Обычный бульварный журнальчик, полностью оправдывающий своё название.

Только войдя в номер, она раскрыла издание, быстро пролистала в поисках нужного материала. А вот и он. Маленькая заметка и большое фото. «Леонид Волк не падает духом». М-да, заголовок многообещающий. На фотографии Лёня, в длинном плаще и шляпе с полями, но всё равно легко узнаваемый, обнимал за талию (чертовски тонкую талию!) белокурую девушку в красном пальто. И по тому, как он её обнимал и как на неё смотрел, у Натали никаких сомнений не оставалось – это не фото с поклонницей. Это та самая, из-за которой он не звонит уже неделю. Что интересно, фото сделано в Петербурге, на фоне виден угол Эрмитажа. Совести ни грамма. Гуляет с любовницей по центру Питера, не боясь ни журналистов, ни фотоаппаратов случайных прохожих. Заметка подтверждала её мысли, автор тоже поражался энтузиазму Волка, который вместо того, чтобы разбираться с заведённым на него делом, метнулся к юной пассии.

«Сплетник» стал последней каплей. Натали села за стол и раскрыла тетрадь, даже забыв переодеться. Нет, никакого снисхождения он не заслуживает. Она расскажет всю правду без прикрас.

…Смешно. Я всю жизнь поддерживала легенду о своём якобы нездоровье по женской части. Бред, я всегда была здорова как лошадь. Но так было удобнее всем.

Когда я поняла, что беременна, жутко обрадовалась. Наивная дурочка, я надеялась, что теперь начнётся настоящая семейная жизнь, такая, какой я её себе представляла, без череды гастрольных разъездов. Я, как любая женщина, полагала, что Лёня хочет детей, тем более он был далеко не мальчик. Но когда я сообщила ему радостную новость, Лёня не выразил никакого восторга. Может быть, я выбрала неудачный момент, он был чем-то расстроен, кажется, у него цензоры зарубили новую песню, которую он хотел сделать главной в очередной пластинке. Он рассеянно на меня посмотрел и сказал будничным тоном:

– Да? Ну, если ты хочешь, оставляй.

Я была шокирована. У меня даже мысли не возникало избавиться от ребёнка! Что значит «оставляй»? Как-то раньше я не задумывалась, а почему первая жена Лёни не родила ему детей? Автоматически решила, что она не смогла. А когда Лёня произнёс эту фразу, всё поняла. Тогда я не стала спрашивать, хочет ли он ребёнка. Решила, что мужчину о таких вещах спрашивать глупо. Вот когда появится маленький, он его непременно полюбит.

Токсикоз у меня начался очень рано, меня постоянно тошнило, а каждое утро начиналось с гимнастики над тазом, который приходилось держать рядом с кроватью – до туалета я дойти не успевала. Я видела, что Лёню передёргивает от отвращения. Хуже всего было то, что меня тошнило от любых резких запахов, в том числе запаха сигарет. Тогда Лёня курил и обычно курил дома, высунувшись в окно. Но, видя мои мучения, он стал уходить на лестницу. Однако запах сохранялся на его одежде, и стоило ему пройти мимо меня, я летела к унитазу.

– Ты уверена, что тебе нужны такие мучения? – как-то спросил он.

«Тебе», а не «нам». Но я продолжала изображать энтузиазм. А через неделю Лёня заявил, что летит в Америку. По тем временам – просто фантастика! Советские люди и не мечтали увидеть страну загнивающего капитализма! Делегацию артистов отправляли представлять Союз на каком-то там фестивале, который проходил сразу в нескольких крупных городах. Помимо Лёньки ехали и Кигель, и Агдавлетов, оба с жёнами. А я вынуждена была остаться дома. Куда мне ехать, если я от унитаза отойти не могу?

Сейчас, наверное, дико звучит. Когда все границы открыты, трудно понять, как можно выбирать между жизнью ребёнка и поездкой в Америку. Но тогда многие вещи воспринимались иначе. Здоровая женщина может ещё кучу детей нарожать. А вот шанс съездить в Америку предоставляется раз в жизни. Тем более, срок небольшой.

Сейчас я понимаю, что совершила ошибку, но виноват в ней Лёня. Если бы он хотел детей, если бы проявил больше понимания…

Словом, я сделала аборт и заявила Лёне, что еду с ним. По-моему, он даже обрадовался. И у меня было прекрасное настроение, тут же исчезли мучившие меня тошнота и слабость, я замечательно себя чувствовала. Что уж говорить о поездке! Мы увидели Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Чикаго, Вашингтон. Сколько интересных встреч, сколько новых впечатлений! А какие я привезла наряды! Правда, мы с Лёнькой всю поездку питались взятыми из дома консервами, последние дни вообще сидели на хлебе и яйцах, лишь бы сэкономить суточные. Гонорар-то советские артисты получали уже на родине и в рублях. И если ты хотел что-то купить за доллары, то мог тратить только суточные, которые выдавались на питание. И всё равно поездка была замечательной.

Второй раз я забеременела спустя год. На удивление, токсикоз меня больше не мучил, и Лёню я поставила перед фактом уже на большом сроке. Он спокойно воспринял эту новость, а в ответ сообщил, что уезжает на гастроли по Казахстану. На месяц! Я и так ненавидела его долгие отлучки. Кому приятно сидеть одной в четырёх стенах и ждать известий, где он и с кем развлекается. А тут ещё из-за беременности нервы на взводе. И я устроила ему скандал.

– Сколько можно мотаться? – кричала я. – Тебя не бывает дома месяцами!

– Я зарабатываю деньги. – Лёня был как всегда невозмутим.

– Не такие уж большие!

– Сто двадцать рублей за концерт, если со всеми надбавками, – спокойно уточнил он. – Средняя зарплата за месяц рядового гражданина.

Как же меня бесил его темперамент! Точнее, его отсутствие.

– Я соломенная вдова! Вот сейчас я рожу, и как мы будем без тебя справляться?

– Не рожай. Я тебя не заставляю.

– Эгоист!

– По-моему, я предельно с тобой честен. Я не брошу работу из-за того, что ты родишь ребёнка. А моя работа предполагает разъезды. Ты предлагаешь мне сидеть с тобой дома и стирать пелёнки? А жить мы на что будем? И, прости, я не за тем всю жизнь строю карьеру, чтобы сломать её из-за того, что ты хочешь родить.

Мы разругались вдрызг. Я плакала на кухне, а он, немного помаявшись, ушёл. Наверняка к Карлинским. Позже я поняла, что он уходит от шума, от моих бьющих через край эмоций. И ещё неизвестно, как бы мы жили, если бы я всё-таки родила. Ведь маленький ребёнок неизбежно производил бы много шума. Велика вероятность, что он совсем переселился бы к Борису.

Я снова сделала аборт. А потом появились импортные спирали, огромный дефицит, и проблему внезапных беременностей мы закрыли. Впрочем, Лёня не так уж часто проявлял ко мне интерес как к женщине.

Мне казалось, мы приняли разумное, правильное, цивилизованное решение. Лучше никаких детей, чем дети нежеланные, живущие в семье, где родители постоянно ссорятся. А если быть до конца честной, я вообще боялась, что он уйдёт и я останусь одна с ребёнком на руках. И я смирилась, нашла массу других интересов в жизни, стала больше заниматься собой, много читать, увлеклась только появившейся тогда йогой.

Настоящий шок я испытала, когда у Карлинских родилась Мишель. Я видела, как Лёня к ней относится, и не узнавала мужа. Он не спускал девочку с рук, когда бывал у Бориса, он привозил ей игрушки и одежду, был посвящён во все её детские секреты. Дошло до того, что однажды пошёл в школу разбираться с учительницей, поставившей Мишке какую-то несправедливую оценку. Хотя школа была и не из простых, появление Волка вызвало фурор, на него сбежались смотреть все педагоги, а учительница, с которой произошёл инцидент, вообще оказалась его поклонницей и не знала, как оправдаться.

Вот тогда я поняла, что совершила ошибку. Но исправлять её, увы, было поздно. И теперь, на вопрос о детях Лёня врёт одно, а я другое…

Когда Натали наскучивало сидеть в номере, она спускалась на первый этаж, где располагался роскошный ресторан отеля с пафосным названием «Император». Цены здесь соответствовали названию, и зал почти всегда пустовал. Тем приятнее было устроиться в мягком кресле возле окна и писать, отправляя время от времени услужливого официанта то за фруктовым чаем, то за очередным десертом.

Она расписалась на принесённом счёте «Натали Волк», забрала из кожаной книжицы золотую карточку с оттиском того же имени, которой расплатилась, и горько усмехнулась. Сегодня она обеспеченная дама, светская львица. Каждый день ей приходят приглашения на открытия магазинов и модные показы, премьеры спектаклей и торжественные банкеты. Лёне они тоже приходят, но все уже знают, что Леонид Волк крайне избирателен, и увидеть его на тусовке большая честь. А вот его жена куда более сговорчива, и ей рады даже без сопровождения звёздного супруга. Так было всегда. Как только в Москве возникла эта так называемая светская жизнь и в моду вошли банкеты по любому поводу, Натали пришлось выбирать: по-прежнему сидеть дома или ходить по приглашениям одной. Она решила, что хватит, насиделась, и вышла в свет. А ведь первые десять лет их брака ужасно стеснялась своей новой фамилии.

Натали раскрыла тетрадь на чистой странице и задумалась. Писать или не писать о таких мелочах? Сейчас и вспоминать смешно, как она боялась любого вопроса, любого косого взгляда, любой сплетни за спиной. Относила вещи в прачечную и заполняла квитанцию на девичью фамилию, чтобы не узнали, чтобы постирали на общих основаниях, не разглядывая, какие рубашки носит Леонид Волк. Про поликлинику и говорить нечего: ей порой казалось, что они живут не в Москве, а в маленькой деревеньке, где, если обратился к «стыдному» врачу, например, гинекологу, назавтра об этом каждая собака узнает. Фамилия Волк неизбежно привлекала внимание и вызывала вопросы, не супруга ли она. Как будто без него она ничего не значит. Часто во взглядах, особенно женских, Натали читала изумление: «И что он в ней нашёл?» Поклонницы Волка невольно сравнивали себя с ней и очень старались найти в ней недостатки. Глупые девицы, знали бы они, какому «счастью» завидуют.

Нет, сейчас-то грех жаловаться. По крайней мере, у неё есть материальный достаток, Лёня полностью её обеспечивает, и она может позволить себе любой каприз: лучшего косметолога, а то и пластического хирурга, сумочку из последней коллекции Валентино, пусть даже двухсотую, мелкие женские радости вроде поездки в Милан на модный показ или в Париж за шляпкой. Но так было далеко не всегда. Однажды в какой-то статье журналистка язвительно заметила, что все хотят выйти замуж за генерала и Натали это блестяще удалось. Она намекала, что Волк на момент их знакомства уже был известным, популярным, всенародно любимым. Но знала бы та журналистка, каково это – жить с генералом, попавшим в опалу, сверженным со своего пьедестала. Такое тоже было в их жизни. Да, пожалуй, об этом стоит написать…

…Мне недавно попалось изречение в одной книге, где героиня вспоминает прошлую жизнь: «Каждый день по отдельности был трудным, а все вместе – счастливые». Именно так можно охарактеризовать первые десять лет нашей совместной жизни. Потом, когда наступили девяностые, я с тоской думала о том времени. Да, случалось разное: были томительные недели ожидания Лёни с гастролей, были ссоры и недопонимание, в конце концов, были и бытовые сложности. Каждую вещь приходилось доставать: Лёня возил на зарубежные гастроли неподъёмные чемоданы с водкой, чтобы там её продать иностранцам за валюту и купить себе хороший микрофон или колонки, привезти ткань для концертного костюма. Я порой бегала по всей Москве, чтобы добыть кусок хорошего мяса к празднику. Помню, как-то Лёня пытался заполучить чешскую мебельную стенку. Ему очень хотелось именно чешскую, со стеклянными дверцами и подсветкой в баре. Он стоял в какой-то там очереди, каждую неделю ездил отмечаться и узнавать, когда завоз. Фантазировал, на какую полочку поставит какие книги, отбирал красивые бутылки для бара. К слову, бутылки пустые – тогда тару из-под редких напитков, вроде виски или ликёра, не выбрасывали, а бережно ставили в шкаф на всеобщее обозрение, как предмет гордости. И вдруг выяснилось, что стенки не будет – завоз прекратили, а последний экземпляр, в обход Лёни, продали какому-то более пробивному деятелю культуры. Как он тогда расстроился! Я хорошо запомнила его фразу, брошенную в сердцах: «Я, как дурак, советскую власть воспеваю, а она мне даже стенку дать не может!» Хорошо хоть, он это дома сказал, а не где-нибудь на людях.

И вдруг всему пришёл конец. Резко, буквально в один год. Я и не помню, с чего началось. Уже звучало слово «перестройка», уже пропали продукты из магазинов, но я ещё не видела поводов для беспокойства. И Лёня считал, что перемены к лучшему, что будет больше простора для творчества, что ограничат власть худсоветов, что он сможет петь только лирику, не разбавляя её обязательным гражданским пафосом. Он взял в коллектив гитаристов, стал обновлять аранжировки. В доме появился синтезатор, его новая любимая игрушка, за которым он теперь сочинял музыку. Даже сценический образ менялся, Лёня начал выходить на сцену без галстука или бабочки, просто расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки, потом приобрёл пиджак с блёстками. Мы оба считали, что начался новый виток в его творчестве.

А потом его вдруг не пригласили на финал «Песни года». И не только его, но и всех «стариков», которым тогда не исполнилось ещё и пятидесяти. Лёня был в шоке, он искренне не понимал, как может всенародно известный песенный фестиваль обойтись без него, без Кигеля, без Агдавлетова. Кого же тогда показывать? Ведь он участвовал во всех выпусках «Песни года» с момента её основания, как и Андрей, как и Марат. Он просто не мог поверить, что вдруг стал не нужен, начал звонить редакторам телевидения, делавшим программу, многих из которых считал друзьями. Но те бормотали что-то невнятное про новый музыкальный формат, и Лёня никак не мог добиться от них, в чём же этот формат заключается и как ему соответствовать.

– Вот это формат? – возмущался он перед телевизором, когда показывали новую «Песню года». – Голые задницы теперь формат?!

На экране и правда мелькали не слишком обременённые одеждой юные тела и гремела музыка, ничем не напоминавшая мелодии Волка. Изысканность вокала заменила изысканность макияжа, новые исполнители не могли похвастаться идеальными высокими нотами, зато наперебой демонстрировали высокие бюсты и каблуки. И даже мужчины-певцы потрясали воображение зрителей отнюдь не искусством.

Лёня сидел за выдвинутым на середину комнаты по случаю праздника столом, доедал остатки вчерашнего оливье, подливал себе дагестанский коньяк и с тоской следил за происходящим на экране. Я пыталась его успокоить. Ну подумаешь, одна передача! Кому эти попрыгунчики нужны? Молодёжи? На подростковой аудитории далеко не уедешь. Зато вы-то, старшее поколение, народные любимцы, вы собираете залы, стадионы. Вот где настоящая востребованность! А кому нужны эти «Белые розы», спетые жалостливым голосом? Как потом оказалось, нужны они многим.

Обычное посленовогоднее затишье никак не заканчивалось. Не звонил телефон, Лёню не приглашали на съёмки, не звали на гастроли. Само существование Росконцерта, солистом которого он числился, было под вопросом, всё чаще артисты в обход него устраивали концерты – договаривались с залом, оплачивали аренду и ехали. Сколько билетов продал, столько и заработал. Вроде бы справедливая схема, когда-то Лёня именно о такой мечтал, но никто не знал, как по этой справедливой схеме работать. Как понять, продадутся билеты или нет? Кто должен заниматься рекламой, банально расклеивать афиши? Кто должен оплачивать перелёты и гостиницы? Получалось, что теперь невыгодно возить с собой коллектив, лишние рты, которым и платить надо из своего кармана. Лёнин директор Жека уговаривал его распустить музыкантов. Он готов был прямо сейчас везти Волка с гастролями по центральной полосе России, но только одного.

– Иначе мы вылетим в трубу, – убеждал он Лёню. – В лучшем случае, отработаем в ноль. Ты представь, сколько стоят билеты на самолёт, гостиница? А ещё всех кормить и всем гонорар выплачивать. Да зачем они тебе? Ты сам себе аккомпанируешь, сам поёшь. Ну обойдёшься без бэк-вокала.

– А антураж, Женя?! – возмущался Лёня. – Я как дурак один буду стоять на голой сцене! Ты подумай, какую картинку видит зритель. Очень ему интересно два часа мою морду разглядывать!

Он и раньше всегда заботился о сценографии, а теперь, когда некоторые его молодые коллеги каждое выступление превращали в шоу, прыгали, бегали, орали и чуть ли не на шпагат садились, вообще не представлял, как ехать на гастроли одному. Но всё-таки поехал: деньги в доме стремительно заканчивались, никаких запасов у нас не было.

Закончился этот тур ужасно. Никаких денег он не заработал. В большинстве городов зал не собрали. У людей просто не было возможности ходить на концерты. И если безбашенная молодёжь ещё могла отдать последнее за «Белые розы», то старшее, более разумное, поколение, к которому относились поклонники Волка, понимало, что в смутные времена лучше отложить средства на чёрный день. Лёня пел в полупустых залах, аккомпанировал на разбитых роялях и получал жидкие аплодисменты. Возвращался в холодные номера гостиниц и, чтобы хоть как-то согреться и разогнать тоску, пил вместе с Жекой дешёвую водку. Это я поняла, когда он приехал. Открыла дверь и увидела на пороге незнакомого человека с чёрными кругами под глазами и мутным взглядом.

