Устинова Татьяна

Гармаш-Роффе Татьяна

Полякова Татьяна

Александрова Наталья

Данилова Анна

Калинина Дарья

Крамер Марина

Романова Галина

Самый новогодний детектив

Татьяна Устинова, Татьяна Гармаш-Роффе, Татьяна Полякова, Наталья Александровна, Анна Данилова, Дарья Калинина, Марина Крамер, Галина Романова

Самый новогодний детектив

Татьяна Устинова

«Самый главный праздник»

Оскар жил в багажнике.

Жил он там не всегда, а только последние несколько лет. уже и привык даже. Там было не слишком удобно, темновато и холодно, да и неинтересно. Из багажника почти неслышно, что говорили в машине, а Оскар привык слушать и быть в курсе всех дел. Раньше, в молодости, он ездил на заднем сиденье, а иногда его и на переднее брали — Нина с ним возилась или мальчишки. Собственно, в семью его взяли именно благодаря Нине. Оскар тогда ничего не понимал в человеческих делах, сидел себе на полке, сдавленный с боков точно такими же синтетическо-синтепоновыми игрушечными уродами. Рыжий в проплешинах и каких-то нитках назывался львом, полосатое и четырёхногое именовалось зеброй, лупоглазый и коричневый считался медведем.

— Женька, смотри, какая прекрасная обезьяна! — сказала Нина и вытащила Оскара с полки. — Даже на обезьян)’ похожа!..

Оскар сразу немного возгордился и расправится.

— Давай купим! Он будет в новой машине ездить! У нас будет новая машина, а в ней новая обезьяна.

Женька моментально согласится, и Оскар, который тогда ещё не имел имени, оказался в машине. Тут выяснилось, что машина быта куплена только что, буквально пять минут назад, и на заправку они заехали прямо из салона и даже ещё не знают, с какой стороны у бензобака крышка и как она открывается. Они залили бензин и заодно купили обезьяну.

— Давай он будет Оскар, — сказала Нина. — Смотри, мне кажется, он похож на Оскара да Ла Хойю. У него такой же воинственный вит.

Так Оскар узнал, что сделался тёзкой знаменитого боксёра, и окончательно утвердится в горделивом сознании того, что он не просто какая-то там игрушечная обезьяна, а целый талисман и символ! Неважно, чего именно символ. Например, счастливой жизни.

С тех пор прошло много лет. Оскар жил в машине и знал абсолютно всё. Он слушал приёмник и разговоры детей — одного возили в школу, а другого в детский сад. Потом и второго стали возить в школу; и Оскар выучит наизусть «Бородино» и доказательство теоремы равенства треугольников. Ещё он знал множество разных песен, грустных и весёлых. Некоторые ему нравились, а другие не слишком.

Новая машина постепенно стала старой, и её продали. Оскар волновался, что его продадут вместе со старой машиной, он этого не хотел! Люди, заглядывавшие в салон и щупавшие обивку кресел, не нравились ему и даже путали, но его не продали.

— Подожди, а Оскар?! — закричала Нина. когда новые люди уселись в машину и уже было захлопнули за собой дверь, чтобы уехать вместе с Оскаром. — Извините, мы заберём нашу обезьяну!..

Оскар переселится в новую машину, попросторней и посветлее — с люком в крыше и кожаными креслами. Прежние, из серой ворсистой ткани, нравились ему гораздо больше!..

Оскар ездил на заднем сиденье, впрочем. Нина всё ещё иногда брала его в руки и разговаривала с ним. и подбрасывала, и крутила, а потом перестала. Она стала чаше грустить, вит у неё был сердитый и озабоченный, и на Оскара она больше не обращала внимания. Оскар думал: в чём дело?…

Дети росли, и Оскар выучил ещё паст перфект и теорему множества, а потом старший поступит в институт — Нина в это время стала совсем нервной и почти не улыбалась — и перестал ездить на машине. Младший сначала по привычке сажал Оскара к себе на колени — чтобы дать место брату, — а потом перестал. Теперь на Оскара иногда плюхался рюкзак или мешок с лыжными ботинками, но он нисколько не обижался! Ему нравился рюкзак и запах кожаных ботинок. Нина и Женя, когда детей в машине не было, теперь всё время ссорились, и Оскар не понимал почему. Раньше они почти не ссорились, и Оскар никогда не волновался, а тут стал переживать.

— Я так не могу, — иногда говорила Нина. — Ты что, не понимаешь? Я же человек! Я тоже человек, как и ты!..

И Оскар недоумевал — неужели Женя стал сомневаться в том, что Нина человек? Это было так же странно, как сомневаться в том, что Оскар — игрушечная обезьяна!

В машине возили пакеты с едой из большого магазина, и по запаху Оскар точно определял, что и в каком пакете едет. Раньше часто возили малиновый торт, который очень любил Женя. Нина, аккуратно устанавливая торт на заднее сиденье рядом с Оскаром, приговаривала какие-то глупости, что-то вроде «медведь очень любит малину». Медведь — это, должно быть, её муж. Потом торт перестали возить. Разлюбил медведь малину, наверное.

На Новый год возили ёлки — иногда по две! — и это было очень весело! Складывали сиденья. Оскар отправлялся в багажник, и в салон затаскивали колючие, морозные, растопыренные деревца. Машина до самой крыши наполнялась запахом хвои и как будто самим лесом, как будто он втискивался в тёплый салон и целиком заполнял его.

Оскар очень любит, когда возили ёлки.

Время шло, его синтетическо-синтепоновое тело старело — разорвались алые штанцы, и сбоку теперь торчали белые лохмотья. Морда тоже растрескалась и утратила боевой вид, должно быть, теперь он совсем уже не походит на великолепного именитого боксёра, в честь которого был назван. И жил он теперь в багажнике. Женя как-то кинул его туда и забыл. И Нина о нём тоже забыла. Должно быть, из-за того, что всё время рассказывала Жене, что она человек. Об этом Женя тоже забыл.

Из багажника Оскар плоховато слышал разговоры в салоне, зато отлично — то, что говорили снаружи. А там, совсем рядом, была остановка маршрутки.

Ближе всех к боку машины, в которой жил Оскар, на остановке оказывались отец и сын. Оскар их никогда не видел, зато слышал прекрасно.

— Пап, ты пойми, — каждое утро говорил сын очень убедительным мальчишеским полубасом, — это такой девайс! У него ай-пять последнего поколения, видеокарта «Radeon», новая, хард быстрый, оперативки много! А экран!..

— Здорово, — соглашался отец без всякого энтузиазма.

— Да мне ведь не только дурака на нём валять, — продолжал сын со старательным напором, но слышно было, что он боится переборщить. — Рефераты тоже писать надо! У нас в классе все на ноутах, один я от руки! Физичка мне в прошлый раз сказала, что каракули мои разбирать она больше ни за что не станет! И презентацию никак не подготовишь!

— Вот премию получим и купим.

— Пап. ну ты каждый раз одно и то же говоришь! Премию, премию!..

— У тебя же есть ноутбук.

— Да он старый совсем и не пашет! Ты его с работы когда-а-а принёс?! И он уже тогда был старый!

— Илюх, ну какая тебе разница, на чём балду гонять?!

— Да не собираюсь я на нём балду гонять! Сколько раз сказано! Мне нужно, ты понимаешь — нужно! Для учёбы. Хоть на Новый год, а?…

— Ну нету у меня сейчас денег!

— Да у тебя их никогда нету! Кредит возьми!

— Илюш, я не хочу об этом разговаривать.

— Ну и не надо, не хочешь — и хорошо!.. И наплевать мне на Новый год!

… «Стало быть, скоро Новый год, — думал Оскар. — Скоро ёлки повезём, и в машине будет темно и холодно, как в лесу».

В тот вечер Женя, очень сердитый, вытаскивал из багажника пакеты — малинового торта среди них точно не было. — и не заметил, как Оскар вывалился в снег. Он вывалится почти под колёса, в размолотую коричневую грязь, плюхнулся и моментально намок.

Сверху грохнуло — захлопнулась крышка, — и мимо прошагали ноги в жёлтых ботинках на толстой подошве. Оскар лежал в грязи возле колеса. Он видел тротуар — довольно далеко, по нему тоже шли ноги, — решётку забора и кусок чёрного неба между домами.

Он лежал довольно долго, не зная, как теперь быть. Завтра Женя уедет на работу, не заглянув в багажник, а Нина вообще про Оскара теперь почти не вспоминает, и они будут долго выяснять, что Нина человек, — как будто в этом могли быть какие-то сомнения! — а Оскар так и останется лежать в коричневом сугробе, а потом его загребёт снегоуборочная машина и свезёт на помойку или вывалит в коричневую реку, и Оскар больше никогда не вернётся. Его больше не будет.

— Ох ты, господи, — сказали у него над головой. — До помойки не могли донести, так и швыряют под ноги! Не люди, а скоты какие-то!

Оскара выдернули из лужи. С него капало, и висел он вниз головой, трудно, наверное, теперь разобрать, что когда-то Оскар быт превосходной игрушечной обезьяной, а не кучей мокрых синтетических тряпок!

— А где урна?

— Да вон, на остановке! Что вы, Марина Георгиевна, всякую грязь подбираете?!

— Да швыряют же! То банки, то бутылки, то пакеты, то… вот!..

И неизвестная Марина Георгиевна потрясла Оскаром. И вдруг как будто замерла.

— Зоя Петровна, посмотрите! Это же обезьяна!

— Да бросьте вы её, мало ли кто её в руках держал!

— Зоя Петровна, я вот точно такую же Митьке купила, он совсем маленький быт! Как он её хотел! Только на той штаны были красные, а на этой какие-то коричневые, что ли!..

— Бросьте, говорят вам!

— У вас пакет есть, Зоя Петровна?

— Какой ещё пакет?!

— Да обыкновенный! Я его в пакет положу, а дома постираю.

— С ума вы сошли, Марина Георгиевна! Дрянь всякую на улице подбираете! Бросьте, говорю вам! Вы в школе детям небось сто раз говорили, что на улице ничего подбирать нельзя!

— Дайте пакет!..

Так Оскар оказался в незнакомом месте — совершенно неожиданно! Марина Георгиевна сунула его в целлофановый пакет: с розой на боку, везла в троллейбусе, тащила вместе с остальными сумками по лестнице, а в квартире долго полоскала под краном и вдруг радостно удивилась:

— Смотри-ка! А у тебя штаны-то тоже красные!..

Потом Оскара хорошенько выжали и положили сохнуть на батарею.

В крохотной комнате была наряжена искусственная ёлочка, и Марина Георгиевна сказала, что сейчас зажжёт на ней огоньки — как будто специально для Оскара. Огоньки зажглись, отразились в стекле. За стеклом стояли разнообразные бокалы и стаканы.

— До чего ты на нашу обезьяну Мотю похож, — говорила Марина Георгиевна. — Просто один в один! Митька тогда совсем маленький был и я ему ее купила. Хотя и денег лишних как-то не было, и игрушек этих дурацких у него всегда полна комната, но — купила!.. И так он ее любил, эту Мотю! Спать с собой укладывал, в школу таскал. А мне его учительница жаловалась на перемене: «Опять ваш-то игрушку в класс притащил, нельзя!» А чего там нельзя, когда они маленькие совсем, первый класс! Но она старой закалки была — нельзя, и всё тут! Я ему запрещала, конечно, из портфеля вытаскивала, но он всё равно клал потихоньку.

Она гремела посудой, уходила-приходила, Оскар блаженно грелся на батарее.

— А теперь он уже совсем взрослый парень, мой Митя. В Екатеринбурге работает, в газете. На Новый год, видишь, не приедет. Начальник его в какие-то горы позвал на лыжах кататься. Конечно, пусть едет, с начальником важнее — и для работы, и вообще!.. Ну надо же, до чего, ты на Мотю похож!..

Когда Оскар обсох окончательно, Марина Георгиевна вооружилась очками и стала его рассматривать.

— Ну, штаны я тебе зашью, а вот сюда заплату приладим. Ничего, ничего, на следующий год Митька приедет, тогда попразднуем как следует! А может, Зоя Петровна с мужем заглянут или из учеников кто-нибудь. У нас по соседству много моих учеников живёт!.. Я физику преподаю, а Митька её терпеть не мог, физику эту! А писал всегда хорошо, вот его и взяли в газету. Екатеринбург — прекрасный город, я там была у него, гостила…

Наутро Марина Георгиевна посадила совершенно преображенного Оскара в сумку и понесла в школу, чтобы как следует показать Зое Петровне и рассказать, как она купила вот точно такого же маленькому Митьке и как он был рад! Как рад!..

В кабинете физики было жарко, стояли разные приборы и еще — одна небольшая ёлочка, на подоконнике. Оскара Марина Георгиевна усадила под эту ёлочку.

Толстая розовая девочка подошла, поставила рюкзак под батарею, посмотрела на Оскара и сказала печально:

— Боже, какой урод!.. Нет, все-таки у нашей физички крыша совсем поехала! На какой помойке она это нашла?!

— Дашка, не трогай лучше!

— Да ла-адно!.. Фу, он весь в заплатах! И вообще я терпеть не могу обезьян! Я люблю маленьких котяток, няшечек!.. Мне пара обещал…

Прозвенел звонок, ученики потянулись по своим местам, и Оскар вдруг увидел Тёму, своего собственного любимого Тёму, который плюхал на него портфель и мешок с лыжными ботинками!.. Загребая ногами и волоча рюкзак, Тёма зашёл в класс и уселся на последней парте.

Оскар не мог ни позвать, ни окликнуть, ни подать знак, что он здесь, рядом!.. Оскар совершенно не знал, что делать.

— Начнём урок, — серьёзно провозгласила Марина Георгиевна. Дома она говорила совершенно другим голосом, добрым, тёплым. — Даша, почему твой портфель под батареей? Забери его, пожалуйста.

— Я не хочу учить физику, Марина Георгиевна! Я хочу учить… искусство. Я всё равно не буду физиком.

Марина Георгиевна вздохнула и посмотрела на ёлку, а может, на Оскара.

— А кем ты будешь?

— Ну, я не знаю! Дизайнером! Или телеведущей! Я ещё точно не решила.

— Даша, забери свой портфель, достань учебник и открой тетрадь. До Нового года осталось всего ничего, не вынуждай меня ставить тебе двойку за поведение!

— Папа говорит, что двойки за поведение — это совок. Каждый свободный человек может вести себя как хочет!.. А в совке всем запрещалось вести себя свободно.

— Даша, забери рюкзак. Кстати, папа объяснил тебе, что такое совок?

В дверь сильно постучали, и ученики, обрадовавшись развлечению, с шумом и грохотом стали поворачиваться.

Створка приоткрылась, просунулась лохматая голова и сказала громко.

— Тук-тук! Можно?

Марина Георгиевна вскочила, потом на одну секунду присела обратно, а потом побежала к двери.

— Митька! Сыночек! Как ты здесь?!..

Здоровенный лохматый парень непочтительно подхватил строгую физичку, обнял со всех сторон, прижал к распахнутой куртке.

— Мам, я с самолёта. Мам, я на все каникулы прилетел! Я ему сказал, что у меня мать одна пропадает с тоски, а он сказал, что нужно к матери лететь, а не на горных лыжах раскатывать! Мам, как я рад тебя видеть! Дети, что вы сейчас проходите? Динамо-машину? Дети, ведите себя прилично, а то я вас всех в угол накажу! Мам, привет! Привет, мам!..

И он поднял Марину Георгиевну и закружил.

Весь класс — и Оскар тоже — смотрели на них, разинув рот. Оскар представлял, что он тоже разинул.

— Мам, а давай ты их отпустишь и мы с тобой пойдём чай пить! Я тебе таких пирогов с рыбой привез — закачаешься! У нас в редакции буфетчица по ним полный шеф-повар! Я в самолёте чуть с ума не сошёл с этими подносами — она пироги на подносы выложила, чтобы не помялись! Все принюхивались, весь салон, но я никому не дал откусить, никому! Ты ценишь?

— Митька, — выговорила Марина Георгиевна, — сыночек…

Весь урок, который, конечно же, пошёл насмарку, сыночек Митька просидел на последней парте рядом с Тёмой и рисовал ему в тетрадь по физике смешные рисунки.

Оскара они не замечали.

Толстая Даша сердилась, что никто не пристаёт к ней с её рюкзаком, и, когда прозвенел звонок и все стали расходиться, дёрнула его из-под батареи так, что ёлочка на подоконнике пошатнулась, и Оскар свалился прямо в розовое нутро, пахнущее незнакомыми духами и ещё чем-то, тоже незнакомым…

— Где ты это взяла?! — спросила молодая женщина с очень красивым и очень грозным лицом. — Даша! Я тебя спрашиваю! У тебя что, своих игрушек мало?! Ты взрослая девочка, что ты тащишь в дом?!

— Это не моё! — взвизгнула Даша. — Я не знаю, как он сюда попал! Это нашей физички, а она идиотка! Она сегодня урок сорвала! К ней сын, видите ли, приехал! Из Воркуты!

— Откуда-а-а?…

— Да, да, мамочка, так и есть!

Оскар огляделся по сторонам. Здесь было очень красиво и очень шикарно. Елка под потолок, вся в бантах и шарах, сверкающие полы, длинные люстры, кожаные кресла, в одном из кресел — невиданный зверь, как будто тоже синтетическо-синтепоновый, но оказалось, что настоящий. Оскар понял, что он настоящий, когда зверь зашевелился, зевнул и пошёл на коротких мягких лапах. Шерсть отражалась в зеркально начищенном полу и почти мела по нему, как мягкая щётка.

Кошка, прикинул Оскар. Или, может, лев?… Или медведь? Во всяком случае, точно не обезьяна!..

— Я не хочу учить физику эту и ни за что не буду!

— Дашенька, ты просто устала. Впереди Новый год, каникулы, папа обещал нас отвезти в какое-нибудь чудесное место. Ты отдохнёшь, выспишься и с новыми силами…

— Мама, я не буду учить физику! Какая мне разница, где электроды, а где катоды! Я всё равно буду телеведущей!

— Хорошо, конечно. А эта гадость точно физичкина?

— Да точно, мам! Я не знаю, как она ко мне в рюкзак попала! Небось сунул Темка! Он дебил, и он всё время ко мне клеится!

— Тёма нормальный мальчик из хорошей семьи, так что…

— Ой, мам, отстань!..

— Всё равно эту… обезьяну придётся вернуть. Если она физичкина.

— Я что, в портфеле её понесу?! Да никогда в жизни!..

Оскар весь сжался. Он не хотел здесь оставаться. Тогда уж лучше в грузовик и в речку с ледяной коричневой водой!..

— Так, девчонки, из-за чего сыр-бор?

В комнату вошёл молодой и очень деловой мужчина.

— Папа, я не стану учить физику! Ни за что! Ты сам говорил, что я свободный человек, а не совок!

— Образование не помешает и свободному человеку тоже.

— Смотри, что ей Тёма в портфель подложил. Ухаживает, наверное.

Оскара повертели в разные стороны.

— Старьё какое-то китайское. Ничего себе ухаживания!

— Да это физичкина обезьяна! Я не знаю, как она в портфель попала! Может, с неба свалилась!..

Молодой мужчина вдруг внимательно посмотрел на Оскара.

— Свалилась?…

Он сел на розовый диван, разглядывая Оскара.

— Мне лет семь было, я в первом классе учился. Какой же это был год?… И завтра тридцать первое число, а тогда учились как раз до тридцатого, до последнего.

— Это что, вечер воспоминаний? — осведомилась Даша, а молодая женщина присела рядом с мужем на диван.

— Вот я получил дневник и пошёл к матери на работу, а это далеко, через весь город. И главное, ёлки нет и не будет. Не купили мы ёлку. Их мало тогда продавали, и достать было трудно.

— Как это — нет ёлки? — заинтересовалась Даша.

— На работе у неё я до вечера просидел, и мы домой пошли, тоже далеко. А уже вечер, пусто, никого нет. — Молодой мужчина ещё порассматривал и повертел в разные стороны Оскара. — И вдруг издалека мчится какой-то грузовик. Я его даже не разглядел. Метель была, вообще ничего не видно!.. Но слышно, что мчится, громыхает!.. Вот он пролетел, ни единой живой души вокруг, а на дороге лежит ёлка. Почти трёхметровая!.. Мы с матерью вышли на дорогу, подняли её и понесли. Она тяжелая, ветки колючие, а мы несём. И молчим. Так домой и принесли. И у нас такой был праздник! Всем праздникам праздник!..

— Да ладно тебе, пап, — неуверенно сказала Даша.

— И я потом долго думал, что не было никакого грузовика, — продолжал мужчина. — И ёлку нам оставил Дед Мороз. Я представлял — это его сани мимо пролетели.

— Так и было, — быстро сказала женщина. — Точно тебе говорю!..

— Так что обезьяну нужно вернуть, — заключил он, — особенно если она свалилась с неба.

- Ну… хорошо, — немного растерянно сказала Даша. — Я верну. Пап, неужели ты веришь в Деда Мороза?

— А?…

— Нету никакого Деда Мороза!

Мужчина потянулся и усадил Оскара на диван.

— Ты потом сама решишь, есть или нет, — сказал он. — Как свободный человек решишь. Только он мне сегодня как раз подарок подкинул! У нас есть один инженер, способный, но применение ему никак не найдём. Так я как раз сегодня схему смотрел, которую он ещё два месяца назад предлагал для осушения труб большого диаметра. И это, Дашенция, не схема, а подарок судьбы!.. Затрат всего ничего, технологично, просто, одно удовольствие!

— Трубы — удовольствие? — не поверила Даша.

— Схема — удовольствие!.. И я ему, Дашенция, такую премию к празднику подписал, что сам от зависти чуть не помер!.. А после Нового года я его в Уренгой в командировку отправлю, там на месте будет установкой своей руководить. Эта его схема Клондайк, бриллиантовые россыпи, а мужик в два счёта придумал! Озолотится теперь. А ты говоришь — образование тебе не нужно!.. Это с какой стороны поглядеть!..

Утром в школе Даша нос к носу столкнулась с Тёмой. В одной руке она несла розовый портфель, а в другой Оскара, ночевавшего под шикарной ёлкой.

— Ой, — сказал медлительный и недотёпистый Тёма, не обратив на Дашу никакого внимания. Его взор был прикован исключительно к Оскару. — Ты где взяла? Это же наша обезьяна! Это Оскар!

— Значит, ты мне его в портфель подсунул?! — вспыхнула Даша.

— Мама сказала папе: «Ты его потерял, теперь всё пропало!» Где ты его нашла?! И починила! Он же совсем растрёпанный был!

— Забирай своего Оскара и больше не дари мне никаких подарков.

— Хорошо, — согласился недотёпистый Тёма и схватил Оскара и прижал к груди. От Тёмы пахло родным и тёплым.

Всю дорогу из школы Тёма не выпускал Оскара из рук, как когда-то. Он играл с ним, крутил его и пел с ним новогоднюю песню, подпевая приёмнику, как маленький.

Они заехали за Ниной на её работу, и она тоже схватила Оскара, и прижала его к себе, и обняла, и сунула под дублёнку. А потом они поехали ещё в магазин и купили малиновый торт, и Нина сказала глупость, что-то вроде «медведь очень любит малину» — и Оскар все время был с ними.

— В субботу поедем ёлки покупать, — тараторила Нина, очень весёлая, как когда-то — Жень, поедем?

— Ну конечно!..

— И Оскара домой возьмём, что он, в машине будет Новый год встречать! Как хорошо. что он нашёлся! Смотри, его кто-то постирал и починил!..

— Дед Мороз? — предположил недотёпистый Тёма.

Когда они выгружали из багажника пакеты, мимо них прошли соседи, отец с сыном. Они шли гордые и счастливые, разговаривали очень громко, на всю улицу, и парень тащил коробку с соблазнительной картинкой на крышке.

— Пап, спасибо тебе, — говорил парень. — Вот мы сейчас домой придём, я вам с мамой покажу, чего он может, этот комп! Ты не думай, не буду я на нём целыми днями балду гонять!

— Только попробуй, — радостно говорил отец. — Я тебе тогда уши надеру!

— Да ладно тебе, пап, уши какие-то! Ты молоток, что купил! Я вот… я… даже не ожидал… что ты мне… да ещё на Новый год…

— Я сам этой премии не ожидал, Илюха. Честное слово!.. А оказалось, твой отец чего-то стоит! Соображает ещё пока!

— Соседей с Новым годом! — прокричала Нина.

— И вас с праздничком! — отозвались отец с сыном и прошли мимо со своей коробкой.

…Когда привезли ёлки, Оскара усадили рядом с гномами, оленями и другими новогодними персонажами. Была даже одна стеклянная обезьяна, необыкновенная красавица!

Но Оскар всё равно знал, что он самый главный.

Татьяна Гармаш-Роффе

Дедушка для сиротки

«Я ее ненавижу! Эта гламурная дура с невинным личиком — на самом деле хищная, мерзкая пиявка. Она пьет мою кровь, благодаря чему она сейчас там, на экране, под восхищенными взглядами публики! Лживое ничтожество, как искренне она улыбается, отвечая на вопросы идиота ведущего! Сейчас начнет про свой новый роман рассказывать… СВОЙ роман, о боги!»

Николай крутил в одной руке пульт, разрываясь между желанием вырубить ящик или все же послушать, что эта дрянь там несет, — а в другой стакан с неразбавленным виски.

Один в квартире, будто в клетке. И это 31 декабря, когда все носятся, как пациенты психушки при пожаре! Поклонников у него нет, от друзей он отвернулся сам, поскольку стал раздражительным и желчным… Жена ушла два года назад. Когда-то он был симпатичным весёлым парнем, девушки липли. Одной удалось его на себе женить. Но не прошло и месяца, как она потребовала, чтобы он зарабатывал приличные деньги.

— Ты ведь знаешь, что я пишу книгу, — ответил он ей тогда. — Подожди немножко, ее напечатают, и будут у нас деньги!

Пока что он тогда пробавлялся написанием статеек в интернете на заказ.

Она согласилась: ей пригрезилась мужнина слава, в лучах которой она будет греться и нежиться.

Наконец он закончил роман. Отправил в издательство. Оттуда позвонили на удивление быстро и пригласили… к самому Главному Редактору! На встречу он не шёл — летел.

Напрасно.

«У вас прекрасный стиль, — сказала ему сухопарая шатенка со светлыми холодными глазами, которая Главным Редактором и являлась. — Но нет сюжета. На такую литературу сегодня не имеется спроса. Напишите любовный роман — у вас бы отлично получилось, вы тонко описываете ощущения… И тогда мы вас издадим!»

Он хлопнул дверью.

Любовный роман, слышали?! Эти бездари… Никакого вкуса, никакого понимания литературы!

Он обошёл все московские издательства. Ответ был тем же: «Прекрасный стиль… но нет сюжета».

Жена вскоре спросила: и зачем я вышла за тебя замуж?

Он искренне удивился: он понятия не имел зачем.

Она собрала вещи и уехала к маме. А он упрямо начал писать следующий роман. Бессюжетный и изысканный.

И вдруг ему позвонили. Из того, первого издательства. И пригласили на беседу.

Он снова летел, как на свидание к любимой. Его талант оценили!

Главред любезно предложила ему кофе. Ему такое начало не понравилось. Если его роман решили напечатать, чего тянуть кота за хвост?

— Я помню вашу замечательную, талантливую прозу… — в ее голосе прозвучала льстивая нотка, и Николай окончательно понял, что публиковать его не собираются.

Не ошибся он. Ему предложили… Предложили написать книгу для … страшно выговорить… Негром ему предложили стать!

Для одной светской дуры, победительницы какого-то идиотского конкурса! Чтобы все думали, что за чистым гладким лобиком копошатся хоть какие-то мысли… И в придачу к ним — талант!

Он вскочил со стула, кипя негодованием, — но тут же рухнул обратно, сраженный суммой гонорара, которую Главред поспешила озвучить. На такие деньги он мог бы безбедно прожить почти год! И закончить второй роман!

И потом, это хоть какая-та лазейка в издательский мир. Там, глядишь, и его книги напечатают!

