Юлия Волкодав

Маэстро

Все герои вымышлены, все совпадения случайны

© Юлия Волкодав, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Пролог

Июнь 2006

Больше всего доктора поразил его вид. Агдавлетов выглядел так, будто минуту спустя собирался выйти на сцену. Идеально белая рубашка, идеально ровный пробор неестественно черных волос. Черные насмешливые глаза. И резким контрастом ярко-красный пиджак. Алый. Лучше всего ему бы подошло определение «алый». Агдавлетов сидел в кресле, положив свободную руку на позолоченный подлокотник. Во второй руке тлела сигарета. На стеклянном столике возле него стояла полная до краев пепельница. Тоже позолоченная. В этой комнате было слишком много красного и золотого, словно ее оформлял тот же человек, который потрудился над интерьерами Большого театра. Доктор не мог отделаться от мысли, что именно в Большом он сейчас и находится.

Увидев гостя, Агдавлетов хотел подняться навстречу. И вот тут морок рассеялся. Той стремительности в движениях, к которой привык каждый ровесник доктора, сотни раз видевший Агдавлетова по телевизору, не было и в помине. В кресле сидел старик. Безупречно одетый, с гордо вздернутым, как всегда, подбородком. И с отекшими ногами в домашних тапочках, так не сочетавшихся со строгими костюмными брюками. Ноги его и подвели. Марат Алиевич остался в кресле, досадливо скривившись, но руку для пожатия все равно протянул, с вызовом глянув гостю в глаза.

– Добрый вечер, Борис Аркадьевич. Присаживайтесь. – Он кивнул на второе кресло. – Сегодня чудесный закат, не находите?

Окно в гостиной было раскрыто, тяжелые портьеры, чем-то тоже напоминающие пропитанный пылью и высоким искусством бархатный занавес Большого театра, раздвинуты, так что любоваться закатом Агдавлетов мог в полной мере. А что еще оставалось человеку, который уже полгода не выходит из дома? Доктор ему очень сочувствовал, но меньше всего хотел обсуждать сейчас природные явления, пусть и самые прекрасные.

– Хотите кофе? Мария Алексеевна, будьте любезны!

Голос у него сохранил прежнюю мощь, прокатился по комнате, миновал двустворчатые двери и наверняка достиг ушей супруги. Легендарный семейный и творческий дуэт. Марат и Мария Агдавлетовы. Чаще они выступали поодиночке, но уж если появлялись на сцене вместе, публика просто сходила с ума. Такой простор для фантазии мечтающих о несбыточном советских женщин. Красавец, гений в музыке, еще и всю жизнь верен супруге, красавице Марии.

– Я не хочу, спасибо, – попытался отказаться доктор. – Поздно для кофе. А вам так категорически нельзя и…

– Бросьте, Борис Аркадьевич. Вас и ваших коллег послушать, мне давно уже нельзя ничего, даже дышать. А хорошая чашка кофе – это единственное, что хоть как-то заставляет меня функционировать.

– Марат Алиевич, давайте без долгих предисловий. Я посмотрел результаты всех исследований. Хотя, признаюсь, предпочел бы даже для предварительного заключения понаблюдать вас в своем стациона…

– Мы уже говорили, это исключено, – на полуслове оборвал его Агдавлетов.

Борис Аркадьевич вздохнул, мысленно сосчитал до десяти. Его предупреждали о непростом характере артиста. Впрочем, гению простительны капризы. Другой вопрос, что в своем деле Борис Аркадьевич тоже гений. Не слишком ли велик процент гениев на квадратный метр? На стене еще и портрет Моцарта. Или Верди. Или Шопена. Вот в музыке он не силен. То ли дело патологии сердца.

– Так вот, Марат Алиевич, даже по тем исследованиям, что были у меня на руках, я могу сказать вполне определенно. Нужно оперироваться.

Агдавлетов невозмутимо щелкнул зажигалкой. Сколько он курит? Пачку в день? Или две? В комнату, позвякивая чашками на блестящем, слишком ярком, как всё в их доме, подносе, вошла госпожа Агдавлетова.

– Кофе по-восточному! И свежайшая шарлотка. Борис Аркадьевич, вы обязательно должны попробовать хотя бы кусочек. Она еще горячая. Марик, прошу тебя, попробуй тоже. Знаете, доктор, он так плохо ест…

Агдавлетов досадливо поморщился. Как странно, когда они вместе стояли на сцене, казалось, что темпераменты в их семье идеально совпадают – страсть плескалась в каждом его аккорде, в каждой взятой ею ноте. А здесь, в домашних декорациях, она была слишком звонкой, слишком шумной на фоне мрачного, застывшего в кресле супруга.

Доктору стало неудобно. Ему показалось, он присутствует при семейной ссоре, хотя не прозвучало ни одного резкого слова. Напряжение между Агдавлетовыми чувствовалось физически.

– Мария, оставь нас с доктором наедине, пожалуйста. – Марат Алиевич любезно улыбнулся, но и в глазах, и в тоне сквозило недовольство.

Госпожа Агдавлетова, кажется, не обиделась. Должно быть, привыкла. Когда двери за ней закрылись, Марат Алиевич стер с лица дежурно-вежливую улыбку и пристально взглянул в глаза собеседнику.

– Сколько, Борис Аркадьевич?

Доктор оторопел. Судя по обстановке и всему, что он знал об Агдавлетове, финансовый вопрос должен был быть последним, что волновало бы его в таких обстоятельствах.

– Признаться, я не знаю точных цифр. Можно узнать в регистратуре клиники. Я закажу полную калькуляцию. Но мы учреждение государственное, и по медицинскому полису… В конце концов, ваши звания, заслуги тоже должны учитываться, и…

– Сколько мне осталось?

Теперь Агдавлетов уже не скрывал раздражения. Выпрямился в кресле. Смотрел в упор и явно ждал честного ответа. Что ж, Борис Аркадьевич в силу профессии тоже не любил ходить вокруг да около, хотя врачебная этика порой и заставляла.

– Без операции – полгода. Это максимум.

– А с операцией – пара лет?

Прозвучало с насмешкой. Борис Аркадьевич почувствовал некоторое раздражение. Как будто результат его возможного труда – очень нелегкого, между прочим, уже заранее обесценивали. Как будто пара лет – это не много, не стоит внимания. Иные пациенты зубами выгрызают себе несколько дополнительных месяцев, торгуются с неизбежным до последнего. А этот сидит, приценивается.

– Не знаю, Марат Алиевич. Может быть, гораздо больше. Попытаться однозначно сто`ит. Операция в любом случае улучшит качество вашей жизни. Значительно.

По крайней мере, вы избавитесь от отеков и сможете ходить. Не уставать от пары шагов. А там уж как повезет. Все это он хотел добавить, но не добавил. Слишком хорошо умел читать по лицам. Агдавлетов и не скрывал эмоций.

– Боюсь, ваша операция не вернет мне ничего по-настоящему важного, – произнес артист, закуривая третью или уже четвертую за время их разговора сигарету. – А потому я не вижу в ней смысла.

Он сидел в своем пафосном кресле, такой невозмутимый, будто не произошло ничего особенного. Будто они обсуждали его ближайшие гастроли, которые могут состояться, а могут и отмениться. С видимым удовольствием курил, через две затяжки отпивая по глотку кофе. Для довершения богемного образа не хватало только рояля. Рояль стоял в холле – доктор видел его, когда шел сюда. Борис Аркадьевич чувствовал раздражение. В конце концов он востребованный специалист. Он провел сегодня две операции, отстоял почти шесть часов у стола. А еще текущие пациенты, бумаги, отчеты. Он давно уже мог быть дома. Тоже сидеть в кресле, пусть и не таком роскошном, и смотреть, что там опять вещают в телевизоре о паводках, урожае и угрозах американцев. А вместо этого вынужден уговаривать маэстро на жизненно необходимую операцию. Ну взрослые же люди…

– Марат Алиевич, времени на раздумья не так много, но оно все-таки есть. Мне кажется, вопрос слишком важный, чтобы рубить сплеча. Подумайте, посоветуйтесь с супругой. В конце концов можно проконсультироваться и у других специалистов.

Ему показалось, Агдавлетов как-то резко потерял интерес к разговору. Взгляд стал отрешенным, сигарета дотлела, и он, чуть не обжегшись, с досадой кинул ее в пепельницу. Рядом с ней стояла изящная фигурка. Пузатый карлик в шутовском колпаке и с мандолиной в руках. Половину лица карлика скрывала маска. Агдавлетов потянулся было к пачке за новой сигаретой, но вдруг передумал и взял карлика. Любовно повертел его в длинных, неестественно гибких пальцах. Жест показался доктору странным, как и неожиданная задумчивость собеседника. Еще одно проявление болезни или действительно для себя все решил? Нет, так нельзя. В конце концов он народный любимец. Пусть и давно не выходивший на сцену. Впрочем, так ли давно? Года два назад доктор его видел в каком-то сборном концерте. Наверняка у него еще есть поклонники. Куда бы они делись? И близкие, которые его любят. Можно попытаться хотя бы ради них. Тем более что шансы есть, и очень неплохие. Возможно, надо зайти с другой стороны, убедить. Вот только Агдавлетов мало походил на человека, которого можно уговорить.

– Обещайте мне, что подумаете. Я позвоню вам через пару дней.

Он дождался кивка, но ощущение, что его не слышали, Бориса Аркадьевича не покинуло.

– Мне, пожалуй, пора.

Еще десять минут потратил на объяснения с супругой. Разговаривали в холле вполголоса. Доктор решил, что она имеет право знать. Кто как не жена может уговорить его лечиться?

Лифта в их доме не было – старинное здание, да и всего пять этажей. Еще одна причина для вынужденного затворничества. Нет, он не жалел Агдавлетова. Скорее, искренне не понимал. Выходя на лестничную площадку, увидел девушку, поднимающуюся навстречу. Бросился в глаза контраст между темной одеждой и ярко-красными розами, которые девушка несла в руках. Барышня наверняка шла со свидания. Надо же, еще встречаются среди молодежи галантные кавалеры? А он думал, все они остались в прошлом веке, во временах его юности.

Уже закрывшаяся было дверь в квартиру Агдавлетовых вдруг снова распахнулась. На пороге показалась Мария.

– Борис Аркадьевич, вы забыли зонт.

Черт, ну конечно. Он постоянно его забывает, а потому предпочитает вообще не носить. Но утро было пасмурным, и жена настояла. Доктор повернулся к двери и услышал быстрый стук каблуков за спиной. Девушка с цветами убегала из подъезда.

* * *

Газета «Вестник России»,

номер 16 от 28 декабря 2006 года

«Сегодня на шестьдесят седьмом году жизни после продолжительной болезни скончался известный певец, Народный артист Советского Союза Марат Агдавлетов. Марат Агдавлетов получил признание как исполнитель эстрадных песен, однако в его репертуаре значительное место отводилось классическим произведениям. Как отмечают друзья певца, заслуженные деятели культуры, Агдавлетов всегда был мостиком, соединяющим академическую и популярную музыку. Марату Агдавлетову удавалось исполнять на советской эстраде мировые шлягеры, однако не чужды ему были и народная песня, и творчество современных композиторов. Его исполнение „Катюши“ и „Подмосковных вечеров“ считается каноническим. В последние годы артист редко выступал, что было связано с состоянием здоровья. Свои соболезнования вдове певца уже выразил Президент России. Прощание с Маратом Агдавлетовым состоится в Колонном зале Дома Союзов 30 декабря в 12 часов дня…»

* * *

Газета «Слово столицы»,

номер 26 от 29 декабря 2006 года.

Интервью с Народным артистом России

Леонидом Волком

«– Леонид Витальевич, всех нас поразило известие о кончине Марата Агдавлетова. Вы ведь хорошо его знали?

– Да, для меня это тоже шок. Я очень хорошо знал Марата, мы вместе работали. Поездки, гастроли, выступления в общих концертах. Последние годы реже виделись – Марат как-то отошел от концертной деятельности. Кажется, уезжал за границу…

– Вы знали, что он болел?

– Нет! Не в характере Марата было жаловаться. Даже если с ним что-то такое происходило, знали об этом только самые близкие. Его супруга, я полагаю.

– Скажите, каким вы запомнили Марата Агдавлетова?

– Страстным! Понимаете, сейчас на эстраде много артистов и их публика с трудом различает по лицам и именам. А тогда на экране появлялись личности. Так вот, из всех певцов моего поколения Агдавлетов был самым ярким. Самым искренним. Самым пронзительным. Я сейчас говорю вам совершенно откровенно.

– Вы ему не завидовали? Ведь кажется, что ему так легко все давалось – лучшие композиторы, звания, зарубежные поездки.

– Мы им восхищались, молодой человек. Мы им восхищались».

* * *

Журналист с первой секунды почувствовал себя неуютно. Не дом, а Большой театр. Правда, в Большом театре Артем никогда не бывал, но представлял его себе именно так. Одна люстра чего стоит! Килограммов тридцать, наверное. Три яруса, сотня блестящих подвесок. Такую мыть замучаешься. Впрочем, что им, артистам. У них же прислуга. Дверь, правда, открыла хозяйка. Вдова. И впервые увидев ее вживую, Артем едва узнал тетку из телевизора. Мама ее очень любила, все выступления смотрела, а в парикмахерской обязательно показывала мастеру фотокарточку Агдавлетовой и просила сделать такую же завивку. Так Артем ее и запомнил – по фотографии. В жизни Мария Агдавлетова выглядела гораздо страшнее. Ладно морщины – она даже старше мамы. Но черная подводка по контуру глаз! И черные же глаза. И под глазами черные тени. Платье тоже черное. Фильм ужасов какой-то.

– Снимать будем здесь, – повелительно сообщила вдова, указывая на кресло возле стены. – Напротив окна самое лучшее освещение. Сзади портрет Марата Алиевича удачно дополнит кадр.

Артем хотел сказать, что сам может выстроить кадр. И сам выберет лучшее освещение. И вообще у оператора есть фонарь специальный над камерой. Но возразить не решился. Кажется, этой женщине было невозможно возражать. По комнате идет, как будто по сцене. Спина идеально прямая, подбородок вверх. Что она пытается изобразить? Горе? В той среде, где вырос Артем, горе выглядело иначе. Оно могло быть тихим, затаенным, с перебиранием рубашек отца в неприкасаемом ящике комода. Или громким, истеричным, с попыткой кинуться в разрытую могилу, куда только что опустили гроб с телом брата, погибшего в Чечне. Но такого величественно-театрального горя Артем раньше не встречал.

Поставили камеру, закрепили микрофоны. Артем пристроился напротив и приготовился задать первый вопрос. Но спрашивать ничего не потребовалось. Едва оператор кивнул, что запись идет, Агдавлетова заговорила сама.

– Мы прожили с Маратом Алиевичем двадцать пять лет. Знаете, если есть браки, заключенные на небесах, то наш был именно таким. Наша работа не позволяла нам ежеминутно находиться вместе, но не мешала ежеминутно думать друг о друге, чувствовать друг друга. Вполне естественно, что, когда он заболел, мне пришлось уйти со сцены. Кто-то должен был о нем заботиться. А сейчас? Сейчас можно было бы вернуться, ведь голос еще есть и поклонники не забыли. Но как, скажите, как я могу петь, если его больше нет?

Монолог получался долгим. И, слушая его, Артем думал, как же сокращать отснятый материал. Агдавлетова говорила так стройно, слова лишнего не выбросишь. Как будто по-писаному. Он сам, закончив журфак не последнего вуза в стране, так бы не смог. И кадр действительно получился красивый. Кресло с золотыми подлокотниками. Любимое кресло артиста, о нем она тоже рассказала. Портрет самого Агдавлетова на заднем фоне. Его пепельница на переднем плане. И забавная фигурка какого-то толстяка рядом с ней.

– Здесь всё как при Марате Алиевиче. И мне кажется, будет правильным сделать в доме музей. Если правительство Москвы откликнется и поддержит эту идею… Я очень хочу, чтобы память о замечательном артисте, гениальном, не побоюсь такого эпитета, музыканте жила. Его инструмент, его костюмы, а главное, его ноты и, конечно, записи могут вдохновлять не одно поколение исполнителей.

* * *

На подготовку передачи ушел почти месяц: пока удалось отловить всех коллег Агдавлетова, на время посленовогоднего затишья разъехавшихся по теплым странам, пока отсняли с ними материал, пока смонтировали. К тому же вдова потребовала, чтобы передачу перед эфиром обязательно показали ей. И теперь Артем без особого энтузиазма возвращался в неприветливый дом. Хорошо хоть добираться удобно – самый центр города. Своей машины у Артема еще не имелось, да и служебную по такому поводу не выпросишь. А мороз градусов двадцать. Держащая портфель рука уже закоченела. Вторую руку Артем предусмотрительно прятал в кармане дубленки. И все же, несмотря на погоду, он остановился в скверике напротив дома Агдавлетовых и закурил. Вдова наверняка захочет посмотреть всю передачу целиком. Еще и ценные правки внесет, как пить дать. А в их доме курить нельзя, она в прошлый раз сразу об этом сообщила. Мол, решительно не переносит табачного дыма. Потом, когда Артем собирал архивные записи, интервью самого Агдавлетова для использования в своей передаче, ни разу не видел певца без сигареты. Как они, интересно, уживались?

Напротив, возле мусорных баков, стояли две женщины. Лет по пятьдесят, может быть, и больше. Добротно одетые, у одной шуба, кажется, натуральная. Бобер? Вторая в сапогах на каблуке – в такой-то гололед. Обе при макияже. Ждут кого-то? Артем хотел уже выбросить окурок и уходить, но произошло нечто неожиданное. Из подъезда, того самого, куда нужно было Артему, вышел парень азиатской внешности с огромным мешком, какие обычно используют для строительного мусора. Внешность, заляпанный краской комбинезон и затравленное выражение лица не оставляли сомнений – парень был гастарбайтером. Удивительным показалось то, как отреагировали на его появление те самые хорошо одетые барышни. Они отчаянно замахали парню, одна даже перекрыла ему дорогу к мусорным бакам.

– Сюда-сюда. Да ставь, мы сами разберемся.

– Нельзя! – запротестовал парень. – Я вчера такой пакет отдал, меня ругали. Вы мусор раскидаете, меня опять ругать будут.

– Не раскидаем, давай сюда!

Барышня в бобровой шубе чуть ли не вырвала тяжелый мешок. Сунула парню что-то в руку, вероятно купюру. Артем уже жалел, что не брал с собой оператора с камерой. Происходило что-то явно выдающееся. Правда, у них приличный канал, а всякий треш – скорее формат соседней «кнопки», конкурирующей. Но профессиональное любопытство уже подняло голову, и Артем поспешил к женщинам, потрошащим содержимое мусорного мешка. Он еще не придумал, что им сказать, как представиться, а та, вторая, на каблуках, уже на него накинулась:

– А тебе чего надо? Что смотришь? Сегодня наша смена. Из «Лиры», что ли? Совсем совесть потеряли. Иди давай отсюда!

– Простите, я не из «Лиры». Я журналист, телевидение, канал…

– Серьезно? А где камера? Вы обязаны это снять! – тут же сменила тон с грозного на требовательный барышня. – Потому что здесь происходит форменное безобразие! Архивы великого артиста летят в мусорку! И если бы не поклонники…

Но Артем уже и сам догадался, а точнее, увидел, как из мусорного мешка достаются исписанные нотные листы, помятые афиши и даже пластинки Марата Агдавлетова. А представительные женщины, скорее всего, оказались поклонницами певца.

– Ремонт она решила сделать, – делилась Татьяна Алексеевна, когда они полчаса спустя сидели в кафе неподалеку, отогреваясь горячим какао, – Артем угощал. – Сорока дней дождалась и сразу бригаду гастарбайтеров пригнала. Уже неделю дежурим по очереди. День наш фан-клуб, день «Лира». Тоже поклонницы, только у них молодежь. Вчера, говорят, костюмы попадались. Значит, все перетряхивает, даже шкафы. Не терпится забыть, наверное.

– Не суди да не судим будешь, – вставила Лидия Васильевна, задумчиво оглаживая мех на рукаве. – Люди по-разному горе переживают. Может быть, ей слишком тяжело видеть его вещи?

– Ну конечно. А без гардеробной и будуара, или что она там решила в его кабинете сделать, так просто жизнь не мила!

Артем слушал барышень и не переставал удивляться. За десять минут он узнал об Агдавлетове больше, чем за месяц, пока готовил передачу. Если бы еще что-то из услышанного можно было в ту передачу включить.

* * *

На ужин планировался салат. Только салат из самых прекрасных тосканских овощей, сочных и ароматных. Может быть, с ложечкой киноа. И никакой пасты. И без хлеба. Нужно поддерживать форму. Алла начинала худеть с периодичностью раз в неделю. Чаще всего это случалось после сытного обеда. Диетический ужин она героически выдерживала, с чувством гордости за собственный стоицизм ложилась спать без традиционного чаепития с булочкой или шоколадкой. Утром пила кофе. Впрочем, ее утро всегда начиналось с кофе, вне зависимости от диет. А к обеду она срывалась, всегда, без исключений. Придумывала себе тысячу оправданий, среди которых были особенности организма, приближающиеся критические дни, надвигающаяся депрессия, неподходящее для диеты время года. И вообще, итальянским мужчинам нравятся пышные формы. Все вышеперечисленное не мешало ей спустя неделю снова грустить, глядя на отражение в зеркале (давно пора заменить зеркальную душевую кабинку и перестать расстраиваться!), и мужественно садиться на очередную диету продолжительностью полсуток.

Сегодня был как раз такой день, и полная решимости Алла строгала овощи на залитой солнцем кухне. Ее любимое место в доме. Казалось бы, в твоем распоряжении два этажа, чудесная гостиная с безразмерным диваном, на котором можно уместить всех гостей разом, веранда с видом на горы, спальня с огромной кроватью, на которой они с… Ладно, не важно. А еще кабинет, предмет ее особой гордости, где стоит массивный письменный стол. Классический, с тяжелыми ящиками и зеленым сукном, как у каждого уважающего себя русского писателя. За таким и Лев Николаевич не побрезговал бы писать. У Аллы же запросы были куда скромнее, на лавры гения русской литературы она не претендовала. Вместо размышлений о судьбе России она писала любовные романы. И писалось ей чаще всего не в пафосном кабинете, а вот здесь, на кухне, под бубнеж телевизора и бульканье закипающей поленты.

Такому творческому чудачеству можно было найти два объяснения. Первое благородное, с глубокой психологической подоплекой, утверждавшее, что именно кухня была первой мечтой, которая осуществилась в Италии. Огромная, площадью едва ли не больше, чем вся их крошечная квартира в типовом доме на окраине Москвы, где прошли детство и юность Аллы. Пытаясь сотворить на отведенных под приготовление еды паре квадратных метров свой очередной шедевр: домашний «Наполеон» с заварным кремом и смородиновым джемом или «Пьяную вишню», Алла мечтала об огромной кухне. И когда в ее жизни случилась Италия и двухэтажная тосканская вилла, первой оборудованной комнатой стала именно кухня. С какой любовью выбирала она каждую мелочь: от дизайна навесных шкафчиков до узора на вилках. Свежеобретенные подружки-итальянки смотрели на нее как на сумасшедшую. Узор на вилках? Тридцать метров полезной площади под приготовление еды? Зачем? В городе есть несколько чудесных ресторанов, где можно поужинать за разумные деньги и приятно провести вечер. Эти русские такие странные! Алла не пыталась объяснять, к тому же в те времена ее итальянский был не таким уж свободным. После переезда выяснилось, что три десятка неаполитанских песен и сотня отдельных итальянских слов, бо`льшая часть из которых относится к музыкальным терминам, не очень-то помогают в общении с продавцом на рынке или сварливым соседом. Но ничего, выучить язык оказалось несложно. Куда сложнее было забыть того, кто первым познакомил ее с волшебным миром Италии. Лей капише итальяно? Си, синьоре.

Второе объяснение иррациональной любви к кухне было банальным, но более правдоподобным. Когда Алла трудилась над новым романом, она постоянно жрала. Да, именно так – грубо. Любое другое слово, описывающее этот процесс, оказалось бы недостаточно точным. В моменты выписывания любовных страстей ей постоянно хотелось жрать. И не важно что – она не особенно обращала внимание на содержимое тарелки. Да господи, можно вообще без тарелки. Можно грызть оливки, ей больше нравились зеленые, можно хрустеть местной разновидностью баранок – здесь они более жесткие, с привкусом оливкового масла, которое добавляют в тесто. Но и более рассыпчатые, так что крошки после очередного свидания с Музой приходилось выметать. А так как писательством Алла занималась регулярно, мысль о диете посещала ее тоже часто.

Но в этот вечер она ничего не писала, равно как и в прошлый. И три дня назад. Уже месяц прошел после того, как был закончен роман «Источник счастья», последняя часть трилогии, на которую ушло почти два года жизни. Во-первых, Алле банально хотелось отдохнуть. А во-вторых, редактор, которому была послана едва законченная рукопись, опять молчал. И опыт подсказывал, что если бы работа, окончания которой в издательстве так долго ждали, про которую так часто спрашивали, понравилась, ответ Алла получила бы очень скоро. Молчание же никак не располагало к новым творческим изысканиям.

Салат был почти готов, оставалось его только заправить. Хорошо бы маслом, но худеть так худеть. Выжмет половинку лимона, и ладно. Алла потянулась к корзинке, где у нее лежали лимоны, неаполитанские, такие душистые, что корзинка с ними заодно служила и отличным ароматизатором воздуха. И на экране телевизора увидела знакомое лицо. Слишком хорошо знакомое лицо.

Русский канал у нее был всего один, и меньше всего Алла ожидала, что по нему могут показать Марата Агдавлетова. Она машинально потянулась к пульту, прибавляя громкость. Говорил не он. Экран показывал Марата, но голос за кадром звучал не его. Какой-то совершенно чужой, слишком молодой голос. И голос не пел, а что-то рассказывал. Алле никак не удавалось уловить смысл, хотя русский язык, главный инструмент писателя, регулярно ею используемый, она точно не могла забыть. А потом на экране показалась Мария Агдавлетова. И смысла в звучащих словах стало еще меньше. Алла почувствовала раздражение. Сидит словно кол проглотила. Вещает что-то поставленным голосом о божественном союзе, коим был их брак с Агдавлетовым. То есть как – был? Они развелись?

Нет, невозможно. Алла скорее бы поверила, что Флоренция признает себя частью Италии, чем в развод Агдавлетовых. А Мария Алексеевна, ой, да ладно, Машка, и всегда она была Машкой, продолжала вещать о великом творческом наследии Марата Алиевича и о том, что она просит правительство Москвы подумать о создании музея певца. И тут до Аллы дошло…

Два щелчка по экрану смартфона, Интернет у нее быстрый – смышленый темноглазый мальчик с такой тонкой талией, что хотелось срочно его накормить, полдня провозился, устанавливая тарелку и настраивая какие-то коробочки с антеннами. Но теперь любая информация ей доступна за считаные секунды. Полминуты, чтобы прочитать заголовки, еще несколько минут, чтобы прочитанное перестало быть только буквами. Страшнее слов были только фотографии, которые услужливый Google тут же ей показал. Он и видео бы показал с не меньшим удовольствием, но у Аллы не хватило духу нажать на «плей». Как бесстыдны российские папарацци, готовые засунуть объектив куда угодно, пусть даже и в гроб.

Ей следовало бы, подобно героиням ее собственных романов, картинно упасть на рояль и рыдать. Ладно, просто рыдать, тем более, что рояля под рукой не было. Но в минуты настоящего горя Алла всегда становилась на редкость собранной и серьезной. То есть зарыдать потому, что сломала ноготь – легко. Из-за расставания с мужчиной можно поплакать. Но когда умирал кто-то из близких, Алла просто каменела. Ближе Марата у нее, пожалуй, не было никого.

И ведь никто не позвонил. Ни одна сволочь. Сколько у них было общих друзей и знакомых. Никто. Нет, наверное, к лучшему. Она все равно не приехала бы прощаться. Но как же невыносимо слушать Машкин пафос! Впрочем, на экране давно появилось другое лицо. Круглое, голубоглазое, до сих пор, несмотря на солидный возраст, румяное. Алиса Максимовна улыбалась в камеру, как будто передачу снимали к очередному юбилею. Да она всегда улыбалась. Наверное, когда бросала маленького Марата, тоже лыбилась во весь рот.

– Марат был очень талантливым ребенком. И я понимала, что должна пожертвовать своими материнскими чувствами ради его таланта, – прощебетала она, не забыв состроить глазки оператору.

Очень захотелось бросить чем-нибудь в телевизор. Пожертвовала она! Кукушка чертова! Да Марату ты в страшных снах ночами снилась. Боже, как они все отвратительны. Лучшие друзья, радостно залезшие в эфир центрального канала, старые враги, оказавшиеся тоже лучшими друзьями, примерная жена с правильными речами, самоотверженная мамочка. Марат, наверное, в гробу переворачивается, если слышит их россказни. А правду теперь не скажет никто. Кому она нужна, правда?

Вечером она все-таки заплакала. А может, слезы были просто пьяными? Бутылка хорошего, дорогого кьянти опустела за какой-то час. Алла сидела на веранде с видом на горы. Два ротанговых кресла, ротанговый столик со стеклянной поверхностью. Два бокала с кьянти. В один, свой, она подливала. Второй, Марата, стоял нетронутым. Марат не любил вино. Говорил, толку нет – ни радости, ни хмеля. Они так редко в чем-то совпадали. И все равно были одним целым.

А утром пришел е-майл от редактора. Длинное и бестолковое письмо, в котором подробно объяснялось, почему ее новый роман не возьмут в печать. Что-то про падение тиражей, рост цен на бумагу, угасание интереса к любовным историям в целом и неубедительности ее героев в частности. Неубедительности. С чего бы им быть убедительными, придуманным людям и их придуманным страстям? Кому нужно читать эти сказочки, когда жизнь бывает куда более захватывающей, чем любой роман? Жаль, что про жизнь рассказать нельзя.

И вдруг подумалось, а почему нельзя? Нельзя, если заявить, что все написанное – истина в последней инстанции. Нельзя замахнуться на официальную биографию великого артиста. Официальную расскажет жена по телевизору. Нельзя писать правду под видом правды. А под видом очередной сказки – сколько угодно. А может, это и будет ее новая книга? С самыми убедительными героями.

Часть 1

В тазу варилось варенье из айвы. Крупно нарезанные желтые, твердые и вязкие дольки (Марик, разумеется, успел попробовать) уже начинали краснеть. Белая пенка пузырилась по краям таза, и очень хотелось подцепить ее пальцем. И облизать, конечно же. Но мама пристально следила и за вареньем, и за Мариком, ошивавшимся поблизости.

А Марик откровенно скучал. Он уже миллион раз обошел двор, шлепая босыми ногами по плотно утоптанной земле. У деда во дворе идеальный порядок, можно смело ходить босиком. У него не то что стеклышко нигде не заваляется. У него лишняя травинка не вырастет в неположенном месте. Хотя огорода у них нет – только сад. Бабушка все причитает, что это неразумно. У всех огороды: помидоры, огурцы, капуста, лук. У Семипаловых даже арбузы растут. А у них только яблони, несколько груш и айва.

– Все подспорье было бы, – говорила бабушка. – Огород-то всегда прокормит. Капусту засолил – зимой как хорошо!

– Не позорь меня, женщина! – кипятился дед. – У меня прекрасный паек, уж мы-то не голодаем.

Дедушка Азад – большой начальник. Что-то там по партийной линии, Марик пока не очень разбирается. Но знает, что каждое утро ровно в семь пятнадцать дедушка надевает чистую рубашку и уходит на службу. Рубашек у деда две, поэтому бабушка стирает каждый день и каждый день гладит большим чугунным утюгом, куда засыпают красные угольки. А мама смотрит и вздыхает. И молчит.

– Ну что ты шатаешься без дела? – не выдержала мама.

Она стояла посреди двора с деревянной ложкой, как солдат с ружьем наперевес. Перед ней табуретка. На табуретке керогаз. На керогазе таз с вареньем. В доме готовить невозможно, слишком жарко. Во дворе тоже жарко, но хоть ветерок.

– Ты этюд этот свой выучил?

Марик кивнул не очень уверенно. Он и сам не знал, выучил или нет. Надо бы еще раз повторить. Но так не хочется сидеть в душной комнате за пианино, когда можно заняться куда более интересными делами. Поиграть в мяч, например. Мяч есть у Рудика, лучшего друга и верного напарника во всех играх. Марик то и дело поглядывал в дырку между штакетником, отделявшим их двор от двора Рудика. Но нет, у Семипаловых во дворе никого не было видно.

Мама прекрасно поняла его намерения.

– Рудик в отличие от тебя занимается. Вот кто станет настоящим музыкантом, не то что некоторые лодыри!

Марик только плечами пожал. Да на здоровье. Во-первых, он не жадный. Пусть Рудик становится кем хочет, Марику не жалко. А во-вторых, настоящих музыкантов может быть сколько угодно. Недавно Марик был на городском празднике, там целый оркестр выступал. Вон сколько человек! Еле на сцене все уместились. И все настоящие музыканты!

А в-третьих, но это большой секрет, о котором маме говорить никак нельзя, Рудик еще сам не знает, кем он хочет стать. Может быть, музыкантом, а может, и маршалом. Как Жуков. Маршалом же тоже интересно! Проскакать на белом коне по Красной площади перед поверженными фашистскими знаменами. А солдаты будут кричать тебе «Ура» и честь отдавать. Здорово же!

Только взрослым такое рассказывать нельзя, ничего они в настоящих героях не понимают. У Рудика в семье все хотят, чтобы он стал певцом. Потому что его папа тоже певец. А про маршала Жукова они и слушать не захотят. А дедушка Азад хочет, чтобы Марик стал композитором, как папа Али. Марик в принципе не против, композитором так композитором. Но сейчас ему больше хочется гонять мяч.

– Алиса! – Во дворе появилась бабушка. – Я так и знала! Все еще варишь? Я же тебе сказала, прокипяти пять минут и снимай! Айва будет резиновая!

– Да посмотрите, мама Гульнар, она еще даже не вся покраснела!

– Ты еще и споришь! Наказание какое-то. Только керосин зря переводишь. Выключай, кому говорю. И беги за полотенцем, снимать будем. Дал бог непутевую…

Тут Марик понял, что час настал. Если бабушка начала маму ругать, это надолго. Самое время улизнуть за калитку. А можно и через штакетник перемахнуть, невелика важность. И сразу оказаться во дворе Семипаловых с тем самым огородом, который так возмущает дедушку Али и не дает покоя бабушке Гульнар.

Приземлился Марик удачно – не в первый раз. Тут главное – штаны не зацепить. Порвешь – бабушка неделю во двор не выпустит. Нет, она вообще-то добрая и Марика любит. Она не любит, когда вещи портят. Или вот как сейчас – варенье. Дедушка говорит, это потому, что у нее раньше жизнь была трудная. А почему трудная, не рассказывает.

Дальше все просто: пробежать по дорожке между грядок, вытереть босые ноги о пестрый коврик на крыльце, постучать в деревянную дверь и дождаться, пока откроет тетя Айшат, мама Рудика. У Семипаловых всегда дверь открывает только она. А дальше заготовленная фраза, которую Марик выстреливает как пулеметную очередь:

– Здравствуйте, а Рудик выйдет?

Ритуал отработан годами. Никогда Рудик не заходит за Мариком, потому что боится дедушки Али. Да чего уж там, он и бабушку Гульнар побаивается. И если Марик ему срочно нужен, то Рудик просто кидает камешки через забор. Или свистит под самым дальним окошком, где комната Марика. Зато Марик беспрепятственно залезает во двор Рудика. И делает это с большим удовольствием, потому что у тети Айшат тоже есть свой ритуал.

– Выйдет, выйдет, – улыбается она, вытирая руки о передник. – Но сначала ты зайди. Я только что шекер-чуреки испекла. Давайте-ка, попейте чаю со сладеньким.

Кто же откажется? Марик никогда и не отказывается. Сладкое он любит. На столе стоит огромная миска с белыми, посыпанными сахарным песком шекер-чуреками. Тетя Айшат разливает чай по выпуклым, похожим на стеклянные груши стаканчикам – армуду. Их надо брать двумя пальцами за верхний край, тогда не обожжешься. У Марика дома тоже такие есть, но пьют чаще из обычных кружек.

– Привет! – На кухню влетает Рудик.

В одной руке ноты, вторая тут же хватает еще горячий шекер-чурек.

– Ты выучил? А вот это место у тебя получается?

Мальчишки склоняются над нотами, сверху сыплются крошки от шекер-чуреков. Кажется, даже немного пролился чай. Но у Рудика дома никто за это не ругается. Тетя Айшат куда больше увлечена тестом, которое превратится в новую партию сладостей.

– А чему тут не получаться? Тут же легко, – пожимает плечами Марик.

– Ну это тебе легко! Тебе все легко, – обижается Рудик. – А я с утра мучаюсь.

– Пошли покажу.

И они бегут в комнату к инструменту. Не забывая прихватить еще по шекер-чуреку, разумеется.

* * *

В комнате Марика не было ничего лишнего: кровать с огромной, туго набитой утиным пухом подушкой и пестрым, сшитым бабушкой Гульнар из лоскутков одеялом, этажерка, на которой хранились его книжки и ящик с игрушками, цветастый коврик на полу – тоже работа бабушки Гульнар, и пианино. Для Марика оно было таким же естественным и необходимым предметом, как стол или ванна. Впрочем, у них в классе один мальчик не знал, что такое ванна, и все над ним смеялись. Дедушка потом объяснял, что ванна и прочие «удобства», как он сказал, бывают не во всех домах, и, если Марику и Рудику повезло жить с «удобствами», это еще не повод смеяться над другими. Дедушка часто объяснял Марику что-нибудь непонятное. По вечерам, придя с работы, он любит сесть на диван, подозвать внука и расспросить, как прошел день, ответить на все вопросы, рассказать что-нибудь интересное. Ну и отругать иногда, чего уж там. Дедушка был строгий и ругал всех: подчиненных на службе, бабушку Гульнар, иногда Марика. Только маму Алису не ругал. Бабушка ему жалуется, а он головой качает и молчит.

Но вернемся к пианино. Оно черное, с клавишами цвета слоновой кости. На верхней крышке белая кружевная салфетка. Перед пианино круглый стул. Не очень удобный, без спинки, но тот факт, что на нем можно крутиться, примиряет Марика с необходимостью сидеть именно на нем. Поиграл десять минут, покружился еще минуты две. Больше не получалось – Марика начинало тошнить. Стул подрастал вместе с Мариком, только в обратную сторону. Три года назад, когда Марика первый раз посадили за пианино, стул был совсем высокий, самостоятельно и не залезешь. А сейчас Марик легко запрыгивал на жесткое сиденье. Ноги, правда, немного не доставали до пола. Но так даже удобнее, когда кружишься.

С чего началось его знакомство с пианино, Марик даже не помнил. Он просто знал, что каждый день, будь то лето или зима, даже в Новый год или собственный день рождения надо заниматься музыкой. «Хотя бы час», – говорил дедушка. Подразумевалось, что чем больше, тем лучше. Сначала к Марику несколько раз в неделю приходила учительница: показывала гаммы, объясняла сольфеджио, давала задания и проверяла, что Марик выучил самостоятельно. А с прошлого года его отдали в школу. В шесть лет, на год раньше, чем положено. Этим обстоятельством очень гордилась мама Алиса, рассказывала о нем всем встреченным по пути из школы знакомым. Марику даже надоело, и каждый раз, идя с мамой домой, он очень надеялся, что никто из знакомых им не встретится. Но везло ему редко: в их маленьком городе все знали друг друга, обязательно останавливались при встрече, чтобы обменяться новостями, узнать, как здоровье чьей-нибудь бабушки, поделиться рецептом черешневого варенья с орехами.

– Такого маленького и уже в школу! Ай-яй! – ахали соседки и норовили погладить Марика по голове.

Марик обычно вытаскивал из портфеля машинку, опускался на корточки и принимался катать ее по песку. А чего время терять? Мама теперь полчаса будет рассказывать, он хоть поиграть успеет.

А мама вдохновленно рассказывала и даже показывала в лицах, как Марик в три года написал первую пьесу!

– Представляете, сам залез на стул, сам открыл крышку пианино и начал играть. Мы думали, просто балуется. А у него мелодия получается! Очень красивая мелодия. Жаль, не догадались записать.

Марик ничего подобного не помнил и иногда даже сомневался, правду ли рассказывает мама, потому что с тех пор ничего больше не сочинял и не очень представлял, как это делается. Но маме не возражал. Зачем? Если ей так нравится рассказывать эту историю, пусть.

– Вот увидите, он станет композитором, как его отец! Да-да, очень скоро мир услышит про второго Агдавлетова!

Тут Марик обычно тяжело вздыхал. Потому что после этих слов мама вспоминала, что они очень спешат домой – Марику еще надо учить уроки и заниматься музыкой. Чтобы стать вторым Агдавлетовым, знаменитым композитором, как его папа.

Папа. Папа оставался для Марика самым таинственным персонажем среди всех его многочисленных родственников. Даже более таинственным, чем прабабушка Зульфия, которая жила в далеком-далеком поселке и к которой они ездили всего один раз, но с тех пор она постоянно передавала Марику какие-нибудь гостинцы. Прабабушку он хоть смутно, но представлял. А папа существовал только в виде портрета.

Портрет висел в спальне Марика над пианино. И каждый раз, забыв нужный аккорд и поднимая глаза к потолку в надежде этот аккорд найти именно там, Марик встречался глазами с папой. Все говорили, что они с Мариком очень похожи, но Марику так не казалось. Где же похожи? У папы нос большой и с горбинкой, а у Марика маленький и кнопкой. У папы густые брови, а у Марика тонкие ниточки. И глаза у папы серьезные, а может быть, грустные. А у Марика, по маминому выражению, в глазах черти пляшут. Веселые в общем глаза. И в чем они похожи? Но Марику все равно приятно было думать, что похожи.

Сначала Марику говорили, что папа в командировке в другом городе. И однажды приедет, но это будет еще совсем нескоро. А в прошлом году, как раз перед тем как пойти в школу, выяснилось, что папа Марика погиб на фронте. Мама так сказала учительнице, отдавая какие-то бумажки. Тихо сказала, думала, что Марик не слышит. А он все прекрасно слышал и совсем не расстроился тогда. Только не очень понял, зачем было врать? Ведь если погиб на фронте, значит герой. Как папа Мишки Салахова из сто третьего дома. И как папа Женечки Илюшиной с Виноградной улицы. Да у половины детей из их компании папы погибли на фронте. А Ильдар из сто седьмого был вообще сирота, у него на фронте все погибли, кроме тети, которая его к себе забрала. И нечего обманывать.

Дома потом целый скандал был. Очень Марика возмутило, что его обманывали. Ну что за дела? Он же не маленький. Так дедушке и заявил. Как бабушка потом на маму кричала! А дедушка увел Марика к себе в комнату, долго рылся в ящике стола, а потом достал какую-то коробочку. В ней оказалась медаль, которую папе дали посмертно. И еще какая-то сложенная в треугольник бумажка, но на ней было написано от руки, а Марик тогда умел читать только печатные буквы, так что ничего не понял. Но дедушка долго рассказывал про то, что папа у Марика герой, воевал под Сталинградом, спасал товарищей. Что он вообще мог на фронт не ходить, потому что был композитором и ему полагалась какая-то «бронь». Но все равно пошел, чтобы защищать нашу родину, чтобы такие маленькие мальчики, как Марик, учились в мирной стране. Дедушка много и хорошо говорил, так что Марик совсем успокоился и все понял. Только попросил, чтобы его больше никогда не обманывали. Дедушка очень серьезно пообещал и даже руку ему пожал. А когда они вышли из дедушкиной комнаты, мама с бабушкой уже не ругались, а накрывали на стол к ужину. И как-то все уладилось.

Но музыкой Марик с тех пор еще усерднее занимался, потому что зря что ли папа на фронте воевал?..

* * *

– Вы понимаете, что здесь для меня все дороги закрыты? – Доносилось из комнаты. – Кто я тут? Вдова Али Агдавлетова. Русская девочка даже языка не знающая. Меня никуда не берут на работу! И не возьмут. Мне так и сидеть у вас на шее? Вместе с Мариком?

Марик застыл на пороге. Все понятно, бабушка с мамой опять ссорятся. Опыт подсказывал, что в такие моменты лучше не появляться им на глаза. Но как назло именно сейчас ему очень нужен был кто-нибудь из взрослых.

Бабушка сидела в кресле, прямая как струна. Марика всегда поражала бабушкина осанка, сам он пробовал хотя бы за пианино сидеть прямо, но через десять минут забывал и начинал привычно горбиться. А бабушка держит спину всегда, даже когда готовит или стирает белье в тазике. Сейчас она вязала, быстро перебирала спицами, не глядя на них. Все ее внимание было приковано к маме. А мама стояла посередине комнаты, в самом центре круглого желто-зеленого коврика, как будто на сцене в луче прожектора. И кажется, она и ощущала себя как на сцене, потому что картинно заламывала руки и говорила своим «особым» голосом. Марик его хорошо умел отличать от голоса настоящего. Настоящим голосом мама спрашивала, как у него дела в школе и будет ли он обедать. А «особым» голосом разговаривала со случайно встреченными знакомыми на улице, а иногда с бабушкой и дедом. У «особого» голоса был другой оттенок, он требовал, чтобы на него обратили внимание, чтобы к нему прислушались. Но бабушка прислушиваться не хотела.

– Вот именно! Здесь ты вдова Али Агдавлетова! Всеми уважаемая женщина из знаменитой семьи. А в Москве ты будешь никем! Там таких, как ты, миллионы. Куда ты пойдешь? В Москонцерт? Здравствуйте, возьмите меня на работу?

– Почему бы и нет? У меня профильное образование!

– Боже мой, конферансье. Можно подумать! В Москве ни одного конферансье больше нет. Еще и женщина. Это просто смешно. Алиса, не выдумывай глупости. У вас с Мариком есть крыша над головой, вы одеты-обуты, накормлены. Есть мы, в конце концов. Ну хорошо, ты устроишься в Москве на работу. А Марик? Кто будет его водить в школу? Куда ему деваться после школы? И школа. У нас одна из сильнейших музыкальных школ в Союзе!

– Ну конечно, сильнее, чем в Москве! Вас послушать, так на свете нет ничего лучше вашей Республики! Давайте не будем спорить! После смерти Али нас с вами не связывает ничего, кроме Марика. Я уже все решила, я даже взяла билеты.

– Взяла билеты?

Бабушка повторила мамины слова с такой интонацией, как будто случилось что-то очень страшное. В интонациях Марик разбирался очень хорошо. Он вообще воспринимал мир в первую очередь через звук. И то, как повторила мамину фразу бабушка, как звякнули спицы в ее руках, как скрипнуло кресло, когда бабушка откинулась на его спинку, заставило Марика по-настоящему встревожиться. Лучше всего было бы уйти в свою комнату, подождать, пока взрослые успокоятся, и осмыслить все услышанное. Но ждать дальше у Марика не оставалось никаких сил. Мало того, что он уже заляпал кровью рубашку, теперь его еще и тошнило. Тяжко вздохнув, он все-таки переступил порог комнаты.

– Я немножко неудачно упал, – сообщил он как можно более беспечным тоном. – Мне бы свежую рубашку. И зеленку.

– Марик!!!

Взрослые тут же забыли про свои разногласия, бросились к нему.

– Где ты упал? Что случилось? Сколько раз я тебе говорила не шататься по двору! – причитала мама.

Бабушка не причитала, просто сняла с него перемазанную рубашку и повела в ванную комнату, где висел шкафчик с лекарствами. Открыла кран, из которого тут же ударила тугая струя холодной воды, заставила Марика наклониться над ванной и стала смывать кровь и грязь с его лица.

– Мы на велосипеде катались, – объяснял Марик. – Рудику же велосипед подарили. А я тоже хочу. Дедушка обещал! Тогда у нас будет два велосипеда, а пока что один на всех. Мы по очереди с горки катались. Моя очередь была кататься, я оттолкнулся, поехал, а руль отвалился. Прямо в руках у меня остался, представляете? Я даже не ожидал, что так может быть. Ну а потом упал, конечно.

– Господи, этот ребенок сведет меня с ума, – голосила мама. – Он еще рассуждает! Надо ехать в больницу, мама Гульнар! Посмотрите, сколько крови!

– Глупости не говори. Просто лоб расквасил, в таких случаях всегда много крови бывает. Сейчас зеленкой помажем. Главное, чтобы не сотрясение. Марик, тебя не тошнит? Голова не кружится?

Пришлось сознаться, что кружится. И что тошнит. Бабушка огорченно зацокала, но зеленку все равно достала.

– Сейчас будет щипать, – честно предупредила она. – Не дергайся, я подую.

– Не поможет, в прошлый раз ты тоже дула. Но подуй все равно, – решил Марик.

Бабушка не просто намазала ему лоб зеленкой, она его еще и забинтовала. Сказала, что пластырь держаться не будет. С бинтом вокруг головы Марик выглядел, прямо как раненый разведчик из фильма. Тут же захотелось побежать во двор и перед всеми похвастаться. Но бабушка не разрешила.

– Марш в кровать. Сейчас ляжешь и будешь отдыхать. Читать нельзя, ты меня понял? А я тебе чаю принесу.

– С вареньем?

– Тебя же тошнило?

– Ну и что? Варенье тут причем?

– Хорошо, с вареньем. А потом вызовем доктора. Хотя тут и так все понятно.

– Мне еще этюд надо учить на завтра, – заметил Марик уже по дороге в свою комнату.

– Подождет твой этюд. Радуйся, что не руку сломал, а то был бы этюд. Вы хоть немного думайте, когда что-то делаете!

– Я не виноват, что руль отвалился. Это потому, что велосипед немецкий. Ненадежная машина. Вы мне с дедушкой советский купите, ладно?

Бабушка только вздохнула и пошла за чаем с вареньем. А мама уселась к Марику на кровать. Взъерошила ему мокрые волосы над повязкой.

– Какой ты у меня уже взрослый. И такой рассудительный. Маленький мужичок.

– Так маленький или взрослый?

– Взрослый, взрослый. Как же ты не вовремя упал, а, взрослый? Нам с тобой скоро в Москву ехать, а ты в таком виде.

– А можно упасть вовремя? – тут же заинтересовался Марик.

Про Москву он ничего спрашивать не стал, не очень-то она его интересовала. Просто незнакомое слово, которое мама почему-то произносила с особым придыханием.

* * *

Часов в комнате Марика не было. Если требовалось узнать точное время, бабушка или дед заглядывали в гостиную, где висели потемневшие от времени деревянные ходики. Марик время определял по звукам. Сегодня, к примеру, он проснулся в половине восьмого. В обычный день считалось бы, что он проспал, но доктор сообщил, что у него сотрясение мозга, – поэтому в школу Марик не ходил и вот уже целую неделю спал сколько захочется. В семь утра в комнате за стеной журчит вода – дедушка бреется перед службой. В семь ноль пять скрипят половицы – он идет мимо спальни Марика на кухню. В семь пятнадцать на кухне свистит чайник. А в половине восьмого хлопает калитка у Семипаловых – Рудик всегда выбегает во двор первым и дожидается, когда выйдет Марик, чтобы вместе пойти в школу.

Марик все на свете определял звуками: настроение бабушки – по тому, как громко стучит ее нож о разделочную доску; погоду на вечер – по шуму дождя с утра, даже готовность каши по ее пыхтению в кастрюле. Кашу варила мама и никогда не угадывала, когда снимать, – крупа то скрипела на зубах, то слипалась как клейстер. И чтобы бабушка опять не называла маму безрукой, Марик помогал, на звук определяя нужный момент.

Так вот, сегодня он проснулся в половине восьмого, за минуту до удара калитки у Семипаловых. Потянулся, высунул из-под простынки, которой укрывался, босые ноги. Сентябрь уже заканчивается, а все еще теплынь. Сейчас бы бегать во дворе с ребятами. Но доктор велел лежать десять дней. Прошло уже семь. Чуть-чуть осталось. Но скучно же.

Глупость какая-то. У него и лоб совсем зажил, даже повязку сняли. Так и не успел перед друзьями похвастаться. И чувствовал он себя прекрасно. И чего лежать? Но с бабушкой попробуй поспорь!

Марик тяжело вздохнул и нагнулся к тумбочке возле кровати. Извлек из ящика перочинный ножик и деревянный брусок, уже смутно напоминавший человечка. По крайней мере, у него появилось время на поделки. Строгать из дерева его научил дедушка, он же и ножик подарил. Когда Марик был совсем маленьким, дедушка мастерил для него деревянные игрушки: кузнецов, ударяющих по наковальне, петушков-свиристелок, лошадок. Но игрушки Марику быстро наскучили, а вот волшебство, превращавшее кусок дерева в фигурку, его очень заинтересовало. Он долго упрашивал деда научить, и летом тот сдался. А может, понял, что Марик уже достаточно большой и ножик ему давать не опасно.

Тогда, вместе с дедушкой, Марик выстрогал несколько лошадок и одного кривобокого человечка да и забросил – слишком много времени занимала музыка. В школе стали задавать этюды, а еще сольфеджио, которое приходилось зубрить, и про вырезание Марик забыл. А теперь вот вспомнил и уже третий день корпел над поделкой.

Еще вчера он не знал, кого именно вырезает. Просто человечка в просторных штанах и рубахе. А сегодня он проснулся с идеей. Марик вдруг понял, кем должен быть этот человечек, – он его увидел во сне. У него был острый подбородок и длинный нос, а на глазах красная маска. В руке человечек держал что-то вроде маленькой гитары, на которой себе аккомпанировал. Человечек пел красивые песни. Во всяком случае, музыка была чудесная, а слов Марик не разобрал. Но человечек ему очень понравился, так увлеченно он играл и пел, так искренне хотел развеселить толпу, собравшуюся посмотреть на его выступление.

Вот его Марик и вырезал. Теперь, когда он четко представлял лицо своего героя, дело пошло как по маслу. С гитарой только вышла заминка – ее Марик заранее не планировал. Но можно вырезать ее отдельно и вложить в руки человечка. Только еще подходящий брусочек добыть.

В восемь снова заскрипели половицы, звякнула ложка в стакане. Мама шла к нему с завтраком. Первые дни Марика очень веселило, что еду ему приносят в постель, как какому-нибудь султану из книжки со сказками. Потом надоело и хотелось есть на кухне вместе со всеми. Но сегодня что-то было не так. Половицы скрипели по-другому, громче, чем обычно. А шаги, наоборот, были реже, медленнее. Бабушка.

И Марик вдруг все вспомнил. А он ведь до последнего надеялся, что их ночной разговор ему просто приснился, как приснился странный человечек в красной маске.

– Доброе утро, Марат.

Губы у бабушки поджаты, тарелка стукнула о тумбочку громче, чем следовало бы. Но на тарелке лежали его любимые бутерброды с докторской колбасой, хотя обычно бабушка настаивала, чтобы на завтрак он ел кашу. А в стакане был чай со сгущенным молоком.

– Как ты себя чувствуешь?

Марик пожал плечами, не прерывая своего занятия, – маску на лице вырезать оказалось не так-то просто.

– Так же, как и вчера, – хорошо.

Настроения шутить не было у обоих. Бабушка стояла и молча смотрела, как он возится с человечком. Не ругалась, что стружка сыплется прямо на кровать. И не ворчала, что ножик – не самая подходящая игрушка для ребенка.

– Ты можешь пойти поиграть с ребятами, если хочешь.

Марик поднял голову. Неожиданно. Еще ведь три дня.

– Если действительно хорошо себя чувствуешь, – добавила бабушка.

– До обеда все в школе, – заметил Марик, снова принимаясь за человечка. – Я после обеда пойду гулять, хорошо?

Бабушка кивнула. Марик сделал еще несколько ловких движений – у человечка обозначился нос. Длинный, загнутый, смешной. Дедушка сказал, у него феноменальная моторика. Марик не знал, что такое «моторика». Да и что такое «феноменальная» тоже, но фразу запомнил. Судя по всему, дедушка его похвалил тогда.

– Она уехала, да?

Бабушка снова кивнула. Похоже, бабушке тоже не хотелось сегодня разговаривать. Зато мама вчера ночью была очень разговорчива. Она сидела у Марика на кровати и долго объясняла, что ей нужно ехать в Москву. А Марику нужно остаться здесь. Потому что у него талант, а тут очень хорошая музыкальная школа и бабушка с дедушкой могут уделять ему достаточно времени, могут нанять ему дополнительных педагогов, и вообще так будет гораздо лучше. Марик не хотел признаваться, что слышал их разговор с бабушкой в тот день, когда упал с велосипеда, но не удержался и все-таки спросил, почему она едет без него, если собиралась с ним. Мама всплеснула руками, вскочила, стала ходить по комнате и причитать, что Марик очень сложный ребенок, потому что рассуждает как взрослый, а это неправильно.

– Но все равно ты ребенок, – заявила она. – С тобой постоянно что-то случается. С велосипеда вот упал. Сотрясение мозга! Ты понимаешь? А я была бы на гастролях. А ты дома один. И что получилось бы? Нет, бабушка Гульнар права, это безответственно. Тебе лучше остаться здесь.

Марик слушал ее и даже не знал, что ему делать. Обижаться, расстраиваться, радоваться? Он не хотел, чтобы мама уезжала без него. Но и от бабушки с дедушкой уезжать он не хотел тоже. А нельзя всем жить как раньше, вместе? Почему кто-то обязательно должен уезжать? И как это будет, когда мама уедет? Как с папой?

Оказалось, гораздо грустнее. Когда бабушка приносит завтрак вместо мамы – это грустно. И когда хочешь показать маме человечка и рассказать, что у него будет красная маска и гитара, а мамы нет – тоже грустно. Можно показать бабушке, но та не в восторге от увлечения Марика и вряд ли похвалит. Да можно и не хвалить, можно совет дать. Как его назвать к примеру? Не просто же Человечек в Маске. Имя нужно!

– Кто это у тебя? – Бабушка села к нему на кровать и наклонилась поближе, чтобы рассмотреть человечка.

– Не знаю, – честно признался Марик, слегка удивленный вопросом. – Он мне таким приснился. У него еще гитара будет, только деревяшку еще нужно. И краски попрошу у дедушки, когда он придет. Маска должна быть красной. А костюм белым, наверное. Башмаки можно черными сделать.

Бабушка внимательно его слушала. А когда Марик замолчал, встала и вышла. Через несколько минут вернулась. В одной руке у нее были бруски из дедушкиных запасов, в другой – дедушкины же краски. Очень быстро она вернулась, наверное, знала, в каком ящике стола он хранит все для поделок. Так быстро, что Марик едва успел отдернуть руки от лица. Да не плачет он совсем, что за глупости. Нос просто очень чешется. Опилками надышался, наверное.

* * *

– Смотрите-ка, кто пришел! Маэстро!

– Ого, Маэстро! Ас-саляму алейкум!

Кто-то из мальчишек со всей дури хлопнул его по плечу, выражая всю полноту чувств.

– И тебе привет, – фыркнул Марик, швыряя портфель на парту. – Рудик, двигайся давай!

Обалдевший Рудик, вольготно расположившийся во всю скамейку, спешно подвинулся.

– Ты откуда здесь? Гульнар-ханум говорила, ты до среды еще дома.

– Мне надоело. Валяешься, валяешься, смотришь в потолок. Сколько можно? Она мне погулять разрешила. А с кем мне гулять, если вы все здесь? Ну я и пришел.

– Сумасшедший. По доброй воле на музлитературу прийти, – проворчал Рудик. – Смотри, Сычиха тебя еще и спросит.

– А что задавали?

– Состав симфонического оркестра.

– Ерунда!

Марик деловито обустраивался. На парте уже появилась тетрадка с большой кляксой прямо на обложке и деревянный пенал, уголок которого посинел от пролитых в портфеле чернил.

– Чернильницу опять забыл? – Рудик подвинул к другу свою фарфоровую непроливайку с дурацкой вишенкой на боку. – Мама купила, ничего лучше не придумала.

– Мне теперь не надо.

Марик открыл крышку пенала и гордо продемонстрировал содержимое.

– Видал? Дедушка подарил.

– Да ладно? Самописка?

Ребята тут же обступили их парту. Про вечные перья, которые не нужно было поминутно обмакивать в чернильницы, все знали, о них все мечтали. Но чтобы у школьника, у второклассника была такая? Своя собственная? Однако рассмотреть чудо чудное мальчишки не успели, прозвенел звонок и в классе появилась Сычиха.

Школа, в которую ходил Марик, была необычной. Пожалуй, это была самая необычная школа в Республике, потому что она соединяла в себе общеобразовательную и музыкальную, и музыкальное образование ставилось на первое место. Сюда принимали только после серьезного экзамена, здесь никого не удивлял идеальный слух или врожденное чувство ритма – без таких качеств ребенка просто сюда бы не взяли. До пятого класса дети учились вместе, а потом разделялись на классы: композиторские и исполнительские, в зависимости от способностей. Марик и Рудик уже заранее переживали по этому поводу, так как Марик должен был стать композитором, как папа. На певцов в их школе не учили, но папа Рудольфа считал, что умение отлично играть на фортепиано не мешало еще ни одному певцу, поэтому Рудик готовился пойти в исполнительский класс. Одна мысль о том, что придется расстаться, казалась мальчишкам невыносимой, и они часто строили планы, как избежать грозящей им беды.

Сычиху в классе не любили – она имела обыкновение за первые пятнадцать минут урока спрашивать не менее пятерых человек, поднимая с места, задавая неожиданные вопросы. И щедро раздавая плохие оценки.

– Я даже знаю ответ, но теряюсь, когда она вот так орет: «Семипалов! К какому циклу Шумана относится произведение „Пьеро“?» – поделился как-то Рудик.

– «Карнавал», – не задумываясь ответил Марик и не понял, почему Рудик на него тогда обиделся.

Сам он Сычиху нисколько не боялся, да и музлитература ему нравилась. Интересно же узнавать, какая музыка на свете бывает. В конце урока Сычиха садилась за пианино и играла им какое-нибудь новое произведение, о котором рассказывала в начале. А иногда даже ставила пластинку, и тогда Марик просто блаженствовал, прикрыв глаза. Сычиха играла недурно, но разве сравнить звучание школьного пианино и звучание целого оркестра?

– Агдавлетов!

Марик, погруженный в свои мысли, аж вздрогнул. Голос у нее все-таки неприятный, слишком резкий и визгливый на верхних нотах.

– Ну держись, Маэстро, – прошептал Толик, сидевший за ним.

– Поднимайся, поднимайся. Почему тебя не было на прошлом занятии?

– Я болел, – честно ответил Марик.

– Значит, у тебя была масса времени, чтобы изучить, какие же инструменты входят в состав симфонического оркестра. Поведаешь нам, какие группы ты знаешь?

– Деревянные духовые, медные духовые…

– Стоп, стоп. А что за тон? Ты мне одолжение делаешь? – возмутилась Сычиха. – И что за расслабленная поза? Встань как должен стоять советский школьник перед учителем.