Вместо денег Лёня привёз самую настоящую депрессию. Он не хотел ни с кем разговаривать и даже с Борисом, пытавшимся как-то привести его в чувство, разругался вдрызг. Каждое утро он просыпался с надеждой, что зазвонит телефон, что его куда-нибудь пригласят. И если телефон не звонил, он брался за бутылку. Иногда его всё же куда-то звали, в то время стали появляться странные телевизионные проекты, делавшиеся на деньги неких загадочных спонсоров. Например, юмористическую передачу могла снимать компания, производившая газировку, и все артисты дружно должны были эту газировку в кадре пить. Лёня однажды принимал участие в такой передаче. Снимали на арендованном катере поздней осенью. Было холодно, шёл дождь, артистам не хотелось не то что петь или смешить кого-либо, а вообще вылезать из кают-компании на палубу, где их ждали операторы. И согреться исконно русским способом они не могли – спонсор завёз на корабль исключительно газировку собственного производства, и замёрзшие звёзды поминутно бегали в туалет. Другую передачу вообще снимал организатор финансовой пирамиды. Сейчас за такое сажают в тюрьму, а тогда он был большой человек. Арендовал самый престижный зал, поставил столики с угощением, пригласил артистов первой величины, причём руководствовался своими критериями: за одним столиком оказались Лёня, как мэтр старой эстрады, и исполнитель «Белых роз», как наиболее популярный артист эстрады новой. Смесь французского с нижегородским.

Отдельно в приглашениях указывалось, что быть нужно в вечерних нарядах и с дамами, так что я тоже на том вечере присутствовала. Лёня по такому случаю сбрил трёхдневную щетину, а я соорудила ему нечто вроде укладки. Правда, красные глаза замаскировать мы не могли, но большинство гостей выглядело не лучше. Старики пили с горя, а молодёжь на радостях от свалившейся на них популярности.

Мы сидели за столиками, потягивали шампанское, закусывали экзотическими фруктами. Артисты по очереди пели и говорили длинные, витиеватые тосты, в которых восхваляли организатора пирамиды и хозяина вечера в одном лице. Чем-то это всё напоминало дореволюционный театр: барин и актёры антрепризы, существующей за его счёт.

Конечно, Лёню такое положение вещей коробило. Все его надежды на новые возможности в творчестве разбились о реальность, в которой с него требовали денег за эфиры, за аренду студии для записи песни, даже за стихи! Эмиль Найдёнов, с которым они сотрудничали много лет, с которым написали полсотни песен, теперь требовал с Лёни авторский гонорар. Его можно понять, семью-то кормить надо, а союзы писателей и авторские отчисления от государства тоже канули в Лету, но Лёня воспринял его поведение как личное предательство.

Мы стали часто ругаться. В доме не было денег, а он, как мне казалось, ничего не пытался исправить. Разовые выступления не спасали ситуацию, к тому же с артистами часто расплачивались «натурой», то есть продукцией спонсора. Лёня мог приволочь красивую корзину с вином, сладостями и цветами или набор экзотических чаёв в разноцветных баночках, но на завтрак он всё-таки предпочитал яичницу с колбасой. Я подозревала, что часть заработанных им денег уходит куда-то налево. Не удивлюсь, если он содержал очередную пассию, хотя могло быть и так, что он помогал Карлинским. Врачам тогда постоянно задерживали зарплату, а Полина после рождения Мишельки сидела дома. И не исключено, что мой добрый супруг занимался благотворительностью.

Однажды он пропадал неизвестно где недели две. То есть мне говорилось, что он на гастролях, но приехал Лёня с какими-то копейками в кармане и жутко уставший. Прошёл в спальню, повалился на кровать, даже не раздевшись. Я встала в дверях.

– Есть хочешь? – поинтересовалась я.

– Хочу, – тут же отозвался он.

– А нечего! И за квартиру платить нечем! Мне даже машину заправить не на что, я на метро неделю езжу! – завелась я.

К тому времени у меня была своя машина, старенькая «вольво». Лёня подарил мне его на годовщину свадьбы, про которую забыл. Я устроила ему грандиозный скандал, и на следующий день он пригнал «вольво». Машина была подержанной, но тогда, в девяностых, это не считалось зазорным, лишь бы иномарка.

Лёня, не вставая с кровати, порылся по карманам, вытащил несколько купюр.

– Вот. На продукты должно хватить.

– А на остальное? Где ты пропадал, если ничего не заработал?

Он поморщился.

– Не кричи, пожалуйста. У меня было пять концертов, два шефских, и только на последнем аншлаг. Ты же знаешь, сейчас сложное время.

– Ты просто не хочешь ничего делать! Тебе удобно чувствовать себя обиженным! Ах, не позвали! Ах, не пригласили! Ах, я больше не в моде! Так сделай что-нибудь, чтобы быть в моде!

– Что? Надеть короткие штанишки? Покрасить волосы в зелёный цвет? Начать писать рок? – не выдержал Лёня.

– Да хоть бы и так! Зайцева начала петь рок! А Агдавлетов вообще ушёл в бизнес! Свет клином на твоей сцене не сошёлся!

– Сошёлся! – рявкнул Лёня во всю силу поставленного баритона, неожиданно зло. – Для меня – сошёлся. Я не буду петь рок и не пойду торговать колбасой. Не лезь, пожалуйста, туда, куда тебя не просят. Ты живёшь в своё удовольствие, занимаешься… чем ты там занимаешься? Ну, чем тебе нравится, тем и занимаешься. В тепле и уюте. И не надо диктовать мне, что писать и петь! Я никому ничем не обязан! И семеро по лавкам у нас вроде не сидят!

Это было так обидно и, как мне казалось, несправедливо. Мы не разговаривали несколько дней, пока он снова куда-то не уехал. Потом вернулся с толстой пачкой денег, швырнул мне на стол и исчез уже на месяц.

Да, сложное было время…

* * *

Леонид Витальевич сидел в кресле, прикрыв ноги пледом, и пытался читать. На коленях у него лежал томик Бунина «Тёмные аллеи». Он давно хотел его перечитать, но всё не находилось времени. У действующего артиста вообще редко есть время на серьёзную литературу, в самолёте или зале ожидания проще и удобнее коротать часы за газетой. Хорошие книги требуют вдумчивого и неторопливого чтения.

Томик он купил вчера в ближайшем книжном магазине. До этого пытался читать с Настиного планшета, но быстро вернул электронное чудо хозяйке – в его руках оно вело себя непредсказуемо, само по себе переворачивало страницы и выключалось. Но и после покупки бумажной книги дело не шло – он никак не мог сосредоточиться на том, что читает. Леонид Витальевич поминутно поднимал голову и поглядывал поверх очков на Настасью, пристроившуюся с шитьём у окна. Такая умиротворяющая картина: женщина с рукоделием на фоне серого питерского неба. Белые волосы собраны в хвост, кончик языка прикушен от усердия, тонкие пальцы ловко обращаются с иголкой и ниткой. И благословенная тишина: не бормочет телевизор, не играет музыка, не доносятся голоса спорящей жены и домработницы, не лает собака. Впрочем, он хотел бы, чтобы Маэстро был здесь.

Так странно. Натали одно время увлекалась вышивкой, мастерила какие-то там подушечки с цветами, которые потом валялись по всему дому. Но его хобби жены только раздражало – раздражали и подушечки, не вписывающиеся в интерьер, и то, что ему предлагалось каждый раз по возвращении домой восхищаться ими. Ему после очередного концерта и банкета вот только о подушечках поговорить и хотелось. А уж любоваться процессом ему и в голову не приходило. Теперь же вот, любуется.

Настя не вышивала подушечку. Она шила тряпичную куклу, на вкус Леонида Витальевича, весьма страшненькую, с выпученными глазами и растрёпанными волосами.

– На заказ, – объяснила она. – Ты задержался, а у меня клиенты ждут, я не могу их подводить.

– Это-о что, ву-уду? – уточнил он, с опаской поглядывая на заготовку.

– Почему обязательно вуду? И нет, я не буду втыкать в неё иголки. Просто заговорённая кукла на удачу – в бизнесе, в любви, в учёбе. Не лезь, пожалуйста, великий специалист.

Он не обиделся и лезть не стал. Тихонечко уселся в уголке с книжкой и размышлял, каким необычным получилось на сей раз их свидание. Ничего подобного за все годы их романа не случалось. Впервые Настасья не отправляла его домой, не выгоняла. И они даже не ссорились. С первого дня всё пошло не по обычному сценарию, не было даже бурной любовной сцены, с которой всегда начиналась встреча. Настасья тогда угадала: Леонид Витальевич и правда не слишком хорошо себя чувствовал, и они весь вечер просто пили горячий чай и разговаривали обо всём на свете, больше не возвращаясь к темам, которые слишком волновали Волка и о которых он очень не хотел думать. Настю ничуть не смущало его заикание, но она как будто стала к нему… нет, не добрее – терпимее. По крайней мере, они ни разу за вечер не поссорились, даже не поспорили.

Она словно почувствовала, что сейчас ему нужно: тишина, уют и уверенность, что его понимают и принимают таким, какой есть. И то, что происходило между ними в следующие дни, больше всего походило на семейную жизнь. Странную, непохожую на весь его предыдущий опыт ни с Оксаной, ни с Натали. Почти идеальную – с долгими вечерними разговорами и утренним кофе в постель. Который варил он. Но зато на второй день им почему-то не доставили еду из давно обслуживающего их ресторана. Курьер просто исчез где-то по пути, а есть очень хотелось. И Настя вдруг нажарила картошки, которую они ели прямо со сковородки. А в книжном магазине, куда они отправились за Буниным, она прихватила коробку пазлов. И Леонид Витальевич, как ребёнок, вместе с ней с увлечением целый вечер ползал по полу, собирая картинку из кусочков.

Возможно, всё дело во внезапно образовавшейся паузе, уговаривал он себя. Вспомни, когда ты последний раз мог позволить себе целую неделю отдыха? Тебя не дёргают со всех сторон: приехать, выступить, поздравить, сняться. Ты спишь, сколько хочется, не меняешь часовые и климатические пояса, не отдаёшь энергию залу, не глохнешь от гремящей на сцене музыки. Конечно, ты стал спокойнее и мягче. И тут же обрывал сам себя: ну да, только ты занимался любимым делом, не заикался и тебе не грозила уголовная ответственность. Нет, подожди, признайся себе, твоё любимое дело давно превратилось в рутину, в бег от самого себя. И ты выходишь на сцену не ради денег, а только из-за аплодисментов. За лишним подтверждением того, что ты хоть кому-то нужен. И в чём ты себя сейчас пытаешься убедить? Что твоя жизнь с Настасьей могла сложиться совсем иначе? И что ты, старый дурак, сделаешь? Сейчас отличный момент, жена грозила разводом и вообще куда-то пропала. Кстати, ты даже ей не позвонил. Давай разводись и делай Насте предложение. И ничего, что она моложе почти в три раза, сейчас так модно. Все глянцевые издания с удовольствием о вас напишут, какой мощный пиар! Твоя популярность взлетит до небес, если, конечно, тебе оно надо. Но что ты будешь делать дальше? Тихонечко разваливаться, постепенно превращая жизнь девочки в ад? Да и кто тебе сказал, что она согласится жить с тобой постоянно? Откуда такие далеко идущие выводы? Только из-за того, что вы в кои-то веки не ссоритесь? Хватит уже фантазировать.

– Действительно, хватит, – негромко произнесла Настя, не отрываясь от шитья. – Спорить с самим собой очень вредно для психики.

Леонид Витальевич вздрогнул так, что несчастный Бунин свалился на пол.

– Я ве-едь про-осил так не де-елать! Не о-очень при-иятно созна-авать, что тво-ои мы-ысли кто-то чи-итает.

– Я не читаю. Просто от тебя фонит. Поставь бедного писателя на полку, он всё равно тебе не лезет, и сделай чаю.

Леонид Витальевич усмехнулся, но последовал совету. Пока возился с чайником, представлял, чисто теоретически, какой могла бы быть их семейная жизнь. У Насти самый расцвет карьеры, к ней толпой идут посетители: приворожить, вылечить, порчу снять. А он, никому уже ненужный певец на пенсии, сгорбленный, с палочкой, только и шкандыбает от кабинета к кухне, чтобы приготовить колдунье чай. Обязательно горячий, но не кипяток, градусов девяносто. Чёрный, но лучше зелёный, и упаси бог положить туда сахар. Да, и чашку подавать, держа на ладони, чтобы руки не касались краёв. Волк усмехнулся. Это его собственные требования к подаче чая за сценой, которые неукоснительно соблюдала Ленуся. Чай не должен был быть слишком горячим, чтобы не обжечь связки. И насчёт рук – Волк был довольно брезглив, сказывалось бабушкино, а потом Борькино воспитание, врачи ведь редкие чистюли. И да, он любил зелёный чай без сахара.

Когда Леонид Витальевич вернулся в комнату с двумя дымящимися чашками, Настя закончила куклу и теперь сидела, сложив руки на коленях, явно поджидая его.

– Ты та-ак на ме-еня смо-отришь, сло-овно хо-очешь отпра-авить к же-ене, – заметил Волк, ставя чашки. – Что, всё? Ска-азка за-акончилась?

Слишком хорошо он знал этот внимательно оценивающий взгляд.

– Не к жене. На работу. Тебе нужно работать.

– У на-ас ма-атериальные тру-удности? – в шутку спросил он. – Вро-оде не ну-уждаемся.

– Прекрати. Я говорю о юбилее. Тебе пора что-то решать. Твой директор в подвешенном состоянии. И время идёт.

– В та-аком ви-иде я на сце-ену не вы-йду.

Не один раз Леониду Витальевичу приходила мысль, что именно Настя может вылечить его заикание. Ведь помогает же она другим людям? Правда, он не знал, что конкретно она умеет и чем занимается. Но если баба Тася смогла, наверное, и она сможет? Он всё хотел спросить, но откладывал. Не понимал, с какой стороны подойти, слишком уж жалко смотрелась бы его просьба, а больше всего он боялся показаться Насте слабым.

Настя покачала головой.

– Дело не в заикании. Ты должен сначала решить, хочешь ли вообще устраивать юбилей. И продолжать карьеру. Не смотри на меня так. Ты ведь сомневаешься и уже давно. Тебе не хочется больше петь. Ты выходишь на сцену по инерции, хотя не чувствуешь никакой необходимости. И твоё заикание просто следствие твоих собственных сомнений.

– Та-ак не бы-ывает, – пробормотал Волк, хотя Настя только что подтвердила мысль, к которой он пришёл уже давно.

– Других вариантов у меня нет. Ты хотел петь, хотел стать артистом, и всё, что этому мешало, ушло. А теперь не хочешь – и оно вернулось.

– И ни-икакой ма-агии?

– И никакой магии. Реши, чего ты хочешь.

Леонид Витальевич грустно улыбнулся. У Насти всё было так просто. Реши! Как будто речь идёт не обо всей его жизни. Впрочем, когда-то он уже решал тот же самый вопрос. И до сих пор от слова «перестройка» его передёргивало, и ту часть собственной биографии он предпочитал не вспоминать.

* * *

Если б Леонида Витальевича спросили, какой был самый сложный период в его жизни, он бы без сомнения ответил – девяностые. Время разрушенных надежд и разочарований. А ведь он, наивный дурак, надеялся, что получает долгожданную свободу творчества. Что греха таить, его тоже посадили на короткий поводок. Да, он старательно избегал агиток в репертуаре, писал песни о любви, а в обязательных праздничных концертах ко Дню Октябрьской революции или Дню милиции пел что-нибудь из классики. Старинный русский романс или опереточную партию. Лишь бы не про партию и комсомол. Но от ответственных товарищей его хитрость не ускользнула, и в канун очередного праздника ему прозрачно намекнули, что дорогой Леонид Ильич очень хочет услышать песню о Великом Октябре именно в исполнении Волка. И пришлось разучивать, и изображать задорный блеск в глазах, и бросаться грудью на микрофон под торжественные завывания хора. Такие ситуации повторялись нечасто, но каждый раз выбивали Лёню из колеи. Ему казалось, он обманывает своего слушателя, разочаровывает его. И телевизионных начальников обманывает, и все видят, что он просто играет. Когда зал взрывался аплодисментами, Волк искренне удивлялся, чему они хлопают? Вот этому бездушному исполнению, от которого ему самому противно?

К концу восьмидесятых он всё сильнее ощущал противоречие между тем, чего ждут от него поклонники, тем, что хочет начальство в виде редакторов и худсоветов, и тем, чего хочет он сам. Ему было хорошо за сорок, он давно вырос из образа «талантливого мальчика», идейным певцом, трибуном советской власти так и не стал, а воплотить на сцене близкий ему образ умудрённого опытом лирического героя Лёне не давали. Он хотел сделать на советской эстраде нечто подобное тому, что делал во Франции Джо Дассен. Очень ему нравился французский шансонье с мечтательным взглядом, неторопливо гуляющий по сцене под красивые спокойные мелодии. Он даже пытался что-то писать в стиле Дассена и на творческом объединении «Экран» снял что-то вроде клипа на созданную песню. Но клип не пропустили цензоры, да и к песням они придирались постоянно, находя тысячу причин не дать их в эфир. В итоге на гастрольных концертах он пел лирику собственного сочинения, а в Москве на телевидении и на творческих вечерах исполнял устоявшийся и осточертевший ему репертуар прошлых лет.

Он уже получил народного, объездил весь Союз, записал с десяток пластинок, но совершенно не понимал, что дальше. Снова гастроли по тем же городам? Те же песни, те же мелодии. Развиваться ему все равно не дают. И вдруг зазвучало слово «перестройка», стали исчезать худсоветы, развалился Росконцерт. Ему показалось, что наступила свобода. Но оказалось, что это больше, чем свобода, – на эстраде началась анархия. И как очень скоро на Лубянке снесли памятник Железному Феликсу, так и на эстраде первым делом низвергли старых кумиров. «Песня года» оказалась только предупреждающим ударом. Волка больше не звали никуда, телефон молчал, гастроли срывались.