Он тогда ещё не знал, что соглашается на кабалу, из которой невозможно выбраться. Негры никогда не становятся белыми людьми.

За два года он написал три книжонки для дуры, которая успела трижды перекраситься: из блондинки в шатенку, из шатенки в рыжую, потом снова в блондинку. Отметила этапы, так сказать, своего духовного пути.

Первая же его книжка под ее именем произвела фурор.

Сюжет выдала Главред: жизнь якобы сиротки и детдомовки, которую якобы мучил гнусный педофил директор и которая сумела несломаться, сохранить чистый и невинный взгляд на мир… и прочая туфта. ГлавРед так и сказала, с неподражаемым сарказмом: туфта. И он, Николай, приложил весь свой талант, свой бесценный Дар, — чтобы расписать туфту убедительно.

«Сиротка» взлетела в рейтингах до небес.

Читатели рыдали взахлеб. Распродажи бумажных носовых платков повысились в несколько раз. О том, что книжка фальшивая от начала до конца, не знал никто, — зато написана она была блистательно! Им, Николаем Гридиным. Но об этом тоже не знал никто. Он, по договору с издательством, не имел права сказать правду даже самым близким! Для всех он оставался неудачником и бездарью. Народ ведь судит как: раз не печатают, значит, бездарный. А раз печатают, значит…

Тьфу.

* * *

Дура, она же Сиротка, все вещала о чем-то с экрана. Он прибавил звук.

— А как вы обнаружили в себе талант?!

- Сама не знаю, — обворожительно сложился в задумчивости ротик, а носик чуть наморщился. — Мне захотелось рассказать о своей судьбе, и я решила попробовать… Начала писать и с удивлением обнаружила, что у меня получается!

— У вас настоящий талант, — кивнул ведущий. — Хотя… Поговаривают, что за вас пишут негры. Что вы на это скажете?

— Да что вы? — изумилась Сиротка. — Я похожа на рабовладелицу? — И она улыбнулась так, что каждый, кто видел эту улыбку, немедленно отмел все черные мысли.

Это стало последней каплей. Сиротка все отвечала на вопросы ведущего — теперь она рассказывала, как и где собирается встречать Новый год. Прозвучало название элитарного развлекательного центра, на открытие которого приглашены звезды…

Николай выскочил на лестницу. Этажом ниже жил актер, постоянно подрабатывавший Дедом Морозом.

— Ты говорил, что набрал вес и прошлогодний дед-морозовский костюм тебе мал?

— Ну.

— Дай мне его на сегодня!

— Решил тоже подработать?

— Типа того.

— Имей в виду, начинать надо заранее задолго до полуночи, а то потом этих самых Дедморозов набьется повсюду видимо-не…

— Понял, спасибо!

Он опасался, что названный Сироткой центр окажется «уткой», но это был его единственный шанс. Тщательно загримированный и упакованный в бороду, усы и красный балахон, он, отпустив такси, вальяжно направился к входной двери. Фейсконтроль в виде двух качков уважительно посторонился.

Сиротка в клубе пока не просматривалась, хотя народу туда уже набилось немало. Сверкали блестки на платьях и бриллианты! в декольте, цокали высокие каблуки, лоснились силиконовые груди и рты. Мужчины не отставали от женщин: парча, каблуки, драгоценные камни во всех мыслимых и немыслимых местах, да и силикон отметился на мужских лицах, а то и задах.

Николай чувствовал себя в этой компании прескверно. К счастью, на него никто не обращал внимания: не дети ведь, чтобы прыгать от радости. Небось думали, что в назначенный момент этот Дед Мороз выступит с каким-то заготовленным текстом.

Николай нервно съел пару канапе с икрой, запив водкой, и разведал местность в поисках местечка, где никто не помешает ему уединиться с Сироткой на пару слов. А ее все не было… Он прихватил ещё парочку канапе и незаметно умыкнул со стола початую бутылку водки, которая легко уместилась в просторном кармане красного балахона.

…Вот она! Пришла!

В окружении кавалеров, весёлая, цветущая. Судя по румянцу и блеску глаз, праздновать Новый год она начала уже давно. Смеется, дрянь. Она теперь писательница, причем талантлива! — чего ж ей не смеяться.

Он рванул прямо к ней.

Завидев крупную фигуру Деда Мороза, Катерина, — собственно, звали ее так, — сначала просияла детским восторгом, но вскоре на ее лице облачком промелькнул страх.

Николай чуть сбавил напористый шаг: иначе сейчас все особи мужского пола кинутся ее защищать, а там и охрана появится — в его планы подобное вовсе не входило.

— Вот, — торжественно пробасил он, — вот я и нашёл лучшую Снегурочку на сегодняшний вечер! Как тебя звать, красавица?

Кажется, она расслабилась, чем он и воспользовался. Взяв ее по-отечески за руку, он повел ее в сторону дальнего холла с лифтами, приговаривая: «Надо тебе надеть костюм, Снегурочка, и инструкции получить… Стишок сможешь выучить в четыре строчки?»

Он нажал на кнопку вызова лифта, и в этот момент Катерина вдруг заподозрила неладное. Она попыталась выдернуть свою ладонь из его руки, но он держал ее крепко. Кажется, она собралась закричать, но тут двери лифта растворились, и Николай силой втянул ее в кабину, нажав кнопку самого верхнего этажа.

— Кто вы?! — закричала она, побледнев от страха. — Что вам от меня нужно?!

— Дед Мороз, — невозмутимо ответил он. — У меня для тебя подарочек на Новый год, сиротинушка…

Охваченная паникой, Катерина принялась нажимать на кнопку нижнего этажа — Николай немедленно жал на верхний. Лифт некоторое время мотался, как больной падучей, пока не встал намертво.

Она прижалась к стенке. Глаза ее наполнились слезами, и она едва уловимым движением пальцев поймала зеленые линзы. Глаза оказались карими… и близорукими.

— Не бойся. Мне просто надо с тобой поговорить.

— Зачем?! О чем?!

— Не ори.

— Я хочу выйти из этого лифта!

— Он застрял.

Катерина вдавила кнопку с нарисованным на ней звоночком, но ничего не произошло. Ага, в новогоднюю ночь никому неохота дежурить, все сидят за праздничным столом. Да и не предполагалось, что в новом здании, едва открытом, кто-то из гостей будет подниматься на другие этажи.

Она смотрела на него глазами жертвы.

Николай вспомнил, как расписывал жуткие подробности якобы ее детства… Все это было неправдой — главред ему вполне внятно намекнула, — но сейчас девушка и в самом деле решила, что он насильник и маньяк… Страх ее было неподдельным. Ну что ж, хоть что-то настоящее в этой жалкой душонке!

— Успокойся. Я только пару слов хотел тебе сказать.

Она пришла в себя.

— Ну, говори! — произнесла она с вызовом. — Да поскорее, Новый год наступит через десять минут! И я хочу успеть поднять бокал!

— Вряд ли лифт учтет твое желание… Я тот человек. который пишет за тебя книги.

Она помолчала. Лицо ее сосредоточилось, складка прочертилась между бровей.

— Редактор?

— Нет. Автор твоих книг.

Катерина нахмурилась.

— И… И что? Ты чего-то хочешь от меня?

— Нет.

— А зачем ты тогда?…

— Сам не знаю. Обидно.

Он стащил с лица накладную бороду с усами, сбросил красный балахон, вытер пот над верхней губой и сел на пол.

Она смотрела на него внимательно, с любопытством.

— Вот ты, значит, какой, мой «негр», — усмехнулась она. — Ты талантливо пишешь. Имя твое как?

— Николай.

— У меня такой договор с издательством, Николай: кто-то пишет за меня и не разглашает этот факт. Я делаю вид, что пишу сама, и не разглашаю эту ложь. Ты ведь сам согласился, а? Никто дуло к виску не приставлял?

Катерина тоже опустилась на пол, напротив него. Некоторое время повозилась, пытаясь сладить со слишком короткой золотистой юбкой и слишком высокими каблуками. Затем туфли просто сбросила, а ноги поджала под себя.

— Зачем тебе это, объясни? Ты и так с экрана не слезаешь, зачем тебе понадобился ещё чужой талант?!

— Мне? Ты что, мне бы и в голову не пришло! Это была идея издательства. Они так на многих медийных людях зарабатывают. У меня есть имя — у тебя талант. Вместе это дает книгу, которая выпускается бешеными тиражами. Под твоим именем, неизвестным, она бы не прозвучала. И если бы я написала сама — тоже. Такой вот у нас симбиоз… Тебе хорошо платят?

— Прилично.

— Ты не из-за денег пришёл?…

— Нет. Я хочу писать свои книги. Так, как велит мое художественное чутье, а не издательство! И под своим именем.

— Но чем я-то могу тебе помочь?…

И в этот момент в кабине погас свет. Снизу доносился какой-то неясный шум.

— Весело! — проговорила Катерина. — Встречать Новый год в темном лифте между этажами — такой экзотики у меня ещё не было!

— Погоди… У меня в кармане бутылка водки, я со стола прихватил… Слышишь? По-моему, там, внизу, считают: вот-вот пробьют куранты!

— Лучше бы ты прихватил «шампанское, — хмыкнула она.

— Нету. Пей водку.

— Из горла?

— Ну извини, стырить фужеры я не додумался.

— Ладно, — она приняла бутыль из его рук. — С Новым годом, Николай!

Слышно было, как она сделала три глотка, а затем ее рука тронула его колено.

— Ты где? Бери, твоя очередь!

— С Новым годом, Катерина! — и он отхлебнул.

— Говорят, что если пьешь из бокала после другого человека, то узнаешь его мысли. А если из целой бутылки? — хихикнула она.

— Лучше бы тебе мои мысли не знать, — произнес он… И вдруг широко улыбнулся. — Дуреха ты… Я на тебя злился, а ты, оказывается, просто смешная дуреха.

— А чего ты на меня — то? Это же договор такой, ты его тоже подписал, разве нет?

— Я не знал, что… Я думал, ты просто нахально врешь… Держи бутылку, — он нащупал ее руку.

— Так я нахально… но по договору! — засмеялась она и лихо глотнула водки. — А почему ты свой роман не пишешь? У тебя же такой талант! — Он ощутил, как она тычет ему водку в колени.

— Я пишу… Не печатают. Некоммерческая, говорят, литература… Спроса не будет… Любовные романы посоветовали мне ваять, представь себе!

— Хи… Вот идиоты….. А я думала, что редакторша какая-то за меня пишет. Мне никогда не говорили, что мужик. Ты так тонко в женскую душу влез… Прямо Флобер! — Она снова хихикнула: водка (с учетом выпитого ею до прихода на эту тусовку, без сомнения) давала себя знать.

— Ты читала Флобера?!

— А я что, похожа на дуру? — обиделась она.

— Похожа, — честно признался он.

— Интересно… как ты можешь писать такие проникновенные, тонкие мысли и быть таким тупым в жизни? Неужели не понял, что я роль играю?

— Какую? — удивился он.

— Дурочки!

— А… нет, не понял! Зачем?!

— Это… это такой способ выжить… в среде акул шоу — бизнеса… чтобы не съели. Чтобы как-то набрать старт, сделать имя… А потом я что-нибудь получше придумаю!

Он почувствовал ее ищущую руку и, поколебавшись, отдал ей бутылку.

— Не пора ли тебе остановиться?

— Ещё чего! Новый год! К тому же у меня такой подарочек дедушку нашла! — Она засмеялась и отпила ещё глоток, он слышал.

— Какого ещё дедушку?…

— Ты же Дед Мороз? А я Снегурочка, сам сказал. Значит, внучка твоя. Я больше не сирота!

Бутылка глухо стукнула об пол. А Катерина вдруг подползла к Николаю, положила голову ему на колени.

— Я же детдомовка… Мне, пойми, с моей внешностью ничего не светило, кроме постелей «спонсоров»… А так я благодаря тебе стала независимой…

— Вот только мне не надо лапшу, а?! — Он резко дернулся и едва не стряхнул ее голову со своих колен — Мне-то хоть не ври! Никакая ты не детдомовка, у тебя мать есть! Отец вас бросил, но…

— Николай, я что-то и впрямь много выпила… Прости, спать хочется… Нет у меня матери… я в детдоме выросла… с чего ты взял, что я вру, не пойму…

Он ещё что-то восклицал, но она его уже не слышала: она спала крепким сном на его коленях.

Когда лифт наконец засветился и спустился вниз, он вынес спящую «Снегурочку» на руках, передал ее друзьям и покинул заведение.

* * *

Закончились новогодние каникулы.

Катерине позвонили из издательства:

— Рукопись вашего нового романа готова. Шофер заберет ее завтра у редактора (слово «негр» в издательстве никогда не употреблялось: табу!), так что приезжайте, ознакомитесь с вашим очередным шедевром! — произнес подобострастный голос с едва заметной ноткой сарказма.

— Я сама ее заберу у редактора, — сухо ответила Катерина, — продиктуйте его адрес!

Татьяна Полякова

«А снег идет…»

Последний билет остался, будете брать? — Кассир, дородная дама за пятьдесят, смотрела на меня хмуро, народ нетерпеливо напирал сзади, и я со вздохом кивнула:

— Буду. — Протянула деньги, получила билет и стала выбираться из толпы, осаждавшей кассу. Кто-то толкнул меня под локоть, и я сквозь зубы чертыхнулась.

На вокзале — предпраздничная суета, до Нового года оставалось совсем ничего, народ торопился к родным и близким. Лица у всех веселые, кто-то уже начал праздновать, мое унылое состояние в общее счастливое нетерпение явно не вписывалось. Повода радоваться я не видела: последние два месяца жизнь шла ни шатко ни валко, но в основном наперекосяк.

Началось все полгода назад, когда в фирме, где я работала, появился новый начальник отдела — Олег Бурцев. Прежний начальник пошел на повышение, и мы поначалу порадовались переменам: Бурцев — молодой, энергичный, дело свое знал, подчиненных в обиду не давал и у руководства был на хорошем счету. Ко всему прочему, оказался компанейским парнем. И неженатым. Последнее обстоятельство было немаловажно — в отделе у нас в основном женщины и почти все незамужние. Тут же пошли хитрые перемигивания и смешочки, девчонки наперебой обсуждали, кто Бурцева первой окрутит, и даже делали ставки. Мне же не было дела до того, кого он выберет. Личный интерес к шефу отсутствовал, потому что я уже два года была замужем и брак свой считала счастливым. Тогда. Теперь мое счастье заметно пошатнулось, и виноват в этом все тот же Бурцев.

С первых дней он оказывал мне знаки внимания, но за рамки приличий они не выходили, и я не беспокоилась. А вот моему мужу Бурцев не понравился сразу. У Юльки, моей подружки и коллеги, как раз случился день рождения, и пригласила весь отдел. Шефа, конечно, тоже. Так как большинство девчонок у нас не замужем, к Юльке я отправилась одна. Саша заехал за мной около десяти, как мы и договаривались, из квартиры подруги мы вышли вместе с Бурцевым. Узнав, что я ухожу, он тоже домой засобирался. Саша ждал меня возле машины.

— Тебя подвезти? — спросила я Олега из вежливости.

— Спасибо. Прогуляюсь немного.

Олег шел рядом, с любопытством поглядывая на моего мужа. Мы поравнялись с Сашей, и мне ничего не оставалось, как сказать:

— Знакомьтесь.

Мужчины обменялись рукопожатием, Олег едва заметно усмехнулся, кивнул на прощание, а потом меня поцеловал, то есть прижался щекой к моей щеке и победно удалился. В общем-то, не было в этом дружеском поцелуе ничего особенного. Дело не в том, что шеф меня поцеловал, а как он это сделал. Хотя в тот момент я склонна была считать, что все находится в пределах дозволенного. Само собой, Саша решил иначе.

— Этот тип — твое новое начальство? — хмуро поинтересовался он, садясь в машину.

— Ага.

— У вас принято целоваться с подчиненными?

— Вообще-то нет. Шеф малость перебрал на вечеринке… — я попыталась обратить все в шутку, и в тот раз мне это вроде бы удалось.

А потом начались командировки. Конечно, они случались и раньше, но тогда моим шефом был Сергей Иванович, дядя солидного возраста и комплекции, который отправлялся в служебные поездки с единственной целью — попьянствовать в одиночку вдали от семейства. Семейство было колоритным: трое детей, супруга в центнер весом и теща Роза Леонидовна, которую шеф смертельно боялся. Весь отдел ему от души сочувствовал, и каждый прикрывал как мог, оттого о пагубном пристрастии шефа к алкоголю никто из высокого начальства не догадывался. Теперь мои командировки вызывали у мужа жесточайшее неприятие, и с каждым разом все труднее было избавить его от мрачных дум. Мало того, в отделе очень скоро обратили внимание, что шеф предпочитает отправляться в поездки со мной, и начались пересуды. В общем, на работе — шепоток за спиной, а дома — хмурое лицо мужа.

Месяц назад он прямо заявил:

— Уходи с работы.

— Я не намерена потакать твоим капризам, — обиделась я.

— Капризам? Твой шеф — сукин сын, и пусть то, что он руки не распускает, тебя не обманывает. Если ты не уволишься, все закончится печально, для меня-то уж точно. А работать ты можешь в моей фирме.

— Придумаешь мне должность, бесполезную, но хорошо оплачиваемую? Только чтобы я тебе с утра до вечера глаза мозолила?

— И что в этом плохого? Совсем бесполезной твоя должность не будет, ты у меня умная девочка, все на лету схватываешь…

— Саша, — сурово сказала я, — мне нравится моя работа, и я не хочу ее терять. А твои беспочвенные подозрения просто унизительны.

— Беспочвенные? — хмыкнул муж. — Ну-ну…

Три дня назад, возвращаясь домой с работы, я ломала голову, как сообщить мужу, что опять уезжаю. Он встретил меня в прихожей, чмокнул в нос, взял за руку и потащил в гостиную. Прямо посередине просторной комнаты стояла красавица-елка со звездой под самый потолок.

— Как тебе? — спросил Саша.

— Здорово!

— Это не все. Тебя ждет царский ужин.

— Сам готовил? — с сомнением спросила я.

— Честно? Доставили из ресторана. Но можно сделать вид, что готовил сам, — он уже тянул меня в кухню, продолжая болтать. — Звонил родителям. Тридцатого отправимся к моим, тридцать первого утром вернемся, твоих поздравим, а потом… Встретим Новый год вдвоем! Как тебе идея?

— Отличная. Только к твоим съездить не получится. Саша, я завтра уезжаю, — скороговоркой выпалила я. — Вернусь тридцать первого. Самолет прилетит в 18.30. Я как раз успею приготовить… — еще не договорив, я уже поняла, что лучше бы мне сквозь землю провалиться.

Саша сложил руки на груди и спросил насмешливо:

— Кроме тебя, конечно, лететь некому?

— Ты же понимаешь…

— Понимаю, — кивнул он. — Как говорится, счастливых праздников…

Вспоминать о том вечере до сих пор тяжело. Особенно сейчас, когда вдруг выяснилось, что Сашка был прав, а я дура безмозглая. Это открытие я сделала сегодня. Правда, смутно догадываться начала чуть раньше. Прежде всего командировка оказалась совершенно бесполезной. Народ уже вовсю праздновал, и наш визит был для немногочисленных еще в меру трезвых сотрудников тяжким бременем. Нас вежливо гоняли из одного кабинета в другой, и конца этому не предвиделось.

Утром мы все-таки смогли подписать необходимые бумаги, и то потому, что местное начальство спешило по домам, страдая после отгремевшего накануне корпоратива. Нас, кстати, на него тоже пригласили. Я, конечно, отказалась, а вслед за мной и Олег. Вечером, в гостинице, он позвонил мне в номер.

— Может, посидим в ресторане? Все-таки праздники.

— Мне отчет писать.

— Ерунда.

Через пять минут он стучал в мою дверь, но открывать я не стала, решив не обременять себя лишними объяснениями. Он еще несколько раз звонил и барабанил в дверь, я стойко притворялась глухой.

Утром он выглядел недовольным, но помалкивал. Закончив с делами, мы вернулись в гостиницу.

— Самое время пообедать, — сказал он.

— Надо вещи собрать, — вежливо напомнила я. — В двенадцать мы должны освободить комнаты.

— Успеем, — усмехнулся он, и его усмешка мне не понравилась, но в ресторан я все-таки отправилась. — Шампанское? За благополучное окончание всех дел? — предложил Олег, устроившись за столиком.

— Шампанское оставим на вечер.

— Какая ты несговорчивая! — покачал головой он. — Что это ты вздумала от меня прятаться?

— Я не пряталась, отчет писала. Работа требует сосредоточенности.

— Как у тебя с мужем, не очень? — вдруг спросил он.

— С чего ты взял?

— С того, что вы совершенно не подходите друг другу.

— Ценное наблюдение… Учитывая, что виделись вы от силы раза три.

— Брось, ты просто боишься признать очевидное. Он тебе не нужен.

— Давай сменим тему, — спокойно предложила я. — Есть риск наговорить друг другу гадостей. А ты все-таки мой начальник.

— Начальник и ничего больше?

— Ты что, спятил под Новый год?! — не выдержала я.

— Я спятил гораздо раньше, как только тебя увидел.

— Ясно, — кивнула я. — Будь добр, дай мне билет на самолет. Оставшееся время каждый из нас найдет себе занятие по вкусу. Я думаю пройтись по магазинам, куплю подарки… — я старалась говорить спокойно, напомнив себе, что мне еще предстоит работать с этим человеком.

— Пожалуйста, — усмехнулся он, достал из кармана пиджака билет и протянул мне. — Рейс в 16.00, второго января. Номер люкс оплачен. А за подарками мы сходим вместе. Хотя для тебя подарок я уже подготовил.

Не слушая его, я схватила билет. Так и есть, второе января!

— Это что, новогодняя шутка? — спросила я, взглянув исподлобья.

— Вовсе нет. Попробуй увидеть ситуацию моими глазами. Я уже давно в тебя влюблен, а ты в меня, хоть и боишься в этом признаться. Мы встречаем праздник вместе, вдали от дома, по-моему, очень романтично.

— Ты самодовольный сукин сын! Даже если бы дома меня не ждал муж, я послала бы тебя… сам знаешь куда! А твоя выходка с билетами — просто гнусность!

— Когда ты немного успокоишься… — начал он, но я уже стремительно удалялась с единственной мыслью: побыстрее оказаться в аэропорту.

А дальше пошло сплошное невезенье, хотя и до этого им не пахло. Билетов на самолет не оказалось. Не было их и на единственный проходящий через мой город поезд. С автобусами то же самое. Я припустилась к такси, но цену водители заломили такую, что идею пришлось оставить. Единственный шанс оказаться сегодня дома — отправиться на автобусе, который следовал в мой город, делая крюк в добрых сто километров. На него я и купила последний билет. Выйдя из вокзала, я позвонила мужу.

— Саша, я приеду на автобусе, он идет через Голованово, и дома я буду только в 22.30.

— А что с самолетом? Керосин кончился?

— Я тебе все объясню. Встретишь меня? Продукты прихватим по дороге, что-нибудь приготовить я успею.

— Разумеется, дорогая. С наступающим.

«Нашел время язвить», — досадливо подумала я.

До отправления автобуса был еще целый час, ждать в переполненном вокзале не хотелось. И я побрела в буфет выпить кофе. Замерла у витрины, выбирая пирожное, потянулась за кошельком… но в сумке его не оказалось. Куда же он делся-то? Я проверила карманы пальто, билет, ключи… Кошелька нет. Перетрясла всю сумку, уже догадываясь, что произошло. Расплатившись в кассе, я сунула его в боковое отделение, молнию не застегнула. Ну надо же! Свистнули кошелек под Новый год, только этого мне и не хватало! В тщетной надежде я еще раз проверила сумку, а потом стала звонить в банк, чтобы заблокировать карточку. Денег в кошельке было немного, но все равно ужасно обидно. Хорошо хоть билет успела купить.

Я вышла на платформу, плюхнулась на лавку и опять набрала мужа.

— Саша, у меня кошелек украли, — пожаловалась я.

— И поэтому ты не сможешь вернуться сегодня?

— Билет у меня в кармане. Просто ужасно обидно.

— Хочешь, я за тобой приеду? — помолчав, спросил муж.

— Автобус через час, а тебе добираться сюда гораздо дольше. Лучше встреть меня.

— Конечно, встречу. Кошелек — это ерунда.

— Ага. Я тебя люблю.

— И я тебя, — сказал он. — Постарайся больше ничего не терять.

Я улыбнулась, все еще держа телефон в руке. Кошелек и правда ерунда.

— Тетя, — услышала я, рядом топтался мальчишка лет двенадцати, веснушчатый, в шапке, надвинутой на одно ухо. — Тетя, я на вокзале потерялся, дайте, пожалуйста, мобильный, маме позвонить.

— Конечно возьми, — протянула я телефон. — Номер помнишь?

— Помню.

Мальчишка вдруг дал стрекача и через мгновение скрылся за углом, а вместе с ним — мой новенький, жутко дорогой мобильный — подарок мужа.

— Стой! — заорала я и припустилась следом, с дорожной сумкой в одной руке и с дамской в другой, на высоченных каблуках… В общем, шансов у меня не было. Когда я достигла угла здания, за которым скрылся юный воришка, след его успел раствориться. — Да что за день! — ахнула я.

Собралась реветь от обиды, но вместо этого отправилась в отделение милиции, уже догадываясь о бесперспективности своей затеи. Так и оказалось. Зато время до отправления автобуса пролетело незаметно. Напутствуемая словами дежурного «Надо быть посерьезней», я побрела к автобусу. Устроилась возле окна и закрыла глаза. Было бы здорово уснуть, чтобы дорога не казалась долгой. Три часа до Голованово, потом еще час — и я увижу Сашу…

Автобус остановился возле одноэтажного здания с надписью «Автовокзал». Народ, доставая с полок сумки, тянулся к выходу. Судя по всему, большинство пассажиров выходило здесь.

— Стоянка десять минут! — громко сказал водитель. — Просьба не опаздывать, все хотят поскорее попасть за праздничный стол.

Я сунула дорожную сумку под сиденье и пошла к выходу. Здание вокзала выглядело непривычно пустынным, но возле единственной кабинки туалета образовалась очередь. Я, конечно, оказалась последней.

— Там еще туалет есть, — сказала уборщица, проходя мимо. — В самом конце коридора.

Я заспешила в указанном направлении. В коридоре — с десяток дверей, и все без табличек. Толкнув последнюю, я вошла и с недоумением огляделась. Назначение комнаты осталось загадкой, но это точно был не туалет. Подслеповатая лампочка под потолком освещала груду коробок в углу, колченогий стол и два стула с порванными сиденьями. Тут дверь за моей спиной захлопнулась, а когда я попыталась ее открыть, оказалось, что это совсем не просто. Вертела ручку и так, и эдак, но дверь не открывалась.

Битва с дверью продолжалась минут пять, после чего, поняв всю тщетность своих усилий, я начала колотить по ней ладонью, сначала вполне интеллигентно, а потом изо всех сил. Вскоре на смену недоумению и злости пришло отчаяние. Меня что, никто не слышит? Господи, что же это такое! Как это может ни с того ни с сего заклинить дверь?!

— Выпустите меня отсюда! — заорала я. И вновь принялась колотить в дверь, на этот раз ногой.

— Что случилось? — наконец, услышала я женский голос.

— Я не могу выйти! Откройте, пожалуйста!

— А как вы туда попали?

— Я думала, здесь туалет.

— Туалет напротив.

— Выпустите меня, у меня автобус!!!

С той стороны дверь отчаянно дергали, но толку от этого не было.

— Потерпите, сейчас кого-нибудь найду…

Шаги за дверью, тишина и вновь шаги.

— Не знаю, что и делать, — сообщила женщина. — Как вас угораздило…

— Есть у вас слесарь? Кто-нибудь из мужчин?

— Все разошлись уже. Праздник.

— Позовите водителя автобуса.

— Так автобус давно уехал.

— Как уехал? — я с трудом удержалась на ногах, а дверь, точно по волшебству, вдруг открылась.