Марик нахмурился. Нормальный у него был тон, просто ему скучно отвечать на такие детские вопросы. И жалко тратить время урока. Лучше бы быстрее перешли к прослушиванию чего-нибудь интересного.

– Струнные и ударные, – закончил он.

– Хорошо, садись, – смилостивилась Сычиха. – Открываем тетради. Сегодня мы с вами будем писать музыкальное сочинение.

По рядам прошла волна взволнованного шепота. Слово «сочинение» не сулило ничего хорошего: три дня назад они писали первое в жизни сочинение по русскому и литературе, и двоек было предостаточно. Никто и не предполагал, что на музыкальной литературе их может ждать та же самая неприятность.

– Тишина в классе! Сейчас я поставлю вам музыкальное произведение. Вам нужно его внимательно прослушать и написать свои впечатления. Подумайте, что хотел выразить композитор? Какие чувства он испытывал? Каков был его посыл миру? Попробуйте также охарактеризовать музыку, которую услышите.

Сычиха уже доставала конверт с пластинкой. В классе стояла громоздкая радиола, на которой проигрывались пластинки. Получался достаточно громкий, но не очень чистый звук – у проигрывателя в радиоле давно пора было заменить иглу. Марика лишнее шипение очень раздражало, и каждый раз, когда игла заедала на музыкальной дорожке, он невольно морщился. Дома у них стояла точно такая же радиола, но дедушка регулярно менял иглы – у него в ящике стола целая коробка хранилась.

Класс все еще недовольно шептался, а Марик с нетерпением поглядывал на учительницу. Сколько можно возиться с проигрывателем? Там же все очень просто: щелкнул тумблером, поставил пластинку, опустил иглу. Сейчас опомниться не успеешь – и уже звонок. А следующий урок, между прочим, арифметика. Вот почему интересные уроки пролетают так быстро, а нудные и нелюбимые тянутся так медленно?

– Произведение короткое, всего пять минут. Первый раз просто слушаем, потом начинайте писать, а я поставлю его второй раз. Приготовились… Да, Агдавлетов?

– Вы не сказали, кто автор произведения и как оно называется.

– Да, не сказала. – В тоне Сычихи Марик легко различил недовольство, хотя лицо ее оставалось непроницаемым. – Потому что вы должны описывать свои мысли и чувства от звучащей музыки. А если я назову вам произведение, вы будете отталкиваться от названия.

– То есть мы должны придумать то, чего нет? – уточнил Марик.

– Агдавлетов, ты отбираешь время у своих товарищей! – не выдержала Сычиха. – Если ты настоящий музыкант, ты почувствуешь, что хотел сказать композитор через его музыку! Причем здесь название? Всё, прекратили разговоры, слушаем!

Марик сел на место несколько растерянный. Он же задал вполне логичный, как ему казалось, вопрос. Почему взрослые так часто сердятся на пустом месте? Неужели нельзя просто ответить? Но пластинка уже заиграла, и при первых же звуках скрипки Марик облегченно вздохнул. Он прекрасно знал это произведение – «Петя и Волк» Сергея Прокофьева. Детская симфоническая сказка. У него дома лежала такая пластинка, мама купила ее миллион лет назад, когда Марик был совсем маленьким. Что тут представлять и фантазировать? Все же ясно как день! Петя – это скрипка, птичка – флейта, утка – гобой и так далее. Пионер гуляет по зеленой лужайке, волк пытается съесть птичку, а охотники хотят убить волка. Скучно до зубовного скрежета.

Марик вытащил ручку-самописку из пенала и принялся выводить слова. Писал он значительно хуже, чем разбирался в музыке, – рука не поспевала за мыслью. Хотя учительница по чистописанию его хвалила и говорила, что у Марика очень хорошо развиты пальцы. Что же тут удивительного? Пианино. Если ты хочешь играть что-то действительно красивое, а не детские песенки про всяких журавликов и соловушек, то придется тренировать руки. Марик в пять лет забастовал против песенок, которые разучивал с приходящей в дом учительницей музыки. Потом, когда они перешли на этюды и пьесы, пожалел – половина «взрослых» аккордов ему никак не давалась. Но упорно сидел за инструментом, пока пальцы не растянулись в достаточной степени.

Впрочем, хвастаться тут было особо нечем. В их классе каждый мог рассказать подобную историю. Толик вон на скрипке играл произведения для пятого класса. А у Рудика получался даже «Венгерский танец» Брамса, который Марика просто завораживал звучанием, но Марик пока не мог сыграть его так, чтобы самому понравилось.

Однако музыкальное сочинение у ребят, похоже, шло туго. Марик видел, что далеко не все узнали сказку Прокофьева и теперь сидели с озадаченными лицами. Кто-то грыз кончик пера, кто-то ковырял ногтем царапину в парте, кто-то пытался заглянуть в тетрадку соседа. Не хватало фантазии, а может, литературных талантов. Сычиха раздраженно ходила между рядами и призывала внимательно слушать произведение и думать. О чем тут думать? Как можно догадаться, что хотел сказать автор? Марик толкнул Рудика локтем, привлекая внимание, и слегка подвинул к нему свою тетрадь.

– «Петя и Волк», – шепнул он другу на ухо.

Но Рудик сказку Прокофьева не знал, содержание ее на конверте пластинки не читал. И все равно не мог ничего сообразить. Марик придвинул свою тетрадь еще ближе, мол, списывай. И в ту же минуту услышал громкий окрик Сычихи.

– Агдавлетов! Да что же такое! Ведешь себя сегодня безобразно! Разговариваешь, вертишься. Ты бы лучше своей тетрадью был занят.

– Я уже все написал, – отчеканил Марик.

Ему не нравилось, когда на него кричат. Дома на Марика не кричал никто и никогда. Мама иногда повышала голос, но не лично на него, а вообще. Но ее «концерты», как выражалась бабушка, Марик давно воспринимал с некоей долей снисхождения. Дедушка и бабушка не кричали никогда.

– Неужели? Дети, посмотрите, у нас появился новый Пушкин. А может быть, Юлий Цезарь? За пятнадцать минут он успел и послушать произведение, и понять его, и сочинение написать. Во втором классе! Может быть, тебя перевести из музыкальной школы в литературную?

– Нет, я хочу быть музыкантом, – снова отчеканил Марик, протягивая тетрадь, чтобы продемонстрировать – он действительно уже все написал.

Сычиха взяла тетрадь, поднесла к глазам. Кажется, она была неприятно удивлена.

– А почему у тебя такой странный почерк? Чем ты пишешь? – Она перевела взгляд на парту. – Это что? Вечное перо? Кто тебе разрешил принести его в школу?

– Мне его дедушка подарил.

– Это не ответ. Что за манера быть лучше других, Агдавлетов? Мы очень рады, что у твоего дедушки есть возможность делать такие дорогие подарки школьнику. Но ты не подумал, что хвастаться перед товарищами нехорошо?

– Я не…

– Не смей меня перебивать! Ты школьник, октябренок. Точно такой же, как твои товарищи. Изволь соблюдать правила. «Петя и Волк», надо же! Подсмотрел, из какого конверта я доставала пластинку?

– Нет, я знал…

– Ты все знаешь, Агдавлетов. Садись, достаточно. А это, – Сычиха взяла с его парты самописку, – я забираю. Отдам кому-нибудь из родителей.

До конца урока Марик сидел молча, демонстративно сложив руки на парте, как школьник из Букваря. Даже спину выпрямил. Не чтобы задобрить Сычиху, нет. Просто не хотелось становиться поводом для очередных придирок.

После звонка Сычиха собрала тетради и ушла в учительскую. Вечное перо она унесла с собой. Марик проводил ее мрачным взглядом, Рудик тяжко вздохнул, полез в портфель, зашуршал чем-то. Извлек завернутые в пергамент пирожок и яблоко, пирожок разломил пополам, протянул половину Марику.

– Лопай, Маэстро. С повидлом. Знал бы, что ты сегодня придешь, взял бы два.

– Не хочу.

Марик сидел насупившись: черные брови сошлись на переносице, черные глаза сверкают. Руки он сложил на груди, всем видом выражая негодование.

– Так ты на дедушку Азада похож, аж страшно, – заметил Рудик и принялся методично распиливать яблоко с помощью линейки.

Сок потек по парте, но Рудика это мало заботило. Главное, чтобы поровну.

– Ну чего ты расстраиваешься? Расскажешь маме, тетя Алиса добрая, наказывать тебя не станет. Да и не за что же! Придет к Сычихе, заберет самописку. Ну?

Марик все-таки взял половинку яблока, с хрустом откусил, вытер сок с парты рукавом форменной курточки.

– Мама добрая. Только нету ее, мамы.

– Как нету? – опешил Рудик.

– Уехала. В Москву. Насовсем.

И вот теперь Марику стало по-настоящему грустно.

* * *

Здание школы было двухэтажным, и учительская располагалась на втором этаже. Марик подтянулся на руках, ветка старого платана скрипнула, но даже не прогнулась. Марик легко закинул на нее ноги, ухватился руками за следующую.

– Может, не надо, а? Высоко же, Маэстро! Убьешься.

Рудик стоял на стреме, следил, чтобы на школьном дворе никто не появился. Собственно, появляться тут, кроме сторожа, было некому – в пять заканчивались все занятия и школа пустела. Окна по случаю жары никто не закрывал: на первом этаже решетки, а на второй кто полезет? Никто, кроме отчаянного и очень упорного мальчишки.

– Лучше бы я полез, – причитал Рудик. – Я ловчее.

– Кто ловчее? – Марик аж притормозил и глянул вниз на друга. – С чего ты взял? Смотри! Але-оп!

И перемахнул на следующую ветку.

– А назад как? Вверх-то всегда легко, а ты попробуй спустись потом!

– Все как-то спускаются. Я еще не видел ни одного мальчика, живущего на дереве.

К Марику уже вернулась привычная рассудительность. До последнего урока он раздумывал как быть. Сказать дедушке, что его вызывают в школу, – немыслимо. Бабушка тоже за самопиской не пойдет, она точно расскажет деду. Оставался только один вариант, и он нравился Марику больше всего. Не надо никого просить, не надо выслушивать упреки. Мужчина должен сам решать проблемы. Кажется, это тоже дедушкина фраза. Он же мужчина? Мужчина. Ну вот и решает.

Марик без труда забрался на подоконник – дерево росло очень близко к окну. На минуту он засомневался, правильно ли поступает. Да, самописка его, но рыться по ящикам в учительской как-то нехорошо. К счастью, вечное перо лежало на столе, на стопке тетрадей второго «А». Марик не удержался, открыл верхнюю. Нет, еще не проверили. Ну и ладно. Схватил перо, сунул в карман штанов, снова влез на подоконник. В голове звучала «Стаккато-прелюдия» Майкапара, которую он недавно начал играть, – она у него прочно ассоциировалась с разного рода проказами. Впрочем, к этой его проделке куда лучше подошел бы «Полет Валькирий» Вагнера. Но его, к сожалению, в школе не проходили – зато у дедушки была пластинка. И когда Марик заикнулся, что хотел бы разучить это произведение, взрослые как-то странно на него посмотрели, в один голос начали убеждать, что еще рано, техники не хватит, и вообще Вагнер писал не для фортепиано. Глупость какая-то. Техники не хватит! Техника – дело наживное! Если всю жизнь детские песенки играть, то техника и не появится. Марика уже тошнит от всяких там «Пастушков» и «Горочек».

Он так погрузился в свои мысли, что не заметил отчаянно машущего ему Рудика. И, спрыгнув с последней ветки, оказался в лапах дяди Коли – школьного сторожа. Несчастный Рудик, не посмевший бросить товарища, с обреченным видом стоял рядом.

– Вот охальники, а! За журналом лазили?

Дядю Колю все дети любили: он всегда пускал опоздавших, без дела не ругался, а при случае с ним можно было и поболтать «за жизнь». Но сейчас он был настроен решительно.

– За пером. – Марик вытащил самописку из кармана. – Это мое. Сычиха отобрала.

– Ишь ты, Сычиха! Валентина Пална! – Дядя Коля погрозил пальцем. – Ну и чего с вами делать? К директору вести?

– Не надо к директору, дядя Коля! – тут же заныл Рудик, явно понимая, чем ему это грозит. – Ну пожалуйста! Мы больше не будем! Да, Марик?

– Гарантий дать не могу, – пожал плечами Марик. – В жизни всякое случается. Бывает, и в окна лазить приходится. Пойдемте к директору, если нужно. Только его уже нет, он час назад ушел – я видел.

– Вот шкет! – то ли возмутился, то ли восхитился дядя Коля. – Как взрослый рассуждает! Точно журнал не крали? Ладно, идите уж. Но если еще раз поймаю…

– В другой раз постараемся, чтобы не поймали, – пообещал Марик, и друзья припустили со школьного двора, пока дядя Коля не передумал.

С Рудиком они, как всегда, попрощались у его калитки. Марик посмотрел, как за другом захлопнулась дверь, постоял возле забора, ковыряя носком сандалика пыльную землю. Домой идти не хотелось. Бабушка наверняка будет ругаться – она отпустила его на пару часов погулять, а его не было весь день. И вообще не хотелось. Раньше, когда Марику становилось грустно, он шел к маме. С ней было сложно разговаривать о музыке, ей не нравилась его страсть к вырезанию. Она часто говорила, что Марик не по годам взрослый. Но она умела как-то так особенно обнять, взъерошить ему волосы, назвать «маленьким профессором», и на душе светлело.

– И чего ты там стоишь, забор подпираешь? Он вроде не падает.

Бабушка. Вышла на крыльцо, смотрит на него насмешливо. Вроде не сердится.

– Иди в дом, там дедушка сок крутит!

Дважды Марика приглашать не надо было. Он рванул на кухню – такое событие пропускать нельзя.

Дедушка занял весь кухонный стол: к краю прикручена железная мясорубка, рядом с ней миска, в которую стекает свежий томатный сок прямо с мякотью. А дедушка подкидывает в мясорубку все новые спелые, только что сорванные, помидоры. На плите в огромной выварке кипятятся банки.

– Из колхоза привезли, урожай в этом году рекордный! – сообщил дедушка. – Ну-ка подставляй тару!

Марик добыл в серванте стакан – из стеклянного стакана пить сок вкуснее, чем из жестяной кружки. И солонку прихватил по дороге. Подставил стакан под решетку мясорубки, полился сок.

– И главное, я говорю Арно: «Не возьму!» А он не слушает, сует мне этот ящик. На зиму, говорит, закатаешь. От чистого сердца, Азад-джан. И обидеть же нельзя.

– И не надо, – кивнула бабушка. – Закатаем, как зимой вкусно будет.

А Марику и сейчас было вкусно. Он сидел на выбеленной кухне за большим круглым столом, пил уже третий стакан сока, слушал дедушкин с бабушкой разговор и барабанил пальцами по деревянной столешнице. Какая-то мелодия складывалась будто бы сама. И определенно требовала, чтобы ее записали.

* * *

Марат исполнял песню «Рассвет над рекой», наверное, тысячу раз. Не самый главный его шлягер, не самый любимый у слушателей, но для Марата эта песня имела особое значение. А что касается публики, то Марик частенько ее воспитывал. Знал ведь, что любят его беспредельно: зал взрывался овациями уже на слове «Марат», так что фамилию конферансье чаще всего не успевал произнести. И знал, что в его исполнении будут слушать что угодно. Так вот, «Рассвет над рекой» он часто включал в выступление. Хорошая, лирическая песня, довольно спокойная для Агдавлетова, у которого всегда страсть плескалась через край. Уж я-то знаю. Как же там было? «Встал рассвет над рекой, тихо шепчет камыш. Край родной, милый дом, почему ты не спишь…» Не помню, кто текст написал, да и не важно. Важно, что музыку написал сам Марат. В восемь лет! Потом, в двадцать, уже оркестровал, сделал более интересную аранжировку и включил в репертуар. Но факт: мелодию он придумал и записал в восемь лет…

Алла раздраженно захлопнула крышку ноутбука. Ну кто ей поверит? Ее редактор миллион раз повторяла, что достоверность – важное качество текста. И любила подчеркнуть, что в текстах Аллы достоверности вечно недостает: то главная героиня слишком умна, то слишком красива, то слишком легко покоряет мужчин. И вот теперь ей надо достоверно описать детство маленького музыкального гения, который в три года уже сел за пианино, а в восемь написал первую песню. Как это сделать? Она уже видела, как презрительно кривятся губы редактора, а красный карандаш вычеркивает абзацы один за другим.

Марик действительно был гением. Только все привыкли воспринимать его как певца с потрясающим тембром и огромным диапазоном. Как очень красивого мужчину, в конце концов. А композиторский дар все время уходил на второй план. Но Алла хорошо знала, музыка для Марика была всегда на первом месте.

Бокал с молочно-желтым лимончелло запотел, капли влаги стекали по пузатому боку и изогнутой ножке, собираясь в лужицу на столе. Перед тем как сесть за рукопись, Алла всегда делала себе любимый коктейль: треть бокала лимончелло и очень много льда. Незатейливо, но вкусно, как вся итальянская кухня. И несколько кусочков ароматного сыра на черной тарелке из сланца. Идеальное сочетание цветов. Да, привычка эстетствовать у нее тоже от Марата. Даже там, в далеком и уже почти забытом сейчас СССР, он создавал для них двоих настоящую сказку. Он сам готовил для них двоих «коктейль Джеймса Бонда»: терпкий мартини с зелеными оливками, и еще вопрос, что сложнее было достать, – бутылку заокеанского вермута или банку оливок. И бокалы, обязательно правильные, трапецеобразные, о которых никто и не слышал в Союзе. Бокалы он привез с гастролей и долго объяснял на таможне, зачем советском артисту Агдавлетову буржуазная посуда. Впрочем, Агдавлетов был самым несоветским артистом из всей тогдашней плеяды.

Опять мысли ушли не туда. Как же сложно о нем писать. И как мучительно-приятно снова погрузиться в ту жизнь, которая уже никогда не вернется. Почему она не сделала этого раньше? На страницах книги наши любимые снова с нами. Здесь маленький Марик, живой и здоровый, сигает через забор и таскает шекер-чуреки, сочиняет первые мелодии и даже не подозревает, какая судьба его ждет. О детстве Марата, конечно, ей сложно писать. Что она знает? Они познакомились, когда Агдавлетов был уже в зените славы. Иногда он рассказывал какие-то истории: как ссорились и мирились с Рудиком, как не хотел заниматься математикой и сбегал от бабушки через окно на улицу к друзьям, как организовал дворовый театр. Но это все отдельные эпизоды, которые сам Марат считал забавными, достойными ее внимания или которые приходились к слову. Тогда они, молодые, жадные до жизни, проводили редкие совместные часы между бесконечными концертами совсем не за разговорами. Если бы она знала, что спустя тридцать лет будет писать о нем книгу…

* * *

– Что у тебя тут происходит?

Марик слышал шаги в коридоре, но все равно вздрогнул. Дедушка стоял в дверях и с интересом на него смотрел.

– Ничего не происходит, занимаюсь.

Марик сидел за пианино, как и положено прилежному ученику. В воскресный вечер, еще достаточно теплый, чтобы поиграть с ребятами в футбол или даже сбегать на речку. Ноты на пюпитре, за ухом карандаш, которым он делал пометки. Что же не так?

Дедушка подошел ближе, заглянул в ноты.

– Бах, значит. «Французские сюиты» до минор. Мне кажется, они несколько иначе звучат. Ну-ка сыграй.

Марик послушно заиграл. Какая же скукотень! Эти секундные интервалы, эти молоточковые каскады. Да, они нужны, чтобы развивать технику. Но как же это тяжело дается. Сиди и считай, повторяй снова и снова. Никакого полета фантазии, никаких чувств, никакой импровизации. Одна сплошная долбежка.

Получалось средне, и Марик спиной чувствовал дедушкино недовольство. Ну почему у него почти все в семье музыканты? Дедушка в свое время не мог серьезно учиться музыке, ему рано пришлось начать работать, потом революция, Гражданская война. В итоге он закончил партийную школу, и стало совсем не до пианино. Но играть он умел и ноты читал. К огромному сожалению Марика.

– Исполнение, прямо скажем, не шедевральное, – вынес вердикт дед, когда сюита наконец закончилась. – Но оно было бы гораздо лучше, если бы кто-то занимался именно Бахом. Позволь узнать, что же ты играл до этого? И что за ноты у вас под мягким местом, молодой человек? Вы считаете, они должны лежать именно там?

Марик со вздохом поднял попу со стула и вытащил смятые листки. Ну а куда еще он успел бы их спрятать? Жаль, что у него такая маленькая попа.

– Позволишь? – Дедушка протянул руку и взял ноты. – Хм, любопытно. Сыграй.

– Она еще не готова, – пробормотал Марик, отчаянно краснея.

И куда делась его обычная самоуверенность? Дедушка, кажется, тоже был удивлен. Он просматривал ноты, а брови его ползли наверх. Нечасто он проявлял эмоции, тем более чему-то удивлялся.

Ну и как ему объяснять? Тогда придется начать с самого начала. С фильма, который они посмотрели в кинотеатре. С уроков сбежали, между прочим, потому что все самое интересное в кинотеатре показывают, когда дети в школе. Мимо билетерши прошмыгнули «зайцами», разумеется, и не из-за отсутствия финансов, а чтобы не вызывать лишних вопросов. К огромному восторгу Марика, попали на итальянский фильм. Рудик сказал, трофейный, и объяснил, что самые интересные фильмы наши привезли из Европы в качестве военных трофеев. Марика такие тонкости не особо волновали – его куда больше волновала музыка, звучавшая в фильме. Сюжет тоже прошел мимо: какие-то дяденьки все время пытались привлечь внимание пухлой и глупо смеющейся тетеньки и попадали в дурацкие ситуации. Но это все ерунда. Главное – музыка! Она не имела ничего общего с тем, что они разучивали и слушали в школе. Такая веселая, живая, пьянящая.

Марику очень хотелось ее как-то сохранить, хотя бы в памяти, ведь о пластинке с музыкой из кино он мог только мечтать. Ее, наверное, и в природе не было, такой пластинки. Прибежав домой, он кинулся было подбирать на пианино то, что услышал. Но понимал, что в точности воспроизвести волшебную музыку не получается – каким бы замечательным слухом он ни обладал, с одного раза запомнить так много невозможно. Однако он уловил основную тему, а дальше стал подбирать, импровизировать. И, как ему казалось, получалось не так уж плохо. Он начал записывать, показал Рудику. Рудик долго слушал, почему-то наклоняя голову то в одну, то в другую сторону – была у него такая смешная привычка, как у собаки. А потом вынес вердикт: не тот инструмент. На скрипке будет в сто раз лучше звучать.

Притащили Толика как лучшего скрипача класса, показали ноты. Толик загорелся, сбегал за скрипкой, тут же начал играть. Все происходило дома у Рудика как в самом безопасном месте. Марик подозревал, что его домашние подобные музыкальные опыты не оценят, особенно в свете последней двойки по математике и четверки по специальности, за которую ругали даже сильнее, чем за двойку. Ну а что поделать, если Бах ему не давался?!

А потом все как-то само закрутилось. Марик сделал аранжировку для скрипки, потом решил попробовать какую-нибудь импровизацию в том же стиле, но только для пианино. Вышло очень здорово, но Рудик возмущался, что вещь технически очень сложная – у него она никак не получалась. А ему тоже очень хотелось поиграть «итальянщину». Слово они услышали от папы Рудика, так он окрестил их музыкальные экзерсисы, не зная, кто автор. Но не ругался, что примечательно, просто констатировал факт и посоветовал не увлекаться легкой музыкой. Марик еще поразился нравам в семье приятеля. Он бы получил такой нагоняй, мало бы не показалось…

Словом, теперь Марик трудился над еще одной итальянской импровизацией, не менее мелодичной, но технически более простой. У него не очень получалось, потому что приходилось все время оглядываться на возможности Рудика. Марик злился: ну как можно уродовать музыку, потому что у исполнителя не хватает техники? Занимайся лучше! Потом вспоминал, что сам не хотел играть Баха, как раз технику и развивающего, и успокаивался. По-хорошему, заниматься сочинительством стоило бы в будни, когда дедушка на службе. Бабушка в музыке не разбиралась, она контролировала только время, которое Марик проводил за инструментом. Но его уже так увлек процесс сочинительства, что ждать подходящего момента не было никакой возможности. И вот, пожалуйста…

Дедушка аккуратно поставил ноты на пюпитр. Марик ждал взрыва. Он прекрасно понимал, что сейчас произойдет. Вместо того чтобы заниматься по программе, которая у него и так идет ни шатко ни валко, он тратит время на легкую музыку. На «итальянщину». Если даже папа Рудика про нее не слишком одобрительно говорил, можно представить, что скажет дедушка. Но дедушка сказал совершенно другое.

– Сыграй, пожалуйста, я тебя прошу.

Марик обомлел. И от дедушкиной реакции, и от тона, которым была произнесена просьба. Но все-таки заиграл. Пальцы быстро бегали по клавишам, нога сама нажимала на педаль. Не зря же он максимально облегчал эту вещь с точки зрения техники. А в середине он еще и поймал кураж. Страстная итальянская музыка, впрочем, почему итальянская? Ведь это уже его, Марика, музыка увлекала, пьянила, заставляла забыть о настоящем моменте: о стоящем рядом строгом дедушке, о невыученном Бахе с его секундами и молоточками, о реальности. Марик уже плыл куда-то, импровизируя на ходу. Как же здорово играть свое: никто не одернет, правильно или неправильно, так написано в нотах или по-другому, потому что как правильно – решает только он, автор.

Когда Марик закончил, ему потребовалась еще пара секунд, чтобы вернуться в настоящий момент. И осознать, что он натворил. На дедушку он боялся смотреть, весь кураж куда-то улетучился. Марик сидел, чуть сгорбившись, и пинал ногой педаль. Вдруг почувствовал, что на плечо ему легла тяжелая ладонь деда.

– Это неплохо, Марат. Только не ленись записывать. На память не надейся, завтра тебе захочется сыграть по-другому. На, возьми.

Дедушка вынул из кармана брюк несколько помятых купюр и несколько монеток, положил на край инструмента.

– Зачем?

Карманные деньги на школьные завтраки ему выдавала бабушка.

– Завтра зайдешь в лавку Штеймана и купишь себе нотные тетради. Побольше. Всё записывай, ты понял?

Ошеломленный, Марик кивнул. Дедушка направился к дверям. Но, прежде чем прикрыть за собой дверь, обернулся и добавил:

– Но Баха это все не отменяет, молодой человек. И за четверку мне бы на вашем месте было очень стыдно.

Поздно вечером Марик крался на кухню за вареньем. Банку открыли накануне, и хранилась она в буфете. Сладкое полагалось только к чаю после обеда и ужина, но Марику, конечно же, хотелось варенья прямо сейчас. Если неслышно пробраться на кухню, пока все спят, и слопать пару ложечек из банки, никто ничего и не заметит. Но в коридоре Марик остановился – на кухне еще горел свет. Судя по звяканью стаканов о блюдечки, бабушка с дедом чаевничали. Марик хотел уже развернуться и уйти к себе, но услышал, о чем взрослые говорят, и задержался.

– Я не понимаю, что это за музыка, Гульнар. И откуда она в нем берется. Не наша она, не народная. И уж точно не советская. Но музыка. Самая настоящая.

– Ой, не знаю, Азад. Он совсем не похож на отца. Даже не верится, что он все-таки будет как Али. Так хотелось бы…

– Он лучше, чем Али… Как музыкант – лучше.

* * *

Идея устроить дворовый спектакль пришла, разумеется, Марику. Их класс водили в театр на спектакль по мотивам «Отверженных» Гюго. Неделю потом все мальчишки дружно играли в Гаврошей и кидались на воображаемые баррикады за свободу и справедливость. Затасканный томик «Отверженных» из школьной библиотеки ходил по рукам, но чтение второклассникам не особо давалось: роман оказался большим и сложным. То ли дело спектакль. Всем очень хотелось попасть в театр второй раз, но свободных билетов не было – все они распределялись по школам и в продажу не поступали. И Марика осенило.

– А мы свой собственный театр создадим! И еще лучше даже! Мы музыкальный театр сделаем!

– Как музыкальный?

Обсуждение происходило за другим крайне важным делом – обрыванием зеленой еще хурмы с совхозного дерева, на котором и сидели Марик, Рудик и Толя. Хурму требовалось оборвать срочно, пока она еще твердая и хрусткая, как яблоки. Глупые взрослые всегда оставляли ее на деревьях до ноября, пока не превратится в мягкий кисель. Такую хурму мальчишки ненавидели, потому, собственно, и обрывали общественную. Сторожа никто не боялся, Рудик видел, как тот шел от продмага с бутылкой водки. Он и сообщил друзьям, что лучший момент для набега на совхозный сад настал.

– Очень просто! Мы будем играть спектакль под музыку! Я напишу! – Марика уже всерьез захватила идея, он забыл про хурму и просто сидел на ветке, активно жестикулируя. – Я даже знаю, какая должна быть тема Гавроша. В мажоре, это точно. Легкая такая, хулиганская. Что-то вроде…

Он попытался насвистеть только что пришедшую в голову мелодию, отчаянно жалея, что сейчас не самый подходящий момент, чтобы ее записать.

– У меня больше места в портфеле нет! – пожаловался Толик.

– Давай в мой! – Рудик подставил свой ранец, куда тут же посыпались твердые плоды. – Ну, не знаю. А где мы возьмем все необходимое? Декорации там, занавес!

– Я у бабушки покрывало возьму, оно почти как настоящий занавес! – У Марика горели глаза, он уже видел будущий спектакль и не желал замечать никаких сложностей. – Красное и бархатное! А декорации нарисуем.

– Погодите вы с декорациями! – Толик застегнул ранец, скинул его на землю и стал спускаться следом за ним. – Надо сперва роли распределить! Потому что Марик будет Гаврошем, а остальные что? Остальным неинтересно совсем. А Козетту кто сыграет? Ты, что ли, Рудик?

– Почему сразу я?

– Ну ты у нас стройный и пищишь как девчонка!

– Чего? Я тебе сейчас как дам!

Рудик вмиг слетел с дерева, Марик за ним. Но не для того, чтобы встать на защиту друга. Он шмякнулся на траву, подхватил упавшую хурму и с аппетитом ею захрустел, наблюдая, чем кончится дело.

– Я, может, Жаном Вольжаном буду, – кипятился Рудик. – А Козетту Ленка сыграет из шестого дома! Или Аглая.

– Кто? Аглая? Козетту? Смешно! Она пусть старуху Тенардье играет! Да она и не согласится еще! А Жаном Вольжаном буду я! Ишь ты, герой нашелся!

Толик действительно больше подходил для роли Вольжана – он был самый высокий и самый крупный в их компании. Щуплый Рудик на эту роль ну никак не тянул. Марик догрыз хурму: несмотря на зеленый цвет снаружи, внутри она была с шоколадными прожилками, вкусная и сочная. Выплюнул косточки аккуратно под дерево – чтобы в следующем году выросла еще одна хурма. А потом внимательно посмотрел на друзей и поинтересовался:

– А кто вам сказал, что Гаврошем буду я?

Мальчишки переглянулись.

– Ну ты же придумал про театр. Значит, и главный герой ты.

– А я, может, не хочу? Пусть Рудик играет Гавроша. А ты Вольжана.

– Но кем тогда ты будешь?

Марик загадочно улыбнулся.

– А я буду режиссером! Ну и композитором, конечно!

* * *

Театральными подмостками для них стал, конечно же, двор Семипаловых. Чьи еще родители позволили бы вытащить из дома все стулья и расставить их перед домом, на бельевых веревках натянуть бархатную скатерть, то есть простите, занавес, а из деревянных ящиков и мешков с картошкой организовать баррикады времен Французской революции? Только мама Рудика готова была пойти на такие жертвы. Тем более что обожаемому сыночку досталась главная роль. Она и репетировать им позволяла сколько угодно там же, в саду.

Репетировали почти месяц. Сначала писали сценарий, в ходе которого роман Гюго претерпел значительные изменения, а вся драматургия «Отверженных» свелась к героической миссии Гавроша. Потом Марик занялся музыкальным оформлением: он написал мелодию, под которую будет разыгрываться финальная сцена, тему трактира Тенардье, тему Козетты и – предмет его особой гордости – песенку Гавроша. Текст взяли из книги, а над музыкой Марик бился почти неделю. Ему хотелось, чтобы у песенки был характер Гавроша – независимый, дерзкий, веселый.

Проблему с музыкальным сопровождением решили очень просто. Пианино Рудика стояло вплотную к окну, выходившему во двор. И если открыть ставни, а сцену организовать поближе к дому, можно играть прямо из комнаты и зрителям будет отлично слышно. А если еще и почаще педаль форте нажимать…

И Марик нажимал не стесняясь. Бедная мама Рудика на время их репетиций старалась уйти куда-нибудь из дома, потому что слушать в миллионный раз звонкий голос сына, распевающий: «Во всем вина Вольтера, во всем вина Руссо», не было никаких сил. К вечеру, к приходу папы, все репетиции заканчивались, но только чтобы завтра возобновиться с новой силой.

На уроки времени катастрофически не хватало, оценки у всех троих стремительно ползли вниз. Но мальчишки были слишком поглощены идеей. К тому же спешили поставить спектакль до холодов. В их теплой Республике зима была довольно условной, но в ноябре-декабре могли зарядить дожди, что для театра под открытым небом не очень здорово.

Сложнее всего оказалось договориться с девчонками. Без них никак – кто сыграет Козетту? Если без старухи Тенардье еще как-то можно обойтись, то без Козетты ну никак. С девчонками отношения были сложными – мальчики и девочки встречались только на занятиях хора и общались исключительно по делу. Ленку из шестого дома, примерную отличницу и прекрасную флейтистку, кое-как уговорили, но она постоянно прогуливала репетиции, а потом говорила, что ее мама не отпускала. Словом, одна нервотрепка с этими девчонками.

Больше всех спектаклем горел Марик, и самые серьезные проблемы с учебой образовались именно у него. Но дедушка в тот месяц очень много работал, бабушка закатывала овощи и фрукты на зиму, и без лишнего контроля Марик всецело отдавался своему детищу.

– Не так! – вопил он на репетиции, отрываясь от пианино и сигая во двор прямо через подоконник – не тратить же время на то, чтобы обходить через весь дом. – Рудик, ну что ты встал истуканом! Ты же не в опере! Ты должен танцевать, уворачиваясь от пуль. Дразнить этих дураков с винтовками, понимаешь?

– Понимаю, – кивал Рудик. – Давай снова!

Марик опять лез через подоконник, садился за пианино и играл сначала. А Рудик в костюме Гавроша: короткие штаны на помочах и лихо заломленный кепарь, уперев руки в боки, как показывал Марик, начинал петь:

Я пташка малого размера,

И это по вине Вольтера.

Но могут на меня лассо

Накинуть по вине…

В этот момент его доставала шальная пуля неведомого стрелка, которую изображал трагический аккорд пианино, и Рудик падал как подкошенный в пыль. Занавес, бурные аплодисменты.

Ладно, занавес у них пока не задвигался, над его конструкцией еще трудился Толик. А аплодисменты пока звучали только в головах мальчишек. Но все-таки дело продвигалось.

Спектакль назначили на последнее воскресенье октября. За неделю до премьеры Марик сидел в своей комнате и, прикусив от усердия кончик языка, рисовал афиши. Афиш требовалось много: они планировали развесить их на всех столбах своей улицы.

«Приглашаем вас на спектакль Первого дворового театра музыкальной драмы „Отважный Гаврош“ по мотивам романа В. Гюго, 29 октября в 18.00 по адресу ул. Ленина, дом 8. Вход свободный. Стул приносить с собой обязательно!»

Про стул тоже Марик придумал. Потому что где столько сидений взять? А так каждый захватит из дома по табуреточке и будет у них настоящий партер.

Текст требовалось написать красивым и крупным почерком, а внизу каждой афиши Марик еще и рисовал две театральные маски. Чтобы всё по-настоящему!

Он как раз заканчивал седьмую афишу, когда в комнату вошла бабушка. Увлеченный делом, он ее даже не заметил.

– Вот, значит, чем ты занят вместо учебы, – раздалось за его спиной.

Марик тяжело вздохнул. Он не то чтобы скрывал свою идею от домашних. Скорее, не особо о ней распространялся, понимая, что бабушка с дедушкой вряд ли придут в восторг. Но теперь он решил не отпираться.

– В следующее воскресенье будет музыкальный спектакль. С моей музыкой. По «Отверженным», – повернувшись к бабушке лицом, спокойно сообщил он. – Во дворе у Семипаловых. Придешь?

– Посмотрим. – Лицо бабушки оставалось непроницаемым. – Марик, мы с дедушкой очень рады, что ты увлекся сочинительством. Но ты понимаешь, что это все баловство? Что в первую очередь ты должен осваивать школьную программу. Сегодня заходила Валентина Павловна. И жаловалась на тебя. Просила, чтобы я обратила внимание на твой дневник. Не хочешь его показать?

– Не хочу, – честно ответил Марик и тут же скис, потому что лицо у бабушки вытянулось. – Там нет ничего хорошего.

– Я догадываюсь. Дневник.

Пришлось доставать дневник из ранца. Бабушка полистала страницы. Посмотрела на внука поверх очков.

– Знаешь, твоего отца выпороли бы и за меньшее. И заперли бы дома, заставив заниматься за инструментом, пока от зубов отскакивать не будет.

– Скорее уж от рук.

– Марат!

Марик вздохнул, пожав плечами. Ну неинтересно ему играть Баха и Генделя!

– А что, если я посажу тебя под домашний арест? Что тогда будет?

– Тогда я буду убегать через окошко.

– Вот и я так думаю, – с грустью согласилась бабушка. – Совсем от рук отбился. Ступай в большую комнату. Там письмо от мамы пришло.

Она ожидала, что Марик со всех ног кинется в комнату за письмом. Первый раз со времени отъезда Алиса соизволила напомнить о себе. И что бы Гульнар-ханум по этому поводу не думала, она понимала, как важно для Марика получить весточку от мамы. Но Марик не тронулся с места.

– Хорошо, я позже посмотрю, – кивнул он, снова берясь за трафарет и перо. – Мне еще три афиши нужно дорисовать. А уроки я на завтра сделал, честное слово.

– Да бог с ними, с уроками, – пробормотала ошарашенная бабушка и вышла из комнаты.

* * *

Зрителей собралось больше, чем мальчишки могли мечтать. Казалось, во двор Семипаловых набились все жители их улицы, и даже кое-кто с соседних подошел – с табуретками, как и просили. Вот только ставить табуретки было уже некуда, некоторые устраивались чуть ли не в огороде. Марик боялся, что мама Рудика начнет ругаться – там же ее бесценные грядки. Но она даже не заметила проблемы. Айжан-ханум металась между соседями, стараясь всех угостить только сегодня приготовленным чак-чаком, разливала чай. Стаканов, конечно же, не хватало, и Марик бегал выпрашивал у бабушки дополнительные. Бабушка стаканы дала, но на вопрос, пойдет ли она смотреть спектакль, ответила уклончиво. Мол, чуть попозже, а то пирог в духовке. И вообще ей из окна все прекрасно видно. Что ж там видно-то – через два забора? Но спорить Марик не стал, не до того.

Нарядный, в белой рубашке и даже в бабочке, одолженной у деда, тщательно причесанный, он чувствовал себя именинником. Не важно, что он не на сцене, а за инструментом и публика его даже не увидит. Все равно это его спектакль: от идеи до песенки Гавроша, которая прозвучит в конце. Он, конечно, волновался, но вполовину меньше, чем Рудик. Приятеля просто трясло.

– Ты видел, сколько народу? – шептал он, выглядывая из-за занавеса-скатерти. – Человек двести!

– Заливай! Сто, не больше.

– Пятьдесят, – вставил веское слово Толик. – Сразу ясно, что у вас двойки по математике. Сто сюда никак бы не влезло.

– Все равно много! Мне страшно!

– Хватит ныть! – одернул друга Марик. – Ты же бесстрашный Гаврош! Давай уже входи в образ!

– Короче, Маэстро у нас самый умный, – ехидно заметила Ленка. – Сядет себе за пианино и не видно его, только слышно. Вот он и не волнуется. Потом на поклоны выйдет нарядный, в бабочке. А я тут позорься в обносках.

На Ленке было самое рваное платье, какое они смогли достать. А так как оно все равно смотрелось прилично, пришлось его еще немножко порвать и повалять в пыли, чтобы образ Козетты получился достоверным.

– Между прочим, вы меняетесь на сцене, а я играю весь спектакль, – парировал Марик. – Всё, начинаем, публика уже хлопает!

– Публика! Маэстро искренне считает, что у нас настоящий театр, – фыркнула Ленка, но мальчишки уже не обратили на нее внимания.

Начали бодро – с музыкального вступления. Сцена с Вальжаном – Толик играл уверенно, не хуже, чем на репетиции. Сцена в трактире, опять Толик теперь в нахлобученной на глаза шляпе – сгорбившийся старик Тенардье. Появление Ленки-Козетты, под грустную мелодию наблюдающей за недоступной ей куклой (кукла Ленкина собственная).

На прогоне спектакль длился сорок минут. Но сейчас Марику казалось, что он какой-то бесконечный. Ему приходилось и играть, и следить за тем, что происходит на сцене, и поглядывать на зал – уж очень было интересно понять, какой эффект производит их детище. Хотя вечер выдался прохладным, Марик вспотел так, что рубашку хоть выжимай. От напряжения ныли все мышцы, и ему казалось, что он играет хуже чем обычно из-за скованности в руках. Но соседи очень внимательно смотрели на сцену, никто не вставал, не уходил. Люди даже забыли про чак-чак и остывавший чай в стаканах.

Наконец дело дошло до финальной сцены и триумфального появления Гавроша. Марик уже предвкушал успех – он был уверен, что песенка получилось лучше всего. По крайней мере, ему она очень нравилась. Он видел, как мама Рудика в первом ряду замерла от волнения. Уж она-то наизусть выучила все сцены их спектакля за время репетиций и теперь тоже ждала выхода сына. Хорошо Рудику, все-таки его дома так поддерживают. Все так хотят, чтобы он стал певцом, хвалят, что бы он ни сделал. Мама пришла на спектакль, даже папа Рудика следил за происходящим из окна гостиной. А бабушка Марика так и не пришла.

– Маэстро!

Марик на секунду отвлекся от нот и собственных мыслей. Под окошком стоял Рудик. Глаза с чайные блюдца, сам бледный-бледный.

– Маэстро, я не могу!

– Чего ты не можешь? – зашипел на него Марик. – Ты обалдел? Уже твой выход!

– Я не могу! У меня голос пропал! От страха, наверное!

Рудик действительно не говорил, а сипел. И выглядел так, будто вот-вот грохнется в обморок.

– С ума сошел?! Ты провалишь спектакль!

Сцена пустовала. Зрители пока еще сидели смирно. Наверное, думали, что так и задумано, что пауза есть в сценарии.

– Я не пойду! Я не буду! – сипел Рудик.

– Ну ты…

Надо было действовать быстро. Марик бросил инструмент и одним движением перемахнул через подоконник. Сорвал бабочку, закатал штанины, расстегнул рубашку. Ну какой есть Гаврош. Снял кепарь с Рудика и рванул на сцену. Эх, какая музыка пропадет! Но лучше спеть без музыки, чем не спеть никак.

Он вылетел на сцену с реквизитной, тоже бабушкиной, корзинкой в руках.

– Я бесстрашный Гаврош, я наполняю свою корзинку патронами убитых солдат. Что? Картечь? Ну и что, кто боится картечи? Дождик идет, вот и всё.

Хорошо, что он сам писал текст и прекрасно его помнил. Только кто будет «стрелять» аккордами, если за инструментом никого? Но «выстрелы» зазвучали вовремя. Марик бросил взгляд на окно. Ну хоть догадался! За пианино уже сидел Рудик.

– О, а вот и пороховница! Пригодится воды напиться!

Рудик заиграл вступление песенки. Марик сделал два шага к публике, чтобы слышно было всем. Он совсем не планировал петь. Не репетировал. Он пел написанную им песенку всего пару раз, когда сводил слова и музыку. Но что ему оставалось делать?

Все обитатели Нантера —

Уроды по вине Вольтера.

Все старожилы Палессо —

Болваны по вине Руссо.

Марику не нравился собственный голос. Уж больно звонкий, детский какой-то. У Рудика лучше получалось, да оно и понятно, он же будущий певец. И папа у него…

Но публика слушала, затаив дыхание. И надо было продолжать.

Не удалась моя карьера,

И это по вине Вольтера.

Судьбы сломалось колесо,

И в этом виноват Руссо.

Зазвучали лишние, мешающиеся с музыкой аккорды – это засвистели пули, пытающиеся поразить бесстрашного Гавроша. Марик легко уворачивался от них, продолжая свои веселые куплеты.

Я не беру с ханжей примера,

И это по вине Вольтера.

А бедность мною, как в серсо,

Играет по вине Руссо.

Еще один громкий аккорд вмешался в льющийся мотив песенки – вражеская пуля, все-таки доставшая дерзкого мальчишку. Марик пошатнулся, рухнул в пыль на одно колено, но впереди еще куплет.

Я пташка малого размера,

И это по вине Вольтера.

Но могут на меня лассо

Накинуть по вине…

И свалился на землю. Очень эмоционально свалился, в последний момент понял, что можно было и полегче. Земля-то утоптанная, жесткая. Но чего не сделаешь ради искусства. Почему же такая тишина? Марик осторожно приоткрыл один глаз и тут же зажмурился снова, потому что на него обрушился град аплодисментов. Кажется, кто-то даже кричал «браво».

Марик поднялся, отряхнул коленки. Из-за занавеса появилась Ленка-Козетта и Толик-Вальжан, он же Тенардье. Рудик смущенно выглядывал из окна. Марик махнул ему, мол, иди сюда, чего уж. И краснеющий Рудик перелез через подоконник и присоединился к ним. Ребята кланялись, принимали поздравления. И вдруг в аплодирующей толпе Марик заметил дедушку Азада. Он стоял позади всех, прислонившись к фонарному столбу, и внимательно следил за происходящим. Дедушка улыбался. И вот тогда Марик почувствовал, что он по-настоящему счастлив.

Часть 2

Мне казалось, что Марат пел всегда. Марат и его голос существовали как единое целое, и не важно, пел он со сцены про отважных революционеров или солнечную Италию (еще одна наша общая страсть), или дома для единственного слушателя исполнял серенаду влюбленного гасконца, давал интервью телевизионщикам, как всегда порыкивая, чтобы быстрее снимали, без дублей – он ненавидел повторять одно и то же, или кричал мне из комнаты в кухню, что сейчас умрет без бутерброда с докторской колбасой. Не важно. Для меня его голос всегда звучал одинаково волшебно. Низкий, с едва уловимой хрипотцой, с перекатывающимся «р-р-р». Волшебный.

Марат бы меня поправил, сказал бы, что люди запоминают не голос, а тембр. Ту особую окраску, которая складывается из тысячи мелочей: от строения носоглотки до количества выкуренных сигарет. Марат много курил всегда. И ел мороженое. Я поражалась, как можно так легкомысленно относиться к самому ценному, что у тебя есть? Впрочем, он ко всему относился легко. И сейчас мне кажется, в этом и была его мудрость. Он уже тогда понимал, что нам ничего не принадлежит. Талант, голос, слава – все дано на время и исчезнет так же, как когда-то появилось. И нет смысла чахнуть над иллюзорным златом, надо наслаждаться каждой прожитой минутой. И пока его коллеги наматывали шарфы вокруг драгоценного горла и требовали горячий чай за кулисы, Марат грыз (именно грыз, он любил откусывать большие куски!) мороженое и запивал ледяным молоком прямо из холодильника.

– Пока голос есть, от пары эскимо он не пострадает. А если его уже нет, никакой чай не спасет, – часто повторял он.

Коллеги по сцене обижались.

Я настолько не разделяла Марата и его голос, что однажды, присутствуя на записи передачи с ним, испытала настоящий шок, когда Марик стал рассказывать о рождении голоса. Он так и назвал этот период собственной юности – рождение голоса. И по тому, как он прикуривал новую сигарету от предыдущей, как непрестанно двигались его длинные пальцы по гладкой столешнице, будто бы аккомпанируя рассказу, я понимала, насколько затронутая журналистом тема для него важна.

* * *

Марат осторожно выглянул из-за дерева и убедился, что калитка закрыта, а большой навесной замок на ней защелкнут. Значит, он все рассчитал верно. Бабушка уходила на рынок в половине десятого утра каждую среду и пятницу. Тетя Айжан, мама Рудика, уже несколько раз говорила, что холодильник – не роскошь, а необходимость. Рассказывала, что теперь ходит за продуктами всего один раз в неделю, а готовит на несколько дней вперед. В их жарком климате никакие погреба не спасали, зато появившиеся недавно холодильники быстро завоевали любовь хозяек. Но дедушка Азад оставался верен себе: отказался даже вставать в очередь на покупку чуда советской промышленности. Марат не сомневался: в их доме холодильник появится в самую последнюю очередь, но сейчас ему это было только на руку.

Ходит бабушка медленно, до рынка ей добираться минут двадцать. Там пробудет не меньше часа: Гульнар-ханум очень придирчива, она сначала обходит все ряды, присматривается, приценивается и только потом покупает. Наверняка остановится поболтать с кем-то из знакомых. Еще двадцать минут на обратную дорогу. Итого у Марата в запасе около двух часов. Или два прогулянных урока.

Замок на собственной калитке он отпирать не стал, легко перемахнул через забор. На случай, если бабушка вернется раньше, чем он рассчитывал. Пока она провозится с калиткой, он успеет смыться через окно в своей спальне.

Главное, чтобы не заметили соседи и не рассказали бабушке. Один раз можно соврать, что вернулся домой посреди учебного дня за забытой тетрадью или нотами. Но авантюру Марик затеял не на один раз и не на два.

Марат быстро обошел дом, наглухо закрывая все окна. Если соседи услышат, чем он занимается, будет еще хуже. Слышать не должен никто.

На кухонном столе он заметил миску с маковыми коржиками. Бабушка напекла с утра, его любимые. Сразу захотелось есть, но Марик мужественно прошел мимо. Нельзя терять ни минуты, времени и так мало.

Зашел в свою комнату, присел на корточки и выудил из-под кровати коробку. На крышке его рукой сделана размашистая надпись: «Ноты и партитуры». Обманка, прикрытие на случай бабушкиной особо тщательной уборки. Впрочем, сверху там действительно лежали ноты, а вот под ними его самая главная ценность. Три пластинки с итальянскими песнями.

Пластинки он раздобыл у Толика. Его отец, кларнетист республиканского ансамбля «Уруз», привез из зарубежных гастролей для сына. Слушали пластинки у Толика дома всей компанией. На Толю и Рудика неаполитанские мотивы большого впечатления не произвели.

– Да ну, наши лучше поют, – резюмировал Рудольф.

Марат покачал головой. Наши поют не лучше и не хуже. Совсем по-другому. Даже сравнивать нельзя. Никогда он не видел Италию, представлял ее лишь по картинке на конверте той же пластинки. Скромные домики, словно вырубленные в скале, нависающие над спокойным голубым морем. Девушка с корзиной на берегу. Много солнца. Ничего особенного, но стоило зазвучать музыке, сладким переливам неаполитанских песен, и Марик уносился в сказочную страну, коей и казалась ему Италия. И очень хотелось повторять эти волшебные напевы.

Словом, пластинки он у Толика забрал. Раз они ему все равно не нравятся. Поменялся на книгу «Граф Монте-Кристо». Книгу прислала мама к его очередному дню рождения. Марик любил читать, но до приключений многострадального графа так и не добрался. Сейчас музыка отнимала все его свободное время, причем не только по требованию школьных учителей и бабушки с дедом, но и по велению собственного сердца. Правда, по велению сердца занимался он совершенно другой музыкой.

И вот теперь Марат достал пластинки из коробки, выбрал одну, поставил на круг радиолы в общей комнате. Очень хотелось сделать погромче, но он боялся, что услышат соседи, так что ограничился половиной шкалы. Встал возле радиолы: одна рука на краю тумбочки, вторая протянута к воображаемым зрителям. И запел.

Слов он, конечно, не знал. Выучил на слух, совсем не уверенный, что правильно все произносит. Но слова не главное. Главное – мелодия, летящие пассажи, так нехарактерные для советской песни. Да что говорить, Марат всегда считал песни чем-то несерьезным. Популярная музыка, которая звучит на радио, чаще всего незамысловатая в плане музыки, аранжировки. Три-четыре элементарных аккорда. Марат легко мог бы подобрать любую на слух, если бы захотел. И все ребята в его классе могли бы. Просто никто не интересовался такими легкими задачами. Лидочка Арсеньева, девочка из рабочей семьи, очень одаренная пианистка, как-то рассказывала на перемене, что у них дома были гости и ей пришлось для них, уже изрядно подвыпивших, играть «Огней так много золотых» и «Вот кто-то с горочки спустился». На пианино! И ребята слушали ее с неподдельным ужасом, дружно возмущались и сочувствовали.

Конечно, бывали исключения. Марику нравилась песня «Подмосковные вечера». Ощущалась в ней особая мелодичность, пронзительность. Но ему совсем не хотелось ее спеть вслед за исполнителем. А неаполитанские песни рождали желание именно петь, пробовать сотворить голосом то же самое, что делал певец на записи. И Марик пробовал. В те заветные два часа по средам и пятницам, когда бабушка уходила на рынок.

Иногда ему нравилось то, что он слышал. Иногда казалось, что голос звучит ужасно. Срывается, сипит, а то вдруг становится звонким и мальчишеским. Марата очень смущало такое непостоянство, он хотел, чтобы голос не звенел. Он с огромным удовольствием избавился бы от этой звонкости, если бы знал как. Но он не знал, а просто пел снова и снова. Повторяя, копируя, стараясь вытянуть каждую ноту. Ему нравился сам процесс, и, если бы не скорое возвращение бабушки и опасность разоблачения, он пел бы до хрипоты.

Но стрелки на больших напольных часах двигались неумолимо и приближались к опасной отметке. Марик с сожалением снял пластинку с круга, бережно убрал в конверт. Пора было возвращаться в школу. Впереди еще два ненавистных урока: сольфеджио и алгебра. И неизвестно что хуже. К девятому классу Марат окончательно потерял надежду разобраться в логике цифр да и не особо старался. Алгебру, геометрию и физику почти все списывали друг у друга, так что ошибки в решениях у всех тоже были одинаковыми. Музыкально одаренные подростки, как правило, не слишком успевали в точных науках. Да и история с географией воспринимались большинством как что-то лишнее, отвлекающее от по-настоящему важных предметов. Кто-то готовился к поступлению в консерваторию, кто-то трудился над симфонией, кто-то мучил вокализы. И абсолютно все понимали, что математика им уже не пригодится. Все, кроме учителей, которые требовали, спрашивали, задавали, выбивались из сил, пытаясь отстоять значимость своих предметов.

На сольфеджио Марат не хотел идти по банальной причине – домашнее задание он опять не сделал. И не спишешь же. «Сочините шуточную песню на стихотворение, используя „золотую секвенцию“». Положа руку на сердце, для Марата ничего не стоило выполнить подобное упражнение. Но ему было откровенно скучно. Задания казались банальными, писать музыку на детские стихи ему надоело еще два года назад. Его манили совершенно другие мелодии и ритмы, никак не укладывавшиеся в школьную программу. И накануне вечером вместо того, чтобы заниматься, он два часа сидел перед зеркалом и пытался превратить собственное отражение в лик Мефистофеля. Коробку театрального грима тоже прислала мама, и этот подарок Марик оценил по достоинству. Мефистофель у него получился очень устрашающим. Бабушка, увидев внука в облике демона да еще и завернутого в простыню на манер тоги, аж за сердце схватилась. И ругалась так, что пришлось срочно бежать в ванную и все смывать. Жаль, фотоаппарата у него не было запечатлеть творение.

Марик задвинул коробку под кровать, схватил брошенный на стол портфель и направился к двери. И замер, услышав, как клацают каблуки по каменной дорожке двора. Неужели бабушка вернулась так рано? Но почему? Он же все рассчитал. Марик уже хотел было рвануть в свою комнату и выбираться через окно, но в этот момент в дверь постучали. Бабушка уж точно не стала бы стучать. Соседка? Почтальон? Но никто из них не стал бы открывать калитку. Марик ее за собой не запирал, просто прикрыл. Однако по местному этикету никто не входил во двор без приглашения.

Любопытство одержало верх над осторожностью. И Марик распахнул дверь. И замер на пороге.

Нет, конечно же, он ее узнал. С их последней, хоть и невнятной, встречи прошло пять лет. Мама тогда появилась среди ночи. Приехала поздним рейсом и так хотела его увидеть, что не дождалась утра – растолкала сонного, ничего не понимающего мальчика, завалила подарками из Ленинграда. Они сидели у него на кровати и пили чай с ленинградскими конфетами, и Марик не понимал, как он мог так долго обижаться на маму. Когда она была рядом, обнимала его теплой и мягкой рукой, а ее длинные светлые волосы, совсем не как у Марика, щекотали ему щеку, все обиды растворялись, как страшный сон. И заснул тогда Марик совершенно счастливым, с мыслью, что мама вернулась и все опять будет как раньше. Но утром выяснилось, что приехала мама не к нему. А на гастроли. Ансамбль, в который она устроилась в качестве конферансье, гастролировал в их Республике. И мама просто решила переночевать не в гостинице, а у них. Ну и с сыном повидаться заодно уж. Так бабушка сказала. А Марик вообще ничего не говорил еще три дня. Зато музыку писал. Отчаянно, зло, стараясь все эмоции выплеснуть на ни в чем не повинные клавиши. Учителя потом хвалили, ставили в пример другим юным композиторам, что-то говорили о национальном колорите и экспрессии.

С тех пор Марат даже письма не хранил. Открывал, просматривал и выбрасывал в мусорное ведро. А подарки старался куда-нибудь пристроить, раздать, поменять. Только грим не отдал, жалко стало.

И вот теперь мама стояла на пороге. В ситцевом платье в черный горошек, с высокой прической. Картинка с какой-нибудь итальянской пластинки. Рядом стоял красный клетчатый чемодан.

– Марик?

Ну да, он-то изменился. Уже не маленький курносый мальчик с голыми и вечно ободранными коленками. То есть нос остался курносым, но коленки давно прячутся под длинными брюками. И он уже не кинется ей на шею, как раньше.

– Привет. Опять на гастроли?

Улыбка, и без того натянутая, погасла.

– Зачем ты так, сынок? Я к тебе приехала. У меня столько новостей, столько гостинцев! А где Гульнар-ханум?

– На рынок ушла. Ну ты располагайся. – Марик наконец догадался посторониться. – А мне в школу пора, я и так уже опаздываю.

Он помог маме занести чемодан. Даже позволил себя обнять, невольно отметив, что стал выше мамы. И ушел, почти что убежал, хотя на сольфеджио все равно опоздал и мог бы не торопиться. Мог и вовсе прогулять, не первый раз. Но оставаться с мамой наедине ему совсем не хотелось.

* * *

– Маэстро, тебя где носило? – Толик, едва заметив друга в школьном коридоре, помчался к нему навстречу. – Тут такое творится! Тебя Алевтина Павловна ищет!

– Зачем? Дай откусить!

Марик бесцеремонно вытащил из руки приятеля пирожок и отломил половину.

– М-м-м, с повидлом. Где взял?

В школьной столовой, к их глубокому огорчению, пирожки не водились. Там можно было только скучно пообедать супом с лапшой и каким-нибудь таким же скучным пловом.

– Рудик приволок, откуда же еще? Давай в класс быстрее, у него еще есть. И Алевтина Павловна там же.

Марик притормозил. Встречаться с классной руководительницей, особенно если она уже знает, что он прогулял два урока, ему совсем не хотелось. Да и отношения у них в последнее время не складывались. Она несколько раз грозилась, что зайдет как-нибудь к бабушке Гульнар на стакан чаю. А это сулило Марику очень большие неприятности.

– И чего ты такой хмурый, Маэстро?

– Ничего. – Марат прикончил свою половину пирожка и неохотно поплелся в класс вслед за Толиком. – Так что случилось-то?

– Я не знаю подробностей. Там какой-то очередной конкурс проводится, отбирают вокалистов.

– А я причем?

Марик постарался выбрать самый небрежный тон, будто бы не сбегал с уроков ради нескольких часов вокальных упражнений. Но шаг прибавил.

Звонок уже прозвенел, должна была начаться алгебра, но вместо математички у доски стояла Алевтина Павловна и что-то вещала. Алевтина Павловна вообще-то вела у них хор и на общеобразовательных предметах появлялась только в экстренных случаях, когда кто-нибудь что-нибудь натворил.

– Можно? – Марик просунулся в дверь.

Он ожидал язвительного комментария в духе: «Наконец-то Агдавлетов почтил нас своим присутствием», но Алевтина Павловна его появлению явно обрадовалась.

– Быстрее, Марат! Толя! Заходите, садитесь и слушайте очень внимательно. Так вот, ребята, я еще раз повторю – конкурс очень серьезный. Республиканский! А победитель поедет на конкурс всесоюзный представлять нашу Республику. Вы представляете, какая на вас возложена ответственность? Вы – музыкальное будущее нашей родины.

Марик поморщился, как от зубной боли. Алевтина Павловна очень любила пафосные речи. На всяких огоньках и линейках они пользовались большим успехом. Но здесь-то, с классом можно говорить по-человечески? Про музыкальное будущее родины они слышали уже раз сто. «Как ты позволяешь себе ходить в мятом пионерском галстуке, ты же музыкант!», «Почему ты не сделал сольфеджио? Ты понимаешь, какая на тебе ответственность?» В начальных классах на них это еще действовало. А теперь только вызывало усмешку. Все давно поняли, что чистота и выглаженность галстука на музыкальные таланты никак не влияют.

Судя по скучающим лицам одноклассников, ничего интересного и важного Марат не пропустил. Один только Рудик сверкал глазами и нервно догрызал карандаш.

– Так вот, ребята, я считаю, что мы должны отправить на конкурс Рудольфа Семипалова и Марата Агдавлетова. Вы согласны?

Класс одобрительно загудел. Похоже, все обрадовались, что посылают не их. Кроме Рудика, который аж подскакивал на стуле от распиравшей его гордости. Марик окончательно перестал что-либо понимать.

– Что за конкурс-то?

– Вокалистов, – фыркнул кто-то сзади. – Будете стоять в коротких штанишках и звонким голосом выводить: «Пионерский хор веселый по команде „смирно“ замер!»

– Ну и будем! Не завидуй! – огрызнулся Рудик.

– А я причем?

Кажется, Марат задал этот вопрос слишком громко. Потому что Алевтина Павловна посмотрела прямо на него.

– Мы все знаем, что Рудольф продолжает песенные традиции своей семьи, замечательно исполняет народные песни, – продолжила она. – А ты, Марат, будешь представлять советскую песню.

Марик чувствовал, как у него пылают уши. Откуда она узнала? Он ведь никогда не пел в школе. Хоровые занятия не в счет, они все на них ходили, все пели. Он даже солистом в хоре не был – эта роль давно закрепилась за Рудиком. Да никто и не претендовал. В их среде все считали, что орать во всю глотку может каждый дурак. Ты вот заставь инструмент «петь» в твоих руках. А высший класс – это сочинять музыку, а не исполнять ее.