Обиднее всего было то, что он нигде не находил поддержки. Старые приятели из числа редакторов, с которыми когда-то вместе и пели, и пили, теперь в лицо заявляли, что Волк и его творчество несовременны. Коллеги-композиторы вдруг начали писать для молодёжи в совсем несвойственной им манере, пытаясь удержаться на плаву, и новых песен Волку никто не предлагал. Он писал свои, но их не брали на радио или предлагали ему самому заплатить за эфир. Чем? Он едва сводил концы с концами, из-за денег они постоянно скандалили с Натали. Однажды она заявила, что лучше бы ему, «как все нормальные люди», заняться бизнесом. Лёня тогда был шокирован. Он впервые в жизни понял, что живёт с женщиной, совершенно его не понимающей. Старый дурак, он искал жену не из числа поклонниц, хотел, чтобы любили его – человека, а не артиста. Вот она и вышла замуж за человека и на артиста Волка ей наплевать. Она искренне не понимает, что сцена, музыка, возможность выходить к зрителям и петь – самое главное в его жизни. Можно содержать семью, торгуя колбасой, газировкой или машинами, можно даже сделать на колбасе целое состояние. Многие его приятели стремительно богатели, занявшись бизнесом, у них появлялись иностранные автомобили, роскошные шубы и украшения, родилась мода на загородные дома. Но Лёню деньги сами по себе никогда не интересовали, они были для него всего лишь следствием успешной карьеры певца, музыканта. А теперь получалось, он должен платить за то, чтобы встретиться со своим слушателем. Бред какой-то!

Даже Борька не мог ничего посоветовать, подсказать – он сам переживал черную полосу. Его профессия врача вдруг стала малооплачиваемой, он сидел без денег и по вечерам после смены таксовал на Лёнькиных старых «жигулях». Радовался, если заработанного хватало на покупку курицы-гриль, тогда только появившейся. Он приносил домой пакет с горячей ароматной тушкой, и Мишелька радостно накидывалась на неё с воплем: «Чур крылышки мои!» Борис и Полина потом доедали то, что осталось после мелкой. И вроде бы ни семья Карлинских, ни семья Волков не голодали и в целом жили лучше, чем, скажем, семьи бастующих шахтёров. Но общая атмосфера времени была гнетущей. Когда у обоих выпадал свободный день, Лёня и Борис усаживались на кухне Карлинских с бутылкой водки и пытались заглушить одолевавшую их тоску. В долгих разговорах искали ответ на вопрос, что делать дальше. Трудно, очень трудно подстраиваться под новую жизнь, когда тебе почти полтинник. Но ведь других вариантов нет?

Из-за финансовых сложностей распался коллектив Волка, из прежнего состава с ним остались только барабанщик и верная Ленуся. Пришлось срочно искать новых музыкантов, но молодёжь шла к Волку неохотно. Все жаждали организовывать собственные группы, играть рок, поп, панк, что угодно, кроме привычной ему эстрадной музыки. Люди хотели то, что раньше было нельзя. Дошло до того, что от Волка ушёл Игорь, прежний директор.

– Прости, дружище, но мне надо семью кормить, – заявил он после того, как они месяц просидели без работы. – Пора тебе тоже понять, что пришло время заканчивать эту бодягу.

– И чем займёшься? – мрачно спросил Волк.

– Да есть одна девочка на примете. Подружка банкира, бабосы на раскрутку имеются. Пляшет хорошо, задорная. Так что буду её катать.

Лёня только рукой махнул. Он плясал плохо, и задорным его назвать ни у кого язык бы не повернулся. Так что получалось, на нынешней эстраде места для него нет.

По-настоящему не востребован он был года два, потом начались подвижки: сюда позвали, туда позвали. Появилась ретро-радиостанция, стали возрождаться сборные концерты. Новое телевизионное начальство осознало, что их аудиторию составляет не только молодёжь, а старшее поколение хочет видеть на экране своих кумиров. И Лёню снова начали приглашать на съёмки. Но тоскливое ощущение, что он чужой на этом празднике жизни, не покидало его. Он никак не мог вписаться в новый формат, хотя полностью обновил репертуар, пошил современные костюмы, даже немного изменил причёску и в общем-то стал напоминать то ли Джо Дассена, то ли Фрэнка Синатру. Импозантный мужчина средних лет с лирическими, за душу берущими песнями. Хороший образ, о котором он и мечтал. Но он приходил на съёмки «Песни года» и ощущал себя идиотом в костюме-тройке с галстуком-бабочкой среди молодых людей в шортах и кроссовках и девочек в блестящих бикини. Ещё хуже было на ставших популярными ток-шоу. Однажды его позвали на центральный канал, славящийся политическими обозрениями, в прямой эфир. Он обрадовался, подготовился, даже надёргал философских цитат из умной книжки, чтобы блеснуть интеллектом. А в итоге оказалось, что тема передачи – однополый секс! И Волк краснел перед камерами и зрителями в студии, не понимая, какое он имеет к этому отношение и что может сказать. К счастью, гостей в студии оказалось много, и ему дали микрофон всего на несколько минут, за которые он так ничего внятного и не сообщил. И подобных ситуаций было множество.

Зато внезапно возникшая в Москве светская жизнь серьёзно увлекла Натали. Поняв, что Лёне не нравится тусоваться на различных банкетах в честь открытия магазина или презентации новой модели автомобиля, Натали стала ходить на все мероприятия одна. Всё чаще, возвращаясь домой, Леонид Витальевич не заставал супругу. Он с мрачным видом разогревал вчерашний суп, ужинал перед телевизором и ложился спать. Далеко за полночь просыпался от стука её каблуков, матерился про себя и переворачивался на другой бок, решив, что утром выскажет ей всё, что думает. А наутро торопился на очередную запись и забывал про свои претензии. Но семейная жизнь всё больше превращалась в некое условное сосуществование. У Натали свои увлечения, у него свои. И если он по крайней мере не мог упрекнуть жену в изменах (он даже представить себе не мог, чтобы равнодушная к постельным утехам Натали стала искать любовные приключения на стороне), то сам Волк, в перестройку забывший о былой славе Казановы, вдруг обнаружил новый интерес.

Всё началось невинно – Волка позвали преподавать в родной ГИТИС на факультет эстрадного искусства. Деньги сулили невеликие, но он решил попробовать. Во-первых, стабильный заработок в неспокойные времена. Во-вторых, интересно было испытать себя в новом качестве. Первый преподавательский опыт ему очень понравился. Он вошёл в родные стены ГИТИСа, прогулялся по до боли знакомым коридорам, отмечая, что изменилось, а что осталось прежним. Вот лестница, по перилам которой он скатывался совсем мальчишкой, вот портреты старых мастеров на стене, и где-то среди них должен быть Дед, его педагог по вокалу. А вон там столовая, и из неё пахнет точно так же, как тридцать лет назад, пирожками и котлетами.

Волк переступил порог аудитории, и десять девчонок и мальчишек подскочили как один, нестройным хором проорали: «Здравствуйте, Леонид Витальевич!». И Лёня понял, что он им интересен. Вот они хотят перенять его огромный опыт, хотят научиться петь, держаться на публике, выбирать репертуар и общаться со зрителями. В отличие от молодых коллег по цеху, которые и здороваются-то с ним через губу. И он сам не заметил, как пролетело первое занятие. Он рассказывал истории из жизни, вспомнил первый конкурс артистов эстрады, объяснял ребятам, что такое цензура, и они смехом встречали его байки про то, как обходили строгий худсовет. До пения дело не дошло, но на то оно и вступительное занятие.

Словом, Леонид Витальевич загорелся новой идеей и летал в ГИТИС как на праздник. Но скоро его пыл поугас. Во-первых, выяснилось, что половина молодых людей на курсе вообще без певческих данных. Возмущённый, он пошёл в деканат разбираться, но ему тонко намекнули, что отделение-то коммерческое и если половину отчислить за профнепригодность, то из каких средств ему будут платить зарплату? Волк вспылил, заявил, что в таком случае готов работать без зарплаты, но только с одарёнными студентами. Однако его никто не слушал.

– Ты слышишь, что я тебе играю? – кричал он на очередного «платника», яростно стуча по клавишам ни в чём не повинного рояля. – Слушай музыку! Или ты думаешь, она существует отдельно от исполнителя? Давай снова!

Но студент никак не мог уловить, с какого места вступать, и Леониду Витальевичу приходилось десять раз играть одно и то же.

– Я тебе что, тапёром заделался?! Ты не понимаешь элементарных вещей!

Волк срывал голос и приходил в бешенство от осознания, что зря тратит время. Он не сможет ничему научить человека без слуха. Да и с вокальными данными у большинства беда. Кончилось тем, что он выгнал студента с занятия, когда в ответ на очередную просьбу повторить сложный фрагмент, услышал:

– Да кому нужны ваши романсы! Зачем они мне? Я всё равно буду петь металл.

– Петь ты можешь хоть металл, хоть пластмассу! – рявкнул на него Волк. – Только сначала нужно научиться петь! Хотя бы в ноты попадать!

И выставил нахала из аудитории.

С девочками дело обстояло ещё хуже. Они все как одна решили, что «путь на экран лежит через диван» и диван этот должен принадлежать именно их преподавателю. Со второго или третьего занятия Леонид Витальевич начал замечать, что его студентки поголовно обладают плохим зрением, и когда он, сидя за роялем, показывает им что-либо в нотах, наклоняются к клавиру так близко, что их бюст неизменно оказывается у Волка перед глазами. И, несмотря на холодную осень, все его ученицы предпочитают короткие юбки и глубокие вырезы. А томный взгляд, вероятно, они репетируют на уроках актёрского мастерства. Однако Лёня ещё был в своём уме, чтобы не поддаваться на провокации первокурсниц, которые могли оказаться еще несовершеннолетними. Но и полтора часа думать не о музыке, а о собственных естественных реакциях, удовольствия не доставляло.

Какое-то время он питал иллюзии, что действительно интересен им как мужчина. Это льстило его самолюбию, учитывая разницу в возрасте, и Волк совершил непростительную ошибку – пригласил одну из девушек, Анечку, в свой коллектив. Предварительно убедившись, что восемнадцать ей уже исполнилось. Не потому, что боялся попасть под статью, – он никогда не спал с коллегами и под старость начинать не собирался. Возраст он уточнил, чтобы не было проблем с оформлением новой участницы коллектива. Анечка пела средне, но выделялась отличной фигурой, что для бэк-вокалистки тоже важно. Девушки не должны быть ниже Волка, иначе на сцене визуально потеряются. В паре со Светой, второй бэк-вокалисткой, она замечательно смотрелась.

Вскоре Волка пригласили спеть несколько корпоративных концертов в Магнитогорске и Нефтеюганске, и Анечка вместе с остальным коллективом поехала с ним. После первого же концерта, когда он, вымотанный и уставший, мирно пил в гримёрке чай, Ленуся, подавая ему свежую рубашку, заметила:

– Ты только с Анечкой не спи, пожалуйста.

Лёня подавился чаем.

– Бог с тобой! Даже не собирался!

– А она собирается. Я сегодня слышала, как она спрашивала у Светы, стоит у тебя ещё что-нибудь или нет. И когда Света ответила, что никогда этим вопросом не интересовалась, сказала примерно следующее: «Ну вот поэтому ты до сих пор на подпевках. А мне, вот увидишь, старый хрен (прости, Лёнечка) ещё сольную карьеру сделает». Так что, Лёня, ты учти. Если что, будешь ей карьеру делать.

Волк взглянул на костюмершу через зеркало. Ленуся ехидно улыбалась.

– Золото ты у меня. – Он поймал её руку и прижал к губам. – А с молодёжью нынче беда…

– Беда, – согласилась Ленуся. – Ещё чаю хочешь?

Аня ушла от него через полгода, поняв, что дальше бэк-вокалистки по карьерной лестнице не продвинется. Но вся эта ситуация заставила Волка вспомнить, что он по-прежнему мужчина. А на эстраде появилось множество симпатичных барышень, с которыми он то и дело сталкивался в сборных концертах и телевизионных проектах. И Волк решил изменить старым принципам.

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Было у Лёньки ещё одно очень строгое правило – ни при каких условиях не спать с коллегами по цеху. Я думаю, появилось оно у него после неудачного брака с Оксанкой, он будто зарёкся иметь что-либо общее с артистками. Но сам Лёня подводил под своё правило куда более серьёзную базу.

– Понимаешь, нас слишком мало, – объяснял он мне сразу после развода. – Артистов одного уровня. Мы постоянно вместе в концертах, на съёмках, на гастролях. Вот представь, что-то произойдёт у меня с Люсей Завьяловой или, не дай бог, с Машей Зайцевой. Пусть даже по пьяной лавочке или развлечения ради.

– Люсей? – перебил я его. – Ты сейчас абстрактно или…

– Или, – усмехнулся друг, и я опять ему позавидовал.

Люся тогда была мегапопулярной певицей, красавица, стройненькая, светленькая, со звонким голоском. По-моему, в неё влюбились все мужики Советского Союза. А у Лёньки выходило так, что она сама к нему клинья подбивала.

– Ну хорошо, закрутили мы с ней роман, неделю или две погуляли, а дальше что? Жить мы вместе не сможем, да никому это и не надо, ни ей, ни мне. А работать потом как вместе? На гастроли как ездить, в одном купе как спать? Она начнёт меня ревновать к каждой юбке, да и мне неприятно смотреть, как она со следующим уже шашни крутит. В общем, не надо портить дружбу постелью.

Может, он и прав был, но Люся… Ладно, не важно. Главное, что Лёнька следовал своему железному правилу всегда. А тут вдруг всё изменилось. Артисток на эстраде стало столько, что народ их уже не запоминал по именам, звёзды каждый день вспыхивали и гасли. Смотришь очередную «Песню года» и удивляешься, кто такие, откуда взялись. А на следующий год опять ни одного знакомого лица. Нравы на эстраде, и без того распущенные, упали ещё ниже, чуть ли не каждая съёмка заканчивалась праздничным банкетом, который оплачивали спонсоры. Народ упивался до беспамятства появившимися мартини и хеннесси, после чего начинались приключения.

Каждый Лёнькин рассказ о тусовке повергал меня в ужас. Да он мог ничего и не рассказывать, по нему было видно – то с отёкшей мордой приедет, то с отметинами на шее.

– Ты бы хоть водолазки носил, – не выдержал я как-то. – Совесть поимей, а то Натали слепая!

Но он только рукой махнул. Отношения с Натали у них стремительно портились, но я в них старался не лезть, чтобы потом крайним не оказаться. Всё, что я думал по поводу этой мадам, я ему сказал ещё до свадьбы, но кто меня тогда слушал!

В общем, Лёня пошёл по артисткам, причём каждый его любовный тандем выливался в тандем творческий, его непременно тянуло спеть с девушкой дуэтом, даже если по вокальным данным возлюбленная находилась на другой ступени эволюции. С одной он вообще умудрился снять клип, и это отдельная история.

По-моему, её звали Кэт. Не Катя, а Кэт, чтобы круче звучало. Представляете себе дуэт, Леонид Волк и Кэт? Девушка два метра ростом, в плечах шире Лёньки, короткая стрижка и брови вразлёт. Носила она преимущественно леопардовые платья с огромным разрезом и шпильки. Словом, я говорил Лёне, что столько пить нельзя.

У Кэт был свой продюсер, она усиленно делала карьеру, пела для «конкретных пацанов» на вечеринках, так что её приходилось охранять от тех же истекающих слюной пацанов троим амбалам. Пацаны оставались ни с чем, а Лёнька наслаждался своим двухметровым счастьем. В каком пьяном угаре им пришла идея записать дуэт, я не знаю, но она очень понравилась продюсеру Кэт, и он предложил снять клип.

До сих пор с содроганием вспоминаю этот шедевр. Представьте себе бензозаправку, кабриолет (в Москве, ага, зимой) и вылезающую из него девушку. Девушка в нерешительности стоит у колонки, не зная, как с ней обращаться. И вдруг из соседней машины, огромного бронированного «хаммера», вываливается (нет, ну он считал, что элегантно выходит) Лёнька, в тёмных очках, с зализанными волосами и вроде как предлагает девушке помощь. При этом они поют что-то на мотив танго, потом начинают это самое танго тут же, на заправке, танцевать. А танцует Лёня… Ну, я подобные движения наблюдал у эпилептиков во время припадков. Напомню, девушка выше и на вид мощнее его. Потом они садятся в «хаммер» и уезжают. И чёрт с ним, с кабриолетом.

Я смеялся до икоты, когда впервые увидел этот клип по телевизору. А Лёнька ходил довольный как слон, что наконец-то попал на молодёжный канал, куда никого из стариков, естественно, не брали. Да старикам и в голову не приходило клипы снимать. Но чуда не произошло, кумиром подростков Лёня не стал и престижную музыкальную премию канала не получил. Зато своих поклонников, я думаю, изрядно напугал.

М-да, весёлое было время. Мы все себя искали. Я тоже часто думал, неужели я затем двадцать пять лет занимаюсь кардиохирургией, чтобы теперь зарабатывать копейки и «бомбить» на «жигулях» вечерами? Несколько раз меня звали в частные медицинские центры, сулили хорошие деньги, но я отказывался. Хирурги там были не нужны, максимум, что от меня требовалось, – снять кардиограмму, выписать пилюльки и отправить пациента на другие, тоже платные, анализы. Я же хотел работать по призванию и очень хорошо понимал Лёньку, когтями и зубами цепляющегося за свою сцену.

Перелом произошёл внезапно. Я даже не помню, когда это случилось. После вторых президентских выборов? Или чуть позже? Как-то вдруг всё стало меняться. У больницы появились деньги, причём не только на зарплаты, но и на обновление оборудования. Мишка поступила в университет, Полина стала поговаривать о даче. Я тоже мечтал о кусочке земли за городом, чтобы приезжать по выходным, жарить шашлыки, дышать свежим воздухом. Но даже с учётом того, что я уже был заведующим отделением, мечты о даче оставались мечтами. На землю накопить удалось, но вот строительство не шло – только чтобы обнести участок забором, требовались две моих зарплаты. Лёнька, конечно, о моих дачных перипетиях знал. И вдруг он появляется у меня на работе и притаскивает какого-то дядьку, мелкого, лысого и потного, с бегающими глазками.

– Вот, – заявляет. – Это Сергей Петрович, генеральный директор строительной фирмы «Авангард».

Я первым делом подумал, что у Сергея Петровича проблемы с сердцем. Я уже привык, что ко мне приводят родственников, друзей и знакомых, которым требуется помощь. Но Сергей Петрович был совершенно здоров и полон энергии.

– Давайте обсудим проект будущего дома! – с энтузиазмом предложил он. – У меня есть пара замечательных вариантов!