— Давно замок надо менять, — проворчала уборщица. — Крутишь, крутишь…

Я бросилась к выходу. Ни автобуса, ни людей… Вообще ни души. Вернувшись в здание, я нашла уборщицу, она домывала пол в туалете.

— Простите, позвонить от вас можно?

— Вы же видите, нет никого. Все кабинеты заперты.

— А дежурный? Должен быть дежурный…

— Так ведь праздник, — пожала плечами женщина.

— Вы не могли бы дать мне свой мобильный? Дело в том, что…

— Почто мне мобильный? — удивилась она. — До утра автобусов уже не будет, все разошлись, и ты бы, милая, тоже шла…

«Саша мне ни за что не поверит, — бредя по улице, думала я. — Да и кто бы поверил? Совершенная нелепость… Сначала этот Бурцев, потом кошелек, воришка на вокзале, а теперь еще и замок, который таинственным образом не пожелал открыться… Без денег, без мобильного, одна в чужом городе… Как я теперь до дома доберусь?…» Но даже не перспектива остаться на улице пугала меня. Я думала о Саше. Он будет ждать меня, начнет звонить, беспокоиться… Мобильный молчит, меня нет… Отличный праздник! Говорят, как его встретишь, так проведешь весь год. Он в одном городе, я в другом… Как назло, на улице — ни души… Ничего удивительного, все уже за праздничным столом. Ладно, в конце концов, народ появится, кто-нибудь даст мобильный, позвоню Саше…

Так я бродила возле вокзала, перебирая возможные варианты своего спасения, и все казались мне глупыми… Саша за семьдесят километров отсюда, а Новый год — вот он, совсем рядом… Прямо напротив вокзала был парк, туда я и отправилась. Шла по недавно расчищенной дорожке в странной апатии. Снег повалил хлопьями, белый, пушистый, старые фонари тихо покачивались. На дорожке — причудливый узор из теней и света.

— Как красиво! — прошептала я. На душе вдруг стало спокойно и тихо, я стояла под фонарем и улыбалась.

И тут заметила одинокого прохожего. Он приближался, и сердце екнуло в груди, потому что эту походку я узнала бы из тысячи…

— Саша! — закричала я и, размахивая руками, побежала к нему. А он ко мне. И через мгновенье мы уже кувыркались в сугробе, радостно хохоча. — Ты меня нашел!.. Ты меня нашел… — шептала я.

Саша поднялся и помог встать мне, снял перчатку и принялся стряхивать снег с моего пальто.

— Как ты здесь оказался? — спросила я.

— Приехал на машине, естественно. Звонил тебе несколько раз, беспокоился, конечно. А потом вдруг понял, что должен ехать сюда. По дороге автобус встретил, тебя в нем не оказалось, зато сумку твою нашли. Водитель только руками разводил… Вокзал закрыт, зато парк напротив, вот я и решил, что ты непременно будешь здесь.

— Почему непременно?

— Потому что два года назад, балда, в этот день я сделал тебе предложение! — засмеялся Саша. — И было это в парке, шел снег, и я ждал тебя под фонарем в конце аллеи…

— Конечно! А я-то думаю — что это меня вдруг в парк потянуло? Сашка, я тебя люблю! И с работы я, считай, уже уволилась. Сейчас все тебе расскажу. Слушай, а мы до Нового года успеем домой добраться?

— У меня в машине — бутылка шампанского. И гостиница здесь наверняка найдется. Какая разница, где встречать Новый год? Лишь бы вдвоем.

— Да, — счастливо улыбнулась я. — Лишь бы вдвоем.

Наталья Александрова

Олень из Лапландии

— Зайдем к Люсе, кофейку дернем! — предложил Жека. — Замерз совсем с этой погодой, ну ее на фиг! Не поймешь, не то зима, не то осень, не то вообще безобразие полное!

Погода и вправду не радовала. На дворе конец декабря, а снегу не было и в помине. То есть падала с неба какая-то мокрая дрянь и тут же торопливо таяла на асфальте.

— Слушай, мы с утра в отделении не были! — Валентин многозначительно постучал по стеклышку часов. — Если, не дай бог, на начальство нарвешься…

Кафе называлось просто и незамысловато, «Незабудка», и располагалось очень удобно, как раз рядом с их родным отделением милиции, так что все сотрудники частенько забегали туда выпить кофейку, который, надо сказать, отлично варила барменша Люся.

В помещении было тепло, чисто и пусто. Пахло кофе и булочками с корицей. За стойкой никого не было.

— Эй! — оживленно заорал Жека. — Люся, ты где?

— Ну что разорались? — Эффектная блондинка Люся вышла из подсобки. — На минуту отойти нельзя…

Она прикрыла за собой дверь, но приятели успели заметить, что там кто-то есть.

— Что это у тебя так пусто? — осведомился Валентин, отметив, что Люся сегодня явно не в духе, и немало этому удивился, поскольку нрав она имела приветливый, щеки от природы румяные и улыбку приятную.

— Да ваша контора мне всех клиентов распугала, — огрызнулась Люся, — теперь нормальные люди сюда и не ходят: кому охота с ментами сталкиваться?

— Ну, нам свободнее… — радостно сказал Жека. — Давай, Люлек, мне кофе самый большой со сливками и еще булочку… нет, лучше две…

— Бери уж сразу четыре, — ехидно ответила Люся, — чтобы два раза к стойке не ходить… И не смей меня Люльком называть! Кому Люся, а кому — Людмила Павловна!

— Ух ты! — удивился Жека. — Скажите пожалуйста, как все запущено! А я тогда капитан Топтунов, а вот он — капитан Мехреньгин!

— Вам, товарищ капитан, — обратилась Люся к Мехреньгину, — тоже четыре булочки?

— Недавно же обедали… — вздохнул Валентин, представив, сколько времени Жека будет поедать булочки. — Мне двойной черный кофе с лимоном.

— А что это ты, Люся, сегодня такая сердитая? — вкрадчивым голосом осведомился Жека. — И кто это у тебя там находится?

Звуки из подсобки были хорошо слышны, там кто-то двинул стул, высморкался и тяжело вздохнул. Затем скрипнула дверь, и гнусавый голос спросил тихо:

— Люсь, у тебя косметичка где? Глаза хоть накрасить…

Жека перегнулся через стойку и сильно потянул на себя дверь, так что девчонка вылетела из подсобки, едва не врезавшись в Люсю. Она была растрепана и заревана, оттого и голос гнусавый.

При виде нового лица дамского пола Жека сделал стойку не хуже спаниеля на болоте. Надо отдать должное напарнику Валентина Мехреньгина: Жека Топтунов обожал всех женщин от восемнадцати до тридцати восьми, независимо от внешнего вида и природных данных, ну разве уж совсем крокодилица попадется. Эта была ничего себе, если причесать и умыть, просто у человека случился сейчас трудный период.

— Вот, познакомьтесь, — проворчала Люся, — Татьяна, подруга моя.

Девчонка только тяжко вздохнула, не сделав попытки прихорошиться, из чего капитан Мехреньгин понял, что у нее и вправду неприятности.

— А что у нас случилось? — мигом заворковал Жека, прихватив девушку под ручку и ненавязчиво подталкивая ее к столику. — А отчего мы плакали? Кто же нас обидел?

— Вот мы ему сейчас нанашки… — насмешливо продолжила Люся из-за стойки. — Евгений, не валяй дурака и не трать зря свое обаяние! Неприятности у нее не смертельные. Ну, подумаешь, директор, козел, недостачу навесил!

— Так обидно ведь… — Татьяна захлюпала носом. — Я же ни в чем не виновата!

— Так, может, он сам из кассы ворует? — брякнул Жека.

Люся на это выразительно покрутила пальцем у виска, а Таня, вздохнув в который раз и приняв от Валентина чистую салфетку, начала рассказывать.

Она работает в магазине игрушек — да-да, в том самом, что на соседней улице. Магазин хоть и небольшой, но хороший, много всего — игры, игрушки, сопутствующие товары и детский транспорт.

Сегодня с утра Таня была в зале одна, потому что ее напарница недавно вышла замуж и уволилась, а директор никак не может найти новую продавщицу. Она, Таня, уверена, что он тянет нарочно, из жадности, — после Нового года в делах застой, покупателей будет мало, так что можно сэкономить лишнюю ставку. В общем, Таня прогуливалась по залу, переглядываясь с Галей, что сидит на кассе.

— С утра народу мало, это потом набегают за подарками к Новому году и Рождеству, — пояснила Таня.

— Да не тяни ты время! — крикнула Люся, и капитан Мехреньгин с ней согласился, незаметно поглядев на часы.

В магазин зашла пара — высокий молодой человек с беременной женой. Они выбирали коляску. К таким покупателям Таня относится очень внимательно. Она долго показывала им разные модели колясок и перечисляла их достоинства. Только будущей маме все не подходило.

Краем глаза Таня видела, что в магазин вошел еще один покупатель — небольшого роста молодой человек или мальчик. Лица она не разглядела, потому что беременная все время ее теребила и требовала внимания. Однако Таня знала, что Галя в случае чего приглядит за покупателем.

Парень свернул в сторону мягких игрушек, и Таня выпустила его из виду, а потом вдруг услышала крик и топот. Оказалось, что парень брызнул в лицо приблизившейся Галине какую-то гадость из баллончика, а сам убежал, прихватив большую и дорогую мягкую игрушку.

— Я смотрю, — Таня снова промокнула глаза салфеткой, — Галка стоит, руки ко рту прижала, а глаза у нее из орбит прямо вылезают. Потом начала кашлять и на пол села. Я не знаю, что делать, тут бухгалтерша прибежала, Анна Михайловна, вызвали Галке «Скорую». Директор приехал, сразу на меня бочку начал катить, никаких оправданий не слушает. Орет, что премии меня лишит да еще стоимость игрушки вычтет, а она дорогущая!

— Да-а… — протянул Жека, — тяжелый случай с директором твоим…

— А что украли-то? — поинтересовался Мехреньгин.

— Да в том-то и дело! — Татьяна всплеснула руками. — Олень северный меховой, здоровущий — чуть не в натуральную величину! Почти год у нас стоял, никто его не брал! Потому что если ребенку купить — так он полквартиры займет, и не всякий ребенок доволен будет с такой махиной рядом существовать. А если, к примеру, в детский садик — то для чего он нужен-то…

— Значит, кому-то понадобился, — авторитетно сказала Люся, включив кофеварку.

— Олень, говоришь? — оживился Жека. — А рога у него есть?

— Вот такие! — показала Татьяна.

— Ну, все ясно. Это баба какая-нибудь своему муженьку подарок решила сделать с намеком…

— А красть-то зачем? — всерьез озаботился Мехреньгин. — Ну, купила бы в магазине, как все люди, если уж такая приколистка…

— И я теперь из-за этого северного оленя без пальто осталась! — горестно проговорила Татьяна. — Пять месяцев деньги откладывала, присмотрела пальтишко, норкой отделанное, а теперь мало того, что премии не дадут, так еще и выплачивать придется! Он, зараза, дорогой, больше трех тысяч стоит!

— Не реви, — строго сказал Жека, — мы на твоего директора экономический отдел напустим, они что-нибудь накопают…

Таня махнула рукой и отвернулась.

Всю дорогу до отделения капитан Мехреньгин был удивительно тих и задумчив. Когда он третий раз ответил Жеке невпопад, тот всерьез обеспокоился.

— Опять? — грозно вопросил Жека. — Ох ты, горе мое!

Жека волновался не напрасно. Всем друзьям и коллегам капитана Мехреньгина было известно, что капитан обожает разгадывать загадки. Не те, что публикуют на последней странице развлекательных газет, а криминальные. Казалось бы, ему и по долгу службы положено этим заниматься, ан нет, тут было совсем другое.

Мехреньгин умел найти загадку в самом на первый взгляд простом деле. Вроде бы обычному человеку все ясно, а капитан Мехреньгин начинает задумываться, вот как сейчас. Начальству такой подход к делу очень не нравился, потому что Мехреньгин во время решения очередной детективной задачи становился рассеянным и подчистую забывал о своих прямых обязанностях. Коллеги тихонько над капитаном подсмеивались, а напарник Женька Топтунов считал, что трудиться следует только тогда, когда начальство приказало, а самому искать на свою голову приключений глупо и чревато.

— Валентин, я тебя серьезно предупреждаю… — начал Жека.

— Но за каким чертом все-таки украли оленя? — пробормотал Мехреньгин с самым отсутствующим видом.

— Слушай, — Жека даже остановился, — ну что ты за человек? Ну мало ли на свете непонятных вещей? Куда деваются корабли в Бермудском треугольнике? Откуда взялся Тунгусский метеорит? Отчего зарплата кончается ровно через три дня? Ты же не пытаешься найти ответы на эти вопросы! Да мало ли кому этот рогатый олень понадобился? Да, наконец, просто так уперли, из хулиганских соображений! Не бывает разве?

— Бывает… — нехотя согласился Мехреньгин.

— И потом, где ты тут видишь криминал? — горячился Жека. — Нас вызывали? Не вызывали. Дело открыли? Не открыли. А что девчонка наболтала — так, может, она все наврала…

— Брось, девушка неплохая, — слабо возразил Валентин, — опять же Люся ее хорошо знает…

Люся была для Жеки авторитетом, поговаривали даже, что когда-то был у них роман, после которого они сумели остаться друзьями. Но Валентин не верил — он видел как-то Люсю с солидным немолодым мужиком на крутой тачке.

Дискуссия прервалась сама собой — капитаны добрели до родного отделения.

В бизнес-центре «Старая крепость» царило обычное дневное оживление. Автоматические двери то и дело распахивались, пропуская сотрудников и клиентов расположенных в центре фирм, курьеров и торговых представителей. Дежурный за стойкой едва успевал выписывать разовые пропуска.

Посетителей было даже больше обычного, поскольку до Нового года оставалось всего несколько дней и все торопились доделать текущие дела, а кроме того, спешили поздравить компаньонов и контрагентов с наступающим праздником.

Посреди холла красовалась огромная рождественская ель, украшенная разноцветными шарами, бантами и рекламными флажками с логотипами фирм-арендаторов.

Двери в очередной раз распахнулись, и в холл ввалились несколько рабочих в аккуратной синей униформе, толкая перед собой два больших ящика.

— Это еще что такое? — осведомился дежурный, перегнувшись через стойку.

— «Старая крепость»? — пропыхтел один из рабочих, облокотившись на ящик.

— Ну?!

— У меня накладная! — Рабочий помахал в воздухе смятым листком бумаги. — Доставили в соответствии с документами. Распишись внизу!

— Да что доставили-то?

Рабочие тем временем открыли ящики и вытащили оттуда большого красивого северного оленя (почти в натуральную величину), нарядные саночки и маленького аккуратного Санта-Клауса в толстом красном кафтане, с белоснежной окладистой бородой.

Оленя поставили рядом с елкой, впрягли его в санки, а на санки усадили Санту.

— Кто прислал-то? — спросил дежурный, разглядывая накладную.

— А я знаю? — Рабочий пожал плечами. — Претензии по доставке есть? Нету? Тогда расписывайся!

Дежурный нехотя расписался, рабочий спрятал накладную, и бригада исчезла из холла.

Дежурный бросил еще один взгляд на живописную композицию, подумал, что это, вероятно, инициатива кого-то из арендаторов, и занялся своим непосредственным делом, поскольку к стойке уже выстроилась очередь.

До конца рабочего дня все шло как обычно. После семи поток посетителей начал иссякать, к восьми он совсем обмелел, зато потянулись к выходу последние арендаторы. Наконец ушли и они.

Зато пришел ночной охранник Василий Кузьмич.

— Это чтой-то у нас такое? — удивился он, разглядывая композицию под елкой. — Дед Мороз какой-то странный…

— Ты, Кузьмич, как с пальмы слез, — усмехнулся дежурный, — это не наш Дед Мороз, а тамошний, заграничный. Рождество-то завтра не наше, не православное, вот его и поставили… Но и до нашего, думаю, постоит.

— Ишь ты, — восхитился Кузьмич, — олень-то какой натуральный… А наш-то все больше пешком ходит, мешок на себе таскает… транспортом не обеспечен…

— Зато девчонка при нем, Снегурочка! — дежурный подмигнул и засобирался домой.

Он поставил входные двери на сигнализацию, попрощался с ночным охранником и отправился домой. Василий Кузьмич сделал запись в журнале дежурства и отправился в обход здания, а на самом деле в комнату охраны, где у него имелся электрический чайник, пакет вкусных крекеров и газета с кроссвордом.

Едва шаги охранника затихли в коридоре. Санта-Клаус пошевелился и поднялся с саней. Оглядевшись по сторонам, он размял суставы, помахал руками и ногами, чтобы разогнать кровь, и крадучись двинулся к лестнице, ведущей на второй этаж бизнес-центра.

Остановившись перед дверью с логотипом фирмы «Астра-центр», он покопался в карманах своего красного кафтана и достал оттуда маленькое круглое устройство. Это устройство подозрительный Санта приложил к кодовому замку на двери офиса. Замок зажужжал, щелкнул и послушно открылся.

Санта-Клаус снова оглядел коридор и, убедившись, что его никто не видит, проскользнул в помещение фирмы.

Доктор запретил охраннику Василию Кузьмичу пить крепкий чай и кофе. Так что чай он пил зеленый, жидкий, оттого ночью невыносимо хотелось спать. Спать же на работе было нельзя. Василий Кузьмич открывал форточку, делал приседания и энергичные наклоны и каждые два часа прогуливался по вверенным ему помещениям, чтобы разогнать дрему, а заодно и проследить за порядком. На самом деле вполне можно было и не выходить — кто полезет сюда ночью? Брать в офисах особо нечего, ни денег больших, ни вещей ценных. Ювелирный, к примеру, магазин Василий Кузьмич ни в жизнь охранять не согласился бы — себе дороже обойдется, если что…

А тут здание на сигнализации, в холле камеры понатыканы — не дежурство, а сплошной курорт.

Однако вредный организм никак не хотел изменить многолетней привычке спать по ночам, так что Василий Кузьмич решил прогуляться по этажам.

Еще издали он заметил, что дверь в один из офисов приоткрыта. На дежурстве Василий Кузьмич всегда переодевался в теплые тапочки на войлочной подошве. Бесшумно ступая, он подкрался к двери и заглянул в щелку. В офисе было темно, но в кабинете директора он заметил мерцающий свет — там кто-то находился.

Далее Василий Кузьмич действовал строго по инструкции. Стараясь не шуметь и даже не дышать, он направился к тревожной кнопке и, только уверившись, что вызов принят, отважился заглянуть в офис фирмы «Астра-центр». Офис по-прежнему был пуст и в кабинете директора темно, но, когда Василий Кузьмич разочарованно всунулся в комнату, в голове его будто взорвалась электрическая лампочка, и он перестал воспринимать окружающую действительность.

Утром в кабинете Валентин застал злого, невыспавшегося Жеку. Тот мрачно пил кофе из большой кружки с отбитой ручкой.

— Ты где ходишь? — накинулся он на Мехреньгина. — Начальство нам еще работенку подбросило, будто других дел нету!

— Что стряслось? Убийство?

— Да нет, типун тебе на язык! Бизнес-центр ограбили, «Старую крепость», — с досадой ответил Жека.

— Много чего взяли? — оживился Мехреньгин.

— Да черт его знает, что взяли! — Жека совсем разозлился. — Охраннику по голове дали, он в больнице с сотрясением мозга. И отчего это мы всегда кофе такой гадостный покупаем?

— Оттого, что ты его с Люсиным сравниваешь, — отмахнулся Мехреньгин. — Пойдем сразу, пока я куртку не снял.

В бизнес-центре все было как обычно — люди должны работать, не закрывать же все здание по такому, в общем-то незначительному, поводу. В холле переливалась разноцветными огоньками высокая ель, под ней сиротливо стояли яркие расписные саночки. Рядом скучал игрушечный меховой олень почти в натуральную величину. Капитан Мехреньгин замедлил шаг, потому что в голове мелькнула какая-то мысль, но Жека потянул его на второй этаж.

Офис фирмы «Астра-центр» был открыт нараспашку, перед дверью торчал Семафоров из отдела технической экспертизы, обнюхивал замок.

— Привет, Валентин! — повернулся он к Мехреньгину. — Привет, Жека!

— Ну, чего тут? — осведомился капитан. — Взлом?

— Да нет. — Семафоров отряхнул пиджак, выпрямился. — Качественно дверка открыта, профессионально! С применением специального технического устройства, так что следов взлома ни за что не найдешь. Я просто такое уже видел, поэтому и понял…

— Ясно… — мрачно протянул Мехреньгин и вошел в офис.

— Я же вашим людям уже говорил, что у нас ничего не пропало! — С ходу напустился на него крупный толстый мужчина лет сорока. — Совершенно ничего! Ну, зачем вы приехали, только работать мешаете!

— Вы кто? — Мехреньгин, все больше мрачнея, уставился на толстяка.

— Я директор… Кокошин Илья Васильевич… — отозвался тот, несколько сбавив напор.

— А моя фамилия Мехреньгин, — веско заметил капитан, — это река такая — Мехреньга.

Директор замолчал и выпучил глаза.

— Вот что, гражданин Калошин, — продолжал капитан, — здесь произошло преступление, человеку нанесены тяжкие телесные увечья, и мы обязаны во всем разобраться! Так что это еще посмотреть надо, кто кому работать мешает!

— Я Кокошин… — робко поправил Мехреньгина сникший директор.

— Тем более! Что, у вас действительно совсем ничего не пропало?

— Говорю вам — ничего! Только мой стол с места сдвинули и немного повредили…

— Стол, говорите? — Мехреньгин оживился. — Покажите мне этот стол!

Директор провел капитана через офисное помещение, через приемную, где тихо, как мышка, сидела его секретарша, и впустил в свой кабинет.

Кабинет был просторный, красиво отделанный, но, безусловно, главным его украшением служил старинный письменный стол красного дерева с инкрустациями и бронзовыми накладками.

Стол этот стоял как-то боком, почти посредине кабинета.

— Вот, — Кокошин показал на стол, как будто знакомил его с капитаном Мехреньгиным, — сдвинули с места и повредили…

— Посмотрим…

Мехреньгин обошел стол, полюбовался на его инкрустированные дверцы, на выдвижные ящики.

— Хороший стол, — проговорил он одобрительно.

— Антикварный! — Директор зарделся, как будто это ему сделали комплимент. — Дорогой очень! Только вы посмотрите, что с ним сделали… там, внизу…

Мехреньгин опустился на колени и заглянул под стол. В правой тумбе была выломана часть облицовки, под ней виднелось темное пустое пространство.

— У вас здесь тайник был? — спросил Мехреньгин, выглядывая из-под стола.

— Да не было никакого тайника! — возмущенно отозвался директор. — Если даже и был, я о нем не имел никакого понятия!

— Допустим, — пропыхтел Мехреньгин, выползая из-под стола. — А вот это что такое? — И он показал Кокошину клочок красной шерстяной ткани.

— Понятия не имею. — Хозяин кабинета пожал плечами.

— Допустим… — Мехреньгин встал, вышел из кабинета и внимательно взглянул на секретаршу, которая под его взглядом еще больше оробела.

Собственно, глядел он не столько на секретаршу, сколько на ее одежду.

Одета она была в белую блузку и строгий офисный костюм светло-бирюзового цвета.

— Допустим! — повторил капитан и покинул офис.

В дверях Жека трепался с экспертом.

— Эй, ты куда? — окликнул он напарника.

— Погоди! — отмахнулся от него Мехреньгин.

— Не нравится мне это его выражение лица! — пожаловался Жека Семафорову. — Опять без премии останемся!

Мехреньгин спустился на первый этаж и остановился перед рождественской елкой. Точнее, перед оленем, запряженным в расписные саночки.

— Олень… — проговорил Мехреньгин задумчиво, — вот ты, оказывается, где…

— Здесь еще Дед Мороз был! — сообщил, бесшумно приблизившись, дежурный.

— Дед Мороз? — заинтересованно переспросил капитан.

— Ну да… этот, как его… Санта-Клаус! Прямо как живой!

— Как живой? А куда же он делся?

— Не знаю! — Дежурный развел руками.

— А что же вы не сообщили о пропаже?

— А он неизвестно чей… вчера привезли вместе с оленем и санками, а утром прихожу — нету…

— Ага! — Мехреньгин схватил дежурного за плечи. — А одет он как был?

— Кто? — дежурный испуганно попятился.

— Ну он, Санта-Клаус!

— В красную куртку… — ответил дежурный после непродолжительного раздумья.

— Вот в такую? — капитан показал ему клочок красной ткани.

— Точно!

— Спасибо! — Мехреньгин отпустил дежурного и снова понесся наверх.

Вбежав в офис, он повел вокруг носом, словно принюхиваясь.

— Ну что, нашел что-нибудь? — спросил его Жека.

— Подожди, не сбивай с мысли…

Мехреньгин вошел в приемную, огляделся по сторонам. Секретарша сидела тише воды ниже травы.

Мехреньгин подошел к шкафу, на котором сверху были навалены какие-то рулоны и стопки бумаг, и вдруг выбросил вперед руку.

На краю верхней полки трепыхались несколько красных ворсинок.

— Вы красное не носите? — спросил капитан секретаршу.

— Нет… — испуганно пискнула та, — мне не идет…

— Очень хорошо! — одобрительно проговорил Мехреньгин, придвинул к шкафу стул и взобрался на него. — Очень хорошо! Вот, значит, куда он это спрятал!

— Кто? — спросила секретарша, в душе которой любопытство боролось с робостью.

— Дед Мороз! — ответил Мехреньгин и запустил руку в завал на шкафу.

— Все равно висяк получится, — огорченно говорил Жека, когда они возвращались из «Старой крепости» в отделение. — Дело-то по поводу ограбления открыли, отписывайся теперь… Да и дело ерундовое…

— Вот интересно! — возмутился Мехреньгин. — Человека же по голове приложили — говорят, в тяжелом состоянии, бредит… А ты говоришь — ерунда!

— Все равно никого не найдем! — твердил упрямый Жека.

— Найдем… — проговорил Мехреньгин. — Есть у меня одна мысль… Надо бы к Люсе зайти…

— Это всегда пожалуйста! — Жека повеселел и ускорил шаг.

У Люси был народ, так что она только кивнула капитанам и, не дожидаясь заказа, поставила на поднос две чашки кофе с горячими румяными круассанами. Мехреньгин, однако, этим не удовлетворился и все вертел головой, дожидаясь, когда можно будет перемолвиться с барменшей словечком.

— Какая ты, Люся, сегодня симпатичная, — начал Валентин издалека, когда удача ему улыбнулась и за стойкой никого не оказалось.

Люся взглянула на него в полном удивлении — это Жека вечно отпускал всем комплименты и вообще вязался к каждой юбке, а Мехреньгин всегда держался скромно.

— Кофточка эта новая тебе очень идет… — гнул свое Валентин.

Люся фыркнула — надо же, даже кофточку заметил.

— Чего надо-то? — по-свойски спросила она. — Говори прямо.

— А вот как бы мне Танечку, подругу твою, повидать… — Валентин скромно опустил глаза, так как знал о Люсиной проницательности.

— Так понравилась? — прищурилась Люся.

— Очень! — соврал капитан Мехреньгин для пользы дела.

— Забудь про это! — отрубила Люся. — Танька зла на вас — жуткое дело! Ничего тебе там не светит! — И, не дожидаясь вопросов, продолжила: — Этот тип, — она указала на Жеку, — напустил-таки на директора Танькиного магазина ребят из экономического отдела. Директор, конечно, испугался, ну и уволил Таньку, чтобы она никому не рассказывала, что он кассу скручивает. И вторую, Галку, тоже, когда она из больницы вышла.

— Ну и ну! — поразился Мехреньгин.

— Говорила ведь ему — не суйся туда, — с досадой добавила Люся, — только хуже сделаешь! Так оно и вышло… Так что к Таньке не подкатывай — ничего не обломится.

— Ладно, Люся, ты уж извини, но адресочек ее мне дай, — решительно сказал Мехреньгин, отбросив дипломатию. — Мне для дела нужно ее допросить.

Люся взглянула ему в глаза и все поняла.

— Так бы сразу и сказал, — буркнула она, стремясь оставить за собой последнее слово.