– Отборочный тур уже в следующий понедельник. Я похлопочу, чтобы вас освободили от общеобразовательных уроков. Но специальность не пропускать! Понятно? Сегодня после занятий жду вас обоих в своем классе. Решим насчет репертуара. Марат, ты что-то хотел спросить?

– Алевтина Павловна, а почему я?

– Потому что у тебя уже давно оформился голос, Марат. Но по возрасту ты еще проходишь на юношеский конкурс, – спокойно пояснила классная.

– А Рудик пищит, как девчонка, – съехидничал кто-то с «камчатки».

Рудик подскочил как ужаленный, обернулся, но обидчика не увидел. Все захихикали, потому что Рудольф и правда пел высоким и тонким голоском.

– У Рудольфа народная манера исполнения и от природы поставленный голос, – строго заметила Алевтина Павловна. – И это не повод для шуток. Всё, закончили обсуждение. Марат и Рудольф, жду вас у себя после уроков!

И вышла из класса, цокая каблуками. Ее тут же сменила математичка, и всем мгновенно стало не до смеха. Уж лучше слушать речи классной, чем решать уравнения. Все зашуршали тетрадями и учебниками, только Марат забыл про все на свете, так и сидел за пустым столом, на котором лежал портфель, пока Рудик не толкнул его локтем.

– Эй, Маэстро! Ты где витаешь? Ты домашку делал?

Какая там домашка, какие уравнения! Марик пытался осмыслить все произошедшее с ним за последние часы. Приезд мамы, конкурс. И самое главное, слова Алевтины Павловны, что у него уже оформился голос! В хоре почти сорок человек! Он никогда не солировал, пел вместе со всеми. А она, получается, выделила его. Услышала какой-то голос! Не просто же так его отправляют на конкурс. С Рудиком все понятно, но Марик! Певец Марат Агдавлетов? Да ну, ерунда какая-то. И все-таки мысль вызывала странное волнение, причину которого Марик еще не мог осознать.

* * *

– Заходите, ребята, заходите.

Алевтина Павловна пила чай в пустом классе. На столе перед ней лежал целый ворох нот, крышка пианино была открыта. Рудик примостился за первую парту, примерно сложив перед собой руки. Марик нехотя плюхнулся рядом с ним.

– Ребята, я подобрала для вас несколько песен, но хочу, чтобы решение мы приняли вместе. Правильная песня – это половина успеха. Рудольф, помнишь, мы в начале года пели «Мой благодатный край»?

Рудик кивнул с серьезным видом. Конечно, он ее помнил. Он ее запевал на хоре.

– Мне кажется, она тебе подойдет как нельзя лучше. Возьми ноты, посмотри. Марат, а тебе я хочу предложить «Катюшу». Знаешь эту песню?

Марик отрицательно помотал головой.

– Ну как же, – расстроилась Алевтина Павловна. – Такая известная песня! Ну-ка вставай к инструменту, я тебе сыграю.

Она проворно переместилась за пианино, начала играть и напевать про расцветающие яблони и груши. Марат слушал внимательно, но чем дольше звучала песня, тем меньше в нем оставалось энтузиазма.

– Бери клавир, попробуем вместе. И… «Расцветали яблони и груши…»

Марик молчал. Одно дело орать дома под пластинки итальянцев. Или пусть даже в школе, но в составе хора, где лично его не особо-то слышно. Это Рудик привычный пищать про «люблю страну, мою отчизну», вызывая у слушателей на четвертных концертах слезы умиления. Марик же смущался солировать при учительнице.

– Ну что же ты?

– Я мелодию не запомнил, – неуклюже соврал Марик.

Ему, разумеется, не поверили. Алевтина Павловна сняла очки, прекратив играть, повернулась к нему.

– Марат, давай без глупостей. Скажи мне честно, ты не хочешь принимать участие в конкурсе?

Марат честно пожал плечами. Он не знал. Слишком быстро все произошло, слишком много всего за один день.

– Тебя что-то беспокоит?

– Алевтина Павловна, а почему вы позвали именно меня? Почему вы решили, что я умею петь?

Учительница машинально снова надела очки и посмотрела на Марика поверх стекол.

– Марат, я преподаю в хоре тридцать пять лет. Неужели ты думаешь, что я не слышу каждый ваш голос? У тебя почти полностью оформился чудесный баритон. Немного не хватает обертонов, но это дело наживное. Ты можешь и должен представлять нашу школу на конкурсе. Но, конечно, если ты не хочешь…

Марат вскинулся:

– Я хочу! Но я не понимаю! Почему вы мне никогда не говорили… Почему сейчас?

– Во-первых, я не хочу, чтобы тебя стали эксплуатировать как певца. Ты же знаешь, вокалистов у нас всегда не хватает, у нас одни музыканты и композиторы. Тебе пришлось бы петь на всех отчетных концертах, огоньках и праздничных вечерах школы. А во-вторых, вдруг тебе понравится? Станешь заниматься только пением, забросишь специальность. Думаешь, Борис Андреевич мне это простит?

С Борисом Андреевичем Марик занимался в композиторском классе, и тот, в минуты особого расположения, сулил подопечному большое будущее. Правда, такие минуты случались редко, чаще Марика ругали за неусидчивость и разгильдяйство.

– Давай попробуем еще раз. Три-четыре…

И Марик запел. Про неизвестную ему Катюшу, вздумавшую погулять по крутому берегу. Текст он не знал, подсматривал в ноты. И никак не мог понять, про что же он поет. Ну гуляла эта Катюша, ну пела, и что? Фантазия отказывалась включаться. Марик видел перед собой только текст, который механически воспроизводил. Музыка тоже не увлекала, не уносила к далеким берегам солнечной Италии. А тоскующая по бойцу Катюша вызывала у него куда меньше энтузиазма, чем незнакомая черноволосая девушка, собирающая ракушки на берегу Неаполя.

– Неплохо для первого раза. – Алевтина Павловна закончила играть. – Но ты можешь лучше.

– А другой песни нет? – с надеждой поинтересовался Марик.

Он прекрасно понимал, что предлагать итальянские мелодии нельзя. Шум поднимется страшный. Песни у них и так не особо в чести, «легкая музыка». А если выяснится, что эти песни писали не советские композиторы… Но «Катюша» его совершенно не вдохновляла, ни текстом, ни музыкой.

– Я хотела тебе предложить «Солнце скрылось за горою», но она на более звонкий голос, она не покажет все богатство твоего баритона. Хотя попробуй. Возьми домой весь сборник. Может быть, что-то сам выберешь?

Марат ушам своим не верил. Он привык, что классная руководительница всегда все знает лучше всех. Когда бы она советовалась с учеником? Предлагала ему что-то выбрать? Видимо, очень ей был нужен этот конкурс и участие Марата в нем. Но сборник он взял.

Потом репетировал Рудик, и Марат остался посмотреть. Домой он не спешил совершенно, подозревая, что маму там уже не застанет. А если застанет, то что? Как себя вести? Что делать?

У Рудольфа с первого раза получился «Благодатный край», да и неудивительно – вместе с хором он пел ее раз сто. Казалось, он заучил не только текст и музыку, но и улыбку, жесты, горящий в порыве патриотизма взгляд. В какой-то момент Марату показалось даже, что друг переигрывает. Но вслух ничего не сказал. Рудик очень нервно относился к любой критике, особенно по отношению к его вокальным данным. Настолько, что Марату уже не раз приходилось во дворе разбивать чей-нибудь нос за оскорбительное «Поёшь, как девочка» в адрес Рудика. Сам Рудик никогда не дрался, только обижался.

Домой шли, конечно же, вместе, обсуждая по дороге события прошедшего дня.

– Я еще с отцом порепетирую, и будет шик! – Рудик махал руками от возбуждения и забывал смотреть под ноги, так что чуть не свалился с парапета, по которому они шагали. – Нет, ты представь! Республиканский конкурс!

– Надо сначала отборочные пройти! – буркнул Марик. – Обоим!

– Ой, ладно тебе! Я все про этот конкурс знаю! Каждый год от города едут из нашей школы! Ну а откуда еще? Из первой гимназии, что ли? Математики и физики?

– Среди математиков и физиков тоже могут быть хорошие голоса! А представь, один из нас пройдет, а второй – нет.

Рудик снова споткнулся и остановился. Такая перспектива ему в голову явно не приходила. Он замер на парапете, внимательно уставившись на друга.

– И что тогда, Марик? Конец дружбе?

– Дурак, что ли? – Марат толкнул его в плечо и все-таки скинул с парапета, спрыгнул следом, подняв столб пыли. – Причем тут дружба?

– Ну представь, один станет знаменитым на весь Союз певцом, а другой – нет.

– Ты сначала стань! И вообще, мы же уже всё решили. Певец у нас ты. А мне лично нравится музыку писать, а не со сцены орать про «Катюшу». Ерунда какая-то.

– Да? Ну ладно, – вздохнул Рудик. – Приходи вечером на пирожки, мама много напекла.

Марат отрицательно покачал головой. Он понятия не имел, что его ждет дома. Вряд ли пирожки от мамы. Но интуиция подсказывала, что вечером ему будет не до гостей.

* * *

Дома во всех окнах горел свет. Такое редко случалось – дедушка Азад любил экономию и часто повторял, что нельзя попусту расходовать энергетические ресурсы страны. Из кухни доносился запах плова с курагой. С курагой Марик не очень любил, ему больше нравился плов с мясом. А с курагой – что за еда такая? То ли второе блюдо, то ли сладкое к чаю. Но есть хотелось, да и требовалось как-то обозначить свое присутствие, так что пришлось идти на кухню. Бабушка стояла у плиты. Услышав шаги, она обернулась.

– Ты почему так поздно?

Марик положил сборник с нотами на стол, уселся на табуретку.

– Классная задержала. Нас с Рудиком на конкурс отправить хотят.

Он не уточнил, что конкурс вокалистов. Марик даже не представлял, как на подобную новость отреагирует бабушка. Да и не хотел афишировать внезапно открывшийся голос. Но бабушка и не стала уточнять. Просто кивнула, думая о своем.

– Что ты днем дома делал?

– За тетрадкой забегал. Утром забыл.

– Как ты еще голову не забываешь.

И снова отвернулась к плите. Плов уютно булькал под крышкой. Настенные часы привычно тикали. Бабушка молчала. Марик разглядывал обложку нотного сборника. Затрепанную серую обложку, на которой крупными буквами значилось «Песни Матвея Блантера». Машинально стал листать. На первой странице «Катюша». На второй «В лесу прифронтовом». Еще какие-то песни про войну. И из чего он должен выбрать?

– Долго будешь тут сидеть? Ужин еще не готов. Иди. Она в зале. С дедом общаются.

– Не хочу.

Марик упрямо рассматривал ноты. Вот эта песня по музыке вроде бы интересная. «Под звездами балканскими». Балканские звезды – это какие? Название незнакомое, а потому и манящее. Марик сразу представил темное небо, усыпанное звездами. Шум воды. Мелодия оригинальная, надо ее попробовать сыграть.

– Что значит «не хочу», Марат? Она твоя мама. Самый близкий человек.

– Мой самый близкий человек – это ты. И дедушка Азад.

– С тобой стало сложно разговаривать.

Марат пожал плечами. Ему с собой жить стало сложно, что ж теперь?

– Ты не спрашивала, она надолго?

Бабушка вздохнула, погасила огонь на плите, вытерла руки полотенцем и села напротив Марика.

– Марат. Ты должен понять одну вещь. У тебя впереди большая жизнь. А мы с дедом не сможем всегда быть рядом. Может так случиться, что, кроме мамы, у тебя никого не останется. Как бы тебя ни расстраивали ее поступки, пойми, другой уже не будет. Поэтому я хочу, чтобы ты сейчас пошел в комнату и поговорил с ней.

– Нет.

Марик ненавидел слово «должен». Он не хотел идти в комнату и мило улыбаться маме, делая вид, что все в порядке. Что он ни капельки не обижается. Что можно его еще пару раз бросить.

– Марат! – В голосе бабушки зазвучали угрожающие нотки.

– Я сказал «нет»! – Марик выскочил из-за стола. – Почему ты ее защищаешь? Ты же знаешь, что она неправа! Ты сама с ней столько раз ругалась!

– Потому что она твоя мать!

– Ну и что? Не пойду! Вообще никуда не пойду!

Марик выбежал в коридор, толкнул дверь и через минуту оказался в объятиях густой южной ночи. Ночи, пахнущей олеандром. Уже немного прохладной и очень звездной. Хотелось просто посидеть на крыльце в тишине и одиночестве, чтобы никто его не трогал, никто ничего не требовал. Но он прекрасно понимал, что за ним тут же придут. Хорошо, если бабушка. А если дед? Тот, чего доброго, возьмет за шкирку, как нашкодившего щенка, и затащит в дом.

И Марик быстро зашагал прочь от дома. Куда именно идти, он не знал. Не к Рудику же ломиться посреди ночи. Школа уже закрыта. Оставался парк культуры и отдыха. Летом они бегали туда смотреть представления на открытой эстраде и купаться в пруду. Зимой на том же пруду катались на коньках.

В парке не было людей, зато горели фонари, и Марик спокойно прошел через главные ворота, которые никто и не думал закрывать. Добрел до ближайшей лавочки, залез на нее с ногами, привалился к деревянной спинке и прикрыл глаза. Вот так хорошо. А главное – тихо.

Он проснулся оттого, что замерз. Вокруг было по-прежнему темно. Марик не знал, сколько прошло времени: может, десять минут, а может, и несколько часов. Зато он успокоился. Теперь ему хотелось только перебраться в собственную постель. Лавочка для сна не очень годилась: у него затекла спина и шея. Дома, наверное, все давно угомонились и легли спать. Так что Марик рассчитывал спокойно прошмыгнуть в свою комнату, а утром все как-нибудь само рассосется.

Однако дома Марика ждал сюрприз. Он толкнул дверь, но та не поддалась. Двор освещала только одинокая лампочка над входом, в окнах свет не горел. Легли спать и заперли дверь? Ключ Марика остался в портфеле. А портфель остался на кухне.

Марат постучал. Безуспешно. Можно было бы влезть в окно, но по вечерам их все закрывали. Марат обошел дом сзади, отсчитал третье окошко – спальню бабушки и деда. Тихонько поскребся в стекло. Ох, влетит ему от деда. Но лучше так, чем ночевать на крыльце!

Никакой реакции. Марик постучал погромче. Подтянулся на руках, заглянул в окно – темнота, ничего не видно. Странно, обычно у бабушки ночью всегда горит лампадка в углу. Перед портретом папы. Прежде чем лечь спать, она зажигает лампадку, а утром гасит. Дедушка раньше ругался, говорил, ты меня позоришь, я партийный человек, а ты развела тут богомолье. Бабушка всегда отвечала, что боится ночью удариться обо что-нибудь или споткнуться о порог в темноте, и лампадка – просто источник света. Почему она стоит перед папиной фотографией, никто уточнять не хотел.

Сейчас лампадка не горела. Марик совсем перестал что-либо понимать. Куда все подевались? Куда-то ушли? Ночью?

Пришлось вернуться на крыльцо. Марик сел на деревянные ступеньки, привалился спиной к двери и стал ждать. В глубине души он еще надеялся, что родственники просто крепко спят. Но умом понимал, что все ушли на его поиски. А если так, то разумнее всего дождаться их тут.

Первым он увидел дедушку. Растерянного, с опущенными плечами. Он шел медленно, освещая себе дорогу железнодорожным фонариком. Плоским таким, с ярким лучом, пробивающим темноту на тридцать метров вперед. Марику очень этот фонарик нравился, он сто раз просил дедушку подарить ему такой. Но дедушка качал головой: фонарик был служебным, его деду выдали на работе под роспись. Для каких целей, дедушка не рассказывал. Но сейчас вот пригодился.

– Быстро домой! – отчеканил дед, едва заметив Марика.

И плечи сразу как-то распрямились, и от растерянности не осталось и следа.

– У меня ключа нет, – пробормотал Марик.

Дед тяжело вздохнул, полез в карман за ключом.

– Здесь он, – крикнул дед в темноту, из которой уже появлялись бабушка и мама. – Под дверью сидел.

Мама кинулась к нему, сгребла в охапку, принялась целовать.

– Марат! Мы чуть с ума не сошли! Куда ты делся? Среди ночи! С тобой что угодно могло произойти!

Марик пытался высвободиться. Уж лучше суровый тон деда, чем эти слезы и причитания. Ничего не могло с ним произойти. Он уже взрослый, имеет право прогуляться.

– Господи, сынок, ты же ледяной. Пошли скорее в дом! Гульнар-ханум, сделайте ему чаю, пожалуйста!

Бабушка ничего не говорила. Только головой качала, словно споря с кем-то невидимым. Но пошла на кухню ставить чайник. А мама уволокла Марата в комнату, заставила залезть под одеяло.

– Нельзя нас так пугать, Марик! Мы тебя искали по всему городу!

– Я никого не собирался пугать. Вы сами испугались.

Марат опять начинал злиться. Он так надеялся, что обойдется без шума, без глупых разговоров. Как же легко с дедом! Когда на Марика жаловались учителя, или когда он сам узнавал о каких-то проделках внука, то отводил его к себе в комнату, сажал на диван и отчитывал. Строго, зато конкретно. И так же конкретно обозначал наказание в виде лишних часов за инструментом, например, или лишения карманных денег. А потом они общались как обычно, будто ничего не случилось. И как же тяжело было выслушивать мамины упреки и слезы. Марик понятия не имел, как на них реагировать. Ему просто хотелось, чтобы его оставили в покое.

Бабушка принесла чай, и Марик вцепился в стакан. Не потому, что хотел пить. Просто чай был поводом не отвечать на мамины причитания. А мама тем временем решила сменить пластинку.

– Сынок, я понимаю, ты уже совсем взрослый. Ты стал проявлять характер. Ты очень похож на отца, знаешь?

Марат кивнул. Что она от него хочет?

– Ты поёшь?

Марик вздрогнул. Откуда она знает?

– Я слышала сегодня, как ты пел неаполитанский романс. У тебя очень хороший голос, Марат. И очень громкий!

А он-то думал, что закрытые окна и двери его спасают. И долго она так стояла и слушала, интересно?

Марат снова кивнул, шумно отхлебывая горячий чай.

– Тебе надо учиться, заниматься с педагогом по вокалу. Я знаю очень хороших специалистов. Приезжай к нам в Москву на каникулы, я покажу тебя профессионалам.

– К вам – это к кому?

Мама смутилась. Кажется, даже покраснела.

– Я хотела тебе рассказать, Марат. Я встретила одного очень хорошего человека…

– Ясно.

– Что тебе ясно? Я еще ничего не успела сказать!

Марик дернул плечом. Да давно уже все ясно. Маленький он, что ли. А потом она скажет: «Знаешь, у тебя будет братик. Или сестренка». Все это уже Костя Габриэлян проходил, кларнетист из их класса. Такое на переменах рассказывал! И как отчим его не замечает, и как мама вдруг стала придираться к каждой мелочи. А когда братик родился, так Косте пришлось репетировать в школе после уроков, потому что кларнет ребенку мешает. Словом, плевать всем дома стало на Костю.

Но мама ничего больше не говорила. Сидела, смотрела на Марата грустными глазами и молчала. Он тоже молчал. Наконец она встала, пошла к дверям. И уже в дверях обернувшись, сказала:

– Все-таки надо было тебя забрать тогда. Ты стал совсем чужим. Не знаю, сынок, кто из тебя получится, певец или музыкант. Но человек искусства не должен быть таким жестоким.

И вышла, всхлипнув напоследок. Марик проводил ее взглядом, встал, подошел к двери, плотно ее притворил, задвинул щеколду. Вернулся в постель, натянув одеяло до самого носа. И только тогда заплакал.

* * *

С Алисой Максимовной я встречалась всего один раз в жизни. Мы с Маратом ездили по Украине с гастрольным туром. График у него был сумасшедший: каждый день новый город, к тому же зачастую петь приходилось на стадионах. Он ненавидел стадионы за плохую акустику и за слабый контакт с залом, но, чтобы вместить всех желающих послушать Агдавлетова в концертные залы, пришлось бы давать по три концерта в день, что было для него неприемлемо. В Николаев, пятый по счету город, он приехал совершенно измотанный. Мы сидели в гостинице: Марик распевался, а я возилась с кипятильником, который никак не хотел нагревать воду – то ли напряжения в розетке ему не хватало, то ли еще что-то. Бытовые условия часто оказывались ужасными, хотя Марик уже считался артистом номер один и ему старались обеспечить максимальный комфорт. Но в тот раз Мопс, его администратор, не подсуетился. А может быть, в городе не оказалось гостиницы получше.

И вдруг телефонный звонок. Я снимаю трубку, и девушка со стойки регистрации сообщает, что к товарищу Агдавлетову хочет пройти… его мама! Я в растерянности передаю трубку Марату, он слушает, хмурится и резко говорит: «Пусть проходит». Кидает трубку на рычаг и отходит к окну. Закуривает. Я ничего не понимаю.

Открывается дверь, и на пороге появляется женщина. Маленькая, пухленькая, курносая. Типичная русская красавица, косы не хватает – у женщины модная короткая стрижка и идеально тонкие брови. И глаза у нее круглые и синие-синие. А Марик черноглазый, высокий, с азиатской перчинкой в правильных чертах лица.

– Марик! Сынок! – мелодраматично всплеснула она руками. – Я видела афиши. Разузнала, где ты остановился.

Марат улыбался. Только улыбка у него была какая-то странная. Даже не сценическая – он как раз не любил ничего изображать на сцене, если улыбался зрителям, то абсолютно искренне. Но в тот раз я видела, что уголки рта у него подрагивают. А забытая сигарета тлеет, зажатая между пальцев.

Конечно, я кинулась накрывать на стол. Кое-как заварила чай, нарезала подаренную Марату в предыдущем городе домашнюю кровяную колбасу, открыла пачку печенья. Марик очень любил застолья и выдрессировал меня в условиях самого жесткого дефицита подавать гостям все самое лучшее. Но кто мог предположить, что в небольшом украинском городе к нам нагрянет его мама?!

Марат меня представил как любимую девушку, и я тут же получила массу комплиментов от Алисы Максимовны. Мол, и красивая я, и хозяйственная, сразу видно, и обаятельная. Мне тоже нравилась улыбчивая женщина, подарившая миру и мне лично моего Марика. А вот лицо Марата мне не нравилось. И его напряженная поза, и то, как он курил одну сигарету за другой, распахнув настежь окно.

Разговор у них как-то не клеился. Чувствовалось, что не виделись они очень давно, и Алиса Максимовна об успехах сына знает только из телевизора – Марика тогда уже показывали во всех правительственных концертах, а «Четвертая студия» уже сняла про него получасовой фильм, который тоже транслировался время от времени. Марат рассказывал что-то про гастроли и новые песни, которые недавно включил в репертуар, про поездку в Италию. Алиса Максимовна ахала, охала, дула на давно остывший чай и повторяла, как сильно Марик вырос. Марику на тот момент было лет тридцать пять, и у меня возникал резонный вопрос.

Разумеется, он пригласил ее на концерт. Вызвал Мопса и велел выдать контрамарки. Мопс взвыл, потому что в зале не осталось ни одного свободного места. Но когда Марика волновали его проблемы? Для Алисы Максимовны поставили дополнительный стул в проходе, и она насладилась выступлением сына, как всегда великолепным. Больше мы не виделись.

В тот вечер я боялась к Марику подступиться. Обычно после концерта он становился веселым, шумным, его тянуло гулять по городу, в ресторан, если находился работающий допоздна, на романтические приключения в конце концов. Но тогда мы сразу вернулись в номер, Марик даже переодеться забыл. Сел у окна в концертной, насквозь мокрой рубашке, открыл коньяк – мы всегда возили с собой несколько бутылок хорошего спиртного на случай все тех же посиделок. Спрашивать я бы не решилась, но он сам заговорил. Рассказал, как мама то приезжала, то внезапно уезжала, а потом вышла замуж за какого-то режиссера провинциального театра, у нее родилась дочь от него. Через несколько лет– еще одна. Сестер Марик никогда не видел, с мамой связь не поддерживал. Он не бросил ни одной резкой или пафосной фразы в духе: «Она меня предала» или «Я ей не был нужен». Говорил сухо, корректно, словно для анкеты в каком-нибудь особом учреждении перед выездом на зарубежные гастроли. Но я слишком хорошо знала своего Марика. Чем сдержаннее он себя вел, тем больший вулкан кипел у него в душе.

Как Алиса Максимовна оказалась на Украине, в Николаеве, мы так и не поняли. То ли ее мужа туда перевели режиссерствовать, то ли сама она была на гастролях. Кажется, она занималась конферансом и работала в каком-то эстрадном коллективе. Хотя, вероятно, в те годы ей уже полагалось выйти на пенсию. Не знаю. И Марик не знал. Но больше мы о ней никогда не говорили. И я твердо знала, что для Марата семья – это оставшиеся в Республике бабушка Гульнар и дедушка Азад, Рудик и я. Ну и Мопс. В какой-то степени.

* * *

Рудик выглядел очень забавно: штаны до колен на помочах, белая рубашка и пионерский галстук. Но смешнее всего была его прическа: вечно торчащие в разные стороны волосы теперь были аккуратно зализаны на идеально ровный пробор, который каким-то чудом держался.

– Как ты это сделал? – поинтересовался Марик, стряхивая с пиджака невидимые пылинки.

Пиджак был предметом его особой гордости. Вельветовый, темно-бордовый. Ну немного длинноваты рукава, но их всегда можно подвернуть. К пиджаку прилагались черные брюки (нормальные, а не до колен, как у некоторых!), белая рубашка и, самое главное, бабочка! Тоже черная. Папина. Бабушка это особо подчеркнула, доставая ее из коробочки. Именно в тот момент, когда бабушка полезла в шкаф за папиной бабочкой, Марик понял, что она верит в его успех на конкурсе.

– Зубная паста, – шепотом сообщил Рудик. – Надо немного выдавить на руки и пригладить волосы. Папа научил.

Марик фыркнул. Он зубы чистил порошком. Но даже если бы и пастой, стал бы он мазать ее на волосы! Ну не торчат, зато блестят как сопли. Вслух, правда, ничего не сказал. Во-первых, Рудик и так слишком нервничал перед выступлением. Во-вторых, разговаривать с приятелем было не слишком удобно – тот с самого утра исключительно шептал, берег голос.

Они стояли в кулисах Дворца Республики и ждали своей очереди. Позади остались отборочный тур и несколько недель репетиций, но они пролетели для Марата почти незаметно. А сейчас он даже жалел, что все заканчивается: Алевтина Павловна постоянно снимала их с уроков и брала на репетиции, а заниматься пением вместо математики куда приятнее!

– Где ж вы, где-е ж вы, где ж вы очи карие, где ж ты мой родимый край, – напевал себе под нос Марик, притоптывая ногой в такт.

Он все-таки отстоял выбранную песню, хотя Алевтина Павловна долго сопротивлялась. Мол, ну какие еще «Звезды балканские»! Где мы, и где Балканы. Где идейный посыл у этой песни?

– Ты хоть можешь объяснить, о чем ты поешь? – пытала она Марика на репетициях. – Как ты понимаешь эту песню?

Марик пожимал плечами. Ну как словами сказать? Он же не поэт. Поэт уже все сказал. А Марик вообще не чувствовал словами, он музыкой чувствовал. И голосом показывал тоску неизвестного ему героя, оказавшегося далеко от любимой родины под звездами балканскими. И мелодия ему нравилась, хоть и простая. Но он сам предложил Алевтине Павловне другую, более живую, чем у Блантера, более интересную аранжировку. Всю ночь возился, а утром на репетицию притащил от руки написанный клавир. У Алевтины Павловны брови стремительно поползли к прическе.

– Знаете, молодой человек, это неслыханная наглость, переделывать классика советской песни! Но иметь собственное музыкальное мнение в пятнадцать лет – дорогого стоит.

За кулисами толпились другие конкурсанты. Кто-то поглядывал на них с Рудиком с подозрением, кто-то с любопытством. Все знали, что эти двое из Первой музыкальной школы. То есть фавориты по определению. Марику не очень нравились косые взгляды, еще меньше нравилось, что рядом с ним постоянно кто-то распевался, иногда не попадая в ноты. Толстенький черноволосый мальчик бродил из угла в угол, то и дело дергая ногой чуть в сторону, – он явно не помещался в узкие брюки, которые на него натянула не иначе как заботливая бабушка. Только бабушки умеют не замечать столь очевидных вещей.

Больше всего Марика удивляла будничность обстановки. Во Дворце Республики он бывал раза три. На концерте к седьмому ноября с дедушкой, на опере «Семь красавиц» и на фестивале мастеров искусства – те два раза вместе с классом. И оттуда, из зала, ему казалось, что он попал в волшебный мир: шелестящий подолами платьев, хрустящий накрахмаленными рубашками, пахнущий канифолью и сверкающий смычками. Наполненный потрясающей музыкой. И Марик был уверен, что за кулисами этот мир еще более красивый и таинственный, не зря же артисты выныривали из-за занавеса и снова скрывались за ним под аплодисменты с таким загадочным видом.

А теперь вдруг выяснилось, что за сияющей сценой Дворца бетонные, ничем не закрашенные стены, а деревянный пол не начищали лет десять. Здесь даже декораций никаких не было, только фанерные ящики и мотки проводов. Марику очень не понравился этот контраст, обстановка навевала уныние.

– Семипалов! Агдавлетов! – Из черной бесконечности закулисья появилась Алевтина Павловна. – Вы распелись? Я все выяснила. Рудольф, ты выступаешь двенадцатым. Марат, ты в самом конце.

– Почему? – вырвалось у Марика.

Ему казалось, чем дольше он тут стоит и слушает других, тем больше перегорает. Когда они с Алевтиной Павловной ехали во Дворец, он чувствовал радостное возбуждение, желание выйти на сцену и спеть «Под звездами балканскими» в своей очень удачной, чего уж скромничать, аранжировке. Когда они с Рудиком переодевались в маленькой комнатке-гримерке с еще пятью мальчиками, Марат улыбался: ему нравился его новый костюм, он с гордостью завязывал (сам!) отцовскую бабочку. Но за час ожидания за кулисами весь его энтузиазм куда-то улетучился. А теперь выяснялось, что ждать ему еще несколько часов.

– Такие результаты жеребьевки, я ни на что повлиять не могу. Не расстраивайся, в конце выступать всегда очень почетно. В концерте всегда самого знаменитого артиста на финал ставят.

– Так то в настоящем концерте, – пожал плечами Марик. – И настоящих артистов.

– А вы кто? – оторопела Алевтина Павловна.

– Самодеятельность, – припечатал Марик и, развернувшись на каблуках, пошел к выходу.

Чего торчать в духоте? Лучше уж на улице посидеть, хотя бы до выступления Рудика. Марик краем глаза видел, как провожают его удивленными взглядами ребята, две девчонки с белыми бантами тут же зашушукались. Рудик, конечно же, рванул следом. Нагнал его уже на выходе.

– Да что с тобой? Ну подумаешь, последним выступишь. Так еще лучше! Тебя точно жюри запомнит! А вот те, кто в середине, могут и замылиться.

– Просто не люблю ждать. – Марик пнул ботинком камешек и с сожалением заметил, как на начищенный верх его обуви тут же лег слой пыли. – Все уже не так, понимаешь?

Рудик не понимал. Он, кажется, готов был хоть сейчас, хоть ближе к вечеру выйти и спеть свой «Благодатный край» с одинаковым энтузиазмом. А Марик стремительно терял ощущение балканских звезд, которыми хотел поделиться со слушателями. И стрелки на его брюках уже не казались такими уж идеальными.

Алевтина Павловна ему, конечно, потом припомнит. Точно дедушке нажалуется, что Марик хамит. Давно ведь грозилась. Сейчас она промолчала, потому что конкурс впереди. А завтра ему достанется. Но думать об этом не хотелось. Марик прислонился к каменному постаменту дедушки Ленина, стоявшего у входа во Дворец, прижался к нему затылком и прикрыл глаза. Рудик примостился рядом.

– Маэстро…

– М-м-м?

– Тебе не нравится петь?

– Нравится.

– А как же музыка?

– Что музыка? Сочинять мне тоже нравится. Свое играть нравится.

– А может быть, чтобы человек и пел, и музыку писал?

– Почему нет?

Марик аж отлепился от постамента и открыл глаза.

– Не знаю, – вздохнул Рудик. – Мама говорит, надо выбрать одно дело в жизни и стать в нем лучшим.

– Ну так дела-то похожие! Если бы ты хотел песни петь со сцены и комбайном в поле управлять, то конечно. А почему ты спрашиваешь?

Рудик покраснел. Машинально подтянул штаны, хотя они и так хорошо держались на помочах.

– Да так… Я одну песенку написал. Посмотришь потом?

– Ты? Написал? Ну всё-всё, не кисни! Просто ты никогда ничего… Молоток! Посмотрю, конечно!

В их классе Рудик был чуть ли не единственным, кто не пробовал себя в сочинительстве. Почти все баловались аранжировками, кто-то писал мелодии к стихам Пушкина, кто-то сочинял для того инструмента, который осваивал по специальности. Такие эксперименты всячески приветствовались педагогами, да и друг перед другом ребята любили пофорсить оригинальной импровизацией на перемене. Но про Рудика все с первого класса знали, что он станет певцом, как его отец, и никто от него не ждал композиторских талантов.

– Иди давай, а то свой выход пропустишь. – Марик хлопнул друга по плечу. – Я тоже пойду, за тебя поболею.

* * *

Спел Рудик нормально. И руки раскидывал, и голову задирал, и голосил знатно. Жюри наверняка поверило, что этот мальчик очень любит родной край и готов его прославлять и дальше, на всесоюзном конкурсе например. По крайней мере, Марик на это надеялся, стоя за кулисами.

Потом они вместе стояли в буфете и пили компот из сухофруктов из одного стакана. Булочка тоже была одна на двоих – деньги из дома догадался взять только Рудик, а торчать им во Дворце предстояло еще добрых полдня. Марику в ожидании выступления, а Рудику в ожидании итогов, которые должны были объявить в самом конце.

К тому моменту, когда Марика вызвали на сцену, он уже хотел только домой. Белая рубашка казалась ему несвежей, брюки помялись, уголки бабочки печально обвисли. Но уже прозвучало: «Выступает Марат Агдавлетов», пришлось делать шаг на сцену.

Какой же она оказалась огромной! И полный зал Дворца Республики. Две тысячи двести человек! Марик не видел лиц, но ощущал внимание, направленное на него. Потом, уже будучи взрослым, он вспоминал то первое свое серьезное выступление и думал, что не так уж пристально на него смотрели. Бедные судьи наверняка устали после шести часов прослушивания конкурсантов. Про зрителей и говорить нечего, они-то сто раз пожалели, что решили прийти на концерт юных дарований. Половина зала наверняка разбрелась, не дождавшись объявления итогов. Но тогда Марику казалось, что он один на один с гигантским многоликим чудовищем, дышащим в темноте, кашляющим, переговаривающимся, чего-то ждущим от него. Всего лишь мальчика, еще толком не решившим, чего он хочет от жизни.

Конечно, Марику приходилось выступать на школьных отчетных концертах – но там все было понятно и просто: сел за рояль и играешь наизусть выученную пьесу для преподавателей и одноклассников. В небольшом и хорошо освещенном зале. Да и тот импровизированный выход на дворовую сцену в роли Гавроша дался ему легко, все сложилось само собой, так что Марик даже не успел испугаться. С чудовищем же он встретился первый раз в жизни.

В первую секунду он оробел. Но заиграло вступление, его собственное вступление. Ну ладно, пусть разделенное на двоих с Матвеем Блантером, но все-таки Марик безошибочно улавливал отголоски своих мелодий. Своих будущих мелодий, которые когда-нибудь выделят Марата Агдавлетова из серой череды советских певцов. И Марик сделал еще шаг, чтобы попасть в луч прожектора.

Рудик рассказывал, что от волнения перехватывает горло, что звук приходится из себя буквально выдавливать. Ерунда какая! У Марика голос лился легко и свободно. Мысленно он уже перенесся в волшебный мир, где сияли неизвестные, но такие манящие балканские звезды. На репетициях Алевтина Павловна долго пыталась, по ее собственному выражению, «поставить номер». То есть разучить последовательность жестов, которыми Марик сопровождал бы песню. Но Марат решительно отказался. Спасибо, насмотрелся на «номер» Рудика с выкидыванием рук и патриотическим притопом в конце. Марик с трудом удерживался, чтобы не сообщить другу, как неестественно он и его жестикуляция выглядят со стороны. Но все-таки промолчал, ибо знал, как Рудольф относится к критике, даже самой доброжелательной.

В итоге они решили обойтись без «номера».

– Делай что хочешь, – махнула на него рукой Алевтина Павловна. – Хоть столбом стой. Пой, главное, чисто.

Вот с этим у Марата никаких проблем не было. И теперь он пел, не особо задумываясь о движениях, тщательно выводя каждую ноту. Но в третьем куплете, на словах «…вспоминаем неспроста ярославские, рязанские, да смоленские места!» у него вдруг сами собой взлетели руки в совершенно искреннем порыве. Как будто всю жизнь он провел в ярославских местах. Которых никогда в жизни не видел.

В последнем куплете у него звучала авторская фермата. Его авторская, Блантер решил финал совсем по-другому. Собственно, «Под звездами балканскими» изначально не была песней, где можно показать голос. Но где-то же Марику надо было голос показать? Конкурс-то певцов.

Аплодисменты его оглушили. Они так неожиданно ворвались в его только что возникший на сцене мир, что Марик чуть не сбежал. Сообразил, что надо поклониться, и быстро-быстро ушел за кулисы. Ему показалось или другим хлопали меньше? Да нет, показалось. Одно дело слушать из кулис, а другое – стоя на сцене. Акустический эффект, ничего больше.

Алевтина Павловна стояла с каким-то странным лицом. Молча похлопала его по плечу и сообщила, что ей надо отлучиться. Маявшиеся от безделья ребята, коих набилось за кулисами уже как сельдей в бочке, тоже смотрели на Марика. Не очень-то дружелюбно.

– Пошли покурим, – дернул его за рукав Рудик. – Пока жюри совещается, успеем.

Обескураженный, еще ничего толком не понимающий Марик пошел за приятелем.

– Чего мы сделаем? – уточнил он, когда они оказались все у того же постамента дедушки Ленина. – С каких пор ты куришь? Тебя отец убьет.

– С тех же, что и ты, – усмехнулся Рудольф. – На, угощайся.

И протянул ему пустую ладонь. Другой рукой зажал между двух пальцев воображаемую сигарету и сделал вид, что затягивается.

– Надо же было как-то осадить этих малолеток. А то устроили там курятник, пока ты пел. Вот, мол, только из Первой школы и пройдут, как всегда, все схвачено. И зачем мы приехали. И когда уже их перестанут на эти конкурсы допускать. Нечестно! Кудах-кудах!

Марат устало провел рукой по лицу. Кажется, пиджак промок насквозь, капельки пота стекали даже с волос. Хотя на улице было довольно прохладно – стояла глубокая осень. Другое дело, что зимы у них не случалось. Рудик показался ему непривычно злым. Ладно, сегодня все устали. День казался каким-то бесконечным.

– Как я спел?

– Шикарно! На последнем куплете к Алевтине Павловне какой-то дядька подскочил в галстуке и давай ей на ухо что-то шептать. По-моему, он тебя нахваливал. И что-то говорил про «Уруз».

Марик озадаченно смотрел на друга. «Уруз» тут причем? Он, разумеется, знал про этот коллектив, кто его не знал-то в Республике? Национальная гордость, можно сказать. Но какое он имел отношение к Алевтине Павловне?

Итоги конкурса жюри объявляло со сцены, так что за кулисами создался настоящий ажиотаж. Шутка ли, почти сотня участников, и все старались встать поближе, чтобы услышать имена финалистов. Марику трижды наступили на ноги, так что в третий раз он, не глядя, кому-то двинул в ухо. Оказалось, тому самому толстенькому мальчику, в начале конкурса поправлявшему штанину. Мальчик возмущенно заголосил, сзади зашипели, Рудик на кого-то огрызнулся: «Сам виноват», началась потасовка. Но в следующую секунду со сцены прозвучало:

– Лауреатами конкурса становятся Марат Агдавлетов и Тимур Равзанов! Просим ребят выйти для получения дипломов и памятных подарков!

Толпа расступилась. Ошеломленный Марик зашагал по вдруг образовавшемуся коридору. Перед ним довольно уверенно шел длинный, в настоящем фраке («как пингвин», – припечатал еще утром Рудик) парень. Очевидно, он и был Тимуром. Пел что-то из классики вполне оформившимся тенором. Марик его слышал из-за кулис, и исполнение ему очень понравилось.

Но как же Рудольф? Ведь если выбирать из них двоих, это он должен был стать лауреатом. И он должен был поехать на всесоюзный конкурс в Москву. Как же Марик без него поедет? Это неправильно. Надо все поменять. У Рудика же мечта стать певцом. А кем хочет стать Марик, он и сам еще не решил.

Тетенька с высокой прической и янтарными бусами, которые особенно запомнились Марику, вручила ему диплом и книгу. «Три мушкетера». Почему взрослые так уверены, что всем мальчикам обязательно должна нравиться эта история? Марику, например, она казалась очень скучной. Ладно, тоже с кем-нибудь поменяется. Ну или хоть Рудику отдаст, чтобы тот не был таким грустным.

Алевтина Павловна провожала их до самого дома, потому что давно стемнело. Пока тряслись в звенящем стеклами трамвае, она рассказывала, что в жюри из-за Марика разразился настоящий скандал. Один очень заслуженный дядечка из Союза композиторов Республики не хотел присуждать ему победу, потому что считал, что «репертуар идеологически не выверен».

– Я же говорила тебе, причем тут Балканы? – сокрушалась Алевтина Павловна. – Вот и он так сказал. Мол, если уж петь, то о нашем крае родном.

Рудик тяжело вздохнул, но промолчал. Ну да, он-то как раз пел о родном крае, и что?

– И за вольную интерпретацию песни советского классика он тебя ругал. Но тут остальные на дыбы встали – им звучание очень понравилось. Когда выяснилось, что ты сам сделал аранжировку, все вопросы были сняты. Ты молодец, Марат. Но к выступлению в Москве нам настоятельно рекомендовали поменять репертуар. И тщательнее подходить к выбору стихов.

Марик пожал плечами. Ему было вообще без разницы, какие там стихи. Главное, чтобы они музыке не мешали. И его путешествию в волшебную страну воображения.

* * *

Как все-таки здорово было сидеть на теплой, ярко освещенной кухне, пить чай из стеклянного стакана, держа его за самый краешек, и лопать варенье из айвы. Напротив сидел дедушка Азад, и ему было не до варенья. С победой он внука, разумеется, поздравил. Сухо, сдержанно как всегда, но по тону, по взгляду Марик понял, что дед им доволен. Бабочку отца не опозорил, можно сказать. И фамилию, разумеется.

Учительницу тут же усадили пить чай, и Алевтина Павловна охотно согласилась, сообщив, что ей нужно обсудить с родителями Марика очень важные вещи. Марат решил, что речь пойдет о поездке в Москву и поначалу не особо вслушивался. Он так устал сегодня, что хотел только одного – побыстрее оказаться в своей комнате, в тишине и покое. Но речь неожиданно пошла совсем о другом.

– И выступление Марата произвело такое впечатление, что ко мне обратился художественный руководитель ансамбля «Уруз» Ренат Салимов. Он тоже был в жюри, – объясняла Алевтина Павловна в повисшей на кухне тишине. – Он приглашает Марика в ансамбль в качестве солиста.

Стакан звякнул о блюдечко. Это бабушкин. Дедушка сидел с непроницаемым лицом. А Марик даже не знал, как реагировать. Рената Салимова в Республике знали все. Даже люди, далекие от музыки. Шутка ли, легендарный «Уруз»! Гордость края!

– Но ведь «Уруз» взрослый коллектив, – заметил дедушка все тем же спокойным тоном. – А Марик еще ребенок.

Марик еле сдержался, чтобы не фыркнуть. Какой он ребенок? Ему пятнадцать лет. У него уже усы растут, между прочим! Да-да, если близко к зеркалу встать, можно заметить пробивающиеся усы! Почти настоящие!

– Салимов утверждает, и знаете, Азад-джан, я с ним согласна, что у Марата окончательно оформился голос. Да, рано, очень рано. Но уверяю вас, это полноценный баритон.

Дедушка побарабанил пальцами по столу.

– Прямо вот так сразу солистом? Мальчишку?

Алевтина Павловна развела руками.

– Вы бы слышали те эпитеты, которыми он награждал нашего Марика! Салимов сказал, что ждет Марата вместе с кем-то из взрослых в любое время для обсуждения подробностей. Он оставил записку с адресом, вот.

На стол лег клочок бумаги с размашистой надписью. Дедушка снова забарабанил по столу. Марик сидел с безучастным видом. Ну да, легендарный ансамбль. Но кто-нибудь его, Марика, спросил, а он вообще хочет петь? Он вот лично не уверен. И потом, а как же школа, композиторский класс? Ему нужно доучиться, потом поступать в консерваторию. А «Уруз» гастролирует девять месяцев в году. Толик сто раз рассказывал, что у него папа постоянно на гастролях. Все еще завидовали, потому что Толику отец привозил из каждой поездки какие-нибудь подарки. А еще больше завидовали тому, что в отсутствие отца некому было Толика пороть за двойки и всяческие хулиганства, чем тот беззастенчиво пользовался.

Похоже, все те же мысли пришли в голову и дедушке. Потому что он отрицательно покачал головой:

– Не дело говорите, Алевтина Павловна. Мальчику надо учиться. Вы ему сейчас всей этой эстрадной историей голову забьете. Певец он или не певец, я не знаю. Но точно знаю, что музыканту нужно высшее профессиональное образование. Вот закончит консерваторию, а потом пусть хоть поет, хоть пляшет, тут уж сам решать будет. А пока что решения принимаю я. И я считаю, что нужно нормально доучиться.

И вот тут Марик все понял. В ту самую минуту понял, что ему делать. Но внешне это никак не проявилось. Он допил последний глоток чая, встал, поблагодарил бабушку, пожелал всем спокойной ночи и ушел к себе в комнату. Никто не возражал, взрослые понимали, что слишком много на него свалилось за один день.

Но едва прикрыв за собой дверь, Марик достал чистую тетрадку и на первой странице написал адрес с той самой бумажки, что осталась лежать в кухне на столе. Пока не забыл.

* * *

Найти Профсоюзную улицу, дом пять не составило большого труда – город Марик знал как свои пять пальцев. Можно было бы пойти после уроков, но он пошел вместо. И даже не из-за геометрии, по которой намечалась проверочная работа, и не из-за осточертевшего сольфеджио. Он просто хотел выяснить здесь и сейчас – кто он? Может быть, Салимов – именно тот человек, который даст ответы на так давно мучающие его вопросы?

У ансамбля «Уруз» имелось собственное помещение в здании бывшей Товарной биржи. Старинный дом, красивый – облицованный красным камнем фасад, башенки на крыше, вытянутые окна. Но больше всего Марику понравилась обитая медными пластинами дверь с шишечками на ручке. Правда, эта дверь едва его и не пришибла, уж больно тяжелая оказалась.

В самом начале длинного коридора стоял потертый деревянный стол, за которым сидела седая женщина в очках. Она тут же поднялась Марику навстречу. Марик смутился. Сейчас рявкнет грозным голосом, как их школьный сторож, мол, куда прешь? Где у тебя сменная обувь? Что ты вообще здесь забыл? Почему не в школе? И что он ответит? Начнет лепетать про записку от Салимова, которой у него даже нет?

– Я к Ренату Ахмедовичу, – начал Марик, разом теряя всю свою решительность.

Но седая женщина вдруг приветливо закивала.

– Проходи, проходи, Маратик. Ренат Ахмедович будет очень рад тебя видеть.

Марик совсем растерялся. Кто эта тетенька? Они где-то встречались? Он ее не помнил. И не нашел ничего лучше, чем ляпнуть напрямую:

– Вы меня знаете?

– Тебя теперь весь город знает, – улыбнулась женщина. – Слушали вчера радио, слушали. Весь город говорит, что внучок Агдавлетовых вырос. В кого ты певцом-то уродился? А я твоего папу совсем молоденьким помню… Он на репетиции прибегал. Такой же смешной, как ты. Растрепанный, с нотами.

– Я не растрепанный, – насупился Марик и на всякий случай провел рукой по волосам. – Я пойду, хорошо? Где найти Рената Ахметовича?

Раньше ему очень нравилось, когда говорили про папу. И про то, как Марик на него похож. А теперь он и сам не понимал, хорошо это или плохо. Любое упоминание папы неизменно заканчивалось вопросом, станет ли Марик композитором. А теперь еще и удивлением, как же так – Агдавлетов и вдруг поет? Не сочиняет, а поет? И в кого же это?

Марик несколько раз видел «Уруз» на сцене, и Салимова представлял не иначе как во фраке, белоснежной рубашке и бордовой бабочке. Но когда он открыл нужную дверь, то увидел расхаживающего по комнате самого обычного человека: рубашка на нем была в клеточку, пиджак и вовсе висел на спинке стула. И никакой не фрак – самый обыкновенный серый пиджак. И даже стул был обыкновенный, венский, с неровными ножками – под одной из них лежала свернутая бумажка.

Расхаживал Салимов перед такими же обычными людьми, в которых Марик с трудом узнал музыкантов ансамбля. Они тоже сидели на венских стульях перед пюпитрами, держа в руках инструменты, – Марик пришел в самый разгар репетиции.

– Я же просил сыграть живо! Живо, энергично! Чтобы каждому, кто вас слушает, хотелось немедленно вскочить со своего места и выбежать к вам на сцену, спеть, станцевать, что угодно! Мы седьмой раз играем эту песню. Мне просто жалко Арно. Он посадит голос, потому что вы не понимаете, что значит «живо»! Арно, я тебя прошу, иди выпей чаю. Пусть они хоть раз сыграют правильно.

Высокого черноглазого красавца Арно Марик знал лучше всех. Солист ансамбля. Какой же он огромный вблизи! На сцене казался намного меньше.

Марик вдруг осознал, какую глупость он сделал. Да Салимов вчера просто пошутил. Ну не мог же он всерьез предложить Марику место солиста. Поставить его рядом с Арно? Взрослым дяденькой с мощным бас-баритоном. Нет, лучше уйти прямо сейчас, пока на смех не подняли.

Он уже хотел развернуться, но Салимов его заметил.

– А кто это у нас там под дверью подслушивает? Неужели Марат Алиевич собственной персоной? Иди-ка сюда, иди, юное дарование, гордость Республики.

Марик готов был сгореть от стыда. Но шаг вперед все-таки сделал.

– Я очень рад, что ты пришел, – вдруг резко посерьезнел Салимов и протянул Марику руку для пожатия. – Правда, я все-таки думал, что ты придешь после школы, а не вместо нее.

И опять у него в глазах черти пляшут. Марик совсем растерялся. Как с ним себя вести? Вот когда он шутит, а когда говорит серьезно? Еще и музыканты все как один его разглядывали. И Арно, так и не ушедший пить чай.

– Здорово, брат, ты вчера выступил! – продолжал Ренат Ахмедович. – Слушал, прямо заслушался. А почему «Под звездами балканскими», ты мне скажи? Кто это придумал? Твоя руководительница?

– Нет, я сам выбрал. – Марик собрал все мужество, чтобы голос не дрожал. – Из сборника Блантера.

– Сам?! Но почему же? Мне кажется, у Матвея Исааковича есть куда более подходящие песни для столь юного исполнителя. Например, «Песня о Щорсе». Как там? «Шел отряд по берегу, шел издалека…»

– Шел под красным знаменем командир полка! – тут же подхватил Арно.

Музыканты, словно только и ждали повода, словно знали все песни Блантера наизусть, тут же начали наигрывать.

– Подпевай! – Салимов хлопнул Марика по плечу.

Но Марик стоял столбом. Не знал он «Песню о Щорсе». Да и не нравилась она ему.

– Ну давай другую. Скажем: «Солнце скрылось за горою, затуманились речные перекаты…»

Ансамбль снова подхватил. Марик продолжал молчать. Салимов жестом оборвал песню на середине куплета. Он выглядел озадаченным.

– Тоже не нравится? Странно, обычно именно эти песни дети с удовольствием поют.

– Не нравится, – кивнул Марик.

– Почему? – Брови Салимова поползли вверх, видимо, от откровенности Марата.

– Потому что понятно все. Ну шел Щорс под знаменем, красный командир. Шел себе и шел. И советские солдаты за речными перекатами шли себе и шли. О чем тут петь? Почему они все куда-то идут? Зачем?

– То есть как «зачем»? Ну хорошо, а про что, по-твоему, «Звезды балканские»?

– Не знаю, – пожал плечами Марик. – Они про всё сразу. Про целый мир.

– Очень интересная теория. – Кажется, Салимов не знал, что сказать, поэтому быстро сменил тему: – Ну хорошо, Марат Алиевич, ты ведь сюда пришел не о песнях Блантера рассуждать, верно? Спой нам что-нибудь на свой вкус. Ребята тебе подыграют.

Марик растерялся. То есть прослушивание уже началось? Он так привык в школе к отчетным концертам, к отборам перед всякими конкурсами – в торжественной, даже пафосной, обстановке, с комиссией, в полной тишине, с трясущимися бантами на головах девчонок, с холодеющими пальцами. А тут вот запросто, поговорили по-дружески и вдруг «спой»! Но ясно же, что Салимов не для собственного удовольствия просит. И он, дурак, даже не готовился. Песню не выбрал, ноты не взял. О чем он вообще думал? Ни о чем! Рванул при первой возможности доказывать, что он взрослый. Что бабушка и дедушка больше не могут за него решать.

И какую песню назвать, чтобы музыканты подыграли? А впрочем, зачем ему музыканты?

– Я сам, можно? – Марик кивнул на рояль.

– Ох, ну конечно, Первая музыкальная школа! – усмехнулся Ренат Ахмедович. – Ну давай, сыграй. Гоги, освободи мальчику место! Сходи покури!

– Я бросил, – хохотнул усатый Гоги. – Нет, я хочу послушать!

Марик сел за рояль. Неаполитанскую песню с пластинки он уже не раз пробовал играть. Так что подбирать ничего не потребовалось. Он с силой нажал на педаль, чтоб погромче звучало, и запел:

– Marì, dint’o silenzio, silenzio cantatore! [1]

Из всей песни он понимал только, что речь идет о некоей Мари, которая просит (наверное!) певца замолчать. На конверте от пластинки не было перевода всей песни, только название перевели. А итальянского Марик, конечно же, не знал. И произносил слова наверняка с ошибками. Но какая разница? Зато музыка была невероятно красивая, а голосу было, где показать все свои краски и обертоны. Это не про Щорса тарабанить.

Он допел до конца, совсем позабыв и про Салимова, и про остальных музыкантов, которые слушали его очень внимательно. И только когда отзвучал последний аккорд, Марик очнулся. Вспомнил, зачем он здесь. Все молчали.

– Браво! – Салимов несколько раз хлопнул в ладоши. – Браво, молодой человек. Репертуар у тебя, конечно, поразительный. И не скажу, чтобы современный. Но это не важно. Марат Алиевич, я сказал это вчера твоей учительнице и повторю сегодня. У тебя абсолютно зрелый, сочный, великолепный баритон. И я не знаю, друг, как ты это делаешь, но твое пение завораживает. А такое редко случается, уж поверь мне.

Марик рассматривал подставку для нот, все еще сидя за роялем. Ждал продолжения.

– И опять же, повторюсь, я готов тебя взять в ансамбль. Прямо сейчас. Конечно, придется репетировать и заниматься. Вокалу тебя никто не учил?

Марик отрицательно покачал головой.

– Я познакомлю тебя с чудесным педагогом, который огранит бриллиант, скрывающийся в твоем горле. Сольных партий не обещаю, так что расслабься, Гоги, никто тебя не выгоняет.

– А я уж думал, – хохотнул усатый.

Все дружно засмеялись. Марик покраснел. Ему вдруг показалось, что смеются уже над ним.

– Будешь ходить на репетиции, заниматься, разучишь репертуар. А когда достигнешь совершеннолетия, переведем тебя в основной состав. Только учти, репертуар у нас серьезный, там, – Салимов многозначительно поднял глаза к потолку, – утвержденный. Так что «Звезд балканских», а тем более итальянщины не будет, Марик-джан.

И Марик все понял. Веселый тон и улыбка Салимова его не обманули, как и шутливое обращение «джан», до которого Марику еще расти и расти. Он-то решил, что его уже принимают как настоящего певца. Да, наверное, Салимов прав, нужно учиться. И педагог по вокалу – это здорово!

Но Марик как-то сразу вспомнил, что именно поет «Уруз» на концертах. Все вокруг с таким восхищением произносили название коллектива, добавляя, что это государственный ансамбль Республики. А сейчас в голове явственно звучали строчки: «За мир, за хлеб, за отчий дом спасибо партии родной…» Нет, Марик исправно носил пионерский галстук, когда пришло время, вступил в комсомол. И даже на собрания ходил. Иногда. В их школе на таких вещах не особо зацикливались, считая главным успеваемость по специальным предметам, а не идейность. Но петь «Спасибо партии» было еще хуже, чем «Песню о Щорсе». Не такой музыкой он хотел заниматься, совсем не такой.

А Салимов продолжал улыбаться.

– Ну что, Марик-джан, согласен?

– Нет.

В комнате воцарилась тишина.

– Спасибо, что нашли время меня послушать. Мне было очень важно узнать ваше мнение о моем голосе. – Марик умел быть вежливым, к тому же говорил чистую правду. – Но я понял, что еще не готов.

И вышел, не забыв попрощаться.

До школы он добрался как раз ко второму уроку. За партой его уже ждал Рудик, грустный как никогда.

– Что, лауреатам конкурса можно и поспать подольше? – съязвил он, увидев друга. – Алевтина Павловна тебя искала. На следующей неделе ты едешь в Москву, на Всесоюзный конкурс.

– Мы едем, – поправил его Марик. – Мы с тобой.

– А я причем? Я же не лауреат.

– Мы едем в Москву. Или не едет никто. Не дрейфь, договорились же вместе.

– И в каком качестве я туда поеду?

– В качестве аккомпаниатора! У нас будет не сольный номер, а дуэт! Ну и что, что конкурс певцов? Зато от нашей школы поедет сразу два талантливых ученика! Алевтине Павловне идея наверняка понравится.

– Не уверен, – пробормотал Рудик себе под нос, но Марик его не слушал.

– Говорят, Москве можно свой голос на пленку записать, представляешь? Музыкальная открытка это называется. Толька рассказывал, он летом с отцом ездил, Москву посмотреть. И они записали, как Толик привет маме передает. Ну не дурак? Кому этот «привет» нужен! Мы с тобой запишем, как мы поем! И будет у нас настоящая запись! – рассуждал он, выкладывая на парту учебник по географии, хотя уже прозвенел звонок на алгебру.

* * *

Я хорошо помню тот вечер. Один из первых наших совместных вечеров, свободных от концертов, переездов или съемок. Я что-то готовила, совершенно банальное. Кажется, варила борщ. На сковородке подрумянивался лук с морковкой, в кастрюле кипел бульон – мясо тогда уже начало исчезать с прилавков, но появление Марата в магазине производило чудодейственный эффект на хмурых продавщиц. Марик сидел здесь же, на кухне, с трудом поместив огромного себя на шаткий трехногий табурет. В современных пафосных биографиях Агдавлетова вряд ли нашлось бы место для подобных деталей. А если неизвестный биограф и решил бы упомянуть, что великий, Народный, легенда и прочая, прочая все же присутствовал на кухне некоей журналистки Аллы Дивеевой, то сидел он непременно в костюме, погрузившись в изучение нот очередного романса.

Но нет, Марик сидел в трусах. А ноты валялись где-то в комнате, всеми забытые. В тот момент Марика куда больше интересовало содержимое кастрюль и сковородок. Хотя не исключено, что он просто любовался мною, пляшущей у плиты.

Лук зашкварчал, становясь золотистым. Я помешала его деревянной лопаточкой, и вдруг Марик сказал:

– Какой потрясающий запах! Как я по нему скучал.

Я оторопела. Лук с морковкой? Самый обычный запах непритязательной советской кухни. Так я ему и заявила. А Марик покачал головой:

– Ты не понимаешь. Так только у бабушки на кухне пахло. Что это?

– Зажарка. Для супов ее делают. Ну для плова еще.

– Вот, точно! Для плова. Мне кажется, бабушка ее постоянно готовила. Во всяком случае, этот запах у меня четко ассоциируется с ней.

Я тогда первый раз услышала от него что-то про родственников. Мы никогда не обсуждали его семью: я не спрашивала, а он не говорил. Да мне, признаться, хватало собственного отца, которого было слишком много в моей давно уже взрослой жизни.

– У нас дом был большой, а кухня маленькая, уютная. Коврик на полу разноцветный. Почему-то коврик лучше всего запомнился. Я после школы прямиком на кухню шел. Ранец кину в коридоре и туда. Сядешь за стол, бабушка по хозяйству возится, вроде как занята, не до тебя ей. Но из кухни не гонит. И, пока ждал обед, потихоньку ей все свои дела-секреты и рассказывал. А теперь ни бабушки уже нет, ни плова настоящего в Москве не найдешь, – грустно закончил он.

Я подсела к нему за стол.

– Эй, что за похоронные настроения, товарищ Народный артист?

Он тогда уже был Народным. Неслыханно быстро получил звание, которого другие эстрадники добивались десятилетиями.

– Ностальгия одолела? Ну давай я тебе плов забацаю! Легко! Хоть сегодня! У меня в морозилке еще полкурицы валялось.

Марат потянулся ко мне через стол:

– Вот больше нам сегодня заняться нечем! И все равно ты не сделаешь так, как бабушка. Плов – это искусство! А у тебя даже казана нет!

И смеется! Ну и перепады у него!

– Руки! Руки! – возмутилась я. – Дай хотя бы борщ доварить! Выкипит же! А Москву не смей обижать! Плов ему тут не нравится! Ишь ты!

Я его тогда дразнила, конечно. У нас такие отношения были – огнеопасные. Мне нравилось его заводить, подначивать. А Марату нравилось, что я не смотрела ему в рот, как все его дурочки-поклонницы. Но за столицу и правда слегка обиделась: я родилась и выросла в белокаменной, и мне в те годы казалось, что нет на свете лучше города. Правда, я и видела немного – только суровые северные края, по которым моталась за Мариком на гастроли. Но об этом позже.

Марат вдруг посерьезнел, покачал головой:

– Даже не думал обижать. Я всегда говорил и буду говорить: я благодарен Москве, я благодарен России за все те возможности, которые мне дали. Я очень хорошо помню, как приехал на Всесоюзный конкурс. Да что там помнить, записи же есть. Руки из пиджака торчат – как-то я слишком быстро рос в то время, штанины тоже слишком короткие. Шея как у куренка, зато с отцовской бабочкой. И глаза на пол-лица. Я очень люблю Республику – это мое детство, мои друзья, бабушка с дедом. Но настоящим артистом меня сделала именно Москва!