У меня глаза на лоб полезли. Какой проект? Я забор поставить не могу. Но Лёнька усиленно мне подмигивал за спиной Сергея Петровича. Как оказалось позже, Лёня заключил какой-то контракт с этой строительной фирмой, стал её «лицом»: пел на корпоративах для сотрудников, снимался в их рекламных роликах, упоминал про них в интервью. Словом, пиарил. А они ему взамен строили дом. То есть строили они мне. Лёне даже в голову не приходило, что он тоже мог бы поселиться за городом.

– Я всё равно у тебя чаще бываю, чем у жены, – пожимал он плечами. – Выделишь мне чуланчик в новом доме.

Чуланчик! Я ему спальню отдельную выделил. Впрочем, я бы так сделал в любом случае.

Новоселье отмечали тесным кругом: мы с Полиной, Мишка и Лёня. Натали сказалась больной. Я жарил шашлыки, Поля готовила какую-то вкуснятину из печёных овощей с нерусским названием «аджапсандал», Мишка охотилась за нами с фотоаппаратом, чтобы запечатлеть редкие кадры для семейной хроники. Всё было отлично, только мне совсем не нравились Лёнькины грустные глаза. Вроде бы смеётся, пьёт со мной водку, с аппетитом ест шашлык, а во взгляде – вся печаль еврейского народа.

– Ну и что с тобой происходит? – поинтересовался я, когда девочки ушли в дом. – Кто опять разбил тебе сердце?

С Кэт он к тому моменту давно расстался, и, по-моему, уже встретил Настасью, но меня ещё не посвящал. Лёнька отмахнулся.

– Да ну их к чёрту. Борь, я так больше не могу. Я пытаюсь быть современным, пытаюсь угнаться за временем, но у меня не получается. И мне тошно от того, что я делаю, понимаешь? Мне тошно петь с сопляками, не попадающими в ноты и даже не знающими, зачем они нужны. Мне надоело изображать дурака во всевозможных передачах. Это же чёрт знает что! Зовут на один канал в викторину про животных, и я надеваю цветную курточку и пытаюсь отгадать, как называется обезьяна с красной задницей! Зовут на другой канал и обливают водой с воплем «Розыгрыш!». А третий канал вообще предлагает поехать на дикий остров, жить в палатке и добывать себе пищу в джунглях. Мне!

– Не согласился? – усмехнулся я, разливая по новой.

– Издеваешься? Я же там коньки отброшу! Боря, мне надоел этот цирк. Я уже не певец, я шут гороховый! Меня учили попадать в ноты, правильно интонировать, показывать красоту звука. Меня учили петь, а не изображать клоуна! Я хочу заниматься своим делом, выходить к зрителю и нести ему красивую музыку. А не бегать по джунглям в набедренной повязке.

– Хотел бы я на это посмотреть, – хмыкнул я, но осёкся: друг выглядел совсем подавленным. – Лёня, я не понимаю, в чём проблема? Тебя кто-то заставляет?

– Почти. Выбор невелик – или ты играешь по правилам нашей новой эстрады, то есть, прости, шоу-бизнеса, и появляешься каждую неделю в телевизоре в диких шоу, даёшь интервью тупым журналистам в бульварных изданиях и делишься своим авторитетным мнением по любому поводу, либо тебя вообще нет ни на экране, ни в газетах. Ты не поверишь, мне позавчера звонят из «Спид-инфо» и спрашивают, в клеточку мне нравятся трусы или в полосочку! Нормальный вопрос народному артисту? Да в советское время их бы в психушку посадили!

– И что ты им сказал?

– Что в дырочку! Ну не мог же я девушку просто послать? Так она это в печать отправила! Вышла статья с заголовком: «Волк любит трусы в дырочку!»

Я мрачно смотрел на друга.

– Лёнь, а нельзя арендовать в Москве зал и дать концерт? Просто сольный концерт Леонида Волка для старых поклонников. Не новой молодёжной публике, которой ты сто лет не сдался, а для наших ровесников. Которые ещё помнят нормальную музыку и нормальных артистов.

– Ты думаешь, кто-нибудь придёт? Сейчас все шоу делают, с балетом, стриптизом и фейерверком. Ну или приглашают кучу «друзей» с громкими именами. То есть чтобы собрать зал, я должен позвать всяких там новомодных «Белок» и «Малышек» и сделать шоу.

– Нет, давай без шоу. Не ради денег концерт, не ради сборов. Пусть ты в ноль даже сработаешь да пусть даже в минус. Что, спонсора не найдёшь, аренду зала оплатить? Сделай концерт для себя! Выкинь весь бредовый репертуар, который ты записал со своими бабами. Отбери хорошие старые песни, запиши что-нибудь новое.

Лёня смотрел на меня задумчиво. Кажется, идея сделать концерт для себя, а не на потребу времени ему в голову не приходила.

– Точно, – вдруг после минутного молчания сказал он. – Спою этот концерт и уйду со сцены. Сыграю красивый финальный аккорд.

Такого поворота я не ожидал. Но переубеждать его не стал, хотя сильно сомневался, что Лёня сможет вот так взять и уйти. Но и его нежелание участвовать в той оргии, которая происходила на телеэкране, понимал.

* * *

«Однажды ты поймёшь, что это конец. Это и будет начало». Смысл данного философского изречения, не иначе, почерпнутого в какой-нибудь умной книжке во время очередного гастрольного перелёта, Леонид Витальевич понял именно тогда – когда спел сольный концерт в Москве.

Он искренне считал, что концерт станет завершающим аккордом в его карьере. Да, жалко уходить сейчас, когда ещё всё в порядке с голосом, когда есть силы творить. Но пора признать, что его время закончилось. То, что происходит сейчас на эстраде, никак не соответствует его эстетике, он просто чужой на этом празднике жизни. И выбора у него нет. Жить по правилам безумного стада, скакать на сцене и рассказывать в интервью про собственные трусы он не хотел, оставалось только уйти. Впрочем, уж лучше так, чем постепенно разваливаться на глазах у всех, цепляясь за любую возможность появиться перед публикой.

– Пусть запомнят молодым и красивым, – с горечью сказал себе Лёня и сел за составление программы.

Он решил последовать совету Бори и включить в концерт только те песни, которые нравились ему самому, так его и назвал – «Мои любимые мелодии». Мелодий собственного сочинения отобрал штук пять, а основной упор сделал на давно забытый репертуар старых мастеров: Отса, Утёсова. Взял несколько песен Петра Лещенко, Александра Вертинского, Вадима Козина – в советское время они были запрещены, а сейчас никому не нужны. Но Лёне очень нравилась их мелодичность, сочетание пронзительной грусти и романтического флёра, мотивы дореволюционных кафе-шантанов и мечты о красивой жизни, которым не суждено было сбыться. Настоящий шансон, а не то, что теперь исполнялось под этим названием.

Волк долго возился с песнями – снимал ноты со старых записей, записывал партитуры, делал новые аранжировки. Тут требовалось соблюсти баланс между современным звучанием и очарованием оригинала, чтобы и зрители не заснули, и ему было удобно петь. Он сидел за роялем до поздней ночи, раздражая Натали и нервируя соседей. Вдруг выяснилось, что без постоянной тренировки руки утратили былое мастерство, и пришлось для начала разыгрываться. Сколько же он не подходил к инструменту? Да фактически с начала перестройки и не подходил. Тем с бо́льшим удовольствием Лёня играл, импровизировал, искал новое звучание.

– Ты с ума сошёл! – возмущалась Натали. – Кому нужно это старьё? Ещё более древнее, чем твои комсомольские агитки. Да публика просто не придёт! Ты не соберёшь зал! Надо петь что-то современное. Вон на Кигеля посмотри, он на прошлом новогоднем огоньке рэп читал!

– Ну да, и стал идолом молодёжи. Осталось надеть широкие штаны, отрастить эти, как их там… патлы такие… дреды, вот! И всё, можно собирать «Олимпийский».

– Шутишь? Ну ты дошутишься, что мы по миру пойдём с твоей затеей.

Леонид Витальевич только плечами пожимал. Упрёки Натали его даже не расстраивали, слишком он был увлечён новой затеей. Чем больше он готовил концерт, тем больше ему хотелось его спеть. К тому же он не чувствовал никакого страха. Аренду зала он оплатил, рекламу на ретро-радиостанциях и расклейку афиш тоже, а остальное – не его проблемы. Пусть продастся четверть зала, плевать. В камерной обстановке ещё лучше работать.

Он даже купил новый концертный костюм. Даже – потому что уже лет пять не вылезал из одного и того же. И экономии ради, и просто не хотелось, как будто общая апатия распространилась и на любовь к красивой одежде. А тут вдруг поволок Ленусю по магазинам.

– Хочу что-нибудь консервативное, но элегантное, – заявил он помощнице.

– Ну как всегда, – засмеялась она. – Надеюсь, не тройку? И не с кушаком на пузе, как в прошлый раз!

– Много ты понимаешь! Под фрак именно такие брюки носятся. Вот смотри, отличная рубашка!

– И чем она отличается от сотен твоих старых? Давай хотя бы с вышитым воротником возьмём, хоть какое-то разнообразие.

– Ты мне ещё жабо предложи! Кружавчики во всю грудь!

– И предложила бы, если бы не знала тебя, упёртого старого пня!

Продавцы-консультанты неадекватно дорогого бутика в ЦУМе, где происходила эта сцена, только переглядывались, недоумевая, неужели у известного певца Волка такая неприметная жена? В спортивном костюме, с коротким ёжиком волос, лицо в морщинах, как будто пластику ещё не изобрели. Никому и в голову не могло прийти, что так спокойно его одевающая и раздевающая женщина – просто друг.

Как ни странно, билеты раскупили очень быстро. Настолько быстро, что, когда Лёня спохватился, что нужно ещё раздать пригласительные друзьям и знакомым, хороших мест просто не оказалось. Пришлось рассаживать желающих на балконе. Их на удивление тоже оказалось много. Вдруг вспомнила о существовании Лёни Лика, сводная сестра, с которой он не общался уже лет пятнадцать. Последний раз он видел её на похоронах отца и знал только, что у неё большая семья, трое детей, кажется уже есть внуки. А тут вдруг они все решили почтить его вниманием. Звонили старые приятели по ГИТИСу, с радио, даже из других городов. Лёня с трудом вспоминал имена и недоумевал, с чего вдруг такой интерес, ведь он нигде не объявлял, что концерт прощальный. Да и вообще, по сравнению с тем, чем он занимался последние годы, включая клипы, экспериментальные дуэты и съёмки в популярных передачах, программа «Мои любимые мелодии» должна была вызвать наименьший интерес публики. Но всё вышло наоборот.

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Я уже писал, что Лёнька крайне небрежно относится к своим архивам? А я вот собираю всё, что о нём выходит. Афиши, заметки, интервью. Смеюсь, что когда-нибудь в нашем доме Мишелька откроет музей певца Леонида Волка. Ну а где ещё, конечно, в нашем! У Натали и мысли такой не возникнет. А у Лёньки ещё и куча племянников, так что я не сомневаюсь, его квартира на Берсеневской без хозяев не останется.

Вот сейчас стал перебирать пожелтевшие листочки в своих папках и нашёл афишу того самого концерта. «Мои любимые мелодии. Поёт Леонид Волк». Лёнька красивый такой стоит, в бабочке, грудь колесом, взгляд орла. Герой-любовник. А вместе с афишей выпала статья, которой разродилась одна из центральных газет сразу после концерта. И сколько же там эпитетов в адрес Волка! Сколько расшаркиваний! А ведь это та же самая газета, которая когда-то критиковала молодого певца за разгульный образ жизни. И она же ещё несколько лет назад писала, что старой гвардии артистов пора уступать дорогу молодым, потому как после них, цитирую, «…нужно песок со сцены сметать». И вот теперь хвалебная ода. Лёньку называют и нестареющим классиком, и патриархом, и бархатным баритоном, и образцом мужественности. Такое ощущение, что барышня, этот опус сочинившая, по уши в Волка влюбилась. Особенно мне про руки понравилось: «Но что там голос! Когда Волк садится за рояль, все взгляды зрителей прикованы к его рукам. Как они порхают по клавишам! Кажется, он совсем не смотрит в ноты. Его голос, фигура, глаза – всё подчиняется движению рук. Артист словно слился с инструментом, и каждый в зале понимает: вот сейчас творится настоящее волшебство!»

М-да, пафос, конечно, можно убавить. Но в целом барышня права, смотреть на Лёньку за роялем – отдельное удовольствие. А в тот вечер он действительно был в ударе. Я видел, как он готовился к концерту: с утра ничего не ел, чтобы не нагружать организм, распевался, настраивался, разминал руки. Что примечательно, вообще не нервничал, ходил спокойный как удав. И только когда вышел на сцену, ожил. С первыми аккордами, с первыми аплодисментами у него загорелись глаза, и на третьей песне он уже подпрыгивал на своём стуле, и бил по клавишам, заводя зал и заводясь сам. Его буквально завалили цветами – в букетах был весь рояль. Зал, как мне казалось, обалдевал от старого доброго Волка, без сомнительных партнёрш и современных песен. И открывал нового Волка, исполняющего дореволюционные мелодии. Они отлично вписались в его образ. Мне особенно понравилось «В бананово-лиловом Сингапуре» – он надел шляпу и изображал Вертинского, даже грассировал как он, зал пришёл в восторг. А «Стаканчики гранёные» и «Дорогой дальнею» подпевали все хором!

Словом, вечер удался. И слава богу, что Лёнька обошёлся без пафосных заявлений об уходе со сцены, потому что после концерта он об этом и не вспоминал. Куда там уходить! Он на крыльях летал! Он наконец-то понял, что у него есть свой зритель. Взрослый, от сорока и старше, серьёзный и хорошо воспитанный, любящий красивые песни и любящий его, Леонида Волка, такого, каким он сам хотел быть. Лёнька сиял, как начищенный пятак, и потом на банкете ещё веселил собравшихся, отпел, можно считать, третье отделение уже для дорогих гостей, промачивая горло коньячком между песнями.

И с того момента начался очередной виток его карьеры. Концерт показали по телевидению, и в отдалённых уголках нашей страны директора филармоний и залов вдруг тоже открыли для себя нового Волка. Его начали разрывать на части приглашениями выступить с той же программой. Помимо афишных концертов у него появились корпоративы – владельцы крупных компаний опомнились, поняли, что их взрослые сотрудники хотят на Новый год или день рождения предприятия видеть не поющие трусы, а нормального артиста.

Был и отрицательный момент в этой истории – Лёнька стал работать на износ.

– Я не могу отказываться от денег, – объяснял он мне. – Во-первых, у меня стройка.

Он тогда как раз начал эпопею с квартирой на Берсеневской.

– Во-вторых, я хочу кое-что отложить. Вдруг новая волна популярности скоро сойдёт? Завтра опять окажется, что я никому не нужен, а больше я уже не смогу возвращаться. Так что куём железо, пока горячо.

Тоже верно, но я боялся, что он докуётся. Возраст-то у нас был совсем не юношеский, а он в небе проводил времени больше, чем среднестатистический пилот самолёта. Так оно в итоге и получилось.

Я потом долго упрекал себя, что поздно заметил Лёнькино состояние. С другой стороны, я его толком и не видел в тот период, его мотало по стране и за её пределами, вдруг оказалось, что эмигранты в Израиле, Америке, Канаде и ещё чёрт знает где тоже по нему соскучились. Мы постоянно созванивались, но я же не великий диагност, не доктор Хаус, чтобы по телефону заподозрить неладное. А потом он меня позвал на какой-то корпоративный концерт в Москве, и я увидел картину маслом: и чёрные круги под глазами, и пот в три ручья, и синие губы. Чуть не убил засранца. Как будто он не чувствовал! И молчал же!

Ну, что было потом, я уже рассказывал и больше вспоминать не хочу…

* * *

Натали задумчиво смотрела на пухлую тетрадку, только что закончившуюся. Завести вторую или сначала набрать и отредактировать всё написанное? Она прекрасно пользовалась ноутбуком и собиралась сама набирать текст – заодно вычитает и поправит. Её всё ещё мучили сомнения, о чем стоит писать, а что лучше оставить за скобками. Слишком уж много нелицеприятной правды о Лёне выползает. Не то чтобы она ему сочувствовала, но получалось, что она, Натали Волк, столько лет была замужем за настоящим чудовищем. Натали уже представляла, с какими злорадными усмешками прочитают её мемуары «лучшие подруги». Те самые, которые всегда ей завидовали и провожали её мужа масляными взглядами. А теперь получается, что завидовать-то было нечему.

И всё-таки она взялась за новую тетрадь. Перелистнула картонную обложку. Белоснежная бумага с бледными, почти невидимыми фиолетовыми клеточками будоражила память. Хотелось заполнить каждую клеточку своей болью, своими переживаниями, так долго хранившимися под большим-большим замком.

…Многие думают, что жизнь с артистом – постоянный праздник. Как правило, жену кумира поклонники ненавидят, они ей элементарно завидуют: деньги, дома, машины, путешествия, а самое главное – близость к вожделенному «телу». И это касается не только молодёжных поп-идолов. Совсем недавно, всего пару лет назад, мы с Лёней были в Крыму на каком-то песенном конкурсе. Лёню пригласили в жюри, а я поехала с ним, отдохнуть от московской духоты, покупаться в море. Лёня спел несколько песен и сел за судейский стол, я тоже была в зале, сидела позади него. И когда концерт закончился, мы пошли к машине через зал. Элементарно сократили путь, чтобы не подниматься на сцену и не идти до служебного выхода. Лёня посчитал, что собравшейся молодёжи, к тому же при таком количестве современных звёзд, он просто не нужен, и спокойно пошёл через толпу. Его окружили мгновенно – девчонки по двадцать лет, а может, и меньше. Кто-то просил автограф, кто-то пытался сделать с ним сэлфи на телефон, кто-то просто хотел дотронуться до легенды. Вряд ли девчонки были его поклонницами, но их интерес к Лёне был неподдельным. Их оказалось так много, и все они так громко смеялись, перебивали друг друга, подсовывали Лёне свои блокноты, щёлкали вспышками телефонов. А он стоял среди них совершенно растерянный и уставший, позволял себя теребить, словно тряпичную куклу, машинально расписывался, смотрел то налево в объектив, то направо, забывая улыбаться. Мне почему-то пришла в голову мысль – они все пытаются подпитаться его энергией, погреться в лучах звёздного сияния, а у Лёни этой самой энергии почти не осталось, и сияния никакого давно нет. У него болела спина от многочасового сидения на неудобном стуле и голова от громкой музыки, к тому же он торопился в номер, потому что через час начиналась новая серия детектива, который он очень любил и старался не пропускать. Так не совпадали представления девушек об артисте с реальностью, так разителен был контраст между Лёней и певцами молодого поколения, радостно общающимися с публикой.