Капитан Мехреньгин подошел к дверям заведения, взглянул на вывеску. «Печки-лавочки» — та самая забегаловка, про которую говорила барменша Люся.

Неожиданно у Мехреньгина засосало под ложечкой, и он вспомнил, что сегодня еще не обедал. Ну что ж, заодно можно перекусить!

Он толкнул дверь, вошел в заведение и едва не оглох. Внутри стоял гул голосов, звон стаканов, стук вилок, и все это перекрывал несущийся из динамиков разудалый голос певицы:

— Золотится роза чайная, как бокал вина…

Оправдывая название, возле стены громоздилась большая беленая печь, украшенная ухватами и рушниками.

Мехреньгин углядел в углу свободный столик, пробрался к нему и сел так, чтобы можно было видеть зал.

За соседним столом гуляла компания торговых моряков, отмечавших прибытие в родной порт; чуть подальше закусывали несколько шоферов-дальнобойщиков. По залу сновали несколько замотанных официанток, но Тани капитан среди них не видел.

— Обедать будем или так, выпить-закусить? — раздался над ним женский голос.

— Обедать, — отозвался капитан, подняв глаза на официантку.

Это была видавшая виды женщина под сорок, в короткой юбке и несвежем переднике.

— Котлеты берите, — посоветовала официантка, разглядывая Мехреньгина без особого человеческого интереса.

— Ну, давайте котлеты, — согласился покладистый капитан и сглотнул набежавшую слюну. Ему резко захотелось котлет, наваристых щей со сметаной и еще, пожалуй, компота из сухофруктов, который часто готовили в детском саду, куда водила маленького Валю мама.

— А Таня сегодня выходная? — осведомился он, пока официантка небрежно протирала стол.

— Таня? — В глазах женщины загорелся интерес, теперь она оценивала посетителя по пятибалльной шкале. — А она вам лично зачем? Вы ей кто?

— Знакомый, — отозвался Мехреньгин, снова сглатывая слюну. — Так выходная она или как?

— Тут она. — Женщина выпрямилась и повторила с растяжкой: — Знако-омый!

Видно было, что она проставила «знакомому» невысокий балл — примерно троечку.

— Если тут, мне бы с ней поговорить…

— Надька, ты нам скоро пиво принесешь? — гаркнул один из дальнобойщиков.

— Потерпишь! — отозвалась официантка, не поворачивая головы. — Тебе пива вообще нельзя, скоро ни в одну дверь не пройдешь! Кабину расширять придется!

— Так мне бы с Таней поговорить… — напомнил о себе Мехреньгин.

Официантка ничего не ответила и удалилась, выразительно виляя бедрами. Через несколько минут появилась Татьяна, с удивлением уставилась на Мехреньгина:

— Вы? Чего вам от меня надо?

— Между нами дверь стеклянна-ая! — взвыла певица так, что на столах задребезжали стаканы.

— Поговорить бы! — просительным тоном отозвался капитан.

Он присмотрелся к девушке и заметил, что глаза и нос у нее подозрительно красные.

— О чем? — фыркнула Татьяна. — Поговорили уже один раз! Видите, где я теперь работаю? — И она обвела взглядом заведение.

— Обижают? — сочувственно произнес Мехреньгин.

— Вот еще! — Татьяна шмыгнула носом и присела за столик. — А вам-то что за дело?

— Может, я помочь хочу…

— Помогли уже! Я в приличном магазине работала, покупатели приятные, счастливые, игрушки красивые, а тут… Все только и знают, что хамят и лапают, лапают и хамят… от мата уши уже завяли… — Она снова громко шмыгнула носом, так что Мехреньгин испугался, что заплачет. Но Татьяна не заплакала и проговорила совершенно другим тоном: — Ну, о чем вы хотели поговорить?

— Таня, вы мне когда про ту историю рассказывали… когда у вас оленя украли… вы ничего особенного не заметили? Приметы какие-нибудь?

— Что, у нас теперь с преступностью совсем покончено? — снова фыркнула девушка. — Если милиция поиском игрушечного оленя занимается — значит, ничего серьезнее не происходит?

— Да происходит! — отмахнулся Мехреньгин и тяжело вздохнул. — Еще как происходит! Получается, что неспроста у вас того оленя украли…

— Ну, я же тогда вам сказала — я этого парня почти не видела! Его от меня пара загораживала, которая коляску выбирала… разглядела только, что он маленького роста…

— Загораживала, говорите? — Мехреньгин насторожился. — Так, может, они это нарочно? Может, они — соучастники?

— Чего? — Таня вылупила глаза на капитана. — Что, на игрушечного оленя целой шайкой охотились? Ну, вы скажете! Это все-таки игрушечный был магазин, а не ювелирный!

— Да говорю же вам — там дело непростое! Прямо скажем — темное дело! Оленя, кстати, нашли… Ну, а эта пара — у них никаких особых примет не было?

— Еще какие! — Татьяна усмехнулась. — Я же вам говорила — она беременная была, месяце на седьмом. Чем не примета?

— Не знаю, не знаю… — протянул капитан. — А больше ничего не заметили?

— Слушайте… — Татьяна вдруг задумалась, взгляд ее застыл, как будто она вглядывалась внутрь самой себя, — а ведь правда, они какие-то странные были… Когда пара ждет ребенка, у них обычно вид такой довольный, счастливый, особенно у женщины. А эти какие-то озабоченные… как будто к чему-то прислушивались или ждали чего-то…

— Вот-вот! — поддержал ее Мехреньгин. — Говорю вам — это были сообщники! Ну, так как — кроме большого живота, вы ничего особенного не заметили?

— Ну, вроде ничего… — Татьяна потерла переносицу, как будто это могло оживить ее память. — Парень высокий такой, довольно интересный… куртка кожаная, волосы русые… а жена его — ну, беременная, этим все сказано… Тоже вроде росту немаленького… на каблуках, хоть и срок большой, я еще удивилась… Волосы, брови темные… маникюр красный…

— Как же мы от счастья нашего потеряли ключи!.. — с новой силой донеслось из динамиков.

— А вот я вспомнила… — проговорила Татьяна, подняв глаза на капитана, — не знаю, может, это и неважно…

— Вы говорите, говорите, — заторопился капитан, — я разберусь, важно или неважно!

— Они уже все коляски пересмотрели, и ни одна не подошла. Тогда я говорю — у нас скоро привоз будет… а она, жена то есть, обрадовалась: «Нам, — говорит, — все равно еще не к спеху, месяца два еще есть, так что мы можем подождать». Я им говорю:»Дайте телефон, я позвоню, когда привезут коляски…» А он, муж то есть, говорит: «Нет, мы свой телефон не дадим, дайте лучше вашу визитку…»

— Это понятно, — вставил Мехреньгин, — в наше время мало кто свой телефон дает, опасаются люди…

— Ну, а у нас, у магазина то есть, визиток нет, — продолжила Татьяна. — Хозяин, жмот, все никак не напечатает. Я тогда говорю: «Давайте я вам телефон продиктую…» — и листочек ему дала. Ну вот, и он тогда ручку достал, фирменную…

— Неужели дверь стеклянную не откроем мы сейчас! — прокричала певица.

— Фирменную? — переспросил Мехреньгин. — Что значит — фирменную?

— Ну, с логотипом фирмы… то есть с названием…

— А название вы, конечно, не запомнили?

— Подождите, — Татьяна отмахнулась от капитана, как от назойливой мухи, и наморщила лоб, — как же это…

— Между нами дверь стеклянна-я! — не унималась певица. — Между нами тишина-а!

— Ну да! — обрадовалась Татьяна, как будто получила подсказку на экзамене. — Там было написано: «Окна и двери Прок. Тишина и комфорт в вашем доме».

— Вы точно запомнили? — удивился капитан Мехреньгин.

— Да вроде и не помнила, а сейчас как будто снова эту ручку увидела!

— Спасибо! — оживился капитан и потянулся за своей курткой. — Вы мне очень помогли!

— А обедать-то будете?

— Некогда! — Мехреньгин уже несся к выходу из заведения.

В родное отделение милиции он пробрался тайком, как злостный правонарушитель, чтобы не наткнуться на начальство. Начальник отделения подполковник Лось имел обыкновение отлавливать сотрудников в самых неожиданных местах и учинять допросы на предмет раскрытия текущих дел. Мехреньгин поднялся на третий этаж и толкнулся в тридцать четвертый кабинет.

— Лось мне велел ничего для вас не делать, — строго проговорила, подняв глаза от клавиатуры компьютера, Лиза Грачева, занимавшаяся у них в отделении информационным поиском. Проще говоря — умевшая на приличном уровне работать на компьютере.

— Лизок! — взмолился Мехреньгин. — Ну, я тебя очень прошу! Как друг и коллега! Совсем чуточку помоги, а с меня — коробка конфет… любых, какие ты любишь!

— Мне мама говорила, что мужчинам нельзя верить, — отозвалась Лиза, усмехаясь, — разве что в самом крайнем случае!

— Это и есть крайний случай! Найди мне фирму «Прок», она продает окна и двери…

— Ладно, что с тобой поделаешь! — Лиза притворно вздохнула, защелкала пальцами по клавиатуре. — «Прок», говоришь? — И она протянула Мехреньгину листок с координатами фирмы. — Только смотри, про конфеты не забудь! Я люблю трюфели…

— Лизок, не забуду! — Мехреньгин прижал руку к груди: — Конфеты за мной! — И его словно ветром выдуло из кабинета.

— Знаю я, как ты не забудешь, — проворчала вслед ему Лиза и снова уставилась на экран монитора.

Офис фирмы «Окна и двери Прок» размещался на первом этаже старого здания на улице Восстания, неподалеку от Московского вокзала. Капитан Мехреньгин толкнул стеклянную дверь, вошел внутрь.

Первое, что бросилось ему в глаза, был большой рекламный плакат, на котором удивительно красивый и пушистый до чрезвычайности рыжий кот, свернувшись клубочком, спал на подоконнике. За окном виднелись высокие сугробы и покрытые серебристым инеем деревья, так что становилось ясно — на улице трещит настоящий рождественский мороз, но коту на подоконнике тепло и уютно, разумеется благодаря замечательным окнам. Напечатанный внизу текст, подтверждая это, гласил: «Окна Прок — тепло и уют в вашем доме».

Под плакатом сидела кругленькая пухлая девушка, которая вдумчиво покрывала ногти ярко-зеленым лаком.

— Здрассте, — проговорил Мехреньгин, переводя взгляд с девушки на кота и обратно, — я по поводу окон…

— Это вам надо к менеджеру по окнам! — проговорила девушка, вытянув перед собой левую руку и любуясь результатом своей работы.

— А вы кто? — поинтересовался Мехреньгин.

— Я — менеджер по дверям! — Отрезала девица.

Мехреньгин обернулся и увидел, что в офисе присутствуют еще две особы женского пола: одна, дама прилично за тридцать, уткнулась в экран компьютера, вторая, симпатичная брюнетка, вполголоса разговаривала по телефону.

Сперва Мехреньгин обратился к даме за компьютером:

— Это с вами можно по поводу окон поговорить?

Однако та, не отрываясь от экрана, ответила крайне раздраженным тоном:

— Мужчина, вы разве не видите — я работаю!

— А я что — в кино вас приглашаю? — удивился Мехреньгин. — По-моему, это и есть ваша работа — с клиентами общаться!

— Ну вот, опять две цифры потеряла! — вздохнула дама и подняла на Мехреньгина неодобрительный взгляд. — Вам же сказали — обратитесь к менеджеру по окнам! А я — менеджер по комплектации, и у меня отчетность не идет!

— Надо же, какая у вас узкая специализация! — вздохнул Мехреньгин и перешел к последней, третьей сотруднице, которая все еще разговаривала по телефону.

Увидев перед собой Мехреньгина, она повернулась, прикрыла трубку ладонью и недовольно спросила:

— Вы что-то хотели?

— Девушка, — ответил Мехреньгин, облокотившись на стойку, — я насчет окон…

— Минуточку! — отозвалась та и проговорила в трубку: — Я тебе потом перезвоню, тут клиент очень нервный попался!

— Я не нервный, — возразил Мехреньгин. — Я как раз очень спокойный. Если бы я был нервный…

— Мужчина, — процедила брюнетка, — мы будем вашу нервную систему обсуждать или делом займемся? Мы не в поликлинике!

— Само собой, — согласился капитан. — Вот у вас в рекламе сказано, что сейчас на окна действует сезонная скидка…

— Вам окон сколько надо? Я вас сразу предупреждаю — если меньше четырех, то скидка на вас не распространяется…

— Что вы говорите? — ужаснулся Мехреньгин. — А я так на нее рассчитывал! Ну, ладно, тогда пойду в «Окна Перспектива», там таких ограничений нету!

— Идите куда хотите! — фыркнула девица и снова потянулась к телефону. — Вот козел! — буркнула она вслед Мехреньгину, когда дверь за ним захлопнулась.

— Вот не знаю, — пухлая девица сосредоточенно разглядывала свои ногти, — не слишком пафосно получилось?

— Не мешайте работать! — взвизгнула дама за компьютером. — У меня опять утеплитель не идет и герметик не сходится!

Капитан Мехреньгин вышел из офиса и задумчиво огляделся по сторонам.

На первый взгляд посещение фирмы «Окна Прок» казалось совершенно бесполезным, но это было не так. Он взглянул на сотрудниц фирмы и сделал некоторые выводы: из этих трех женщин две никак не подходили на роль «похитительницы оленей», одна — по возрасту, а другая — по росту и комплекции. Зато последняя девушка, разговорчивая брюнетка, вполне годилась на эту роль: если подложить под одежду подушку, чтобы изобразить беременность, она вполне подходит под описание уволенной продавщицы — темные волосы, довольно высокая, маникюр ярко-красный.

Толстенькая девица красила ногти зеленым, а у той мымры за компьютером ногти были коротко острижены.

Самое же главное, что Мехреньгин своим шестым чувством, своей хорошо развитой милицейской интуицией почувствовал, что у этой брюнетки совесть определенно нечиста, она явно чего-то боится. Такие вещи капитан чувствовал печенкой.

И теперь, выйдя из офиса, он решил понаблюдать за подозрительной брюнеткой.

Он перешел улицу, вошел в маленькое кафе, сел за свободный столик возле самого окна, откуда хорошо просматривался вход в «Окна Прок», и заказал чашку кофе.

Однако, только когда он допивал четвертую чашку и съел две булочки с маком, сандвич с курицей и маленькую пиццу, дверь офиса открылась, выпуская одну из сотрудниц.

Капитан приподнялся, вглядываясь в окно, и почувствовал знакомое волнение, охотничий азарт: это была именно она, подозрительная брюнетка!

Бросив на стол деньги, капитан поспешил к выходу.

Брюнетка явно нервничала, то и дело оглядывалась по сторонам, однако опыта ей явно не хватало, и Мехреньгин без труда шел за ней до самого метро. Дальше, в суете и сутолоке, ему не приходилось особенно скрываться, важно было только не потерять девушку из виду. Впрочем, это оказалось легко: на ней было красное пальто, что в сочетании с черными волосами делало девушку очень заметной. Капитан спустился за ней по эскалатору, проскочил в поезд, пересел на другую ветку… И очень скоро понял, что она едет туда, где расположен бизнес-центр «Старая крепость».

Поднявшись наверх, он продолжил преследование, но тут случилась небольшая заминка: девица вошла в общественный туалет, расположенный в парке позади метро.

Мехреньгин спрятался за старым дубом, откуда был виден туалет, и не спускал глаз с входа.

И едва не пропустил свой объект: через несколько минут вместо колоритной брюнетки в красном пальто из туалета показалась блондинка в черном…

Только приглядевшись к ней, он понял, что это она, девушка из «Окон Прок», только теперь она надела светлый парик, а пальто перевернула на другую сторону — это было двустороннее пальто, какие называют «утро-вечер».

Теперь всякие сомнения у Мехреньгина отпали: он шел по верному следу! Действительно, разве станет приличная, законопослушная молодая женщина ни с того ни с сего менять внешность? Брюнетка явно шла на дело, и капитан утроил бдительность.

Очень скоро подозрительная особа вошла в бизнес-центр, подошла к дежурному, выписала разовый пропуск и поднялась на второй этаж. Мехреньгин нисколько не сомневался, что она направляется в фирму «Астра-центр».

Привлекательная блондинка в черном пальто вошла в приемную фирмы, поздоровалась с секретаршей.

— Я вам звонила по поводу размещения рекламы, — проговорила она внушительным тоном. — Наша фирма занимается торговлей сантехникой, и мы хотели бы провести полномасштабную рекламную кампанию.

— Вам нужно поговорить с Ильей Васильевичем, — уважительно ответила секретарша. — Он освободится буквально через несколько минут. Хотите пока кофе?

— Кофе? — воскликнула блондинка таким тоном, как будто ей предложили цианистый калий. — Я не пью кофе! Сделайте мне, пожалуйста, чай. Только непременно зеленый, японский, крупнолиственный, майского сбора…

— Какой? — испуганно переспросила девушка.

— Зеленый, японский, крупнолиственный! — холодно повторила «клиентка». — Ну ладно, если не будет майского сбора, я согласна на июньский!

— Одну минутку… — простонала секретарша и выскочила в другую комнату.

— Можешь не спешить! — фыркнула ей вслед блондинка.

Она встала, оглянулась на дверь, придвинула стул к шкафу, взобралась на этот стул и запустила руку в промежуток между шкафом и подвесным потолком. Раздвинув сложенные там пыльные рулоны и стопки прошлогодних рекламных проспектов, пошарила за ними, чихнула от поднявшейся пыли, но ничего не нашла. Вытянувшись как можно выше, принялась торопливо шарить на шкафу, пыхтя от напряжения и вполголоса ругаясь.

За ее спиной чуть слышно скрипнула дверь, но девица была так озабочена своими поисками, что не сразу обратила на это внимание…

— Бог в помощь! — проговорил капитан Мехреньгин, с интересом глядя на свою знакомую. — А что это вы там ищете? Случайно не это?

Девица испуганно вздрогнула, повернулась и увидела сегодняшнего нервного посетителя.

— Я же вам сказала, — пробормотала она, — если меньше четырех окон, то скидка не распространяется…

И только тут она заметила в руках этого странного человека красивую шкатулку из красного дерева.

Девица едва не свалилась со стула, и капитану пришлось ее поддержать. Правда, светлый парик с нее все же упал.

— Вы кто? — взвизгнула новоиспеченная брюнетка, почувствовав под ногами твердую землю. — Откуда у вас эта шкатулка? Отдайте ее мне!

— Капитан милиции Мехреньгин! — представился тот и крепко взял девицу за руку. — А насчет этой шкатулки мы с вами поговорим в другом месте…

Дверь приемной распахнулась, и вбежала запыхавшаяся секретарша, выпалив:

— Японского нет — может быть, выпьете китайский?

Брюнетка молчала, и капитан ответил за нее:

— Выпьет, только в другой раз!

— Отдайте! — истерически взвизгнула брюнетка, двинувшись на Мехреньгина с самым угрожающим видом. — Это мое! Мое! Это мои фамильные драгоценности!

— Я же вам говорил, девушка, что я не нервный, — капитан немножко отступил. — Так что на мою психику такие штучки не действуют. А насчет фамильных драгоценностей что-то не верится… Меня, знаете ли, терзают смутные сомненья!

Дверь за спиной Мехреньгина открылась, и в приемную ввалился Жека Топтунов. Удивленно взглянув на своего напарника и разъяренную брюнетку, он проговорил:

— А чего это вы тут делаете? Валентин, ты зачем мне звонил, опять за старое взялся? Загадки разгадываешь?

— Да разгадал уже! — отмахнулся от него Мехреньгин. — Осталось только ответ проверить. Ты, Жека, взгляни — можешь эту шкатулочку открыть? Девушка вот утверждает, что там ее драгоценности фамильные…

— Это мы на раз! — заверил напарника Жека, взял в руки шкатулку и поковырялся в замочке согнутой проволочкой. Замочек щелкнул и открылся.

— И как ты это делаешь? — завистливо протянул Мехреньгин, откидывая крышку шкатулки.

— Семафоров научил! — скромно ответил Жека.

— Мое, мое! — причитала брюнетка. — Дайте хоть поглядеть, гады…

— Глядите, пожалуйста, — Мехреньгин протянул ей открытую шкатулку, — только сомневаюсь, что вы именно это искали…

— Что это?! — Девица растерянно уставилась на содержимое шкатулки.

Там лежал перевязанный выцветшей шелковой лентой локон светлых волос и несколько писем.

— «Дорогая Софи, — прочитал начало одного из них Жека, — наша любовь — самое дорогое, что было у меня в жизни…»

— Зараза старая! — взвыла брюнетка. — Вот сволочи… это они меня втянули, Сережка с Костиком…

— Фамилии, пожалуйста! — оживился Мехреньгин. — И поподробнее — кто такая старая зараза и во что конкретно втянули вас Сережка с Костиком…

И девица рассказала ему душераздирающую историю.

Год назад она снимала комнату у древней старухи по имени Софья Сигизмундовна. Старуха явно происходила из какой-то дворянской семьи, в квартире было много антикварных вещей, но больше всего хозяйка дорожила письменным столом из красного дерева с инкрустациями и бронзовыми накладками. То и дело она повторяла, что в этом столе у нее хранится самое дорогое.

Молодая съемщица не очень-то верила в болтовню хозяйки, считала, что та впала в маразм. Но как-то, уже сменив квартиру, рассказала о Софье Сигизмундовне своему новому знакомому Сереже. Тот очень оживился и попросил ее познакомить со старой аристократкой.

Однако, когда они приехали по ее адресу, выяснилось, что Софья Сигизмундовна недавно умерла, а ее наследники уже успели распродать всю мебель. Сережа, подключив к расследованию своего шустрого брата Костика, артиста одного из мелких театров, выяснил, в какой антикварный салон попал письменный стол. Однако стол уже был продан.

Сунув небольшую денежку продавцу, братья выяснили, что стол купил директор фирмы «Астра-центр».

И тогда у братьев сложилась гениальная комбинация.

Приближалось Рождество, и никого в бизнес-центре не удивило бы появление Санта-Клауса.

Роль самого Санты вызвался сыграть Костик — благо роста он был очень маленького и прежде подрабатывал, играя Деда Мороза на новогодних детских утренниках.

Саночки нашли дома и разрисовали цветной гуашью, костюм Санта-Клауса у Костика остался с прошлого Нового года. Для достоверности нужен был северный олень. И тут, проходя мимо магазина игрушек, Костик увидел очень симпатичного оленя.

Сперва оленя хотели купить, но он стоил очень дорого, и Сереже показалось, что гораздо прикольнее будет разыграть продавцов и похитить необходимый реквизит.

Так и сделали.

Накануне операции оленя, саночки и Костика в костюме Санты завезли в бизнес-центр, а когда все сотрудники разошлись по домам и охранник отправился на обход, Костик пошел на дело.

Он проник в офис «Астры», простучал письменный стол и нашел тайник со шкатулкой.

Однако, когда Костик уже хотел покинуть офис, туда неожиданно заявился охранник.

Его пришлось оглушить, но Костик побоялся попасться с поличным и, спрятав шкатулку в офисе, вернулся под елку, где изображал Санта-Клауса до прихода милиции. Когда прибыл наряд и дверь открыли, он незаметно выскользнул на улицу, пользуясь тем, что менты с ходу поперли на второй этаж.

— Ну, он сказал, где спрятал шкатулку, но побоялся снова приходить сюда, так что пришлось мне идти за ней… — закончила брюнетка рассказ.

— Вот что, милая, — вступил в разговор Жека, — если вы сейчас быстренько сообщите мне координаты своего приятеля и его преступного братца, возможно, с вами поступят более гуманно.

— Это как? — растерялась брюнетка.

— В камеру не посажу! — рявкнул Жека.

— Записывайте! — тут же согласилась сообразительная брюнетка.

— Что здесь происходит? — в дверях возник директор Илья Васильевич.

— Происходит задержание преступника! — объявил Жека. — Попрошу не мешать работе милиции!

Директор шарахнулся в сторону и натолкнулся на шкаф, с которого тут же посыпались пыльные папки и рулоны. Илья Васильевич закрыл голову руками и громко чихнул. Потом увидел, во что превратился его темно-синий костюм в узкую полоску, и закричал сердито:

— Татьяна! Ну когда это кончится? Давно просил разобрать эти папки! Совершенно не умеете работать! Буду применять санкции!

— Да мне плевать на твои санкции! — неожиданно заорала тихая секретарша. — Я вообще увольняюсь через три дня! Замуж выхожу и уезжаю!

Она бросила на пол чашку с остывающим китайским чаем и выбежала из комнаты.

— Беда с персоналом, — огорченно сказал директор, рассматривая осколки в луже.

— Не расстраивайтесь, господин Калошин, — весело сказал Мехреньгин, — я вам найду секретаршу. Симпатичная, работящая, а уж аккуратная… И зовут так же, как вашу бывшую, — Татьяна, так что не перепутаете…

— Буду очень благодарен, — оживился директор, — только я Кокошин…

Анна Данилова

Криминальный спектакль

У ворот она увидела такси. Кроме нее, оттуда, из этого ада, именуемого тюрьмой, не вышел сегодня никто. Вероятно, эта чистенькая, канареечного цвета машина поджидает кого-то из персонала. Сегодня Рождество. Головы у всех, в том числе и у надзирательниц, не говоря уже о высшем начальстве, заняты мечтами о том, как бы скорее добраться до дома, приготовить праздничный ужин и отметить Рождество. Мила тоже должна отпраздновать — сполна. И Рождество, и свое досрочное освобождение. Хотя разве оно не явилось для нее настоящим рождественским подарком? Да о таком можно было только мечтать! Вместо десяти лет — всего лишь год тюрьмы. Да и то, ее отпустили бы еще месяц назад, просто слишком много времени ушло на оформление документов и разные формальности.

Из такси вышел водитель и направился прямо к Миле.

— Здравствуйте, вы — Мила Горкина?

«Горкина, с вещами — на выход!»

Водитель с рябым лицом, страшный, как атомная война. Его физиономией гвозди, что ли, забивали?

— Да. Я — Горкина.

— Тогда я за вами. Я должен доставить вас домой. Мне сказали, что ключи от вашей квартиры находятся у вас. Так?

— Так. И кто же это такой хороший, нанявший вас?

— Мне сказали, что вы его знаете.

— Ладно, поехали. — Она уже поняла, что он все равно не скажет. Таковы правила.

В тоненькой курточке было холодно стоять на морозе. Ветер продувал ее насквозь. Было бы глупо подхватить простуду в день освобождения.

Водитель открыл дверцу машины, Мила бросила на заднее сиденье сумку с тем, что вряд ли можно было назвать полноценными вещами, сама села на переднее, достала сигарету и, не спросив водителя, можно ли здесь курить, с наслаждением затянулась. Машина тронулась, покатила по заснеженной ровной дороге в сторону города.

* * *

Сейчас, глядя на дорогу и проплывающие мимо заснеженные поля, перелески, куцые смородиновые посадки, думалось куда лучше, чем в камере. Там ее слишком многое отвлекало: новая обстановка, душившие ее слезы обиды, чувство полной незащищенности и беспросветности. Ее посадили за убийство.

Сокамерницы знали только, что она убила женщину. А вот что она ее вовсе не убивала — об этом не знал никто. Да Мила ничего и не рассказывала, потому что знала — все равно не поверят. Ведь в тюрьме сидят, если их байки послушать, только невиновные. И это тоже неписаные правила. Заключенные сначала придумывают легенду о своей невиновности. А потом начинают и сами в нее верить. Так удобнее существовать — не так страшно.

Не хотелось походить на настоящих убийц! А их сразу видно: в их глазах отпечаталась страшная, веющая холодком картинка содеянного, да только они об этом сами не знают. Каждый выживает, как может. Пусть они и живут в придуманном ими мире.