А потом долго, пока я доваривала борщ, пока мы его ели – со сметаной и чесноком, как истинные жители столицы, – он рассказывал о своих первых московских годах.

* * *

– Хватит уже там торчать! – Марик дернул приятеля за лямку штанов. – Собирайся давай! Или ты будешь весь день в окно таращиться?

Из окна их номера открывался замечательный вид: огромные красивые здания, дорога, по которой постоянно проезжали машины, и даже кусочек набережной. Рудика завораживал и тот факт, что жили они аж на седьмом этаже! После их одноэтажных домов, после города, где самым высоким зданием был пятиэтажный Дом правительства, седьмой этаж казался чем-то невероятным. Марика вид из окна тоже восхитил, но еще вчера, когда они, уставшие, добиравшиеся галдящим, шумящим, звякающим ложками и подстаканниками поездом, наконец-то заселились. Алевтина Павловна долго что-то выясняла у высокой деревянной стойки, шуршала бумажками, объясняла, что Рудик будет жить с Мариком в одном номере, а она в другом. Желание Марата во что бы то ни стало ехать с другом вызывало массу проблем – учительница не возражала, но предупредила, что они едут не на экскурсию, школа не выделит денег на второго мальчика. Вмешались родители Рудика – разочарованный итогами республиканского конкурса старший Семипалов заявил, что сын, конечно, не заслужил поездку в столицу, но друзей надо поддерживать. И выделил нужную сумму из семейного бюджета.

Ночью, когда Рудик рухнул спать, Марат еще долго сидел на подоконнике и рассматривал переливающуюся огнями, сверкающую кремлевскими звездами, шумную даже в столь поздний час Москву. А сегодня чего ее рассматривать? Действовать пора!

Он отлично подготовился к путешествию: наизусть выучил адрес, даже нужную станцию метро нашел на затрепанной карте-схеме. Бедный Толик уже и не рад был, что рассказал ему про музыкальные открытки, потому что карта тоже была его. Но Марик ее отобрал, аргументируя тем, что в Республике ему карта ни к чему, а они с Рудиком без нее в два счета заблудятся. Спорить с Маэстро давно никто не решался – все равно бесполезно.

Мимо номера Алевтины Павловны они прошмыгнули как мышки. Конкурс должен был состояться только завтра, они приехали на день раньше – поезда в Москву ходили всего три раза в неделю. Учительница обещала, что в свободный день они погуляют по городу, сходят в зоопарк. Но зоопарк Марика совершенно не прельщал, да и компания Алевтины Павловны его не слишком-то вдохновляла. Так что из гостиницы они предпочли выбраться быстро и тихо.

– Так, нам нужна улица Горького, – рассуждал Марик, сверяясь с картой. – Всего одна остановка метро. Толик сказал искать большую красную букву «М».

– Вон она! – Рудик махнул рукой куда-то в сторону. – А что такое «метро»?

– Ну ты деревня! – возмутился Марик. – Никакой подготовки к поездке! Ты что, в кино никогда не был, что ли? Мы с тобой вместе фильм смотрели, где герои в метро катались. Поезд такой, под землей идет! Пошли скорее!

Рудик совершенно ошалел от гудящего, звенящего, куда-то спешащего города, так непохожего на их тоже большой, но спокойный, неторопливый, пахнущий пряностями. Москва пахла автомобилями, только что прошедшим дождем и хлебом. Вероятно потому, что стояли они прямо возле булочной. Некстати вспомнилось, что сегодня никто не завтракал.

– Забежим? – Марик дернул приятеля за рукав. – А потом в метро!

В булочной продавали еще горячие сайки с изюмом и кофе с молоком в граненых стаканах. Заходившие в булочную люди брали и то и другое и устраивались за высокими столами возле окон. Марику немедленно захотелось тоже влезть за высокий стул и прихлебывать горячий кофе, глядя на пролетающие по улице автомобили. Правда, кофе он никогда раньше не пробовал – дома считалось, что это совершенно не детский напиток, к тому же кофе дома выглядел совершенно иначе: черный, он подавался в маленьких чашечках, а не в огромных стаканах.

Марик отсчитал деньги из выданных ему на дорогу. Рудик тоже полез по карманам. Оба чувствовали себя необыкновенно взрослыми. А главное – никто не обращал на них внимания. В Республике они всегда оставались младшим Агдавлетовым и младшим Семипаловым. Придешь в магазин за молоком, поздороваешься с какой-нибудь бабушкой и тут же слышишь, как она своей соседке говорит: «А это Марик. Как какой? Младший Агдавлетов. Да, сын Али. Тоже музыку пишет. Совсем большой уже». И вроде бы приятно, но, натвори ты что-нибудь, тут же услышишь: «Удивляюсь я на младшего Агдавлетова. Вы помните, Мария Семеновна, каким был его отец Али? Воспитанный мальчик! А из сына что вырастет? Уголовщина!» А они всего-навсего в «ножички» играли на школьном дворе. Это когда берешь двумя пальцами ножик за лезвие и по-особому его кидаешь, чтобы он в землю противника воткнулся. Где воткнулся, там теперь твоя территория. И так до тех пор, пока всю землю не завоюешь. Ничего особенного в этой игре нет! Ну разве что пальцы порежешь, если совсем уж криворукий. Потому в их музыкально-образцовой школе игра и не поощрялась. Но они же большие, не мелюзга какая. Умели кидать так, чтобы не резаться!

Так вот, в Москве никому не было до них дела. Ну сидят два парня в булочной, ну пьют кофе. Никаких к ним вопросов нет! Очень Марику такой расклад нравился.

Метро поразило обоих. Одно дело в кино смотреть, а другое – самому на эскалаторе прокатиться, разглядывая едущих навстречу людей и проплывающие посередине лампы в желтых плафонах.

– Давай еще! – предложил Рудик, едва они спустились на станцию. – И обратно!

Глаза у него горели совершенно мальчишеским задором. Но Марик проявил благоразумие.

– Некогда! Успеем еще накататься. Смотри, поезд подходит!

Путешествие на поезде они толком распробовать не успели – слишком быстро приехали. Поднялись по эскалатору, распахнули тяжелые деревянные двери и оказались на улице Горького. Сориентировались не сразу, почти час ходили по огромной, все никак не кончавшейся улице, прежде чем нашли нужное здание. Небольшую вывеску «Запись музыкальных открыток» первым заметил Рудик.

Друзья оказались в небольшой комнатке, разгороженной стеклянной стеной на две половины. На одной помещалось пианино и стоял самый настоящий микрофон. На стойке, с сеточкой! Как на пластинке кого-то из итальянских певцов, которые Марик так любил разглядывать. Другую половину комнаты занимал огромный и очень странный стол с кучей лампочек и кнопочек. За ним сидел толстый дядька и добродушно улыбался.

– Здорово, комсомол! – поприветствовал он ребят. – Открытку будем записывать?

– Две! – храбро заявил Марик, пожимая протянутую руку.

– Отлично, просто отлично. Двадцать два рубля за каждую.

Друзья переглянулись. Еще в булочной они подсчитали наличность: у Марика с собой на всю поездку было двадцать пять рублей, у Рудика сорок. По пять они уже успели потратить вчера в поезде и сегодня на сайки, кофе, метро и четыре эскимо, которые слопали, пока гуляли по улице Горького. Открытки грозили сожрать львиную долю их бюджета.

– Может, одну запишем, – пробормотал Рудик.

Но Марик решительно мотнул головой:

– Не говори ерунды. Деньги что? Сегодня есть, завтра нет! А запись – она же навсегда останется!

Очень ему хотелось почувствовать себя настоящим певцом. С настоящей пластинкой или вот, еще лучше, бобиной! Сто лет пройдет, его внуки поставят бобину в проигрыватель, услышат его голос и скажут своим детям: «Слушайте, дети, как ваш прадедушка Марат Агдавлетов поет!» Здорово же!

А еще Марику очень хотелось услышать себя со стороны. Он подозревал, что звук будет совершенно иной по сравнению с тем, как он слышит себя во время пения.

– Так что будем записывать, молодые люди? Привет из столицы нашей Родины? Стихи прочитаем?

– Песни петь будем! – твердо заявил Марик.

– С аккомпаниатором дороже на три рубля. Ноты есть? Сейчас позову Михалыча.

– Мы сами, можно? – не дал ему договорить Марик. – Мы умеем. По очереди.

Дядька только руками развел. Такие уверенные молодые люди ему встречались нечасто.

Рудик уселся за пианино, а Марат встал к микрофону. И что удивительно, он не испытывал никакого волнения. Только восторг от того, что сейчас будет петь и его голос ляжет на пленку. Все происходящее казалось ему настолько естественным и правильным, словно он разыгрывал роль по давно написанному сценарию.

– А что играем-то? – подал голос Рудик.

Марат растерялся. А действительно, они ведь даже не согласовывали, что споют. И не репетировали. Дома Марик так часто и много пел итальянцев, что мог сейчас любой неаполитанский романс или ариозо Фигаро выдать на-гора. Но как бы отлично ни владел Рудик инструментом, вряд ли он подберет аккомпанемент по слуху за несколько минут.

– Может, твои «Балканские звезды» сыграть?

– Ты еще скажи «Благодатный край родной»! – фыркнул Марик и аж плечами передернул.

«Благодатный край» ему предстояло петь сегодня на конкурсе. Алевтина Павловна прислушалась к рекомендациям «старших товарищей» и больше не доверила Марику выбор репертуара. Сказала, что на всесоюзном этапе конкурса он будет петь «Благодатный край», раз уж Рудик не прошел в финал. Песня-то замечательная, идейно правильная. У Марика на сей счет было свое мнение, но он в кои-то веки предпочел его не высказывать.

– Свою играй, – предложил Марат. – «Весеннюю мелодию».

– Тебе же она не нравилась!

– Я не говорил, что не нравилась! Я говорил, что она слишком лиричная, страсти в ней мало. Давай уже играй!

Рудик пожал плечами и заиграл. «Весеннюю мелодию» он написал к очередному экзамену на стихи Тютчева. Получил пятерку. Потом, балуясь, они пару раз с Маратом ее спели, причем у Рудика выходило лучше, Марик ругался, что ему страсти в этой песне недостает. А теперь вот вспомнил.

Весна идет, весна идет,

И тихих, теплых майских дней

Румяный, светлый хоровод

Толпится весело за ней!..

Романс и романс. Почти что неаполитанский. Вышло вроде бы неплохо. Марик отошел от микрофона, заглянул на вторую половину комнаты.

– Отлично, молодой человек! – улыбнулся ему толстяк. – Чудесная выйдет открыточка. Занимаетесь вокалом?

– Чуть-чуть.

– Марат сегодня на всесоюзном юношеском конкурсе певцов выступать будет! – встрял Рудик и тут же получил локтем в бок. – Ай, не пихайся! Честное слово! Слушайте сегодня по радио трансляцию!

Дядька сделал удивленное лицо, но расспрашивать не стал. По его виду было понятно, что певческая судьба ребят его не особенно волнует. Куда больше его волновали сорок рублей, причитающиеся ему за запись.

– Вторую-то открытку пишем? – уточнил он.

– Пишем, пишем.

Друзья поменялись местами. Рудик с репертуаром заморачиваться не стал – спел свой «Благодатный край», заученно размахивая руками и закатывая глаза, как будто он на сцене. Марик комментировать не стал, честно сыграл патриотическую балладу со всеми нюансами.

Из студии они вышли с двумя настоящими бобинами в руках. Но самое главное, им дали себя послушать. И теперь Марик чуть ли не приплясывал от восторга: он услышал по-настоящему взрослый тембр. У него действительно оформился голос, и теперь он знал это не с чужих слов. Голос приятный слуху, низкий баритон. Правда, не везде он чисто спел, на записи Марат уловил не совсем точную интонацию во втором куплете. Но ладно, как бабушка говорит, первый блин всегда комом. Были бы у них еще деньги, переписали бы. Теперь в следующий раз.

А Рудик шел расстроенный. Он тоже себя услышал со стороны. И то, что он услышал, ему совершенно не понравилось.

– Пискля какая-то, – сокрушался он. – Еще и подвываю.

– Не пискля, а тенор, – пытался его утешить Марик, хотя и сам внутренне содрогался, когда друг начинал петь. – Высокий тенор, поющий в народной манере. У тебя отец тоже так «подвывает».

– У отца красиво получается! А у меня…

– Тренируйся! Может, еще пониже голос станет. Мы же еще растем.

– Ты уже вырос…

– Так все же по-разному…

Они дошли до продавщицы мороженого. Взяли еще по эскимо, заесть впечатления. Сели на лавочку.

– Нет, таким голосом я петь не буду, – вдруг заявил Рудик. – И правильно, что меня на конкурс не взяли. Только людей пугать. А знаешь, я и не особенно хочу петь-то.

Марат молча на него смотрел, не забывая облизывать мороженое с низу, чтобы брюки не заляпало. Брюки были единственные, в них еще вечером выступать.

– Просто меня дома никто не поймет. Отец особенно. Он поет, дед пел. Прадед тоже пел. Наверное. Династия Семипаловых. Если я скажу, что мне не нравится петь, что меня раздражает собственный голос, они меня не услышат. Почему мне обязательно надо петь? Почему нельзя просто писать музыку?

– Можно. – Марик отправил в рот последний кусок эскимо и тщательно вытер руки платком. – Ты сам себе должен разрешить писать музыку. Как я разрешил сам себе петь. Родители, учителя, конкурсы… Ерунда это все. Ты сам должен принять решение. Пошли. Алевтина Павловна нас уже потеряла, наверное.

Алевтина Павловна их не просто потеряла. Когда они вернулись в гостиницу, она уже собиралась милицию вызывать и заявлять о пропаже двух мальчиков.

– Двух очень самовольных мальчиков! – возмущалась она. – Я за вас ответственность несу! А вы ушли гулять по незнакомому городу! А если бы вы потерялись?! В Москве ничего не стоит потеряться. Марат, ты сорвал бы выступление на конкурсе, ты понимаешь?

– Как можно потеряться в Москве? – пожал плечами Марик. – Дошел до метро, а там схема есть.

Алевтина Павловна только глаза закатила. Кажется, Марат давно исчерпал лимит ее терпения. Но до конкурса оставалось два часа, и ругаться времени уже не было.

* * *

Кремлевский дворец от Дворца Республики отличался разительно. Еще больше, еще пафоснее, чего стоят только гигантские лестницы и колонны с мозаикой! А солдаты-часовые, стоявшие на всем пути от входа в Кремль до здания Дворца! А башни-крепости, которые Марик и Рудик впервые видели так близко! Словом, пока добрались до места, уже нахватались впечатлений. Да и за кулисами все было совершенно другим – огромные коридоры, нарядные, с золотыми канделябрами, в которых, правда, горели электрические лампочки, а не настоящие свечи. Большие гримерки, по которым строгая тетенька со списком распределяла конкурсантов – пять человек в одну комнату.

Марик быстро привел себя в порядок и выскользнул в коридор. Ему хотелось быстрее увидеть зал, послушать выступления других ребят. Рудик, разумеется, следовал за ним.

На сей раз Марату достался девятый номер. Не первый, но и не последний. В кулисах стояла еще одна суровая тетенька, которая отгоняла взволнованных конкурсантов подальше.

– Нечего тут толпиться! В кулисах стоят только те, кому сейчас выходить! Давайте-давайте по гримеркам. Вас вызовут!

Марик молча продемонстрировал ей жетончик, перевернув его кверху ногами, мол, шестой. А так как на сцене пел конкурсант под номером три, тетенька ничего Марику не сказала, пошла гонять особо расшумевшихся девчонок с бантами.

– Неплохо поет, – заметил Марат, сосредоточенно глядя на сцену, где парень, примерно его ровесник, высоким голосом выводил «Песню дружбы запевает молодежь…». – Верхи у него хорошие!

– Неплохо, – согласился Рудик. – Репертуар выигрышный.

– Да причем тут репертуар, – поморщился Марат. – Голос какой!

– Очень даже причем, – пробормотал Рудик.

Четвертым номером выступала девочка из Армении. Пухленькая, черноглазая, она пела «Песню о Котовском». Марик молча слушал, поджимая губы. Во-первых, девочка неправильно интонировала. Во-вторых, ему не нравились ни музыка, ни текст. И особенно не нравилась общая картина конкурса. Потому что следом за ней вышел парень со вполне оформившимся баритоном и завел «Вставай, страна огромная…».

– Рудик!

– М-м-м?

Рудик стоял с отсутствующим видом и тщательно разминал руки, готовясь аккомпанировать.

– Я не буду петь «Благодатный край».

– Чего?!

Бедняга аж на месте подскочил.

– Почему?! Ты обалдел? Мы же не только за себя поем, мы за всю Республику поем!

– Я говорю, что «Благодатный край» не буду петь. Я не отказываюсь выступать. Да ты пойми, – Марик схватил друга за плечо и приблизился к нему, заглядывая в глаза, – все поют сплошной пафос! Какой-то конкурс политической песни! Я не хочу такое петь! Мне вообще эта песня не нравится! Вот я сейчас выйду и буду выглядеть как тот хлыщ в коричневом пиджаке! «Эту песню не задушишь, не убьешь…» Да как он пел, хотелось и задушить, и убить. Не хочу я таким быть, понимаешь?

Рудик обреченно кивнул. Кажется, он ждал от друга чего-то подобного.

– И что делать?

– Давай я твою песню спою! Как сегодня на записи! С нормальной мелодией, с нейтральным текстом. И голос там есть где показать. Сыграешь?

– Алевтина Павловна меня убьет.

– Трусишь?

– Чего?!

Маленький слабенький Рудик, который вечно получал тычки во дворе и обвинения в трусости и который вечно пытался доказать, что сможет залезть на дерево выше всех, что не побоится стащить яблоки из колхозного сада, хотя в собственном дворе растут три огромные яблони, что умеет драться. Как он мог пропустить мимо ушей взрывоопасное для любого мальчишки слово «трусишь?». Нет, конечно же, нет!

– Хорошо, я сыграю! Если нас исключат из школы, то обоих!

– Девятым номером выступают ученики Первой образцовой музыкальной школы Республики…

Марик чувствовал, как бешено стучит сердце. На прошлом конкурсе он почти не волновался. А сейчас его прошибал холодный пот, руки заледенели. Хорошо хоть играть не ему, а Рудику. Не задрожал бы голос…

– Солист Марат Агдавлетов. За роялем Рудольф Семипалов! «Благодатный край родной»!

Друзья переглянулись. Ну да, у ведущего же есть репертуарный лист, в котором записаны все песни. Марик качнул головой, мол, не дрейфь. Сейчас будет вам «край родной».

Рудик не подвел. Заиграл собственную мелодию, чуть чаще нажимая на педаль, чем обычно. Но Марику так больше нравилось – со страстью, с настоящими эмоциями, со всеми кружевами национальных мотивов, которые Рудик умел вплетать в казалось бы классическую, традиционную аранжировку. Он и голосом последовал за этими мотивами.

– Они гласят во все концы! Весна идет! Весна идет!

Сцена в Кремлевском дворце огромная, отступ от первого ряда тоже немаленький, да еще и свет над залом приглушили, так что зрителей Марик не видел. Не видел и побелевшего лица Алевтины Павловны, готовившейся получить сердечный приступ за кулисми. Но аплодисменты его оглушили. Зрители сто раз забыли, что объявляли им «Благодатный край», а спели «Весенние воды». Какая, в сущности, разница? Но, судя по овации, которую устроил зал, им очень понравилось выступление Марика. Да не просто понравилось. Зал бисировал!

Марат стоял на главной сцене огромной страны, слушал волнами накатывающие аплодисменты и ощущал некую правильность происходящего. Не восторг, не радость, не эйфорию, вполне понятную в такой ситуации. А правильность. Как будто он наконец-то решил уравнение, которое никак не мог осилить долгое время, и все условия задачи сошлись, и нет никаких сомнений, что решение верное.

В кулисы он ушел, ни секунды не сомневаясь, что победил. Может быть, не в этом конкурсе. Пусть ему поставят низкие оценки за «идейно неправильный репертуар», пусть вообще отстранят за самоуправство. Он выиграл в каком-то гораздо более важном соревновании, даже если грамотой с профилем вождя это никто не подтвердит.

Но грамоту он все-таки получил. И его оценки за выступление были самыми высокими. Алевтина Павловна, от которой почему-то пахло валерьяновыми каплями, натужно улыбалась бегающим за кулисами редакторам и бормотала, что перепутала название песни, когда заполняла репертуарный лист. А к Марику и Рудику вдруг подскочил мужчина с блокнотом, представился корреспондентом «Пионерской правды», освещавшей конкурс, и попросил ответить на пару вопросов.

– Скажите, пожалуйста, чем продиктован выбор песни? – поинтересовался он, на ходу делая какие-то пометки в блокноте.

Марик открыл было рот, но Рудик успел раньше:

– Мы считаем, что классика сегодня актуальна как никогда. И в своем произведении Тютчев уже тогда намекал на необходимость перемен. И в образе весенних вод зашифрован образ грядущей великой социалистической революции, которая…

На этих словах Марик сделал два шага назад, полностью предоставив Рудику право общаться с корреспондентом. Зря Рудик, что ли, был комсоргом класса. Заканчивалась весна пятьдесят шестого года. Хрущев уже сделал свой знаменитый доклад. И «Весенние ручьи», в которые Марик вкладывал исключительно лирический смысл, в изложении Рудика приобретали идейно-правильную тональность.

– Именно поэтому я решил написать музыку для этого, безусловно, актуального произведения и предложить ее моему товарищу для исполнения на конкурсе. Наверное, я поступил немного самонадеянно, но…

– Вы хотите сказать, что музыка написана вами? Учеником десятого класса?

– Да…

Скромный такой стоит, глаза в пол, на щеках румянец. А Марик помнил, как Рудик за ночь писал «Ручьи» к экзамену за полугодие, буквально на коленке, открыв первый попавшийся сборник стихов. Актуальное, идеологически правильное произведение! Это Рудик у нас идеологически правильный. Балабол.

– Невероятно! – Карандаш у дядьки летал по страницам блокнота. – О такой талантливой молодежи обязательно должны узнать наши читатели. Скажите, Рудольф…

В Республику Марик и Рудик привезли по кружку краковской колбасы, купленной на последние деньги, по бобине с записями их голосов и одну на двоих папку с обложкой из красного дерматина. В папке лежала грамота с профилем вождя на имя Марата Агдавлетова о победе во Всесоюзном конкурсе юных вокалистов, вырезка из газеты «Пионерская правда» и две справки, подтверждающие, что Марат Агдавлетов и Рудольф Семипалов приняты в Московскую консерваторию без экзаменов. Один на вокальное отделение, а второй – на композиторское.

Часть 3

В зале творилось что-то невообразимое. Зрители не просто аплодировали. Они кричали невероятное в этих стенах слово «Бис!», настойчиво требуя повторения.

– Бра-во! Бра-во! Бис!

Марат в десятый раз за минуту согнулся, чтобы забрать очередной букет цветов. Цветы уже не помещались у него в руках, но положить букеты на пол он считал неуважением к зрителям. А откуда-то с дальних рядов к нему бежала еще одна девчонка с огромным веником. Где они их только взяли в Москве зимой?

Бисировать или нет? В зале Чайковского повторять номера не принято. Да и представить трудно, как симфонический оркестр снова рассаживается по местам и на бис исполняет симфонию Петра Ильича.

Когда Марату предложили спеть сольный концерт в легендарном зале, он ушам своим не поверил. Но согласился, как он мог не согласиться? Сольный концерт! С настоящими зрителями, которые придут именно на него! Но придут ли? Кто он такой? Талантливый мальчик из союзной республики. Студент-первокурсник Московской консерватории. Подумаешь, один раз показали по телевидению в передаче, посвященной молодым талантам. Какие-то пять минут эфира, его робкие ответы на дежурные вопросы о детстве и музыке и несколько куплетов той самой песни Рудика, с которой он выиграл конкурс. Рудик, разумеется, за роялем. Разве этого достаточно, чтобы собрать зал имени Чайковского?

Оказалось, что достаточно. А может, всему виной слухи о невероятно музыкальном мальчике-баритоне, мигом охватившие Москву? Но так или иначе, билеты раскупили за две недели до выступления.

Программу Марат подготовил сугубо академическую, включил в нее все, что разучивал в консерватории: классические партии, романсы русских классиков. Только в конце позволил себе арию Дона Базилио из бессмертного «Севильского цирюльника» Россини. И не выдержал – уж слишком скучно было столбом стоять у инструмента, – задвигался по сцене, заиграл лицом, мимикой и голосом, конечно же, голосом плутоватого Базилио. Спел на итальянском и тут же, не останавливаясь, на русском. И тогда зал взорвался.

Клевета все потрясает и колеблет мир земной,

и, как бомба, разрыва-аясь…

На этой высокой ноте бомба и разорвалась. Зал кричал «бис» и требовал повторения. А Марат стоял, с трудом удерживая гору цветов, и понимал, что все было не зря. Такое тяжелое прощание с домом, с любимым городом, долгие разговоры с бабушкой Гульнар на кухне, строгие взгляды деда Азада, облезлые стены комнаты в общежитии, одной на четверых, в которой совершенно невозможно заниматься, картошка с салом на завтрак, обед и ужин, и хорошо, если еще картошка, а не просто хлеб с горчицей и луком. И долгие ночи на подоконнике, уже без вида на кремлевские звезды, и мучительные размышления – а надо ли было перебираться в такую далекую и не очень понятную Москву? Вот это все было не зря.

За концерт ему заплатили восемьдесят рублей. Почти три его стипендии, колоссальные деньги. До самой весны можно было не выгадывать на яйца, растительное масло и заварку, катаясь до Консерватории зайцем или добегая на своих двоих. Но Марик решил иначе.

– За тебя, Марат! За твое большое певческое будущее! – пафосно объявил Рудик, поднимая рюмку с коньяком «Агдам».

Ресторан «Украина» был не самым шикарным, но вечно голодным студентам он казался пределом мечтаний: на столе исходили паром тарелки с мясной солянкой, своей очереди дожидался судак по-польски, пока молодежь закусывала первый тост яйцами под майонезом.

Марик собрал всех: и соседей по комнате, и друзей с курса, и Рудика, конечно же. Десять молодых и давно уже недоедающих парней. Когда Марат расплатился по счету, от его гонорара осталось одиннадцать рублей. Но на такие мелочи он и внимания не обратил. Им было весело и хорошо: они гуляли по ночной Москве и пели песни. Уже возле общежития их остановил милиционер, но увидел студенческие билеты и отпустил. Мол, ясно все с вами, товарищи будущие певцы. Но общественный порядок нарушать все-таки не стоит.

А утром, придя на занятия, Марик узнал, что его вызывают в деканат. К кабинету шагал с тяжелым сердцем, ожидая выволочки за вчерашние гулянки. Комендант общежития доложил, не иначе. Явились-то они гораздо позже, чем положено. Но оставить сразу десятерых студентов ночевать на улице комендант тоже не мог, сжалился, двери открыл. А с утра, значит, побежал донос писать. Ну что за люди…

Декан сидел за столом мрачнее тучи. Смотрел на Марата поверх очков, помешивая ложкой чай в граненом стакане.

– Садись, Агдавлетов, разговор долгий будет. И как это понимать?

Марик не успел ничего сказать в свое оправдание, потому что декан и не ждал ответа.

– Мы взяли вас без экзаменов, Агдавлетов. Мы возлагали на вас большие надежды. Лучшие педагоги страны тратят на вас свое время, пытаясь вырастить из вас академического вокалиста. А что делаете вы? Вы поете легкую музыку на потребу публики!

Марик опешил. Он ожидал нагоняя за ресторан, за позднее возвращение, да хотя бы за пропуск лекций по историческому материализму (ну не мог он высиживать четыре часа бесконечного бреда, хотя знал, что экзамен будет одним из самых сложных – старшекурсники уже настращали). Но за вчерашний концерт? Что плохого он сделал?

– Мне казалось, выступление перед живым залом, с живым оркестром – это полезный опыт для будущего певца, – осторожно заметил он.

– Вот именно, молодой человек! Будущего! Не слишком ли резко вы стартуете? Подумать только, первый курс! Да что там курс, вы только-только сдали первую сессию. И у вас сольный концерт в зале Чайковского!

– Разве это плохо?

– Это отвратительно! – Декан так резко опустил стакан на стол, что чай расплескался через край. – Это как минимум непрофессионально. Это неуважение к вашим преподавателям, в конце концов! И к той музыке, на которой мы вас воспитываем!

– Я пел те произведения из консерваторской программы…

– Что вы говорите? И куплеты Дона Базилио у нас тоже теперь программа Московской консерватории? На русском языке? А паясничать перед публикой тоже мы вас учили? Может быть, вам место в Эстрадно-цирковом училище, а, Агдавлетов? Так вы скажите. Я оформлю вам перевод!

Марик покраснел, кулаки машинально сжались, как всегда, когда он чувствовал несправедливость по отношению к кому-либо. Хотя бы и к себе. Ну что он прицепился к этим куплетам? Россини – это тоже классическая музыка, между прочим! Можно подумать, он «Подмосковные вечера» спел! А если бы и их! «Вечера» сейчас постоянно крутили по радио, и Марику очень нравилась незамысловатая, но очень мелодичная песня Соловьева-Седого. М-да, спел бы, и точно отчислили.

– Знаете, что за бумагу я держу в руках, Агдавлетов? – продолжил декан, чуть сбавив тон и отхлебнув чай. – Письмо из министерства культуры. Как вы знаете, Агдавлетов… Хотя откуда вам знать, вы ведь куда больше заняты собственной карьерой… Так вот, сейчас в Большом театре стажируется группа артистов из Италии. А нам, соответственно, предоставлена возможность отправить на стажировку в Италию наших студентов. Перспективных студентов, Агдавлетов. Тех, которые несколько лет спустя станут честью и гордостью Советского Союза. Будущих солистов Большого театра – визитной карточки нашей родины. Вы понимаете, к чему я веду?

Марик уже вообще ничего не понимал. Но ему решительно не нравился тон декана. Он не чувствовал за собой никакой вины и не считал, что на него можно кричать.

– Еще вчера я собирался порекомендовать вас для этой поездки. Все преподаватели, работающие с вами, в один голос настаивают на вашей кандидатуре. Но, заметьте, Агдавлетов, за границей, в капиталистической стране, вы будете не просто учиться. Вы будете еще и представлять нашу страну. И мы не можем отправить туда студента со столь сомнительными моральными качествами. Может быть, вы и там захотите сольные концерты организовать? А может быть, и остаться там решите? И подставите таким образом все наше учебное заведение?

И тут до Марика дошло. То есть его могли отправить в Италию? В его сказочную Италию, которую он видел только на картинках и о которой мечтал с детства? Вот так запросто? Да не просто посмотреть на волшебную страну. Его могли отправить туда учиться! Искусству бельканто – самого красивого пения, какое можно представить! И теперь у него отбирают эту возможность только потому, что он спел (и очень успешно!) концерт в зале Чайковского? Где же тут справедливость?

Обидно стало так, что в глазах слезы вскипели. Но пролиться им, Марат, разумеется, не дал. Дернул плечом:

– Я в Италию не просился.

Развернулся и вышел из кабинета декана. Не попрощавшись, не спросив позволения уйти. Только что дверью не хлопнул – аккуратно ее за собой притворил. Характер характером, но уважать старших в детстве его научили.

На занятия не пошел. Он вообще не был уверен, что его теперь не отчислят. Вышел во двор консерватории. На лавочке возле памятника Петру Ильичу всегда теснились студенты, но в этот час лавочка пустовала. Марик уселся на нее, достал сигарету. Усмехнулся. Глубоко символично, что молодые музыканты сидят в ногах у великого композитора. Вчера, после третьей рюмки коньяка, Рудик говорил, что обязательно залезет на постамент и сковырнет из бронзовой партитуры маэстро одну нотку. Мол, легенда есть такая, что нотки счастье приносят будущим композиторам. А Марик над ним смеялся: «Оставь Петра Ильича в покое, мы с тобой и так счастливые». И вчера он правда чувствовал себя счастливым. Что же сегодня изменилось? Поманили несбыточной мечтой? Но жил же он как-то без нее, без Италии. Подумаешь…

– Агдавлетов!

Господи, опять он. Спешит через огромный двор на коротких ножках, запыхался, щеки красные.

– Мы с вами не договорили. Вижу, я не ошибался насчет ваших моральных качеств и воспитания. Вы еще и курите. Вокалист! Великолепно!

Марик бросил сигарету в урну. Как ни хотелось послать декана к черту, встал – перед старшими не сидят. Получилось, правда, еще хуже, так как он был выше декана на две головы.

– Так вот, Агдавлетов. Я не знаю, кто и за какие заслуги вам покровительствует там, – декан многозначительно возвел глаза к небу, непонятно, имея в виду покровителей небесных или кремлевских, – но мне звонила лично товарищ Фурцева. И попросила, чтобы ваша фамилия была в числе студентов, отправляющихся в Италию. Вас ждут сегодня в три часа дня в МИДе, Агдавлетов. Но на вторую пару вы еще вполне успеваете!

* * *

Кого сегодня удивишь поездкой в Италию? Всего лишь одно из многочисленных туристических направлений. Зайди в любую турфирму, купи путевку и через пару часов ты уже можешь бродить по Колизею или плыть по Гранд-Каналу, кормить голубей на площади Сан-Марко или фотографироваться на фоне падающей башни в Пизе, отстояв очередь из любителей столь же «оригинальных» снимков. А тогда, в шестидесятые, за пределы СССР да еще и в капиталистическую страну выезжали считаные единицы: самые знаменитые и проверенные артисты да партийные функционеры. Марату неслыханно, несказанно повезло. Кто-то там, наверху, сделал на него ставку. В полной мере оценил его голос и искренность на сцене, вовремя понял, что из огромного количества подающих надежды певцов именно из этого мальчика может получиться гордость страны, которую дальше будут регулярно предъявлять на всевозможных конкурсах и фестивалях, отправлять на гастроли за рубеж, записывать на пластинки и издавать их миллионными тиражами. Но это все потом. А пока что Марику предстояло ехать в Италию учиться. Учиться настоящему искусству красивого пения, пресловутому бельканто, у лучших мастеров.

К слову, феноменальное везение Марату так и не простили. Его чудесные коллеги, вместе с ним составлявшие золотую тройку советских исполнителей – Андрей Кигель и Леня Волк, – были лишены подобных возможностей. И иногда, после пятой рюмки на каком-нибудь застолье, в хмельном угаре очередного юбилея, в случайном интервью какому-нибудь журналисту эта обида прорывалась. Потому что Марик всегда был номером один. А Андрей и Леня делили второе и третье места. И так просто было списать неудачи на отсутствие полноценного музыкального образования. Мол, что тут говорить, у Агдавлетова «Ла Скала» за плечами!

Вот только у Марика помимо шести месяцев, проведенных в Италии, был и богом данный голос, и обаяние, и просто божья искра, которая с успехом заменяла трудолюбие Волка и стальной характер Кигеля. Каждый брал Олимп как мог и чем мог.

Моя Италия началась с Марата. Сейчас, просыпаясь каждое утро с первыми лучами нежного тосканского солнца, я чувствую, что я дома. А тогда, страшно подумать, сколько лет назад, мы с Маратом прилетели на гастроли в Милан, и город показался мне ужасно враждебным. Шел сильный дождь, ветер срывал головные уборы и норовил сбить с ног, автобус, который за нами прислала встречающая сторона, застрял в пробке, и мы промокли насквозь. Я очень боялась, что Марик простудится и все наши концерты сорвутся. Тогда никто не работал под фонограмму. А Агдавлетов не работал под нее вообще никогда.

Но кое-как мы добрались до гостиницы, вечером того же дня Марат спел первый концерт, и публика принимала его великолепно. А на следующий день уже светило солнце и мы гуляли по Милану. Марат оказался потрясающим гидом! Ориентировался как в Москве: мы бросали монетки в огромный фонтан и целовались в узких, не более метра шириной, улочках, ели мороженое в джелатерии, работающей больше века, и выбирали мне кольцо и сережки в сияющих золотом и ослепляющих бриллиантами ювелирных рядах. И Марик не переставая рассказывал мне об Италии. Именно тогда начался мой роман с этой страной. И когда пришла пора покинуть Россию, я ни секунды не сомневалась, куда мне ехать. Только в Италию, где каждый камень, каждый бокал кьянти, каждый рассвет над Тосканой напоминает мне о Марике.

* * *

– Я считаю, мы должны написать жалобу! Все вместе! Тогда к нам прислушаются! – кипятился Олег. – Ну давайте хотя бы позвоним этому Владимиру Петровичу! Он же оставил нам телефон!

Марик поморщился. Они добирались почти сутки: долго и мучительно проходили таможню в Москве, ждали задержавшийся самолет, три с половиной часа летели, потом не менее тщательный таможенный досмотр в Милане, а еще встреча с представителем российского посольства Владимиром Петровичем, который часа два рассказывал им в душном и абсолютно советском, как будто они уже не в Италии, дубовом кабинете, как нужно вести себя в чужой стране. И теперь, когда они наконец-то попали в гостиницу и получили ключи от номеров, в которых им предстояло прожить полгода, Марик меньше всего был настроен скандалить. Ну да, в его номере нет душа, только маленькая раковина, в которой даже голову не помоешь. Европа называется. А рассказывали сказки про капиталистов! Чуть ли не в шампанском они купаются, в роскоши живут. Да наше студенческое общежитие при консерватории пороскошнее будет, чем эта, с позволения сказать, гостиница. Ну и что теперь? Они кто? Популярные артисты? Всего лишь студенты, приехавшие на стажировку в музыкальную столицу мира. Ну и условия соответствующие.

– Я тоже считаю, что надо звонить и жаловаться, – заявила Светлана – томное меццо-сопрано, единственная девушка в их группе.

– Дураки вы, – спокойно сообщил Валдис, глядя в окно. – Да знает прекрасно Владимир Петрович, куда нас поселили. Наше посольство эту гостиницу и выбирало. Вы думаете, родина хочет за нас переплачивать капиталистам? Радуйтесь, что у каждого свой номер хотя бы.

– Ты такой спокойный, потому что в твоем номере душ имеется! – фыркнула Светлана.

– И вы все будете ходить ко мне мыться, – резонно возразил Валдис. – Ну и что?

Марик с тоской смотрел на своих новых товарищей. Он уже успел познакомиться и пообщаться с ними в самолете, а заодно выяснить, что у него нет ничего общего с людьми, с которыми ему предстоит жить и учиться бок о бок целых полгода. Олег такой же первокурсник, как и Марат, только Академии Гнесиных. Тенор и любитель романсов. Из разговора с ним Марик понял только, что папа у Олега занимает какой-то высокий пост в правительстве. Светлана Марченко – третьекурсница Консерватории, уникальное меццо, про нее он еще во время учебы в Москве слышал. Дочка знаменитого композитора Марченко. И белобрысый прибалт Валдис, надежда эстонской оперы, невозмутимый как удав. Марат уже скучал по такому понятному и предсказуемому Рудику. А впереди еще целых шесть месяцев.

Бытовые условия тоже удручали. Комната оказалась крошечной: узкая кровать, тумбочка и шкаф с болтающейся дверцей. Микроскопический туалет. Без душа, да. Но Марик старался думать не о ду´ше и мебели, а о том, что уже завтра он увидит «Ла Скала»! Уже завтра начнутся занятия с педагогами-вокалистами и концертмейстерами этого уникального театра. Он в Италии, его любимой с детства, волшебной стране. И она даже из окна автобуса показалась еще прекраснее, чем он представлял: шпили величественного собора Дуомо, полноводные каскады фонтанов и цветы, цветы повсюду! Пышные клумбы на каждом шагу, несмотря на январь. Хотелось прямо сейчас бросить все и идти гулять по городу. Впрочем, именно так он и поступил, оставив товарищей препираться дальше.

Единственным достоинством их гостиницы было ее расположение. Марик за десять минут вышел к старому городу. Дуомо, конечно же, завораживал невиданным прежде масштабом: разноцветными витражами, выступающими статуями в человеческий рост, резными фасадами, мощью, невероятной для дня сегодняшнего, что уж говорить о прошедших веках.

Туристы выстраивались в очередь и проходили внутрь собора. Марат последовал их примеру, хотя в голове отчетливо звучал бесцветный голос Владимира Петровича: «С иностранцами не общаться, магазинами не увлекаться, сохранять моральный облик советского человека». Вряд ли посещение храма относилось к правильному советскому облику. Но когда Марат делал так, как ему говорили?

Внутри собор чем-то напоминал концертный зал: длинные ряды скамеек, обращенных к алтарю, колонны и благоговейная тишина, несмотря на множество людей, собравшихся под его крышей. Кто-то разглядывал витражи, кто-то фотографировал интерьеры, а кто-то молился и зажигал свечи. Марат побродил по гулкому залу, постоял возле чьих-то могил, не умея прочитать то, что на них написано. Выучить итальянский, язык музыки, язык оперы – еще одна его цель в этой поездке. И пошел к выходу.

Веселая галдящая толпа на площади повлекла его к ажурному зданию торгового пассажа, напичканного магазинами и кафе, и Марик вдруг вспомнил, что последний раз ел еще в Москве – перехватил в буфете аэропорта несколько бутербродов с колбасой. Деньги им выдал все тот же Владимир Петрович, в лирах, с обязательной лекцией о правильных тратах. И теперь не мешало бы прицениться и понять, что советский человек может себе позволить в капиталистической Европе.

Сразу же выяснилось, что немногое. Присев за столик, Марат ткнул пальцем в первую же понравившуюся картинку меню. Ему принесли макароны с фаршем, залитые томатом. Вкусно, сытно и почти привычно. Но Марик быстро прикинул в уме цены и понял, что его стипендии хватит в лучшем случае на двадцать тарелок таких вот макарон. А ведь хотелось и привезти что-то из-за границы: он надеялся пополнить свою коллекцию итальянских пластинок и обновить гардероб, особенно концертный.

Первое знакомство с магазинами тоже не слишком обнадежило. Ему придется два месяца не есть, не пить и тем более не курить, чтобы купить хорошие туфли. Зато он нашел музыкальный магазин и, уже не глядя на цены, купил сразу три пластинки – Тито Гоби, Марио Ланца и Карузо. Проигрывателя в гостинице, конечно же, не было, но Марик не сомневался, что где-нибудь его отыщет. Не терпеть же до самого возвращения на родину! А может быть, удастся и на хороший импортный проигрыватель скопить!

Когда Марат вместе со своей добычей вернулся в гостиницу, его ждал сюрприз. Не самый приятный. Дверь в его номер оказалась не запертой, а внутри и без того тесной комнаты он обнаружил вторую кровать. И соседа!

– Анджей, – высокий тощий парень в майке и трико протянул ему руку, – твой новый сосед.

Марат онемел, но протянутую руку пожал, едва не поморщившись. Он терпеть не мог вялых, расслабленных рукопожатий.

– Балетная труппа, – пояснил Анджей. – Мы вместе летели, но с нами этот Петрович после вас еще два часа душеспасительные беседы вел. Что ты так смотришь? Ну да, нас уплотнили. Как в старые добрые времена. Поверь, я бы тоже предпочел отдельную комнату. Девки вообще по трое живут!

Марата не сильно обнадежила эта информация. Если днем он еще старался не обращать внимания на бытовые условия, то теперь идея устроить скандал в посольстве уже не казалась ему глупой и бесперспективной. Жить шесть месяцев с абсолютно посторонним человеком? В общежитии консерватории и комнаты были больше, и хоть какие-то общие интересы находились с соседями. О чем ему разговаривать с артистом балета? И потом, Марату по вечерам наверняка придется заниматься, распеваться. Анджей будет слушать его вокализы? А сам тем временем задирать ноги на стену? Или как там эти балетные репетируют?

– А Сашуню вообще с прибалтом вашим поселили, – как будто не замечая его недовольства, продолжал разглагольствовать Анджей. – Я ему говорю: давай поменяемся. Ну певцы к певцам, а балет к балету.

– И чего он? – подал наконец голос Марик.

– А ничего! Бешеный он у вас какой-то! Всем, говорит, надо строго соблюдать распоряжения Владимира Петровича. Так положено, вперемешку нас селить. И никакой самодеятельности.

– Завтра разберемся, – примирительно сказал Марик.

Он чертовски устал за сегодняшний день и хотел только спать. Убрал пластинки в тумбочку, разделся до трусов. Хорошо было бы сходить в душ, но Валдис вряд ли оценит гостей посреди ночи. Ладно, все завтра. Встанет пораньше, чтобы привести себя в порядок перед походом в театр.

Марат залез под одеяло, щелкнул выключателем настольной лампы. Если Анджей хочет еще посидеть, пусть сидит в темноте. Ну или фонариком обзаводится. Но Анджей покладисто улегся на свою койку.

Уснуть не получалось, несмотря на усталость. Слишком много впечатлений, слишком много вопросов, слишком много неясностей. Сможет ли он продержаться шесть месяцев в таких условиях? Во всяком случае он постарается. Ради того, чтобы овладеть своим голосом на уровне его кумиров, мастеров бельканто, можно и не такое потерпеть.

Скрипнула дверь, а следом за ней кровать Анджея. В туалет, наверное, ходил. Вот еще тоже наказание. С таким чутким слухом, как у Марика, жить с кем-то в тесном соседстве невозможно. Кровать скрипнула еще раз. И еще. Да что он там никак не уляжется?

Марик приподнялся на локте и вдруг понял, что Анджей не один. И на соседней кровати происходит то, что обычно происходит не при зрителях. Марат оторопел. Когда он успел-то? И как теперь быть? Прикинуться спящим? Вероятно, это самый лучший вариант.

– Ну чего смотришь? Хочешь присоединиться? – раздался голос в темноте.

Мужской голос. Не Анджея.

Марика ветром смело в коридор. Как был, в трусах, он выскочил за дверь, трясясь от негодования. Он много чего слышал про балет. Но одно дело слышать, а другое…

И что теперь делать? В коридоре ночевать? Очень хотелось закурить, но сигареты остались в номере. Уж точно не возвращаться за ними. Так он и стоял, дурак дураком, в холодном коридоре в трусах. Пока дверь не открылась. Мимо него продефилировал парень. Вероятно, тот самый Сашуня, которого поселили с Валдисом.

– Иди спать, стеснительный ты наш, – бросил парень через плечо. – А то голос простудишь.

Такой ему и запомнилась первая ночь в волшебной стране Италии. На следующий день они, конечно же, поменялись. Сашуня переехал к Анджею, а Марат поселился в номере Валдиса с отдельным душем. Перечить Марику никто не решился, потому что в противном случае он пообещал выкинуть влюбленную парочку из окна. И ему почему-то все поверили.

* * *

Марат понимал, что должен испытывать священный трепет. Еще бы, он в самом сердце вокальной столицы мира! В легендарном театре «Ла Скала»! Ходит по тем же коридорам, что и его кумиры, – посещение театра началось с небольшой экскурсии, которую любезно организовал маэстро Чинелли, в прошлом оперный певец, а теперь наставник молодых, очень приятный старик с плутоватой улыбкой, к тому же свободно говорящий по-русски.

– Обратите внимание, господа, клавесин, на котором играл Верди! – Каждую фразу он произносил с таким искренним восторгом, будто сам впервые видел потертые клавиши, которых касались пальцы гения.

Марат вертел головой по сторонам: пожелтевшие афиши под стеклом, сценические костюмы, жутковато выглядящие на безликих манекенах – на живых артистах они наверняка смотрелись лучше, рукописные партитуры и, конечно, портреты. Портреты висели на всех стенах, и мастера прошлого снисходительно смотрели на молодых вокалистов из Союза, надеющихся перенять хоть каплю волшебства.

Вот поэтому экскурсия Марата не сильно впечатляла, а священный трепет и дикое ликование – вот, вот она, Италия, настоящая, можешь трогать руками, – уходили куда-то на второй план. Ему хотелось как можно скорее приступить к занятиям, к пению. Показать маэстро Чинелли, что он умеет, услышать суровый вердикт и прямо здесь и сейчас начинать работу над голосом, над техникой. Погулять по душным залам музея он еще успеет. Тем более что маэстро Чинелли с первых минут знакомства сообщил стажерам радостную новость – на все спектакли «Ла Скала» они могут ходить бесплатно и без ограничений. Без мест, конечно, так что придется довольствоваться галеркой, но это сущая ерунда по сравнению с тем опытом, которого они могут набраться во время спектаклей.

– И что мы поймем, интересно, – буркнул тогда Олег, не слишком вдохновленный перспективой проводить вечера в опере. – Я бы лучше балет посмотрел.

– Да-да и балет тоже! – радостно закивал Чинелли, не уловив сарказма. – Вы можете ходить на любые спектакли.

Марик тактично промолчал. Впечатление об Олеге он уже составил, и самокритичная шутка Рудика о том, что у теноров в голове нет места для мозга, там один резонатор, сейчас казалась ему не такой уж шуткой.

После экскурсии Чинелли провел для них нечто вроде собрания – усадил в репетиционном классе и долго рассказывал, как театр рад итало-советской дружбе, как обогатит этот опыт мировую культуру, потому что русский балет по праву считается самым лучшим. Про советское оперное искусство он тактично промолчал, и Марик хорошо понимал почему. Те полгода, что он успел проучиться в консерватории до отъезда в Италию, их мучили далеко не мировой классикой – на занятиях пришлось разучивать арии из свеженаписанных советских опер. И, на вкус Марата, они имели очень мало отношения к музыке. А те немногие классические вещи, которые попадались в программе, их заставляли петь на русском языке, а не языке оригинала. Чтобы пришедшему на спектакль трудовому человеку было понятно, что там излагает артист. Надо ли говорить, что при такой адаптации смещались все вокальные акценты, ведь русский далеко не так певуч, как итальянский, а ария превращалась непонятно во что.

Еще маэстро Чинелли рассказал, как будут построены их занятия.

– На каждого из вас я готов потратить час в день. Это вокал. Бельканто! Еще час – с маэстро Джованно, разучивание партии. Выбирайте партии. Пуччини, Верди – что угодно. Джованно поможет выбрать под голос. За шесть месяцев партия должна быть готова. Это – ваш экзамен.

– А кому мы его будем сдавать? – снова подал голос Олег. – Вам?

– Публике, господа! Публике! – осклабился Чинелли. – Самой требовательной публике «Ла Скала». Так что советую готовиться очень тщательно!

Марат с нетерпением ждал, когда закончится «классный час» и начнутся занятия. Но оказалось, что сегодня занятий не планировалось. Чинелли решил, что для первого дня стажерам вполне хватит экскурсии и собрания и отпустил их «гулять и наслаждаться Миланом». Легко сказать! Хотелось бы еще знать, как им наслаждаться, при их-то ограниченности в средствах!

Разочарованный Марат вышел на улицу вслед за остальными.

– Ничего так старик, прикольный, – заявил Олег, закуривая «Мальборо», – не иначе успел уже на месте отовариться. – Я так понял, перетруждаться нам тут не придется.

– Видимо, так, – кивнул Валдис. – Несерьезно у них тут все как-то.

Он тоже выглядел разочарованным.

– Ну а ты хотел как дома? Петь, пока связки не отвалятся? Может, тебе еще и «на картошку» в колхоз «Светлый путь» нравилось ездить? Это же Италия! У них тут «дольче вита»! Сладкая жизнь! Наслаждайся!

– У нас в Эстонии не ездят на картошку, – педантично заметил Валдис.

Марик с тоской смотрел на товарищей. Валдис немного занудный, Олег просто невыносим. Светлана прохихикала всю экскурсию, строя глазки попеременно всем троим ребятам. Клавесин Верди ее интересовал в самую последнюю очередь. И что он будет делать в такой компании полгода?

– А пошли побродим по пассажу! – предложил Олег и кинул окурок прямо на тщательно выметенную мостовую. – Я слышал, тут можно круто прибарахлиться.

– Не с нашими деньгами, – фыркнул Марик. – Я вчера уже прошелся, приценился.

– Говори за себя, – усмехнулся Олег.

Марик вспыхнул. При выезде у них отобрали все деньги, и он полагал, что всем им придется жить на одинаково скромную стипендию, выдаваемую Владимиром Петровичем. Но у Олега, похоже, были свои соображения на сей счет. Что он там говорил про отца? Кем тот у него работает? Впрочем, какая Марику разница? В чужой карман заглядывать – последнее дело.

Так что по магазинам он с ребятами не пошел. Отправился бродить по городу в одиночестве. Милан ему нравился – чистый, красивый и яркий. Здесь было больше красок, чем в Москве. Почти столько же, сколько в родной Республике. И люди улыбались приветливо, открыто. Но в целом все это мало походило на ту Италию, которую он себе представлял, которую видел на конвертах от пластинок. Где тот романтический флер, где морские волны, разбивающиеся о солнечный берег, где прекрасные девушки, бредущие босиком по воде, лихо подвернув подол длинной цветастой юбки?

Нет, прекрасные девушки ему встречались. Но преимущественно в туфлях и сапогах, а прямые облегающие юбки вряд ли можно было подвернуть. Марат провожал их взглядом и старался думать о музыке. О том, для чего он сюда приехал, в конце концов.

* * *

– И запомни: не искусство служит нам, а мы служим искусству! Успокойся и наслаждайся моментом! Наслаждайся тем, что ты делаешь, что ты поешь!

Марат смотрел на удобно развалившегося в кресле маэстро Чинелли и изо всех сил гнал от себя сомнения. Ну просто такая манера у старика, любит он пафосные речи! Этот тезис про «искусство в себе, а не себя в искусстве», принадлежавший, кстати, Станиславскому, Марик прекрасно знал. Он ждал каких-то более конкретных советов относительно своего пения.

– Продолжай, – махнул ему рукой Чинелли.

Аккомпаниатор снова заиграл, Марат запел, но тут же был прерван.

– Стоп, стоп. Послушай. У Верди есть одна особенность – у него очень отчетливо звучит каждый звук в вокальной партии. Вокал должен быть театральным, понимаешь? Первая пауза должна быть короткой. Фраза – пауза – фраза. По-итальянски это называется «со-сорано да воче».

Марат хмурился. Почему пауза? Где у Верди эта пауза написана? А если он иначе представляет себе эту сцену? К тому же, увлекшись, Чинелли перемежал русские фразы итальянскими, и Марат окончательно переставал понимать учителя.

– Ладно, хватит с тебя на сегодня. Иди, тебе еще надо познакомиться с Джованно. Выбрал партию?

Марат пожал плечами. Он собирался петь Фиеско из «Севильского цирюльника», но, когда выяснилось, что экзамен нужно будет сдавать на сцене «Ла Скала», засомневался – не замахнуться ли на что-то более интересное в актерском смысле? Например, на партию Скарпиа из «Тоски»?

Уже в дверях его настиг голос Чинелли:

– Да, завтра у тебя выходной. Голосу нужно давать отдых, а мы сегодня неплохо поработали.

Обескураженный, Марат вышел за дверь. Он не считал, что они «неплохо поработали», он только-только распелся и мог бы продолжать еще час, а то и два. И уж точно до завтра его голос полностью восстановится. Черт возьми, ему девятнадцать лет, а не семьдесят, как Чинелли! И он приехал сюда заниматься!

Оставалась надежда на маэстро Джованно – тот выглядел куда более суровым педагогом. Тоже глубокий дед, но в отличие от Чинелли не такой довольный жизнью: губы всегда поджаты, худой, как будто высохший. Марат слышал, что Джованно сорок лет проработал концертмейстером в «Ла Скала», и только недавно, из-за преклонного возраста, его перевели на работу со стажерами. Что, вероятно, не лучшим образом сказалось на его характере. По крайней мере, на Марика он смотрел, как на таракана, приползшего на любимую кухню, когда хозяин собрался завтракать. И по-русски он совсем не говорил, рядом с ним в классе сидел переводчик. С одной стороны, стоило порадоваться предусмотрительности и щедрости отечества – сколько человек работало на то, чтобы несколько подающих надежды оболтусов оттачивали певческие навыки!

А с другой стороны, Марик сразу понял, насколько неудобно общаться через переводчика во время занятий. Джованно останавливался после каждой фразы, с недовольным видом ожидая, пока его замечания переведут. Очевидно, поэтому слова он цедил неохотно. Но и критика у него была куда более конкретной, чем у Чинелли. Марату даже показалось, что им стоило бы поменяться местами. С экспрессивным Чинелли разучивать партию, а с Джованно оттачивать вокал. По крайней мере, Джованно не стеснялся делать замечания и не уносился в пафосные речи.

– Спой мне свободно! Почему ты зажимаешь голос? Кто тебя научил? Что? – Он нервно повернулся к переводчику. – Я не ослышался? В вашей консерватории так учат? Забудь немедленно! О Мадонна, за что мне это опять? Отпускай голос! Отпускай!

Марат постарался «отпустить», но маэстро все равно поморщился на высокой ноте.

– Стоп! Почему ми? У тебя должно быть ми диез! Посмотри в ноты!

– У меня нет ми диез. Я низкий баритон.

– Что? – Джованно аж на месте подпрыгнул. – Чтобы я этого больше не слышал! Низкий баритон, высокий баритон. Какая разница? Петь все должны хорошо! И то, что написано в нотах! Еще раз это место. И открывай звук, выпускай его на свободу!

От Джованно Марат вывалился совершенно измочаленный, но хотя бы довольный. Это уже больше походило на учебу. Правда, следующее занятие Джованно назначил ему аж через день. По всему выходило, что в Италии сильно напрягаться Марату не придется, а свободного времени намечалось хоть отбавляй. Но Марик твердо решил, во-первых, тщательно заниматься дома, то есть в гостинице. И плевать, что скажут соседи. А во-вторых, ходить на все спектакли в театр и набираться хотя бы такого опыта. Да и итальянский надо учить, общение через переводчика ему очень не нравилось, да и грех не выучить язык, на котором написаны все лучшие оперные партии. Оставалось только найти преподавателя.

* * *

Я очень хорошо помню день, когда он рассказал мне про Кармен. Причем подозреваю, что звали ее иначе. Ну какая Кармен могла родиться у советских людей? Пусть даже и дипломатов? Наверняка она была Катей, а красивый псевдоним просто придумала. Или Марат ей его придумал – вполне в его духе. Но он звал ее Кармен, и нам придется согласиться с его версией.

Мы гуляли с ним по Москве, стояла глубокая осень. Золотые и багряные деревья, шуршащие листья под ногами, красивые, но почти не согревающие лучи солнца. Вся эта романтическая муть, на которую обращаешь внимание в двадцать пять лет. Я страшно гордилась новым кашемировым пальто красного цвета, которое Марат привез мне из Польши. Ни у кого больше такого не было! И я выгуливала то ли Марика, то ли пальто. А он шел в огромных темных очках и широкополой шляпе, будто какой-нибудь Джеймс Бонд. Без маскировки он выйти на прогулку уже не мог, его узнавали буквально все! Кидались, просили автограф, а то и спеть! Он бесился, шипел на меня, что никогда больше не согласится никуда выходить без дела. Так что шляпа и очки были компромиссным вариантом. А мне, конечно, хотелось, чтобы все видели, кто мой спутник.

Потом я сказала, что замерзла, намекая на кафе «Мороженое», которое мы проходили. Там готовили горячий шоколад и сливочный мусс, по тем временам – очень изысканные лакомства. Марат тяжело вздохнул, но все-таки галантно распахнул передо мной тяжелые стеклянные двери.

В кафе, к его счастью, почти не было людей. Мы заняли самый дальний столик, идти к прилавку и делать заказ пришлось мне. Стоило бы Марику открыть рот, как его инкогнито тут же раскрыли бы – в те годы изо всех окон лился голос Агдавлетова. Я взяла нам по чашке шоколада и по порции мусса, устроилась напротив Марика, поднесла первую ложечку десерта ко рту, и тут он вполголоса сказал:

– Надо же, девушка за кассой – вылитая Кармен!

Я ничего не поняла в первый момент. Решила, что он про оперу Бизе. Мы часто обсуждали с ним музыку, новые спектакли, исполнителей. Но Марат имел в виду совсем не оперу.

– Я тебе не рассказывал? Кармен – девушка, которая была у меня в Италии.

Вот так, в лоб. Вполне в духе Марата. Я ненавидела его за привычку говорить о своих прошлых отношениях. Ну для чего мне такая информация? Расстроиться? Начать ревновать? А он того и добивался. Ему нравилось, когда я бесилась, ревновала. Мне кажется, он подпитывался моими эмоциями. А может быть, так он получал лишнее подтверждение, что нужен и любим?

Я внимательно присмотрелась к девушке за кассой. Черноволосая, темноглазая. Нос крупноват. И бедра полные. Фи, подумаешь. А Марат мечтательно улыбался, погрузившись в какие-то свои воспоминания.

– И что, серьезно у вас было с ней? – не выдержала я, все-таки поддалась на его очевидную провокацию.

– Серьезнее некуда, – усмехнулся Марат. – Я даже жениться хотел, предложение сделал. А она меня послала, представляешь? Сказала, что я дурак. Ну, дурак я и был, конечно. Она гражданка Италии, только за связь с ней я едва не нажил кучу неприятностей. Меня наш куратор чуть ли не каждую неделю к себе вызывал и пропесочивал, грозился раньше времени домой отправить. Толку что она русская по происхождению? Живет в капиталистической стране, возвращаться не собирается, значит, потенциальный враг. А я с чистым сердцем предлагаю ей замужество. Как она смеялась! Это потом я понял, что, даже если отбросить все политические моменты, Кармен была не из тех женщин, которые всеми силами хотят обрести кольцо на пальце и печать в паспорте. Она любила свободу. И приключения…

По его взгляду я поняла, какие именно приключения любила эта Кармен. И камень в свой огород тоже отметила. К тому моменту я уже несколько раз заикалась об официальном браке, но Марат пресекал подобные разговоры или переводил их в банальную шутку о том, что хорошее дело браком не назовут. А что мне оставалось, силой его под венец тащить?

Марат поддел свой мусс ложечкой, отщипнув от него изрядную порцию, и отправил ее в рот. Нарочито медленно облизнул ложку, смотря мне прямо в глаза. А потом усмехнулся:

– Не злись. Все, что тебе так нравится, я умею благодаря Кармен.

Не злись! Да я ее уже просто ненавидела!

* * *

Познакомился с ней Марат совершенно случайно. В бар «Чинзано» он пошел с ребятами за компанию. Валдис отмечал день рождения и пригласил всех выпить по рюмочке «лимончелло» – местной лимонной водки. На большее их скромных средств не хватало, так что поужинали они в гостинице, сварив на всех две пачки макарон. Марата за месяц в Италии от макарон уже тошнило, но выбирать не приходилось – итальянская «паста» здесь продавалась повсюду и стоила недорого, а вот нормальный кусок мяса обошелся бы в кругленькую сумму, которую стажеры себе позволить не могли.