Ещё хуже с его настоящими поклонницами, теми, что ходят на все выступления в Москве, задаривают цветами и норовят подкараулить возле дома. Да, такие есть до сих пор. Некоторые состарились вместе с Лёней, но им на смену приходят новые, и двадцатилетние дуры среди них тоже есть. На сольных концертах Волка, где жене обязательно положено присутствовать, я постоянно их вижу. Они приходят в самых лучших платьях, порой единственных, у них билеты на первый ряд, и я могу представить, сколько месяцев потом им придётся сидеть на голодном пайке. У каждой обязательно огромный букет цветов. Но главное, что выделяет его поклонниц, – горящие глаза при виде Лёни. Вот он выходит под первые звуки оркестра. На лице три тонны грима, скрывающего морщины и пигментные пятна. Худой, как жердь, плечи опущены, спина ссутулена – у пианистов, с детства сидящих за инструментом, очень быстро портится осанка, но Лёньку согнуло относительно недавно, после операции. Сначала у него появилась привычка беречь шов, избегать резких движений. Потом привычка исчезла, а спина так и не разогнулась. Словом, на красавца, за которого я когда-то выходила замуж, он был мало похож. А дурочки пожирали его глазами, ловили каждое его слово, готовы были броситься к его ногам по малейшему зову.

Вот эти горящие глаза и восторженные взгляды всегда меня поражали. Чем вы восхищаетесь? Что вы видите? Какую сказку себе придумываете? Какими небожителями воображаете своих кумиров? И самое главное, почему вы завидуете жёнам? Знали бы вы, чему на самом деле завидуете.

Начнём с того, что вся жизнь артиста подчинена его таланту и его рабочим инструментам, в Лёнином случае – голосу и рукам. Я даже не знаю, что он берёг больше, наверное, всё-таки голос. Он носил шарфик примерно с конца августа по конец мая, категорически не брал в рот ничего слишком холодного, слишком горячего или слишком острого, чтобы не навредить связкам. Ладно, бог с ним, с холодным, но когда он откладывал ложку, едва попробовав мой фирменный «Чили кон карне» или мексиканский суп, рецепт которого я еле откопала и от которого были в восторге все подруги, мне хотелось надеть ему кастрюлю на голову! А он, спокойный, как удав, дружелюбным тоном мог сказать:

– Наташенька, а у нас молочко есть? Я бы лучше кашки овсяной съел.

Я обычно отвечала, что кашку пусть сам себе варит. И мог сварить, опять же без эмоций. Тряпка!

Лёнино непередаваемое занудство обычно распространялось именно на голос и руки. Он методично закрывал все форточки, зимой и летом, мы до последнего не ставили в квартире сплит-систему, а когда поставили, он упорно её выключал даже при тридцатиградусной жаре.

– Кондиционированный воздух губителен для связок, – пояснял он.

Окна тоже не открывал, потому что под Москвой летом горят торфяники, и тянет дымом. А это ещё вреднее для связок.

Если разобраться, для связок вредно всё: и холод, и жара, и сухой воздух, и пыль, и недосып, и что угодно. Каждое утро неизменно начиналось с распевки. Громогласные «ми-ми-ми» и «ля-ля-ля» разносились по всем нашим квартирам и гостиничным номерам. И если, полчаса или час помучив мой слух и слух соседей, Лёня решал, что сегодня он не звучит, можно было смело считать день испорченным. Его сиятельство сразу приходило в самое дурное расположение духа, хмурилось, замолкало, становилось угрюмым и подавленным. Даже если вечером не планировалось никаких выступлений! Или планировались, но под фонограмму.

Кстати, виновата в отсутствии у Лёни голоса чаще всего оказывалась Москва с её плохой экологией и дурным климатом. Или Пермь, или Казань, или Уфа, или Самара, не важно. Единственным городом, где у него всегда звучал голос и где он всегда чувствовал себя хорошо, был Сочи. Мерзкий, удушливо-влажный город, где девять месяцев в году льёт дождь.

– Где родился, там и пригодился, – говорил он, и погружался в философские рассуждения о том, что организм человека с рождения адаптируется к родному климату, каким бы ужасным он ни был.

Лёня как-то забывал и о том, что родился-то он в Москве, и о том, что в Сочи он не больно и пригодился. Вряд ли он стал бы известным певцом, не подайся он в столицу.

Второй рабочий инструмент, руки, он берёг всё же меньше. Мне есть с чем сравнивать. Как-то мы оказались в гостях у одного знаменитого пианиста, и когда нужно было занести в дом с балкона ящик шампанского, охлаждавшегося там как раз к торжеству, жена пианиста привычно подхватилась это сделать.

– Ты совсем обалдел! – возмутился Лёня, увидев, что пианист и ухом не повёл. – Иди помоги ей!

– Ты с ума сошёл! – парировал маэстро. – Мне нельзя тяжёлое поднимать, тонус повысится, я играть не смогу!

Ящик затаскивал Лёня. И, если быть справедливой, долгое время он всё же оставался мужиком в бытовом смысле. Что-то поднять, принести, передвинуть, прибить он всё-таки мог.

Хотя его работа так или иначе вторгалась в наш быт постоянно. В какой бы квартире мы ни жили, на тридцати метрах или трёхстах, в доме непременно размещалось пианино, а потом и рояль. И когда, очень редко, Лёня говорил, что завтра ему никуда не надо, я по наивности радовалась, что мы наконец-то побудем вдвоём, пообщаемся, посмотрим телевизор, сходим куда-нибудь погулять. А вместо этого с утра Лёня распевался, а потом садился за инструмент.

– Без ежедневной практики теряется треть навыка, – сокрушался он. – А я хорошо если один день в неделю могу поиграть.

И сидел за инструментом по несколько часов, а если накатывало вдохновение писать, то и до ночи. И в такие моменты нельзя было ни телевизор включать, ни с подругами по телефону разговаривать. Гений за работой! Не отвлекайте!

Благо сейчас размеры жилья позволяют разойтись по разным углам, и делай там что хочешь. А тогда мне казалось, я замужем не за Лёней, а за его искусством, которое мне уже поперёк горла было.

Но хуже всего стало, когда он заболел. Господи, какой это был кошмар! Вот тогда я почувствовала, что двадцать лет разницы в возрасте – непреодолимо много. А ведь моя умная мама меня предупреждала, но кто её слушал. За считаные недели красивый мужчина превратился в разваливающегося старика. В больницу к нему я не ездила. Не знаю, как объяснить. Я просто не могла! Я не знаю, как там себя вести. Какой от меня толк? Я не врач, да и врачей там хватает, сиделок тоже. Тем более Боря взял всё в свои руки. И зачем там я? Приезжала потом к нему в санаторий пару раз, мы полчаса чинно, медленным шагом, с многочисленными остановками гуляли по парку, и я чувствовала себя полной дурой. Разговаривал Лёня неохотно, явно тяготился моим присутствием и быстро отправлял назад, в город.

А вот когда он вернулся домой, начался ад. Я не знаю, сколько там должна длиться реабилитация после шунтирования, но не месяцы же? В конце концов, куча моих подружек делала пластические операции и ничего, через неделю уже возвращались к прежней жизни, готовили, мужей обслуживали. А Лёня изображал умирающего лебедя! До туалета по стенке, шаркая ногами, весь день в постели. Лежит перед телевизором с несчастным видом и только виновато улыбается, если я мимо прохожу. А мне что, мать Терезу изображать? С ложки его кормить? Я так решила: чем больше я его буду жалеть, тем сильнее он будет расклеиваться, и пора ему брать себя в руки, возвращаться к нормальной жизни. Работать, в конце концов! Невелик труд выйти на один номер в сборном концерте, постоять с микрофоном хотя бы под фонограмму. Тем более водитель тебя привезёт и увезёт. Но Лёнька в кои-то веки никуда не торопился – ни на съёмки, ни на концерты. Несколько раз я слышала, как он по телефону отказывается от приглашений, чего вообще никогда не делал.

– Ты решил себя заживо похоронить? – не выдержала я дня через два. – Будешь теперь лежать тут и жалеть себя? Вы же, артисты, сами говорите, что сцена лечит. Тебе надо встряхнуться, пообщаться с коллегами, выйти к зрителям.

– И что они увидят? Вот этот ужас? – возразил Лёня, кивая на своё бледное отражение в зеркале. – Красавец, краше в гроб кладут. Люди приходят на концерты как на праздник, чтобы увидеть нарядных, жизнерадостных артистов, несущих доброе и вечное. А я сейчас что несу? Нет, в таком виде на сцену я не выйду.

Упёртый осёл! К счастью, ещё через несколько дней к нам приехал Борис, посмотрел на Лёньку, покачал головой и забрал его к себе. Ну и прекрасно, он доктор, вот и пусть долечивает.

В общем-то я зря переживала, Лёня вернулся к нормальной жизни через пару месяцев, снова начал выступать, потом и гастроли возобновил. Но теперь наша разница в возрасте только усугубилась. Он стал более бережно относиться к себе, не поднимал тяжести, отказывался от ночных перелётов, выдрессировал шофёра подгонять машину точно к подъезду, даже если весь двор намертво заставлен, – раньше в таких случаях Олег парковался на основной дороге и Лёня доходил до него пешком. Словом, муж стал ещё более занудным и медлительным.

Зато на баб у него силы остались! Вот что меня неизменно поражало. То он еле живой лежит на диване, то вдруг ему кто-то позвонил, и он уже резво летит собирать вещи. Срочно вызвали на концерт. Ага, все так и поверили…

Натали с сомнением посмотрела на последний абзац, ещё раз его перечитала и стала яростно зачёркивать. Нет, это уже перебор. Она всё время забывает, что пишет для журнала, что её историю прочтут тысячи женщин. И каждая задаст закономерный вопрос: «Почему же ты не развелась?» А ответа на него у Натали не было. То есть был, но озвучивать его она совсем не собиралась. Не объяснять же, что она полностью зависела от Волка и материально, и морально. Последнее страшнее всего. Чёрт возьми, он взял в жёны невинную девочку, которая прилежно училась и радовала родителей. Ввёл её во взрослый пошлый мир, который поначалу ей казался сказкой. Но вся сказка строилась исключительно на условиях Волка – золотая клетка, редкие встречи с ним между его гастролями и никакого собственного мнения. Жизнь в молчании, с улыбающейся маской на лице для подруг и журналистов.

Сейчас-то можно и развестись. Но что дальше? Молодость не вернуть ни макияжем, ни пластикой. Сначала ничего не начнешь. Она просто не сможет, да и не захочет строить отношения с другим мужчиной. Жить одной? На что? А главное, для чего? Что она выиграет, разведясь? Свободу? Да свобода у неё теперь и так есть. Чем старше становился Волк, тем меньше он её контролировал. В последнее время даже стал заявлять в интервью, что у каждого из супругов должна быть личная жизнь, вот, мол, в чем секрет семейного счастья. К тому же уже лет пять-семь он перестал вести счёт деньгам. Лёня ежемесячно переводил на её карту солидную сумму, которую Натали тратила в своё удовольствие. Она могла накупить платьев, чтобы каждый раз появляться в свете в чём-то новом, или трижды за сезон ездить на курорт. С тех пор как дома поселилась Даша, присматривающая за пуделем и варящая Лёне супчики, муж вообще перестал предъявлять Натали какие-либо претензии. Ну и что, что они живут как соседи? Мирные ведь соседи, не скандалят, посуду на коммунальной кухне не бьют.

* * *

– Что ва-аришь, ве-едьма моя? При-иворотное зе-елье? – полушутя, полусерьёзно поинтересовался Леонид Витальевич, заглядывая в кастрюлю.

Настасья не ответила, задумчиво посмотрела на него, потом на плиту, взяла дощечку с мелко нарезанной морковкой, отправила морковку в кипящий суп, три раза помешала по часовой стрелке и только потом повернулась к Лёне.

– Вот откуда у тебя эти предрассудки? То есть банальный борщ я сварить не могу? На моей кухне должно кипеть исключительно колдовское зелье?

– Мо-ожешь, – поспешно сдался Леонид Витальевич. – Про-осто уж бо-ольно зло-овещий у те-ебя вид. И я ни ра-азу не ви-идел, что-обы ты го-отовила су-уп.

– Мне надоела ресторанная еда. И тебе тоже.

– А по-очему ка-астрюлька та-акая ма-аленькая? Сва-арила бы по-обольше, что-обы на два ра-аза хватило.

Сказал и подумал, что наглеет. Во-первых, женщины крайне не любят, когда мужчины дают им советы по домашнему хозяйству и Настя не исключение. Во-вторых, сейчас точно последует отповедь, что командовать он может женой. Но Настя только качнула головой.

– Вечером ты уедешь в Москву.

Леонид Витальевич вздрогнул. Ну вот и всё, она сказала то, чего он боялся. А ведь он почти поверил, что на сей раз получится иначе. Они провели вместе неделю – без ссор, без недовольства друг другом. Неделю спокойных прогулок по Петербургу, наполненных лаской пробуждений, неторопливых разговоров и тихих вечеров. Он уже было поверил, что у них могла бы получиться семья.

– На-адоел? – холодно поинтересовался он.

– Как ни странно, нет. Лёня, у тебя телефон звонит. Я бы на твоём месте взяла трубку.

Надо же, а он не слышал, хотя на слух никогда не жаловался. Но телефон остался в спальне да ещё и завалился между подушек. Леонид Витальевич не сразу его откопал и едва успел принять вызов. Номер незнакомый, звонки знакомых он сейчас игнорировал, чтобы не выдать себя. И всё же вместо обычного «Волк слушает», Лёня просто молча ждал, что скажет собеседник.

– Леонид Витальевич? Следователь Михайлюк беспокоит.

Он тут же забыл про конспирацию.

– Да-да, слу-ушаю.

– Вам завтра нужно к нам подъехать. Пришли результаты экспертизы. Мы хотим кое-что у вас уточнить.

Леонид Витальевич машинально приложил руку к груди и стал растирать левую её часть. На любую стрессовую ситуацию сердце теперь отзывалось неприятным покалыванием. Господи, ну что там ещё? Надо позвонить Ромке, узнать, как связаться с его адвокатом. Он так свято верил в справедливость правосудия, что совершенно перестал беспокоиться насчёт всё ещё не снятого с него обвинения. Ну да, куда больше он волновался из-за вернувшегося заикания и карьеры. А то, что его вообще могут посадить и тогда конец не только карьере, а всей жизни, он как-то и не думал. Теперь же, резко осознав, что ему грозит, схватился за сердце. Человек на том конце провода словно почувствовал его состояние и поспешно добавил:

– Вы не волнуйтесь, Леонид Витальевич. Нам просто нужно уладить некоторые формальности. Ждём вас завтра в десять утра.

Ну что ты дёргаешься, старый дурак? Ты же знаешь, что не убивал Лизу! И если бы экспертиза была не в твою пользу, кто бы с тобой так вежливо разговаривал? Уже скрутили бы и вернули в изолятор, плюнув на возраст и заслуги. Может быть, наоборот, всё очень хорошо? Что ты паникуешь раньше времени?

Леонид Витальевич сидел на незастеленной с утра кровати посреди разбросанных подушек и мысленно уговаривал сам себя. Навыки аутотренинга он приобрёл ещё в детстве, понятия не имея, как это называется. Просто понял, что, если повторять себе «всё хорошо», всё действительно может стать хорошо. По крайней мере, можно успокоиться. Очень помогало потом в жизни и перед выходом в ответственном концерте, и когда самолёт, в котором он летел, вдруг начинало болтать над морем, и особенно в Афганистане.

– Всё будет хорошо. – Настя появилась в комнате бесшумно и словно озвучила его мысли. – Ты сейчас пообедаешь, выпьешь свои лекарства и поедешь домой, чтобы завтра появиться у следователя отдохнувшим, полным сил, гладковыбритым (выбритым, Лёня!) человеком.

– По-одумаешь, о-один ра-аз не по-обрился, – притворно-обиженно протянул Волк.

Он действительно с утра ещё не брился. Да что там, они и встали-то час назад. Он совсем потерял счёт времени и окончательно расслабился. Обычно Волк старался держать себя в тонусе, хорошо ли, плохо себя чувствует, надо ли с утра куда-то ехать или нет, а вставал он всегда рано, приводил себя в порядок и обязательно распевался. А сейчас вот отдых затянулся да и присутствие Настасьи действовало на него умиротворяюще. Он с сожалением посмотрел на смятую постель, уютные подушки и тонкий халатик Насти, сползающий с плеча. Какая, к чёрту, Москва, какой следователь. Опять трястись в поезде, с кем-то общаться. И домой ни капли не хотелось. Там Натали, с которой не мешало бы объясниться, а он меньше всего сейчас был настроен выяснять отношения.

Леонид Витальевич мягко опустился на подушки, увлекая за собой Настю.

– Не хо-очу ни-икуда е-ехать. Иди сю-юда, мо-оя ве-едьма.

– Прекрати, немедленно! У меня кастрюля на плите. И ты не успеешь на поезд…

Она делала вид, что сердится, хотя уже расстёгивала на нём рубашку.

– Пле-евать. Не хо-очу в Мо-оскву.

Настя вдруг остановилась, пристально посмотрела ему в глаза. Видимо, почувствовала, что он говорит искренне.

– Что-то новенькое. Лёня, тебе действительно нужно завтра появиться у следователя. Я уверена, что тебя ждут хорошие новости. Кто знает, может быть, если с тебя снимут обвинение, то и твоё заикание пройдёт? И ты вернёшься на свою сцену.

– И на сце-ену я не хо-очу, – вдруг неожиданно для самого себя, но абсолютно честно сказал Волк.