Верила ли она, что справедливость восторжествует? Верила. Иначе невозможно жить. Иначе нет смысла жить! Вот только как же случилось, что этот кровавый клубок распутали, во всем разобрались, и ее отпустили? Милу вызвали и просто сказали, что в ее деле появились новые обстоятельства и настоящий убийца Галины Воронцовой — другой человек. Знала ли она имя настоящего убийцы? Догадывалась, хотя и не хотела верить в весь этот кошмар, в это предательство.

«Почему вы молчите, Мила? Почему? Я же ваш адвокат, вы должны рассказать мне все, как было. Я должен знать правду, тогда мне будет легче вас защищать». Она до сих пор помнила лицо адвоката. Бесплатного адвоката (он был молодой, с бледным веснушчатым лицом и добрыми глазами). Ему навязали ее дело. Каждый адвокат должен время от времени вести дела неимущих клиентов. Таких, как она.

Мила бы и рассказала этому молоденькому адвокату всю правду, если бы… Если бы не стыд, которым она захлебывалась, не позволявший ей вздохнуть полной грудью.

* * *

Они были подругами, Мила и Светлана. Обеим — по двадцать три года. Светлана — замужем за Виталием Дибичем, финансовым директором «Вита-Банка», Мила — незамужняя. Она работала оператором в этом банке. Светлана, ясное дело, покровительствовала Миле, и ей это, судя по всему, нравилось. Она попросила мужа помочь Миле получить кредит на ремонт квартиры и покупку мебели, да и просто давала Миле деньги в долг, понятное дело, без процентов.

Светлана нигде не работала, часто приглашала Милу то выпить чашку кофе где-нибудь в городе, то сходить вместе с ней в кино, театр, парикмахерскую, по магазинам, к зубному — за компанию. Это была обычная женская дружба, не обремененная, к счастью, ревностью: Светлана знала, что Виталий никогда не нравился Миле, а потому была спокойна на этот счет. А что еще могло бы омрачить женскую дружбу? Разве что зависть. Но не завидовать молодой красивой жене финансового директора банка невозможно по определению. Поэтому Светлана делала все от нее зависящее, чтобы ее подруга ни в чем не нуждалась. Ей было удобнее так. Вернее, так было удобно и комфортно обеим. Виталий тоже привык к постоянному присутствию в их доме Милы и воспринимал ее почти как родственницу. Он не возражал, когда Мила оставалась у них ночевать, когда она позволяла себе иногда появиться в кухне в пижаме, как и Светлана. Кроме того, Мила скрашивала одиночество жены: Светлана все реже упрекала мужа в том, что он поздно возвращается, что его практически и не бывает дома. Придя поздно вечером, он мог застать свою жену и Милу, спящими на диване перед работающим телевизором, и это нисколько не раздражало его, напротив — он был благодарен Миле за то, что она по жизни играет роль компаньонки его жены. Куда хуже получилось бы, заведи себе Светлана любовника — от скуки или чтобы насолить мужу, не оказывающему ей должного внимания.

Так, во всяком случае, думала Мила.

«Они приручили меня».

* * *

Конечно, она завидовала Светлане! И скрывала свою зависть за семью печатями. Но это не могло не читаться в ее глазах, в тоне голоса, в поведении. Светлана должна была выбрать себе в подруги кого-то другого: женщину, равную ей, тоже жену какого-нибудь банкира или политического деятеля. Но жизнь распорядилась по-своему. Быть может, Светлане было удобно держать при себе компаньонку — женщину, от нее зависящую, обросшую долгами и привязанную к ней долларовыми цепями. Иногда Мила спрашивала себя, а не порвать ли ей эти цепи — расплатиться наконец с долгами и расстаться с подружкой, с которой ей становилось все сложнее и сложнее строить отношения. Она чувствовала, как между ними образуется какая-то зияющая пустота, и пустотой этой она считала отсутствие искренности, душевности.

Светлана жила практически без проблем. Всегда счастливая, улыбающаяся, готовая помочь всем и каждому. Одно время она даже занималась благотворительностью, собирала деньги для какого-то интерната, но потом бросила это занятие — устала. В сущности, она была настоящей пустышкой, человеком неинтересным, ничем не увлекающимся (кроме себя самой, разумеется). «Хотя, с другой стороны, — рассуждала Мила, — я-то ведь тоже ничего собой не представляю. Не рисую, не пою, не танцую, даже книг не читаю. Разве что детективы и любовные романы. А что душа? И душа моя пуста, как бутылка из-под колы. Но таких, как я, много. Большинство».

* * *

Сначала была радость от сознания, что она обрела подругу, близкого человека, да к тому же еще от подруги есть реальная материальная польза. Потом дружба переросла в привязанность, и это тоже было приятно — теперь Мила, одинокая женщина, стала кому-то нужна и знала, что всегда, когда ей захочется, она сможет прийти к Дибичам. Или Света приедет к ней. И кто бы мог предположить, что это симпатичное чувство когда-нибудь перерастет в качественно другое ощущение — усталости. Мила стала тяготиться обществом Светланы, ей уже казалось, что ее используют, манипулируют ею, постепенно делают ее фоном, на котором и без того респектабельная Светлана выглядит на порядок эффектнее, благополучнее Милы. Хотя бывали и светлые дни, и тогда ей думалось, что ничего подобного нет — она просто все выдумала, а ее жизнь без Светланы лишилась бы того комфорта и уверенности в завтрашнем дне, как сейчас.

Когда у Милы появлялся молодой человек, Светлана, не перебивая, внимательно выслушивала ее длинные, полные мелких подробностей рассказы — впечатления о свиданиях, и в такие минуты Мила бывала счастлива тем, что у нее есть подруга, с которой можно поделиться самым сокровенным. Тем более что Светлана Милу понимала, а потому ее мнение, ее комментарии казались Миле более весомыми и интересными, чем слова человека постороннего.

В свою очередь, Мила тоже была посвящена в тайны личной жизни Светланы и, как могла, помогала ей многое скрывать от Виталия. Тем более что это было делом нетрудным — он почти не бывал дома.

Так, к примеру, она знала, что Светлана встречается с молодым человеком по имени Никита. Так, ничего не значащая связь.

* * *

В канун Рождества они ходили по магазинам в поисках подарков: для себя, друг для друга, для Дибича, для Никиты.

Москва переливалась новогодними огнями, в витринах, казалось, было рассыпано золото и драгоценные камни — как все было красиво, ярко, празднично, дорого! Елочки, украшенные красивыми сверкающими шарами, стеклянными гирляндами, искусственным снегом. А под ногами поскрипывает настоящий чистый, притоптанный тысячью ног январский снежок. И пахнет в воздухе особенно — чем-то свежим, волшебным, сладким и холодным.

* * *

Светлана, худенькая блондинка в белой норковой шубке и такой же миниатюрной шапочке, вышла из машины, хлопнув дверцей.

— Совершенно негде парковать машину! Это просто невозможно. Мне что теперь, за две улицы ее ставить? Ладно, Милка, пойдем. Честно говоря, я уже устала. Ноги прямо гудят. И что интересно, ты заметила? Все, что мы сейчас накупили, — это для себя, любимых. Ну не знаю я, что дарить Витальке, не знаю! Вкуса у него все равно никакого. Так-то у него все есть. Какую-нибудь безделушку? Так ему на работе подарят, просто завалят разными офисными штучками стоимостью в чугунный мост, пальмами в кадках, рододендронами и прочим! Это сейчас модно. Слушай, а может, подарить ему какую-нибудь самую простую и милую вещь — свитер? Знаешь, такой, норвежский, белый с синим жаккардовым орнаментом. У него был такой в юности, я видела на фотографиях. Очень даже мило! Вот только где бы такой найти? Мила, ау! Ты почему молчишь?

У Милы болел живот, ее подташнивало, и вообще она смертельно устала от хождений по магазинам и оттого, что многие вещи, которые могла себе позволить Света, она, Мила, купить не могла. А потому тихонько страдала, не подавая виду. Конечно, она знала, что Светлана может одолжить ей любую сумму, но пользоваться этим не хотела. И так уже была в долгах как в шелках.

— Я не молчу. Я думаю.

— И о чем же ты думаешь? — Они вошли в меховой магазин, и Светлана походкой женщины, которая в состоянии купить весь этот магазин, подошла к стеллажу с шапками.

— О чем я думаю? Не знаю. Сегодня Рождество, ты будешь с Виталием, то есть со своей семьей, а я — так, в придачу.

Она впервые высказала то, что думает. И ей почему-то было все равно, как отреагирует на это Света.

— Как это — в придачу? Что ты такое говоришь? И часто тебя посещают подобные мысли?

— В последнее время — часто, — призналась Мила. — Понимаешь, я постепенно как бы стала членом вашей семьи, вот только в качестве кого — еще не поняла. Может, ты уже и пожалела, что так приблизила меня к себе, но боишься сказать мне об этом. Так ты не стесняйся. Может, вам хочется побыть дома вдвоем, а тут — я.

Светлана повернулась и удивленно посмотрела на Милу.

— Милочка, да ты что? Может, ты меня просто плохо знаешь? Вообще-то, я не со всеми такая. Я хочу сказать, что никогда ничего не делаю против своей воли. Разве что сплю со своим мужем, — она сморщила свой маленький напудренный нос. — Если бы ты мне, как тебе кажется, надоела… Давай уж называть вещи своими именами? Так вот, если бы это случилось, то я нашла бы способ отвадить тебя от своего дома. Причем сделала бы это элегантно, так, что ты бы ничего и не заподозрила. То есть ты бы не обиделась.

— Правда? Значит, ты хочешь сказать, что мое общество тебя устраивает больше, чем общество твоего мужа?

Они подошли к шубам, и Светлана с помощью продавщицы надела длинную, до пола, шубу из черно-бурой лисицы. Кружась перед зеркалом, она продолжала развивать тему, говорила тихо, так, что ее едва было слышно:

— Ты, наверное, думаешь, что у меня много денег, а потому я могу решить любую свою проблему. Могу позволить себе любой подарок, исполнение любого желания? Нет, подружка! Все не так-то просто. Деньги — это, конечно, хорошо. Но источник этих денег — это мой муж, которого я совершенно не люблю, и думаю, что и он не очень-то любит меня. Иначе он чаще бывал бы дома, со мной. Я бы с удовольствием связала свою жизнь с другим мужчиной, ты знаешь, о ком я говорю. Но я не нужна Никите без денег. Да и Виталий меня не отпустит. Несмотря на наши сложные отношения, ему важно, чтобы у него была жена, семья, дом. А в качестве жены ему нужна только я, понимаешь? Он доверяет мне, привязан ко мне по-своему. Я — его тыл, ясно?

— И где же выход? — Мила погладила ладонью пышный драгоценный мех шубы, подумала, что в такой элегантной вещи любая женщина, даже самая последняя замухрышка, выглядела бы королевой. Светлана же смотрелась в ней просто шикарно.

— Ну, что, берем?

— Не знаю. — Мила пожала плечами. — Что значит — берем?

— Хочешь — примерь! Да ты не стесняйся. Может, я хочу подарить тебе ее на Рождество. — Светлана лукаво улыбнулась, показывая очень белые зубы.

— Ну и шуточки у тебя!

— Скажи, ты хотела бы получить на Рождество эту шубу?

— Хотела бы, — честно ответила Мила. — Но только не от тебя, от моей подруги, а от какого-нибудь мужчины, который полюбил бы меня по-настоящему, понимаешь?

— Все это чепуха. Мужчина у тебя рано или поздно все равно появится. А шуба тебе нужна прямо сейчас. Давай надевай!

Мила с удовольствием взяла в руки легкую пушистую шубу, надела, закуталась в нее, закружилась по торговому залу.

— А ты не хочешь спросить, что я хотела бы в подарок?

— Хочу. — Мила была поглощена новыми ощущениями и предвкушением близкого счастья. А что, Светлана — такая, она может и подарить ей эту шубку! Ей это ничего не стоит.

— Я хотела бы провести это Рождество с Никитой, — сказала Светлана, заглядывая Миле в глаза.

— Но… — Мила вернулась в реальность. Она обязана была войти в положение подруги. — Но это же невозможно, ты сама знаешь. Тебе же не нужна просто компания, где бы был и он? Я правильно понимаю?

— Я хочу, чтобы нас было только двое — я и Никита.

— А куда же мы денем Виталия?

— Вопрос! Знаешь, у меня есть один план… Но потребуется твоя помощь.

— Я с удовольствием помогу тебе.

Светлана небрежно бросила подошедшей продавщице:

— Мы покупаем эту шубу. — Затем шепнула на ухо Миле: — Это тебе от меня, дорогая подружка!

* * *

Мила вышла из магазина, пошатываясь. Ноги не держали ее. Она волновалась. В машине она сказала:

— Это очень дорогой подарок!

— Брось! Послушай лучше, что я придумала…

Они покатили по мокрым от растаявшего снега улицам Москвы.

— План очень простой. Никто не знает моего мужа лучше, чем я, так?

— Наверное.

— И я знаю, чего он боится больше всего на свете.

— И чего же?

— Оказаться втянутым в какую-нибудь криминальную историю. Боится тюрьмы!

— Все ее боятся. Это нормально.

— Но он очень боится! И еще ценит комфорт и положение в обществе, которое он занимает. Вот нам и надо будет на всю ночь вырвать его из этого комфорта и напугать до полусмерти! Поверь мне, у него железные нервы, и, когда все закончится, он быстро придет в себя. Но в результате моего плана ты получишь полмиллиона долларов, а я — Никиту, на всю ночь, а то и на сутки!

— Светка, ты меня заинтриговала! Полмиллиона долларов? И что же такое я должна сделать, чтобы все это получилось?

— Да ничего особенного. Ты должна будешь позвонить Виталию и сообщить ему изменившимся голосом, что его жена, то есть я, нахожусь сейчас в квартире своей лучшей подруги, Людмилы Горкиной, с любовником. Тсс! Слушай и не перебивай! Я знаю Виталика, он сразу же примчится к тебе домой. Увидит меня, полуголую, выходящую, скажем, из ванной комнаты. Мужчины, понятное дело, в квартире не окажется. Но на столике в гостиной будет стоять распечатанная бутылка шампанского и два фужера. Виталик набросится на меня с упреками, начнет выспрашивать, где мой любовник…

— А где в это время буду я? — Мила слушала ее, качая головой и не в силах поверить, что такое вообще возможно и что Света не шутит.

— В соседней комнате. Спрячешься где-нибудь.

— Но Виталик же примется искать любовника! Везде!

— Значит, ты спрячешься в подъезде. Но ты должна внимательно слушать все, что он будет говорить! Это важно — появиться тебе придется в самый ответственный момент.

— Не поняла?

— Я спровоцирую его, чтобы он меня ударил! Встану неподалеку от окна, там проходит батарея. Я оскорблю его, скажу, что он импотент и все такое, поэтому так поздно и приходит с работы.

— А что, он действительно импотент?

— Мила, что за вопрос?! Конечно, нет! Поэтому-то он и взовьется! Бросится на меня, ударит… Я упаду и якобы ударюсь головой о батарею. И в эту самую минуту войдешь ты! Увидишь эту картину и все «поймешь». Сразу же бросишься ко мне, приложишь палец к сонной артерии и скажешь страшным голосом, что я мертва. Виталик больше всего на свете боится мертвецов. Он поверит тебе. Не сбежит, нет. Ему будет важно договориться с тобой. А ты веди себя естественно. Ты спросишь его: за что ты, мол, жену убил? Что она тебе сделала? Ведь она так тебя любила! Он расскажет тебе о звонке, о любовнике и что я была раздета. И тогда ты заявишь, что мы с тобой были в кафе, я опрокинула на себя кофе и мы приехали сюда, поскольку твой дом находится неподалеку, чтобы застирать мое платье. У тебя кончился сахар, и ты, оставив меня дома, отлучилась ненадолго в магазин. Он спросит о шампанском. Ты, потупив глазки, скажешь, что у тебя ночью был гость. И все!

— И что потом? — Мила еле дышала.

— Потом? Он спросит тебя — что же теперь делать? Ты скажешь, что в таких случаях принято вызывать милицию. Он будет умолять тебя не звонить туда. И вот тогда ты прикинешься настоящей стервой и скажешь ему, что готова избавиться от тела, но не меньше, чем за миллион долларов! Скажешь, что ты устала вечно находиться в моей тени и тебе нужны деньги. Я знаю Виталика — даже в этой ситуации он станет торговаться. Не уступай ему до тех пор, пока не поймешь, что можно остановиться на полумиллионе. Он согласится!

— А если ему будет проще убить и меня, как свидетельницу?

— Да никогда! Нет, даже и не думай!

— И что дальше?

— Ты скажешь, что начнешь действовать только после того, как получишь деньги. Он предложит тебе поехать с ним к Алику, это его друг, у него в сейфе всегда есть наличные. И вы отправитесь на Смоленскую площадь. Ты подождешь Виталия в машине, он принесет тебе деньги, и ты их пересчитаешь. Понимаешь, он должен понять, что ты — та еще штучка, но тем не менее проделаешь свою часть работы, как и обещала.

— Света! Но сумею ли я?

— Сумеешь! Тем более когда речь идет о таких деньгах! Так вот. Он отдаст тебе деньги, привезет обратно к тебе домой, и ты скажешь, что он может не волноваться — ты никогда его не выдашь. Он не вернется домой. Ему будет страшно. Скорее всего, он всю ночь пропьянствует в компании того же Алика или еще с кем-то. А я… я буду свободна!

— А что же будет потом? Ведь ты — жива! И на следующий день вернешься домой!

— Вернусь. Обмотаю свою голову бинтом, лягу и начну страдать. Когда Виталик вернется и увидит меня…

— Света, да он просто с ума сойдет!

— А я думаю, что он страшно обрадуется. Представь себе — мужик пил всю ночь, переживал по поводу того, что убил собственную жену! К тому же он мог не до конца поверить тебе. Мало ли… так?

— Так.

— А тут я — живая и относительно здоровая. Он сразу же успокоится.

— Но он потребует свои деньги обратно!

— Я скажу ему, что я в курсе всей этой истории. Что он — мерзавец. И моя разбитая голова стоит гораздо большего.

— Света, он придет в себя и потребует вернуть ему деньги. И в каком виде я перед ним предстану? Алчной сволочью? Отношения наши с ним, да и с тобой, испортятся, мы уже не сможем, как прежде, дружить, встречаться.

— Мила, предоставь это дело мне!

— Или… Или ты скажешь ему, что мы разыграли его?

— А почему бы и нет?

— Но тогда я тем более должна будут вернуть ему деньги!

— Мы скажем, что провели всю ночь в ресторане, пили… И у нас эти деньги украли.

— Света, но это все звучит очень неубедительно. Просто нелепо!

— Положись на меня! Главное, что эти деньги останутся у тебя. Ты сможешь купить недвижимость в Европе. Или открыть свой бизнес в Москве. Я тебе помогу.

— Но в чем смысл этого рискованного плана? Я-то, положим, получу полмиллиона долларов. Это понятно. А ты? Проведешь ночь с Никитой, и все? Но ведь ты можешь сделать это и меньшей кровью. Я что хочу сказать: к примеру, сделай вид, что уезжаешь куда-нибудь, за границу или в Подмосковье, в санаторий. К чему такие сложности?

Тут Света резко затормозила. И, глядя прямо перед собой, сказала:

— Я хочу, чтобы он испугался! Понимаешь? А еще хочу узнать: на самом ли деле он такой трус, что бросит меня, вернее, мой труп, открестится от него, взвалит всю ответственность за мою смерть на чужие — на твои, Мила, — плечи и будет себе жить спокойно дальше?

— Но, вероятно, все сложится совсем не так, как ты говоришь. Во-первых, он не приедет по анонимному звонку. Во-вторых, он не ударит тебя, и тогда никакой инсценировки не получится. В-третьих, он сам вызовет милицию. И что мы тогда будем делать?

— В том-то все и дело, моя дорогая Мила, — произнесла Светлана со вздохом, — что весь план основывается на моем знании натуры этого человека. Повторяю, я слишком хорошо его знаю, а потому могу спрогнозировать все его действия.

* * *

Прошел целый год, а в ее ушах постоянно звенит этот голос. Как же все совпало в тот день! И насколько же хорошо надо быть знать ее, чтобы спрогнозировать действия самой Милы! Конечно, ей же только что подарили шубу, да еще какую! Она была в эйфории, она была счастлива и думала только о том, когда же наконец останется одна, чтобы насладиться этой шубой — надеть ее и спокойно, без посторонних глаз, покружиться в ней перед зеркалом. Миле казалось, что с появлением в ее жизни такой шубы произойдут изменения и в ее личном плане. И непременно найдется кто-нибудь — увидит ее в таком роскошном наряде, и… Мысли наивные, но это — ее мысли. И она сама — наивная дурочка. И как же она могла после всего, произошедшего с ней в тот вечер, рассказать все это адвокату, пусть даже и бесплатному? Он вполне мог предложить ей пройти обследование на предмет ее психического здоровья (или нездоровья).

Но он — мужчина, и ему никто и никогда не дарил шубу стоимостью в несколько тысяч долларов. А потому он был не в состоянии понять ее поступки и разобраться в их мотивах.

* * *

Она вышла из такси и медленно поднялась на крыльцо. Сколько раз она представляла себе это возвращение домой! Вот откроет она сейчас дверь своей квартиры, войдет…

Тогда, в прежней жизни, которую Мила теперь будет называть про себя — «до тюрьмы», все произошло слишком быстро, чтобы она могла в чем-то разобраться. Но кое-что она запомнила хорошо. Даже слишком хорошо! Деньги. Она помнила, куда спрятала деньги. Но в ее квартире в ту ночь побывало слишком много людей. Слишком…

* * *

— Ты не могла бы дать мне ключи от твоей квартиры? Понимаешь, я должна приготовиться. Все обставить таким образом, словно я там действительно находилась с любовником. Мне необходимо вжиться в роль. Я и шубу твою отвезу к тебе домой. А ты сними номер в какой-нибудь гостинице.

— Зачем? — Мила уже ничего не понимала.

— Как зачем? А где же ты проведешь ночь?

— Дома…

— Как же ты сможешь оставаться дома, если в твоей квартире останемся мы с Никитой? Да, кстати, прикупи две бутылки хорошего шампанского. Одну мы откроем для инсценировки, а вторая останется нам с Никитой.

— Света, по-моему, это очень рискованно! А вдруг туда нагрянет твой муж? Что, если он решит раскаяться, вызовет милицию?

— Ты хочешь сказать, что Виталик вдруг, ни с того ни с сего, захочет в тюрьму? Вот так, сразу и резко? Послушай, Мила! По-моему, план отличный. Ну да, тебе придется провести Рождество в гостиничном номере. Зато ты получила шубу и еще цапнешь полмиллиона долларов! Я думаю, неплохая плата за то, что ты, в сущности, ничего не будешь делать. Ведь тебе надо будет только позвонить Виталику, а потом, когда он меня, мягко говоря, «убьет», провести с ним переговоры, поторговаться. Ведь это же не тебя, а меня он ударит! Кстати, надо бы поставить на видное место какую-нибудь вазу или пепельницу, которой он захочет меня прибить.

— Света, я боюсь!

— Я, значит, не боюсь, а ты боишься? Глупости все это! Надо жить в свое удовольствие, понимаешь? И все средства для этого хороши, тем более что мы-то с тобой чисты, никого не убиваем, не грабим. Так ты дашь мне свои ключи?

Мила отдала ей ключи и вышла из машины. Ей предстояло позвонить Виталию Дибичу.

* * *

Она исполнила все в точности. Нашла телефонную кабину, набрала номер мобильного телефона Виталия и сказала придушенным голосом, что его жена сейчас проводит время со своим молодым любовником в квартире своей подружки — Милы Горкиной. Это абсолютно точно, он может поехать и проверить.

— А ты кто? — каким-то механическим голосом спросил Виталий.

— Доброжелатель, — произнесла Мила и повесила трубку.

Теперь предстояло снять номер в гостинице. В какой? Где-нибудь подальше от центра. Она вспомнила, как одна ее знакомая рассказывала, что ее любовник снимал номер для их встреч в гостинице «Берлин», неподалеку от станции метро «Каховская». Тихое место, рядом с Севастопольской площадью. Правда, далековато. Успеет ли она вернуться к приходу Виталия? Она позвонила Светлане, и та успокоила Милу, сказав, что никого еще нет и она постарается растянуть сцену ревности как раз до возвращения подруги.

* * *

— Вам одноместный стандарт или двухместный? — спросила девушка за конторкой.

— Одноместный. — Мила едва справлялась с волнением. Ей то и дело хотелось позвонить Светлане и сказать, что она отказывается от всего этого — не справится она с порученной ей ролью, вернет шубу, и все. А что, в этом тоже есть свои плюсы — ничего страшного не произойдет, если она порвет отношения с семьей Дибичей! Ничего.

Номер, однако, она сняла. Заплатила за два дня — на всякий случай.

По дороге домой купила шампанское.

Все — первая часть плана завершилась.

* * *

Дома у Милы все было подготовлено, как и говорила Светлана. На журнальном столике в гостиной — два фужера.

— Ты принесла шампанское? — Светлана носилась по квартире в нижнем белье и сильно нервничала. Мила подумала: «Сама все это затеяла».

— Да, принесла.

— Открывай одну бутылку!

Мила покорно открыла.

— Знаешь, я что-то боюсь…

— Ничего не бойся и положись на меня. — Светлана вдруг остановилась и схватилась за голову. — Господи, хоть бы он не огрел меня слишком сильно! Чтобы я, не дай бог, не окочурилась… Вот смеху-то будет! Как я выгляжу?

— Очень даже соблазнительно. Белье у тебя — секси! Прическа растрепана. Словно ты только рассталась с мужиком.

— Вот и отлично. Все! А теперь тебе надо выйти из квартиры и спрятаться где-нибудь на лестнице, потому что Виталик будет искать моего любовника по всей квартире. И если обнаружит тебя, вряд ли распустит руки.

— Чем это в квартире пахнет? Никак не пойму.

— Не слишком удачные духи. Но пусть Виталик подумает, что это одеколон моего любовника.

— Ничего себе духи! Так воняют…

* * *

Мила вышла из квартиры, поднялась на один лестничный пролет, села на ступеньку и задумалась. Бред какой-то — весь этот план! Хотя… это их семейные дела. Пусть как хотят, так и разбираются.

* * *

Она услышала, что лифт поднимается. Что-то слишком долго, вполне вероятно — на ее этаж. Сердце ее сжалось. Точно. Вот он, лифт! Двери распахнулись, Мила выглянула из-за перил и увидела Виталия. Он был в распахнутом черном пальто до пят, в съехавшей на ухо меховой шапке. Лицо — красное. Что-то сейчас будет!

Дибич принялся изо всех сил давить на кнопку звонка. Раз, два… пять, семь… Наконец, дверь приоткрылась, и Виталий буквально ввалился в квартиру, вероятно, сильно толкнув свою жену. Слышно было, как Света начала возмущаться. И тут Мила явственно разобрала выкрики Виталия:

— Так вот где ты, шалава, встречаешь своих любовников?! Где эта сучка Мила? Приютила тебя с твоим!..

Мила почувствовала, что краснеет. Она слышала громкие голоса, доносившиеся уже из глубины ее квартиры, потом раздался звук топающих ног — это, вероятно, Дибич, носился по комнатам в поисках любовника своей жены.

Потом начался настоящий скандал — с криками, взаимными упреками, оскорблениями. Они прямо-таки уничтожали друг друга словами, словно ядом плевались.

— Не-на-вижу тебя, мразь!!! Говорю же тебе, здесь никого не было и быть не могло, просто мы с Милой пошли в кафе, я пролила кофе на платье, это все! Зашла сюда, чтобы замыть пятно! — Света рыдала в голос, очень натурально, как настоящая актриса! — Поэтому-то я и разделась!

— Врешь, сука! — шипел разъяренный Дибич. — Сучка, шлюха, б…!

— А ты… ты… Импотент несчастный! Ничего сам не можешь, вот тебе и мерещится, что твоя жена с другими спит! Ублюдок!

— Кто импотент?! Я?!

— Ну не я же! — злобно усмехнулась Светлана. — Ну? Почему ты остановился? Да ты ни на что не способен, понял? Разве что ударить меня! Вот это ты можешь! Ну, ну? Что же ты медлишь? Ведь тебе хочется меня убить, размазать по стенке!