Они сидели в баре, цедили «лимончелло» и обсуждали учебу. Выходило, что довольны все, кроме Марика. Олег больше времени тратил на поиски шмоток, нежели на оттачивание вокального мастерства, и свободный график, который задали им два пожилых маэстро, его более чем устраивал. Валдис в принципе редко проявлял эмоции как положительные, так и отрицательные. Он занимался по установленной программе, в свободное время читал книжки, коих привез с собой целый чемодан, и ни на что не жаловался. Светлана занималась с другим педагогом, ей голос ставила экстравагантная итальянка, приходившая на занятия в черной шали с алыми розами. Как Марик понял, бывшая прима, не утратившая с возрастом царственных повадок. И со Светой они спелись в прямом и переносном смысле. Тяготился стажировкой только Марик. Ему не хватало нагрузки, он считал, что преступно мало времени тратит на занятия. Выходило от силы шесть-семь часов в неделю. Плюс ежевечерние посещения спектаклей с натяжкой можно было отнести к полезному времяпрепровождению. Особенно угнетало, что из Москвы регулярно звонил Мопс и сообщал: его дважды редакторы приглашали на телевизионные съемки, один раз – «Огонька» к Восьмому марта, второй раз какой-то передачи, несколько раз звали на концерты.

– Сидишь там, штаны протираешь, – ворчал Мопс. – А тут работа горит! Кому ты нужен в Италии? Смотри забудут тебя!

Что мог ответить на это Марик? Не скажет же он Владимиру Петровичу: «Извините, мне надоело, хочу домой, в телевизоре петь». Да его за такие фокусы не то что из консерватории выпрут. Его могут и на телевидение больше не пускать, и концерты перекрыть. Как не оправдавшему доверие недоучке.

– Ты почему такой грустный? – вдруг услышал он низкий женский голос.

Марик поднял взгляд и увидел Кармен. Насмешливые темные глаза с подводкой по кругу, как это модно у итальянок, но абсолютно чистая русская речь без намека на акцент. Она стояла за барной стойкой и улыбалась. Марик мог бы поклясться, что в начале вечера их обслуживал парень-итальянец.

– Петруччо пошел отлить, – хихикнула Кармен. – Мы меняемся. Что, никогда не видел девушку-бармена?

Марат много мог бы сказать, если бы язык не прилип к нёбу. Например, что он вообще не видел таких раскрепощенных и уверенных в себе девушек. В Республике девушки вели себя совершенно иначе, в разы тише и скромнее. В Москве он уже видел разных: и скромных, и «себе на уме», как он охарактеризовал их Светлану, и даже нахальных, пытающихся прорваться к нему за кулисы после концерта. Марат сторонился их всех, не зная, как себя правильно вести. Но Кармен брала инициативу в свои руки сразу и решительно.

– Так почему ты такой грустный?

– По родине скучаю, – признался Марат, думая о том, что его ответ не только честный, но заодно и идеологически правильный – Владимир Петрович был бы доволен. – Но как…

– Мама с папой дипломаты. – Кармен закатила глаза, как будто пересказ этой истории ей смертельно надоел. – Двадцать лет проработали в Италии, я родилась и закончила школу в Милане. Потом предки вышли на пенсию и вернулись в Союз. А я решила, что хочу остаться здесь. Да, я сволочь и эгоистка, папочка мне все это уже говорил. Ну какая есть, уж извините.

У Марика отвисла челюсть от такой непосредственности. И в то же время он был совершенно очарован.

– Ну что, налить тебе и твоим дружкам за счет заведения? Подставляйте рюмки!

«Дружки» уже минут пять внимательнейшим образом слушали их беседу и многозначительно перемигивались. Но рюмки, конечно же, подставили.

Кармен оставила Марату номер телефона и предложила звонить в любое время. Но, словно чувствуя, что стеснительный Марик вряд ли воспользуется ее предложением, вытребовала и его номер. Ну и что, что гостиница! Не позовут тебя, что ли?

А через несколько дней телефонного общения Марат понял, что нужно вести себя по-мужски, набрался смелости и пригласил Кармен в театр. Вторую контрамарку пришлось на время одолжить у Олега, все равно он своей почти не пользовался.

– Что я тут не видела? – пожимала плечами Кармен, но все-таки честно высидела вместе с Маратом все три акта.

А потом сама остановила возле театра такси, и четвертый акт происходил уже в ее небольшой квартире на окраине Милана.

На следующий день маэстро Чинелли как-то странно посматривал на Марата, а потом заявил:

– Очень хорошо понимаю вашу молодость, но извольте заниматься этим не накануне урока – вы, прошу прощения, не звучите. Мне кажется, наши уроки не так часты, чтобы вы не могли совмещать.

Марик покраснел до кончиков ушей. А Чинелли ехидно улыбался и покачивал головой, что-то еще бормоча под нос про молодость и глупость.

* * *

Их роман стремительно развивался. Марик все реже ночевал в гостинице с ребятами. К советам Чинелли он честно старался прислушиваться, но получалось не всегда – Кармен его график занятий совершенно не волновал. Она работала с двенадцати дня до полуночи, и Марат обычно приходил к ней в бар за несколько часов до закрытия. Они болтали, если народу было не очень много, а потом вместе уезжали к Кармен.

И зря старый маэстро ворчал! Теперь Марат не плелся на занятия, а летел, как на крыльях. Ему хотелось петь, хотелось творить, хотелось выучить не одну партию, а десяток! Он упросил Чинелли разучивать с ним дополнительно неаполитанские романсы о любви – к вечно хмурому Джованно он с подобной просьбой подойти не решился. Чинелли посмеялся, пошутил, что ему за это не платят, снова вогнав Марика в краску, но согласился.

Кармен к его вокальным опытам относилась скептически, а на его попытку спеть ей романс во время ночной прогулки по Милану заявила:

– Мама миа, не надо так орать! Люди уже спят! Сейчас еще карабинеры прибегут, чего доброго. Давай договоримся: поешь ты у себя в театре. На меня эти завывания не действуют. У меня к ним иммунитет.

– Иммунитет? – опешил Марат.

– Конечно. – Кармен нарочито широко зевнула, показывая, как ей скучно. – Мне ваше пение надоело до смерти! Все итальянцы поют, все разбираются в опере, все ездят тебе по ушам на свиданиях, падают на колени и дарят розы. Годами. Продолжая при этом жить с мамочкой и кушать только ее пасту на завтрак, обед и ужин.

Марат даже не знал, что ответить, но Кармен и не ждала ответа. Она обвила его шею руками, вовлекая Марика в поцелуй.

– Не уподобляйся им, мой рыцарь. К тому же у тебя отвратительный итальянский!

– Так научи!

– Вот заняться нам больше нечем! Ой, ладно, не смотри на меня так! Научу! Но только не сейчас, хорошо?

Но Кармен слово сдержала, они действительно стали заниматься итальянским, тем более что Марик оказался способным учеником – достаточно было просто говорить с ним по-итальянски, поясняя незнакомые слова и выражения. А правильный акцент он начал быстро копировать благодаря музыкальному слуху.

Жизнь улыбалась Марату во весь рот, и все-таки одно обстоятельство омрачало его счастье. Деньги. А точнее, их катастрофическое отсутствие. Пока они с ребятами жили студенческо-стажерской коммуной, им как-то удавалось сводить концы с концами, вскладчину покупая продукты и готовя на всех. Но на такси, на посиделки в баре, на свидания, во время которых хотелось купить любимой девушке хотя бы одну розу, пусть она и смеялась над рыцарскими проявлениями, денег не просто не хватало – их не было. По утрам, просыпаясь в квартире Кармен, Марат чуть ли не бегом бросался к двери, сочиняя сказки, что он опаздывает на занятия. На самом деле он отчаянно боялся, что Кармен начнет кормить его завтраком и предлагать кофе. Воспитанный в строгих традициях Республики, где бабушка никогда в жизни не работала, а дедушка считал своим долгом обеспечивать семью, он не мог позволить себе сидеть на шее у женщины.

Была и другая проблема. Марат окончательно вырос из пиджака, привезенного еще из Республики и изрядно затасканного в Москве. Если раньше запястья вылезали за рукав на пару сантиметров, то теперь на добрых пять-шесть, да и застегивал его Марат с большим трудом. Обе его рубашки без пиджака имели совсем уже непотребный вид, и Марик старался оставаться полностью одетым до последнего, чуть ли не в одежде ныряя под одеяло.

Кармен, вероятно, что-то замечала, но как женщина достаточно умная виду не показывала, денег не предлагала, понимая, чем закончится подобное предложение. Но в один из вечеров, когда Марат протирал единственные брюки в «Чинзано», пожертвовав даже балетом «Жизель», который давали в театре, она вдруг между делом сказала:

– Ты знаешь, один мой знакомый работает на радио, делает передачу про мировые музыкальные шедевры. Я ему обмолвилась, что есть на примете очень талантливый русский певец, так он чуть с ума от счастья не сошел. Как ты смотришь на то, чтобы спеть несколько русских романсов у него в передаче? Он заплатит.

В первую секунду Марик хотел возмутиться и заявить, что он споет на радио и бесплатно! Что для него большая честь нести в Италии русскую культуру. Но потом включился здравый смысл. Будет куда лучше нести русскую культуру не в подстреленном пиджаке и затертой рубашке. Советский певец должен выглядеть достойным своей страны.

Так он потом и объяснял трясущемуся от возмущения Владимиру Петровичу в дубовом кабинете с вытертой ковровой дорожкой и бледным чаем в граненом стакане с подстаканником. Чай давно остыл и потерял всякий вкус, но Владимир Петрович про него забыл, а Марату и вовсе было не до угощения. Он сидел бледный как мел и изо всех сил старался сохранять самообладание.

– Надо же до такого додуматься! – потрясал руками Владимир Петрович. – В капиталистической стране! Взять деньги за работу и потратить их на себя! Шмотки он купил! Ты родину на рубашку променял, ты понимаешь?!

– Я не понимаю, я должен был отказаться? На всю Италию прозвучали романсы Чайковского, Глинки, даже песня Соловьева-Седого, советского композитора! Разве это плохо?

– Во-первых, ты должен был посоветоваться со мной! Вам, кажется, ясно сказали, никакой самодеятельности! Во-вторых, ты не должен был получать деньги за выступление и тратить их по своему усмотрению! Тебя отправило сюда советское государство. Оно тебя обеспечивает. А ты, живя на всем готовом, еще незаконно обогащаешься!

Марат просто дар речи потерял от такой убийственной логики. Владимир Петрович явно намекал на то, что деньги нужно было отдать ему. Как бы в кассу советского государства. А то, что обеспечение стажеров не тянуло даже на минимально необходимое, его не касалось.

– Итальянские балерины, кстати, живут на точно такое же пособие в Москве, – ни к кому не обращаясь, сообщил Владимир Петрович, усаживаясь за стол и пробуя остывший чай. – Тьфу, пакость. Чертовы итальяшки, даже чай нормальный производить не умеют! Так вот, балерины живут в Москве и не жалуются!

– Балеринам не нужно есть, – не удержался Марат. – Они чем стройнее, тем лучше. А мне уже голос не на что опирать.

Владимир Петрович покачал головой и закурил, даже не потрудившись открыть окно.

– Борзый ты. Ох, борзый. Тебя спасает только то, что талантливый. Но когда-нибудь ты допрыгаешься, Агдавлетов. И твои поклонники там, – он многозначительно поднял глаза к потолку, – тебе не помогут. Ты думаешь, я не знаю о твоем романе с некоей Кармен?

– Думаю, вы обо всем знаете, – буркнул Марат, решив, что пропадать – так с музыкой.

– Да уж… Связь с иностранной гражданкой. К тому же крайне неблагонадежной. Почти что изменницей родины.

Что ж тебя на той родине-то заклинило, с досадой подумал Марик. Главный патриот нашелся. Это в посольстве у тебя стены дубовые и чай жидкий. А в шесть часов служба закончилась, дверь закрылась, и ты поехал в свою уютную квартиру с отдельной спальней и отдельным туалетом. И костюм у тебя по размеру, и ботинки кожаные, уж точно не советские.

Вслух он благоразумно ничего не сказал.

– Но, заметь, я не приказываю тебе немедленно прекращать ваши отношения. Хотя мог бы.

Марик поднял тяжелый взгляд. «Приказываю», значит. Владимир Петрович взгляд не отвел. Он уже совершенно успокоился, чуть ли не улыбался.

– Более того, я мог бы давно доложить о твоем безобразном поведении куда следует. И, возможно, ты бы уже ехал домой. Домой, Агдавлетов, а не в Москву. Но я этого не делаю. Хочешь спросить, почему?

Марат молчал. Владимир Петрович ответил сам себе.

– Потому что не вижу смысла. Через два месяца стажировка подойдет к концу, и ваш роман с Кармен прекратится сам собой. Ты же не надеешься, мальчик, что она поедет с тобой в столицу нашей родины? Или ты настолько наивен?

Марик мучительно краснел, но продолжал хранить молчание. Он не надеялся: этот разговор состоялся как раз после постыдного инцидента, когда он предложил Кармен руку и сердце. А она смеялась минут пятнадцать, после чего, как неразумному ребенку, объясняла ему, что не создана для брака и семьи, что глупо в их положении даже обсуждать такие вещи, а нужно просто наслаждаться ситуацией и друг другом. И Марат до сих пор не понимал, как такое может быть? Ему казалось, что единственный повод отказать мужчине – отсутствие к нему чувств. Но то, что происходило между ними по ночам, свидетельствовало о самых настоящих и горячих чувствах с обеих сторон. Или нет?

– А может быть, ты надеешься остаться тут? – вдруг прищурился Владимир Петрович. – Попросишь политического убежища, кинешься на ковер итальянским властям, мол, влюбился, хочу жениться, спасите-помогите, устройте в «Ла Скала» заодно? А?

– Нет, – твердо ответил Марат. – Даже в мыслях не было.

– Это хорошо! Всегда помни, что там, дома, остались твои родные. Ой, как несладко живется родителям изменников родины. Какой же мерзкий у них чай! Агдавлетов! Спроси у своей итальянки, где здесь чай хороший продается, что ли! Должна же быть от тебя какая-то польза! И иди уже, надоел хуже горькой редьки.

Марат вышел из кабинета. Он чувствовал себя подавленным и абсолютно разбитым. Эта кабинетная сволочь была абсолютно права – у них с Кармен нет никакого будущего. И хуже всего, что сама Кармен считала точно так же. А он просто влюбленный идиот, разучивающий неаполитанские романсы и готовый сделать предложение непонятно чего, стоя на одном колене с розой в зубах. Как есть идиот.

* * *

Я думаю, правильнее всего, говоря об Италии, сравнить ее с лоскутным одеялом. Кусочки такие разные, такие пестрые, разноцветные, но каким-то волшебным образом соединяются в одно целое. Так же и Италия, собранная из множества маленьких государств, не похожих друг на друга. Больше всего я люблю свою солнечную Тоскану, но мне хорошо и в слегка пафосном Милане, и в странным образом совмещающем нищету и роскошь Неаполе, и в строгом, но завораживающим древней могучей энергией Риме. Есть только один город Италии, который я не люблю. Венеция. Да, я знаю, мекка для влюбленных со всего мира, самый романтический город, каналы, мосты и маски. Но он словно давит на меня. Наступающие дома, узенькие улочки, стоячая вода каналов с отчетливым запахом старости и смерти. Первый раз я попала в Венецию зимой, в низкий туристический сезон. Со мной был прекрасный гид, увлеченно старавшийся влить в мои уши как можно больше исторических фактов. Он с энтузиазмом и красочными подробностями рассказывал, как население Венеции трижды почти полностью вымирало от чумы – вода и сырость только способствовали распространению болезни. И мне уже чудилось, что я вижу похоронные гондолы, мрачно и неотвратимо вывозящие из умирающего города зачумленные трупы.

А Марат был влюблен в Венецию. Он мог говорить о ней часами! Он знал всех персонажей комедии дель арте! У него в квартире висели венецианские маски: и красивые, с перьями и блестками, и жуткие, с длинными носами и изогнутыми ртами, – и про каждую Марат мог прочитать целую лекцию. А на письменном столе у него стояла фигурка Пульчинелло – итальянского шута, горбуна в черной маске с мандолиной в руках, тоже привезенная из Венеции.

Уже после перестройки, когда границы открыли, и Марат приехал ко мне в гости, я решила показать ему Италию во всем ее многообразии.

– Куда ты хочешь? Рим, Флоренция, Пиза?

– Поехали в Венецию! – с горящими глазами воскликнул он.

– Нет, умоляю, только не туда! Это город смерти!

– Это город искусства! И тоски по настоящей любви, без масок венецианского карнавала, – неожиданно тихо поправил меня уже седеющий, но все же мой Марик.

* * *

– Ты зря расстраиваешься, мальчик!

Маэстро Чинелли откинулся на спинку стула и с удовольствием закурил. Перед ним стояла крошечная чашечка с очень крепким – Марик уже успел в этом убедиться – кофе. К своей Марик едва притронулся. Он с куда большим удовольствием налегал уже на второе панини с мясом и сыром. Тоска тоской, а молодой организм, истосковавшийся по нормальной еде, требовал свое. Чинелли только усмехался, глядя на него.

– У тебя таких Кармен будет сотня. Или две. Выходишь ты, скажем, в роли Фигаро. Или Фиеско. Берешь верхние ноты. И всё, весь партер твой, только пожелай.

Марик перестал жевать, а Чинелли засмеялся.

– Ну всё, всё, не вспыхивай! И настоящая любовь у тебя будет. Если захочешь.

Они сидели за столиком уличного кафе недалеко от площади Сан-Марко, и Марику не верилось, что он не спит. Всего какой-то час прогулки по набережной, а Венеция уже успела его очаровать: такая гордая, надменная красавица. Девушка с характером. Чинелли пообещал, что после небольшой остановки на обед они прокатятся на гондоле, а потом, если Марик захочет, он может сходить во Дворец дожей, где расположился музей искусства. Вечером опера, разумеется, настоящая венецианская опера, где Марат наконец-то услышит, как нужно исполнять партию Грифаньо [2], ибо сил у маэстро больше нет терпеть ту слабую пародию, которая у Марика получается.

Все это Чинелли ворчал себе под нос, не переставая благодушно улыбаться и потягивать кофе. А Марат думал о том, как он благодарен старику.

Несколько дней назад, после сложного разговора с Владимиром Петровичем и еще более сложного объяснения с Кармен, он пришел на занятия в совершенно разобранном виде. Честно старался сосредоточиться на материале и объяснениях наставника, но ничего не получалось. Перед глазами вместо нот маячило расстроенное лицо Кармен. Она не понимала, почему они должны расстаться, ведь им так хорошо вдвоем, а уезжать Марику еще только через полтора месяца. Полтора месяца любви – зачем от них отказываться? Потом вдруг помрачнела.

– Тебя вызывали в КГБ, да? Тебе приказали от меня отказаться? Потому что я невозвращенка?

– Нет!

Марат пытался ей объяснить, что все совсем не так. Что органы им недовольны, но никто не требует от него рвать отношения. Он сам, сам не может их продолжать, потому что это нечестно, ненормально! Но чем больше он объяснял, тем сильнее Кармен хмурилась. И когда замолчал, указала на дверь.

– Пошел вон.

И он пошел, разбитый и физически и морально, не смея спорить с женщиной и навязывать ей свое присутствие еще хотя бы минуту. Всю следующую ночь не спал, сидел на крошечном балконе их общего с Олегом номера, который они использовали как курилку, и смолил одну за одной. А утром пришел на занятия к Чинелли и, конечно, не звучал. У него не получалось даже взять верхние ноты, не говоря уж о том, чтобы вжиться в образ глупого старика Грифаньо. И Чинелли, промаявшись с ним полчаса, не выдержал и начал расспрашивать. Марик давно подозревал, что маэстро к нему привязался – он и занимался с ним чаще, чем с остальными, и выкладывался эмоционально, сто раз объясняя, показывая, делая замечания. Олег и Валдис рассказывали, что с ними Чинелли даже с кресла редко встает, весь час сидит с чашкой кофе, развалившись, и время от времени выдает какие-нибудь корректирующие реплики, пока те надрываются у рояля. Симпатия была взаимной, Марат тоже привязался к эксцентричному старику, даже научился не реагировать на его подколы касательно личной жизни. И в тот раз не выдержал, рассказал всё как есть. Чинелли похмыкал, покачал головой, а потом сказал, что в ближайшую субботу они едут в Венецию. Потому что нельзя полгода прожить в Италии и не увидеть Венецию. И потому, что нельзя спеть венецианского купца, если никогда не видел город гондол и каналов. Но Марик подозревал, что дело не только в искренности исполнения, о котором заботился Чинелли. Слишком уж внезапным было предложение, да и остальных ребят он посмотреть Венецию не звал, хотя Олег пел герцога Острогото, а Валдис – кузена главной героини Бельфусто.

К тому же старику Чинелли поездка так далеко от родного театра и удобного кресла давалась явно непросто – ходил он медленно, быстро уставал, так что многочисленные кафе Венеции стали для них настоящим спасением. Маэстро платил за все сам, не позволяя Марику даже достать бумажник.

– Вычту из твоего гонорара за выпускной спектакль, – смеялся он. – Если, конечно, тебя не освистают клакеры. А если ты и дальше будешь так отвратительно звучать – обязательно освистают. Думай о музыке, мальчик. Думай о своей партии. Вложи все свои страдания в роль. И легче станет, и полезнее.

Марику потом казалось, что один день неспешных прогулок и неспешных разговоров со стариком дали ему больше, чем шесть месяцев учебы. Перемежая русский и итальянский, они говорили о вещах, куда более важных, чем техника бельканто. О жизни. На сцене и за ее пределами.

– Какие у меня были девчонки, мальчик, – вздыхал Чинелли, мечтательно поднимая выцветшие глаза к солнцу, отражавшемуся от флюгера колокольни собора Святого Марка. – Как я пел, когда начиналась новая романтическая история! Но гораздо лучше я пел, когда она заканчивалась! А если бы не заканчивалась, что тогда? Дом, семья, дети. Лазанья по субботам. Дорогой, что ты сегодня кушал днем? О, это любимый вопрос всех итальянских женщин. Любимая тема для обсуждения вечером. С чем был твой панини в обед, дорогой? Это отвратительно. Как можно петь Скарпиа [3], если думаешь о панини? Художник должен гореть, мальчик. Всегда быть немного несчастным или немного влюбленным. Все держится на трагедии. Не на связках, нет. Ты не машина для извлечения звуков. Связки есть у всех. А ты пой душой.

Во Дворец Дожей старик не пошел, остался на мягкой банкетке во дворе легендарного музея. И у Марика, пока он бродил по холодным и мрачным залам, где когда-то другими, наверняка не менее экстравагантными старцами, вершилась судьба Венецианской республики, было время подумать над всем услышанным.

Вечером, в опере, Чинелли уже не вел пространных разговоров, его лирическое настроение улетучилось. Он стал собран и строг: каждую спетую на сцене фразу он пояснял Марату на ухо. Как это сделано технически, где звук опирается, где прикрывается, как резонирует. Наверняка они мешали соседям, но никто не посмел сделать им замечание. Кажется, сидящие рядом узнали Чинелли, потому что в антракте, когда зажигали свет, посматривали на него с уважением и восхищением. Эта страна помнила и чтила своих любимцев, пусть даже давно ушедших на покой.

В Милан Марат возвращался с твердым пониманием, чем он будет заниматься оставшееся до отъезда время. В его изрядно потертом, еще когда-то служившем дедушке Азаду кожаном портфеле лежала расписанная от руки с многочисленными пометками Чинелли партия Грифаньо. И Марик собирался сделать все возможное, чтобы его Грифаньо был лучшим в экзаменационной постановке, которая прозвучит на легендарной сцене «Ла Скала». В конце концов, старик совершенно прав. Такая возможность выпадает одному из тысячи начинающих певцов. И просто свинство тратить время на сожаления о чем-то, что не сложилось и сложиться не могло.

* * *

– Старик, может, хватит уже? Идеально ты поешь, идеально. Заканчивай!

Олег швырнул на пол подушку, которой уже минут двадцать закрывал голову, пытаясь уснуть, и сел на кровати.

– Угости сигареткой, что ли.

– А свои что? – проворчал Марат, с неохотой откладывая партитуру.

– Да я до следующей получки на мели. Купил туфли для премьеры. Итальянские, чистая кожа. Тебе не показал, что ли? Все пацаны уже видели. Сейчас…

Олег полез под кровать доставать коробку с туфлями. Марик присвистнул. Туфли оказались роскошными: гладкая, блестящая кожа, вытачки по контуру, шнуровка на два захвата, небольшой каблук. В таких даже лапа сорок шестого размера будет выглядеть изящно.

– Шикарные. Но для герцога Острогото как-то чересчур современно, не находишь? – усмехнулся Марат.

– Завидовать нехорошо, умник! Я их на банкет после спектакля надену!

– А что, еще и банкет планируется?

– Ну а как же?! У них закрытие сезона, у нас окончание стажировки. Чинелли мне уже вовсю намекал, чтобы мы готовили печень.

Марик вздохнул. Лично он сейчас не мог думать ни о туфлях, ни о предстоящей гулянке. Как и советовал Чинелли, он полностью погрузился в работу, репетировал своего Грифаньо днем и ночью. Хотя за окном уже две недели как шумел Милан, а не плескались воды Гранд-Канала, Марику порой чудилось, что он все еще в Венеции. Уж слишком он вжился в образ плутоватого купца на венецианской ярмарке.

– Спать? – с надеждой спросил Олег, опуская окурок в консервную банку, служившую им пепельницей. – Половина второго ночи!

– Еще раз спою – и спать, обещаю. У меня в одном месте неточно получается. Послушаешь?

Олег застонал и повалился на кровать, не забыв прихватить подушку. Сам он к занятиям подходил куда спокойнее, занимался исключительно в театре. Он же не маньяк, как некоторые! И потом, как без инструмента-то? По одним нотам? Так Марат умудрился себе магнитофон купить, записал на него аккомпанемент и вот так, под запись, и занимался. Нашел на что деньги тратить. Лучше бы вот туфли купил.

Марат как раз собирался нажимать кнопку «пуск» на маленьком магнитофончике, ставшем ему настоящим подспорьем, когда в дверь застучали.

– Маэстро! Эй, Маэстро! Олег! Спите уже, что ли?

Да действительно, чем еще заниматься в половине второго ночи? Марик пошел открывать, думая, как легко школьная кличка следует за ним по жизни. В дверях он увидел Анджея, того самого балеруна, с которым у них не сложилось соседство в самом начале стажировки. С тех пор они почти не общались, сухо здороваясь при встрече. Марик отшатнулся от неожиданности – Анджей стоял в обтягивающем белом трико и майке-алкоголичке, крайне плохо сочетающихся между собой. Балетный усмехнулся.

– Да не пугайся так, не изнасилую. Пацаны, вы новость слышали? Что девки-то в Большом отчебучили.

«Пацаны» переглянулись и отрицательно помотали головами.

– Курить есть?

Анджей просочился в комнату. Марик с тяжким вздохом полез за сигаретами.

– Короче, рассказываю. Эти их коровы… Ну, которые вместо нас сейчас в Большом стажируются! Отказались выступать на выпускном спектакле! «Лебединое» должны были давать. У всех серьезные партии, билеты проданы, артистки заявлены.

– В смысле – «отказались»?

Олег подвинулся, освобождая место, чтобы Анджей сел. Марат устроился на подоконнике, от греха подальше.

– А вот так, отказались. Прикиньте, дуры какие? Одну из них, видите ли, педагог оскорбил. Анриетта Генриховна! Помню ее отлично, сучка редкостная, но хореограф гениальный. У нас же церемониться не принято, балет – жесткая профессия. Набрал лишних полкило, сразу услышишь, что ты жирный кабан. Ну или кабаниха. В общем, что-то в этом роде Генриховна итальянке и сказала. А та в истерику, побежала к послу с жалобой. За ней следом все остальные, мигом припомнили и что содержание у них нищенское, и что репетиции назначают сверх нормы. Привыкли, как здесь у них принято, три часа два раза в неделю. А у нас как? Да еще перед важным спектаклем? Будет упираться у станка с утра до ночи. Короче, конфликт менталитетов. И все эти курицы решили устроить бойкот и отказались от выпускного спектакля. Ну то есть они вроде как согласны выступить, если им принесут официальные извинения и выплатят гонорар за спектакль! Примы, мать их! Толстожопые! Кому они там в Большом упали? Им одолжение делают, учат их, а они условия ставить будут.

Олег и Марат молчали. Потому что оба очень быстро сообразили, чем может обернуться дело.

– В общем, я полчаса по междугороднему с нашими трындел, подробности узнавал. Счет теперь будет бешеный. Если материально поможете, не откажусь.

– Ты за этим, что ли, пришел? – возмутился Олег. – Сами без копейки сидим!

– Ну я же вам ценную информацию притащил! Ладно, пожрать-то у вас найдется?

– Макароны, – с презрением сообщил Марик и вытащил из-за окна кастрюльку.

Презрение относилось к макаронам, которые все уже видеть не могли за прошедшие месяцы. В жестяной кастрюльке краснел слипшийся макаронный ком с томатной пастой.

– Давай! – Анджей цапнул кастрюльку.

– М-да, а говорят, балетные не жрут, – хмыкнул Олег.

– Мы второй день на балетной диете, – огрызнулся Анджей. – На одном чае без сахара. Когда там уже получка?

Марат щелкнул зажигалкой, хотя только что погасил предыдущий окурок. Его постепенно накрывало беспокойство.

– Вы помните, что говорил Владимир Петрович? Мы живем ровно на тех же условиях, на которых живут итальянцы у нас. Если они сорвут спектакль, нам здесь выступить не дадут.

Анджей поднял на него прозрачно-голубые глаза, захлопал белесыми ресницами.

– Серьезно?

– У тебя будет шанс проверить.

– Да ладно… Мы столько занимались, готовились, партии учили. И что? И ничего? Просто вернемся домой?

– Ага, – кивнул Марик. – Просто вернемся домой.

Вилка царапнула о дно кастрюльки. Анджей прикончил самодельную «пасту». В комнате воцарилась тишина. Все думали о том, что так бесславно стажировка закончиться не должна. Даже Олег нахмурился. Как бы он ни относился к учебе, выступить на сцене легендарной «Ла Скала» хотелось всем.

– Ладно, мы все равно ничего не сделаем, – пожал плечами Марик. – Можем поговорить с Чинелли. А вы там со своими педагогами. Но, боюсь, это не они решают.

– Вдруг еще обойдется? Зря я, что ли, туфли покупал.

– Иди ты со своими туфлями! В Москву их привезешь, пригодятся. Пошли Валдиса разбудим, новость сообщим.

– Да утром сообщим, – отмахнулся Олег. – Зачем сейчас?

– Затем, что у него припасена была бутылка «лимончелло» на черный день. По-моему, этот день уже настал.

Часть 4

Чемодан был неподъемным. Таможенники радостно на него накинулись, но, открыв, увидели только ряды пластинок, заботливо переложенные рубашками и нижним бельем. Попытались придраться:

– Западную музыку везете?

– Классику везу, – огрызнулся Марат, переворачивая первую пластинку. – «Севильский цирюльник», «Венецианская ярмарка», сборник неаполитанских романсов.

Таможенники тут же заскучали, захлопнули чемодан и предложили товарищу Агдавлетову проходить. Он и прошел через турникет туда, где с ноги на ногу нетерпеливо переминался Мопс. Вообще-то Левон Моисеевич Ацхель, но в артистической среде все звали его Мопсом – за поистине собачий нюх на денежные гастроли и перспективных исполнителей, за умение выбивать деньги из устроителей, за вздернутый как у мопсов нос да и в целом– для краткости. Низкий, Марату едва до плеча, лысый, хотя тогда ему едва ли исполнилось сорок, всегда в пиджаке и бабочке. Он органично смотрелся бы в роли импресарио и сто лет назад.

– Только не расстраивайся, Марик! Самое главное – не расстраивайся! – накинулся он на Марата, даже забыв поздороваться. – Пошли они все знаешь куда? У тебя здесь сумасшедшие перспективы. Сумасшедшие! Ты уже завтра поешь в сборнике, ты понимаешь? В Колонном зале! Там Кигель, там вообще все!

Марат рассеянно кивал, машинально шагая по коридору вместе с Мопсом и волоча тяжеленный чемодан. В котором под тремя пластинками итальянской классики, конечно же, лежало еще три десятка грандов и миньонов с современной музыкой всех стилей и направлений вплоть до ненавистного советской цензуре джаза. На плече у Марата висела спортивная сумка с магнитофоном, несколькими раритетными бобинами и теми предметами итальянской одежды, которыми ему все же удалось разжиться.

– Я тебе снял номер в гостинице, – продолжал Мопс.

– Зачем? У меня же комната в общежитии.

– Во-первых, еще не факт, – неопределенно пробормотал Мопс.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивился Марик.

– Ну, сам понимаешь, конец учебного года не за горами… И потом, ты же не собираешься там жить летом? И во-вторых, студенческое общежитие тебе уже не по статусу.

– А гостиница мне не по карману! – фыркнул Марик.

– Ничего страшного, скоро все наладится. Завтра у тебя выход в сборнике, а через два дня летим на Дальний Восток.

– Что? – До Марика наконец-то дошло, он даже остановился. – Ты вообще о чем? Какой сборник, я только с самолета. Что я там буду петь? Готовиться когда?

– Полагаю, что на творческом вечере Антохиной петь нужно именно ее песню, – хмыкнул Мопс. – Клавир уже у меня, репетиция через три часа. Если поторопишься, мы на нее даже не опоздаем.

– Я никуда не поеду! Какая репетиция? Я весь день в дороге, мне надо помыться, побриться, переодеться. Мопс, ты с ума сошел! А что за Дальний Восток? С чем я поеду? Куда? У меня ни программы, ничего! Ты что, договорился со всеми за моей спиной?

Еще хотелось бы знать, когда он успел? О том, что Марат возвращается в Москву, он сообщил импресарио два дня назад. Когда Владимир Петрович собрал стажеров в своем дубовом кабинете и, даже не предложив чаю из стаканов с мельхиоровыми подстаканниками, сообщил, что в связи с конфликтной ситуаций в Большом театре их выступления в «Ла Скала» отменяются. Мол, доучиваетесь оставшиеся три недели и тихонечко возвращаетесь домой.

– А что нам тут делать еще три недели? – возмутился Марат. – Готовиться к спектаклю, которого не будет?

– Товарищ Агдавлетов, вы хотите прямо сейчас отправиться в Москву? – осклабился Владимир Петрович. – Могу устроить!

– Так устройте, пожалуйста! – рявкнул Марик не слишком-то учтиво. – Для чего нам тут штаны протирать?

Владимир Петрович и устроил. И теперь Марат шагал по коридору Шереметьево с подпрыгивающим от возбуждения Мопсом в абсолютную неизвестность.

– Я о тебе забочусь, между прочим! Знаешь, какие деньги можно на Дальнем Востоке заработать?!

– У меня даже программы нет!

– Составим! Накидай из того, чему тебя в Италии учили.

– Ты серьезно? Арию купца из «Венецианской ярмарки»? И десяток вокализов. Трудящимся Дальнего Востока?

– Ты недооцениваешь наших трудящихся! Марик, ну давай ты сам решишь, что там тебе петь! Сегодня главное попасть на репетицию к Антохиной. И не забудь ее поблагодарить за песню, которую я для тебя выцарапал!

– А что за песня-то?

– «Аист белокрылый».

– Что?! Выцарапал он! Да ее до меня только ленивый не пел!

– И что теперь? Ты хоть понимаешь, что это Антохина! Она уже живой классик! Подружитесь, покажешь себя, и она будет тебе новые песни отдавать. Ты хочешь все и сразу?

– Мопс! Я хочу хотя бы прийти в себя! Отоспаться, пожрать по-человечески, а не макароны эти их проклятые. Сходить в консерваторию, узнать, что там и как, когда занятия, как мне быть с пропущенным временем. Нам вроде бы обещали, что засчитают стажировку как семестр. Какие гастроли, ты о чем? Мне учиться надо.

Мопс подозрительно тяжело вздохнул и взял его за локоть.

– Понимаешь, Марик… Боюсь, что закончилась твоя учеба. Но! Началась практика. А практика она, поверь, гораздо важнее. Сколько народа каждый год консерватории заканчивает, и что? Маются в областных филармониях, на утренниках для пенсионеров поют за три копейки. А тебя уже народ хочет видеть и слышать! Ты уже залы собираешь, на тебя запросы приходят. Это сейчас Дальний Восток, а через годик мы с тобой в Прибалтику поедем! А там, может, вообще в Польшу или Болгарию!

– То есть как – закончилась?

А дальше, уже в такси, которое везло их в центр города, Мопс, запинаясь и сбиваясь, рассказывал, что в консерватории дикий скандал из-за того, что Марат не закончил стажировку как полагается. К тому же там знают и о Кармен, и о подработке Марата на радио, и даже о том, что он, студент Московской консерватории, в Италии не столько учился вокальному мастерству, сколько тратил время на магазины и поиски красивой одежды. Словом, опозорил родное учебное заведение по полной программе.

– Одну рубашку купил и один пиджак, – с горечью произнес Марик, глядя в окно несущейся машины. – Даже на туфли не хватило.

– В общем, приказ о твоем отчислении уже подписан. Тебя там не особо любили, как я понял. А когда твой куратор позвонил декану, все закрутилось… Марат! Самое главное, что тебя от сцены не отстранили! Понимаешь? Вот это главное!

– Отстранят, не сомневайся. Кому я нужен-то без образования?

– Посмотрим. И поверь мне, это совершенно разные ведомства. Всё, приехали. Вытряхивайся.

Такси остановилось у гостиницы «Россия». Самое сердце столицы, шикарное здание, дорогущие номера. Марат недоверчиво покосился на импресарио.

– Что? Пока за мой счет, потом сам будешь оплачивать.

– Я отдам, – серьезно сказал Марик.

– Понятное дело, – усмехнулся Мопс. – Давай в номер. Мойся, переодевайся. Может быть, даже пожрать еще успеем.

* * *

Про Мопса надо рассказать отдельно, так как личность он поистине легендарная. Я познакомилась с ним вскоре после начала нашего с Мариком романа и неудивительно – Мопс постоянно его сопровождал. Ни одна пьянка-гулянка без Мопса не обходилась. В начале карьеры Марик очень к нему прислушивался, да оно и понятно – Мопс просчитывал на два хода вперед. Он вцепился в Марата еще на самом первом концерте в Москве, на конкурсе, который Марик выиграл. И следил за ним, когда тот поступил в консерваторию, опекал, устраивал выступления в каких-то третьесортных концертах, потом второсортных. Потом подвернулась возможность организовать сольный концерт классической музыки в зале Чайковского в рамках какой-то там программы поддержки молодых исполнителей. Словом, Мопс без мыла влезал во все отверстия, имел связи везде, где можно и нельзя, пользовался ими направо и налево. И пропихивал артиста, на которого делал ставку, с упорством ледокола. Сегодня такой продюсер стал бы миллиардером. А тогда такой профессии как бы не существовало, но на самом деле она, конечно, была. Кто-то же договаривался о концертах, решал организационные вопросы, выступал посредником между концертными залами и филармониями, заказывающими артиста, и самим певцом. Да, существовал Госконцерт, который всем этим занимался, но свои функции он выполнял плохо, заботился в первую очередь не об артистах, а о пополнении государственной казны. А хороший импресарио умудрялся в обход Госконцерта замутить какие-нибудь внеплановые выступления за живые деньги, например. И в том же Госконцерте убедить нужных людей, что именно этого артиста надо отправить на гастроли в хлебосольную союзную республику. И пластинку пора бы выпускать. Словом, он представлял интересы певца на всех уровнях. По крайней мере, такой импресарио, как Мопс, мог это делать.

С Мопсом хотели работать все. Даже Кигель, независимый и самодостаточный, востребованный, как мне кажется, с первой спетой в микрофон ноты и до сегодняшнего дня. Даже он иногда пользовался услугами Мопса. Леня Волк на совместных артистических пьянках иногда намекал, что не Агдавлетовым единым земля полнится, есть и другие интересные певцы, нуждающиеся в его заботе. И Мопс устраивал Лене какие-нибудь денежные выезды. Но ни с кем он так плотно не работал, как с Мариком.

Тут надо бы написать, что они еще дружили, что помимо работы их связывала настоящая мужская дружба с ночными звонками, «погоди, старик, я сейчас приеду, порешаем», рыбалками и совместными походами по бабам. Но нет. Ничего этого не было. Да, на гастролях Мопс постоянно находился где-то рядом, в Москве сопровождал Марика на всех концертах и съемках. Но дружбы я между ними не наблюдала, только деловые отношения. Слишком разные, наверное. Прямой, принципиальный Марат и вертлявый, по жизни ищущий компромиссы Мопс. Впрочем, если так рассуждать, у них и с Рудиком было мало общего, однако крепче дружбу следовало бы поискать. Но Рудик – это совсем другая история, до которой мы еще доберемся.

* * *

На сцене Колонного зала в полном составе сидел знаменитый оркестр Севастьянова. Сам Олег Михайлович, огромный, похожий на медведя, который почему-то нацепил круглые поблескивающие очки и взял в лапы дирижерскую палочку, требовательным тоном что-то выговаривал солисту. Солист же, худенький мальчик с идеально ровным пробором и длинными пальцами пианиста – такие вещи Марик замечал сразу – стеснялся, краснел, смотрел в ноты и кивал.

– Смотри мне, салага! – стращал его Севастьянов. – Концерт в прямом эфире телевидение транслирует! Подведешь – пеняй на себя.

– Что ты пристал к мальчишке? У него абсолютный слух, он очень точно интонирует!

А это Антохина. Такая маленькая, что ее можно принять за ребенка, пока она не повернется к тебе лицом. Только тогда узнаешь в ней живого классика советской песни. Голос у нее звонкий и какой-то всегда восторженный.

– Пой спокойно, Ленечка! Олег Михайлович просто тебя испытывает! – обратилась она к мальчику у микрофона. – Давай еще раз!

Марат устроился в партере, ждать, пока до него дойдет очередь. Мопс ускакал куда-то за кулисы. К нему подсела женщина средних лет, совсем не похожая на артистку: строгий костюм и такой же строгий взгляд, в руках стопка бумаг, в которых она делала пометки.

– А вы у нас кто? – шепотом уточнила она, чтобы не мешать выступающему. – Агдавлетов? Так, вижу, есть такой. У вас «Аист белокрылый». Идете завтра третьим номером после Волка. Но остаетесь до конца концерта, вы меня поняли? В финале все выходят и исполняют хором «Мир, труд, май».

Марат с трудом сдержался, чтобы не поморщиться и не спросить, нельзя ли без этого? Затея Мопса ему совершенно не нравилась, на этом празднике политической песни он чувствовал себя чужим. У мальчика, стоящего перед микрофоном, действительно был абсолютный слух, да и голос неплохой. Но один его вид чего стоил. Что за комсомольский вожак? Пробор зализанный, песня бредовая про трудовой подвиг страны. На три аккорда. После той музыки, к которой он привык в Италии, она показалась ему особенно топорной.

– Всё, Ленечка, спасибо! – громко объявила Антохина и вопросительно посмотрела в партер.

Соседка Марика кивнула и сделала очередную отметку в бумагах:

– Да, благодарю. Номер Волка принят. Вы следующий, – повернулась она к Марату.

– Всем добрый день! – раздался громкий и уверенный голос.

Все разом обернулись. По проходу спешил очень деловой молодой человек, на вид чуть старше Марата. То, что он очень деловой, чувствовалось за версту: быстрый и уверенный шаг, костюм с иголочки, в руке кожаный дипломат.

– Кигель на месте и готов репетировать, – по-военному отрапортовал он, улыбаясь и бросая дипломат на ближайшее кресло. – Анна Алексеевна, вы очаровательны сегодня! Олег Михайлович, мое почтение!

Потянулся пожимать руку.

– Так, давайте с самого начала – со вступительной песни! – распорядился он и пошел к микрофону.

– Одну минутку, – Марат встал, – сейчас мой прогон.

– Что?

Кигель посмотрел на него с таким искренним изумлением, как будто и предположить не мог, что кроме него тут есть и другие артисты.

– Я говорю, что сейчас моя очередь репетировать номер, – спокойно отчеканил Марат в полный голос, который тут же разлетелся по славящемуся прекрасной акустикой Колонному залу.

Кигель усмехнулся, сделал шаг по направлению к Марату.

– То, что я вас не знаю, неудивительно. Удивительно, что вы не знаете меня. Я заслуженный артист Республики. И в концерте нашей любимой Анны Алексеевны исполняю десять произведений!

– Не знал, что звание дает право хамить, – парировал Марат. – Если у вас десять произведений, тем более логично пропустить вперед тех артистов, у кого по одному. Тем более что я пришел раньше вас. Мы будем дальше препираться или продолжим репетицию?

И не дожидаясь ответа, Марат прошел мимо Кигеля на сцену, едва не задев его плечом. Встал к пюпитру и повернулся к замершему Севастьянову.

– Прошу вас, Олег Михайлович. «Аист белокрылый». Музыка Анны Антохиной, слова Бориса Антохина. Исполняет Марат Агдавлетов.

Севастьянов хмыкнул, сверкнул стеклами очков и повернулся к оркестру, давая знак начинать.

С «Аистом» Марик успел познакомиться в кафе гостиницы «Россия», пока спешно закидывал в себя котлету по-киевски и овощной салат под умиленные взгляды Мопса. Нормально порепетировать у него не было ни времени, ни возможности. Но что там репетировать? Музыка незамысловатая, три аккорда в буквальном смысле. У него больше сложностей возникало с текстом, успеть бы выучить до завтра. Впрочем, выйдет с партитурой, кто там узнает, слова он подглядывает или ноты.

Спел вроде бы чисто, без помарок. Взял последнюю ноту, дождался, пока отзвучит последний аккорд, повернулся к Севастьянову. Тот благодушно улыбался.

– Неплохо, молодой человек, неплохо. Еще раза три, и можно тебя к людям выпускать.

Марик вспыхнул. Он-то считал, что спел идеально. Он метнул взгляд в партер, где наверняка потирал руки от удовольствия Кигель. Или, наоборот, разминал руки, чтобы свести счеты с нахальным новичком сразу, как тот спустится со сцены. Но Андрей на удивление ничем подобным не занимался. Он о чем-то спокойно беседовал с Волком, отойдя к окошку.

А Олег Михайлович наклонился к нотам, поманив Марика толстым, совсем не музыкальным пальцем:

– Запомни, сынок, легкость эстрадной песни обманчива. Обрати внимание вот на эту фразу…

Они прогнали песню три или четыре раза, пока все не остались довольны. В том числе Марат – он понял, где ошибался, и сразу почувствовал, какое удовольствие работать с таким музыкантом, как Севастьянов. Надо думать, его уровень куда выше того, что приходилось ему играть. Но играл же, и был профессионалом экстра-класса во всем, за что брался.

После номера Марата объявили перекур. Кигель, и Волк, и сам Севастьянов оказались самозабвенными курильщиками. Марик, щедрая душа, вытащил пачку «Мальборо» и стал всех угощать. Протянул сигареты и Кигелю. Тот усмехнулся, но взял.

– Итальянские сувениры? Спасибо. Мне кажется, нам надо начать сначала. Андрей Кигель. – И протянул руку.

– Марат Агдавлетов. – Марик руку пожал.

– Хороший голос. И отличная техника.

– Я знаю.

Кигель снова усмехнулся, покачал головой.

– Марат, ты очень талантливый парень. Но сбавь обороты. Просто совет старшего товарища. О тебе уже по Москве легенды ходят. И не всегда хорошие. Будешь дальше так себя вести, тебе просто не дадут петь. А петь тебе боженькой велено.

Марат собирался уже ответить что-нибудь едкое, но вдруг передумал. Потому что смотрел на него Кигель с таким искренним участием и, кажется, сочувствием, что спорить перехотелось.

* * *

– Даже не думай сейчас никуда ехать! Нашел кого слушать. Да Мопс тебя еще не в такую авантюру втравит! Ничего не хочу сказать, он профессионал. Но в погоне за заработком берегов он не видит. Хочешь с ним работать – работай. Но проверяй каждый его шаг: договоры, обязательства, условия проживания. И главное: никогда не позволяй диктовать себе репертуар, вмешиваться в творческие вопросы. Ни Мопсу, ни любому другому директору.

Кигель умудрялся давать советы так, что к ним хотелось прислушаться. Никакого покровительственного тона, никакой снисходительности в голосе. Они сидели в маленькой гримерной комнате. Марат в своем наполовину итальянском костюме: новые рубашка и пиджак, старые штаны и ботинки. Андрей только в рубашке, что его нисколько не смущало: полы рубашки были настолько длинные, что, когда он сидел, свисали почти до колен. Со стороны смотрелось забавно, но Андрей сразу пояснил – к зрителям он выходит только в идеально выглаженных брюках. А если присесть в них хоть один раз, останутся заломы.

Так что брюки висели рядом на вешалке, дожидаясь, пока их обладатель выйдет на финальную песню. На свободном стуле стояла тарелка с нарезанной «краковской» колбасой и два стакана с чаем, который при ближайшем знакомстве подозрительно пах коньяком.

– Ты ешь, ешь, а то Ленька допоет и прибежит, мигом ничего не останется. Он у нас вечно голодный, – усмехнулся Кигель, подвигая тарелку поближе к Марату. – Ты сейчас приди в себя, подготовь хорошую программу, определись с репертуаром. Зовут на телевидение, на радио – иди. Но черт-те куда не рвись, пока программу не сделаешь. Аккомпаниатора подбери хорошего. Или ты собрался с местными лабухами работать?

– Да я сам могу, – заметил Марик.

– Молодец, что можешь, уважаю. Я вот только на гитаре умею, но не по статусу, как ты понимаешь. Но аккомпаниатор все равно нужен. А лучше свой коллектив. Поверь, два часа один на один с публикой – тяжело. Да и надоест зрителю рассматривать только твой профиль за роялем. Словом, гастроли – дело хорошее, но к ним нужно быть готовым.

Марик тяжело вздохнул. Он и сам так считал, но разве у него был выбор? Он прекрасно понимал, что гастроли – это деньги. Ну вернулся он в Москву, гордый, но нищий. Дальше что? На что жить? Где жить? А так уехал на пару месяцев гастролировать, и вопрос с жильем хотя бы на время решен, какую-никакую, а гостиницу ему Госконцерт обеспечит. Еще и заработает.

– Кстати, чуть не забыл, – продолжил Кигель. – У меня квартира простаивает. Одна комната всего, зато метро в двух минутах. Мы-то с семьей на дачу перебрались, дети в Москве болеют постоянно, им свежий воздух нужен. Вот ключи. Поживешь первое время.

Марат не знал, как реагировать. Гордость вопила во весь голос, что нужно отказываться. Они знакомы без году неделя, с чего бы такие щедрые подарки? А здравый смысл напоминал уже услышанные где-то сплетни, что Андрей Кигель на эстраде считается кем-то вроде крестного отца, опекающего молодых и перспективных. И глядя на то, как заботливо он подреза`л колбасу и наливал «чаек» для ввалившегося в гримерку, только что отстрелявшегося Лени Волка, в это легко верилось.

– Бери-бери, – кивнул Андрей на ключи. – Будешь цветы поливать, а то завянут, меня жена загрызет. Она считает, раз я все равно весь день в городе, могу заезжать и поливать. Больше мне нечем заняться, кроме как ее фикусами. Или фиалками? Черт их разберет.

Так Марик обзавелся пусть временным, но все-таки жильем. И, что еще более важно, ценным советом, к которому решил прислушаться, – он занялся собственной программой. Уже через несколько дней они с Рудиком сидели возле огромного, навороченного японского проигрывателя в квартире Андрея и слушали подряд все пластинки, привезенные из Италии.

– Вот такую музыку я хочу петь! – горячился Марат. – Страстную, яркую! Где голос можно показать! Можешь такую написать?

– Ты и сам можешь, – заметил Рудик, удобно устроившись на диване. – Я тебе зачем?

– Ладно тебе скромничать. Композитор у нас ты. И по жизни, и по диплому.

– До которого еще надо дожить.

– Куда ты денешься? Год на одни пятерки закрываешь?

Рудик меланхолично кивнул. Учеба пока что казалась ему детским садом после той школы, которую они оба окончили в Республике.

– Автоматом уже все получил.

– Отлично! – оживился Марат. – Тогда и на Дальний Восток вместе поедем!

– Чего? Тебе же твой Кигель сказал, что не надо сейчас ехать? Что надо программу готовить?

– А мы совместим! Тебе вот какая разница, где песни писать? Здесь или на Дальнем Востоке? А деньги зарабатывать надо. Ты мне сейчас хотя бы пару песен сделай, а? На коленке. Но чтобы веселых, заводных. И поехали.

– Ты с ума сошел? А худсовету ты их когда покажешь?

– Ну ты как маленький, – вздохнул Марат. – В репертуарный лист запишем классику, ей не надо худсоветы проходить. Кто там узнает, что мы во Владивостоке спели?

* * *

Здесь мне пора взять слово, потому что именно с тех дальневосточных, совершенно авантюрных гастролей и началась наша с Мариком история.

В те годы я еще не понимала, куда применить свой писательский талант и неуемную тягу заполнять буквами бумажные листы. Впрочем, даже скажи мне кто-нибудь, что можно писать не заметки в «Вечернюю Москву», когда ты ради нескольких абзацев текста весь день носишься по городу как савраска, а собственные книги, я бы не поверила. И правильно бы сделала. В советское время пришлось бы мне писать если и про любовь, то исключительно сталеваров и исключительно к родине, а я так не умею.

Словом, я бежала с очередным редакционным заданием в весьма туманной формулировке: «Написать о каком-либо культурном событии сегодняшнего вечера» под проливным дождем за только что уехавшим без меня автобусом. В замшевых польских сапогах, подаренных мне папой на недавний день рождения. В редакции я, конечно, сказала всем девкам, что сапоги подарил жених. Которым и не пахло. Для наших дождей польские сапоги явно не годились, и чем сильнее хлюпало внутри, тем больше портилось настроение. Следующий автобус ожидался не раньше, чем через двадцать минут. А то и полчаса, когда бы они ходили по расписанию? Пешком, что ли, до метро топать? Так я точно опоздаю на этот чертов концерт симфонической музыки, в которой ничего не понимаю, но много ли культурных мероприятий в Москве в последних числах мая, когда все уже мечтают о летних каникулах и отпусках?

Мимо остановки проехала машина, прямо по луже и ничуть не сбавляя скорости. Я едва успела отскочить, чтобы веер грязных брызг не попал на мой светло-бежевый плащ. И в ту же секунду услышала:

– Какой наглец, а?

Я обернулась и увидела Марика. Как сейчас помню эту сцену. Молодой, худенький, в подстреленном своем пиджачке. Кому сегодня расскажи – не поверят. Кажется, он тоже вышел из здания нашей редакции и тоже не успел на автобус.

– Девушка, мне кажется, вы замерзли, – продолжил он, хотя я стояла в плаще и сапогах, и одета была куда теплее, чем он. – Куда вам нужно? Поехали на такси.

А я его узнала. С первой же минуты. Потому что не узнать Агдавлетова в те годы, если ты хоть чуть-чуть интересовался культурной жизнью, было невозможно. Он уже выиграл конкурс, он уже спел несколько концертов, его уже несколько раз показали по телевидению. Замечу, эпоха телевидения только начиналась, и человек, чье лицо хоть однажды засветилось на голубом экране, уже становился знакомым всем гражданам страны Советов. А я, ведя колонку «Культура», не просто интересовалась эстрадой, а интересовалась очень сильно, и талантливого и чертовски обаятельного мальчика заприметила уже давно.

– Я на концерт симфонической музыки в ДК Грибоедова, – как можно более равнодушным тоном отозвалась я, хотя внутри все задрожало от волнения.

Он опешил. Не ожидал такого ответа.

– Редакционное задание, – пояснила я. – Освещаю культурную жизнь нашей столицы.

– А вам именно это культурное событие нужно осветить? – уточнил Марик.

– Не обязательно. А что?

– У меня, совершенно случайно, есть два билета в Большой театр. Там сегодня Козловский поет. А спутницы нет.

С такой искренней печалью в голосе он это сказал! Артист погорелого театра! Потом, спустя пару лет, я узнала, что собирался он пойти на спектакль с Рудиком, но в последний момент все переиграл. Тогда я предпочитала думать, что виной тому любовь с первого взгляда. А Марик утверждал, что просто Рудольф терпеть не мог оперу и до последнего не соглашался идти.

Конечно же, я согласилась! Большой театр вместо ДК Грибоедова! Да меня редактор расцелует за такой материал. Впрочем, пусть оставит поцелуи при себе, мое воображение уже рисовало сцены, в которых целует меня исключительно Марик. Такой шанс выпадает только раз в жизни!

Словом, Марат остановил такси, и мы, как белые люди, подъехали к Большому театру. Он галантно подал мне руку, помогая выйти из машины, так же галантно поддерживал меня за локоть, когда мы заходили в театр. Взял у меня пальто в раздевалке и уверенно повел… на балкон. Увы, места нам достались отвратительные. Позже я поняла, в каком бедственном положении находился мой герой. Но он изо всех сил старался этого не показать. И надо отдать ему должное, не имея свободных средств, Марат нашел деньги на оперу, потому что очень хотел услышать Козловского и увидеть его в спектакле.

Я в опере не понимала ровным счетом ничего, а Козловский был для меня всего лишь громким именем. Но благодаря Марату я написала чуть ли не лучшую в своей жизни статью: он рассказывал мне все тонкости постановки, в антракте читал лекцию о вокале, так искренне восхищался Иваном Семеновичем в роли Моцарта. А слушали мы, кстати сказать, Римского-Корсакова, «Моцарт и Сальери».

А во втором действии Марат вдруг расстроился. Я повернулась к нему, чтобы что-то в очередной раз прошептать на ухо, но наткнулась на его грустное лицо. Такое грустное, словно отравили не Моцарта, а его родного дедушку, и не на сцене, а по-настоящему. Казалось, он сейчас заплачет.

– Что с вами? – прошептала я.

Он сделал жест рукой, мол, потом, всё потом. Не слишком-то учтиво, подумала я, но промолчала.

Только когда мы вышли из театра и достаточно удалились от шумной, обсуждающий оперу толпы, Марат объяснил, что случилось.

– Вы понимаете, Алла… Мне даже страшно об этом говорить вслух. Возможно, вы не обратили внимания. Но Иван Семенович в последней партии был не точен. А если говорить уж совсем прямо, он не тянет партию. У него плывут все верха.

Я озадаченно смотрела на Марата. Это что, повод зарыдать? «Не обратили внимания». Да я вообще не слышала, что он там тянул, а что не тянул. Музыка хорошая, играл дед убедительно, что еще нужно?

– А сколько ему лет? – сказала я, только чтобы что-нибудь сказать. – Кажется, недавно юбилей отмечали, я помню, мы готовили материал. Шестьдесят? Или шестьдесят пять?

– Да-да, – рассеянно кивнул Марат. – Это очень много для классического певца. Связки стареют, голосовой аппарат шатается. Но он выходит на сцену, понимаете? И его Моцарт не звучит так, как должен звучать. А это великий Козловский!

Очень хотелось спросить: «И что?», но неподдельная горечь в голосе и на лице Марата заставила меня промолчать.

– И публика может запомнить именно эту партию, именно эти спектакли, вы понимаете? И они просто перечеркнут все, что делал Иван Семенович всю свою жизнь!

Я очень сомневалась, что публика чего-то там запомнит, тем более в те времена не практиковалась повсеместная запись спектаклей и прочих выступлений на пленку. А людская память короткая, да и наполняли зал в основном немолодые люди.

– Клянусь вам, Алла, если я когда-нибудь стану настоящим певцом, я уйду вовремя. Чтобы никто и никогда не мог, выйдя из зала, разочарованно сказать, что Агдавлетов уже не тот!

Он произнес это с таким пылом, как произносят настоящую клятву. Смешной, наивный, пылкий Марик, которому тогда едва-едва исполнилось двадцать лет.

* * *

Первый же гастрольный тур доказал, что Мопс действительно администратор от бога. Казалось бы, молодой артист, еще толком себя не зарекомендовавший: ну да, несколько эфиров на телевидении, выигранный конкурс. Но на тот момент у Марата не было ни шлягеров, ни коллектива, ни даже нормальной программы. Однако Мопс организовал ему просто фантастические по тем временам условия: селили их с Рудиком только в «люксы», правда, номер доставался один на двоих, но так как они полдня посвящали репетициям, это обоих устраивало. Между городами перемещались на «Волге», завтракали, обедали и ужинали в ресторанах, если успевали, конечно. Когда не успевали, Мопс притаскивал в номер какие-нибудь местные деликатесы, так что к концу дальневосточных гастролей Марика уже тошнило от одного вида икры. Словом, молодой артист и его молодой товарищ-композитор не бедствовали. Наоборот, они оба горели жаждой творчества и не особо замечали бытовые неурядицы, если такие все-таки случались.

В Госконцерте все вопросы уладил тоже Мопс. Протащил наспех составленную сугубо классическую программу с романсами Генделя и Чайковского, ариями из опер, вокализами и другой серьезной музыкой. В первом городе Марат честно ее и спел. Публика приняла выступление прохладно – ему хлопали, но без особого энтузиазма. Зато, когда в финале Марат спел сначала куплеты Дона Базилио про клевету, а потом «Весенние ручьи», с которыми выиграл конкурс, народ ожил, кто-то даже кричал «браво» и «бис». Мопс внимательно наблюдал за происходящим из кулис. И когда Марат ушел со сцены, двадцать раз вспотевший и перенервничавший из-за сдержанности публики, директор его уже ждал не только с чашкой чая, но и с наставлениями.

– Марат, мне кажется, люди хотят чего-то более доступного.

– Я заметил, – огрызнулся Марик. – Мы пишем!

Они действительно писали. Иногда вдвоем, но чаще Рудик писал, а Марат помогал с аранжировкой. Таскали с собой проигрыватель, приезжали в зал за три-четыре часа до концерта, чтобы посидеть за инструментом. Репетировать и петь концерт в один день было сложно, особенно если накануне они переезжали из города в город. Но по молодости лет на такие вещи оба не обращали внимания.

– Это не так просто, как тебе кажется! – добавил Марик, раздраженно скидывая пиджак. – И не так быстро.

– Может быть, добавишь пока известные песни? «Подмосковные вечера» сейчас все любят, – вкрадчиво начал Мопс, но осекся под гневным взглядом Марата.

– Чужое петь я не буду никогда! И вообще, если тебя что-то не устраивает, отменяй концерты! Поехали в Москву!

Мопс мгновенно ретировался, сокрушенно цокая языком на ходу. И почему чем талантливее артист, тем более паршивый у него характер? Эту закономерность Левон Моисеевич Ацхель выявил еще двадцать лет назад, когда только начинал работать. И с годами она только подтверждалась.

Но в следующем городе Марат второе отделение сразу начал с Дона Базилио, а завершил любимыми неаполитанскими песнями, для которых сам себе аккомпанировал. Зал ревел от восторга – легкие мелодии итальянцев ложились на слух куда лучше романсов Генделя.