* * *

Из дневника Бориса Карлинского:

Несчастные люди артисты. Вся жизнь на виду, в свете софитов, под прицелом камер. Ты можешь сколько угодно заявлять, что ни от кого не зависишь и никому ничем не обязан, но и зависишь, и обязан, даже если ты – Волк. А таких артистов, как Лёня, на эстраде можно по пальцам пересчитать, что уж говорить об остальных. У него, по крайней мере, нет продюсера, диктующего, куда ему ехать и что петь, да и финансово он сейчас обеспечен, так что его не заставишь выступать на корпоративе или в бане, если он сам того не захочет. И всё же он человек подневольный – он зависит от публики. Внимание зрителей – наркотик, на котором он сидит всю жизнь, и с которого, боюсь, уже не слезет.

Сколько я помню, Лёнька всё время переживал, достаточно ли его любят: раскупят ли билеты на сольный концерт, придут ли зрители, подарят ли цветы, сможет ли он раскачать зал, хорошие ли напишут журналисты рецензии. И каждый раз находились поводы для недовольства: что остались свободные места в зале, что мало цветов (хотя сами по себе они ему абсолютно не нужны, он и домой-то их никогда не забирал), что зал был вялый. С журналистами вообще беда. Не пишут о нём – плохо, значит, забыли. Пишут – тоже плохо, потому что хвалебные оды ни писать, ни читать неинтересно и любой нормальный журналист всегда пытается найти недостатки, где-то поддеть артиста. И Лёнька каждый раз обижался и расстраивался.

Вот типичная зарисовка из его жизни.

– Они написали, что я уже пять лет пою в одном костюме, Борь! «У Волка нет денег на новый пиджак». Что за глупости? – возмущался он, потряхивая газетой. – Я отдал Ленусе шесть концертных пар! Шесть!

– Но одинаковых, – пошутил я и тут же пожалел, потому что Лёня с размаху плюхнулся на диван рядом со мной и сунул мне газету под нос.

– Смотри! Фотография, сделанная в первом отделении, и фотография, сделанная во втором отделении. Где костюмы одинаковые?! Первый синий, второй чёрный!

К слову, газета была чёрно-белая.

– И я их купил специально для концерта! Да что там костюмы, они и по репертуару прошлись. Ценители! И голос у меня, оказывается, уже не тот, прежнего колорита нет! Сейчас я тебе прочитаю, подожди! Где мои очки?

– Ты только что на них сел…

Лёнька с возрастом становился рассеянным, что вкупе со слабеющим зрением постоянно ставило его в дурацкое положение. Он мог заблудиться в трёх соснах: выйти не в ту кулису и пройти через сцену прямо во время выступления кого-то из коллег, считая, что идёт за занавесом, мог по ошибке вломиться в чужую гримёрку или сесть не в свою машину. Жека, его директор, хорошо знал особенности своего подопечного и следил, куда Лёня пошёл и что делает, ну и Ленуся за ним присматривала. Но накладки всё равно случались и иногда на глазах у публики. Я редко хожу на его концерты, но, если Лёня поёт в Москве сольник, отказаться, конечно, не могу. И в последнее время каждый такой поход на концерт для меня становится настоящим мученьем, потому что два часа я не наслаждаюсь музыкой, а напряжённо слежу за каждым его шагом и подсознательно жду какой-нибудь оплошности. Он может перепутать слова и даже музыку – аккомпанируя себе, вдруг с середины песни начать играть совершенно другое произведение. Публика решит, что так и надо, что это попурри, но к концу Лёня спохватится и сыграет финал той песни, с которой начинал, оставив зал в полном недоумении. Один раз я видел, как он чуть не свалился со сцены – какая-то девчонка протягивала ему букет, стоя под сценой, он сделал шаг вперёд, чтобы сильно не наклоняться, и не увидел края.

Он и сам замечал свои промахи, злился на себя, расстраивался. А уж если очередной казус замечали журналисты и потом посвящали этому целую статью, то вообще места себе не находил. Судьба сыграла с ним злую шутку – подарила творческое долголетие и тем самым обрекла на публичное старение. Сколько артистов из его поколения, и намного моложе давно исчезло из поля зрения! К кому-то пропал интерес зрителей, кто-то спился, у кого-то кончились деньги на раскрутку. Лёньку по-прежнему ждали бабушки во всех городах России, его звали на корпоративы и праздничные концерты, он давно завязал со спиртным и в материальном плане был вполне самодостаточен. У него даже с голосом особых проблем не возникало, исполняя часть песен под фонограмму, он вполне мог отработать двухчасовой концерт. Но биологические часы исправно тикали, и Лёнька старел, по-прежнему стоя на сцене под прицелом прожекторов и камер.

Я, наверное, как никто, его понимаю, ведь со мной происходит то же самое. И я тоже слышу шепоток за спиной, что Карлинский уже не тот. Вот раньше да, был чудо-хирург, золотые руки, мог весь день оперировать. А сейчас больше одного пациента в день не берёт. Мол, пора уже на покой старика провожать. Обидно. Я-то знаю, что больше одного не беру только потому, что элементарно стоять по восемь часов у стола тяжело, ноги устают. А руки, извините, остались золотыми. И если я почувствую, что хоть на сотую часть теряю прежнее мастерство, я навсегда закрою за собой дверь операционной, потому что распоряжаюсь не своей, а чужими жизнями. Но мне есть чем заняться – заведовать отделением можно и сидя в кабинете, и преподавательской работы хватает. Да и пенсия меня не особо страшит, вот родит Мишелька внучкá, и я сам подам заявление. С огромным удовольствием буду сидеть в саду на скамеечке и играть с наследником. Я люблю свою работу, но не стану за неё хвататься из последних сил. А Лёнька в ловушке. И сам это хорошо понимает.

Мы однажды бродили с ним по ГУМу, искали для Мишки красные замшевые туфли. О, это отдельная история! Накануне она подвернула ногу, нога распухла, и теперь вся старая обувь оказалась ей мала. А на следующий день она должна была идти на какой-то там бал в Колонный зал Дома союзов. В последнее время появилась в Москве новая мода – проводить балы в духе девятнадцатого века для золотой молодёжи. В общем, отказаться от бала Мишка никак не могла, и ей нужны были непременно красные бархатные туфли под платье. Желательно без каблука, так как нога ещё болела. И кто, как не папа, должен был достать для неё заветные черевички.

Лёня в очередной раз жил у нас и вызвался меня сопроводить, что было очень кстати – я ни черта не понимаю в женской одежде и обуви, а он у нас известный специалист. Чтобы не провоцировать народ и не привлекать лишнего внимания, Лёня поднял воротник пальто, надвинул на глаза кепку. Мы бродили по ГУМу, я переживал культурный шок от нынешних цен на туфли и современной моды. В одной витрине стояли сапоги-босоножки с открытым носом, жёлтенькие и в стразах – на лето, что ли? В другой красовались кроссовки на каблуках. Окончательно меня добили резиновые калоши, самые банальные калоши, какие в нашем детстве имелись у каждого ребёнка и взрослого. Теперь калоши стояли на высоком крутящемся подиуме с ценником «999 у. е.», и я так понимаю, что среднестатистическая модница должна была мечтать о таком эксклюзиве.

Мы шатались по этажам уже второй час, и всё это время Лёнька ворчал, что раньше в Колонном зале проходили самые лучшие концерты, что место это намоленное, практически святое, а теперь всякие нувориши непонятно что там устраивают. Я не напоминал ему, что в его намоленном месте проходили ещё и прощания со всякими высокопоставленными покойниками, и просто искал туфли. Наконец мы их нашли. Красные, бархатные, на маленьком каблучке. По сумасшедшей цене, равной примерно полутора моим зарплатам.

– Вот то, что нам надо! – радостно заявил Лёня. – Упаковывайте!

Я с ужасом на него посмотрел. Лёня был в очках, причём очках домашних, с толстой роговой оправой. У него несколько пар, есть вполне приличные, модные, а есть «дедушкины». По его признанию, самые удобные. Но суть одна: он в очках, значит, ценник видел.

– Лёня, это грабёж! – прошипел я ему на ухо. – Ради одного вечера такие деньги выкидывать?

– Я заплачу, – невозмутимо ответил он. – Должны быть у девочки радости в жизни?

Замечу, что у этой девочки вся жизнь – одни сплошные радости. И во многом стараниями Лёни.

Нужный размер должны были принести со склада, продавцы бегали туда-сюда, предлагали кофе, уговаривая нас подождать буквально три минуточки. Лёня благодушно кивал, облокотившись локтем о прилавок. Он даже снял кепку, забыв про конспирацию или решив, что здесь, в бутике, никто не будет приставать с просьбой об автографе. И вдруг мы услышали, как старшая продавщица, девушка лет тридцати, говорит младшей, совсем девчонке:

– Иди предложи дедушкам сесть! И кофе предложи!

Господи, надо было видеть Лёнькино лицо! Оно побагровело под цвет бархатных туфелек! Он не мог успокоиться всю дорогу до дома.

– Дедушка! Ты понимаешь, Борь! На сцене я мэтр, легенда, Народный и прочая, прочая! Дорогой и уважаемый Леонид Витальевич! А без сцены – дедушка!

Я молча вёл машину, делая вид, что увлечённо слежу за дорогой. Я же не самоубийца напоминать ему, что мы действительно давно уже дедушки. И без грима и специального освещения, в домашних очках Лёнька выглядит на свой возраст, и это нормально!

Мишка пришла в восторг от туфелек, «дядя Лёня» получил свою долю честно заслуженных объятий и поцелуев и слегка успокоился. А вечером мы сидели с ним у камина, мне очень нравилось разжигать в гостиной огонь, особенно в дождливую погоду, и смотреть на пляшущие языки пламени. Лёнька, настроенный менее романтично, что-то чиркал в ежедневнике и хмурился.

– В декабре вообще ни одного свободного дня нет, даже тридцать первого работаю, – сообщил он. – Как конец года, так завал. «Лучшие песни», «Песня года», «Стопроцентный хит», «Шлягер года». Развелось премий! И везде я почётный гость! А ещё нужно слетать поздравить с наступающим славных работников газодобывающей промышленности, ну и по мелочи.

– Ну да, а не позвали бы тебя в эти «Лучшие песни» или «Шлягер», ты бы тут сейчас кругами бегал и посудой швырялся, доказывая, что без тебя этот конкурс вообще не имеет права на существование.

Я не утрировал, мы это уже проходили. Лёнька же, вместо того чтобы привычно возмутиться и доказывать, как я не прав, вдруг кивнул.

– Тоже верно. Но ты не представляешь, как всё надоело. Одно и то же каждый день. Приехал, всем поулыбался, переоделся в концертное, вышел без очереди на правах ветерана, пооткрывал рот под фонограмму, снова поулыбался, переоделся, поехал дальше. Веришь, я уже не запоминаю, где сегодня пел. Не то что города, даже концертные залы Москвы мне все на одно лицо. И пою порой машинально. Мне кажется, мышцы лица сами знают, в каком месте улыбаться, в каком хмуриться. Я могу петь о просторах родины, а думать о том, что мне туфли жмут. Веришь?

К сожалению, я верил. Я и сам давно стал замечать, что у Лёни на сцене абсолютно стеклянные глаза. Раньше такого не было.

– А так нельзя, Борь. Не должен артист выходить на сцену с холодным сердцем. Он должен гореть жаждой творчества. А я уже, к сожалению, ничем не горю. Так, тлею потихоньку.

Я хотел сказать: «Так уходи!» – но не смог. Потому что Лёньке уходить было некуда.

* * *

Леонид Витальевич понял, что всё, пора, ещё год назад, когда оказался на концерте Кигеля. Андрей с большим размахом праздновал пятидесятилетие творческой деятельности. Получив именное приглашение с красиво выписанными цифрами «50», Лёня долго производил в уме нехитрые математические вычисления, не поленился даже бумажку взять и посчитать столбиком. Всё равно никак не сходилось. Ну либо он чего-то о Кигеле не знал, и профессионально петь тот начал примерно с детского сада.

На концерт заклятого друга и коллеги он, конечно, пошёл, куда деваться. Героически высидел на почётном первом ряду все четыре с половиной часа! Камера, снимавшая зал, то и дело поворачивалась к нему, норовя выхватить крупный план, и Лёня старался сохранять каменное выражение лица. В душе же бушевали самые разные эмоции: от возмущения (ну нельзя так безбожно портить песню!) до ужаса. Ужас он испытал, когда увидел, как медленно, подволакивая ногу, идёт Андрей от кулисы до микрофона, как неестественно прямо стоит, как не может нагнуться за цветами. Нет, он и раньше знал, что у Кигеля проблемы со спиной, но одно дело столкнуться где-нибудь в коридоре телецентра, пожаловаться друг другу на старые болячки и разойтись по своим делам, а другое – сидеть в зале и на протяжении нескольких часов наблюдать, как человек мучается, преодолевая себя. И выглядит это всё как-то… жалко… И грустно.

Леонид Витальевич сидел и думал, что и сам смотрится не лучше. Такой же старый пень, когтями и зубами цепляющийся за сцену. Ну у него спина не болит, он, к счастью, не ковыляет. Пока… Кто знает, что будет завтра. А ещё он слышал громкий шёпот двух дам, сидевших позади него, которые обсуждали, как похож Кигель на Брежнева в последние годы правления. Лёня видел Брежнева не только по телевизору, несколько раз они общались, однажды даже в неформальной обстановке на даче у генсека. И Волк знал, что это был умный и интересный мужик. Но народу он запомнился ничего не соображающим стариком, который целовался взасос с лидерами иностранных государств и обвешивал себя орденами. Вот и они с Андреем такими запомнятся – старыми маразматиками. Андрей уже начал чудить – путается в событиях собственной биографии, забывая, сколько лет поёт.

С концерта Леонид Витальевич уходил с твёрдым намерением завязывать. До юбилея год, один год он как-нибудь продержится. А потом всё, хватит. Надо уходить вовремя, под аплодисменты. А то рискуешь уйти под хохот.

Он решил, что не будет заранее заявлять о прощании со сценой. Тоже смешно, сколько его коллег прощалось, но не уходило. Он просто подготовит юбилейный концерт, в первом отделении соберёт всех друзей, второе отработает сам, споёт всё лучшее, что было записано за последние годы. А в конце скажет, что уходит. Сцену целовать тоже не станет – не гигиенично и Боря не одобрит. Но на колено перед зрителями можно и опуститься. Словом, придумает что-нибудь эффектное.

Такие у него были планы. Но по мере приближения юбилея его решимость таяла. Всё чаще Леонид Витальевич задумывался, что же он станет делать, уйдя на покой? Внуков, которых он мог бы нянчить, не было и не предвиделось. Разве что Мишелька родит. Но там Борис ждёт не дождётся наследника и вполне обойдутся без Лёни. Мемуары писать? Ну хорошо, на год занятие, а дальше? Чем вообще занимаются старики? Мирно доживают свой век с любимой половинкой? Гуляют по скверикам, взявшись за руки? Это ему точно не грозило. Натали ещё молодая женщина и по скверикам гулять не захочет. Впрочем, он может гулять с ней по модным тусовкам, но от одной мысли об этом Лёню передёргивало. Ну уж нет, светская жизнь ему порядком надоела.

Кстати, а как поведёт себя Натали, если Волк вдруг перестанет быть центром Вселенной, добытчиком денег и артистом первой величины? Лёня хорошо помнил, с каким презрением она относилась к нему, когда он болел, как изо всех сил пыталась выпихнуть на работу. Тут и сомневаться нечего: немощный Волк ей не нужен, и рассчитывать на стакан воды от любимой супруги не приходится.

Но чаще всего Волк думал о Настасье. Он не мог просчитать её так же легко, как Натали. Он не мог просчитать её в принципе, логика её поступков всегда оставалась для него непостижимой. Но самый ожидаемый вариант, что она его бросит. Ну правда, смешно же, молодая девочка, красавица, умница. У них и так отношения не сахар, а если убрать ореол славы? Хотя она не раз подчёркивала, что артист Волк её не интересует. Но до конца Лёня так и не мог поверить, что кого-то может интересовать человек Волк, тем более такой, как сейчас, с седой головой и прихватывающим сердцем. Потерять Настю он боялся больше всего.

А потом всё как-то завертелось. Туда позвали, сюда позвали. Он по-прежнему выходил на сцену, собирал полные залы в провинции. Его заваливали цветами бабульки, основная его теперь аудитория, но нет-нет да и мелькали в толпе молодые лица. Летом его пригласили как почётного гостя на «Славянский базар» в Витебск и вручили специальную премию Президента Белоруссии за вклад в культуру, в честь чего он дал сольный концерт, прошедший с большим успехом. Не сказать чтобы всё это окрыляло: Волк давно знал цену и зрительской любви, и государственным премиям, хлебнул в перестройку, спасибо. Но некий оптимизм всё же появился. Ещё помнят, ещё любят. Может быть, поработать пару лет? Или пяток, до семидесяти? Ну пусть без запала, по инерции, но все же лучше, чем дома чахнуть? А то, что морда вся в складках, так есть же этот… как его… ботокс? Натали проконсультирует, даже познакомит с проверенным специалистом. Борька, правда, прибьёт, если узнает. А он узнает. Ну можно просто хорошего гримёра найти.

И так, споря сам с собой, уговаривая себя то уйти, то остаться, он добрался до юбилея, который теперь неизвестно, состоится ли вообще, потому что главный герой два слова не может сказать, не споткнувшись. А что, если выбор просто сделали за него?

* * *

Москва встретила снегом с дождём и холодным ветром, пробирающим до костей. Следственный комитет размещался в старом здании с огромными окнами, из которых ощутимо дуло, по коридорам тоже гуляли сквозняки. Леонид Витальевич зябко кутался в пальто и поминутно поправлял шарф на шее, поглядывал на часы, пытался удобнее усесться на жёстком стуле. Следователь, с которым он должен был поговорить, где-то задерживался. Молодой лейтенантик дождался Волка на проходной, провёл в кабинет с обшарпанными стенами и унылой лампочкой без плафона под потолком, даже чаю налил. Отвратительного, дешёвого, пахнущего сеном, но всё-таки горячего. Мальчик старался угодить. Что это, уважение к сединам? Или просто добрый знак, и ему сегодня сообщат хорошие новости?