И тут раздался глуховатый неприятный стук, и сразу стало тихо. Очень тихо. Готово дело. Теперь — ее выход.

И Мила, с порога крикнув: «Светик, это я, почему ты дверь не заперла?!» — спокойно вошла в комнату. Она увидела лежавшую на полу Светлану — лицом в пол, как-то странно изогнувшись. Над ней, с вазой в руке — Виталий Дибич. Лицо красное, мокрое. Он тяжело дышал и переводил взгляд с тела жена на Милу и обратно.

— Виталий, почему ты здесь? Что случилось? Ты что… ударил ее?! — Мила бросилась к подруге, хотела было перевернуть ее на спину, но потом решила, что Светлане будет трудно лежать лицом к мужу и изображать мертвую. Пусть лежит так, как она сочла более удобным.

— Скажи, что она делала у тебя? — охрипшим от волнения голосом спросил Виталий. — С кем она была? Я нашел ее вот в таком виде… в неглиже!

— Мы с ней в кафе были, она кофе пролила на платье. Заехали ко мне — замыть.

— А ты где была?

— А у меня сахар кончился, я в магазин пошла… А что? Виталий!

Она сделала вид, что щупает сонную артерию Светланы.

— Ты ударил ее вазой, это я поняла. Но, по-моему, она не дышит! Ты ударил ее по голове?

— Ну не по заднице же! — рявкнул Дибич.

Он был огромный, сильный, такой страшный в эту минуту! Мила подумала, что ему ничего не стоит пришибить и ее, как свидетельницу. Может, признаться пока не поздно, что все это — розыгрыш? Но Светлана ее не простит, никогда. И тогда придется отдать шубу.

— Виталий… Она… она умерла!

В ту секунду, когда Мила произносила эту страшную фразу, ей и самой показалось, что ее подружка мертва.

— Ты что?! Щупай хорошенько! Ну?

— Возьми в ее сумочке зеркальце, поднесем к губам и проверим. Но она не дышит! Это же ясно! Смотри — грудь не поднимается!

Виталий дрожащими руками принялся потрошить сумочку жены. Достал пудреницу, отдал Миле, та открыла ее и поднесла зеркальцем к губам Светланы. Конечно, не так близко, как надо бы.

— Вот, смотри… не запотело! Что же ты наделал, Виталий?! Ты убил ее, понимаешь?!

— Этого не может быть… — прошептал он и сел прямо на пол, рядом с женой. Сначала хотел взять ее за запястье, но потом, видимо, испугавшись, что она действительно мертва, отдернул руку.

— Что теперь делать, Мила?! Я не хотел! Мне позвонили и сказали, что она… что у нее другой мужчина и она встречается с ним у тебя дома.

— Ты же работаешь в банке, Виталя! Вспомни, скольким людям мы отказывали в кредите? У нас много врагов, — не растерялась Мила. — Надо звонить в милицию…

— Стой! Какая еще милиция?! Я не могу! Ты только представь, что будет, если мы вызовем милицию? Меня же посадят! Моя жизнь кончится в ту же самую минуту! Я не для того так много работал, чтобы завершить свои дни в тюрьме!

Мила выдержала довольно долгую паузу, словно ей понадобилось время для того, чтобы придумать план.

— Виталя… Есть один выход. Тем более что убийство произошло в моей квартире.

— Выход? Интересно… Какой же?

— Я скажу коротко. Мне нужны деньги. Ты сейчас уходишь и приносишь мне деньги. Миллион долларов, наличными. Уверена, что у тебя этих миллионов не один и не два. Оставляешь мне деньги, я при тебе вытираю отпечатки твоих пальцев и обуви везде, где только можно, и ты уходишь. А остальное — дело техники.

— Что ты задумала?! Мила…

— Я избавлюсь от тела. Это моя забота. А ты позаботься о том, чтобы раздобыть в ближайший час миллион долларов.

— Так… Стоп… Подожди! Ты хочешь сказать, что ты за миллион готова взять убийство на себя?!

— Еще чего?! Нет. Просто я уничтожу все следы. Ты займись своим алиби. Тебя здесь не было, понимаешь? У тебя просто пропала жена. Ты подашь заявление в розыск. А дальше — веди себя естественно. Ищи жену, переживай, убивайся. Но ее никто и никогда не найдет.

— Куда ты ее… денешь?

— Тебя это не касается. Есть у меня на примете одно место…

— Миллион… Это много, зайка… очень много! — Он смотрел на нее, буквально впившись взглядом в ее лицо. — Это очень большие деньги.

— Тогда звони в милицию. Сам увидишь, что тут начнется. Мало тебе не покажется.

Они долго торговались. Как на базаре. Сошлись, как и предполагала Светлана, на пятистах тысячах долларов.

— Ты жмот, но я согласна. Привезешь деньги.

— Ну уж нет! Мы поедем вместе. Но предварительно уничтожим следы моего пребывания в твоей квартире.

— Нет, так не пойдет, господин банкир! Ты сотрешь все отпечатки, а потом твои люди хлопнут меня где-нибудь в темном месте? Нет, ты сам привезешь мне деньги.

— Тогда поедем вместе. Чтобы ни тебе, ни мне не было обидно. Один мой друг, Алик, может дать мне деньги. Я только позвоню ему.

* * *

Они вернулись лишь через три часа. На улице стемнело, в комнатах пришлось зажечь свет. Мила прижимала к груди пакет с деньгами. Да, Светлана была права: ничего особенного ей и не пришлось делать. Сейчас они уничтожат следы пребывания Виталия, и он отправится к своим друзьям, будет пить всю ночь. Светлана приведет себя в порядок, позвонит Никите, и они проведут ночь любви здесь, в этой квартире. А Мила с деньгами, накинув на плечи новенькую шубу, отправится в гостиницу «Берлин» — отсыпаться. Все, план сработал!

— Главное, обтереть эту вазу, — говорил Виталий, натягивая на пальцы белые хирургические перчатки. — Дай-ка мне тряпку.

* * *

Они вытирали ручки двери, косяки, все, к чему мог прикоснуться Виталий.

— А теперь ты оставь свои пальчики на вазе, — вдруг потребовал он.

— Да пожалуйста! — Она схватила вазу обеими руками. — Еще где-нибудь оставить? Ты пойми, это же моя квартира, здесь полно моих отпечатков.

— Ладно, Людмила. — Дибич перешагнул через бездыханное тело своей жены и, стягивая на ходу перчатки, направился к выходу. — Сделай все как следует. Господи, прости меня!

Он перекрестился и вышел.

Мила вернулась в гостиную.

— Все, Светик, можешь вставать. Маскарад окончен… ну же! Тебе помочь?

Она взяла Светлану за руку и вдруг поняла, что она совсем холодная.

— Ты замерзла, вот черт! Может, ты сознание потеряла? Этот жлоб так сильно ударил тебя? Ну же, Света, вставай!

Она с трудом перевернула ее и, увидев лицо, обрамленное грубо сделанным париком из белых волос, закричала.

Это была совершенно другая женщина. И она была мертва!

* * *

Мила достала ключи и отперла дверь. Вошла. Удивилась, увидев вместо грязного, убогого жилища, которое она оставила, когда ее забирали в наручниках, как убийцу, чистую ухоженную квартиру: все блестит, нигде ни пылинки… Она включила свет. В углу гостиной стояла наряженная пушистая елочка. Что это?! Камерный сон? Плод ее воспаленного, болезненного воображения? Откуда здесь взяться елочке?

Самое невероятное заключалось в том, что стол был накрыт. На две персоны. Бутылка вина, фужеры, салаты, торт… Что же это за волшебник? Кто так постарался встретить ее после целого года отсутствия?

— Мила…

Она услышала этот голос. Резко повернулась и вздрогнула…

— Не бойся. Я хотела устроить для тебя праздник. В честь твоего возвращения.

Светлана в черном открытом платье появилась, как призрак.

— Прости меня, прошу тебя! Я тебе все-все объясню. И отблагодарю тебя за все… за все.

— Да ты вроде уже сделала это. — Каждое слово давалось Миле с трудом. — Помнишь ту шубу? Я даже не знаю, где она сейчас. Да и была ли она? Не приснилась ли?

— Нет, она на месте. Висит в твоем шкафу.

Светлана подошла к ней, и Мила отпрянула, словно действительно поверила в то, что перед ней — призрак.

— Как ты вошла в мой дом?

— У меня были твои ключи, разве ты забыла? Ты же сама мне их давала, в тот день.

— Я не хочу тебя видеть.

— Прошу тебя, прими ванну, надень что-нибудь красивое — я позаботилась о том, чтобы ты, вернувшись, могла принарядиться. Открой шкаф.

— Ты действительно думаешь, что после всего, что мне пришлось из-за тебя вынести, я смогу успокоиться при виде новой кофточки или платья? Ты думаешь, что меня можно купить за какие-то шмотки?!

— А деньги… Где твои деньги?

— Это ты меня спрашиваешь?!

* * *

Светлана была права. Чистая, красивая, в дорогом платье и сверкающих бриллиантах, она являла собой разительный контраст с бывшей «зэчкой» Милой.

Мила поплелась в ванную комнату. Боже, как же она мечтала поскорее забраться в свою любимую ванну, до краев полную теплой душистой воды!

* * *

Светлана вошла еле слышно. Присела на краешек ванны.

— Я постараюсь объяснить тебе в двух словах, что же произошло на самом деле. Да, мы поступили с тобой скверно. Но так иногда случается в жизни — ты предаешь самых близких.

— Кто та женщина, чей труп нашли в моей квартире? — сухо спросила Мила.

— Виталик сбил двух маленьких детей и уехал с места преступления. Дети остались живы, но их сильно покалечило. Эта женщина была свидетельницей наезда. Она шантажировала Виталия.

— И что?

— Она обнаглела, заявилась к нам домой, угрожала рассказать все в милиции. И он убил ее. Ударил по голове вазой. Примерно такой же, хрустальной, как и твоя. Надо было что-то предпринимать. Куда-то подкинуть труп. И мы придумали эту историю.

— Ерунда какая-то! Зачем, если вы могли просто вывезти ее за город?

— Если бы ее нашли, началось бы следствие, и на Виталика вышли бы. Он хотел, чтобы за это убийство отсидел конкретный человек, и мы подумали, что им можешь стать только ты.

— Но почему?

— Потому что только с тобой можно было договориться.

— А ты не боишься, что я тебя убью? По-настоящему! За всю эту подлость, за все, что вы со мной сделали?!

— Я понимаю тебя, — кивнула Света.

* * *

Странное дело, но злости Мила почему-то уже не испытывала — она устала злиться, строить планы мести. Остались лишь апатия и усталость.

— Как и когда вам удалось подкинуть в мою квартиру тело этой женщины? — Ей все еще было любопытно.

— Ты ездила в гостиницу, покупала шампанское. Времени было много. Мы завернули труп в ковер, привезли на машине, подняли в твою квартиру и спрятали под кроватью в спальне. Помнишь, ты еще говорила, что в квартире дурно пахнет? Виталик убил ее еще вечером, и целую ночь труп пролежал у нас дома.

— Значит, вся эта история с шубой… Спектакль?

— Мила… У нас не было другого выхода! К тому же, будь ты поумнее, плюс если бы не реакция соседей на наши крики… Кто бы мог подумать, что мы с Виталиком настолько увлечемся, что станем орать друг на друга так, что перепугаем всех твоих соседей? Это они вызвали милицию. А если бы они ее не вызвали и если бы ты не растерялась, то сделала бы все. Как вы и договаривались с Виталиком.

— В смысле?!

— Постаралась бы надежно спрятать тело этой женщины. Вот и все.

— Но почему? Почему я, а не вы, должна была это сделать?!

— Да потому что он тебе заплатил, дуреха! Ведь он же дал тебе деньги? Дал?

— Мы поехали с ним к его другу, Алику, Виталий взял у него деньги, и мы вернулись ко мне. Там я на его глазах вытерла отпечатки его пальцев, где только было можно. С вазы тоже.

— Это была уже другая ваза, Мила. Это была наша ваза! Со следами крови той женщины.

— Значит, это не вы вызвали милицию? — переспросила Мила.

— Нет, не мы. Это твои соседи. Когда, кстати, приехала милиция?

— Сразу после ухода Виталия, когда я затормошила тебя… вернее, тот труп. Я-то думала, что это — ты.

— Могу себе представить, как ты удивилась!

Мила смотрела на Светлану и спрашивала себя: как вообще земля носит таких людей? Таких уродов?

— И вы, зная, что меня загребла милиция, продолжали сохранять полное спокойствие?

— А чего нам-то было бояться, если ты собственноручно стерла отпечатки наших следов и припечатала свои пальчики к вазе, к орудию убийства? Мы к этому не имели никакого отношения! К тому же мы знали: если ты начнешь давать показания и расскажешь о том, что было на самом деле, тебе никто ни за что не поверит. Будь спокойна! Насколько мне известно, ты и на суде не проронила ни слова, не говоря уже о следствии. Ты купилась на шубу и на обещанные тебе полмиллиона долларов — в этом и был наш основной расчет. Жаль, подружка, что ты так и не успела потратить эти денежки и тебя сразу же упрятали за решетку.

— Да, жаль. Света, мне надо вылезти из ванны. Надеюсь, ты не собираешься меня утопить?

— Нет. Я выйду.

Мила выбралась из ванны, накинула халат и заперлась изнутри. Замерла, прислушиваясь к звукам, доносившимся из глубины квартиры. Она услышала, как заработал телевизор.

Подошла к стиральной машинке, открыла ее.

Денег, которые она успела спрятать (завернув пачки в пододеяльник) перед появлением в квартире работников милиции, не было. Да уж, глупо, предельно глупо было на что-то рассчитывать. Глупо! Она села на краешек ванны и заплакала.

* * *

Мила не помнила, сколько времени она провела, запершись в ванной. Быть может, целых полчаса.

Вернулась в гостиную и нашла Светлану в кресле. Завернувшись в плед, та плакала. Услышав шаги, она подняла мокрое красное лицо. Хотела что-то сказать, но Мила опередила ее:

— Послушай, дорогуша, по-моему, тебе надо убираться отсюда, и чем скорее, тем лучше. Вот только ответь мне на последний вопрос. Как получилось, что меня выпустили? Неужели твой Дибич сам пришел в милицию и покаялся? Рассказал, как все было? И его посадили, а меня выпустили?

— Нет, все было не так. Но тебя это не должно волновать. Ты же искала деньги. Спрятанные тобой в стиральной машинке в тот злополучный день, ведь так? Я видела, как изменилось твое лицо, когда ты вышла из ванной. Деньги… Их не нашли, то есть не украли. Представляешь, они так и лежали в машинке! Долгое время. Пока я не стала время от времени приходить сюда — ностальгировать. Ты думаешь, что я такая черствая, что я дрянь, сволочь? Наверное, ты права. Но мне так не хватало тебя, наших с тобой посиделок, разговоров, шатаний по магазинам… Мне было с тобой спокойно, комфортно. И, главное, не одиноко. Я знаю, что со мной может быть скучно, но я такая, ничего не поделаешь. Я, в сущности, лентяйка, жила в полное свое удовольствие, нигде никогда не работала, пользовалась всеми благами, которые мне предоставлял Виталий. Я, как могла, старалась помочь тебе, чтобы ты почувствовала себя почти ровней мне. Глупо, правда? Но я все делала для тебя искренне, ничего не требуя взамен. Ты была мне как сестра!

— Зачем ты мне все это говоришь? Что ты задумала на этот раз? Где спрятала очередного покойника? И что ты там сказала про мои деньги? Ты забрала их?

— Понимаю твой тон. Я его заслужила. Понимаешь, я приводила в порядок твою квартиру. Решила перестирать постельное белье. И обнаружила в машинке полмиллиона долларов. Я, честно говоря, думала, что Виталик даст тебе фальшивые. Но они были настоящие, я проверяла.

— И ты пришла сказать мне, что…

— Я привезла их тебе. Вот они.

Светлана поднялась и принесла из передней большую хозяйственную сумку. Открыла ее и высыпала на стол пачки долларов.

— Они твои. Но предложение у меня к тебе было. Да, было… Думаю, ты бы все равно его не приняла.

— Любопытно. — Настроение у Милы заметно поднялось. Она с трудом это скрывала, хотя и понимала, что так просто деньги не возвращают. Светлане снова что-то от нее понадобилось!

— Я хотела бы вернуть наши отношения. Чтобы все стало как прежде.

— Ты хочешь купить нашу дружбу?

— Грубо говоря, да. Я понимаю: сегодня не самый удачный вечер для подобного разговора. Но я осталась совсем одна.

Мила ждала подвоха. Она напряглась, а потом, пользуясь молчанием Светланы, принялась укладывать деньги обратно в сумку.

«Я заслужила их, заслужила, заработала! Тюремной отсидкой!»

— Ладно. Я пойду. Все испортила! Я ничего не умею, даже нормально разговаривать. И деньги принесла, и извинилась вроде… Не знаю, что дальше делать, как себя вести. Разве что рассказать тебе настоящую правду?

— Сегодня прямо вечер откровений! — Усмехнувшись, Мила унесла сумку в спальню и вернулась.

Светлана плеснула себе коньяку.

— Он меня обманул! В смысле, соврал про двух маленьких детей, которых он вроде бы задавил. И эта женщина… Словом, недавно я узнала, что она — не простая шантажистка. Что это — Катя! Да, ту женщину, кстати, звали Катя. Так вот, она была вроде бы как второй женой Виталия. Забеременела. Стала настаивать на нашем с ним разводе. Словом, стала вести себя как настоящая истеричка. Заявилась к нам домой! Между ними произошел, видимо, серьезный разговор, дело дошло до потасовки, вот он и ударил ее вазой. Я узнала об этом случайно и совсем недавно. О том, что она была его любовницей, почти женой. Поэтому-то я его и сдала! Нашла твоего адвоката, того, молоденького, и все-все ему рассказала. Он ведь долго не мог понять, почему ты молчишь и ничего не говоришь в свое оправдание. Вот я ему и объяснила, какую мы состряпали с Дибичем историю. Потом принесла рубашку Виталия с каплями крови этой Кати. Понимаешь, в твоем случае полностью отсутствовал мотив. По моему настоянию следствие было возобновлено, появилось много новых фактов, я постаралась их предоставить. И в результате мой Виталик теперь в камере, ждет суда. И не любил он меня никогда! Никогда!

Светлана встала, отряхнулась, словно ее платье было в крошках, улыбнулась печально и направилась к выходу.

— Да, чуть не забыла. С Рождеством тебя, дорогая подружка!

* * *

Мила сидела за столом, подперев лицо ладонями, и смотрела на дверь, за которой скрылась Светлана. Непостижимый человек! Удивительный! Она так до конца и не поняла, что они сотворили вместе. Другая бы просто исчезла и никогда не появлялась, а эта… Пришла, привела в порядок квартиру, накупила каких-то вещей, накрыла стол… Деньги принесла, сохранила!

Мила раза три порывалась встать и догнать Свету, схватить за плечи и сказать: «Подожди! Не уходи!» Но так и не остановила бывшую подругу.

Минутами Миле казалось, что она только что разговаривала с той, прежней Светланой, которую любила по-своему, к которой была привязана. Но только не с той, сыгравшей с ней такую злую шутку и посадившей ее за решетку.

Еще подумалось: расскажи она кому-нибудь эту историю — никто не поверит. Хотя недаром же говорят, что предать тебя могут лишь самые близкие люди.

* * *

Мила оделась и вышла из дома. Повсюду ощущался праздник: в окнах сверкали огни новогодних елок, из распахнутых форточек доносились голоса, смех, музыка. Под ногами поскрипывал снег, такой чистый, упругий, голубоватый.

Мила шла в красивой дорогой шубе, но ничего вокруг нее не происходило: никто не бросался к ней со словами восхищения, ничто не менялось, и новая жизнь словно и не начиналась. Она была свободна, богата, относительно здорова (если не считать хронического нервного расстройства), ей было куда вернуться, что поесть и выпить. Только не было той, чьей тенью она была последние годы, чью жизнь она сопровождала, не думая о быстротечности времени, о необратимости своих собственных ошибок.

«Я осталась одна. Совсем одна».

И вдруг в воздухе словно произошло какое-то движение, и дышать стало необыкновенно легко. «Я одна. Я никому ничем не обязана! И мне совершенно необязательно подчинять ритм своей жизни той женщине, которой я служила».

* * *

Ей захотелось домой. К себе домой. И чтобы никого не было. Только она и ее мысли о будущем. А будущее у нее непременно будет!

* * *

В подъезд она почти вбежала, поднялась на лифте на свой этаж и чуть не столкнулась с каким-то человеком.

— Привет! — сказал молодой мужчина, и видно было, как он обрадовался, увидев Милу. — Вы меня не узнаете?

Это был ее молодой адвокат. С бледным веснушчатым лицом.

— Узнала… Да-да, я вас узнала!

— Я знал, что вы сегодня… вернетесь. У меня — вот! — Он покачал в руке коробку с тортом, горлышко от бутылки шампанского высовывалось из кармана его куртки. — Подумалось, что вам будет скучно одной после всего, что вам пришлось пережить. Да и просто… Так хотелось вас увидеть… Поговорить. Я же знал, всегда знал, что вы были ни при чем!

Мила зажмурилась, потом открыла глаза — видение не исчезло.

Молодой человек продолжал держать торт и улыбаться, радуясь их встрече.

Она снова зажмурилась… открыла глаза и улыбнулась в ответ.

Дарья Калинина

Парад наследников

Сегодняшний день выдался на редкость студеным и морозным. Но все равно на сердцах у людей было радостно и светло. Ведь это был не обычный день, а Рождество Христово — один из главных христианских праздников. Рождение Христа праздновалось по всей России с большим отрывом от всего остального христианского мира.

Но кому какое дело на Руси до иностранщины? Когда хотим, тогда и празднуем. И уж если взялись, то мы отпразднуем его, как ни чопорные англичане, ни сентиментальные немцы, ни высокомерные испанцы или шведы не умеют и никогда не сумеют. Никогда им не угнаться за шумной радостью, которая царит в этот день и на улицах, и в церквях, и в домах.

Примерно так думали разрумянившиеся от морозного воздуха люди, стоящие перед многочисленными открытыми в этот день храмами.

Однако у большой компании, которая подъехала к одному из родильных домов города на трех иномарках и длинном пронзительно синем лимузине, была сегодня еще лишняя причина для ликования. Это были друзья и родственники одной из рожениц. И сегодня, в Рождество, они не стояли на церковной службе, они приехали встречать мамочку и ее новорожденного сынишку.

К тому времени, когда кортеж остановился перед зданием родильного дома, погода улучшилась. Выглянуло солнышко — редкий гость зимой в наших широтах. И все сочли это добрым предзнаменованием.

— Видишь, даже природа нашему празднику радуется, — сказала Татьяна Владленовна — свекровь новоявленной мамочки, толкнув своего спутника в бок.

Ее спутником был отнюдь не муж. Тот пошел вместе с сыном, чтобы выяснить, скоро ли им отдадут долгожданного наследника. Место мужа в данный момент занимал молодой человек слоноподобного телосложения, однако с очень приятным и открытым лицом.

— И очень хорошо, — пробасил он уверенным голосом. — До дома добираться будет проще.

— Вечно ты, Еремушка, во всем рациональное видишь. Весь в своего дядю — моего мужа. Нет бы просто порадоваться.

— Я и радуюсь.

И молодой человек улыбнулся. Улыбка у него вышла чуточку застенчивая, но она только добавила ему очарования.

Тем временем, все родственники и друзья вывалились из машин и столпились у лимузина. Он притягивал их, и было от чего. Лимузин был хорош. С красивой надписью на боку, приветствующей новорожденного младенца, он нестерпимо сверкал в лучах солнца. Все его металлические детали были начищены так, что глазам становилось больно. Не сфотографироваться на фоне этой роскошной машины было бы просто непростительно глупо.

Остальные машины тоже были недешевыми. К тому же отец новорожденного распорядился украсить их шариками, лентами и букетами живых цветов.

— Орхидеи уже подмерзли, — заметила одна гостья, поеживаясь в своей коротенькой шубке. — Надо было брать розы. А то и искусственные цветы.

Ее слова услышала Татьяна Владленовна. Породистые тонкие ноздри ее тут же гневно раздулись. И, несмотря на дородность фигуры, она так резко повернулась к говорившей, что полы ее роскошной норковой, с теплым золотистым подшерстком, шубы взметнулись и задели ближайший сугроб. Тут же поднялось облачко снежной пыли, которая осела на других гостях, но Татьяна Владленовна не обратила на это ни малейшего внимания.

— Что вы такое говорите, милочка?! — сердито обратилась она к девушке. — Мой внук будет иметь все самое лучшее. Какие еще искусственные цветы? Зачем нам традиционные розы? Мы же не нищие какие-нибудь, слава богу!

И она была права. Ни у одного человека в мире не повернулся бы язык назвать мужа Татьяны Владленовны — Виктора Семеновича — нищим. Разве что эмир Дубая мог бы слегка скривиться, когда при нем озвучили бы сумму, в которую оценивалось состояние Виктора Семеновича. Но для нашей страны, да и для всего остального мира, Виктор Семенович был очень и очень богатым человеком.

Ему принадлежал контрольный пакет акций нескольких весьма преуспевающих банков. Парочка сталелитейных заводиков на Урале. Также ему принадлежали рудники и копи, в которых добывалось сырье для этих самых заводиков. Ну, и еще всякая мелочь вроде нескольких горнодобывающих комплексов, которые он поднял буквально с нуля, из разрухи. Он дал работу людям, построил школы, детские сады, магазины, поликлиники. Фактически Виктору Семеновичу принадлежал целый кусок Урала, который он опекал и использовал как рачительный и справедливый хозяин.

— Ну, скоро они там? — нетерпеливо спросила Татьяна Владленовна у мужа, который вышел в этот момент из ворот родильного дома.

— Да, дорогая. Идем. Пора встречать нашего внучка — нашего Павлика!

И, не удержавшись, Виктор Семенович прижал к себе жену.

— Дождались, мать! — громогласно провозгласил он. — Дождались, старушка!

— Какая я тебе старушка? — смеясь, высвобождалась из его объятий жена. — Нашел старушку! Да я младше тебя на целых пять лет!

— Ну, не старушка, так бабушка, — согласился Виктор Семенович. — На бабушку ты ведь, моя кошечка, согласна?

— Это дело другое! О внуке мы с тобой мечтаем вот уже почти пять лет. А где Сережа?

— Жену ждет.

— А Павлушка? Внучек?

— Его вынесут, когда все соберутся.

— Так чего же мы ждем! — воскликнула Татьяна Владленовна. — Не могу дождаться, когда увижу нашего крошку! Идемте! Все за мной!

И гости шумною толпою устремились за ней и ее мужем. Когда они вошли, в холле родильного дома мигом стало тесновато.

— Сколько же вас тут? — недовольно пробурчал охранник, но мигом заткнулся, увидев Виктора Семеновича и его жену.

От этих двоих за версту несло огромными деньгами. Появлению их в этом родильном доме предшествовала целая история. Разумеется, Виктор Семенович мог оплатить услуги любой самой лучшей европейской клиники. Но сын настоял на этом родильном доме.

— Тут отличные врачи, — твердил он. — И Аннушка будет рядом.

— Что за чушь! Врачи не волшебники. Нужно еще оборудование, медикаменты, квалифицированный обслуживающий персонал!

— Персонал тут получше, чем в клиниках Европы. И оборудование на уровне. А все медикаменты, которые могут понадобиться, мы купим.

Сергея поддержала его жена. И старшему поколению семьи Земляковых оставалось только уступить.

— Ну, дело ваше, — пробормотал Виктор Семенович. — Но если вы мне не родите здорового внука или с ним что-то случится в этом вашем роддоме, то…

Он не договорил, но глаза его яростно сверкнули. Сергей потупился. А его жена и вовсе съежилась. Они оба знали, что нрав у Виктора Семеновича крут. С теми, кто не выполнял его распоряжений, расправа у него была короткой. Вон, и без разговоров! Сумка, улица! Это касалось работников на его предприятиях, это касалось прислуги в доме, и это же правило распространялось также и на сына с невесткой.