В третьем городе Марат исполнил первую вышедшую из-под рук Семипалова песню-переделку. Рудик сделал именно то, чего от него добивался Марат, – взял веселую итальянскую песенку с пластинки, что-то изменил, что-то дописал, вместе они кое-как придумали незатейливый текст про май, мир и солнечный свет. Рудик предлагал еще труд туда впихнуть, но Марат решительно отказался. Хотел бы петь про труд, попросил бы песню у Антохиной – после того удачного концерта в Колонном зале она бы ему точно не отказала.

Услышав новорожденный шлягер, Мопс аж присвистнул.

– Ребята, вы же твист написали.

– И что? – напрягся Марат. – В Италии такая музыка изо всех радиоприемников звучит.

– Так то Италия, – вздохнул Мопс. – Ладно-ладно, ничего. Пой.

Песня имела сумасшедший успех, Марату пришлось повторять ее три раза на «бис». В итоге ей дали название «Песенка весны» и включили ее в постоянную программу.

Из поездки по Дальнему Востоку Марат привез три новых песни за авторством Семипалова и сильное подозрение, переходящее в уверенность, что за пределами Москвы и его родной Республики популярность классической музыки сильно преувеличена. Если дома все школьные годы да и в консерватории тоже его учили, что настоящая музыка не может быть легкой, что она обязательно должна иметь глубокий эмоциональный посыл, что развлечение – не ее задача, то работа перед живой, обычной публикой, пришедшей на концерт, доказывала обратное. Люди хотели простых, легко ложащихся на слух мелодий.

– Может быть, мы собираем не ту аудиторию? – вслух размышлял он в вагоне поезда, крайне неторопливо везущего их в Москву.

За окном мелькал влажный таежный лес, в стакане звякала ложка, на газете стояла банка кильки в томате, в которую Марик с огромным удовольствием макал куски батона. Кильку купили на одной из станций. Мопс чуть в обморок не упал, когда увидел.

– Ты позоришь мою седую голову!

К слову, Мопс был абсолютно лысым.

– А потом поползут слухи, что Левон Моисеевич морит своих артистов голодом. Что, вагон-ресторан закрылся?

– Во-первых, я ее люблю! – пожал плечами Марик. – Во-вторых, в твоем вагоне-ресторане одна лапша. Молочная. С пенками.

А в-третьих, у него почти не осталось денег. Гонорар за концерты должны были выплатить в Москве. Но, по его расчетам, Марика ждала очень приличная сумма. Достаточная, чтобы рассчитаться с Мопсом, обновить гардероб и спокойно жить хотя бы месяц. А там, глядишь, и новые гастроли подвернутся. Пока же килька в томате его полностью устраивала.

– Как ты считаешь, Левон Моисеевич?

– Что? – не понял Мопс, все еще с неодобрением разглядывая кильку.

– Насчет аудитории. Не хочет зритель серьезной музыки. Романсы не хочет, даже русских композиторов. Я объявляю: «Чайковский. „Благословляю вас, леса“». А в зале тишина гробовая.

Мопс улыбнулся, как улыбаются мамы четырехлетним карапузам, делающим первые выводы, что с Машкой дружить не стоит, потому что она ябедничает воспитательнице.

– Марат, я тебе с самого начала говорил, делай программу доступнее. Мы не в консерватории. Это эстрада! Или ты классический певец, тогда иди дальше учиться, и дорога тебе в Большой театр. Или ты певец эстрадный. И публика у тебя попроще!

– Но так же нельзя! – возмутился Марат. – Нельзя делить публику на «попроще» и «посложнее»! Если зритель не готов к серьезной музыке, его надо воспитывать. Может быть, первое отделение делать из классики, а второе из песен?

– Валяй, воспитывай! Нашелся воспитатель. Если в первом отделении люди не заснут, то во втором тебе даже похлопают. Марат, тебе нужно больше песен! Простых и понятных советскому человеку, на русском языке! Не на итальянском! Для них это такая же тарабарщина, как твой Гайдель.

– Гендель.

– Не важно!

– Вообще-то важно!

Марат вытащил пачку сигарет и пошел в тамбур. Курить и думать, как жить дальше. Мопс закатил глаза и придвинул к себе банку, в которой оставалось еще немного кильки и томатного соуса.

* * *

Гастроли по Дальнему Востоку поставили наш с Мариком роман на паузу, которая длилась целый месяц. Но он присылал мне открытки, письма, почти каждый день звонил. Рассказывал про концерты, про песни, которые они с Рудиком пытались писать, делился сомнениями по поводу репертуара. Я выливала на него свои газетные новости. В редакции все уже знали, что у меня отношения с артистом Агдавлетовым. Коллектив у нас был преимущественно женский, так что сплетни поползли быстро. Одни девчонки пытались во что бы то ни стало выпытать подробности, но я благоразумно молчала. Другие, наоборот, старались дать «ценные» советы о том, что с артистом связываться нельзя – поматросит и бросит. И вообще, вот он сейчас на гастролях, наверняка у него там другая есть. Не сидит же он месяц монахом!

Я не обращала внимания ни на тех, ни на других и просто ждала своего принца. Принц вернулся еще более худым, чем уезжал, но с горящим взором. Сразу же потащил меня в ресторан, и мы шиковали, пили шампанское, слопали по два десерта. Потом гуляли по ночной Москве и целовались. Счастливое было время – его еще не узнавали на каждом шагу, не преследовали толпы фанаток.

Мы сидели на лавочке напротив фонтана, ели мороженое, которого мне после ресторана не очень-то хотелось, но он предложил, как я могла отказаться? А потом он вдруг сказал:

– Алла, я должен тебя честно предупредить об одной вещи.

Я замерла. Фраза прозвучала настораживающе.

– Я дал себе обещание не жениться.

Что? Я чуть не подавилась. Ничего себе заявление! Особенно в начале отношений!

– Хочу быть с тобой откровенен с самого начала. Чтобы не было потом недоразумений, – серьезно продолжил он. – Не подумай, ты мне очень нравишься! Но такое у меня правило.

Даже по сегодняшним временам звучит дико. А тогда я просто оцепенела и не знала, как реагировать. Нет, я отнюдь не росла нежной фиалкой и до Марика встречалась с молодыми людьми. До загса дело не доходило, и я не особенно рвалась в это славное заведение. Но вот так, в лоб, ни один из них не додумался заявить что-то подобное.

– Почему? – задала я самый идиотский из возможных вопросов.

Марат вздохнул и начал нести какую-то чушь про то, что в семье женщины хотят детей, а он артист, он всю жизнь будет ездить по гастролям, и ребенку придется расти чуть ли не сиротой, а Марат слишком хорошо знает, что это такое. Я, наивная дурочка, тогда ему поверила, даже слезу пустила, так жалко его стало. Потом уже, несколько лет спустя, когда он рассказал мне про Кармен да и просто лучше его узнала, засомневалась в той первой версии. Просто Марат обиделся. Обиделся очень сильно на свою первую любовь. И решил, что больше никому руку и сердце не предложит, обязательствами себя связывать не станет. Выбрал карьеру. Как будто необходимо выбирать что-то одно.

Что мне тогда оставалось делать? Только согласиться с его условием. А мысленно решить, что уж мне-то удастся растопить сердце моего Кая. Мол, если он меня по-настоящему любит, то рано или поздно решение переменит. Глупая наивная девочка.

* * *

«Пишет нам Антонина Петровна из Ленинграда: „Передайте, пожалуйста, «Весеннюю песенку» в исполнении Марата Агдавлетова“. С радостью выполняем вашу просьбу, Антонина Петровна!»

– Выключи! – взмолился Марик.

И, не дожидаясь, сам выдернул приемник из розетки. Алла хихикнула:

– Чего ты? Хорошая песенка! Ее, между прочим, все сейчас поют. Даже наш главный редактор! Представляешь, захожу к нему статью подписать, а он ее насвистывает!

– Хорошая! Но я записал целую пластинку песен, которые гораздо лучше! И по музыке, и по текстам, и по вокалу, конечно же! А все хотят «Весеннюю песенку»! Вчера на концерте, представляешь, пою «Благословляю вас, леса». Это самое начало программы! А из зала уже кричат: «Весенняя песенка!» Как будто мы в кабаке, и мне можно заказывать!

Алла снова захихикала, Марат с раздражением на нее покосился, но промолчал. Их роман длился уже несколько месяцев и, как ему казалось, несколько затянулся. Девушка милая, обаятельная, но ужасно глупая. Что он сейчас сказал смешного? Его действительно беспокоило то, что происходило на концертах. Он успел проехать пять городов Украины, и в каждом повторялось одно и то же: первое, «академическое», отделение люди как будто пережидали, а потом начинали выкрикивать названия самых простых и, на вкус Марика, самых непритязательных песен в его репертуаре. Тех песен, которые теперь постоянно крутились в эфире радио. Пластинка с «Весенней песенкой» разошлась тиражом сто тысяч копий, и теперь «Мелодия» срочно допечатывала тираж. Правда, на обратной стороне той пластинки была песня «По заветам отцов», серьезная – серьезнее некуда. Но она Марику нравилась еще меньше. Откровенно говоря, она стала для него компромиссом. Молодой певец не мог выпустить исключительно развлекательный альбом, а программный репертуар советского исполнителя Марат петь категорически отказывался.

– Ты хоть вслух этого не говори! – пенял ему Рудик. – Отказывается он! Ты придумай что-нибудь. Скажи, что у тебя не хватает диапазона, чтобы спеть такую серьезную песню про генерального секретаря.

– Всего у меня хватает, – огрызался Марик. – Там песня – три прихлопа.

– А ты скажи, что не хватает, – терпеливо повторял Рудик и с тяжким вздохом отправлялся за инструмент, искать компромиссы.

В итоге родилась песня «По заветам отцов» на стихи очень популярного тогда поэта-шестидесятника, отличавшегося качественной гражданской лирикой.

– Вот песня о войне! О войне тебя устроит? – уточнил Рудик.

– О войне устроит.

Так и родилась пластинка. Но Марик сильно подозревал, что огромная ее популярность вызвана отнюдь не «Заветами отцов». По крайней мере, из всех репродукторов и распахнутых окон неслась только «Весенняя песенка».

– Ты вылезать собираешься? – поинтересовалась Алла, отвлекая его от мрачных мыслей. – Опоздаем же на репетицию.

Их разговор происходил в ванной комнате весьма приличной киевской гостиницы. Мопс уже взял за правило добывать своему артисту номер-люкс. Для Аллы брали номер поскромнее, все равно жила она у Марата. Музыканты, которыми обзавелся Агдавлетов – его скромный коллектив из пяти человек, – тоже жили в обычных номерах. Рудик с ним на гастроли больше не мотался – у него начался новый учебный год в консерватории. Но песни для друга писал исправно, иногда сам, а порой вдохновляясь итальянцами с привезенных пластинок.

– Не собираюсь, – пробормотал Марат. – Вода еще не остыла. Сделай мне чайку, пожалуйста.

– Что, прямо в ванне позавтракаешь? – усмехнулась Алла.

– Можешь ко мне присоединиться! – Он потянул ее за рукав.

– Не вздумай! – притворно завизжала она, но, конечно же, поддалась.

Через минуту они и думать забыли о чае и о том, что вода все-таки стремительно остывала. Этим двоим было слишком горячо.

Мопсу пришлось стучать к ним в номер добрых полчаса. А когда он все-таки проник внутрь, осмотрел замотанного в полотенце, мокрого и довольного Марата, открывшего ему дверь, только головой покачал.

– Что ты творишь, мальчик, что ты творишь! Перед выступлением! Ты во сколько вчера лег?

– Не помню, – честно ответил Марат, закуривая. – Кажется, светало. Мопс, сходи за меня на репетицию, а?

– Что? – Импресарио аж подпрыгнул. – Может, мне и спеть за тебя? И на концерте тоже?

– Да ладно тебе. Ты же весь репертуар знаешь. Прогоните, что за чем, кто когда вступает. Звук попробуешь. Я там зачем?

– Затем, что это твой концерт! Посмотри на себя! Помятый, небритый. Вы что, еще и пили вчера?

Мопс выразительно смотрел на бутылки из-под шампанского, стоявшие под столом. Марик сделал невинные глаза. Надо же, две пропустил. Вообще-то, он еще перед тем как завалиться спать, собрал целый мешок таких бутылок и выставил за дверь в надежде, что утром горничная их заберет. Просто они с Аллой решили, что просто ванна – недостаточно романтично. А вот ванна, наполненная шампанским, как в кино – именно то что надо. Сказано – сделано. Марат спустился в ресторан гостиницы и скупил весь запас шампанского, который там имелся. Целый час они откупоривали бутылки и выливали в ванну их содержимое. А потом плюхнулись в пузырящуюся жидкость, исполненные надежд и… И оказалось, что это только в кино выглядит романтично. На деле оказалось чертовски холодно и липко. Впрочем, их такие мелочи не остановили. Но утром Марик предпочел отмокать уже в самой обыкновенной ванне с простой, зато горячей водой, как всегда теперь делал перед концертом.

– Левон Моисеевич, прекрати меня воспитывать. – Марик потушил окурок и тут же зажег новую сигарету. – Во-первых, лечь спать сразу после концерта физически невозможно. Ты представляешь, сколько адреналина в крови гуляет? Не представляешь. Потому что за кулисами сидишь. А я раскачиваю огромный зал! Во-вторых, вот ты мне скажи, я плохо пою? Я какую-то ноту не беру? Я к зрителям выхожу небритый и помятый? Сейчас побреюсь, переоденусь, к вечеру буду как огурчик. Ну что ты, как старый дед!

Мопс тяжело вздохнул. Что правда, то правда – концерты Марат отрабатывал идеально. Они собирали полные залы, местные устроители в погоне за планом готовы были предоставить Агдавлетову по два концерта в день, по три-четыре дня подряд в одном городе. Но Марат отказывался. Больше одного концерта в день он не давал принципиально.

– Я не могу! Ладно, голос, связки. Но эмоции! Где я тебе эмоции на два выступления возьму? – говорил он каждый раз.

Месяц назад Агдавлетов получил Заслуженного артиста Республики, и теперь им поступало в два раза больше предложений, немного подняли ставку. Но все, что происходило до и после концерта, Мопсу категорически не нравилось. Во-первых, Марату нельзя было давать деньги на руки – он их моментально спускал. Основные расчеты с артистами происходили в Москве, в Госконцерте, но за всякие «договорные», дополнительные мероприятия они получали гонорар и на местах. Не важно! В Москве ли, на гастролях ли, Марик умудрялся за несколько дней спустить все до последнего рубля. Закатывал пир горой для всего коллектива, водил всех в рестораны, покупал Алле французские духи или еще какой-нибудь дефицит, обнаруживавшийся в магазине при гостинице. А во-вторых, Мопсу не нравилась Алла. С появлением этой девушки Марик как с цепи сорвался. Чем они занимались в номере до рассвета Левон Моисеевич, конечно, догадывался, не первый день жил на свете. Но порой Марик удивлял и его. Три дня назад эти двое устроили вечер поэзии! В четыре часа утра! Они по очереди залезали на табурет (взрослые люди!) и декламировали стихи Евтушенко! Левон Моисеевич сам слышал! Нет, он не подслушивал под дверью, он пошел разбираться со своим артистом после настойчивых жалоб дежурной по этажу на шум в номере. И застал финал поэтического вечера – хоровое исполнение отрывка из поэмы «Братская ГЭС».

Словом, молодые развлекались, а Левон Моисеевич только молился, чтобы ночные кутежи не мешали работе и не стали достоянием газет. С его точки зрения, Марат и так позволял себе слишком много. Но приглашение на концерт к юбилею Октябрьской революции в Кремль им уже поступило, а это означало, что пока что претензий к певцу у власти нет. Хотя бы это радовало.

– Тебя уже ждут на репетиции, – проворчал Мопс, махнул рукой и вышел из номера.

Алла и Марат переглянулись.

– Может, все-таки сходишь за меня? – притворно простонал Марат. – А я еще часик посплю.

– И не надейся! – фыркнула Алла. – Меня твой цербер живьем съест. Давай одевайся. Пойдем служить большому искусству.

* * *

Уезжавшим из Союза, как нам тогда казалось – уезжавшим навсегда, разрешалось взять с собой только двадцать килограммов груза, два небольших чемодана. Из всего годами нажитого добра приходилось выбирать самое ценное и самое практичное, что может пригодиться на новом месте. Логично было взять теплые вещи, сапоги, какую-то кухонную утварь. А я набивала сумки безделушками, которые когда-то, в прошлой жизни, покупал мне Марик: фарфоровыми статуэтками, польскими шкатулками, бижутерией, флакончиками духов. Ерундой, которую жители СССР доставали неимоверными усилиями и которая в капиталистических странах продавалась на каждом углу. Но я не могла расстаться с вещами, несущими отпечаток Марата.

А Марат очень любил делать подарки. Он приезжал с гастролей, открывал чемодан, и оказывалось, что его одежда скомкана и забита куда-нибудь в угол, а все остальное место занимают гостинцы. Если мы с ним шли в ресторан на гастролях, то с нами шел весь коллектив. А это, включая Мопса, одиннадцать человек! Марату очень скоро дали собственных музыкантов, и он считал своим долгом всех кормить, поить. Хотя все получали суточные и зарплату! В Москве мы тоже редко сидели где-то вдвоем. Кто-нибудь обязательно узнавал Марата, подсаживался, находились какие-то общие знакомые, друзья. Словом, пир горой, куда бы мы ни пришли. И опять за все платил Марик. Хорошо помню, как мы отмечали чей-то день рождения и с нами за столом сидели сразу три классика советской песни: семейная чета Антохиных и Трифоновский, тоже очень известный композитор, в те времена весьма востребованный. А тут надо понимать, что композиторы и поэты в те времена были очень состоятельными людьми, они получали авторские отчисления за каждое исполнение песни в эфире, за каждую напечатанную пластинку. Трифоновский ездил на шикарной черной «Волге» и то только потому, что образ советского композитора не позволял ему купить «мерседес». Он там же, за столом, рассказывал, что ему предлагали по знакомству, и он очень хотел этот «мерседес». Но вовремя понял, что выпадет из роли. И даже в такой компании за всех платил Марат. Не потому, что был самым богатым. И никто его не заставлял, разумеется. А потому что ему так хотелось. Такой вот зов души.

Понятно, что деньги у него не задерживались. Сколько бы концертов он ни спел, какой бы гастрольный тур ни откатал, какую бы внушительную сумму в кассе Госконцерта ни получил, через неделю, максимум две, он опять ходил без гроша в кармане. Жил то у Кигеля, то у меня, так и не придумав ничего с собственной квартирой, а потом опять уезжал на гастроли.

Мне кажется, он один был такой, уникальный, из той звездной плеяды. И Ленька Волк, и Андрей Кигель деньги считать умели. Кигель их вообще как будто притягивал, делал из воздуха. Ходили слухи, что он пел по три, а то и четыре концерта в день. Понятно, что какие-то из них обязательно оказывались «левыми», но у власти никогда не возникало к нему ни малейших претензий. Лене везло меньше, но тот никогда не чурался никаких заработков. Хорошо помню, как в девяностые по российским каналам крутили рекламные ролики, где он нахваливал какие-то ботинки. Не сомневаюсь, что и при Советах он находил способы заработать. А честный и принципиальный Марик то швырялся деньгами, то сидел на хлебе и воде.

* * *

Марату казалось, что еще немного – и он заснет прямо так, стоя. Заслуженный артист РСФСР Марат Агдавлетов уснул, стоя в очереди за зарплатой. Кому рассказать, не поверят. А между тем очередь двигалась еле-еле: с утра в Госконцерте получали деньги сразу пять коллективов, в том числе и его собственный. Марат приехал прямо из аэропорта, ночь прошла в самолете, которому долго не давали посадку, и они добрых полчаса кружили над Москвой, сжигая топливо и ожидая разрешения приземляться. Марат надеялся, что хотя бы столица встретит его хорошей погодой – от снега и беспросветной серости за окном он чертовски устал на гастролях по Уралу. Но нет, Москва тоже оказалась стылой, простуженной и угрюмой.

А в Республике сейчас градусов двадцать тепла, с тоской думал Марик, прижимаясь к холодной стене. Махнуть домой, что ли? Бабушку с дедом проведать. Рудика. Рудольф, закончивший консерваторию, еще летом вернулся в родные края. Заявил, что хватит с него столицы. И песенок тоже хватит. Если Марику приспичит, приедет за новыми шлягерами. Ну или Рудик их ему по почте высылать будет. А вообще-то он планирует заняться серьезной музыкой, не всю жизнь же за итальянцами эстрадный ширпотреб переписывать. Рудик мечтал о собственной опере по мотивам народных сказок! И Марат не сомневался, что дома, в Республике, его инициативу встретят с распростертыми объятиями. Это здесь, в Москве, он просто один из многих выпускников уважаемого учебного заведения. А на родине он продолжатель музыкальной династии, честь и гордость семьи.

– Марат Алиевич, вот здесь распишитесь. – Тетенька в окошке сунула ему ведомость.

Марик вздрогнул, выныривая из собственных мыслей, поставил автограф. Глянул на столбик с суммой. Ого! Почти две тысячи рублей. Солидно! Машину можно купить. Ну он и работал почти месяц, двадцать концертов! А правда что ли купить машину? Чего он безлошадный? Вот только водить он не умеет, а учиться некогда.

Пачку денег он положил во внутренней карман дубленки. И поплелся ловить такси. Еще один довод в пользу машины, не придется все время думать о транспорте. В метро ему спускаться давно нет никакой возможности – узна`ют и разорвут на части. Слава Агдавлетова бежала впереди него, ему порой казалось, что в стране остался только один Марат. Однажды они с Аллой стояли в очереди на колесо обозрения в парке Горького. Марат «замаскировался»: кепка с длинным козырьком, надвинутым на глаза, темные очки. Маскировка прекрасно работала, его никто не узнавал, они покатались на двух или трех аттракционах. Но Алла, что-то ему возбужденно рассказывая, слишком громко обратилась к нему по имени. Девушки в очереди услышали, обернулись – и всё… Полчаса отбивался, раздавал автографы, в итоге они так и не попали на колесо обозрения, чуть ли не сбежали из парка.

Словом, метро исключалось. Марат поймал такси, попросил довезти его до «Останкино» и притулился на заднем сиденье, надеясь хоть десять минут подремать. Неизвестно, насколько затянутся съемки – в «Останкино» сегодня записывали очередной выпуск передачи «Встреча с песней», в которой должен был принять участие Марик. Можно было бы отказаться, попросить, чтобы его перенесли на следующий раз. Но Марат прекрасно понимал, что отказываться от телеэфиров нельзя ни в коем случае. Гастроли, туры, концерты – это все замечательно, но телевидение и радио обладают поистине волшебной силой, тиражируя твое творчество в невиданных масштабах. К тому же редактор передачи, красивая и еще вполне молодая Оленька, умудрялась проталкивать в эфир те песни, которые предлагал Марик. Тогда как большинство редакторов хотели от него «Весеннюю песенку», «Любовь земную» и еще несколько шлягеров, уже в зубах у Марика навязших. Ему все время хотелось петь что-то новое, а не повторять в сотый раз за месяц одно и то же. Так что Оленьку и ее передачу Марат ценил очень высоко. Настолько высоко, что ехал на съемки, когда больше всего хотелось рухнуть в постель и наконец-то выспаться.

В раздевалке телецентра Марик оставил дубленку, по школьной привычке сунув шапку в рукав, переобулся в запасные туфли, которые принес в пакетике. Не только из уважения к останкинским уборщицам – зимние ботинки, увеличиваясь в кадре, смотрелись совсем уж огромными и несуразными. Узкие концертные туфли хотя бы визуально делали ноги более изящными. Да, он форсил. В последние годы все больше: рубашки с вышивкой, блестящие лацканы пиджаков. Артист должен быть красивым, привлекательным. Особенно если за тобой всегда бежит толпа восхищенных девчонок, а под дверью квартиры ты каждый день находишь цветы и открытки. Правда, Кигель с ухмылкой утверждал, что букеты предназначались ему, просто девочки не знали, что в квартире одного известного певца живет другой известный певец. Оба смеялись, но оба понимали, кто настоящий любимец женщин.

Марат успел подняться на третий этаж и почти дойти до нужной студии, когда вспомнил про деньги. Две тысячи рублей, оставленные в кармане дубленки в раздевалке. Он тут же развернулся и поспешил назад. Не то чтобы он сильно переживал. Ну кому надо шарить по карманам? Не гардеробщице же, тете Маше, которая отчитывает за оторванную петельку даже Народных артистов СССР, не говоря уж про такую «мелочь», как он или Кигель? А сегодня он и не видел тетю Машу – она часто отсутствовала на рабочем месте, и тогда артисты сами заходили в гардероб и просто вешали одежду на свободный крючок. Ну и кто из них полезет по чужим карманам? Не школьники же.

Марат легко отыскал свою дубленку, сунул руку в карман. И не обнаружил ровным счетом ничего. Пачка денег исчезла. За какие-то десять минут, пока он ходил туда-сюда. Две тысячи рублей, практически машина.

Передачу записали быстро, пришлось делать всего два или три дубля. Еще полчаса пили с Оленькой кофе и обсуждали артистические будни. Про деньги Марат, разумеется, не сказал ни слова. Шутил, улыбался, веселил красивую редакторшу. А выйдя из телецентра, пошел к телефону-автомату, с трудом отыскал двухкопеечную монетку и набрал номер Мопса, с которым расстался утром в аэропорту.

– Опять ты? – пробормотал сонный Левон Моисеевич. – Марик, я не успел соскучиться. А твой золотой голос, которой так любят все женщины нашей страны, я уже слышать не могу. Дай поспать, а?

– Мопс, поехали работать, – весело отозвался Марат, уже предчувствуя реакцию.

– Ты с ума сошел? – взвыл импресарио. – Кто мечтал три дня из дома не выходить? Марат, я уже забыл, как моя жена выглядит! Тебя что, Кигель покусал? Это он у нас машина для звукоизвлечения вроде, а не ты.

– Мопс, у меня деньги кончились! Работать надо!

На другом конце трубки Левон Моисеевич истерически зарыдал. А через неделю они рванули в новый гастрольный тур.

* * *

Эта песня с тобой на-все-е-гда!

Марат закончил на высокой ноте, распахнув руки в стороны. По лицу ручьями струился пот, белоснежная рубашка с франтовским бантом на груди тоже промокла насквозь. Концерт длился уже два с половиной часа, на тридцать минут дольше запланированного. А публика сходила с ума, стояла в проходах, толпилась у сцены, несмотря на протесты администраторов зала, аплодировала в такт, требуя продолжения.

– Марат! Браво! Браво, Марат!

– «Весеннюю песенку»!

– Бис!

– «Первый поцелуй»!

Марат раскланивался и думал о двух неутешительных вещах. Первое: публика не собиралась расходиться. Она готова не только к третьему импровизированному отделению, которое он отрабатывает уже полчаса, а и к четвертому. Может быть, даже к пятому. Вторая неутешительная мысль была о том, что выкрикивают из зала почему-то только названия самых глупых песен его репертуара, к популярности которых Марик уже начинал ревновать. Нет, когда они с Рудиком придумали и записали «Весеннюю песенку», когда она зазвучала изо всех окон, они радовались. Но потом тот же Рудольф написал «Благодарность музыке» – песню-элегию, песню-посвящение их школьным педагогам, еще несколько достаточно серьезных вещей как в плане смысловой нагрузки, так и с технической точки зрения. Им обоим казалось, что новые песни на две головы превосходят старые, но публика упорно требовала те, первые, которые попроще, полегче, с прилипчивыми мотивами, под которые можно танцевать в клубе, ну или хотя бы в проходах концертного зала.

– Еще! Еще! – требовала толпа.

Но Марик просто не мог «еще». Он уже на последней песне чувствовал, что связки на пределе, что осталось совсем чуть-чуть – и он захрипит. А завтра новый город и новый концерт. Да и эмоционально он выложился по полной программе, чуть ли не в каждой песне выворачивая душу наизнанку. Он ведь не просто пел. Он действительно проживал на сцене и радость влюбленного солдата, возвращавшегося к девушке в родное село, и трагедию Стеньки Разина, швырнувшего за борт красавицу-княжну, дабы не ударить в грязь лицом перед своим разудалым войском, и восхищение лирического героя перед очарованием русской природы в «Благословляю вас, леса». Вытаскивал из себя целую гамму чувств на протяжении этих двух с половиной часов, и теперь чувствовал полную опустошенность.

– Еще! Еще! Бис!

Нет, с него хватит. Он приложил обе руки к сердцу, потом к губам, посылая воздушные поцелуи всему залу, и сделал извиняющийся жест, склоняясь в легком полупоклоне. Мол, я бы всей душой, но больше не могу. И быстро-быстро ушел за кулисы, где уже стояли Алла и Мопс.

– Марик, ты великолепен, как обычно! – выдал Мопс традиционную фразу, которой всегда встречал своего артиста.

Марат так же традиционно ее проигнорировал. Сейчас его куда больше интересовала Алла, державшая наготове все необходимое: влажное полотенце, чтобы вытереть остатки грима вместе с потом, и кружку горячего чая с молоком и медом – отличный способ восстановить голос, да и просто вкусный напиток, который ему чертовски нравился. Маленькая награда за хорошее выступление.

Одновременно вытираясь и прихлебывая чай, он быстро-быстро дошел до гримерки. Теперь переодеться – и в машину. Вещи уже собраны, машина стоит у входа, все ждут только его. Схема отработана до мелочей, медлить нельзя: сейчас кому-нибудь из зрителей, а точнее зрительниц, обязательно придет в голову мысль об автографе. За одной последуют другие, и через десять минут сюда будет прорываться толпа экзальтированных барышень. Такая же толпа наверняка выстроится у черного входа. Так что долго рассиживаться после концерта крайне опасно. Да и незачем – отдыхать гораздо лучше в гостинице.

Конечно же, девушки уже его поджидали. Пока не очень много, но, если уделить хотя бы минуту каждой, он отсюда не уедет до утра. Марик вымученно улыбался поклонницам, протискиваясь к машине и жестами показывая, мол, ни минутки свободной. Алла шла следом, раздавая желающим его фотокарточки, заранее подписанные. Слегка разочарованные девушки их брали – лучше, чем ничего. Наверное, их разочарование было бы еще больше, если бы они узнали, что расписывается на этих карточках не Марат, а Алла, выучившая его подпись.

Они вместе устроились на заднем сиденье «Волги», Марик откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. В голове все еще звучали мелодии сегодняшнего концерта.

– Марат. – Алла дотронулась до его руки. – Просили тебе передать, в городе Кигель. Тоже в «Центральной» живет.

Марик с неохотой разлепил веки. Он с трудом представлял, в каком они сейчас городе и какого черта тут забыл Андрей. Потом вспомнил. Свердловск. Но Андрей-то тут зачем? Не подряд же у них концерты? Впрочем, из Свердловска очень удобно колесить по всему Уралу, популярные артисты старались именно так и делать – останавливаться в большом городе, в более-менее приличной гостинице, а оттуда уже выезжать в окрестные города и села на концерты.

– Значит, быть пиру, – улыбнулся Марат, но улыбка получилась вымученной.

Сегодня у него не осталось сил даже на посиделки с друзьями. Все-таки два гастрольных тура без передышки – это слишком много.

– Мне кажется, ты чересчур выкладываешься, – вдруг произнесла Алла, будто ни к кому не обращаясь. – Я весь концерт стою в кулисах, и мне каждый раз кажется, что ты сгоришь дотла. У тебя все слишком по-настоящему, понимаешь?

– Не понимаю. – Марик повернулся и внимательно на нее посмотрел. – А как ты мне предлагаешь петь? Понарошку?

– Вполсилы. Эмоционально вполсилы, Марат. Помнишь, мы с тобой были на «Песне года», я смотрела, как работают твои коллеги. Никто так не выкладывается. Они играют в песне. А ты в каждой песне живешь. Поэтому у тебя нет сил после концерта.

– Все у меня есть, – фыркнул Марат. – Вот приедем в номер, я тебе покажу, что у меня есть.

Но слова Аллы ему запомнились. И в тот же вечер, сидя с Андреем в ресторане «Центральной» и приговаривая бутылку коньяка на двоих (Алла скромно пила паршивое, на избалованный вкус Марика, вино, а супруга Кигеля вообще не сопровождала его в поездках, так как недавно родила Андрею наследника), Марат невольно обдумывал услышанное. Может быть, он и правда слишком выкладывается?

– Вот, а я ему говорю, давай еще четвертый концерт устроим? У тебя клуб простаивает, молодежь со смены приходит. Пусть послушают хорошие песни, – продолжал Андрей, стряхивая пепел сигареты в блюдце. – Ну а что? Живые же деньги. Мне еще двум композиторам надо долги отдать и одному поэту.

И смеется. Как оказалось, чтобы купить дачу, Андрею пришлось занять крупную сумму, и теперь в бесконечных гастролях он ее усердно отрабатывал.

– Зато ребенок растет на свежем воздухе, – с гордостью говорил он. – А супруге серьги с бриллиантами подарил. За сына.

Он сидел такой свежий и довольный жизнью, как будто не отпел перед этим два концерта. Два концерта в один день! И рассказывал, что договорился сразу о четырех выступлениях назавтра вместо запланированных трех! Марик прекрасно понимал, что с его популярностью он легко собрал бы концертный зал и пять раз за день – на его выступления билеты разлетались в момент, люди занимали очередь к кассам с ночи, как в войну за хлебом. Но он даже представить себе не мог, чтобы петь два концерта в один день. Может быть, Алла все-таки права и он что-то принципиально делал не так?

* * *

Мопс обо всем договорился – в Каменске-Уральском вместо одного запланированного концерта должно было состояться два: в двенадцать часов дня и в семь вечера. Благо концерты пришлись на воскресенье, хотя Мопс уверял, что и в будний день они легко собрали бы зал: город металлургов, люди трудятся в несколько смен и с удовольствием придут послушать любимого певца перед работой.

Больше всех радовался директор местной филармонии, который благодаря двойному концерту с полным аншлагом разом выполнял месячный план по прибыли. Словом, все сложилось одно к одному, в Каменск-Уральском за ночь расклеили дополнительные афиши и мгновенно продали билеты. И Марат, до последнего в глубине души надеявшийся, что выступление не состоится, вдруг понял, что обратного пути нет. И занервничал.

– Главное, не бисируй, – уговаривала его Алла перед первым концертом. – Вышел, спел положенное, ушел. Береги голос.

Марат только морщился. Он переживал совсем не из-за голоса. Возможности собственных связок он отлично изучил еще в Италии, когда утром занимался с маэстро Чинелли, а после обеда и вечером репетировал самостоятельно, иногда по три-четыре часа подряд. У него, конечно, не луженая глотка, как у Кигеля, но и не такой нежный голосовой аппарат, как у Волка. Ленька, бедняга, что только не делает, чтобы поддерживать связки в нормальном состоянии: и в шарфы кутается, и всякую дрянь, вроде сырых яиц, глотает. Марат не сомневался, что технически у него получится спеть два концерта. Он боялся, что не сможет эмоционально выложиться два раза подряд. Он просто не успеет набрать за несколько часов всю ту энергию, которую привык выплескивать в зал. Так что беречь на первом концерте предстояло не голос, а эмоции.

На сцену он, как всегда, не вышел, а вылетел. Белый смокинг (предмет его особой гордости и жуткий дефицит, Мопс достал по блату и за огромные деньги), красная бабочка, рубашка с кружевами. С публикой в зале он контрастировал весьма заметно. На вечерние концерты, даже в рабочих поселках, люди старались принарядиться. А на дневной, похоже, пришли прямо с ночной смены. И лица уставшие, угрюмые. Но его увидели, услышали первые аккорды «Под звездами балканскими», заулыбались, оживились. В последнее время Марат завел традицию начинать концерт с той самой песни, которая когда-то принесла ему успех. Да и публика ее хорошо принимала.

Первая песня, вторая, третья. Концерт набирал свой обычный темп, Марик уже и забыл, что выступает днем. Градус поднимался: несколько популярных арий из «Севильского цирюльника», два романса и тут же в стык «Эта песня с тобой навсегда». Чуть оживить серьезный репертуар «Весенней песенкой» и «Первым поцелуем». И спустя два пролетевших, как миг, часа закончить концерт «Благодарностью музыке». Марат летал по сцене, то садясь за рояль, то возвращаясь к микрофону-стойке. Собирал цветы, дарил воздушные поцелуи, шутил с залом, предлагал спеть вместе с ним. Он был то молодым влюбленным повесой, то разочарованным в жизни и людях стариком Базилио. Он проживал восторг первого поцелуя и благоговейный трепет перед музыкой, вечной и великой. И, конечно же, он напрочь забыл о том, что собирался что-то там беречь и экономить.

Вспомнил, когда из зала понеслись крики «Бис». Одну песню все-таки повторил, но уже на последних ее аккордах поклонился и скрылся в кулисах. Народ еще долго хлопал и кричал, но расторопный Мопс уже увел Марата в гримерку, откуда не так слышно было, что происходит в зале.

В гримерках устроители всегда старались организовать для артиста какое-то угощение в местных традициях: в Туле обязательно ставили самовар и раскладывали пряники, на Кубани гастролеров закармливали фруктами, а в Астрахани могли и бутерброды с черной икрой и соленой осетриной подать. Здесь, в Каменск-Уральском, похвастать гастрономическими изысками не могли, так что на гримировочном столике остывал самый обычный чай, а рядом на тарелке обветривалась самая обычная подозрительно серо-зеленая колбаса. Марик машинально сел за столик и машинально отправил в рот кусок колбасы. Не обнаружив еще одного важного компонента, поднял вопросительный взгляд на Аллу. Она развела руками.

– Я не разливала. У тебя же еще один концерт сегодня.

А за дверью уже слышался недовольный голос Мопса, отмахивающегося от назойливых поклонников, желающих попасть к артисту.

– Переодевайся, машина уже ждет. А то сейчас пойдут ходоки к Ленину.

Марик передернул плечами, начал раздеваться. Он привык после концерта снимать напряжение рюмкой коньяка. И продолжать начатый за кулисами банкет в номере гостиницы или ресторане. Два часа отдававший все силы зрителям организм требовал еды и разрядки, интересного общения, посиделок, секса в конце концов. А потом отдыха до следующего дня. Сейчас же привычный распорядок ломался, и Марат не знал, что ему делать. Ехать в гостиницу, а там что? Читать книжку? Смотреть в окно? А куда деть весь тот адреналин, что кипел в крови? И главное, где взять этот адреналин вечером, уже через несколько часов?

В гостиничном номере Марат маялся от невозможности заняться чем-либо интересным. Уснуть невозможно, хотя он сегодня и не выспался. Плотно обедать нельзя, спиртное нельзя. Оставалось только цедить чай и слушать щебетанье Аллы. Молча слушать, потому что понимал – голос до вечернего концерта стоит поберечь. А Алла как будто наслаждалась моментом и не замолкала ни на минуту.

– И Мопс сказал, что за утренний концерт нам отдадут в конверте. А если все получится, то в Нижнем Тагиле он тоже устроит два концерта. И в Краснотурьинске…

Марат хотел одернуть ее, что еще не соглашался! Сегодняшний второй концерт был чистой воды экспериментом, и он уже ему не нравился. Но открывать рот не возникало ни малейшего желания, и Марик молча заваривал второй стакан чая и думал о том, что с Аллой им пора расставаться. Он уже сотни раз говорил себе, что пора. Что вот вернутся они из тура, и он сообщит ей, что всё. Их история и так слишком затянулась, еще немного, и она начнет разговоры о детях. Она уже уволилась из газеты и занималась только им: следила за концертными костюмами, разбиралась с местными администраторами на пару с Мопсом, сочиняла вступительные тексты для его пластинок и даже пару раз писала за него статьи для «Советской культуры», где деятелям культуры отводилась целая колонка. Вот только эстрадные певцы, чаще всего, двух слов не могли связать, и опусы за них катали подруги и жены. Тут Марику повезло, профессиональная журналистка с подобными задачами справлялась на раз-два. Но во всех остальных вопросах Алла уже давно его утомляла. Она была слишком шумной, слишком эмоциональной. А самое главное – слишком в него влюбленной.

– И, пожалуйста, Марат, отложи хоть немного денег из тех, что отдаст тебе Мопс! – продолжала Алла, воодушевленная тем, что ее не перебивают. – Нам давно пора задуматься о собственном жилье.

Марат поднял на нее тяжелый взгляд, но Алла ничего не заметила.

– Мы тратим слишком много денег на застолья, на друзей. Сколько можно всех поить-кормить? Музыкантам твоим лишь бы нажраться! А они, между прочим, тоже зарплату получают!

– Я у тебя деньги не одалживаю, – отчеканил Марат, мысленно попрощавшись с идеей молчать до вечера. – Трачу свои, честно заработанные.

– Но я же беспокоюсь о нас! О нашем будущем!

– Да нет никаких «нас»! И будущего никакого нет! Я тебя с самого начала честно предупредил, что никаких «нас» не будет! Хватит придумывать себе сказки! Не устраивает – я не держу. Прямо сейчас куплю тебе билет и отправлю в Москву.

Чем больше он говорил, тем больше распалялся. Алла смертельно надоела ему своим бесконечным щебетаньем, своей заботой, да просто тем, что преданно смотрела в рот. Это льстит самолюбию только поначалу. А со временем начинает жутко раздражать. И необоснованными фантазиями она ему надоела.

– Но я же люблю тебя, Марат!

– Люби на здоровье.

Очень хотелось добавить, что те сотни, если не тысячи девчонок, которые ломятся к нему в гримерки, засыпают цветами, норовят оставить след губной помады если не на его щеках, то хотя бы на дверце его машины, на которой он удирает после концерта, тоже его любят. Но это совершенно не значит, что он должен отвечать каждой взаимностью. Алла не будоражила его воображение, не заставляла сердце чаще биться. Марат не представлял ее, когда пел со сцены очередной романс о любви. Он представлял Кармен. Хотя за пределами сцены о коварной итальянке русского происхождения предпочитал не вспоминать.

Пока он обо всем этом думал, сидя с равнодушным лицом над стаканом чая, Алла в слезах выбежала из номера. Через несколько минут вошел озабоченный Мопс. Постоял в дверях, оценил обстановку, хмыкнул. Сел напротив Марата.

– Ты таки открыл девочке глаза?

Марат кивнул.

– Не очень практично с твоей стороны. Теперь старый Левон Моисеевич должен искать ей билеты в Москву.

– У тебя всегда есть бронь, не прибедняйся.

– Для тебя.

Марат пожал плечами. Он ни секунды не сожалел о сделанном и чувствовал только облегчение.

На вечерний концерт поехали без Аллы. Она заперлась в своем номере, который обычно пустовал и снимался только ради соблюдения формальностей. Марату пришлось самостоятельно одеваться и гримироваться. Ну и что? Он прекрасно справлялся, даже решил, что так комфортнее: никто не мельтешит перед глазами и не отвлекает от предстоящего выступления. Плохо только, что он не чувствовал даже проблеска вдохновения. Больше всего ему хотелось лечь поспать. Или, как вариант, посидеть в хорошей компании за рюмочкой коньяка. А потом все равно поспать. Но никак не петь полноценный концерт, заново переживая то влюбленность, то разочарование, то непомерную алчность, то еще что-нибудь, продиктованное музыкой и текстом. Но зрители собрались, из зала уже доносились первые нетерпеливые аплодисменты.

На сцену он вышел спокойно, уговаривая себя, что все так делают. И Кигель, и Волк достаточно сдержанны, и ничего – их тоже любят и отлично принимают. И совсем не обязательно сжигать себя на сцене каждый вечер. Тем более что сегодня и жечь было особенно нечего.

Первая песня. Вторая. Голос звучал нормально, даже лучше, чем утром. Но Марат понимал, что поет отстраненно. Что не проживает каждую песню, а исполняет ее. Точные ноты, точные интонации. И ни малейшего отклика в сердце. Он просто граммофон, проигрывающий пластинку. «Севильский цирюльник». Дон Базилио ехидно усмехался и стращал публику, распевая про клевету, которая колеблет шар земной. Обычно на этом номере зрители уже стояли на ушах – аплодисменты всегда длились несколько минут, всегда раздавались крики и требования повторить. Сегодня просто хлопали. Но Марат этого поначалу не заметил.

Он понял, что все идет не так, когда после «Весенней песенки» люди не сорвались со своих мест, не завалили его цветами. Марат видел, что многие в зале сидят с букетами, но они пока не спешили на сцену их вручать. А на тех лицах, которые он различал в свете софитов, читалось недоумение. Или разочарование? Их любимая песня, та самая, которая ассоциировалась у них с именем Агдавлетова, ради которой, возможно, они и пришли на концерт, прозвучала. Но почему-то не отозвалась в сердце так, как отзывалась, когда играла их любимая, давно заезженная, сто раз процарапанная пластинка. Почему? Как могло такое произойти? Где их обманули?

Марик очень хорошо знал, в чем дело. Он не чувствовал того куража, того полета, той радости творчества, которая неизменно сопровождала его концерты. Сегодня он не был певцом Маратом Агдавлетовым. Сегодня он был просто исполнителем. Прилежным исполнителем того, что написали хорошие композиторы и поэты. Но это никого не трогало за душу: ни его, ни людей в зале.

Он до последнего старался выжать из себя хоть какие-то эмоции, но их просто не оставалось. Все, что выливалось в страстное, настоящее пение, забрал утренний концерт и ссора с Аллой. Марик допел последнюю песню и ушел за кулисы, не дожидаясь криков «Бис». А их и не было.

В кулисах стоял печальный, уже обо всем догадавшийся Мопс. Наверное, он мысленно подсчитывал упущенную от дополнительных концертов выгоду. Зато в тот вечер они спокойно покинули концертный зал: никто не окружил черный ход, никто не пытался разорвать Марика на сувениры.

Когда Марик вошел в свой непривычно темный и тихий номер и, чтобы как-то разогнать давящую тишину, включил радиоприемник, там пел Кигель. Что-то про двор и девчонку, в нем живущую. Бодро так пел, с огоньком. Припев заканчивался фразой: «Просто мне поверь». Марат ухмыльнулся и покачал головой.

– Нет, Андрюшка. Не поверю. Ты у нас, конечно, старший. Но два концерта в день пой сам. А меня так подставлять не надо.

И погрозил радиоприемнику кулаком. Для убедительности.

Часть 5

Оглядываясь назад, я все еще не понимаю, что произошло в тот серый промозглый день в гостинице «Центральной» города Свердловска. Мне казалось, у нас с Мариком какая-то неземная любовь, которая бывает только в кино и книжках. Да-да, он с самого начала предупреждал, что наши отношения временные, что он не готов к чему-то серьезному. Но что значат слова, когда поступки говорят об обратном? Наши ночные кутежи, ванны с шампанским, усеянная лепестками роз постель? Кто в Советском Союзе знал о таком? Кто мог себе такое позволить? Только Агдавлетов, любимец публики и неисправимый романтик. Певец, которого засыпали букетами поклонницы и который мог два часа после концерта обрывать головки цветов и раскидывать лепестки по кровати.

А его слова… Я полагала, всему виной неудачные отношения в прошлом. И его предупреждения, что наш роман будет коротким, – просто защита. Господи, ну какая женщина согласится на временные отношения? И какая женщина откажется от отношений с Маратом Агдавлетовым. Особенно в те годы…

Сейчас даже сложно передать словами, как был популярен Марат. Его слава обросла легендами, в газетах, вспоминая о нем, пишут небылицы про залезающих в окна по водосточным трубам фанаток, про то, как восторженная толпа на руках носила то машину, а то и автобус, в котором сидел Агдавлетов. Я не помню ни висящих в окнах девиц, ни поднятых машин. Но слава его действительно была феерической. Поклонницы дежурили у его дома, и, выходя на лестницу, я обязательно обнаруживала двух-трех девушек, сидящих на ступеньках. Поначалу пугалась, а потом поняла, что их можно просить о небольших одолжениях: сбегать за хлебом, например, или в аптеку за аспирином. Они с удовольствием выполняли любые поручения: даже если их персональное божество и носа из дома не казало, они понимали, для кого стараются. А уж если Марик выходил, чтобы поблагодарить и подарить подписанную открыточку, счастью не было предела.

Случались и не очень приятные проявления любви. Кажется, на тех же злосчастных уральских гастролях у него украли ботинки. Артист всегда переобувается перед выходом на сцену, меняя обычную обувь на сценическую: более узкую, нарядную, как правило, с небольшим каблуком. Его повседневные ботинки остались стоять под стулом. Во время концерта в гримерке никого не было: я стояла в кулисах и наблюдала за его выступлением, Мопс тоже ошивался где-то поблизости. Гримерки никто тогда и не думал запирать. Ну что там ценного? В те времена ни мобильных телефонов, ни швейцарских часов артисты не носили. После концерта возвращаемся в гримерку, а ботинок нет. Марик так возмущался. Пришлось ему до машины по снегу в концертных легких туфлях шагать. А потом по всему Свердловску искали новую обувь. Я думаю, уборщицу кто-то из поклонников подговорил. А может быть, уборщица сама его поклонницей оказалась. Кто тогда не был его поклонником?

Агдавлетов – главный номер любого телевизионного «Огонька». Агдавлетов – гвоздь любой концертной программы. Агдавлетов – любимец власть имущих. Да-да, творчество Марика пользовалось популярностью не только среди простого народа. Его регулярно приглашали на концерты самого высокого уровня и на закрытые приемы для руководства страны. Но об этом позже. Пока я лишь хочу подчеркнуть, что слава Марата была беспрецедентной, а любовь к нему женской половины Союза не знала границ. И, возможно, тогда читатель поймет, почему я, услышав от Марика столь горькие слова, не спешила разрывать отношения.

Мопс тогда отправил меня в Москву ближайшим самолетом. Я поехала к родителям, чтобы не дожидаться Марика в его квартире: какая-то гордость у меня еще оставалась. (Даже не в его квартире, мы все еще жили у Кигеля, но не важно.) Я решила, что Марату просто надо успокоиться и отдохнуть. От меня, от наших мексиканских страстей, от сумасшедших ночей, которые не давали ему выспаться перед новым рабочим днем и новым концертом.

Соскучится, осознает, как был неправ, и приползет на коленях с цветами в зубах, решила я и погрузилась в московские заботы: мама как раз затеяла ремонт и помощница в моем лице оказалась как нельзя кстати. Иногда, конечно, накатывало, особенно если из какого-нибудь окна звучал его голос. И по ночам в подушку плакала. Но такой уж у меня характер, рыдать неделями и месяцами не по мне. Вернется, куда он денется? Кто еще будет терпеть его взбалмошный характер и подавать чай с молоком в ванну его величеству?

А потом мне вдруг передали, что Марик в Москве. И что у него, по слухам, роман с Машкой. Ой, простите, с Марией Беляевой. Это было так смешно, что я не поверила ни на секунду. Марик и Беляева? Певица? Надменная, несущая себя на сцене, словно она недорасстрелянная графиня имперских времен. Да вы издеваетесь? Что у них общего, кроме профессии? Да разве такая станет обхаживать его светлость? Рубашки ему стирать в тазиках, мотаться за ним по гастролям? У нее свои гастроли, и заботы тоже свои.

Я не придумала ничего умнее, кроме как рвануть на первый же концерт с его участием. Билетов, разумеется, не достать, а журналистское удостоверение, по которому я проходила куда угодно, пришлось сдать, еще когда уволилась из газеты. Благо меня знали все билетеры, все администраторы. Пропустили так, хотя и отводили глаза. Вероятно, о романе Марика знала уже вся Москва. Одна я витала в облаках и клеила с мамой обои, мечтая, что он вернется.

Это был сборный концерт, творческий вечер кого-то из композиторов, писавших в том числе для Марика. Я устроилась в проходе, решив, что дождусь его выступления, а потом пойду за кулисы. Пусть сначала споет – перед выходом на сцену он всегда заведенный, зато после, если все прошло хорошо, – довольный жизнью и покладистый.

И каково же было мое удивление, когда на сцену он вышел с Машкой! Агдавлетов, никогда не любивший петь дуэтом. Да и мало находилось идиотов, желающих с ним спеть, – у него же феноменальный голосище, с ним в дуэте любой даже очень хороший певец выглядел бледной немощью. Но то мужчины. А Машка смотрелась с ним рядом весьма органично. Пели они что-то про любовь, свеженькое, не иначе написанное юбиляром специально для этого концерта. И специально для этого дуэта. И взгляды, которые они бросали друг на друга во время пения, лучшим образом свидетельствовали – у них роман. Самый настоящий.

За кулисы я тогда не пошла, гордости хватило. Рыдала дома в подушку до самого утра.

* * *

Марат влюбился. Неожиданно, непредсказуемо, в самый неподходящий момент. Со свердловских гастролей его дернули раньше времени – кремлевский концерт к очередной красной дате календаря не мог пройти без Агдавлетова. Там-то, на репетиции, они и встретились.

Про певицу Марию Беляеву Марик, разумеется, слышал, да и встречались они на мероприятиях. Но Марат никогда женским вокалом особенно не интересовался, а статная, величавая, как будто несущая себя Беляева представлялась ему эдакой неприступной гранд-дамой. К тому же Марик полагал, что она гораздо старше его, и даже предположить не мог, что они с Беляевой ровесники.

Репетиция вышла муторной. Ответственный редактор настаивал, чтобы на концерте Марат пел «Торжественный марш», открывающий мероприятие. С хором, оркестром и балетом, выносящим знамена. Для этого Агдавлетова и дернули с гастролей. Но Марат, увидев текст песни, уперся.

– Пусть Кигель открывает концерт. Его голос гораздо лучше подходит для этого произведения!

– Андрей концерт закрывает, – стонал редактор. – С «Балладой о Красной армии».

– Ну отдайте Волку! Поймите, у меня совершенно другой образ, другой голос. У меня нет нужных красок в тембре!

Марат, конечно, лукавил. Он просто не хотел выходить в образе мальчика с плаката и под развевающимися флагами петь о славе трудового народа. Терпеть не мог и такие песни, и такие концерты. Они спорили с редактором, и вдруг из первого ряда, где сидело несколько человек, принимающих концерт, поднялся невыразительный дядечка в очках.

– Товарищ Агдавлетов, вы нас всех задерживаете, – недовольно заявил он. – Мне кажется, вы не совсем точно понимаете ситуацию. Ответственные товарищи возложили на вас обязанность спеть «Торжественный марш». Вам никто не предлагает выбирать репертуар для этого концерта. Вы не на гастролях, где, думая, что далеко от Москвы можно делать все, что вам захочется, вы поете западную музыку.

«Западную» у него прозвучало как что-то ругательное. Марат напрягся. Он привык, что редакторы с ним считались, а принимающая комиссия редко вмешивалась в вопросы репертуара на последнем прогоне – все номера согласовывались заранее. Но то ли Мопс намутил и не предупредил, что именно придется петь, то ли редакторы намеренно скрыли от него эту информацию, опасаясь, что Агдавлетов просто не приедет, сославшись на гастроли.

– Я же объяснил, что не смогу исполнить эту песню на том профессиональном уровне, которого она заслуживает, – терпеливо проговорил Марик, стараясь не обращать внимания на явный выпад в его сторону, хотя внутри уже закипала ярость.

– Не надо, товарищ Агдавлетов. Все ваши уловки мы прекрасно знаем, – осклабился дядечка. – У одного «металла в голосе не хватает», второй о профессиональном уровне речь завел. Какие-то странные у нас народные артисты, вы не находите, коллеги? То не могут, это не могут. Как же вы звания-то получили? Или у вас, товарищ Агдавлетов, образования не хватает? В Италии вы не доучились, из консерватории вас выгнали.

Марат стиснул зубы. Он прекрасно знал, что огрызаться нельзя. И все-таки смолчать не мог. Очкастый бил по самому больному. Ну да, не было у Марика заветной бумажки, свидетельствовавшей, что он профессиональный певец. Но зачем она ему, позвольте узнать? Когда одно его имя собирает стадионы по всей стране. Когда никто на эстраде, кроме него, не может петь классику? У кого еще почти две полные октавы диапазона?

А очкастый тем временем поменял тон. Положил Марику руку на плечо и улыбнулся:

– Товарищ Агдавлетов, завтра очень ответственный концерт. На нем будет присутствовать сам товарищ Брежнев. Он лично хочет услышать в вашем исполнении «Торжественный марш». Вы ему очень нравитесь.

Впоследствии Марик себя уговаривал, что именно этим очкастый его и купил. Одно дело петь из-под палки, потому что тебе недвусмысленно пригрозили отлучением от сцены. Не зря же разговор зашел об образовании, соответствии званию и репертуаре на гастролях. Марату явно давали понять, что товарищи в курсе всех обстоятельств его биографии, и намекали, что нужно быть сговорчивее. Но Марату хотелось верить, что согласился он петь «Торжественный марш» только из-за личной просьбы Леонида Ильича. К пожилому генсеку он относился с симпатией: после одного мероприятия в неформальной обстановке, на которое приглашали певцов первого эшелона, им удалось несколько минут пообщаться, Брежнев пожал ему руку и сказал несколько одобряющих слов, так важных для начинавшего тогда артиста. Эту поддержку Марик не забыл и «марш» петь согласился.

Но, отработав номер на репетиции, за кулисы ушел все же расстроенный. Рявкнул на Мопса, мол, мы еще обсудим, почему мне заранее не согласовали репертуар, и пошел в гримуборную. Ему предстояло дождаться репетиции финального номера. Тоже радость – выступать первым, а потом три часа торчать за кулисами, ждать завершения концерта. Очевидно, недовольство было написано у него на лице, потому что он вдруг услышал низкий и красивый женский голос:

– Не расстраивайтесь так, Марат. Песня у вас достойная, а своим исполнением вы облагородите любой материал.

Марат обернулся. В проходе стояла Мария Беляева. В нарядном синем платье с шифоновым верхом, в вечернем макияже. Как будто не на репетицию пришла, а на полноценный концерт. Он тогда впервые обратил внимание на ее осанку, поистине королевскую. Да и в целом на фигуру. И голос. Низкий голос приятно волновал.

– На вас просто лица нет, – продолжила Мария. – Хотите чаю? Я только что заварила. Настоящий краснодарский, с гастролей привезла. Верхние листочки, самые вкусные. Не то, что в коробки фасуют. Пойдемте.

И распахнула дверь своей гримерки. Которую ни с кем не делила! Что само по себе поражало – свободных комнат всегда не хватало, и артистов уплотняли вне зависимости от званий и рангов, соблюдая единственный принцип: мальчики к мальчикам, а девочки к девочкам. Но в гримерке Беляевой не было никого, только заварочный чайник, чашка (Мария тут же достала из шкафчика вторую) и плитка шоколада «Балет».

Меньше всего сейчас Марат был настроен на чаепитие. Но в присутствии Марии его раздражение куда-то улетучилось. Мелькнула мысль, что чай ему бы действительно не помешал. А приятный собеседник – тем более. И с Мопсом ругаться перехотелось.

– Вы знаете, в Краснодаре уже настоящее лето, двадцать градусов, все ходят раздетые, – спокойно рассказывала Беляева, разливая чай по чашкам.

А Марик любовался ее движениями, плавными, спокойными. Вдруг подумалось, что именно такой должна быть настоящая женщина. Она намного полнее субтильной, похожей на девочку-подростка Аллы, но Марату неожиданно и такая фигура показалась привлекательной. Женственной. Ну да, она ведь вокалистка. Среди женщин-певиц мало худышек, как они говорят: голос должен на что-то опираться. Вполне справедливо говорят. И взгляд за что-то должен цепляться.

– В Свердловске еще лежит снег, – поддержал Марик беседу как мог. – А в моей родной Республике сейчас, наверное, гранат цветет. Вы когда-нибудь видели, как цветет гранат?

– Я даже не видела, как он растет, – улыбнулась Мария. – Это дерево?

– Куст. Большой пышный куст, который легко принять и за дерево.

– Обязательно полюбуюсь. У меня через три недели гастроли на юге.

– А где именно? – оживился Марик.

Она назвала город его детства. И Марату вдруг стало тепло-тепло то ли от выпитого чая, то ли от присутствия красивой женщины, так умиротворяюще на него действующей, то ли от мыслей о доме, где он не был уже несколько лет. И почему, собственно, не был? Работа, концерты, записи. И Алла, везде за ним следовавшая хвостом. Она несколько раз намекала, что хотела бы познакомиться с родителями Марата. Марик всегда пресекал подобные разговоры. Однажды объяснил, что родителей у него нет, что воспитывали его бабушка и дедушка, которые уже очень пожилые, чтобы сваливаться им на голову. При этом умолчал, что оба были бы чрезвычайно рады видеть внука, но внук понятия не имел, как представлять им Аллу. Дедушка Азад вряд ли разделил бы его взгляды на отношения с женщиной без всяких обязательств.

А теперь он допивал чай, смотрел на Марию и думал, что ее он бы представил деду без всяких сомнений. И сам себе удивлялся. Не слишком ли поспешные выводы? Его всего лишь пригласили на чашку чая. Но мысленно он уже прокручивал свой гастрольный график и прикидывал, что у него через три недели? А может быть, сорваться в Республику? Что, интересно, на это скажет Мопс?

* * *

Она проснулась, не понимая, что ее разбудило. В комнате было светло, оранжевый свет фонаря освещал не только улицу, но и нескромный интерьер: большая, слишком большая для нее одной кровать с высокой спинкой, туалетный столик, на котором поблескивало десятка три фарфоровых статуэток. Домработница, наверное, проклинала хозяйку, тратя по часу, чтобы стереть пыль с ангелочков, котят и цветочных корзиночек. Напольные часы – красное дерево, антиквариат – стояли в углу, на них свет из окна не падал, но Мария Агдавлетова и так знала, который час. Три пятнадцать. Если она просыпалась среди ночи, то неизменно в три пятнадцать, как в ту ночь, когда всё закончилось. Она тогда тоже проснулась будто от толчка. И обнаружила, что вторая половина кровати пуста. Как Марат выбрался из дома? Да так, чтобы она не слышала? Как он мог так с ней поступить?

Мария Алексеевна встала, накинула халат и пошла на кухню, хорошо зная, что уснуть сегодня уже не получится, незачем и пытаться, только время зря переводить. В такие ночи она предпочитала выпить кофе и заняться каким-нибудь полезным делом, а дел всегда находилось предостаточно. Она ушла со сцены, когда Марат заболел, и не вернулась после его смерти. Век артиста и так недолог, артистки – еще короче. А сто`ит хотя бы ненадолго выпасть из обоймы, и тебя уже никто не ждет. Да и не могла, не хотела она больше петь и улыбаться зрителям. Но были ученики, была телепередача на не очень популярном канале для интеллектуалов и любителей музыки, для которой она сама писала сценарии и которую сама же вела, были постоянные встречи с журналистами, которые чаще хотели поговорить о ее знаменитом муже, нежели о ней самой.