Как ни странно, Леонид Витальевич не волновался. У него просто было отвратительное настроение, вылившееся в апатию ко всему окружающему. Как-то всё не складывалось с того самого момента, как он уехал от Настасьи. На удобный ночной экспресс не оказалось СВ-мест. Не ехать же в общем вагоне? Пришлось брать купе в обычном поезде и трястись до утра. Он понадеялся, что выспится, но полка оказалась слишком узкой и жёсткой, за стенкой шумели соседи, а по коридору всё время кто-то ходил. В итоге промаялся до утра и поднялся с головной болью и затёкшей поясницей.

Домой заезжать не стал, сразу отправился к следователю. Смалодушничал, просто не нашёл в себе сил появиться перед женой. Он почему-то был уверен, что она уже в Москве, хотя за всё время так ни разу ей и не позвонил. Наверняка она устроит скандал. Имеет право, он перешёл все границы, исчезнув так надолго. Впрочем, она тоже перегнула палку, начав кричать на него при всех, раньше Натали ничего подобного себе не позволяла. Дома да, они могли ругаться, но Леонид Витальевич давно научился гасить ссоры, просто уходя в свою часть квартиры и запирая за собой дверь. Однако сейчас даже проверенный вариант его не устраивал, он вообще не хотел ехать на Берсеневскую. И давно ставшая привычной Москва раздражала пробками, шумом и отвратительной погодой. Странно, обычно в столице к нему возвращался покой после гастрольных мытарств.

Что-то он сделал не так, неправильно. У него было стойкое ощущение, что он идёт против течения или упорно ломится не в свою дверь.

– Здравствуйте, Леонид Витальевич! – Следователь появился так неожиданно, что погружённый в собственные мысли Волк вздрогнул. – Простите, что заставил ждать. Утренняя планёрка ну никак без Михайлюка не может состояться. Рад вас снова видеть!

Леонид Витальевич сдержанно улыбнулся, ответить тем же он точно не мог, а врать не хотелось.

– Как ваше самочувствие? Вы что-то бледный. Замёрзли? Да, у нас тут свежо. Чаю вам подлить?

– Бла-агодарю, не сто-оит. Да-авайте бли-иже к де-елу, – меньше всего он сейчас был настроен вести светскую беседу.

Михайлюк удивлённо взглянул на него. Наверное, он решил, что в прошлую их встречу Волк заикался от пережитого потрясения, и даже предположить не мог, что это надолго. Но ничего не сказал, открыл пухлую папку, начал перебирать какие-то бумажки.

– Хочу вам кое-что показать, Леонид Витальевич. Где же… Не оно, тоже не оно…

Он выкладывал ненужные бумаги и снимки на стол прямо перед Волком, и Леонид Витальевич увидел на одном из них расплывающийся силуэт (очки он забыл в Петербурге) Лизы в луже крови. К горлу мгновенно подступила тошнота, Волк поспешно отвернулся.

– Я понимаю, неприятно, – кивнул Михайлюк. – Мы-то люди привычные. Но показать я вам хотел другое. Вот, нашёл. Взгляните. Результат криминалистической экспертизы.

– Я бе-ез очко-ов.

– Давайте я вам зачитаю.

– Мо-ожно в о-общих сло-овах.

Леонид Витальевич совсем не хотел слушать красочное описание, сделанное судмедэкспертом.

Следователь отложил бумажки, перегнулся через стол и заглянул Волку в глаза.

– Леонид Витальевич, эксперты уверены, что Елизавету Петрашевскую убил человек очень низкого роста, примерно метр шестьдесят. По характеру раневого канала видно, что…

– Я по-онял, – поспешно перебил его Волк. – Без подробностей, если можно. Я не хочу представлять.

У него совсем заледенели руки, и он тщетно пытался растереть их, промокшая от холодного пота рубашка неприятно липла к телу. Вот так просто? Он метр восемьдесят пять, тут и выяснять ничего не надо, следователю было достаточно включить любую его запись. Значит, всё?

– Вы один из немногих людей, с кем гражданка Петрашевская общалась в Москве. Как мы выяснили, она переехала в столицу всего несколько месяцев назад. Вы знаете, зачем?

– Зна-аю. Она при-иехала на ко-онкурс мо-олодых испо-олнителей. Я бы-ыл в жю-юри.

– Она выиграла конкурс?

– Не-ет. Но вы-ыступила о-очень до-остойно. И я при-игласил её ра-аботать в сво-ой ко-оллектив.

– В каком качестве?

– Бэк-во-окалистки.

– Она согласилась?

– Да.

– Что было дальше?

Волк поморщился. Что дальше? Всё, как всегда. Бэк-вокалистки менялись у него с завидной регулярностью, каждый год какая-нибудь из трёх девочек, стоящих за его спиной, выскакивала замуж, собиралась в декрет или сбегала к продюсеру делать сольную карьеру, а ему приходилось спешно искать замену. Несмотря на то, что от бэк-вокала требовалось только красиво стоять и мило улыбаться, Волк подбирал девушек с хорошими голосами и музыкальным образованием, что было совсем непросто. Во-первых, среднестатистические девушки нынче считали, что учиться на певицу не обязательно. Во-вторых, все желали быть звёздами и на роль бэк-вокалистки соглашались неохотно. Лиза стала приятным исключением, сразу откликнулась на его приглашение. Наверное, не очень хотелось возвращаться в родную Сызрань. Жить ей в Москве было негде, и Леонид Витальевич снял для неё квартиру в Бутово. Далековато, конечно, зато недорого. Ничего, он по молодости тоже немало километров по столице наматывал. Лизу начали вводить в коллектив, она учила репертуар Волка, репетировала в усиленном режиме, чтобы выйти на сцену уже к юбилейному концерту.

– Как вы оказались в тот вечер в её квартире?

– Я у-уже ра-асказывал. При-иехал по-осле ко-онцерта.

– Зачем?

А действительно, зачем? Ему очень хотелось сказать: «Бес попутал». Иначе никак было не объяснить, что Волк, отработав двухчасовой концерт и устав как собака, вдруг едет в Бутово в маленькую квартирку с облезлыми обоями и невыветривающимся запахом плесени просто поговорить.

Леонид Витальевич сам не понимал, что с ним тогда случилось. Как-то всё совпало, одно к одному. Концерт прошёл плохо. Он давно уже недолюбливал московскую публику – самодовольную, сдержанную на эмоции. Волк не успел допеть финальную песню, как народ сорвался с мест, занимать очередь в гардероб, будто получить пальто первым важнее, чем дослушать артиста. Собрав дешёвенькие букетики и жидкие аплодисменты, Волк ушёл за кулисы. Ленуся, как всегда, ждала его с чаем в гримёрной, но до гримёрной дойти ему не дали. Подскочила Света из бэк-вокала, перегородила дорогу.

– Леонид Витальевич, можно вас на пару слов?

Нашла время и место. Как будто не знает, что он после выступления не хочет ни с кем разговаривать. Но рассуждала Света правильно, потом он уедет и они его не увидят до следующего концерта.

– Что случилось?

– Леонид Витальевич, вы правда будете продюсировать Петрашевскую?

Волк закатил глаза. Как же они ему надоели с этим продюсированием! Света единственная, кто задержался у него в бэк-вокалистках, и он подозревал, что скоро её придётся увольнять принудительно. Барышне уже под сорок, возраст более чем почтенный для подтанцовки. А туда же, всё надеется на сольную карьеру. С чего они взяли, что он продюсер и должен кого-то раскручивать? И опять эти внутренние интриги. Он ещё не вывел Лизу на сцену, а уже начались сплетни.

Он молчал, и Света расценила его молчание как согласие.

– Леонид Витальевич, как же так? Вы ведь сами говорите, что не потерпите в коллективе шашней! Вы говорили, что, если узнаете о чём-нибудь таком, сразу уволите.

– И? Дальше? – устало произнёс он, приваливаясь к стеночке.

Из гримёрки уже выглядывала озабоченная Ленуся, заметившая, что Волк где-то потерялся по дороге от сцены.

– Лёня, ты чего там? Плохо?

Он отмахнулся – исчезни. Не то чтобы хорошо, но как-нибудь справится.

– И с кем, по-твоему, уже крутит шашни Лиза, ещё толком не начавшая у нас работать?

– Да с Жекой же! – с обидой выплюнула Света. – Ой, простите, с Евгением Павловичем!

И вот тут его вздёрнуло. Жека, ну сволочь же! Он сто раз предупреждал. И каждый раз одно и то же. Стоит ему взять новую девушку в коллектив, Жека тянет её «в номера», обещая с три короба. И сольную карьеру в том числе. А он потом должен расхлёбывать его обещания.

Он ворвался в гримёрку, злой как чёрт. Жека как раз был там, с озабоченным видом перебирал какие-то бумажки, бормоча себе под нос что-то о плохих сборах и непомерных амбициях зала.

– О, Лёня, – весело сказал он. – Может, ты поговоришь с этим козлом, по недоразумению именуемым администратором? У меня стойкое ощущение, что нас нае…

– Я тебя выгоню к чёртовой матери! – рявкнул Волк, не давая ему договорить. – Ты что там крутишь с Петрашевской? Сколько можно, старый ты кобель?

Оскорбление из уст Леонида Витальевича более чем странное, особенно если учесть, что Жека гораздо моложе. Но директор сразу понял, куда ветер дует.

– Лёня, Лёня, успокойся! Я же не знал, что у тебя виды на девочку. Мог бы предупредить! Я думал, тебе не надо…

– Мне – не надо! Мне не надо интриг в коллективе! Мне надоело это всё! Я беру бэк-вокалистку, чтобы она пела, а не давала каждому, кто пообещает сделать из неё звезду! Что ты ей наплёл?

– Да успокойся, старик! Ты только узнал, что ли? У нас с Лизой всё давно и серьёзно.

– Давно?!

– Ну два месяца. Почти сразу, как ты её нашёл, мы и…

У Леонида Витальевича, казалось, слова закончились. Он сверкал глазами и не знал, что ещё сказать.

– Что ты ей обещал? Раскрутку?

– Да далась тебе та раскрутка! Просто объяснил, что если она хочет работать у нас и выступать с тобой на лучших площадках страны, а не петь до конца жизни в кабаке Сызрани, то ей стоит быть со мной поласковее. Вот и всё. Кстати, она мне тут по ушам стала ездить, что залетела. Я велел сделать аборт, даже денег подкинул. Если не сделает, всё само закончится, как ты понимаешь…

– Сволочь…

Жека пожал плечами и снова уткнулся в бумажки.

Волка трясло от омерзения, он молча переоделся и уже собрался ехать домой, но, когда садился в машину, позвонила Лиза. Она рыдала в трубку, кричала, что больше так не может, что лучше ей уехать домой, к маме… Что она очень благодарна Леониду Витальевичу за всё, но… Вот тут его и переклинило. Стало жалко девчонку. Он велел Олегу разворачиваться и везти его в Бутово. Он хотел поговорить, успокоить, объяснить, что делить постель с его директором совершенно не обязательно.

Ну а потом всё случилось, как случилось. Дверь в квартиру Лизы оказалась не заперта, а саму девушку он обнаружил на кухне с ножом в животе и в луже крови. Зачем-то схватился за нож, вытащил его, словно надеясь Лизу спасти.

Всё это он и рассказал следователю, заикаясь больше обычного. Михайлюк дослушал рассказ до конца, согласно кивая.

– Ещё один вопрос, Леонид Витальевич. Ну хорошо, откуда ваши отпечатки на ноже – понятно. Ладно, на выключателе, я ещё могу допустить, что вы хотели включить свет.

– Да, на ку-ухне бы-ыло те-емно…

– Но откуда ваши отпечатки на чашке? Вы что, действительно сели пить чай, найдя на кухне труп?

Волк закатил глаза.

– Се-ердце у ме-еня. Хва-атает при ма-алейшем стре-ессе. Я во-оды на-алил та-аблетку за-апить.

Следователь кивнул:

– Спасибо, Леонид Витальевич. Я выяснил всё, что хотел. Теперь могу сказать вам, что дали показания соседки Петрашевской, которые видели двух мужчин, приходивших к убитой. Один появлялся регулярно и по описанию похож на вашего директора. Второй появился в день убийства, соседки запомнили, что он был очень низкого для мужчины роста. Мы его задержали, он оказался сожителем убитой. Приехал из Сызрани к любимой. Сюрприз хотел сделать. И тут же её и порешил. Признательные показания уже дал, кстати.

Леонид Витальевич мрачно смотрел на следователя.

– Мо-отив?

– Банальнейший. Ревность. Очевидно, сожитель Петрашевской узнал про её интимную связь с вашим директором и беременность. В комнате нашли результаты обследования, Петрашевская ходила в женскую консультацию за несколько дней до смерти. Вероятно, её сожитель сделал интересные выводы. Возможно, прочитал сообщения в её телефоне – мы изъяли мобильный убитой, в нём достаточно компрометирующей информации. Да сожитель Петрашевской и не отрицает, что между ними с убитой произошёл скандал на фоне ревности, закончившийся так печально.

– О, го-осподи…

– Как вы понимаете, к вам больше никаких вопросов нет. Вы совершенно свободны, залог сможете забрать, а вот к вашему директору возникнут кое-какие вопросы.

– Да, ко-онечно, я по-онимаю…

От следователя он вышел совершенно опустошённый. Плюхнулся на заднее сиденье машины, потрепал за плечо водителя.

– По-оехали.

– Куда, Леонид Витальевич?

– До-омой, – сказал и скривился, как от зубной боли.

Очень хотелось к Карлинским, в уютное кресло перед камином. Полина сварит ему суп из куриных потрошков, Борька разведёт огонь в камине и прочитает нотацию, Мишка расскажет про новую фотовыставку. Но машина уже развернулась и везла его на Берсеневскую.

* * *

Открыла Дарья, как всегда, расплывшись в улыбке при виде хозяина. Пудель Маэстро визжал от счастья и совал в руки обслюнявленный мячик.

– Вы ночь в дороге, да, Леонид Витальевич? Не выспались? Вы хотя бы завтракали? Кашку сварить? Может, сырничков нажарить? Я сбегаю за творогом.

Даша суетилась, старалась угодить. Волк неторопливо прошёл в гостиную, сел на диван, кинул пуделю мячик.

– Мо-ожно и сы-ырники. И ко-офе.

Даша вдруг замялась, покраснела, опустила глаза.

– Только, Леонид Витальевич, вы уж простите… Но Наталья Сергеевна так и не приезжала, у меня совсем деньги на хозяйство закончились. Я мясо для Маэстро покупала, и гречку, и ещё моющее…

Леонид Витальевич резко вскинул голову:

– Ната-али не при-иезжала?

– Да нет же. Она звонит, но не буду же я по телефону…

Волк порылся по карманам, нашёл несколько бумажек, протянул домработнице.

– Во-озьми. Оста-альное се-ебе, све-ерх за-арплаты.

– Да что вы, Леонид Витальевич, не надо…

– На-адо. На те-ебе ве-есь до-ом. Сума-асшедший до-ом.

Последнюю фразу проговорил вполголоса, уже сам себе. Ей-богу, ну разве это семья? Муж то на гастролях, то у любовницы, то вообще у друзей, жена просто испарилась в неизвестном направлении. Бросили собаку на Дашу и исчезли. Никто никем не интересуется, всем всё равно. Чужие люди.

Он трепал за уши пуделя, машинально бросал мячик и ждал, пока Даша приготовит поесть. Вдруг вспомнил, что обещал Настасье позвонить, как только доберётся до дома. Достал мобильный, давно лежавший в борсетке выключенным, вернул к жизни, набрал знакомый номер.

– На-астенька, я до-ома. То-олько что о-от сле-едователя. Ка-ак ты и ска-азала, всё хо-орошо. По-отом ра-асскажу. Ты че-ем за-анимаешься?

– Навожу порядок. – Спокойный голос звучал для него как музыка, мгновенно возвращая хорошее настроение. – Ты очки забыл и свитер.

– Не стра-ашно, дру-угие во-озьму. Я позво-оню вече-ером, погово-орим. Ску-учаю по те-ебе.

Он надеялся услышать в ответ такую же фразу, но Настя оставалась собой. Никаких нежностей на расстоянии, никаких банальных фраз.

– Мы скоро увидимся, – утвердительно сказала она.

Волк не стал спрашивать, уточнять. Тем более что в телефоне что-то пищало, кто-то усиленно дозванивался по второй линии. Волк машинально принял вызов и тут же пожалел. Меньше всего он сейчас хотел услышать этого человека.

– Лёня, ну слава богу! Куда ты всё время пропадаешь? Ты в Москве? У меня к тебе миллион вопросов! Ты вообще с ума сошёл исчезать перед юбилеем? Тут все на ушах стоят! А ещё мне какие-то менты звонят, в следственный комитет вызывают по твоему делу!

Жека тараторил, пытаясь выдать все новости и проблемы, пока Волк ещё куда-нибудь не исчез. Леонид Витальевич с мрачным выражением лица его слушал, ожидая, пока словесный поток иссякнет, и с трудом сдерживая тошноту. От одной мысли, что именно с Жеки всё началось, его неуёмное стремление поиметь всё, что движется, погубило хорошую девочку, Волка начинало мутить.

– Я приеду к тебе, Лёнь? Или ты давай в офис? Тут надо срочно кое-что решить! Во-первых, у нас проблема с билетами.

– Ка-акая?

Он уже не считал нужным скрывать от директора заикание. К чёртовой матери, теперь это не имеет никакого значения.

– Они не продаются, Лёнь! Вообще! Мы продали от силы три ряда. Ну хорошо, ещё два ряда будет приглашённых, а дальше что? У нас пустой зал! Я тебе говорил, нужно молодёжь приглашать? На молодых артистов пойдут! Нет, ты упёрся в сольный концерт!

– Не в со-ольный, я Ки-игеля при-игласил. И За-айцеву. И…

– Лёня, это всё старая гвардия! Она не продаётся! Нужны новые имена!

– Это мо-ои ко-оллеги. С ко-оторыми я жи-изнь про-ошагал. А тво-ои но-овые име-ена за-автра за-абудут.

– А что у тебя с голосом? – вдруг осёкся Жека. – Ты заикаешься. Ты там что, пьяный, что ли? С утра?

– Не тво-оё де-ело.