Сергей отлично знал, что отец буквально зациклен на внуке. Только во внуке он видел продолжение своего рода. А лучше, чтобы внуков было несколько. И все мальчики.

— Девки мне не нужны! — много раз повторял он, сидя в кругу семьи. — Хватит с меня девок. От девок никакой пользы. Вырастут, выскочат замуж, сменят фамилию, и — прости-прощай родная семья. Если и вспомнят, так только если жареный петух в жопу клюнет или деньги понадобятся.

Татьяна Владленовна обычно в таких случаях кивала, а Сергей скромно помалкивал. Ему-то что? Он ведь родился мальчиком и являлся единственным наследником всего состояния Виктора Семеновича. Три его родных старших сестры были не в счет. Виктор Семенович выдал их всех замуж, обеспечив каждой солидное приданое. Но не скрыл от своих дочерей, что это и все, на что они и их мужья могут надеяться.

— Никакого наследства девки от меня не получат! Замужняя дочь что отрезанный ломоть. Была, и нету. Мужей я вам дал, приданое им за вас дал, пусть теперь ваши мужики о вас позаботятся. На то они и мужики, а вы лишь бабы. Мозгов у вас кот наплакал. Так что вам дома сидеть, хозяйство вести, детей воспитывать. Вот ваша бабская доля. Другой вам нет, и быть не должно!

И, провожая дочерей замуж, отец говорил им:

— Идите к мужьям, там ваша судьба. А в мой дом милости просим, но только в гости!

Одним словом, в огромном, построенном Виктором Семеновичем доме проживали лишь он сам, его жена, сын с невесткой и многочисленный штат прислуги, призванный обслуживать и угождать барам. На первом месте в табели о рангах стоял сам хозяин, потом его жена, сын, и на последнем месте была невестка — Аннушка. И ей не забывали об этом напоминать.

Впрочем, девушка была настолько невозмутимой, что ее это, казалось, совершенно не волновало. Даже сегодня, когда все гости приехали встречать Аню и ее новорожденного сынишку, свекровь и свекор быстро указали невестке ее место.

— Родила — молодец! — кивнул Ане свекор. — Мальчишка здоров, за это тоже тебя хвалю! Справилась!

— Хоть какая-то от тебя польза появилась, — добавила свекровь. — Сколько ты нам нервов истрепала, вспомнить страшно! Пять лет! Целых пять лет не могла родить!

— Я старалась.

— Молчи! — тут же прикрикнул на нее муж. — Маме лучше знать!

— Я старалась, — повторила несчастная женщина.

— Помолчи! Пусть мать скажет!

— Да что там говорить! — махнула рукой Татьяна Владленовна. — Все тут знают, сколько нам внука ждать пришлось. Другие бы уж давно бесплодную прочь прогнали. Только ради тебя, Сереженька, терпели неумеху!

Аннушку передернуло. Но она, верная своей обычной привычке молчать, промолчала и на этот раз. Она взглянула на мужа с откровенной ненавистью. И со скрытой издевкой — на роскошно одетых и буквально лопающихся от торжества свекра и свекровь. Но ни Сергей, ни Виктор Семенович с женой ничего не заметили.

— Где наследник? Где наш мальчик? — волновались они.

— Сейчас вынесут!

— Сергей, деньги приготовил? — послышалось из толпы. — За наследника выкуп полагается давать!

В этот момент в дверях появилась принарядившаяся по этому случаю акушерка и торжественно провозгласила:

— Земляков Павлик! Кто отец? Получите!

Сергей шагнул вперед. Вытянул дрожащие руки и взял голубое одеяльце с зайчиками, перевязанное такой же голубой лентой.

— Мальчик!

— Павлушка!

— Наследник!

Сергей сграбастал сына одной рукой. А второй неуклюже сунул акушерке пухлый конверт с деньгами, который ему еще дома передал отец. И когда акушерка, не удержавшись, заглянула внутрь, то чуть не упала от изумления прямо на ступенях. И было от чего пошатнуться бедной женщине. Такой суммы ей не отваливали за всю ее карьеру. Да что там ей! Никому в этом родильном доме и не снилось, чтобы за ребенка заплатили столько, что можно было купить вполне неплохую новую отечественную машину.

Когда она пришла в себя и огляделась по сторонам, то ни счастливого отца, ни новорожденного, ни гостей уже не было. Все они отправились отмечать знаменательное событие в дом Виктора Семеновича.

— Заедем в церковь! — кричал счастливый дед. — Всех озолочу!

Виктор Семенович в самом деле скупил чуть ли не весь запас самых толстых свечей и начал расставлять их перед всеми иконами без разбора. Он словно опьянел от ликования. Но никто не смел его остановить или как-то иначе помешать. Миллионер желал чудить.

— Когда я родился, папа тоже так себя вел? — шепотом спросил у матери Сергей.

— Он был счастлив.

— Но…

— Он был счастлив!

И Сергей замолчал. Он с детства привык, что его родители никогда и ничего никому из детей не объясняют. Родительское слово было законом в семье Земляковых. А ведь Сергей уже вырос из коротких штанишек, и отец мог бы поговорить с ним как со взрослым, но пока что этого не случилось ни разу.

— А теперь домой! Нет, сначала на Неву! Будем делать салют!

Гости изумленно переглянулись. Был белый день. Ярко светило солнце. О каком фейерверке может идти речь?

Но оказалось, что у Виктора Семеновича все предусмотрено. Дымовые шашки с яркими хвостами разноцветного дыма взлетели высоко в небо, выделывая там немыслимые пируэты.

Вж-ж-ж! Вж-ж-ж! Взлетали ракеты одна за другой. Гости таращились вверх, изумленно перешептываясь. Вот дракон с золотым хвостом, рассыпающимся на чешуйки. Вот сказочная огромная рыба. Вот запряженная вороными конями колесница с каким-то рогатым божеством на месте возницы. Картин было много. И у упитанного Еремея, несмотря на солнечный день, от их дыма стало на душе как-то тревожно.

— Должно быть, я просто проголодался.

Но на всякий случай Еремей огляделся по сторонам. Может быть, еще кому-то из гостей передалось его тревожное состояние? Нет, все они смотрели в небо с детским восторгом. Однако кое-что странное Еремей все же увидел. А именно, ему показалось, что невдалеке, возле ярко-красной «Ауди» с тонированными стеклами, мелькнула короткая беличья шубка, которая была на виновнице торжества — Аннушке.

— Что за… — начал изумленный Еремей, но в этот момент представление закончилось. И Виктор Семенович первым рванул к машине, таща любимого племянника под руку.

— Пойдем, племяш! Отпразднуем! По-нашему! По-русски! Двойной у нас сегодня с тобой праздник, светлое Христово Рождество и появление моего внука!

Еремей хотел напомнить, что внук у его дяди появился не сегодня, а пять дней назад. Но быстро прикусил себе язык. Дядя был не из тех, кто стал бы терпеть придирки даже от родного и любимого племянника.

В машине было шумно. Молодежь — друзья и коллеги Сергея — начала праздновать прямо в машине, где было припасено шампанское, водка, мартини и коньяк. Так что к дому все подъехали уже в изрядно веселом настроении. Быстро выгрузились. И быстро прошли за стол, потому что проголодались.

Вышколенная прислуга со всех ног бросилась обслуживать гостей.

— Горячего нам! — громогласно распоряжался Виктор Семенович. — Водки! Икры! Закусок!

На столе и так не было свободного места. А слуги тащили и тащили горячие закуски. А как же иначе? Хозяин изволил пожелать горячее!

Гости набросились на поросенка, на жареного гуся с яблоками, на мясо с трюфелями и прочие деликатесы русской и европейской кухни. Не остались в стороне и холодные закуски. Они отлично пошли под разлитую по хрустальным графинам водочку. Ветчина, семужка, белые маринованные грибочки, миноги под кисло-сладким соусом, свежая зелень и многое-многое другое было на этом богатом столе.

— Тост! Отец, скажи тост за нашего внука! — воскликнула наконец разрумянившаяся от выпитой водки Татьяна Владленовна.

Виктор Семенович кивнул и обвел глазами стол и гостей. Вот его сын. Вот три его старшие дочки. Вот любимый племянник Еремушка. Нет, кого-то все же не хватало среди них.

— А где же Анька? — с набитым ртом произнес Виктор Семенович, обращаясь к сыну.

— Что?

— Жена твоя где?

— А?

И Сергей с таким изумлением огляделся по сторонам, что сразу же стало понятно: до сих пор он про жену и думать не думал.

— Наверное, с Павликом, — произнес он.

— Вовсе нет! — вмешалась мать. — Павлика я лично с рук на руки передала Маргарите.

Маргаритой звали старшую экономку в доме. Когда-то она была взята в семью, чтобы нянчить маленького Сережу и его сестер. С тех пор она тут и осталась. Маргарита жила в семье Земляковых так долго, что вполне могла сойти за родню. Собственно говоря, она и была им родней. Правда, очень и очень дальней. И помнила об этом только она сама. Земляковы помнили лишь то, что платят Маргарите деньги и, следовательно, она обязана выполнять все их капризы и прихоти.

— Маргарита! — зычно кликнула Татьяна Владленовна. — Неси Павлушку! И Анну зови!

Уже через мгновение в дверях появилась высокая, дородная женщина в чистом белом переднике, с младенцем на руках.

— Вот ваш наследничек! — со странным выражением на лице произнесла она.

— Неси его сюда! — распорядился Виктор Семенович. — Хочу посмотреть на внука!

Он отогнул вышитый уголок с одеяльца и с гордостью посмотрел на смешное сморщенное личико внука. Татьяна Владленовна наклонилась над ним.

— А нос-то! — восхищенно произнесла она. — Большой какой. Сразу видно, что парень.

— Наш нос! Земляковых!

Все тоже захотели взглянуть на ребенка. Ведь в роддоме никто его толком не рассмотрел. Еремей тоже наклонился к ребенку. Лично ему тот не показался каким-то особенно выдающимся. И никаких характерных черт, присущих исключительно Земляковым, он тоже не заметил. Ребенок был не похож ни на маму, ни на папу. Но его дед был совершенно уверен, что мальчишка — вылитая копия он сам.

— Мой внук! — с гордостью повторял он. — Моя кровь! Ну, сынок! Ну, уважил! Угодил старику! Теперь я тебя награждать буду!

Сергей подался вперед с такой готовностью, словно только и ждал этой фразы отца. Но тот внезапно замер. Отдав ребенка верной Маргарите, он оглядывался по сторонам. Наконец его взгляд остановился на сыне.

— Э-э-э! — протянул Виктор Семенович. — А где же твоя жена? Куда делась? Почему до сих пор не явилась?

— Анька? Говорю же, не знаю!

В голосе Сергея слышалось плохо скрытое раздражение.

— Где твоя жена? Зови ее сюда!

— Ну, зачем нам Анька? — взбрыкнул Сергей и тут же втянул голову в плечи, ожидая бури.

Но отец его сегодня был в благодушном настроении и поэтому только рассмеялся.

— Зови Аньку, дуралей! Как же без жены! Она с этого дня мать этого крохи!

И он ткнул пальцем себе за спину, где все еще маячила величественная фигура Маргариты.

— Марго, — обратился Сергей к своей няньке, — где моя жена?

— А я знаю?

— Но… — растерялся Сергей. — Как же? Разве она была не с Павлушей?

— Мальчика мне отдала Татьяна Владленовна. А где Анна, я понятия не имею.

Сергей поднялся со своего места.

— Пойду поищу ее, — сказал он. — Может быть, Анька прилегла.

— Пойди, сынок, — кивнула Татьяна Владленовна. — Пойди, миленький. И если Анька снова свои фокусы начнет выкидывать, мол, устала или плохо себя чувствует, ты меня зови. У меня найдется что ей сказать.

Муж одобрительно кивнул. Ни любящему свекру, ни свекрови и в голову не пришло, что женщина всего на пятый день после родов вполне имеет право почувствовать себя усталой и прилечь ненадолго в кровать, вместо того чтобы сидеть с ними за праздничным столом.

Сергей ушел. Но вскоре вернулся с вытянувшимся лицом.

— Ее нигде нет.

Татьяна Владленовна перестала жевать.

— Как это — нет?

— Так. Нет. В доме ее нет.

— Ты, наверное, плохо искал, — предположила мать.

— Хорошо я искал. В нашу спальню заглянул. И в ванную. Всю прислугу опросил. Аньки нигде нет.

— Что за чушь? Ничего не понимаю!

— Сам не понимаю!

— Куда же она могла деться?

К этому времени все гости стали прислушиваться к разговору за столом. Тема показалась им захватывающей. И все шумно принялись обсуждать, когда и кто видел Аньку в последний раз. Оказалось, что когда они приехали домой, то Аньки никто уже не видел. Павлушу вынесла из машины его бабушка. А матери рядом не было.

— Но в роддоме она была?

— Была! Точно была!

— А в церкви?

— Вроде бы была. Да, была!

— А на Неве?

Там Аньку тоже кто-то видел. Но вот как она садилась в машину после отгремевшего фейерверка, не мог сказать никто. И тут Еремей снова вспомнил мелькнувший рядом с «Ауди» с тонированными стеклами краешек шубки из белочки. Вроде бы Анна садилась в «Ауди».

— Что же это такое? — изумленно произнес Виктор Семенович, выслушав племянника. — Мы потеряли Аньку? Кто мог ее увезти?

— Что за чушь? — вмешалась его жена. — Анна не невеста, чтобы ее похищать.

— Серега, звони жене на трубку!

Сергей позвонил. Но трубка молчала.

— Отключено.

— Что за бред? У Аньки труба всегда в порядке!

— Значит, она ее отключила специально!

— Или… Или ее заставили это сделать! — произнес Еремей, и все изумленно уставились на него.

— Заставили? Кто заставил?

— Тот человек или те люди, которые похитили Аннушку.

— Похитили?! Похитили нашу Аню?

Теперь за праздничным столом стало необычайно тихо. И вдруг в наступившей тишине заплакал маленький Павлуша.

— О-о-ой! — заголосила Маргарита. — Бедный мальчишка! Бедный сиротка! Мамка тебя бросила!

— Заткнись! — рявкнул на нее Виктор Семенович, и Марго послушно заткнулась.

— Еще ничего не известно, — заявил Виктор Семенович. — Мы будем искать Аньку и найдем ее!

Но оптимистичный прогноз Виктора Семеновича не оправдался. Пропавшая невестка упорно не находилась. Телефон ее был отключен в течение целого часа. А затем по нему неожиданно ответил какой-то мужик.

— Алло, — пьяным голосом произнес он в трубку. — Какая, на хрен, тебе Анька? Не знаю я такой! Труба в снегу валялась. Да, именно валялась. И я ее нашел. Так что теперь она моя! А вашу симку я выкидываю, на хрен!

— Где вы находитесь? — только и успел спросить Сергей.

— На Ваське! — произнес мужик и выключил связь.

Итак, все сходилось. Похитители увезли Анну со стрелки Васильевского острова, отняли у нее телефон и выбросили его в снег.

— Увезли на той самой красной «Ауди» с тонированными стеклами, — пробормотал Виктор Семенович. — Ерема! Вспомни номера тачки!

Но Еремей номеров не помнил. Он даже не был до конца уверен, что Анна уехала именно на той самой «Ауди». Но тут вмешалась Маргарита.

— Видела я эту тачку! — пренебрежительно заявила она.

— Когда?

— Сегодня и видела.

— Где?

— Возле нашего дома.

— Что же ты молчала? — возмутилась Татьяна Владленовна.

— А че такого? Откуда я знала, что они нашу Анну поджидают! Мало ли машин по городу ездит!

— Ладно, ладно. Затараторила. Номера запомнила?

— Нет.

— Ну и иди отсюда! Чего застыла? Ребенка кормить пора!

— А чем я его покормлю? Молока у меня нету. Я вашему младенцу не мать!

— Пошли девок за сухой молочной смесью!

— Буду я еще младенца порошком пичкать!

— А у нас другой выход есть?

— Кормилицу внуку своему найдите! С вашими-то деньгами, небось, все возможно!

Виктор Семенович буквально онемел от такой наглости. Какая-то прислуга смеет указывать ЕМУ, ЕМУ! — что делать! Он уже открыл рот, чтобы призвать нахалку к порядку, но тут в дверь зазвонили.

— Кто там еще? Может быть, Анечка вернулась?

— Нет, не Анечка, — доложила Татьяна Владленовна, выглянув в окно. — Какая-то другая молодая женщина стоит.

— И что ей нужно? Татьяна, выясни.

Выяснять была отправлена одна из служанок. Она вернулась очень быстро и доложила:

— Та баба говорит, что у нас в доме ее ребенок.

— Что? — побагровел Виктор Семенович.

— Говорит, что мы украли у нее ребенка. И милицией грозится.

Виктор Семенович взревел:

— Гоните в шею сумасшедшую!

— Она говорит, что в больнице ейного мальчика подменили на вашу девочку. Вот она и пришла за своим дитем.

За столом повисла гнетущая тишина. Только тяжело дышал Виктор Семенович. Сергей с тревогой глянул на своего отца и поднялся с места:

— Ты слышала, что велел тебе хозяин? — рявкнул он на прислугу. — Вызови охрану и гони дуру в шею!

— Нет! — неожиданно воспротивился Виктор Семенович. — Света, приведи эту женщину сюда.

— Папа!

— Я сказал, приведите ее сюда!

Ослушаться его никто не посмел. И незваную гостью привели в столовую. На вид она была совсем девочкой. Под глазами у нее были огромные синяки. И выглядела она так, словно в любой момент могла упасть в обморок. Но, увидев на руках у Маргариты сверток с младенцем, она кинулась к ней и сделала попытку отнять ребенка.

— Сыночек! Ромочка! — кричала она при этом. — Отдай его! Это мой ребенок! Отдай!

— Стоп! Вы кто такая?

— Наташа я! Наташа Малькова! Я из роддома к вам приехала. Мы там вместе с вашей невесткой лежали. И это мой сын!

И женщина ткнула пальцем в сверток на руках у Маргариты.

— Отдайте! — зарыдала она. — Отдайте, я передумала! Забирайте свою девчонку, а мне верните моего мальчика. И деньги свои заберите!

— Какие деньги?

— А вот такие!

И с этими словами полоумная выхватила из-за пазухи целую пригоршню смятых долларов и кинула их прямо на пол.

— Не нужны мне ваши деньги! Ребенка верните! Ромочку!

Все гости в полном изумлении смотрели на странную женщину. Виктор Семенович был уже не багрового, а просто фиолетового цвета, словно спелый баклажан.

— Что… Что происходит? — сдавленным голосом произнес он и рванул воротник рубашки.

Пуговицы с треском полетели в разные стороны, а Татьяна Владленовна кинулась к мужу.

— Не волнуйся, дорогой! Разве ты не видишь, эта женщина безумна! Только сумасшедшей могло прийти в голову, что наш с тобой внук — это ее ребенок!

Виктор Семенович повернул голову в сторону сына:

— Сергей! Что происходит?

Сергей был бледен. И косился куда-то в сторону.

— Чей это ребенок? — требовательно спросил у него отец.

— Я не знаю. Мой.

— Ты уверен?

— Да.

Но голос Сергея прозвучал так неуверенно, что даже родная мать ему не поверила.

— Сергей! — уже строже произнес отец.

— Ну что? Что — Сергей? Откуда я знаю, кто эта баба? Конечно, она сумасшедшая!

— А вот и нет! — закричала в ответ Наташа. — Я понормальней многих буду! Это не мне идея в голову пришла. Это вам! Вам и вашей жене!

— Какая идея?

— А такая! Подменить младенцев! У вас ведь девчонка родилась. А у меня парень. Здоровенький и красивенький. Врачи ему сразу же десятку поставили. Высший балл! А ваша девчонка едва на семерочку натянула!

Это было уже слишком. Виктор Семенович вскочил со своего места и заорал:

— Что происходит?! Черт подери, Сергей! Объясни нам, кто эта баба?

— Я не знаю! Первый раз в жизни ее вижу!

— Врешь! У меня и доказательства есть! — закричала на него Наташа. — Твоя жена мне не только долларов отсыпала. Но и еще кое-что дала.

— Что?

— Медальон! Вот!

И Наташа с торжеством вытащила из-за ворота тяжелую золотую цепь с подвеской в виде медальона, чья крышечка была густо усыпана рубинами.

— Это наш медальон! — ахнула Татьяна Владленовна. — Там частица святых мощей из Иерусалима. Только… Ничего не понимаю, как он попал к этой женщине? Я подарила его Анне, когда она забеременела! Специально привезла.

— А она отдала его мне!

— Зачем?

— Вместо платы. Небось, дорогая вещица! Уникальная! Вот она и отдала его мне вместе с деньгами, чтобы я согласилась своего Ромочку обменять на вашу девчонку.

В столовой наступила тишина. Все гости осмысливали услышанное. А Наташа продолжала говорить. Тараторила она быстро-быстро, явно опасаясь, что ее в любой момент могут остановить, а то и вовсе вышвырнуть из этого богатого и чванливого дома, куда она явилась незваной-непрошеной.

— Не знаю, что на меня нашло, когда я согласилась на этот обмен. Наверное, после родов у меня в голове что-то помутилось. Опять же, отец моего Ромочки нас бросил, когда я была в середине беременности. Привезли меня в родильный дом, а я лежу и думаю: вот рожу, а куда нам с сыном потом идти? Дома ни кроватки не приготовлено, ни коляски. Ни вещей детских. Ничего. Ни денег у меня, ни еды для младенца. Ведь умрем же!

— И что же?

— А тут жена его подошла ко мне! У вас, говорит, я знаю, мальчик родился. А у меня девочка. Мне девочка не нужна. УЗИ показало, что пацан будет. Родители мужа меня теперь со света сживут. Да еще и ребенок слабенький родился. Снова недовольны будут.

— И что? — хрипло спросил Виктор Семенович.

— И обменяться предложила.

— А ты?

— Ну, я два дня думала, а на третий согласилась. Уж я и не знаю, как ваш сын обмен совершил. Только все ему удалось. Небось, за деньги все купить можно. И справку, и молчание. Мне дали бумагу, что у меня девочка родилась. А вашей невестке, Анне, что у нее парень. Мой Ромочка! Вот! А теперь отдайте его мне!

И женщина снова потянулась к младенцу. Но Маргарита была начеку. И ребенка ей не отдала. Наташа залилась слезами и принялась истошно кричать:

— Отдайте! Отдайте! Отдайте!!

— Да у нее истерика, — брезгливо сморщилась Татьяна Владленовна. — Сделайте же что-нибудь!

Но Наташу удалось увести из столовой только после того, как оттуда ушла Маргарита с ребенком. Несчастная женщина пошла за ней, словно коза на веревочке, протягивая руки к свертку с ребенком. А оставшиеся принялись обсуждать сложившееся положение.

— Лично мне совершенно ясно, что эта женщина безумна.

— Да. Но откуда у нее в таком случае наш медальон?

— Украла! Украла у Анны, пока та лежала в роддоме.

— А ребенок?

— Павлуша — наш внук! Мало ли что там говорит эта ненормальная! Сами же слышали, она сказала, что у нее родилась девочка. Слабенькая и хиленькая. Небось, эта авантюристка тоже мечтала о сыне. Позавидовала, какой у нас классный парень. Вот у нее в мозгу и произошел сдвиг.

— Да, после родов у некоторых женщин крышу совсем сносит, — подтвердил кто-то из гостей. — Я об этом читал. Так и называется: послеродовый невроз или психоз.

Нашлись и другие, кто подтвердил, что такое у рожениц бывает. Не слишком часто, но все же случается. После родов обостряются психические заболевания. И некоторые женщины буквально сходят с ума. Виктор Семенович, послушав всех, слегка успокоился, отошел. Во всяком случае, цветом лица он уже не напоминал баклажан, а всего лишь походил на недозревший помидор. Вполне приемлемый цвет, говорящий о том, что он тоже постепенно успокаивается.

— И за что нам такое несчастье?! — воскликнула Татьяна Владленовна. — Что нам теперь делать с этой ненормальной? Подумать только, ведь сегодня Рождество. А она испортила нам весь праздник!

— И Аня пропала, — задумчиво произнес Еремей. — А ведь она одна могла бы объяснить, что происходит.

— А ничего не происходит! Сумасшедшую вон! А мы продолжаем праздновать.

Но едва Виктор Семенович произнес эти слова и, присев за стол, налил себе рюмку водки, как в дверь снова позвонили.

— А это еще кто?

Посланная разузнать служанка вернулась быстро.

— Мужик там какой-то, — сказала она. — С младенцем на руках. Говорит, чтобы мы забрали ребенка и заплатили бы ему за проезд. А то он целый день ждать не может. Он всего лишь таксист, а не гибрид детского сада и молочной кухни.

— Молочной кухни? — растерянно переспросила Татьяна Владленовна. — Что он имеет в виду?

— Ребенок есть хочет. Орет.

— Какой ребенок?

— Я так понимаю, которого эта сумасшедшая баба с собой привезла.

— Она оставила младенца на улице?

— Не на улице. В машине. С шофером.

— Все равно! Она ушла в дом, а ребенка оставила с незнакомым человеком?

— Да.

— Тогда она точно сумасшедшая! — решительно подвела итог Татьяна Владленовна.

Служанка нерешительно переминалась у входа.

— А что с ребенком-то делать?

— Тащи его сюда.

— А с шофером? Он денег требует! Говорит, что пассажирка обещала ему заплатить, когда вернется. И ребенка в залог оставила. Он ждал ее, ждал у себя в машине. Потом ему это надоело. И он к нам пришел.

— Господи! — вздохнула Татьяна Владленовна. — Вот еще не было печали! Ну, заплатите ему! Вон из этих денег и заплатите!

И она кивнула на доллары, по-прежнему рассыпанные по полу. Служанка подняла пару бумажек. Ушла. И вскоре вернулась с младенцем на руках. На этот раз одеяльце было совсем невзрачное, стираное-перестираное. А вместо розовой ленточки его украшал обычный медицинский бинт.

— И что мне делать с этим ребенком?

— Отнеси младенца Маргарите. Нет! Постой! Покажи мне сначала.

Татьяна Владленовна отогнула край одеяльца, взглянула на новорожденную, вздрогнула и вроде бы даже отшатнулась.

— Что, мама? — встрепенулась одна из ее дочерей.

— Ничего.

Голос Татьяны Владленовны звучал странно, словно из глухого погреба. Но затем она взяла себя в руки и, обращаясь к служанке, произнесла хотя и сдавленным голосом, но все же спокойно:

— Отнеси. Отнеси ее к Маргарите. Пусть, пока мы тут думаем, она позаботится об обоих младенцах. Покормит. Перепеленает. Ну, и всякое такое. Сама понимаешь.

Та кивнула. И унесла девочку.

— Продолжаем праздновать рождение моего внука! — твердо произнес Виктор Семенович, едва служанка со свертком скрылась за дверями. — Ровным счетом ничего не произошло! Сегодня Рождество. У меня родился внук. Всем ясно? Если понадобится, я позабочусь об этой несчастной женщине и ее младенце. С голоду они не умрут. Ясно?

Все дружно закивали. И склонились к своим тарелкам. Но прежнего веселья за столом уже не наблюдалось. Всех тяготила эта ситуация.

— Не понимаю, — произнес Еремей, — если эта женщина жаловалась на бедность, то откуда у нее доллары?

И он кивнул на рассыпанные по полу деньги.

— Тут не меньше пяти тысяч долларов.

— Ну и что? Она же сумасшедшая!

— А деньги откуда?

— Возможно, что она из богатой семьи. И просто придуривается.

— По ее виду этого не скажешь. Сама она одета очень плохо. А младенец вообще в казенных вещах, что ему в больнице выдали.

— Обувь, одежда, сумка и даже стрижка — все у этой женщины очень дешевое, — задумчиво добавила Татьяна Владленовна.

Виктор Семенович открыл уже рот, чтобы призвать племянника и жену к послушанию, но не успел. В дверь снова позвонили.