Вот о муже она говорить не хотела. Много лет не хотела. Приходилось, конечно. И она надевала маску, которая понравилась бы всем, – умеренной скорби. В театральном институте хорошо научили входить в образ. Без маски, без игры в сдержанную, но печальную вдову она бы истерично рыдала прямо на камеру, как рыдала на похоронах, которые, к счастью, не снимали. И в истории не осталось, как она чуть не кинулась туда, за ним, в свежераскопанную землю, и как держали ее с двух сторон Леня Волк и Андрей Кигель. Которых она люто ненавидела в тот момент за то, что живые, что стоят тут рядом.

Потом, через несколько дней, или недель, или месяцев, пришла в себя. И закрылась наглухо, надела маску. Но дома все равно оставалась наедине с тишиной и вещами, ежесекундно напоминавшими о нем. Его рояль, его ноты, его концертные костюмы в шкафу, его портрет на стене. Она начала с ним разговаривать. Она по несколько раз за день подходила к шкафу, открывала зеркальную дверцу и трогала его вещи. Однажды поймала себя на том, что перекладывает с книжной полки на столик у телевизора его очки с мыслью, что Марик опять их потеряет. В тот день она поняла, что надо что-то менять.

Мария Агдавлетова все в жизни делала решительно. Иначе не пробилась бы девочка из рабочей, еще и неполной семьи, пусть даже со звонким голосом, на большую сцену. Не стала бы всенародно любимой певицей, не протиснулась сквозь жернова цензуры и закулисных интриг. Когда-то в один день она решила идти на конкурс артистов эстрады, в один день ушла из ансамбля, в котором пропела пять лет, и начала сольную карьеру, в один день согласилась стать Агдавлетовой. Впрочем, тут и раздумывать не пришлось, в Марика она влюбилась с первого взгляда. В один день вдова Агдавлетова собрала все его вещи, вызвала бригаду рабочих и начала превращение его кабинета в просто комнату. Только портрет на стене остался. И разговоры с ним остались тоже, никуда она от них уйти не смогла.

Кофе она приготовила быстро. Современные технологии, дело нехитрое. Капсула с сухим молоком, капсула с молотой арабикой, два щелчка – и под давлением в несколько атмосфер горячий напиток струится в чашку. Марат варил кофе по-настоящему, в медной джезве, привезенной из любимой Республики. Сокрушался, что приходится ставить джезву на газ, а не на горячий песок, как делали у него дома. Марик любил кофе, три чашки в день – минимальная норма. Марик, Марик, Марик… Столько лет прошло, а диалог продолжался.

На кухонном столе ждал ноутбук. Розовая крышка, белые клавиши, окно в большой мир. Подарок Андрея Кигеля. Мальчики продолжали ее опекать после ухода Марата, словно чувствовали себя виноватыми. Знаменитый триумвират распался, и ей все еще казалось это несправедливым.

Несколько кликов мышкой, пальцы выбивают на клавишах привычное сочетание букв. Каждое ее утро, во сколько бы оно ни начиналось, знаменовалось одним и тем же ритуалом. Да, было бы глупо надеяться на новости о нем. Теперь она сама источник всех новостей, связанных с именем Марата Агдавлетова: ее интервью, ее передачи, заметки о каком-нибудь мероприятии памяти артиста, в котором она принимала участие. Но избавиться от этой привычки она не могла.

Статья, попавшаяся на глаза, была незнакомой. Мария Алексеевна нажала на ссылку. Замелькали, подгружаясь, картинки. Алла Дивеева? Откуда-то она помнила это имя. Фотографии с Маратом. Совсем старые, черно-белые. Марик молодой и какой-то раздраженный на снимке. Словно ему неудобно, что его фотографируют. Еще один снимок, чуть более поздний. Такой Марат, каким она его очень хорошо знала. На заднем фоне Дуомский собор. Это Милан, ошибиться невозможно. И все то же, хотя и потрепанное временем, женское лицо.

Заголовок у статьи был громким. «Неизвестные подробности жизни Агдавлетова». Но кто сейчас обращает на такие внимание? Уж точно не артисты, привыкшие к вывертам желтой, зеленой и какой угодно прессы. Мария Алексеевна давно поняла, что надо себя ставить выше этого. И тогда все сплетни, сочащиеся ядом статейки и жадные взгляды бессовестных журналистов, пытающихся наскрести сенсацию, будут разбиваться о твое равнодушие и брезгливость.

А дальше, под заголовком, не слишком конкретный, но эмоциональный текст, рассказывающий, что в Италии живет «самая большая любовь Марата Агдавлетова» популярная писательница Алла Дивеева, которая до сих пор не может смириться с уходом великого певца и в настоящий момент трудится над книгой об их романе, обещающем стать настоящей сенсацией.

Далее шли выдержки из будущего романа. Короткие, но поражающие степенью откровенности. Не оставалось сомнений, что журналисты, готовя материал, выдернули самые жареные куски. Их Мария Алексеевна просмотрела по диагонали, сразу догадавшись, что ее ждет. «Невероятный любовник», «утро начиналось с секса», «горничные стучали в наши двери и просили вести себя потише», «музыканты ненавидели меня, потому что к концерту у Марата просто не оставалось сил». С будущей книгой было все ясно.

Мария Алексеевна усмехнулась и сделала очередной глоток уже подостывшего кофе.

– Ты слышал, Марик? Невероятный любовник. Неужели это все, что стоило о тебе рассказать? Кто эта Алла? Та странная девушка, что несколько раз устраивала тебе скандалы, когда мы начали встречаться? Я помню, ты говорил, что она из твоих неадекватных поклонниц, но я не особенно тебе поверила – твои поклонницы всегда вели себя иначе. Не зря не поверила, да, мой хороший?

Ответа, как всегда, не последовало.

– И что мне прикажешь теперь делать? Каждый встречный журналист начнет спрашивать, читала ли я эту книгу и как я к ней отношусь. Очень «приятный» сюрприз. Я надеюсь, хотя бы не окажется, что у нее есть парочка детей от тебя? И почему их всех тянет на мемуары потом, когда главный герой уже ничего не скажет в свое оправдание?

Этот вопрос уж точно был риторическим. Мария Алексеевна допивала кофе на фоне просыпающейся Москвы за окном и грустно улыбалась своим мыслям. О Марате действительно стоило написать книгу. Но с совершенно другими акцентами.

* * *

Перед концертом Мария чувствовала непривычное волнение, да и неслучайно. В столице Республики она выступала впервые и, хотя все билеты были проданы, на душе кошки скребли. Среди артистов ходили слухи, что работать в Республике крайне сложно: мало того, что здесь у каждого второго музыкальное образование, а в зале собираются сплошь меломаны и ценители высокого искусства, к коему эстрада никак не относилась. Поговаривали, что среди эстрадных артистов местная публика ценит только одного певца – Марата Агдавлетова. Ему как сыну своей земли прощается «легкая музыка».

Мария поглядывала в зал сквозь щелку в занавесе и нервно вышагивала из одного конца сцены в другой. Надо было сосредоточиться на предстоящем выступлении, хотя бы на песне, которой она собиралась открывать концерт. Войти в образ, настроиться. Она давно убедилась, что чистота звучания голоса напрямую зависит от тех эмоций, которые ты испытываешь. Можно спеть точно по нотам, но сфальшивить в интонациях, и публика останется разочарованной. Так что психологическое состояние артиста не менее важно, чем физическое.

Но вот сосредоточиться не получалось. Все ее мысли занимал Марат. Что в нем так ее зацепило? Голос? Голос она слышала и раньше. Черные глаза, окруженные такими же черными, слишком длинными и выразительными для мужчины ресницами? Или его застенчивость, совершенно не вяжущаяся с его дикой популярностью? Не застенчивость, а интеллигентность, мысленно поправила она себя. Их так легко спутать.

Так странно. Она ждала эту поездку, очень хотела вырваться в теплый, солнечный город, славящийся восточными сладостями, чудесным климатом и гостеприимными людьми. Предвкушала не просто гастроли, а возможность отдохнуть от сырой и слякотной Москвы и унылых однообразных городов, в которые ее в последнее время заносил гастрольный ветер. Радовалась, садясь в самолет. А когда долетели, настроение переменилось. И столица Республики показалась не такой уж нарядной, хотя встречали ее радушно, угощали чаем с пахлавой и в гостинице поселили вполне приличной. Но мысль о том, что она на три недели заперта здесь и они не пересекутся случайно в коридорах Кремлевского дворца с Маратом, не встретятся где-нибудь на телестудии, нагоняла тоску.

Прозвучал третий звонок, зашевелился занавес. Пора было начинать концерт.

– Удачи, Машенька, – шепнул ей Потапыч, бессменный конферансье ее коллектива, и первым шагнул на сцену – приветствовать публику и представлять певицу Марию Беляеву.

А зал и правда оказался сдержанный. Интеллигентные, внимательные лица, многие мужчины при галстуках, женщины в нарядных, но целомудренных платьях, не открывающих ничего лишнего. Своеобразная публика. Слушают вежливо и так же вежливо аплодируют после каждого номера. Так вежливо, что Марии никак не удавалось расслабиться, почувствовать энергетику зала, начать наслаждаться музыкой и собственным пением. Напротив, с каждой новой песней концерт все больше напоминал ей выпускной экзамен в Гнесинке перед строгой комиссией, когда об удовольствии и речи не идет – сдать бы, не провалить!

Работали одним отделением, стандартные два часа. И к середине второго часа Мария чувствовала себя тщательно отжатой половой тряпкой, серой и бесформенной, ни у кого не вызывающей эмоций. Нет, это невозможно. Она не выдержит здесь три недели. С такой публикой? Увольте! Лучше перед членами ЦК петь, даже среди них находятся живые глаза и лица.

А впереди оставался последний, ее любимый блок лирических песен. Начинала она концерт всегда с композиций гражданского звучания, потом шли народные песни, а в конце лирика, которую публика всегда принимала на ура. Но сегодня Мария не чувствовала в себе сил петь о любви – уж слишком равнодушным казался ей зал. Но вступление новой песни уже играло, и пришлось петь. Первый куплет, припев, второй куплет. Текст Иванова, известного советского поэта, живого классика, всегда казался ей достаточно интересным, искренним. Правда, Иванов гораздо чаще писал про партию, БАМ и подвиги стройотрядов, но про любовь тоже как-то умудрялся. Однако сегодня складные строчки раздражали, казались фальшивыми, разбиваясь о стену вежливой холодности публики.

Но вдруг в зале что-то произошло. По рядам побежала какая-то волна, люди стали оборачиваться, и, прежде чем Мария что-либо поняла, возле сцены возник Марат. С огромным букетом цветов. И горящими глазами. Этот его взгляд, полный восхищения, поразил ее куда больше, чем цветы, хотя букет оказался шикарным – она потом подсчитала – семьдесят пять роз. Тяжеленный веник, который она едва удержала. Марат тут же подхватил, помог донести цветы до рояля. А зал аплодировал стоя. Все эмоции, которые публика так ревностно экономила весь концерт, в один момент выплеснулись на сцену. Впоследствии она задавалась вопросом, тронуло ли вообще людей, пришедших в зал, ее пение? Действительно ли они ждали финала и оценивали молодую певицу? Или все решило неожиданное, никем не предполагаемое появление любимца всей Республики Марата Агдавлетова? И если бы он поднялся на сцену с цветами к фальшивящему на каждой ноте крокодилу, крокодила тоже потом носили бы на руках?

Но это все – детали, до которых никому уже нет дела. Она поблагодарила Марата в микрофон и не удержалась:

– Очень приятный сюрприз! Но раз уж вы появились на сцене, зрители не простят, если я отпущу вас без песни!

Он на секунду растерялся. Не готовился петь, он даже одет был не в концертный костюм. Правда, его повседневная одежда ничем не уступала сценической в плане элегантности: рубашка была расстегнута на две пуговицы, но под ней виднелся черный шелковый платок, смотревшийся на шее куда шикарнее, чем набивший оскомину галстук. Узкие брюки на узких бедрах. Фигура у него все-таки идеальная. И этот смущенный румянец на щеках. А ведь на сцене стоит Народный артист Республики, без пяти минут Народный Советского Союза – слухи о том, что Агдавлетову со дня на день должны дать самое желанное по тем временам звание, упорно ходили среди артистов.

А зал уже скандировал, требуя песню от любимого певца. Ситуация двусмысленная. С одной стороны, хозяйка вечера сама попросила что-то спеть. А с другой, популярность у них несравнимая, зал явно выразил свои предпочтения, и один номер Марата мог свести на нет все старания Марии завоевать публику.

– Хорошо, я спою, – застенчиво улыбнулся Марик. – Но только вместе с Марией. Машенька, вы согласитесь? Например, «Подмосковные вечера»?

Песню он выбрал неслучайно, сориентировался, что им удобно и легко спеть вдвоем без репетиций. В то время шлягер Соловьева-Седого знали абсолютно все, его пели на семейных посиделках, на концертах художественной самодеятельности в клубах и, конечно же, на большой сцене. Мария кивнула, аккомпаниатор тоже дал понять, что справится. Они встали вдвоем у микрофона.

На какую-то долю секунды Мария испугалась, что Марат задействует все свои вокальные возможности, весь объем своего великолепного голоса, от которого, когда он поет «эта песня с тобой навсегда», по коже бегают мурашки, а в окнах дрожат стекла. И на его фоне ее скромное сопрано просто потеряется. Но нет, Марик вел партию очень деликатно, стараясь, чтобы его баритон только оттенял хозяйку концерта. И «Вечера» прозвучали у них так нежно и проникновенно, будто они признавались в любви друг другу, а не подмосковным закатам.

Грохот тех аплодисментов еще долго стоял у Марии в ушах. Она слышала его раз за разом на следующих концертах в Республике. На них Марат уже не появлялся, он ждал ее за кулисами, не раскрывая публике своего присутствия – не хотел мешать. Но в городе, а может, и во всей Республике певицу Марию Беляеву уже все воспринимали как невесту их обожаемого Марата Агдавлетова. И заочно полюбили, выражая любовь цветами, аплодисментами и полными аншлагами на всех концертах. И честно сказать, Марию такое положение вещей абсолютно не расстраивало. У нее даже не было времени над ним раздумывать – все ее мысли отныне занимал Марат.

* * *

Казалось, что во дворе Агдавлетовых собрался весь город, а на самом деле Марик просто собрал своих школьных друзей. Соседи тоже пожаловали на огонек, причем со своими стульями, потому что вся мебель из дома дедушки Азада, на которой можно сидеть, уже переместилась во двор. Сам дедушка Азад устроился во главе стола, по правую руку от него расположилась Гульнар-ханум, и только потом Марик и Маша. И Марат ловил себя на мысли, что впервые бабушка не суетится во время застолья, бегая от кухни к столу. Теперь уже возраст не тот, чтобы бегать. Накрывать помогала мама Рудика, а угощение по большей части они заказали в ресторане. Где тоже работали старые друзья Марата, тут же бросившие все дела дабы помочь ему накормить гостей. Стол ломился от шашлыков, люля-кебабов и казанов с пловом, в воздухе стоял запах хорошо промаринованного мяса и гранатового соуса, которым обильно поливалось любое блюдо, а бутылки с вином просто никто не считал. Как и бутылки со всем остальным – Марик вино не признавал, они с Рудиком налегали на напитки покрепче, но если Марат и пьянел, то только от счастья. Любимые люди, по которым он очень соскучился, привычные с детства декорации, вкусная еда и, конечно же, Маша. Красивая, чуть смущенная незнакомой обстановкой и шумной компанией, в которую так внезапно попала. Марик давно заметил, как одобрительно поглядывает на нее бабушка Гульнар, и его захлестывали эмоции. Хотелось петь, сейчас бы он дал два, а то и три концерта в один день, не задумываясь! Жаль, что Мопса нет рядом, да и не планировали они никаких выступлений, наоборот, из-за поездки домой Марат отменил несколько гастрольных концертов. Но оно того стоило!

Каждый день они с Машей гуляли по городу, иногда выезжали недалеко за его пределы – к четырем часам ей надо было возвращаться, чтобы успеть хоть немного отдохнуть и привести себя в порядок перед выступлением. Но днем они успевали многое: Марат водил ее в парк на горе, откуда весь город просматривался как на ладони, и в маленьком местном кафе с открытой верандой они пили горячий чай из гнутых стаканчиков с колотым сахаром вприкуску и говорили обо всем на свете. Маша оказалась чудесным собеседником – тонким, деликатным, умеющим слушать. А главное, она могла поддержать разговор о музыке, о вокале, у них находился миллион общих тем. Они гуляли по Площади фонтанов, катались на колесе обозрения, бродили по узким улочкам старого города, которые казались Маше ожившими театральными декорациями. На третий день во время уже ставшего традиционным променада они завернули в маленькую лавку дяди Адиля. Когда-то сын дяди Адиля учился с Мариком в одном классе, и все знали, что Адиль из кожи вон лезет, чтобы сын выучился музыке, и удивлялись, откуда в семье потомственных ювелиров появился талантливый скрипач. Стал ли сын дяди Адиля виртуозом смычка, Марик уже не помнил. А вот лавку ювелира помнил очень хорошо. Они иногда заходили туда посмотреть на красивые перстни и блестящие камушки. Но, никогда ничего не покупали. Сегодня же он впервые шел к дяде Адилю с конкретной целью.

– Давай заглянем сюда. – Он распахнул перед Машей деревянную с железным окладом дверь.

Они оказались в маленьком помещении с низкими потолками. На затянутых красным бархатом витринах сияли кольца, серьги, кулоны, каких в Москве было не найти – с восточным колоритом, с неповторимыми узорами «бута», символизирующими языки пламени, по-местному нескромные, иногда даже слишком массивные для повседневного ношения. Но у артистов немного другой вкус и другая система ценностей. То, что в жизни может выглядеть громоздко, на сцене смотрится идеально и не теряется в свете софитов.

Дядя Адиль встретил их с распростертыми объятиями, тут же убежал варить кофе для дорогих гостей, оставив наедине со сверкающими витринами.

– Выбери то, что больше всего нравится, – предложил Марик, отчего-то смущаясь.

Однажды в Москве он был свидетелем, как Андрей Кигель дарил своей супруге на годовщину свадьбы бриллиантовые серьги. Ценности подарка никто тогда не удивился – Андрей пахал на гастролях как проклятый, не отказывался ни от какой работы и зарабатывал немало. Марик хорошо запомнил, с каким лицом Андрей делал этот подарок, какая уверенность сквозила в его жестах, чувство собственного достоинства. Нет, он очень любил жену и искренне хотел ее порадовать. Но подарок служил и подтверждением его состоятельности. Он тогда сказал: «У каждой женщины должны быть бриллиантовые серьги, запомните, ребята».

Марат считал, что женщине лучше самой выбрать, что ей нравится. И он очень постарался не растратить все имеющиеся деньги на застолья, чтобы сделать Маше подарок. Но теперь, когда долгожданный момент наступил, он смущался. Она ведь тоже певица, самостоятельная женщина. Сейчас скажет ему, что не примет такого подарка. Вдруг ее обидит его жест?

А Маша смотрела на него и улыбалась. Как будто поняла его смущение.

– Мне нравятся вот эти серьги, – она кивнула на две капельки-бута с синими камнями. – Но давай мы их купим в следующий раз. Например, через год, когда приедем сюда отмечать годовщину нашего знакомства.

– Зачем ждать? – удивился Марик. – Тогда мы купим что-нибудь еще. Дядя Адиль! Да бросай ты свой кофе, иди к нам. Вот эти серьги хотим!

Серьги стоили чуть больше, чем у него было. Но старая дружба, Восток. Марик не сомневался, что дядя Адиль поймет все с полувзгляда, а необходимую сумму Марат ему потом с кем-нибудь передаст.

Так оно и получилось. Из лавки дяди Адиля они вышли спустя час: пока выпили кофе, пока обсудили все новости, произошедшие за последние несколько лет, что Марик не был в родном городе. Серьги Маша надела сразу, и они идеально подошли под ее кремовое платье и белоснежную кожу. Здесь, в декорациях старого города, она выглядела как персидская княжна, и по ее счастливым глазам Марат понимал, что серьги она будет носить и в Москве. Он и сам ощущал радость от того, что все складывается. Не в серьгах ведь дело и даже не в одобрении бабушки Гульнар. Просто все складывалось. Ни с одной женщиной он не чувствовал такого единения, ни с одной он не мог просто молчать, гуляя по парку, и наслаждаться моментом. Их всех почему-то требовалось развлекать, о чем-то приходилось говорить, что-то доказывать. С Машей просто было хорошо, без дополнительных условий.

Но одна мысль не давала Марату покоя и омрачала его безусловное счастье. Накануне вечером они с дедушкой Азадом, уже совсем стареньким, но все таким же строгим, сидели во дворе. Говорили о разном, все больше о работе Марата. Но потом дед вдруг спросил:

– Когда свадьба?

Как о чем-то решенном, как будто дело только в дате, которую осталось назначить. И Марат понимал, что дедушка прав. Каких бы зароков он себе ни давал, что бы ни обещал себе в юности, он смотрел на Машу и понимал – это не та женщина, с которой можно жить без обязательств. То есть можно, да. В конце концов, она была взрослым человеком, состоявшейся певицей, а не наивной институткой. Но впервые Марику казалось, что отношения без брака оскорбительны. По крайней мере, с такой, как Маша.

Но где взять деньги? Хорошо, он сейчас вызовет Мопса, тот нарисует ему какие-нибудь гастроли, какие-то внеплановые концерты, на свадьбу они быстро соберут. Но что дальше? Куда он приведет жену? В квартиру Кигеля? Или снять номер в гостинице? На сколько? На месяц? На два? Нет, нужно свое жилье, в конце концов, он мужчина! Он должен решать подобные вопросы. Но Марат знал только один способ – гастроли. По Дальнему Востоку, по Сибири, по Уралу. По тем союзным республикам, в которые несильно рвутся артисты первого эшелона. А у Маши свой график, свои концерты и гастроли. И это значит, что впереди у них постоянные разлуки. На многие месяцы вперед.

«Любовь на расстоянии стынет, как костер на ветру», – всплыла в голове банальная, но очень правильная фраза. И к артистам она относилась в первую очередь, Марат слышал сотни подобных историй. Что же делать? Выхода он не видел. Только работать. Как Андрей, соглашаясь на все, что предложат. И молиться, чтобы их чувства выдержали грядущее испытание.

* * *

Марат сомневался до последнего. Сольные концерты на стадионе? Ну что за глупость! Стадионы предназначены для спортивных мероприятий, а не музыкальных.

– Как ты себе это представляешь? – выговаривал он Мопсу. – Расстояние от сцены до трибун огромное. Люди увидят какую-то крошечную поющую точку. А звук? Акустики на стадионах считай что нет. Связи со зрителем никакой, особенно с дальними трибунами.

– Ты же пел на «Красном Богатыре» в прошлом месяце! – парировал Мопс. – Ничего? Десять тысяч мест, вполне себе стадион!

– Не сольный же концерт!

Тот концерт был сборный, весь цвет советской эстрады поздравлял славный шахтерский город с юбилеем. Как раз все население города стадион и вместил. Тогда Марат тоже долго отнекивался, но соблазнился тройной ставкой. За выступление на стадионе гонорар умножался на три, а в свете последних событий деньгами он пренебрегать перестал. Ну и что в итоге? Заплатили ему не шесть рублей за две песни, а восемнадцать. Больше потратил за ту поездку. И дело даже не в деньгах. Он за две песни-то измучился. Ну глупо петь о любви на огромном стадионе под открытым небом. Это Кигелю хорошо, вышел с агиткой, завел зал, все вместе поскандировали – вполне органично. А любовная лирика требует камерных залов и соответствующих декораций. Орать о любви на дальние трибуны как минимум нелепо.

– Марат, ты единственный эстрадный артист, который на сольный концерт может собрать стадион! И не один стадион, заметь! В Киеве готовы дать нам пять дней уже сейчас! И я уверен, что, когда начнется продажа билетов, они предложат и шесть, и семь дней. Тройная ставка за сольный концерт, Марат!

В школе Марику математика никогда не давалась, но сто на три умножить несложно. Его стандартная ставка за сольный концерт в случае со стадионом умножалась на три, и получалось триста рублей за один концерт. Очень даже неплохо.

– Знаешь, что я придумал? Мы загоним на стадион автомобиль с открытым верхом. И ты на нем в конце выступления сделаешь круг, объедешь все трибуны, чтобы все могли тебя рассмотреть!

– Тогда уж пусть автомобиль постоянно курсирует. А я буду в нем стоять и петь, – усмехнулся Марат.

Но все-таки согласился. Тщательно продумал программу, исключив из нее все камерные произведения, оставив самые заводные песни. Образовывать публику нужно в другом месте. В качестве компромисса с совестью решил, что потом споет в Москве и Ленинграде концерты классической музыки.

Мопс как в воду глядел: билеты разлетелись за несколько дней. Ходили слухи, что люди стояли в очереди с ночи. Как в войну, записывали номерки, сменяли друг друга, лишь бы добыть билет на выступление Агдавлетова. Местные администраторы тут же подсуетились, и пять концертов превратились в восемь. Марат не знал, радоваться ему или расстраиваться. Деньги большие, но выдержит ли он восемь концертов подряд?

В последнее время он все чаще чувствовал апатию по отношению к работе. Может быть, просто устал? Устал от постоянных разъездов, от повторяющегося репертуара, даже от их с Машей телефонного романа устал. Голос в трубке, конечно, лучше, чем ничего. Но живого человека он не заменит. Вырос он или уже постарел? С каких пор ему стали в тягость безликие номера гостиниц и гул самолетов? Или те три недели, проведенные в Республике, так на него подействовали? Он вдруг остро ощутил, как может быть тепло в доме, где есть любовь. Каково оно вообще, когда есть дом. Дедушка Азад уже ходит по стеночке, бабушка Гульнар редко покидает любимое кресло, а в доме все равно царят мир и уют. И Марат впервые задумался, что хочет чего-то такого же, но своего. Ему тридцать шесть лет, он без пяти минут Народный Советского союза, у него миллионы почитателей, ладно, почитательниц, восемь гранд-пластинок, не сосчитать сколько миньонов, его голос знает каждый житель самой большой в мире страны. А самое главное, он спел все, что хотел, попробовал себя во всех интересных ему жанрах: от классического романса до итальянских песен, от марша до твиста. Марик все чаще ловил себя на мысли, что ему уже не так интересно петь. Что, возможно, пришла пора искать что-то новое. Может быть, писать музыку. А может быть, делать что-то еще, совершенно другое.

Единственное, что оставалось недоступным в профессии, – это мировая сцена. Отголоски историй про невозвращенцев, про артистов оперы и балета, вдруг оставшихся за границей во время гастролей, до него иногда доходили. Коллеги за кулисами любили обсуждать скандальные подробности и громко возмущаться, мол, как могли эти (да, талантливые, но талант еще не все!) люди предать страну и своего зрителя. И кому они там, за бугром, нужны? После нескольких подобных случаев министерство культуры и разные ответственные товарищи стали еще строже относиться к выездам за рубеж. Марат успел побывать в Польше, Югославии и на Кубе, но манили-то его совершенно другие страны и, главное, подмостки. Спеть на сцене Гранд-Опера или той же Ла Скала, теперь уже не в качестве бесправного мальчика-стажера, а известного, уверенного в себе и своем таланте певца – вот мечта, которая еще будоражила душу. Все остальное же давно перестало удивлять: и толпы поклонниц, и море цветов, и буря аплодисментов, и крики «бис», и приглашения на «кремлевские» концерты с прямым эфиром на весь Союз. Как выяснилось, успех тоже приедается.

И теперь Марик боялся, что его просто не хватит на восемь концертов. Эмоционально не хватит. А подводить людей нельзя. Отменить концерт на стадионе – это далеко не то же самое, что отменить концерт в обычном зале. Еще и слухи поползут. Опять будут говорить, что Агдавлетов запил, потерял голос, завел любовницу, из-за которой не выходит из номера, куда каждый час доставляют по ящику шампанского и десять килограммов черной икры, и прочие небылицы, к которым Марик уже тоже привык. Кажется, он вообще ко всему привык. Это и пугало.

Первый концерт прошел неплохо, но все его опасения подтвердились: слишком большие расстояния от артиста до зрителя мешали нормальному контакту. Поначалу Марат пытался быть ближе к людям, спускался со сцены, шел по беговой дорожке вдоль трибун. Но очень скоро понял, что это глупая затея. Даже ходить по стадиону, не сбивая дыхания, так, чтобы это не мешало пению, сложно. Стоит отойти от колонки подзвучки, и ты уже не слышишь себя, не слышишь музыку. А хуже всего, что зрителей на стадионе оказалось очень сложно сдерживать. Милиция стояла по всему периметру, но люди на дальних трибунах жаждали поближе рассмотреть артиста и плавно смещались к центру. Марат чувствовал себя слишком уязвимым в окружении толпы. Прекрасно понимал: кто-то один сорвется с места, пусть даже за автографом, и вся людская масса хлынет на него.

На третьем концерте так и случилось, к счастью, на финальной песне, когда Марат уже делал «круг почета» на машине. Еще одна удача, которая поначалу казалась Марату проблемой, – в Киеве не нашли кабриолет. Выделили артисту обычную, впрочем, по тем временам роскошную, «Волгу», и Марат был вынужден просто открывать окно и максимально из него высовываться. Но в тот раз, когда люди окружили машину, не давая ей проехать, он только радовался, что так случилось. Из кабриолета его бы просто вытащили и разорвали на сувениры.

Работа на стадионе изматывала. Никакого морального удовлетворения он от таких концертов не получал: Марат не видел глаза зрителей, не слышал, как они ему подпевают, а бурное выражение восторга не радовало, а скорее пугало. Но после каждого концерта Мопс приносил ему ведомость на триста рублей, и Марат в ней расписывался. Деньги Мопс хранил у себя, зная, что иначе им до Москвы в целости не доехать – Марат сам попросил администратора поработать еще и казначеем. С ночными кутежами, столь привычными для него на гастролях, тоже пришлось завязать. И из соображений экономии, и просто потому, что не хватало сил. Марик предпочитал отоспаться в номере, чтобы на следующий день снова раскачивать стадион.

Седьмой и восьмой концерты он даже не запомнил, они прошли как во сне. Домой улетал с полностью посаженным голосом, эмоционально опустошенный, с единственным желанием увидеть Машу. Но Маша гастролировала по Казахстану, и встреча откладывалась еще на три дня, а в Москве его ждали на съемки «Огонька» к Восьмому марта.

Деньги Марат сразу по возвращении отвез Кигелю. Андрей обещал помощь с кооперативной квартирой, и Марик не сомневался, что надежнее рук не найдешь.

– Быстро ты, – заметил Андрей, пересчитывая вверенную ему пачку. – Все-таки понял, что надо петь три концерта в день?

– Нет, просто на стадионе работал, – полушепотом ответил Марик, но не из-за конспирации, а из-за адски саднящего горла. – На стадионе же ставка тройная.

Андрей ничего не сказал, но как-то странно у него изогнулись брови.

* * *

Жизнь постепенно налаживалась. Марат вступил в кооператив, и все заработанные деньги отдавал в счет будущей квартиры. Кооператив Андрей подобрал ему удачный, дом строился на удивление быстро, и нужная сумма набиралась легче, чем Марат рассчитывал.

С Машей они встречались реже, чем хотелось бы, каждый катался по своим гастролям, но тем желаннее были свидания. А тут еще и творческая удача. Марата неожиданно вызывали в министерство культуры. Министр культуры – женщина строгая, серьезная, гроза всех артистов и творческих коллективов – на Марика смотрела с улыбкой. Чай предложила. Он не стал отказываться.

– Популярность ваша, товарищ Агдавлетов, бежит впереди вас, – сообщила она, перекладывая какие-то бумаги на столе. – Вот запрос пришел. Знаете, откуда? Из Италии.

Марик вопросительно поднял брови. Неужели маэстро Чинелли про него вспомнил? Старик еще жив?

– Письмо прислали. Слезно просят министерство культуры СССР разрешить гастроли артиста Агдавлетова в Милане. Помните еще Милан, товарищ Агдавлетов?

Марат кивнул. А сердце уже замерло в радостном предвкушении. Его чудесная Италия. Милан, с которым связано столько добрых воспоминаний. Недобрые давно стерлись, он старался не фокусироваться на плохом.

– А как советским артистам не дали спеть на сцене «Ла Скала» не забыли? Вот ведь как бывает, Марат Алиевич, сначала они нам палки в колеса, а теперь просят, мол, спойте, будьте так любезны.

Марат молчал. Уточнять, что советским артистам не дали спеть в отместку за то, что итальянских балерин не выпустили на сцену в Москве, он не стал.

– Но мы ведь не злопамятные, верно? – улыбнулась министр. – Три концерта предлагают вам дать. Что скажете? Хотите поехать?

Кто бы на его месте отказался? Конечно же, Марат хотел! Снова пройтись по улочкам Милана, заглянуть в магазины и уже не в статусе нищего стажера. Деньги, конечно, провезти не удастся, на границе все отберут и выдадут суточные. Но кое-какой гастрольный опыт у него имелся. Схема простая и отработанная десятками его коллег: в чемодан запихиваешь икру, водку и фотоаппараты «ФЭД» – те советские товары, которые высоко ценятся за рубежом. А на месте находишь комиссионный магазин и сдаешь все это хозяйство за местную валюту. Спекуляция чистой воды, но все так делали, не он первый, не он последний.

Да ерунда. Главное, он споет на сцене «Ла Скала»! Повидает старых педагогов, если, конечно, они еще живы. Исполнит давнюю мечту.

– Но мы, товарищ Агдавлетов, очень надеемся на вашу сознательность, – продолжила министр. – Вы хорошо себя зарекомендовали, но, сами понимаете, соблазнов много. Для выезда вам нужно будет сдать экзамен старым партийцам и пройти медкомиссию.

Марат скрипнул зубами, но промолчал. Про экзамен и медкомиссию он тоже слышал от коллег. Ленька Волк как-то за кулисами плакался, что трижды пересдавал этот экзамен, никак не мог запомнить, сколько тонн стали выплавляет наша страна в год и сколько тонн зерна собирают колхозы. Как будто эта информация кого-то за границей интересует. А если и интересует, вряд ли об этом начнут спрашивать артиста.

Но Марат зря переживал. Все формальности он прошел легко и быстро, даже с экзаменом особых проблем не возникло. Его попросили перечислить районы Москвы, с чем он отлично справился. Набитый икрой и водкой чемодан беспрепятственно пересек границу вместе со своим обладателем.

И вот снова Италия. Снова дорога из аэропорта в гостиницу в самом сердце Милана. Марат любовался городом и предвкушал концерты. Он подобрал чудесную программу. Правда, министерство культуры не могло не внести в нее коррективы и ему настоятельно советовали начинать концерты с «песен гражданского звучания». Как будто итальянцы поймут тексты на русском языке! Но Марат согласился: итальянская публика станет оценивать вокал и музыкальность, а в его репертуаре почти все «гражданские песни» написаны Рудиком, прекрасным мелодистом. Это народ где-нибудь в Ростове-на-Дону или Краснодаре может перекосить от текста, а итальянцам все равно.

Зато для второй части концерта Марик приготовил любимые неаполитанские песни и очень волновался, как воспримет публика его итальянский. Маэстро Чинелли много раз рассказывал, как жестоки могут быть миланцы, как освистывают певца за малейший огрех.

Мопс, сидевший в мини-автобусе рядом с Маратом, вслух восхищался Миланом. Это был его первый зарубежный выезд, и его переполняли впечатления. Музыканты, занимавшие задние сидения, тихо переговаривались, но их волновали другие темы. Клавишник утверждал, что они совершенно напрасно везут с собой «ФЭДы», мол, такого добра в Италии своего хватает, и никто их в комиссионке не возьмет. А везти якобы нужно было ботинки фабрики «Скороход». Остальные смеялись, что советская обувь в Италии нужна как в Туле самовары.

– А я вообще ничего не везу, – вдруг заявил Коля Горбачев, скрипка.

– Ну и дурак, будешь жить на суточные.

– И буду. Вы понимаете, что это спекуляция?

– А ты понимаешь, что на суточные ничего домой не привезешь? Жене туфли не надо? Дочке платье? Себе струны нормальные, а не наши, визжащие.

– Нормальные у нас струны! Я лично не хочу бегать по их магазинам и унижаться, впаривать фотоаппараты.

– Так не бегай и не унижайся, кто тебя заставляет?

Марик вполуха слушал разгоравшийся спор и думал, что по-своему правы обе стороны. Ему тоже категорически не нравилось, что приходится тащить тяжеленный чемодан с «экспортными товарами». Что придется искать какие-то варианты, обменивая все это добро на лиры. Но ребята говорили правильные вещи: без такой вот «коммерции» не выжить, ничего из зарубежных гастролей не привезти. Марат очень хотел купить в Италии кольца для них с Машей. Но, во-первых, где взять такие деньги? А во-вторых, велика вероятность, что драгоценности просто отберут на таможне. И не посмотрят, что он известный артист. Недавно Кигель рассказывал, что даже его на границе заставили открыть чемодан и предъявить содержимое. Ну он со свойственной ему прямотой и предъявил. Открыл крышку и вывалил перед таможенником ворох грязных рубашек, маек и носков. На гастролях-то никто не стирает, все везут домой как есть. Но это же унижение для артиста. Тебе специально демонстрируют, что ты никто и звать никак. Подумаешь, певец. Подумаешь, стадионы собираешь. Предъяви, что не спрятал в трусы валюту!

Все это удручало. И чем популярнее ты становился, тем больнее били по самолюбию подобные ситуации. И тем больше их становилось. А с другой стороны, старых мастеров вообще никуда из Союза не выпускали. Тот же Козловский, великий тенор, гений вокального мастерства, всю жизнь невыездной. И не за провинности, как сейчас бывает, а просто так. Его тоже звали лучшие театры мира, а Сталин сказал: «Никуда не поедешь». Вдруг, мол, не вернешься? И одним словом перекрыл ему все поездки. Сейчас Сталина уже нет, и родное министерство культуры наверняка выпустит заслуженного старика, если куда-то позовут. Но ведь уже не позовут. И возраст не тот, чтобы по заграницам кататься. Так и пропел всю жизнь соловей в железной клетке. А ведь голос уникальный, и талант уникальный, богом данный. Вот и подумаешь: а вправе ли родина распоряжаться своими одаренными сынами, держа их на коротком поводке?

Наконец автобус привез их в гостиницу, почти роскошную по скромным понятиям советских артистов, с отдельными туалетами и горячей водой. Марат кинул тяжелый чемодан в дальний угол, принял душ, поужинал вместе с музыкантами за накрытым для артистов столом «рисовой кашей с сыром», как окрестил угощение Мопс. Марик был рад вспомнить вкус итальянской кухни и сливочного ризотто, которое когда-то, кажется в другой жизни, готовила для него Кармен. Пара бокалов кьянти окончательно привела его в доброе расположение духа. Он снова в Италии, в Милане, о чем еще можно мечтать?

Несмотря на усталость после дальней дороги, Марат пошел бродить по городу. И даже Мопса с собой не взял. Тот возмутился, мол, не положено по инструкции в незнакомом городе, в чужой стране артисту одному гулять. Но Марат только усмехнулся. В незнакомом? Да он знал здесь каждый переулок.

А город как будто стал еще красивее: чище, светлее, наряднее. Повсюду горели фонари, даже фонтан на площади работал, несмотря на поздний час, и подсвечивался разноцветными огоньками. Дуомо на сегодня уже закрылся для посещений, но молодежь вольготно расположилась на его ступенях, что-то обсуждая, закусывая длинными бутербродами-панини, один парень с гитарой музицировал, подпевая себе небольшим, но приятным тенором. В воздухе пахло свободой. Все-таки люди здесь совсем другие, думал Марат, устраиваясь на бортике фонтана и поднимая голову к особенно звездному сегодня небу. Раскрепощенные, открытые. Поют, гуляют, сидят на ступеньках главной городской достопримечательности, между прочим. Попробуй вот так на Красной площади посиди с бутербродом и гитарой. Да не в бутерброде дело.

Он вспомнил, каким приезжал в Милан в первый раз. Как тяготился он стажировкой, как рвался в Москву. Как ему казалось, что жизнь проходит мимо. Там, в столице необъятной родины, его впервые приглашали на телевидение, впервые звали выступить на радио, предлагали спеть первые песни. И он так искренне верил в свое большое певческое будущее, что сердце замирало от радостных предчувствий. И красо`ты Милана отходили на второй план, и даже уроки Чинелли он не ценил так, как следовало бы. Наивный мальчик, как он тогда расстроился, что не удалось спеть в «Ла Скала». Ну вот теперь удастся. Ты счастлив? Наверное. Но тот юношеский восторг уже не вернуть, и радостное предвкушение ты не ощущал уже давным-давно. Ну да, концерт. Три концерта. Да, волнительно, но не более того. Отпоешь, сядешь в самолет и вернешься в Москву. Получишь в кассе Госконцерта свои триста рублей. Отстояв очередь часа четыре или пять. О, эти очереди в Госконцерте к маленькому кассовому окошечку под лестницей. Марата всегда поражало, как они умудряются создавать такие огромные очереди из заслуженных, народных, даже всенародных артистов? Зачем? Неужели нельзя сделать два или три зарплатных дня и как-то распределять исполнителей? Или добавить еще одного кассира? Нет. Это делалось специально, чтобы не задирали нос. Чтобы не чувствовали себя небожителями. Кассирша тебе еще и нахамит обязательно. Мол, триста рублей? За три концерта? Не устал, не перетрудился? Вот шахтер в забое – да, тот работает. А вы бездельники. Так что стой себе в очереди и молчи.

Ладно, бог с ней, с кассиршей. Но вот получишь ты свои триста рублей, отвезешь их Кигелю за кооператив. И останутся у тебя от Италии только добрые воспоминания. Как бы ты ни спел эти три концерта, хорошо ли, плохо ли или даже гениально, это ничего не изменит. С тобой не подпишут контракт, тебя не пригласят еще на десять концертов, в турне по Италии. Или, скажем, во Францию, в Париж. Все останется как прежде: одна пластинка-гигант раз в полгода, чаще не положено, очередь, сумасшедшие гастрольные туры по Сибири, Уралу, Дальнему Востоку и союзным республикам, чтобы как-то сводить концы с концами, и кремлевские концерты, на которые нужно вылетать хоть из Владивостока, хоть из Ташкента в любом виде и состоянии. Одно и то же, год за годом. Тебе осталось только получить Народного СССР, но документы уже лежат в министерстве, и Марату перед отъездом дали понять, что, если гастроли обойдутся без эксцессов, их подпишут сразу по его возвращении. И всё. Потолок. Дальше развиваться некуда.

В гостиницу он вернулся далеко за полночь. Сделал себе кофе – в номере оказался и чайник и чайно-кофейный набор с непривычными для советского человека крошечными пакетиками и даже баночкой сливок. Первое желание – собрать все это богатство в чемодан и привезти домой в качестве сувениров – Марат в себе решительно подавил. Только не хватало позориться. Вышел с дымящейся чашкой на балкон, поставил ее на перила, закурил. Кофе хотелось еще на прогулке – от уличных кофеен шел сводящий с ума аромат. Но деньги, деньги. Артисты приехали с абсолютно пустыми карманами, суточные выдадут только завтра. И ходишь ты, такой популярный, в своей стране всенародно известный и любимый, беднее церковной мыши по Милану, не можешь себе чашку кофе купить. Откуда уж тут взяться оптимистичному настрою?

Марик затушил окурок и с грустью заглянул в пачку, взятую еще из дома. В ней оставалось ровно три сигареты. Если завтра с утра им не выдадут суточные, известный и любимый артист еще пойдет у итальянцев на улице сигареты стрелять. Одно утешало – язык он знал и помнил очень хорошо.

* * *

Новый день развеял все печали Марика. Потому что первым человеком, которого он встретил, переступив порог «Ла Скала», оказался Чинелли! Старик стоял в фойе служебного входа, опираясь на палку, и мило беседовал с девушкой-гардеробщицей. Все такой же подтянутый, в идеально сидящем пиджаке, белоснежной рубашке, расстегнутой на две пуговицы. Складки на шее скрывал щегольски завязанный черный платок, седые волосы Чинелли уложил назад явно не без помощи геля. Он выглядел настоящим франтом, которого годы ничуть не изменили. И взгляд все такой же, насмешливый и живой. Марик кинулся к нему с объятиями.

– Я же тебе говорил, мальчик, – усмехался Чинелли, когда они шли в его каморку. – Говорил, что у тебя большое будущее. И что я вижу? Твое имя в нашей репертуарной афише. Целых три раза. Три раза собрать полный зал, не будучи итальянцем? Мальчик, ты даже меня удивил. Но почему концерт? О Дева Мария, куда катится наше оперное искусство? На святой сцене «Ла Скала» мы проводим концерты легкой музыки! Нет, мальчик, я очень рад за тебя. Но я очень печалюсь за нашу культуру.

– В программе очень много классической музыки, – оправдывался Марик, едва успевая за бодрым стариком. – Романсы, арии.

– Но почему ты не остался в опере?

Если бы Марат знал ответ на этот вопрос. Он мог начать с того, что его исключили из консерватории, но не хотел расстраивать маэстро. Впрочем, потом его несколько раз звали на прослушивания в Большой театр. А диплом? Что диплом? Для действующего артиста получить его задним числом не такая уж проблема. Но он прекрасно понимал, что в Большом придется начинать все с нуля. Придется выбивать себе партии, придется участвовать в закулисных интригах, недобрая слава о которых ходила далеко за пределами театра. И каждый день петь одно и то же в одних и тех же стенах. Завертевшая его эстрадная жизнь была куда более разнообразна. К тому же Марат считал, что нельзя противиться судьбе, особенно когда она к тебе благосклонна.

– Ну покажи, покажи мне, как ты сейчас поешь, – потребовал Чинелли, проворно устраиваясь за роялем. – Что там у тебя по программе?

– Давайте «O sole mio».

– Не забываешь итальянские песни, да? Или просто ленишься выучить что-то новое?

Старик ворчал, но по лицу его Марик видел, что ему приятно. Они оба чертовски радовались встрече, которая очень быстро переросла в распевку, а потом и в полноценную репетицию грядущего концерта. Марат обычно распевался за полчаса, но с маэстро Чинелли они прошлись по всей программе, даже по русским романсам и советским песням. Чинелли фантастически играл с листа, ему хватало беглого взгляда на клавир с совершенно незнакомой музыкой, чтобы легко ее сыграть.

– Ты в хорошей форме, но я не слышу полета в твоем голосе, – вдруг выдал старик, отыграв последний аккорд. – Петь должна душа, а не связки. Когда ты ко мне приезжал, душа у тебя пела. А сейчас молчит. Что случилось?

И на этот вопрос у Марика не было ответа. Не мог же он пересказать Чинелли всю свою жизнь? Со всеми подробностями того, как устроена система Госконцерта. Старик не понял бы и половины, даже если принять во внимание его прекрасное владение русским и приличный итальянский Марата.

– Наверное, я просто устал. У меня было много гастролей в последнее время, – ушел от честного ответа Марик.

За полчаса до начала концерта Марат сидел в гримерке, неторопливо накладывал грим. Не театральный, конечно, просто легкий тон, подчеркивание бровей и ресниц, чтобы даже с последнего ряда лицо артиста не казалось размытым пятном. В чашке остывал чай, на вешалке висел совершенно новый концертный пиджак с шелковыми лацканами, сшитый специально к итальянским гастролям. Где-то там, снаружи, наверняка вышагивал по коридору Мопс. Перед концертом Марик всегда хотел побыть наедине с сами собой: собраться с мыслями, настроиться на выступление. Он искренне не понимал, как можно за кулисами травить анекдоты и обсуждать прошедшую веселую ночь, а потом шагнуть на сцену и петь, скажем, про войну. Кигель говорил, что Марат просто не умеет быстро переключаться и входить в образ. Возможно. Но Марик предпочитал тишину и одиночество до концерта. После – пожалуйста, пир горой, он первый закажет банкет и его же оплатит.

Марат все ждал, когда же появится священный трепет. Он сидит в комнате, где готовились к выступлениям лучшие оперные артисты мира. Он сейчас выйдет на ту же сцену, что и они. Вот-вот – и он исполнит главную юношескую мечту. Но трепета не было. Обычное волнение, но не более того. Сегодня он даже меньше волновался, чем всегда, потому что предметом беспокойства всегда был голос, а сегодня Чинелли его распел так, что связки просто требовали нагрузки. А трепета никакого.

Трепет не появился и когда Марат шагнул на сцену. Тут следовало бы сказать «залитую огнями», но нет, освещение в «Ла Скала» оказалось весьма умеренным. Но акустика, боже мой, какая же тут акустика! Голос взлетал к самому потолку, звенел где-то там, в роскошных хрустальных люстрах, заполнял собой все пространство и возвращался к обладателю, чтобы снова отправиться в полет. После стадионов и дворцов спорта, не имеющих акустики в принципе, Марат наслаждался звучанием. В какой-то момент он даже забыл про публику. Он пел для себя, не задумываясь о реакции зрителей, что, по большому счету, неправильно – хороший артист должен чувствовать зал.

Очнулся, когда отзвучали три положенные советские песни, незнакомые и не особо понятные итальянскому слушателю, и заиграло вступление первой неаполитанской. После первой фразы на итальянском зал взревел! Аплодисменты прервали аккомпаниатора, и ошеломленному Марату пришлось несколько минут ждать, пока люди успокоятся. Не так-то просто успокоить итальянцев, особенно, когда речь идет о пении! Марат не мог понять, что их так взволновало. Чинелли говорил, что у него красивый итальянский. Как всякий хороший музыкант, Марат воспринимал язык на слух и точно повторял произношение. Видимо, как раз отсутствие акцента вкупе с классическим исполнением и красивым голосом покорило зал.

Что было дальше, Марат уже не помнил. Концерт пролетел для него за какой-то миг. Овации после каждой песни, крики, летящие прямо на сцену цветы! Поначалу он даже испугался – в Союзе все-таки цветы отдавали в руки, а не швыряли в артиста. Но когда убедился, что летят в него розы и тюльпаны, а не яйца и помидоры, смирился.

Он подозревал, что концерт придется продолжать до утра, что публика будет бисировать, пока он не охрипнет. Но нет, итальянцы привыкли бережно относиться к своим кумирам. После второй песни «на бис» зал уже не кричал, а просто ритмично аплодировал, выражая свою признательность. Обошлось даже без его фирменного жеста, которым он показывал зрителям, что дальше петь не может.

В кулисы Марат уходил абсолютно счастливым. Там его уже ждал Мопс с полотенцем и чаем и старик Чинелли, конечно же. Стоял с довольной улыбкой. Марик бы даже сказал, с самодовольной. Ну что, имел право. Его доля в сегодняшнем успехе была огромной. Марик обнял его свободной от цветов рукой:

– Пойдемте в ресторан! За такой успех надо выпить!

Он совершенно забыл, что не в Союзе, что в карманах гуляет ветер, и кроме скромных суточных, которых едва ли хватит на пару тарелок ризотто и пиццу, у него нет денег. И в этот момент к нему подскочил взволнованный донельзя итальянец, в котором он опознал директора театра.

– У нас полный sold out на завтра и послезавтра! – завопил тот. – Вы представляете?! Люди штурмуют кассы! О вас уже говорит весь Милан! Господин Агдавлетов, я вас умоляю, еще хотя бы два дополнительных концерта! Мы сдвинем репертуарные спектакли! Мы перенесем их на утро. Я умоляю вас!

Обалдевший от такого напора Марат уже открыл было рот, чтобы ответить, но его опередил Мопс.

– Это невозможно! Мы советские артисты. Все подобные вопросы решаются только через министерство культуры!

Итальянским Мопс не владел, так что говорилось это все Марату. И Марик, машинально переводя ответ своего администратора – за день он уже смирился с новой ролью переводчика, – вдруг осознал, что Мопс прав. Это не левый концерт где-нибудь в Ростове или Ульяновске. Это заграница, и Марат на сто процентов был уверен, что один из его музыкантов не только музыкант. Он не знал, кто именно, даже предположить не мог. Но в том, что такой человек имелся, не сомневался ни минуты. Такие правила игры. И у Кигеля в коллективе есть музыкант с ксивой, и у Волка. Да у всех. Уж точно у всех, кого выпускали на зарубежные гастроли. Не все стучали, но левый концерт за лиры – нет, перебор. Такого не простят.

– Договаривайтесь с нашим министерством культуры, – перевел Марат.

– Да с ними невозможно договориться, – в сердцах бросил директор театра. – Мы вас два года звали, прежде чем состоялся этот концерт! А мой парижский коллега, директор театра «Олимпия» так и не получил от вас ответа. С вами сложно иметь дело. И, скажу вам честно, господин Агдавлетов, ваш гонорар был больше, чем у любой оперной звезды, блиставшей на этой сцене. Я сомневался до последнего дня, не прогадал ли. Но вы сегодня покорили всех. Я не жалею о потраченных усилиях, но я не готов проходить все круги вашего бюрократического ада снова! Умоляю, давайте договоримся здесь и сейчас!

Повисла пауза. Мопс нервно переводил взгляд с Марата на директора и обратно, ни черта не понимая.

– Что он сказал? Что он сказал, Марик?

– Он сказал, что мы с тобой идиоты, Мопс, – вздохнул Марат и пошел в гримерку.

* * *

Концертов, конечно, состоялось всего три, строго по договору с министерством культуры. И на следующий день после третьего концерта Марат вместе с музыкантами и Мопсом должны были вылететь в Москву. У Марика не оставалось даже лишнего дня, чтобы спокойно погулять по городу или съездить в Венецию, которая запомнилась ему как настоящее чудо света. Ребята из его коллектива как-то успевали до репетиции пробежаться по магазинам и достопримечательностям. Сбыть «экспортные» товары им удалось, наличностью они разжились, и радостно потратили ее: кто на шмотки, кто на струны.

В последний вечер Марат собирался хотя бы посидеть возле фонтана, но концерт отнял у него все силы. А что он хотел? Три дня подряд выступать на пределе возможностей – не шутка. Так что, еще раз обнявшись с Чинелли и попрощавшись, вероятно уже навсегда, Марат отправился прямиком в гостиницу. Сидел на балконе в компании бутылки кьянти и пачки сигарет, курил одну за другой и смотрел на ночной Милан. Пока не раздался телефонный звонок.

Трубку Марат снял машинально, запоздало сообразив, что ему в Милан, в гостиничный номер никто звонить не может. Разве что портье снизу хочет что-нибудь уточнить. Но голос в трубке говорил отнюдь не по-итальянски.

– Развлекаешься?

Рудик никогда не любил долгих предисловий. Особенно в случаях международных звонков.

– Очевидно нет, раз сижу в номере, – проворчал Марат.

– Ну, ты у нас в номере умеешь гай-гуй устроить, – хмыкнул Рудольф. – Слушай меня внимательно, Маэстро. Тебя в Москве ждут большие неприятности. В Киеве задержали устроителей твоих гастролей.

– За что? – опешил Марат.

– За леваки, за что же еще? И на тебя тоже завели дело.

– Какие леваки? Я за каждый концерт в ведомостях расписывался!

– Угу. И тройную ставку тоже получал по ведомости.

– По ведомости! На стадионах же всегда тройная.

– За песню, Марат. Не за сольный концерт.

– Так потому, что никто сольные концерты на стадионах и не пел еще.

– Ну вот теперь следствие с этим будет разбираться. В Госконцерте все на ушах стоят.

– И что ты мне предлагаешь? Почему ты мне звонишь сейчас? Я завтра буду в Москве. Стоп… Ты хочешь сказать…

До Марата стало доходить. Но это же невозможно…

– Я тебя просто информирую, Марик. – Рудик на том конце провода тяжело вздохнул. – Новости передаю. Сам только что узнал, мне Кигель звонил, тебя искал. А ты думай.

И положил трубку. Марат сидел, уставившись в одну точку. Его поразило даже не то, что в Киеве повязали администраторов. И не те гипотетические неприятности, которые его ждали в Москве. Он не чувствовал за собой никакой вины: он честно расписывался в ведомостях, и тройная ставка за песню на стадионе – общепризнанная практика. Но Рудольф прав, сольники на стадионах до него никто не пел. Соответственно, и платить тройную ставку за такой концерт было некому. Так он и скажет следователю. Ну вернет он эти деньги в крайнем случае!

Марат думал о том, что Рудик сейчас, пусть завуалированно, предложил ему остаться в Италии. Ну не предложил, но намекнул. То есть он в принципе допускал такую мысль! Его Рудик! С которым вместе воровали журнал из учительской и таскали у мамы шекер-чуреки! Который написал для Марата с десяток песен о родине. Намекал, что надо остаться.

Сам он до такого додумался или Кигель подсказал? Нет, Андрею и в голову бы подобное не пришло. Вот кто с абсолютной искренностью поет про партию и Ленина, ездит по комсомольским стройкам и с гордостью носит в кармане концертного пиджака партийный билет, так это Андрей. Но Андрей же всегда в курсе всех закулисных интриг, всех событий, как радостных, так и печальных. До него первого доходят слухи о том, что артиста собираются «закрыть», то есть лишить эфиров, как-то еще наказать. Он же обычно за всех и вступается перед власть имущими. Скорее всего, узнав о грозящих Марату неприятностях, он кинулся его искать. Не нашел, стал звонить Рудику. А этот прохиндей уже сделал собственные выводы.

Марат не глядя зажег очередную сигарету, сунул ее в рот и тут же возмущенно выбросил за балконные перила. Нет, это просто невозможно! Остаться! Агдавлетов – невозвращенец. Ну какая опасность ему грозит? Ну поругают, ну вернет он деньги за киевские концерты! Неизвестно, конечно, где их взять, но найдет, заработает. Могут отстранить от работы. Это совсем скверно, но не он первый, не он последний. Почти все через подобное проходили, Ленька вон сидел пару месяцев в своем Сочи, морским воздухом дышал, и что? Никто его не забыл, не разлюбил. Вернулся еще и с новой программой.

Остаться! И что он будет здесь делать? Кому он здесь нужен?

Но внутренний голос робко подсказывал, что нужен. Что тот же Чинелли не даст умереть с голоду, наверняка приютит на первое время. Старик не раз жаловался, что живет один в огромном доме, дети давно разъехались, жена умерла и ему чертовски сложно справляться с хозяйством. А директор театра будет счастлив заполучить Агдавлетова в штат. И концерты. Что он там говорил про контракты с парижской «Олимпией»? Это же сумасшедшие деньги. Которые пойдут не в ненасытное министерство культуры СССР, а в его собственный карман. И уже не придется считать, может он себе позволить чашку капучино в кафе на площади или нет. Совсем другая жизнь, другие горизонты. Он сможет посмотреть всю Европу. Увидит Париж, Вену, Берлин. Все те города, в которых мечтал побывать.

Репертуар. А что репертуар? Марат прекрасно говорит и поет на итальянском, а это главный язык в музыкальном мире. Оперные арии, неаполитанские песни – этого достаточно для того, чтобы сделать роскошную программу. И можно включить в нее еще несколько популярных русских мелодий, известных всем, вроде «Катюши».

И как же все просто. Не сделать завтра последний шаг в аэропорту. Не сесть в самолет. Одно слово, одна просьба о политическом убежище, и перед ним открыт весь мир. И закрыт путь домой. Навсегда.

Он никогда больше не увидит дедушку Азада и бабушку Гульнар. Никогда не встретится с Машей. Уж там-то, наверху, сделают все, чтобы певица Мария Беляева стала невыездной и ни при каких обстоятельствах не пересеклась с предателем родины Агдавлетовым. Он никогда не пройдет по бульвару в любимой Республике. А русские слушатели ему будут аплодировать только в каком-нибудь кафе-шантане, излюбленном месте эмигрантов. Такой судьбы он для себя хочет?

Музыкантов он тоже подведет. Коллектив Агдавлетова распустят, и никто уже больше не найдет себе приличную работу, потому что потеряли доверие. Не заметили, не уберегли, не отговорили товарища от рокового поступка. Мопса затаскают по кабинетам, хорошо если только министерским, а не того известного здания возле «Детского мира» [4].

– Иди ты к черту, Рудик, – выплюнул Марат в темноту улицы, жалея, что не может перезвонить другу и сказать это лично. – Это не свобода. Это предательство.

В сердцах задел локтем банку с окурками. Она пролетела семь этажей и с противным металлическим лязгом покатилась по мостовой. Удивленные прохожие задирали головы, но на балконе никого не было. Марат Агдавлетов лежал на кровати, уставившись в потолок и уже заранее зная, что уснуть ему сегодня вряд ли удастся. Но завтра он перейдет границу вместе со всеми и полетит домой. А там – будь что будет.

* * *

Мария Алексеевна еще раз окинула взглядом свое отражение в зеркале, прежде чем выйти из дома. Большое зеркало висело у них точно напротив входной двери в ставшем слишком просторном с исчезновением рояля холле. Как ее критиковали, когда она решила избавиться от инструмента. Боже, да ее критиковали абсолютно за все! Появилась на похоронах с ярко накрашенными губами! И кого волнует, что она сделала татуаж за два года до того печального дня и губы теперь оставались яркими всегда, в любое время и при любом ее настроении? Слишком рано сняла траур! Она проходила в черном три месяца, а потом для какой-то телевизионной съемки – а снимали, разумеется, репортаж о Марике, – накинула на черную кофту зеленый жакет. По просьбе съемочной группы, потому что человек, одетый в черное, на экране смотрится как одно бесформенное пятно. Но зрители не знали деталей да и не хотели их знать. Слишком рано сделала пластику! Пресса тут же окрестила ее «веселой вдовой», удивительно помолодевшей и похорошевшей после ухода мужа. Но она же артистка! Привычка следить за внешностью за годы въедается настолько, что ты никак не связываешь ее со своим эмоциональным состоянием. Мария Алексеевна просто не могла позволить себе превращаться в шарпея, а если начинаешь делать пластику, то повторять ее нужно регулярно, вне зависимости от жизненных обстоятельств.

И вот рояль – последняя капля. Поклонницы Марата готовы были разорвать ее в многочисленных сообщениях на форуме, куда она имела неосторожность заглянуть. «Предала память артиста», «Избавляется от „хлама“, расчищает место для новой жизни», «Гардеробную себе сделает, а то шубы уже некуда вешать». Да нет же, нет! Она знала, как любил Марик свой «Стенвей». Как распевался возле него каждый день даже после ухода со сцены. Как садился и играл, если настроение становилось совсем паршивым. И как расстраивался, когда из-за болезни уже не мог подходить к инструменту. Говорил, что без пианиста инструмент тоже болеет, что ему нельзя простаивать. Вот почему, когда Марика не стало, она отдала рояль в музыкальную школу. И теперь каждый раз натыкалась взглядом на пустое место в холле и вспоминала те злые сообщения на форуме.

Из зеркала смотрела грустная женщина с безупречной осанкой в черной собольей шубе. Да, она любила мех, он спасал от московской невозможно длинной зимы. Но шуба у нее была всего одна, и ей не требовалась отдельная гардеробная. Подарил шубу, конечно же, Марат. Она вернулась домой с каких-то гастролей совершенно простуженная – задержали обратный рейс, артисты полдня проторчали в неотапливаемом по перестроечному времени, продуваемому всеми ветрами аэропорту. Маша слегла с бронхитом, а на следующий день в дверях спальни появился Марат с шубой. Ей тогда показалось, это всего лишь галлюцинация от высокой температуры. Они едва сводили концы с концами, Марат отказывался от выступлений, а у нее только начинался новый виток карьеры и денег едва хватало на самое необходимое.