– Не моё? Ни хрена себе, не моё! У нас концерт на носу, билеты не проданы, и артист то ли в загуле, то ли в запое! И это не моё дело? Лёня, нужно срочно проплачивать рекламу, тебе надо дать несколько интервью, засветиться на телевидении. Давай поднимать все старые связи. Иначе мы провалим концерт!

– Да успо-окойся ты, – устало пробормотал Волк. – Не бу-удет ника-акого ко-онцерта. Отме-еняй всё.

– Нет, ты точно пьяный! Лёня, аренда заплачена! Афиши расклеены! Все уже знают, что у тебя юбилей!

– К чё-орту юби-илей. Я ухо-ожу. Ты ме-ечтал на-айти се-ебе беспро-облемного мо-олодого а-артиста? Да-авай на-ачинай иска-ать. И ко-оллектив мо-можешь с со-обой за-абрать.

Леонид Витальевич кинул телефон на диван, не закончив разговора. У него не было никакого желания выслушивать, что он сошёл с ума, что они потеряют деньги, что он должен отпраздновать юбилей. Никому он ничего не должен. Нет, вот Маэстро должен – мячик кидать.

* * *

Её небольшой чемодан уже был собран. Натали едва его застегнула, за время, проведённое в Петербурге, она пополнила гардероб двумя чудесными кофточками, платьем и парой сапог. Вот сапоги как раз и не хотели влезать, но кое-как она утрамбовала вещи. Билет на самолёт купила через Интернет, выбрав вечерний рейс. Пора домой. Даша уже пять раз звонила, не иначе у этой дуры закончились деньги на хозяйство. Никогда она не умела экономить, вечно покупает лишнюю буханку хлеба, которая потом черствеет, или пуделя Лёнькиного балует. То он одно не ест, то второе, уже на шею всем сел и лапки свесил. А ведь она предупреждала Лёню, что не надо заводить собаку. Сам катается по гастролям, а тут корми, гуляй.

И вообще она соскучилась по Москве, ей изрядно надоел серый и угрюмый Петербург. Она сделала всё, что хотела. Выплеснула на бумагу то, что копилось в душе. Теперь осталось передать рукописи редактору.

Перепечатывать Натали не стала. Она не успевала, набор текста займёт ещё уйму времени, а журнал торопил. К тому же, перепечатывая, придётся снова пережить написанное, а Натали не испытывала никакого желания второй раз окунаться в прошлое. Она решила отдать всё как есть. Пусть Марина сама разбирается, что печатать, а что оставить за скобками. Три толстенные тетради, исписанные убористым почерком, лежали на дне сумки от «Гуччи».

Натали вышла на улицу. Можно было взять такси, на парковке гостиницы выстроились в ряд роскошные «мерседесы» с приветливо улыбающимися водителями. Но она решила пройтись пешком. До редакции недалеко, и погода хорошая, по крайней мере с неба ничего не льётся и не падает, изредка даже солнце появляется.

Она дошла до Адмиралтейской набережной, думая о каких-то глупостях: о том, что по возвращении в Москву нужно отдать пальто в химчистку, а лучше просто выбросить, у неё есть два новых. А может быть, пора доставать шубы? Надо попросить Дашу вытащить из кофров все её зимние вещи и привести их в порядок. И обязательно сходить к косметологу, переживания последних недель уже сказались на её внешности: и тон лица какой-то несвежий, и возле рта справа морщинка намечается.

Дойдя до парапета, остановилась. Почему-то вдруг вспомнилась их первая с Лёней поездка в Петербург. Они вот так же гуляли здесь поздно вечером, смотрели на проходящие по Неве корабли, любовались ночным городом. Он посадил Натали на парапет, а сам стоял рядом, крепко держа её за талию. Они целовались как ненормальные. Кто-то из случайных прохожих сделал им замечание, не узнав Волка в темноте, но они не обратили никакого внимания. Всего остального мира для них просто не существовало.

Как давно это было. И было ли? Натали стояла и смотрела на воду. Говорят, вода уносит печали. Лёня рассказывал, что в детстве и юности, когда на душе становилось паршиво, он уходил к морю. Зимой или летом – не важно, находил безлюдное местечко на пляже, садился на камни и наблюдал за играющими волнами. Ему помогало. И он с горечью добавлял, что в Москве пойти со своими печалями некуда. Москва-река его почему-то не устраивала. Чёртов сочинец, он так и остался привязан к этому странному, вечно сырому городу.

Нева была для Натали такой же чужой, как и Чёрное море, но она продолжала стоять и смотреть на блики солнца в бегущей воде. И вдруг заметила, что метрах в ста от неё стоит девушка в красном плаще с разметавшимися льняными волосами и точно так же смотрит на воду. Молодая совсем, стройная. Натали ей невольно позавидовала. Она вот уже не решилась бы надеть приталенный плащ такого вызывающего цвета. И ботфорты на огромном каблуке. Впрочем, какая разница, молодая или не очень, в красном плаще или чёрном пальто. И той и другой грустно, обе пришли к воде рассказать про свои печали. И можно не сомневаться, что девушка тоже грустит из-за мужчины.

Натали вдруг сделала то, чего твёрдо решила не делать, – достала телефон и набрала Лёню. Как ни странно, пошли гудки. Его светлость соблаговолила включить мобильник?

– Здра-авствуй, На-атали.

Да что ж у него с голосом? Сколько Натали его помнила, никогда он не растягивал гласные, не спотыкался на каждом слове ни сонным, ни пьяным.

– Здравствуй, Лёня. Знаешь, где я сейчас стою? На Адмиралтейской набережной.

Хорошее начало разговора, если учесть, сколько они не общались. Но Натали сказала первое, что пришло в голову.

– Помнишь, как мы с тобой здесь когда-то гуляли вместе?

– Не по-омню, – сдержанно произнёс Волк. – И ка-ак по-огода в Пе-етербурге?

– Замечательная!

Не помнит он, сволочь. Всё он прекрасно помнит. Раньше у него вообще была феноменальная память, которая вмещала сотни песен со всеми партиями, интонациями, проигрышами и прочим, имена коллег и даты их дней рождения, расположение улиц в каждом городе, где он побывал, и ещё тонну ненужной информации.

– С ме-еня сня-али обви-инение.

– Поздравляю. Я даже не сомневалась.

Помолчали несколько секунд. Первым тишину нарушил Лёня.

– В Мо-оскву не со-обираешься?

– Собираюсь. Вечером прилечу. Ты дома?

– Да. Бу-уду жда-ать. Я хо-очу с то-обой се-ерьёзно по-оговорить.

И разъединился. Эгоистичная сволочь! Натали всегда раздражала его манера первым начинать и резко обрывать разговоры. Никаких «люблю, скучаю, целую» и прочих фраз, которые говорят нормальные мужья своим жёнам. Пусть даже просто слова, но слова элементарной вежливости, внимания. А Лёня нажимает на отбой, всё, не отнимайте лишнее время у его величества. А как он строит фразы? Не «нам надо поговорить», а «я хочу поговорить». «Я хочу» – главный постулат жизни Волка.

Натали открыла сумочку, чтобы спрятать туда телефон, и увидела тетрадки. Свидетельство её неудавшейся женской судьбы, которое она собралась обнародовать на всю страну. Зачем? Господи, какая глупость. Чего она хотела? Чтобы пожалели? Посочувствовали? Согласились, что Волк – сволочь? Он сволочь, а ты – дура. Которая молчала и терпела, ждала и надеялась, что он изменится. А он не изменился, просто постарел. И дальше будет ещё хуже. Год-два – и его выпрут со сцены. Он всё чаще болеет, и тогда все вокруг на тебя смотрят и считают, что ты как примерная жена должна за ним ухаживать. Ну, пускай не все, но Карлинские точно. Сумасшедшая семейка, с которой Натали почему-то должна была всю жизнь дружить, хотя терпеть не могла ни Бориса, ни Полину.

И чего она добьётся публикацией своих воспоминаний? Сделает больно Лёне? Да он просто проигнорирует их. Даже не прочитает, он не читает женские журналы. Кто-нибудь ему наверняка расскажет, но вряд ли он снизойдёт до личного ознакомления. А дальше что? Все подружки позвонят, и каждая скажет: «Я так и знала, что он козёл! Бедная ты моя девочка!», а сами при этом будут ухмыляться во все тридцать два отбеленных зуба. Это ей надо?

Натали вытащила тетради и вдруг решительным жестом швырнула их в Неву. Они плюхнулись на воду. Несколько минут плыли по поверхности, и ветер перебирал исписанные страницы, по которым уже начали растекаться чернильные пятна. А потом, одна за другой, тетради ушли под воду, навсегда унося откровения счастливой жены и примерной хозяйки Натали Волк.

Девушка в красном плаще очень внимательно наблюдала за этой сценой. И когда последняя тетрадка исчезла из виду, повернулась и пошла прочь. На ветру развевались её длинные волосы необычного оттенка топлёного молока.

* * *

В Сочи всю ночь шёл дождь. Ещё накануне, разглядывая отливающее красным небо, Леонид Витальевич сделал вывод, что непогода надолго. Если закат малиновый, значит, лить будет несколько дней, это он помнил с детства. Но почему-то забыл, что предсказывать в Сочи погоду вообще не имеет смысла. Утром сияло солнышко и столбик термометра показывал двадцать градусов тепла. В декабре-то!

Он вышел на веранду, под ногами скрипнула доска. Перестилать пол надо. И крышу не мешало бы перекрыть. Старая вроде и крепкая на вид, но зимних проливных дождей может не пережить, вчера, когда гроза бушевала особенно яростно, по каминной трубе стекали редкие капли. Не смертельно, но маленькая течь легко может превратиться в большую. Впрочем, это мелочи жизни. Когда сидишь возле камина, смотришь на огонь и слушаешь дождь, всё остальное кажется сущей ерундой.

Да, а сад-то запущенный. Поначалу он и внимания не обратил на сад, главное, что был. А теперь, стоя на веранде, видел, что и яблоню пора подрезать и киви подвязать. А там что? Леонид Витальевич прищурился. Похоже, хурма. Красивое дерево. Зимой, когда все плодовые сбрасывают листья, на нём остаются оранжевые шары на голых узловатых ветках. И висят почти месяц, как игрушки на новогодней ёлке, пока не придёт время их собирать. В детстве они с Борькой никогда не дожидались положенного срока, срывали ещё недозревшие плоды, уже сладкие, с привкусом шоколада, но твёрдые, как яблоки, и грызли до умопомрачения. Бабушка ругалась, но не сильно. Она и сама не любила спелую, растекающуюся хурму, называла её «сладкие сопли».

К бабушке обязательно надо сходить, пусть только подсохнет. Кладбище, где она похоронена, почти в лесу, там наверняка грязи по колено сейчас. Принести цветов, проверить, что там с памятником, цела ли ограда. И рассказать, что вернулся домой.

Нет, дом, конечно, другой. И даже в другом месте. Так странно, тот район, где он жил в детстве, тогда казавшийся окраиной города, теперь считается почти центром, там элитные новостройки стоят одна над другой. Пришлось залезть ещё выше в горы, подальше от людей. Деревянный домик ему сразу приглянулся. Почти такой же, как у Борьки в Подмосковье, с камином, как он и мечтал, с большой территорией. Маэстро вчера весь день кружил по двору, не мог поверить своему счастью – гулял без поводка да ещё и с любимым хозяином, обнюхивал каждый куст, бегал за мячиком. И Леонид Витальевич тоже никак не мог поверить, что всё наконец закончилось. В памяти то и дело всплывали обрывки последнего разговора с Натали. Он получился не из приятных, хотя Волк изо всех сил старался не скатиться до скандала.

Они почти час делали вид, что ничего не произошло. Поужинали в столовой, чинно сидя за столом. Разговаривали мало, Натали никак не могла понять, почему он заикается, и каждый раз, стоило ему открыть рот, вздрагивала и недоверчиво на него смотрела, словно считала, что он притворяется. Их ужин больше напоминал светский приём с неспешным обсуждением погоды. А потом он сказал, что уходит со сцены и уже отменил юбилейный концерт. Она завелась с пол-оборота, начала кричать, что он сумасшедший, что нужно работать, пока ты востребован публикой. Как будто не она ещё недавно, когда Волк только затевал юбилей, говорила, что пора уходить со сцены, а не позориться, разваливаясь по частям на глазах у зрителей. Но теперь Натали завела песню о том, что надо подумать о старости, что они останутся без гроша в кармане.

– На мо-ой ве-ек за-аработанного хва-атит. И на тво-ой то-оже, е-если уме-еришь а-аппетиты, – заметил он.

И началась новая волна криков о том, что Натали и так на всём экономит, и одевается хуже всех, и лишней копейки на себя не потратит.

– Хва-атит, – тихо сказал Волк, жестом прерывая поток негодования. – Я ре-ешил и тво-оего мне-ения не спра-ашивал. Я хо-отел погово-орить со-овсем о дру-угом. На-ам на-адо ра-азъехаться. Я не со-обираюсь с то-обой ра-азводиться, ду-умаю, те-ебе ска-андалы то-оже ни к че-ему. Я про-осто у-уеду.

– Куда? К очередной любовнице? – взвилась Натали. – Надолго ли тебя хватит, мой дорогой? До первого инфаркта? А потом мне вернут тебя в инвалидном кресле, пускающим слюни?

– Не ве-ернут. Я лу-учше сдо-охну, – процедил Волк и вышел из-за стола.

В его комнаты вела хорошая дубовая дверь, а стены он специально делал с дополнительной звукоизоляцией, чтобы его музицирования не мешали Натали и соседям. Теперь же они оберегали его от криков супруги, которая рвала и метала до самого утра.

Он очень надеялся, что у неё хватит ума не выносить сор из избы. Впрочем, даже если решит дать пару сенсационных интервью, – это её проблемы, лично он больше не собирался общаться ни с кем из старой жизни, начиная с газетчиков и кончая коллегами. Всё, занавес.

Леонид Витальевич даже не сомневался, что ему делать дальше, просто знал. В конце концов, не так много времени у него осталось, чтобы тратить его на сомнения. Он столько лет поступал как надо: ради карьеры, ради сцены, ради зрителей, ради приличий. А теперь плюнул на всё.

Борька его, конечно же, поддержал. Только предупредил:

– Не покупай дом сразу, возьми в аренду.

– По-очему ещё?

– Лёнь, вспомни, какая в Сочи влажность. Вдруг ты не сможешь там жить? Климат совсем другой, не для сердечников.

Глупости. Его родной климат. Тем более он нашёл дом в горах. Вокруг лес, в небе орлы летают, рядом ручей шумит. Он чувствовал себя великолепно. Да стоило только выйти из самолёта, увидеть пока ещё из окна машины море, и словно лет двадцать скинул.

Борька обещал приезжать каждый месяц. А Мишка вообще заявила, что переселится к дяде Лёне на всю зиму, потому что на московские морозы у неё аллергия. Так что дом он выбрал побольше, с двумя гостевыми спальнями. И отдельным кабинетом для «вэдьмы».

Настасья. Позднее его счастье. Он даже не надеялся, что она поедет с ним. Уже всё решив, рассказал ей, что переезжает. Точнее, возвращается домой.

– Е-если за-ахочешь, бу-уду ра-ад те-ебя ви-идеть в го-остях, – осторожно сказал он, опасаясь, что она взорвётся, посчитает, что он опять на неё давит, и они поссорятся.

– Только в гостях? – вдруг спросила Настасья. – Всегда мечтала жить у моря.

И пока ехали из аэропорта в их новый дом, он, как мальчишка, заикаясь больше обычного, сбиваясь на каждом слове, рассказывал ей про Сочи. Про окаменевшую девушку Мацесту, про башню Ахун, с которой видно город как на ладони и на которую они обязательно поднимутся, и про дачу Сталина, по которой, говорят, бродит призрак вождя народов, и про ресторан, чудом сохранившийся со времён его детства, где подают самые вкусные хачапури-лодочки, которые он научит её правильно есть, отламывая краешек и макая его в яично-масляную серединку. И Настасья слушала его, не перебивая, кивала и улыбалась, прижимаясь к плечу. Его непокорная и своенравная «ведьма» вдруг стала тихой и кроткой. Такая перемена его и радовала, и пугала.

Сзади скрипнула половица. Леонид Витальевич обернулся и увидел Настю, ещё немного сонную, с растрёпанными волосами, кутающуюся в махровый халат. Его махровый халат, между прочим. Ну и пусть, сам-то он вышел на веранду в одной майке, радуясь неожиданному теплу.

– Судя по всему, кофе я сегодня не дождусь, – заметила Настасья. – Ну давай задавай уже свой вопрос. Хватит тут медитировать.

– Во-опрос? – Он привлёк её к себе, зарылся в распущенные волосы. – Ка-акой во-опрос?

Она посмотрела на него насмешливо, обняла за шею.

– Всё просто, Лёня. Я люблю человека Волка. А артист Волк мне мешал.

Он понял.

– Те-еперь не ме-ешает?

– Теперь нет. Он ведь остался в Москве.

– Ну да. А че-еловек Во-олк ве-ернулся в сво-ой го-ород.

Леонид Витальевич стоял, обнимая хрупкую фигурку, боясь пошевелиться, боясь поверить в реальность происходящего. А Настасья уверенно строила планы, рисуя пункты пальчиком на его груди:

– Сегодня поедем гулять на море. А обедать в ресторан, про который ты мне говорил. И к твоей бабушке обязательно. Завтра на Ахун. Послезавтра на Красную Поляну. А ещё я хочу на Кичмай, там, говорят, места силы.

– Го-осподи, – засмеялся Волк. – А про По-оляну и Ки-ичмай ты о-откуда зна-аешь? Я вро-оде не го-оворил. Опя-ать мы-ысли чи-итаешь?

– Ну конечно, кроме твоих мыслей мне почитать больше нечего. Про Интернет не слышал? Скачала путеводитель по городу. А ещё нам надо по магазинам, в доме нет ни ложек, ни тарелок. И полотенца нужно купить, и постельное бельё на смену, и…

Она перечисляла, а Волк кивал, перебирая в пальцах её волосы и думая о своём. Наверное, времени у него осталось не так уж и много. Но побыть счастливым он всё-таки успеет.

31.10.2015

Сочи

Content

Юлия Волкодав
Время Волка