Надо ли говорить, как берегла она эту шубу? Особенно теперь…

Мария Алексеевна вышла из квартиры. Закрыла дверь, спустилась по лестнице, стуча каблуками. Да, каблуками, до сих пор. Только они позволяли держать спину и чувствовать себя королевой. Каблуки, макияж, обязательно юбка. Никаких брючных костюмов. Поднятый подбородок и полный достоинства взгляд. И вот уже по заснеженному московскому двору идет не старуха, а красивая женщина, уважаемый педагог, которого студенты ждут на занятиях.

Вести курс вокального мастерства в одной из внезапно наводнивших Москву академий она согласилась тоже после ухода Марика. Чтобы не сойти с ума от тоски и одиночества. Чтобы было ради чего по утрам вставать с постели.

Проходя через сквер, краем глаза заметила двух женщин на скамейке. Дежурный патруль его поклонниц. Его, не ее. У нее тоже есть почитательницы до сих пор, но они не станут нести почетный караул под окнами. У них своя судьба, дети, внуки. А Мария Агдавлетова в их жизни есть только как голос с пластинки или кассеты. Поклонницы Марика совершенно другие. Когда-то они носили своего кумира на руках в прямом и переносном смысле. Обцеловывали его машину, висели на заборах и водосточных трубах, пытаясь заглянуть в окна. Дарили охапки цветов и умирали от счастья, если он соглашался на совместное фото. Некоторые и сейчас приходят сюда. Очень удачно расположился сквер прямо напротив дома. Можно сидеть на лавочках и ждать… Чего? Кого? Ее, наверное. Когда пройдет мимо, обдав их запахом «Шанель номер пять» – она очень консервативна и не меняет духи уже лет двадцать. К «Шанели» тоже приучил Марик, привозя изящные флакончики со всех гастролей, скупая их в ларьках при «Интуристах». Каждый выход Марии из дома дает этим бедным женщинам новые поводы для разговоров. Все что осталось у них теперь.

Мария Алексеевна миновала сквер, стараясь ни на кого не смотреть, и вышла на оживленную московскую улицу. Жить в центре Москвы – мечта многих. Но иногда получается глупо: до здания академии ей проще дойти пешком, чем томиться в пробках на такси или спускаться в душное и тесное метро. Пятнадцать минут неспешной ходьбы по центральной улице любимого города, уже нарядившегося и готового встречать очередной год. Убранство с каждой зимой все шикарнее: гигантские новогодние шары на фасадах зданий, светящиеся гирлянды между домами в Камергерском, рождественские ненаши олени и Санта-Клаусы вперемешку с родным Дедом Морозом. В новой Москве всем находится место. Новая Москва стала по-детски нарядной. Марату бы она понравилась. Он любил Новый год, всю эту мишуру, игрушки, украшения. Всегда сам наряжал елку и ждал полуночи, будто надеялся, что с боем курантов произойдет какое-то чудо. Но чудо никогда не происходило.

Взгляд невольно наткнулся на афишу. Стройный, подтянутый, – то ли корсетом, умело спрятанным под костюмом, то ли не дрогнувшей рукой художника – Рудик улыбался во все тридцать два фарфоровых или какие он там вставил, зуба. «Творческий вечер Рудольфа Семипалова» – радостно возвещала афиша. Сволочь! Мария Алексеевна с трудом подавила желание сорвать чертову афишу. Со стороны, наверное, смотрелось бы забавно. Прошла мимо, мысленно пожелав поганцу пустого зала. Взял моду собирать творческие вечера. Совсем не на что жить стало? Неужели ему не платят персональную пенсию? Самый заслуженный артист Республики, буквально национальная гордость. Сколько он крови Марика выпил, лучший друг?

Она до сих пор помнила то лето в Республике. Лето после скандала с тройными ставками и отлучения Марика от сцены. Самое прекрасное лето, которое они провели вдвоем. Если бы еще не плохое настроение Марата и постоянно маячивший на горизонте Рудик. Но не любила она его не за это, конечно. Было за что.

* * *

– Ну и чего ты куксишься? Вот нашел проблему! Ты радуйся, что тебя просто отстранили! В Киеве люди реальные сроки получили, между прочим!

Ренат Ахмедович добродушно улыбался в усы и жевал пахлаву. Поднос с сочащимися медом и щедро посыпанными орехами сладостями стоял прямо перед Мариком, пузатый чайник уютно пыхтел на плитке. Кажется, в Республике до сих пор считали, что любую проблему можно решить хорошим чаепитием.

Руководитель «Уруза» за те годы, что они не виделись, поседел, но остался все таким же неунывающим весельчаком. Его даже новая должность не изменила. Теперь Ренат Ахмедович руководил республиканской филармонией, а это, считай, всего на ступень ниже, чем всемогущий Госконцерт. В его кабинете, сейчас больше напоминающем чайхану из детства, нежели рабочее место ответственного товарища, и сидел расстроенный Марик.

– Что я буду делать, дядя Ренат? Без музыки, без зрителей? Без работы, в конце концов! У меня семья, невеста! Мы свадьбу собирались играть.

– И замечательно! И играйте! Тут и играйте. Выделю тебе самый лучший зал под банкет, полгорода легко соберешь! И работа для тебя найдется. Хочешь «Урузом» руководить?

Удивление Марата так явно отпечаталось на его лице, что Ренат Ахмедович засмеялся.

– Что? С тех пор как меня на эту должность перевели, беда какая-то. Одного худрука на другого меняем, всё без толку. Там и музыканты все давно сменились. И, знаешь, не тот уже «Уруз». Все надо переделывать, репертуар надо переделывать, аранжировки осовременивать. Ты же видишь, что на большой эстраде творится? ВИА всякие появились, теперь они у публики в моде. Но наш-то «Уруз» – это же легенда!

Марат согласно кивнул, вспоминая, как мог бы еще совсем ребенком попасть в прославленный коллектив, гордость Республики. И вот теперь ему предлагают стать его художественным руководителем! Почетно, приятно, но…

– Да все я понимаю, – вздохнул Ренат Ахмедович. – Ты же у нас солист. Привык быть сам по себе, стадионы тебе подавай. Марик, ты сейчас возьми «Уруз» на время. Поезди с ними как худрук. И работа творческая, и оплата соответствующая. А там, глядишь, и опала закончится. Времена-то меняются.

Времена действительно менялись, но Марик не сказал бы, что в лучшую сторону: сначала на смену безвременно ушедшему дорогому Леониду Ильичу пришел Андропов, и во многом именно этот факт он связывал с ужесточением контроля за артистами. Теперь Андропова сменил Черненко, и чего ждать от него, никто не знал.

– Так что давай включайся в работу. А то знаю я тебя. Сейчас соберешь друзей и начнутся гулянки.

– Да какие гулянки, дядя Ренат. Я уже взрослый, – застенчиво улыбнулся Марик и подхватил с тарелки кусочек пахлавы.

Идея возглавить «Уруз» и колесить с ним по Республике в качестве всего лишь худрука, стоящего за кулисами, казалась Марату абсурдной. Особенно горько было соглашаться на новую роль после ошеломительного успеха в «Ла Скала», когда казалось, что у твоих ног весь мир. Но чиновники из министерства культуры свое дело знали: на телевидение Марату путь закрыли, все запланированные концерты отменили, на праздники его тоже никто не звал. И Марик решил послушаться старших.

Первая же репетиция с «Урузом» привела его в ужас. Репертуар, казалось, не менялся с тех самых пор, когда маленький мальчик, вдохновленный мечтой о большой сцене, приходил к ним на прослушивание. Помимо советской песенной классики ансамбль пытался играть национальную музыку, но с момента ее написания прошло добрых сто лет, и для уха современного слушателя народная манера звукоизвлечения казалась чьим-то отчаянным стоном, но никак не пением. Единственное, на что можно было опереться, – это Рудик. Марат кинулся к лучшему другу в надежде урвать прямо из-под руки новые песни. В Москве Марат работал с разными авторами: и маститыми, и молодыми, но перспективными, старающимися пристроить свои творения к популярным артистам. Однако костяк его репертуара по-прежнему составляли шлягеры Рудольфа Семипалова. Новую песню Рудик обычно наигрывал Марату по телефону, потом они горячо спорили по поводу аранжировки или какой-нибудь музыкальной фразы, иногда даже ссорились, но быстро мирились. И в итоге Рудольф присылал партитуру по почте, а Марат уже нес ее на студию, репетировал с оркестром, записывал и брал в репертуар. Но в последнее время это происходило все реже и реже.

– А у меня ничего нет, – развел руками друг. – Я теперь для себя пишу.

– В смысле – для себя? – опешил Марат.

В жизни Рудольфа на первый взгляд ничего не поменялось. Он по-прежнему жил в родительском доме с мамой. Отца он похоронил несколько лет назад, Марик приезжал на похороны. Не женился, кучей отпрысков не обзавелся. Разве что в ширину раздался, но Марат и за собой замечал эту печальную тенденцию. Из окон дома Семипаловых по-прежнему просматривался двор Агдавлетовых, где на скамеечке сидела уже совсем слепая бабушка Гульнар. Рядом с ней – Маша, что-то говорит ей, наклонившись к самому уху. Хорошо, что они подружились.

– Вот так, для себя. Я же теперь пою, – гордо сообщил Рудик.

В первую минуту Марат не поверил. Он прекрасно помнил, каким противным был звук, исторгаемый из глотки лучшего друга. И как тот сам расстроился, впервые услышав себя в записи. И как они вместе решили, что Рудик будет сочинять, а Марик петь.

– Не твой уровень, конечно. Но по Республике уже езжу, – продолжил Рудольф, как бы рассеянно перебирая ноты на пианино. – И знаешь, людям нравится. Сейчас ведем переговоры с «Мелодией» насчет записи пластинки.

– Так, а что же ты молчал? – нашелся Марик. – Я бы помог, поговорил с кем надо. Правда, я сам сейчас…

Рудик пожал плечами.

– Ну ты никогда не был поклонником моего вокала. Но если хочешь…

– Хочу, разумеется!

Рудольф проворно уселся за инструмент.

Концерт произвел на Марата сильное впечатление. Но сложнее всего ему было удержаться от комментариев. Пел Рудик по-прежнему отвратительно. То есть нет, технически он все делал правильно, со вкусом прирожденного музыканта, получившего к тому же лучшее музыкальное образование в стране. Но звук… Марику казалось, что где-то неподалеку мучают кошку. Рудольф старался петь в той самой народной манере, которая звучала, мягко говоря, специфически. Но музыка была по-прежнему талантливой, мелодия ложилась на слух, и Марат просто чувствовал очередной шлягер. Увы, написанный не для него. И даже не для «Уруза», как он надеялся.

– Что скажешь? – Рудик развернулся к нему на все том же круглом металлическом табурете, сидя на котором осваивал первые гаммы страшно подумать сколько лет назад. – Через месяц в Москве пройдет декада мастеров искусств. От всех республик приезжают лучшие коллективы и исполнители. От нашей меня делегируют!

Марик с трудом скрыл изумление. Про декаду мастеров он что-то слышал краем уха еще до «опалы». И практически не сомневался, что его пригласят как самого прославленного уроженца Республики. Но потом все закрутилось-завертелось: Италия, злосчастные концерты, разборки и вот – ссылка. Нет, его никто не заставлял уезжать из Москвы, но что там делать без работы? Так что свое нынешнее пребывание в родном городе он иначе как ссылкой назвать не мог.

Ну хорошо, он отлучен от сцены. Но отправить на декаду Рудика с его козлетоном? Песни хорошие, спору нет. А голос? А манера держаться на публике? У Рудика появилась отвратительная привычка кривляться во время пения. Иначе Марик эту идиотскую, неестественную для друга улыбку и назвать не мог.

Но что Марату оставалось, кроме как пожелать другу удачи? А потом, вернувшись домой, сесть за инструмент, примостив на потертой крышке пианино чистые нотные листы и пару карандашей. Сильно повзрослевший, уже начавший находить у себя седые волосы Марик сидел за пианино, неторопливо подбирая мелодию и глядя в окно, в точности как тот талантливый мальчик, тридцать лет назад глядевший в это же окно на играющих в футбол ребят и мечтающий быстрее выучить урок и умчаться к ним. Теперь Марат никуда не спешил. Из кухни доносилось звяканье посуды, только у плиты возилась не бабушка, а Маша – осваивала секреты национальной кухни под чутким, хотя и незрячим руководством Гульнар-ханум. В большой комнате спорил с телевизором дед. Круг замкнулся. Возможно, поэтому звуки из инструмента Марик извлекал громкие, но невеселые.

– Трагично звучит, – заметила Маша, когда он вышел во двор перекурить. – Торжественно, но трагично. О чем ты пишешь?

Марик пожал плечами. Он никогда не мыслил такими категориями: «песня о дружбе», «песня о любви», «песня о родине». Он просто выражал свое настроение в музыке. А тему пусть потом поэты придумывают вместе со словами.

Но, постояв на крыльце с Машей, докурив сигарету и бросив окурок в железную банку из-под кофе, которая служила пепельницей, по легенде, еще отцу Марика, которого он никогда не видел, Марат вернулся в комнату и над верхней нотной строчкой приписал название будущей песни: «Время».

Со стихами проблем не возникло – в Москве осталось несколько знакомых поэтов, и первый же, кому Марат позвонил и наиграл по телефону новую мелодию, откликнулся с большим воодушевлением. И уже через неделю Марик разучивал с «Урузом» новую песню, которая всем в ансамбле пришлась по душе.

Жизнь снова обретала хоть какой-то смысл. Марат самозабвенно занимался ансамблем: днем репетировали, вечера Марик проводил за инструментом. Маша улетела на гастроли – ее-то от сцены никто не отлучал, и теперь они общались только по телефону. Рассказывала, где и какой концерт спела, и Марат хоть и поддерживал ее на словах, в душе только сильнее расстраивался.

А через две недели его вызвал к себе дядя Ренат.

– Марат Алиевич, а ты едешь в Москву на декаду мастеров искусств.

– Что? – Марат не поверил своим ушам. – Зачем?

– Как руководитель ансамбля. Мы делегируем твой ансамбль от Республики. С твоей песней «Время».

– Так Рудик же… То есть я хотел сказать, должны же были Рудольфа Семипалова отправлять.

– Семипалова? – удивился Ренат Ахмедович. – С чего бы вдруг? Он талантливый композитор, но совершенно никакой певец. Его кандидатуру мы и не рассматривали. Нет, Марат, не говори глупости. Лицо Республики – это «Уруз».

– А петь кто будет?

На городских концертах в качестве солиста выступал сам Марик. Но то на городских, в Республике-то ему никто не указ. А в Москве он по-прежнему под запретом, хоть в составе ансамбля, хоть сам по себе.

– Что значит «кто»? Ты, разумеется.

– Я не буду, – неожиданно спокойно и твердо сообщил Марик.

Ренат Ахмедович удивленно вскинул брови.

– Если ты насчет запрета на выступления, то не переживай, всю ответственность я беру на себя. Заявим в программе только ансамбль. Не Марат Агдавлетов и «Уруз», а просто «Уруз». И всё! Никто не придерется. Марик, я тебя умоляю, да они там, наверху, сами по тебе давно соскучились. Кого они наказали? Себя они наказали. Себя лишили удовольствия слушать чудесный голос. А сейчас мы им дадим лазейку тебя реабилитировать. Уверен, они ею с удовольствием воспользуются.

Марик покачал головой.

– Нет. Правила есть правила. Я «закрыт». И петь я не буду. С ансамблем поеду, пусть ребята выступят. Поеду как руководитель. Но останусь за кулисами.

– А кто будет петь?

– Я и начал с этого вопроса, дядя Ренат.

– Как же с тобой тяжело, – вздохнул Ренат Ахмедович.

– Мне так с детства говорят, – усмехнулся Марик. – Ну пусть ребята все поют. У них неплохие голоса, да и модно сейчас многоголосье.

– Иди, – махнул рукой Ренат Ахмедович. – У меня уже давление от тебя поднялось.

* * *

– Маэстро! Какие люди! Да еще и с ансамблем!

Кигель стиснул Марика в объятиях, предварительно с размаху хлопнув по плечу.

– Помнишь, да, эту шутку? Выступает Марат Агдавлетов без ансамбля. Один, …ля. Как дурак, …ля.

– Смешно! Отпусти, костюм помнешь! Только наутюжили! Ты тут какими судьбами?

– Почетный гость, – закатил Андрей глаза. – Молодым везде у нас дорога, а нам с тобой уже почет полагается. А ты? Марат, честное слово, я пытаюсь урегулировать твой вопрос. Но где-то там, сам понимаешь, где, у тебя есть серьезные недоброжелатели. Как об стенку. Агдавлетов закрыт, и всё. Скажи, мол, спасибо, что уголовное дело не завели. Бараны…

– Да я все понимаю, Андрей. Я тут сегодня только как руководитель ансамбля. Поддерживаю ребят морально. Ну и как автор песни, которую они исполнят.

– Сволочи. – Кигель никогда не стеснялся в выражениях и часто говорил вслух то, что другие боялись и подумать. – Последнее дело для власти – вмешиваться в искусство. Ты же слышал, что творится? Они пытаются «вернуть монополию Госконцерту». Так ее нельзя было упускать, эту монополию! С квартирниками они борются, молодежь гоняют. А что ты им сделаешь? Ребята собрались у кого-то дома, играют на гитарке, песенки поют. Они же даже на большую сцену не лезут. Нет, мешают!

Марик только качал головой, до фильтра скуривая сигарету. И про себя в который раз удивлялся Кигелю. Казалось бы, артист старой закалки, ему положено быть консерватором, как и ему, Марику, как и Леньке Волку. Им положено ворчать на появившуюся где-то в песенном подполье молодежь с длинными волосами, гитарными ритмами и непонятными стихами. Но нет, Андрей искренне возмущается, что им не дают самовыражаться. Странный человек, удивительный.

– А про директора Елисеевского [5] слышал? Это просто беспредел какой-то.

– Беспредел, – согласился Марик.

Он хотел еще добавить, что на фоне громкого «елисеевского» дела их скандал с тройными ставками можно считать мелкими неприятностями, но не успел, девушка-редактор окликнула его.

– Марат Алиевич! Вас просят срочно пройти в пятую гримерную.

– Зачем в пятую? У нас девятая.

– В пятую, Марат Алиевич.

В коридорах Кремлевского дворца съездов он ориентировался лучше, чем у себя дома. Через несколько минут он уже был у пятой гримерной, недоумевая, кому и что от него понадобилось и почему нужно отправлять за ним редактора.

Человека, сидящего в гримерке, он узнал сразу. Еще бы не узнать полномочного представителя Республики в Москве Наргиза Загировича. Марат несколько раз с ним встречался на правительственных концертах, а чаще на приемах после них. Но близко познакомиться им никогда не удавалось, хотя одобрительные взгляды старика Марат ловил часто. Относил их на счет своего вокального мастерства, не более.

Долгих предисловий Наргиз Загирович явно не любил. Протянул руку для пожатия и сразу, в лоб, сообщил:

– Марат, ты должен выступить вместе с «Урузом» сегодня.

– Но…

– Знаю, передали. Мне плевать на твои принципы. Ты сын своей Республики. Республика тебя вырастила, воспитала, дала тебе образование. Ты – ее голос, в конце концов. И сегодня, когда все уголки нашей родины показывают своих лучших исполнителей, петь должен ты. Вопросы есть?

Ошеломленный Марик покачал головой. Какие уж тут вопросы? И даже объяснять, что они не репетировали, бесполезно. Ладно, свою песню как-нибудь и без репетиций споет. Ребята бы не обиделись.

Но ребята новость приняли с восторгом.

– Хоть выступим не хуже всех!

– Да без тебя мы вообще не звучим!

– Но учти, мы подпевать будем!

– Ты, главное, не волнуйся! Если сам Наргиз Загирович разрешил! Он за тебя слово замолвит где надо…

А Марик волновался совсем по другой причине, да так, что сердце отчаянно пыталось проломить ребра. Он до мурашек хотел выйти на сцену, к своим любимым зрителям, и снова петь, ни на кого не оглядываясь.

Марат поймал себя на мысли, что снова стоит в кулисах Кремлевского дворца, готовясь представлять Республику. Снова волнуется. Снова на кону его певческая карьера. Как будто он опять маленький мальчик, а всех этих лет, гастролей, выигранных конкурсов, десятков пластинок и толп поклонниц и не существовало. И даже соперничество с Рудиком, как выяснилось, осталось прежним. Не открытое, конечно, но самое настоящее. Разве что костюм теперь на Марике был по размеру. Вот и вся разница.

– История развивается по спирали, – пробормотал Марик себе под нос, делая шаг на сцену.

Но в голове почему-то звучала другая крылатая фраза о том, что круг замкнулся.

Выступление прошло отлично. Как шутил потом Кигель, талант не пропьешь. В том смысле, что не растерял Марат навыки работы на сцене. Да и как бы он их растерял? В общей сложности его отлучение продлилось едва ли три месяца. А спеть свою собственную песню, пусть и без репетиций, да еще и с прекрасным коллективом – дело нехитрое.

Однако Марат ни в чем не был уверен. Закончилась его опала или нет? Концерт транслировали центральное телевидение и радио, а вот слова, сказанные ему в гримерке Наргизом Загитовичем, никто не транслировал. Не начнется ли скандал, что Агдавлетов пошел против системы? Нарушил запрет?

– Да успокойся ты, – уговаривал его, нервно курящего одну за одной сигареты, Андрей. – Все будет отлично. Наргиз Закирович авторитет имеет. А редакторы что? Они чуют, куда дует ветер. Вот увидишь, завтра тебя позовут на какие-нибудь съемки. Так что не дури, оставайся в Москве. И «Уруз» свой сюда перетаскивай, тебе давно был нужен хороший коллектив. Зови сейчас ребят и поехали в ресторан, отметим твое возвращение. Я угощаю.

– Я домой хотел пораньше, – пробормотал растерянный Марик. – Сегодня Маша должна приехать с гастролей, соскучился.

– А за Машей водителя отправим, – улыбнулся Андрей. – С цветами. Ну-ка давай сюда свой букет. И доставим ее в ресторан с комфортом.

Он, как всегда, налету решал все вопросы. Марату казалось, что он в каком-то пестром, суматошном сне. Неожиданное появление Наргиза Загитовича, выступление, ресторан «Прага», ломящийся от угощения стол, разрумяненная, взволнованная, ничего не понимающая Маша с его цветами, кинувшаяся на шею. И ребята из «Уруза», разливающие коньяк и поднимающие бокалы за большое музыкальное будущее. В котором, кажется, были уверены все, кроме Марата. А он, хоть и не пропускал ни одного тоста и коньяку отдавал должное, не мог избавиться от какого-то давящего чувства. Даже не тревоги, вполне естественной в его подвешенном состоянии. Скорее, грусти. Причину которой Марат не мог объяснить.

Скандал все-таки разразился. Уже на следующий день. Сразу два звонка, последовавшие один за другим, окончательно разбудили уснувшего под утро Марата. Первым позвонил Рудик.

– Не ожидал от тебя, – без предисловий сообщил друг.

– Чего именно? – Марат все еще с трудом соображал спросонья.

– Только не надо прикидываться, хорошо? Я тебе по старой дружбе сказал, что еду на декаду мастеров. Радостью поделился. А ты что? Побежал к Ренату Ахмедовичу проситься, чтобы тебя выпустили от Республики? Товарищ называется.

До Марата наконец дошло.

– Ты с ума сошел? Нет, ты серьезно считаешь, что я мог так поступить?

Он начал заводиться и сам не заметил, как перешел в наступление. Ну а что ему делать? Оправдываться?

– Рудик, я не понимаю! Ты мог обо мне так подумать? То есть ты нашу дружбу ни во что не ставишь? Да меня дядя Ренат вызвал! И поставил перед фактом! Я вообще не должен был петь, но вмешался Наргиз Загитович!

– Ну разумеется! Ты у нас всегда загребаешь жар чужими руками, с самого детства!

– Что?!

На крики Марика вышла из ванной комнаты Маша с мокрыми волосами и полотенцем в руках. Марат раздраженно отшвырнул трубку.

– Ты чего? Успокойся! Тебя весь дом слышал, наверное. Разве можно вокалисту так орать? А голос, связки?

Марат посмотрел на нее с недоумением. Еще бы он помнил о связках, когда рушится дружба детства! Но ответить не успел, телефон зазвонил снова. На этот раз звонили из министерства культуры. И пока Марат с белым лицом выслушивал все, что думал о нем тот самый человек, чья виза стояла на запрете Агдавлетову выступать, и что теперь будет с ним дальше, Маша успела перепугаться не на шутку. Даже пошла проверять, есть ли дома какое-нибудь успокоительное.

– Они сказали, что теперь я вообще могу забыть о сцене, – медленно, по слогам и без всяких эмоций проговорил Марат, когда она вернулась. – Навсегда.

Но Маша, казалось, его не слышит.

– Маша! Ты поняла, что я сейчас сказал?

Маша рассеянно кивнула и присела на диван, сложив руки на коленях.

– Включи телевизор, Марик.

– Зачем?

– Включи. По радио уже сказали, я пока на кухне лекарства искала, услышала. Марик, товарищ Черненко умер.

Часть 6

Девочка-журналистка сидела, положив ногу на ногу, и ее розовые колготки в сочетании с зелеными кедами резко контрастировали с креслом в стиле ампир. Кресла покупал еще Марик. Это ему принадлежала идея воссоздать дома роскошь театрального зала. Тяжелые бархатные гардины на окнах больше напоминали занавес, паркетный пол бедная домработница натирала чуть ли не через день, а огромная хрустальная люстра сверкала доброй дюжиной лампочек. Если какая-нибудь перегорала, Марик сам лез и менял. А Мария Алексеевна всегда умоляла его дождаться мастера.

Девочка жевала жвачку, ничуть не смущаясь, что жевание мешает нормальной беседе. Впрочем, камеру оператор направлял только на Марию Алексеевну, значит, вопросы журналистки из окончательной версии вырежут, оставив только монолог артистки. Точнее, вдовы. Потому что все вопросы касались исключительно Марика. Мария Алексеевна давно к этому привыкла. Поначалу удивлялась – до смерти Марата журналисты гораздо чаще приходили к ней. А после резко заинтересовались им. Вспомнили, когда уже некому было задавать вопросы. С другой стороны, и будь он жив, интервью вряд ли бы состоялось. Непрофессиональных журналистов, не готовых к интервью, путающих его имя с отчеством, задающих банальные вопросы, он выгонял не церемонясь. А она вот сидит, терпит чавканье от жвачки и даже находит что-то забавное в розовых колготках и зеленых кедах. Они с Маратом такие разные, всегда дополняющие друг друга. Как у Пушкина: «Стихи и проза, лед и пламень». Пламенем, конечно же, был Марик.

– А правда, что после перестройки популярность Агдавлетова сильно упала? Это как-то связано с тем, что раньше он пел для власти? У него не было желания вернуться в Республику? После развала Союза он считал себя Народным артистом Республики или не существующего уже Советского Союза? Как его объявляли в концертах?

Девочка сыпала вопросами, сверяясь с бумажкой, выдавая руку куда более взрослого редактора, готовившего интервью. Хотя, кто их знает, это поколение пепси? Когда речь заходит о нашей недавней истории, они все бойкие на язык «знатоки», пытающиеся показать свое превосходство – молодые, свободные, не признающие авторитетов. Снимают якобы острые программы, склеивают из нейтральных ответов провокационные материалы в погоне за сенсацией. Сколько их перевидала Мария Алексеевна? Но каждый раз терпеливо отвечает, объясняет, раскладывает по полочкам. Надеется, что в итоге на экран выйдет что-то путное. Ей кажется, что так она сохраняет память о Марате. Передачу посмотрят тысячи зрителей, и кто-то откроет для себя прекрасного певца из прошлого. А кто-то переживет приятные минуты собственной юности. И все вместе это как-то согреет Марика там, откуда еще никто не возвращался.

– Поначалу перестройка принесла облегчение, – спокойно начала она в сто пятый раз привычный рассказ. – В один день словно рухнули все цепи, которые не давали нам спокойно заниматься творчеством: худсоветы, цензура, указания свыше – кому, что и как петь. Люди, которые пытались запретить Марату выступать, лишились постов. Эстраду накрыла волна свободы, все вздохнули полной грудью. Но очень скоро свобода стала похожа на анархию. Вместе с худсоветами исчезли те институты, которые обеспечивали стабильную работу, развалился Госконцерт, все хозяйственные заботы легли на плечи артистов: реквизит, костюмы, билеты на самолет, аренда зала, даже расклеивание афиш – за все надо было платить самому. Но мы как-то справлялись. У Марата был прекрасный администратор Левон Моисеевич Ацхель, он организовывал нам гастроли. Мы сделали совместную программу, начали выезжать за рубеж.

– Выступали перед нашими эмигрантами? – тут же уточнила девица.

Мария Алексеевна царственно кивнула.

– Да. За годы советской власти в Германию, Израиль и Америку уехало очень много наших бывших соотечественников. Они соскучились по любимым артистам и очень тепло нас принимали.

Журналистка понимающе усмехнулась. Мол, знаем цену такой популярности, на Брайтон-Бич живут сплошь патриоты. Но Агдавлетова спокойно продолжала рассказ. Да, в отличие от многих артистов, кичившихся зарубежными гастролями, но всегда умалчивающих, для кого и где они выступают, она предпочитала говорить правду в глаза. Тоже приучил Марат, не терпевший, когда коллеги перед журналистами распускали павлиний хвост и начинали самозабвенно врать.

– Находилась работа и в России, в Москве. Появилось много интересных программ на телевидении, куда нас с Маратом приглашали.

– А что же случилось потом? Почему ваш супруг ушел со сцены?

– Потому что перестал вписываться в окружающую реальность. – Мария Алексеевна ответила словами Марика. – Ему просто стало неинтересно.

Девочка смотрела на нее и не понимала, ждала пояснений. Вот и тогда мало кто понял, что же на самом деле произошло. Как Марат Агдавлетов, один из самых популярных артистов страны, не растерявший, в отличие от многих коллег, популярности после падения режима, по-прежнему любимый тысячами поклонниц, вдруг ушел со сцены. Ушел, когда наконец-то обрел свободу и мог петь все что угодно и где угодно. В своей стране и за ее пределами. Мог подписывать контракты с заграничными театрами, которые раньше просто не попадали к нему в руки, а оседали в столах министерства культуры. Ушел еще совсем не старым человеком, при силах и при голосе. По крайней мере, так казалось окружающим. Правду знала только Мария Алексеевна. Но меньше всего она была настроена рассказывать ее девочке в розовых колготках.

* * *

– Марат! Марат, к тебе пришли!

Маша настойчиво стучала в дверь кабинета, но никакой реакции не следовало.

– Марат, пожалуйста, открой!

– Маэстро, ты чего там заперся? – донесся бодрый голос Кигеля. – Открывай, жена волнуется. А то дверь высажу.

Послышались нетвердые шаги, шорох ключа в замке. Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял Марат. Помятый, небритый и мрачный донельзя. В руке он держал начатую бутылку коньяка.

– О-о-о, ну все понятно, – хмыкнул Андрей. – Еще один. Неделю назад в таком же состоянии Леньку Волка встретил. Что ж вы все лапки сложили-то? Тоже работы нет?

– Да есть у него работа, – не удержалась Маша. – Звонят постоянно, приглашают. Отказывается.

– Машенька, ты иди, сделай нам чайку. А мы с Маратом поговорим, – мягко произнес Кигель, протискиваясь в кабинет.

Маша фыркнула, но ушла. Марат плюхнулся на диван, заваленный нотами, дисками и книжками, расчистил место для друга.

– Садись. Коньяк будешь?

– Не буду. И тебе уже хватит. По какому поводу пьянка?

– А что? – вскинулся Марат. – Я не на работе, имею право.

– Так вот я и спрашиваю, почему ты не на работе? Декабрь на дворе, я с одной площадки на другую едва успеваю мотаться. Новогодние съемки, корпоративы. Ты чего? Сейчас бешеные деньги можно заработать. В январе забухаешь, если так хочется.

Марат покачал головой.

– Нет, я не могу. Не могу сейчас петь.

– Детский сад, – вздохнул Андрей, но предложенный бокал все-таки взял. – Первый день в профессии? Мне тебе рассказать, как голос восстанавливается? Другие теперь вообще под фонограмму шпарят, и ничего.

– Андрей, я только что родителей похоронил. Я не могу петь.

– Почти шесть месяцев назад, – педантично поправил Андрей.

Первой ушла бабушка Гульнар, а дедушка Азад следом, буквально через два дня. В таких случаях говорят «не выдержал горя». Удивляться было нечему, они жили как неразлучники больше полувека. Так что пришлось Марату лететь на двойные похороны. А вернувшись, он отменил все ранее запланированные выступления. Маша держала вместе с ним траур около месяца, а потом стала соглашаться на предложения где-то спеть, сняться для телевидения. Жить-то на что-то надо, особенно если принять во внимание творящийся вокруг беспредел, когда привычно пустые прилавки вдруг начали ломиться от товарного изобилия, зато народ так же стремительно стал нищать. Марат сидел дома. Время от времени писал музыку – чаще для себя, в стол, но за полгода было и несколько заказов: пара мелодий для кинофильма, одна песня для знакомой певицы. А однажды Маша вернулась домой как раз в тот момент, когда разгневанный донельзя Марат спускал с лестницы вполне прилично выглядящего мужчину. Мужчина кричал, что вызовет милицию, что не ожидал подобного хулиганства от Народного артиста. А Народный артист кричал, что он не музыкант в переходе и тоже подаст в суд – за оскорбление личности. Потом выяснилось, что какая-то компания, продававшая запонки, хотела, чтобы Марат написал музыку для их рекламного ролика. И в идеале еще бы в этом ролике снялся. Играл бы на рояле, словно невзначай демонстрируя рукав с запонками.

Первый раз Маша пришла в ужас, когда увидела, как летит через три ступеньки представитель компании. Второй раз – когда узнала сумму предлагавшегося гонорара. Но разве Марата переубедишь? Ему попробуй возрази – тут же по квартире начнет посуда летать. Он и так был в ярости. Мол, не для того я всю жизнь фамилию Агдавлетовых прославлял, чтобы запонки рекламировать.

После того случая Марат вообще перестал отвечать на звонки, все чаще запирался в кабинете, а порой и ночевал там же, не желая общаться ни с кем, включая Машу. Она, конечно, обижалась, но семейные скандалы всегда считала чем-то недостойным, поэтому молча разворачивалась и уезжала на очередной концерт.

– Так и что, ты собрался год сидеть с коньяком в обнимку? Думаешь, ты этим своих родных там, на небе, порадуешь? А Маша тебя должна содержать? Маэстро, ты меня расстраиваешь.

Марик посмотрел на него волком. Пожалуй, Андрей был единственным, кто мог сделать ему замечание и не нарваться на скандал. Старший. Беспрекословный авторитет даже для тех, кто никаких авторитетов не признает. И просто друг. Теперь уже единственный. С Рудиком они не общались уже несколько лет. За это время тот сделал феерическую карьеру в отделившейся Республике, резко вспомнившей о национальном культурном наследии. Тут-то Рудольф с его народными интонациями и аутентичным голосом пришелся как нельзя кстати. Тем более что Марат остался в России, теперь уже другом государстве и место национальной гордости оказалось вакантно. И можно было бы забыть прошлые обиды, но Рудольф не пришел на похороны. Хотя в доме Агдавлетовых собрался чуть ли не весь город. Такого Марат простить уже не мог. Впрочем, он и прежнее прощать не очень-то хотел, совсем не считая себя виноватым.

– Андрей, ну как ты себе это представляешь? Ты видишь, в каком я настроении? Ну не могу я сейчас выходить к публике и веселиться. Нечему веселиться-то!

– Мне напомнить, что ты артист?! Публику не волнует, кто у нас умер, что у нас болит, а на наше настроение ей вообще плевать. Твоя работа выходить и дарить людям радость. Ну не хочешь радость, дари удовольствие от твоей музыки! Не пой веселые песни, пой грустные! Но пой, черт тебя подери. А не сиди тут в соплях, жалея себя!

Марат неопределенно пожал плечами.

– Я даже не знаю, с чего начать. Я уже месяц не подхожу к телефону.

– Я заметил, – фыркнул Андрей. – С себя начни. Прямо сейчас. С душа и бритвы. На тебя смотреть страшно. Честное слово, Марик, борода тебе не идет. Попрошу Машу сварить нам крепкого кофе. А потом поедем в одно место…

– В какое еще место?

– На день рождения моих очень близких друзей. Будет банкет, надо выступить.

– Прямо сегодня? И вообще, меня не приглашали.

– А ты думаешь, тебе кто-нибудь не обрадуется? Давай-давай. Приглашали меня, но гонорар разделим пополам. Тебе надо входить в рабочий график.

– Я не понял, так это твои друзья или тебе заплатят за выступление?

– Одно другому не мешает, – усмехнулся Кигель.

– Вообще-то мешает, – пробормотал Марик, но в ванную все-таки пошел.

Ресторан, в который привез его Кигель, оказался незнакомым. Какое-то новое модное место, коих в Москве теперь появилось немерено. Раньше Марат точно знал, что, если хочется посидеть с друзьями за кружкой настоящего чешского пива и закусить ароматными сосисками, нужно идти в «Прагу», для торжественных застолий на большую компанию подойдет «Советский», а быстро перекусить после съемок можно в «Седьмом небе» в Останкино. Нынче же на каждом углу открылись бары, кафе, рестораны и даже ночные клубы, назначение которых Марат не очень понимал.

Интерьер тоже не порадовал: темно, шумно, накурено. Ресторан расположился в полуподвальном помещении, вентиляция отсутствовала. Под потолком крутился шар из разноцветного стекла, отбрасывающий на стены движущиеся блики. Громко играла музыка, что-то современное, тоже Марату не слишком понятное. Звенели бокалы, кто-то силился произнести тост за «уважаемого Романа Мстиславовича», но безнадежно путался в буквах отчества. Появление артистов осталось незамеченным.

Однако Кигель был не тем человеком, который скромно сядет в уголок, дожидаясь, пока на него обратят внимание. Прошествовал через зал, лавируя между богато накрытыми столами, к лысому юбиляру. Пожал тому руку, обнял.

– Рад видеть в здравии, Роман Мстиславович! Очень рад! Долгих тебе лет жизни, дорогой! Дайте микрофон! Я хочу сказать тост!

Марат стоял в сторонке, наблюдая за праздником жизни. Рядом с ним притулился толстяк-аккомпаниатор Кигеля.

– Даже инструмента нормального нет, – вздохнул он. – Везде «Ионики».

– Что везде? – не понял Марик.

– Да электрические пианино. Взял их под мышку и понес куда надо. Звук у них отвратительный. А людям нравится.

– Если так петь, – Марат проводил взглядом спускавшуюся со сцены девчонку в блестящем коротком платье, – то какая разница, какой там звук.

– …и заканчивая свой короткий тост, я хочу сделать юбиляру музыкальный подарок! – радостно сообщил в микрофон Андрей. – Нет-нет, я тоже выступлю, не переживайте. Но прежде я хочу пригласить на эту сцену прекрасного певца, которого, я уверен, вы все знаете и любите! Встречайте, Народный артист Советского союза Марат Агдавлетов!

Гости оживились, захлопали. Марат отлепился от стены и побрел на сцену. Толстяк-аккомпаниатор поспешил за ним.

О репертуаре договорились еще в машине. Марат понимал, что надо петь что-то легкое и популярное. Итальянское что-нибудь или про любовь. А тут из зала сразу закричали:

– Давай «Первый поцелуй»!

Очень Марату это «давай» не понравилось.

– Я рад, что вы так хорошо знаете даже те мои песни, о которых я сам давно забыл, – процедил он в микрофон.

И повернулся к аккомпаниатору:

– «Лунную рапсодию», пожалуйста.

У Андрея глаза на лоб полезли. А Марат только плечами пожал. Он не шансонье при ресторане, чтобы по заказу публики петь.

Спел три лирические песни подряд. Бедный толстяк два раза вспотел – мелодии хоть и были популярные, но попробуй без репетиций по слуху сыграй?! Да Марат и сам бы сел за инструмент, если бы инструмент оказался привычный, знакомый. А с этим чудом техники кто знает, как обращаться?

Между песнями кто-то из зала еще раз попытался «заказать» репертуар, но Марат сделал вид, что не слышит. Благо сам юбиляр отвлекся на горячее, которое некстати начали разносить. Гости с аппетитом зачавкали, пышная дама с глубоким декольте попыталась сказать тост. Единственный микрофон был у Марата, но ее это не останавливало.

Марик с трудом допел до конца. С любезной улыбкой передал микрофон в зал, поклонился и быстро вышел. В гомоне гостей раздались отдельные хлопки, но он их уже не слышал. На улице его догнал Кигель.

– Ты чего творишь? Марат, ну не по-людски.

– А вот это все по-людски?! Как, говоришь, зовут юбиляра?!

– Э-э-э…

– Близкий друг, да? И чем занимается твой близкий друг? Колбасой торгует или сырками?

– Марат, какая разница! Это работа! Во все времена артисты пели для состоятельных людей…

– В наше с тобой время, Андрей, не пели! И начинать я уже не собираюсь!

Марат развернулся и быстро зашагал по обледеневшему тротуару. В легком плаще поверх смокинга и концертных лакированных туфлях.

– Куда?! Водитель тебя отвезет!

Самому Андрею еще нужно было отработать гонорар на юбилее «дорогого друга». Но Марат, не оборачиваясь, махнул рукой:

– На метро доеду.

– Да тебя разорвут в метро!

– Боюсь, что теперь даже не узнают, – пробормотал Марат себе под нос.

Нет, его конечно же не забыли. И пока он шел по зимней Москве пешком да еще и в костюме, будто с экрана телевизора, явно не по погоде, на него несколько раз обращали внимание. Одна женщина даже остановила, попросила автограф. А вот в метро не узнали. В метро были совсем не те люди, что гуляли на празднике Романа Мстиславовича. Тут никто не смотрел друг на друга. В вагоне кто-то разглядывал носки собственных ботинок, кто-то сидел или стоял, прикрыв глаза. И Марат спокойно проехал три станции и вышел на «Площади Свердлова», ныне ставшей «Театральной». Пожалуй, только эта перемена ему и нравилась.

* * *

К моральной подавленности прибавлялось плохое самочувствие. Часто кружилась голова, давило в груди. Он стал реагировать на погоду, уставать, поднимаясь по лестнице. Маша часто повторяла, что надо показаться врачу, Марат отмахивался.

– Всё из-за безделья. Пока мотался по гастролям, нигде ничего не болело!

– Так поехали на гастроли! Позвони Мопсу, он что-нибудь быстро организует.

Но Марик качал головой.

– Что он сейчас организует? Дом культуры? У людей денег нет, ты разве не видишь? После многотысячных стадионов я буду собирать залы на пятьсот человек? И вообще, я не хочу. Просто не хочу.

– Вот с этого бы и начинал!

Он действительно не хотел петь. Впервые за всю жизнь, сколько он себя помнил. Нет, случалось в молодости, после длительного тура с ежедневными выступлениями, чувствовать опустошение. У него не столько уставал голос, сколько уставала душа – переживать заложенные в музыку и текст эмоции, транслировать их зрителям. Но тогда, в молодости, ему хватало нескольких дней отдыха, чтобы вернуться в нормальное состояние. Кажется, теперь душа устала окончательно.

– Нужно взбодриться, Марат. Пока ты сидишь дома взаперти, ты только сильнее погружаешься в апатию, – убеждала его Маша. – Нужно начать! Снова войти в привычную колею.

– Моей привычной колеи давно нет.

– Ну хорошо, в другую колею. У меня ведь получилось.

У Маши получилось как ни странно. И ей даже не пришлось изменять себе, надевать короткую юбку и петь пошлые песни, вдруг ставшие популярными. Да и смешно бы это было. Нет, она по-прежнему выходила в платьях в пол и исполняла романсы. Сольных концертов, правда, не устраивала, но в сборных ей всегда находилось место, и коллеги исправно звали ее на свои юбилеи, телевидение приглашало.

– Вот смотри, через неделю концерт «С любовью к женщинам», к Восьмому марта. Телевизионная съемка будет. Давай выступим дуэтом! Я созвонюсь с организаторами. Уверена, они придут в восторг. Все-таки на концерте для женщин твое появление куда более уместно, чем мое.

– Я сам могу позвонить, – фыркнул Марат. – Еще не хватало, чтобы ты за меня просила.

Через неделю они приехали в концертный зал «Россия» вдвоем. Организаторы и правда пришли в восторг, для Агдавлетовых выделили персональную гримерную, в которой даже поставили фруктовую тарелку, бутылку коньяка и бокалы.

– Это что, так теперь принято? – Марат с удивлением рассматривал «поляну». – Прямо в гримерках? Даже до выступления?

– Еще скромно накрыли, – кивнул заглянувший к ним на огонек Леня Волк. – Я тут один «заказник» работал, на яхте, попросил чаю. Ну связки согреть, сам понимаешь. На воде, прохладно, ветер. Являются два мордоворота в костюмах, один ящик водки тащит, второй поднос с разносолами всякими: икра, балык, кальмары какие-то. Извини, говорят, братан. Все есть, что пожелаешь. А чая нет. Я так смеялся.

– Обхохочешься, – угрюмо кивнул Марик.

Редактор концерта поставил семейный дуэт Агдавлетовых в конец программы. С одной стороны, это почетно. Зрители всегда запоминают последние номера, да и драматургия любого концерта строится по принципу «самое лучшее на конец». С другой стороны пришлось ждать своего выхода, невольно наблюдая выступления коллег. По большей части коллег юных. От старой гвардии присутствовали только Волк и Кигель, но Андрей отстрелялся в начале, потому что спешил еще на какое-то мероприятие. А Леня с хором МВД закрывал концерт сразу после Агдавлетовых.

– Знаешь, мне иногда кажется, что худсоветы были не таким уж злом, – заметил Марат, стоя в кулисах и наблюдая за происходящим на сцене. – Маша, ну ты послушай, что они поют. «Зараза, не дала два раза». Маш! Да нас редакторы расстреляли бы за такой текст. Автор вылетел бы из Союза писателей, как пробка. А артиста закрыли на всю оставшуюся жизнь. Хорошо, если не в дурдоме.

– Пусть поют, тебе какое дело? Мы с тобой только лучше будем выглядеть на их фоне.

– М-да? А мне кажется, мы с тобой выглядим как два сбежавших из музея палеонтологии экспоната, – мрачно заметил Марик. – И вон там еще третий экспонат трется. Ленька, иди сюда. Хватит девушек глазами пожирать!

– А как таких не пожирать-то? – хохотнул Волк. – Знаешь, Маэстро, мне новые времена даже нравятся. Ну когда еще мы могли на девок в одном белье полюбоваться? Только в постели! А теперь они так на сцене прыгают. Прости, Машенька. Я в эстетическом смысле!

– Да я знаю, что ты у нас эстет.

– Ценитель, – не удержался Марат. – Завидую я тебе, Ленька. И тебе, и Андрею. Как-то легко у вас всё.

– Я бы так не сказал. – Волк поддернул брюки и присел на колонку. – Тоже иногда выть хочется. Но как там сказал поэт? Времена не выбирают, в них живут и умирают. Умирать пока рановато вроде.

– Да, рановато, – пробормотал Марик.

– А сейчас на нашей сцене Народные артисты России Мария и Марат Агдавлетовы! – прозвучало со сцены.

– Народные артисты Советского Союза, – педантично поправил Марик, делая шаг на сцену. – Если меня лишили страны, это не значит, что лишили звания.

* * *

– И вы должны звуком передать эмоции! Не текст, который написал автор! А те эмоции, которые он в текст вложил! И…

Марию Алексеевну прервала трель телефонного звонка. Она с раздражением взглянула на притихших студентов. Просила же выключать мобильные перед занятием. Весьма неприятно, когда звонок прерывает чей-нибудь вокализ у рояля.

– У кого звонит, признавайтесь!

– У вас, Мария Алексеевна!

Она взяла оставленную на учительском стуле сумочку, извлекла из нее трезвонящую ракушку. Ну и кому она могла понадобиться? Теперь Марии Агдавлетовой звонили только ученики, но все они сейчас сидели перед ней. Сделала знак студентам, чтобы сидели тихо, вышла в коридор.

– Да, я слушаю.

– Машенька! Ну наконец-то! Мне стоило огромных трудов разыскать твой номер. Что же ты скрываешься? Ты разве не получила мое письмо?

Мария Алексеевна прислонилась к стене. Только ее и не хватало сейчас. Этот звонкий, как у девочки, голос, особенно странно звучащий у глубокой старушки вкупе с задорным блеском глаз и слишком яркой помадой забыть невозможно.

– Получила, Алиса Максимовна. И уведомление о том, что вы подали на розыск наследства, получила тоже. Только я ведь вам все сказала еще на похоронах. Нет никакого наследства.

– Как же нет?! Сынок-то мой не последним человеком был. Не поверю я, что добра он не нажил. Сколько концертов давал, сколько званий ему присваивали. Скрываешь ты, вот и подала я на розыск.

– Алиса Максимовна, я уже объясняла вам. Марат много лет не работал, несколько лет болел. Все сбережения, которые у нас имелись, уходили на лекарства.

– А квартира?

– Это моя квартира, Алиса Максимовна. От мамы доставшаяся. А квартиру Марата мы продали десять лет назад.

Когда Марик унаследовал домик в Республике, а сама Республика вдруг спешно начала отделяться от некогда могучего государства, они сочли за благо домик продать. И ту кооперативную квартиру, которая попортила Марату столько крови, тоже продали. А на вырученные деньги расселили коммуналку в самом центре Москвы, где у Маши оставалась комната от мамы. Сделали ремонт в стиле «ампир», как им обоим нравилось. Филиал Большого театра, шутили друзья. И прожили несколько не самых счастливых лет.

Наверное, если вдаваться в юридические тонкости, Алиса Максимовна могла претендовать на какую-то долю этой квартиры. Но если посмотреть на тонкости моральные…

С мамой Марата, своей свекровью, хотя настоящей свекровью Мария Алексеевна всегда считала бабушку Гульназ, она встретилась только на похоронах мужа. Но наслышана о ней была предостаточно. В последние годы Марат часто вдавался в воспоминания. Собственно, воспоминания – это все, что у него оставалось.

– Марат вполне определенно высказался по поводу квартиры и всего имущества. После моей смерти там будет музей певца Агдавлетова.

Она произнесла последнее предложение так спокойно, словно речь шла о чем-то обыденном. А речь и шла об обыденном. С каждым годом неизбежность финала воспринимается все более прозаично.

– Высказался! Мало ли, что он тебе говорил! А завещания-то не оставил.

Вот же стерва. Мария Алексеевна не представляла, как выглядела эта склочная бабка в молодости, какой она была. Может быть, красивой и нежной, как запомнилось Марику. Но факт – сейчас она окончательно выжила из ума.

– Вы можете обратиться в суд, – холодно сообщила Мария Алексеевна и захлопнула телефон.

Пусть обращается. Все документы у нее в полном порядке, квартира оформлена на нее одну. Марата никогда не интересовала материальная сторона, для него деньги всегда были средством, а не целью. Наверное, следовало бы быть милосерднее к старухе, все-таки мать Марика. Возможно, ей нужна какая-то помощь. Но, черт возьми, у нее есть другие дети. Те, которых она хотела, которых она растила, которых не бросала. Пусть они и заботятся.

Мария Алексеевна слишком хорошо помнила их встречу в тот страшный день, когда надо было проститься с Мариком навсегда. Алиса Максимовна появилась на поминках в веселеньком крепдешиновом платье в цветочек, с яркой помадой и искусственной розой в волосах. Люди косились на странную женщину, но их с Маратом сходство сразу бросалось в глаза и давало ответы на все вопросы. Те же глаза, только у нее голубые, а у Марата черные, тот же курносый нос, те же мягкие скулы. После третей рюмки она направилась к Маше, окаменевшей, плохо понимавшей, что происходит, и вдруг громко, на весь зал заголосила:

– Сидит она! Жрет, пьет и куском не подавится! Угробила сыночка моего, не уберегла! Посмотрите, люди добрые! От таких вот стерв мужики на себя руки накладывают!

И зарыдала истерично, с подвываниями, как Маша никогда бы себе не позволила, хотя в тот момент очень хотелось. Народ зашептался, заволновался, кто-то оттащил сумасшедшую бабку от вдовы, увел за самый дальний стол, но она и оттуда выкрикивала обвинения. Потом умолкла, вероятно, нашелся умный человек, наливший ей еще пару рюмок.

– Даже не вздумай себя винить, – услышала Маша голос Кигеля, и его крепкая рука легла ей на плечо. – Ты сделала все что могла. А Марат поступил так, как считал правильным. Он всегда только так и поступал.

И вот тогда она все-таки зарыдала.

* * *

Три года Марат боролся. Не со временем, нет. С ним бороться бесполезно. Боролся с собой, со своим нежеланием вписываться в новое время. Заставлял себя выходить на сборных концертах, когда звали, и каждый раз возвращался домой с чувством глубокого разочарования. Смотрел телевизионную версию, и горечь становилась еще сильнее. Как чужеродно выглядел он в нынешних концертных программах со своими песнями, с выглаженной рубашкой и бабочкой. Ладно, бабочку можно снять, рубашку расстегнуть хотя бы на одну пуговицу, а песни выбрать попроще. Но куда еще проще? Всю оставшуюся жизнь петь «Первый поцелуй», вызывая ностальгические чувства у рассыпающихся бабулечек на балконе и в бельэтаже? А что дальше? Когда на сцену выходил двадцатилетний мальчик с тонкой талией и озорными глазами, «Первый поцелуй» звучал как никогда уместно. А когда с той же песней выходит потяжелевший и погрустневший мужчина с седыми висками – это странно. Еще через пару лет будет просто смешно.

Стремительно ухудшалось самочувствие, и некоторые вещи не замечать стало трудно. Марат старался реже выходить из дома, потому что в их старинном, дореволюционной постройке здании не было лифта, а лестничные пролеты казались непреодолимым препятствием. Да и не хотелось ему выходить. Новая Москва с ларьками, пьяными компаниями, день и ночь распивающими пиво в сквере под окнами, иномарками, оккупировавшими весь центр, не прибавляла хорошего настроения. Марат только острее чувствовал себя чужим.

Маша изо всех сил старалась ему помочь. Вытаскивала на концерты, заставляла выходить на прогулки, дважды они ездили в санаторий в Подмосковье, и дважды Марат возвращался оттуда в Москву раньше положенного. Дома он хотя бы мог запереться в кабинете и заниматься музыкой. Музыка и спасала, в стол ложились все новые и новые партитуры. Но среди них ни одной песни. Песен ему больше не хотелось.

Маша уговаривала его лечиться, но Марат решительно сопротивлялся. Зачем? За что цепляться? Ради чего? Вслух он так Маше ответить не мог, поэтому просто отмалчивался. Не потащит же она его в больницу силой. Кое-как согласился на визит доктора Карлинского. Маша описывала его как сущего волшебника, буквально вытащившего Леньку Волка с того света. Марат с трудом удержался от комментария, что Ленька, вероятно, так достал Всевышнего, что тот сам выпихнул его назад.

Борис Аркадьевич на первый взгляд показался ему симпатичным толстяком с хорошим чувством юмора, что внушало надежду на продуктивный разговор. Марат ненавидел эскулапов за занудность и правильность. Но как только от приятного общения о музыке и эстраде, в коих Карлинский неожиданно хорошо разбирался, они перешли к осмотру, доктор помрачнел, посерьезнел и превратился в одного из тех очкастых мозгоедов, что так раздражали Марата.

– Нужно обследоваться в стационаре, нужно лечиться. Скорее всего, потребуется операция…

Да он все это понимал и без светила отечественной кардиологии. Как будто так трудно почувствовать собственный организм. Тогда он, щелкнув зажигалкой, задал единственный волновавший его вопрос в лоб:

– Сколько, Борис Аркадьевич?

Доктор явно растерялся. А что так? Взрослые же люди.

– Признаться, я не знаю точных цифр. Можно узнать в регистратуре клиники. Я закажу полную калькуляцию. Но мы учреждение государственное, и по медицинскому полису… В конце концов, ваши звания, заслуги тоже должны учитываться, и…

– Сколько мне осталось?

Теперь он уже не скрывал раздражения. Выпрямился в кресле. Смотрел в упор и ждал честного ответа.

– Без операции – полгода. Это максимум.

– А с операцией – пара лет?

Прозвучало с насмешкой. И судя по тому, как дернулось лицо Бориса Аркадьевича, тон ему не понравился. Да, доктор, торговаться я не буду. Я не Ленька. Цепляться за жизнь зубами и когтями не хочу. Надоело. Все уже давным-давно надоело.

– Не знаю, Марат Алиевич. Может быть, гораздо больше. Попытаться однозначно стоит. Операция в любом случае улучшит качество вашей жизни. Значительно.

– Боюсь, ваша операция не вернет мне ничего по-настоящему важного. – Он достал из пачки новую сигарету и потянулся к чашке кофе, стоявшей на столике рядом с ним. – А потому я не вижу в ней смысла.

– Марат Алиевич, времени на раздумья не так много, но оно все-таки есть. Мне кажется, вопрос слишком важный, чтобы рубить сплеча. Подумайте, посоветуйтесь с супругой. В конце концов, можно проконсультироваться и у других специалистов.

Марат окончательно потерял интерес к разговору. Он для себя все уже решил. И доктор это явно почувствовал. А может быть, его просто раздражал сигаретный дым?

Борис Аркадьевич резко встал с кресла.

– Обещайте мне, что подумаете. Я позвоню вам через пару дней.

Марат нехотя кивнул, думая о своем.

– Мне, пожалуй, пора.

Провожала его Маша. А Марат задумчиво крутил в руках фигурку пузатого карлика Пульчинелло, привезенного когда-то, тысячу лет назад, из Италии. Никогда не любил сувениров. А Пульчинелло сохранил. Тогда, в Милане, карлик показался ему просто забавной игрушкой. Сейчас ему казалось, что Пульчинелло – это он сам. Старый дурак, годный только на то, чтобы забавлять публику.

* * *

Домой Мария Алексеевна возвращалась на такси. Погода окончательно испортилась, пошел снег, а еще больше испортилось настроение. Она не чувствовала никаких сил, чтобы идти пешком. Уж лучше толкаться в пробке. Она сидела на заднем сиденье, разглядывала медленно ползущие машины и мечтала о том моменте, когда заварит себе чашку чая, включит какое-нибудь тупейшее телевизионное шоу и отключится от реальности хотя бы ненадолго. Звонок Алисы Максимовны как будто вернул ее в то время, которое она так хотела забыть.

Ровно в ту секунду, когда она об этом подумала, вровень с их машиной встал большой джип. Красный. То есть он был бы красным, если бы не слой неизбывной московской грязи пополам с реагентами. Но на отдельных участках кузова настоящий цвет угадывался. И Мария Алексеевна невольно вздрогнула и отодвинулась от окна. Точно такой же джип был у Марика.

Водить он научился в начале перестройки, машину купил в девяностые. Тогда все артисты словно помешались на автомобилях, форсили друг перед другом, кто на какой иномарке приедет на концерт. Иномарки у всех были старые, с вытертыми салонами и сумасшедшим пробегом, но треугольник «мерседеса» на капоте или кольца «ауди» на бамперной решетке затмевали стучащие двигатели и плюющиеся белым дымом глушители.

Марату захотелось джип, полноприводный внедорожник. Абсолютно бесполезный для Москвы, громоздкий и тяжелый. Но Марику нравилась новая игрушка, он часто брал машину просто покататься и ездил по ночной столице без всякой цели и повода, слушая классическую музыку и погружаясь в собственные мысли.

Потом, когда он начал болеть, машина стояла без дела. Маша несколько раз предлагала ее продать, Марат отмахивался. То ли жалел расставаться, то ли его равнодушие уже распространилось абсолютно на всё. Если бы Маша знала, она избавилась бы от проклятой машины в один день!

Впрочем, Андрей правильно говорил: Марат сам сделал выбор. Не было бы машины, нашел бы что-то еще. Какой-то другой способ. Менее эффектный, но не менее эффективный, тут можно не сомневаться.

Какого труда стоило Кигелю замять произошедшее. Газеты так радостно пытались подхватить сенсационную новость, готовились выжать максимум из скандального информационного повода. На какие кнопки нажал Андрей, кого подключил, Маша не знала до сих пор. Но не вышло ни одной сомнительной публикации. Только официальные некрологи, сухие заметки и передачи памяти артиста. Не более того.

А правда была ужасной, не поддающейся здравому смыслу, но очень в стиле Марата. В ту роковую ночь он взял джип, выехал в далекое Подмосковье, нашел самую безлюдную трассу и на полной скорости влетел в дерево. Намеренно, тут у Маши не возникало ни малейших сомнений. Он всегда прекрасно водил, да и в его напичканной электроникой машине, ещё и на прямой дороге очень сложно не справиться с управлением. Да так «удачно», что больше никто не пострадал? В такие сказки Маша не верила. И слишком хорошо знала Марата. Он просто хотел уйти красиво и честно. Так, как всегда жил.

В сквере возле их дома опять сидели две женщины. Другие, не те, что утром. Проводили Марию Алексеевну внимательными взглядами. Ряды фан-клуба редели, поклонницы старели, но кто-нибудь всегда нес караульную службу в их сквере – день за днем, год за годом. Зачем они сюда приходят? Кого ждут? Того, кто никогда уже не вернется? Или просто не могут изменить собственной молодости, собственной памяти, в которой Марат Агдавлетов, стройный мальчик с черными глазами поет «Первый поцелуй», раскинув руки, пытаясь обнять весь зал?

Мария Алексеевна впервые подумала, что неплохо было бы поставить тут памятник Марату. В этом самом сквере. Чтобы люди приходили не просто к окнам, а к памятнику. А потом шли в музей Марата Агдавлетова, который уже скоро появится в ее квартире. Да, кажется, уже скоро.

Примечания

1

„Marì, dint’o silenzio, silenzio cantatore“ – строка из неаполитанской песни «Silenzio cantatore» («Молчи, певец», итал.).

2

Грифаньо (итал. Grifagno) – венецианский купец, персонаж знаменитой оперы Антонио Сальери «Венецианская ярмарка».

3

Барон Скарпиа (итал. Il barone Scarpia) – персонаж знаменитой оперы Джакомо Пуччини «Тоска».

4

Имеется в виду магазин «Детский мир» на Лубянской площади в Москве, рядом с которым располагалось здание КГБ СССР (ныне ФСБ).

5

Юрий Константинович Соколов – советский торговый деятель, до 1982 г. директор одного из крупнейших гастрономов СССР в Москве. В 1982 г. в ходе «Елисеевского дела» (крупнейшего дела о хищении в советской торговле) казнен по приговору суда за многочисленные хищения в особо крупных размерах.

Content

Юлия Волкодав
Маэстро

Пролог

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Примечания