— Да что же это такое! — не выдержал мужчина. — Кто там?

Оказалось, что это еще одна гостья. Но на этот раз приятная.

— Там Анастасия пришла. Ваш секретарь. Поздравить хочет.

— Настя! — обрадовался Виктор Семенович, но тут же спохватился: — Она же уезжала?

— А теперь вернулась.

— Ну так, зовите ее сюда!

— Папа, — попытался остановить отца Сергей, — зачем ты зовешь ее? И потом… Ты же сам уволил Настю!

— Много ты понимаешь! Настя отличный работник! И я ее очень ценил. Ей пришлось уехать по семейным обстоятельствам, а иначе я бы ее никогда не отпустил. Зови-зови ее!

Настя вошла стремительно. Выглядела она довольно бледной. Но умело наложенный макияж и дорогая импортная одежда сделали свое дело.

— Поздравляю вас! — хорошо поставленным голосом произнесла Настя. — Поздравляю вас, Виктор Семенович. И вас, Татьяна Владленовна. И вас, Сергей Викторович, тоже поздравляю.

Сергей лишь сухо кивнул в ответ. А вот Виктор Семенович расплылся в радушной улыбке.

— Спасибо, Настенька. Присаживайся к столу. Отпразднуй с нами рождение внука.

— Внука?

— Ну да!

— Я, наверное, что-то не так поняла. Вы хотели сказать, внучки.

— Нет, дорогая, — счастливым голосом поправила девушку Татьяна Владленовна. — Ты не ослышалась. Именно внука!

— Внук у нас родился! Парень!

— Но…

Анастасия хотела что-то возразить, но замолчала. И лишь изумленно посмотрела на Сергея.

— Внук. Мальчик, — прошептала она. — Так вот в чем дело! Господи! А я-то думала…

— Что-то не в порядке, дорогая?

— Нет-нет! Поздравляю вас! Просто я почему-то думала…

— Что ты думала?

— Нет, это неважно! — словно отряхнулась от своих сомнений Анастасия и уже совсем другим, бодрым голосом закончила: — Поздравляю вас!

После прихода Анастасии гости недолго просидели за столом. Появились артисты, которых пригласил Виктор Семенович. Одни спели, другие исполнили несколько комедийных сценок, потом заиграла танцевальная музыка, и гости пустились в пляс. О пропавшей Ане никто и не вспоминал.

— Вот и славно, — кивал головой очень довольный Виктор Семенович. — Вот и славно! Ты не находишь?

Но жена, к которой он обращался, выглядела необычайно мрачной и задумчивой.

— Что с тобой?

— Все в порядке.

— Я же вижу, что ты недовольна.

— Просто меня тревожит, куда могла деться Анна.

Виктор Семенович хлопнул себя по лбу:

— Верно! Анька! А я совсем про нее забыл! Надо ее найти!

— Заявим в милицию?

— И испортим себе весь праздник? Ты хотя бы представляешь, что тут начнется? Допустим, у меня достаточно влияния и связей, чтобы они прислали к нам хоть генерала. Но что здесь начнется? Допросы. Выяснения. Праздник будет испорчен.

— Но, возможно, девочка сейчас в руках у бандитов.

— Если бы они хотели за нее выкуп, они бы нам уже давно позвонили. Звонка ведь не было?

— Нет.

— Тогда продолжаем веселиться.

Но на этот раз Виктору Семеновичу не удалось добиться от жены послушания.

— Пойду я, — сердито произнесла она, — прилягу. Что-то у меня голова разболелась.

— Приляг-приляг. А я пока тут с молодежью погутарю.

— Пусть меня Сережа проводит.

Но, оглядев комнату в поисках сына, Татьяна Владленовна убедилась, что того и след простыл. Не было также и Анастасии. Но этот факт Татьяну Владленовну ничуть не взволновал. Девушка ей была не нужна. Ей был нужен только ее сын. У нее был к нему серьезный разговор, который она хотела бы провести без свидетелей.

— Ты не видел Сережу? — обратилась она к своей старшей дочери.

— Только что был тут.

— Если увидишь, скажи, чтобы зашел ко мне.

И Татьяна Владленовна медленно покинула празднично украшенную комнату. Но теперь ее ничто не радовало. За грудиной кололо. В голове словно гудели церковные колокола.

— Господи, хоть бы не сердечный приступ! — простонала женщина, медленно бредя по коридору в направлении своей спальни. — И за что мне посылаешь такие испытания?

Проходя мимо одной из комнат, она услышала голос сына. И замерла на месте. Первым ее побуждением было войти и заговорить с ним. Но уже следующая произнесенная им фраза заставила ее передумать. Татьяна Владленовна стала чутко прислушиваться к доносящимся до нее словам.

— Настя, пойми, у меня не было другого выхода!

— Нет, я этого не понимаю. Просто не могу понять. Как ты мог так поступить?

— Да я же тебе говорю! Это у нас… У нас всех не было другого выхода. Ни у меня, ни у тебя, ни у Анны!

— Родной ребенок! — Анастасия заплакала. — Родной ребенок! Как ты мог? Изверг!

— Прекрати истерику!

— Я согласилась на это только при одном условии, что я буду видеть, как растет и развивается ребенок. Чтобы быть с ним! А ты что устроил?

— Я все прекрасно устроил. Кто же знал, что родится девчонка? Родителям позарез понадобился пацан. Ты же знаешь, у бати на этом деле пунктик. Девчонка ему не нужна ни под каким видом!

— Какая разница?! — горячо воскликнула Анастасия. — Мальчик! Девочка! Ребенок есть ребенок!

— Разница огромная. И знаешь… Пожалуй, ты сама во всем виновата!

— Я?! — задохнулась Анастасия. — Я — виновата?

— Конечно. Если бы родился парень, то все прошло бы как по маслу. А ты родила девку!

Услышав это, Татьяна Владленовна сдавленно ахнула. И почувствовала, как ледяная рука, которая уже почти целый час сжимала ее сердце, сдавила его еще сильней. Но двое за дверью не услышали ее тихого стона и продолжали увлеченно спорить:

— Я ни в чем не виновата! УЗИ показывало мальчика. Я была уверена, что родится мальчик!

— Мы с Анной тоже были в этом уверены! Но у тебя родилась девчонка! Вот мне и пришлось спешно искать бабу, которая согласилась бы на обмен.

— Как ты мог?!

— Лучше спроси, сколько мне это стоило!

— Мерзавец!

— Больше пяти тысяч баксов ей отдал. Да еще Аньке пришлось медальон с шеи снять. Та баба и его захотела. Цепочка, видишь ли, там толстая. Хапуга!

— Господи! Ты продал родную дочку за пять тысяч долларов!

— Не продал, а обменял. Между прочим, на отличного пацана.

— Ты просто урод!

— Эй! Выбирай слова! Когда-то ты была совсем другого мнения о моих данных. Или ты уже забыла, как стонала в моих объятиях? Тогда ты говорила совсем другое. Тогда я был и хорош, и могуч.

— При чем тут твои физические качества? Ты моральный урод!

— Ну, дорогуша, мораль нынче дешево стоит. А если бы я бате продемонстрировал вместо здорового пацана хилую девку, то никаких денег он бы мне не дал. Чуешь?

— Так ты все это затеял из-за денег? — презрительно произнесла Анастасия.

— Конечно! А из-за чего же еще?

— Я думала….

— Что?

— Я думала, что ты меня любишь! Поэтому и разрешил оставить ребенка, когда я забеременела от тебя.

— Я тебя люблю. И поверь, мне было нелегко решиться на эту подмену. Но у нас с тобой будут и другие дети. А денег батя обещал мне только за первенца и чтобы обязательно сын!

— Твой отец — самодур! А ты… Ты просто ничтожество! Где моя девочка? Где моя дочка?

— Тише ты! Не ори! Тут твоя девчонка. В доме.

— В доме? Но как…

— Очень просто. Ее мамаша притащила.

— Ее мать — я!

— Ну, оговорился. Прости. Не настоящая мать, а та баба, с которой мы обменялись.

— О! И ты ее спрятал?

— Как бы я ее спрятал?! Та чокнутая прямо при всех приперлась! Устроила тут разбор полетов. Чувствую, у меня с родителями еще будет серьезный разговор. Вроде бы они поверили, что та баба чокнутая. Но как знать, как знать… Да, ты еще всего не знаешь!

— И что еще?

— Анька пропала!

— Как — пропала?

— А я знаю? Пропала, и все. Вроде бы видели, как ее увозили на роскошной красной «аудюхе». Ты не знаешь, кто бы это мог быть?

— Твоя жена, тебе лучше знать.

— Прямо! Жена! Она мне давно не жена. А вы с ней такие подруги! Прямо неразлейвода! Признавайся, у моей жены кто-то есть?

Анастасия презрительно фыркнула.

— А ты как думал? Конечно, есть! Или ты хотел со мной роман крутить, ребенка завести, а чтобы твоя жена сидела дома и локти бы себе кусала?

— Могла бы и посидеть. Речь о миллионах идет! Да не паршивых рублей, а долларов!

— А Аньке столько и не надо! Она мне много раз говорила, что ее вполне бы устроил маленький домик где-нибудь у моря. Счет в банке, чтобы вести безбедный образ жизни. А миллионы или даже миллиарды твоего отца ей на фиг не нужны. Не создана она для такой жизни. Тяжко ей с вами.

— Скажите, тяжко! — хмыкнул Сергей. — Дура она, вот что! Но если она все это затеяла, чтобы меня подставить, то я…

Татьяна Владленовна решила дальше не слушать. Она и так наслушалась достаточно. Ее сын затеял скверную историю. И она считала своим долгом вмешаться в нее. Толкнув дверь, она вошла в комнату. Но ни Сергей, ни Анастасия ее даже не заметили. Сергей как раз в этот момент вцепился в свою любовницу и тряс ее за плечи.

— Говори! Говори, с кем Анька удрала?

— Не скажу! Не знаю! Не было у нее никого на «Ауди». Не ее это формат!

Сергей любовнице явно не верил. И тряс ее теперь уже с такой силой, что у бедной Анастасии голова моталась.

— Говори! Все говори, что знаешь!

— Сергей!!

Голос матери заставил Сергея встрепенуться и отпустить девушку.

— Мама? Что ты тут делаешь?

Сергея явно интересовал другой вопрос. Долго ли находится в комнате его мать. И много ли ей удалось услышать. А Татьяна Владленовна гневно воскликнула:

— Нет, это ты мне скажи, что ты делаешь? Ты что натворил? Если отец узнает правду, он тебя просто убьет! Уничтожит финансово! Выкинет на улицу без всякого содержания и довольствия. Не посмотрит, что ты его единственный сын.

Сергей побледнел.

— Мама! Умоляю! Не говори отцу ничего!

— Как это — не говори? В нашем доме подкидыш! Ты пытался выдать его за своего сына. И кого?! Мальчишку с непонятной генетикой! Про его отца мы вообще ничего не знаем. А мать явно неуравновешенная особа! Сумасшедшая!

— Ты веришь, что она сумасшедшая? — обрадовался Сергей.

— Конечно! Только сумасшедшая особа может торговать своим новорожденным дитем.

— Мама! Я тебе все объясню!

— Достаточно! Теперь вопросы буду задавать я. Говори, Павлушка не твой сын?

— Нет.

— А новорожденная девочка, которая сейчас находится у нас в доме?

— Она моя, — признался Сергей. — Ее родила от меня Анастасия уже неделю назад. Ты мне веришь?

— Верю.

— В самом деле?

— У девочки очень приметная родинка у правого виска. У всех моих дочек были точно такие же. У тебя ее нет. Но у твоей дочки и моей внучки она проявилась снова.

— Мы с Аней были уверены, что у Насти родится мальчик, — быстро заговорил Сергей. — Мой сын. Мы просто хотели, чтобы вы приняли внука как родного, рожденного в законном браке наследника. От меня и от моей законной супруги.

— Ну? А что вышло вместо этого?

— Мама! Я ни в чем не виноват! УЗИ показывало, что у Насти будет мальчик. Мы вам так и сказали, что у меня будет сын. Наследник. А родилась девчонка! Хилая да слабая!

— И ты решил сбагрить родную дочку, обменять ее на какого-то приблудыша?

— А что мне было делать? Мама, ты же знаешь отца! Его принципы! Он бы не дал денег за девочку.

— Не дал бы, — подтвердила мать. — Никогда бы не дал.

— Вот! А мне позарез нужны деньги! Надоело мне плясать под папенькину дудку! Я уже вырос! Я хочу самостоятельности! А этот старый идиот…

Сергей недоговорил. Сильная пощечина, влепленная ему материнской рукой, заткнула парню рот. Наказав сына, Татьяна Владленовна без сил прислонилась к стене.

— Молчи! Молчи, дурак! — прошептала она. — Что же ты наделал? Ты хоть понимаешь, что ты наделал?

Сергей подавленно молчал. А Татьяна Владленовна, не обращая уже внимания на все нарастающую боль за грудиной, спросила:

— А куда делась Анна?

— Понятия не имею. Честно!

— Как я могу верить твоему честному слову после всего того, что ты натворил? — грустно усмехнулась Татьяна Владленовна.

— Ну и не верь! А насчет Анны… Вот она знает! — Сергей мотнул головой в сторону Анастасии. — Знает, но не говорит! Они с Анной подружки — неразлейвода! Если кто и знает, куда делась Анька, то только Настя!

— Твоя жена и твоя любовница — подруги?

Татьяна Владленовна чувствовала, что у нее буквально подкашиваются ноги. Сколько нового она узнала за сегодняшний день о своей семье! Это просто в голове не укладывалось. Татьяна Владленовна призадумалась, как бы ей разговорить строптивую девчонку. Но Настя неожиданно заговорила сама.

— Ваш сын не знает всей правды, — глухо произнесла она. — Мы с Анной не только подруги. Мы с ней родные сестры.

— Сестры?

— Да. Могу показать свое свидетельство о рождении. И Анькино тоже. В графе «родители» у нас значатся одни и те же люди. Наши с ней мама и папа.

— Но Анна сирота! Она нам так сказала.

— Верно. Мама и папа уже давно оставили нас с сестрой и переселились в иной мир. Но это же не изменило того, что мы с Аней сестры? Верно?

Татьяна Владленовна не знала, что и сказать.

— Выходит, у меня — не внук, а внучка? И родилась она не от жены моего сына, а от ее сестры?

— Да. Все верно!

Эта коротенькая фраза почему-то показалась Татьяне Владленовне просто нестерпимо ужасной. Сердце болело так, что сил сдерживаться уже не было. Женщина схватилась за грудь и, застонав, упала на пол.

— Маме плохо! Вызывай врача!

Это были последние слова, которые слышала Татьяна Владленовна. Потом сильная боль заслонила от нее все происходящее вокруг. И она потеряла сознание.

Когда начался переполох возле захворавшей хозяйки, племянник хозяев Еремей тихо выскользнул из дома. За здоровье своей тети он не слишком беспокоился. В конце концов, он знал, что небольшой приступ вряд ли сведет Татьяну Владленовну в могилу. Приехавший семейный врач уже вколол женщине лекарство. Сделал ЭКГ и твердо поручился, что инфаркта у нее нет.

— Переволновалась, голубушка, — ласково приговаривал он, сидя рядом с больной в машине «Скорой помощи». — Но ничего. Полежите у нас в стационаре день или два. А ваше волнение, оно и понятно. Не каждый день в семье дети рождаются. Особенно мальчики, наследники. Поздравляю вас!

Татьяна Владленовна в ответ лишь молчала, что ничуть не смущало эскулапа, продолжавшего рассыпаться перед ней в любезностях.

Убедившись, что всем в доме не до него, Еремей тихо выскользнул за ворота. Холодный морозный воздух мигом отрезвил его. Он вдохнул полной грудью и быстрым шагом направился вперед. Он вышел из элитной зоны и очутился среди обычных панельных новостроек. На перекрестке возле него остановилась ярко-красная «Ауди» с тонированными стеклами. Дверь открылась. И изнутри выглянуло улыбающееся женское личико.

— Садись! — велела Еремею девушка.

Он послушно сел. И девушка порывисто кинулась к нему в объятия.

— Еремушка! Любимый мой! Наконец-то мы можем быть вместе! Ну, как все прошло? Рассказывай!

— Аня, Аня, — покачал головой Еремей. — Честное слово, ты поступила с ними очень жестоко!

— Жестоко! А они со мной как? Ты же помнишь, как они со мной обращались!

— Помню! Конечно, помню.

— Чем я больше старалась, тем было хуже! Они буквально вгоняли меня в могилу. Я похудела на двадцать килограммов. Врачи ставили мне уже дистрофию! Я едва ноги таскала. И просто чувствовала, как умираю. А им всем было на меня глубоко плевать. Если бы не ты, не твоя любовь, не твоя забота, я бы умерла!

— Сергей тебя очень любил.

— Всего два месяца. Потом увлекся какой-то танцовщицей, затем певичкой, после актриской, потом втюрился в Анастасию.

— В твою сестру?

— Вот именно. Но я уже его к тому времени не ревновала. И Настю с самого начала предупредила, что Сережа за фрукт. Только она меня не послушалась. Сказала, что если у меня не получилось удержать мужа, то у нее получится. Ну, я и освободила ей поле деятельности. Теперь все в ее руках. А я больше так жить не хочу. Вся эта бесконечная суета Сергея, погоня за миллионами его отца… Не надо мне их миллионов! Я хочу просто жить и радоваться жизни!

— Ты же специально убежала? Да?

— Конечно. И ту бабу, с которой Сергей договорился в больнице и которой отдал свою дочку, тоже я к ним подослала. Она в самом деле чуточку не в себе. Мне было достаточно лишь немного ее подтолкнуть. И она тут же изменила свое решение и помчалась требовать своего ребенка назад.

— Так вот откуда она узнала адрес. От тебя! А я все голову ломал, кто ей сказал.

— Я! — кивнула головой Аня. — И с Анастасией очень удачно получилось. Бедная, она мне еще не верила, что Сергей подменил ее дочку на чужого мальчишку! Но я ее уговорила пойти к Виктору Семеновичу и все там своими глазами увидеть.

— Твоя месть тебе удалась. Но Анастасия в самом деле была поражена, — покачал головой Еремей. — Хотя держалась до последнего! Лишь потом уединилась с Сергеем. А затем ушла и Татьяна Владленовна. И через полчаса ее увезли с сердечным приступом.

— Так им всем и надо! — сердито произнесла Анна. — Изображали из себя царей всемогущих. Сергей у них был наследным принцем. Идеальным мальчиком. А меня его родители постоянно гнобили. Но теперь это все в прошлом. Я утерла им нос. Показала, чего стоит их драгоценный сыночек.

Еремей вспомнил, что сейчас творится в доме Земляковых по вине его драгоценной невесты, и усмехнулся. Да уж, Ане удалось сделать невероятное. Еремею и самому много раз хотелось утереть нос самодуру дяде и высокомерной тетке, которые не признавали ничьих мнений и желаний, кроме своих собственных.

Что же, справедливость наконец-то восторжествовала. И он ничуть не жалеет, что Аня ткнула заносчивых свекра и свекровь носом в ту грязь, которую они сами же и развели. Пусть теперь живут дальше, как знают. А они с Аней будут очень счастливы без семьи Земляковых и их денег.

Еремей зарабатывал достаточно, чтобы обеспечить жене и своим будущим детям вполне безбедное существование. И даже домик у моря у него имелся. Правда, не в Испании или Франции, а всего лишь на Черноморском побережье Кавказа, неподалеку от центра Сочи. Достался ему в наследство от бабушки. Но Аня уже там бывала. И маленький домик почти у самого моря одобрила.

— Мне с тобой будет хорошо и в избушке! — радостно смеясь, заверила она тогда Еремея. — А тут и вода имеется. И газ! И электричество. Да это же просто настоящий дворец! Для меня, для тебя, для нас и для наших с тобой детей. С тобой я не буду принимать контрацептивы!..

Вот в тот раз Еремей и поверил, что Анне действительно не нужны миллионы. А нужен только он сам, простой, чуточку полноватый и неуклюжий, но обожающий ее Еремей. И сердце его затопила горячая волна любви и жалости к своей невесте.

И вот спустя полгода Анина мечта сбылась. Она восстановила справедливость так, как она это понимала. И теперь была свободна. И от мужа, и от его семьи, и от своего прошлого. Они с Еремеем могли начать новую жизнь. И выбрали для этого самый подходящий день. Рождество. Праздник любви, обновления и света. В такой день хорошо начинать любое дело. А уж совместную жизнь и подавно.

Марина Крамер

Ангел

Буквально за три дня до Рождества неожиданно начался такой снегопад, что в белом убранстве оказался и весь пригородный коттеджный поселок, и лес, его окружающий. В сочетании с тихой, безветренной и не по-зимнему солнечной погодой это добавляло в предпраздничную атмосферу какой-то особой прелести и красоты.

Около двенадцати часов дня молодая длинноволосая брюнетка в белой норковой шубе стояла на крыльце коттеджа и с улыбкой наблюдала за тем, как ее охранники пытаются освободить от снежных заносов ворота гаража.

— Мальчики, а вам не приходило в голову, что все это нужно делать пораньше, с утра, например, а? — поинтересовалась она низким, чуть хрипловатым голосом.

От компании старательно работающих лопатами мужчин отделился огромный, бритый наголо бугай с тонкими усиками, подошел к крыльцу и, глядя снизу вверх на хозяйку, процедил:

— Да тут не с утра, тут хоть круглые сутки маши лопатой — толку не будет.

— Ты, Хохол, всегда оправдание найдешь, — фыркнула брюнетка, небрежно отбрасывая назад волосы с плеча. — Вам лишь бы не делать ничего!

— Так я и не дворником тут приставлен! — резонно возразил бугай, бывший личным телохранителем этой женщины, известной в городе и за его пределами как Наковальня — глава одной из крупных криминальных группировок, а по совместительству — владелица нескольких ресторанов и казино.

Отношения с Хохлом были более чем дружескими, и он, пожалуй, единственный мог позволить себе вольности в общении с хозяйкой. Вот и сейчас он прислонил деревянную лопату к крыльцу, вынул пачку сигарет, закурил и проговорил в пространство:

— В лагере случай был на лесосеке. Есть там такое понятие — топтальщик, он протаптывает дорогу к дереву, с которого потом рубщик сучья будет снимать. Так у нас один черт ухитрился. Говорит напарнику: мол, давай сегодня я рубить буду. А тот ни в какую — нет, говорит, рожей ты не вышел, иди топчи. А как, если снегу по пояс? Ну, пошел парень. А когда рубщик топор взял да следом двинул — дороги к дереву-то и нет, хотя вокруг ствола все, как положено, — обтоптано, примято. И так по всей деляне. Пойди предъяви топтальщику — снег-то утоптан, даром что к дереву не подберешься.

Наковальня рассмеялась, чуть откинув назад голову:

— Ну, здоров ты, Хохол, байки травить! А как он сам-то к дереву попал, если тропы не было?

— А на лопате подъехал, вот на такой, — и охранник продемонстрировал лопату для уборки снега.

Это развеселило хозяйку еще сильнее, она даже на перила облокотилась, корчась от смеха, а Хохол невозмутимо докурил, щелчком отправил окурок в урну и заорал, обращаясь к охране:

— Ну, вы там пристыли, что ли? Долго еще стоять будем? Марина Викторовна мерзнет!

Через десять минут черный «Хаммер» Наковальни несся по направлению к городу. Это была вынужденная поездка — Марина готовилась к банкету, который устраивала строительная корпорация ее мужа Егора Малышева. Сама Наковальня праздников не любила и старалась не отмечать вовсе, а уж если мужу хотелось, то делали они это исключительно вдвоем и дома. На этот счет у них была даже собственная традиция — японские блюда, зажженный камин, свечи и белая медвежья шкура, которая вполне заменяла посиделки за столом. Но в этом году Егор настоял на Маринином обязательном присутствии на официальном торжестве, и ей ничего не оставалось, как подчиниться. Муж был единственным человеком, слово которого что-то значило для непокорной и независимой Коваль.

* * *

Первым пунктом программы значился салон красоты, не отнимавший много времени, так как Марина была там не только постоянной клиенткой, но и хозяйкой, и уж что-что, а ее вкусы персонал знал назубок.

Охранники скучали в креслах, читая журналы, и время от времени подходили к двери, чтобы вежливо объяснить очередной клиентке, что салон закрыт на несколько часов. Вынужденная мера предосторожности, но образ жизни диктовал условия существования.

Все процедуры были закончены. Марина и сама вздохнула с облегчением, и Хохол перевел дух. Его с самого утра не покидало нехорошее предчувствие, однако нервировать хозяйку он не решался.

— Теперь куда? — поддерживая Марину под локоть, чтобы не поскользнулась на крыльце, спросил Хохол.

— В торговый центр.

Эта часть поездки была не только наиболее опасна — обещала и немалую трату сил и нервов. Марина терпеть не могла походы по магазинам: ее всегда раздражала бестолковость и навязчивость продавцов, обилие дешевого ширпотреба, выдаваемого за брендовые вещи. Но выхода не было — нужно вечернее платье.

Сегодня определенно был не ее день. Марина раздраженно оглядывала витрины бутиков и понимала, что вряд ли ей удастся найти то, что она хочет. Обилие турецкого люрекса и китайских блесток выводило ее из себя — ну как можно нацепить на себя это? Да и взгляды снующих покупателей, охваченных предпраздничной суетой, тоже раздражали, хотя их любопытство было оправданно. Молодая женщина в дорогой шубе, окруженная четырьмя мордоворотами в строгих костюмах — не каждый день такое встретишь.

— Так, Сева, Гена и Данила, в машину! — распорядилась Марина, устав от пристального внимания посетителей торгового центра.

Рыжеволосый Сева попробовал возразить, но наткнулся на «фирменный» взгляд хозяйки и замолчал. Все трое послушно направились к выходу, а Марина в сопровождении Хохла направилась на второй этаж. Едва сойдя с эскалатора, она увидела платье, поразившее ее буквально с первого взгляда. Черный шелк обливал манекен, струился складками, глубокий вырез мог подчеркнуть все достоинства груди, а длина до колена — продемонстрировать красивые ноги.

— Женя, все! Вот оно… — выдохнула Марина с облегчением, направляясь ко входу в бутик.

Хохол настороженно огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не обнаружил, и это немного его успокоило. Предпраздничная суета и мелькание утомили его. Он мечтал, чтобы хозяйка наконец-то выбрала хоть что-то и можно было бы оказаться дома. «Надо же — три Санта-Клауса, прям корпоратив какой-то», — хмыкнул он, заметив на эскалаторе троицу в ярко-красных шубах и с длинными белыми бородами.

Тем временем в бутике Марину атаковали две молоденькие продавщицы, моментально вычислившие состоятельную клиентку. Они наперебой предлагали и то, и это, но Коваль решительно двинулась к манекену.

— О, у вас безупречный вкус! — выдохнула блондинка, помогая своей напарнице снять платье с манекена. — Это единственный экземпляр, хозяин привез на пробу, все боялся, что цена велика, и платье так и провисит до распродажи.

— Не провисит, — очаровательно улыбнулась Марина, направляясь в примерочную.

Платье село как влитое, было ощущение, что именно с Марины снимал мерки известный кутюрье. Коваль удовлетворенно оглядела себя в зеркале, привстала на цыпочки, пытаясь представить, как будет смотреться на каблуке, потом потянулась за сапогами на тонкой шпильке. Нужно было выйти к Хохлу — уж тот-то точно не соврет и скажет, как именно выглядит хозяйка в новой вещи.

Пока она надевала сапоги, чтобы не выходить босиком, в бутике послышалась какая-то возня, раздался тонкий женский вскрик, затем вой сигнализации, выстрелы — и все стихло. Коваль отодвинула шторку примерочной, и в тот же миг ей на голову набросили какой-то мешок, подняли на руки и куда-то понесли. Она не могла даже вздохнуть, не то что крикнуть — мешок был плотный, и еще кто-то очень добрый затянул его на горле так, что каждое движение рисковало стать последним — она просто удавилась бы. Марину охватила паника, начался приступ клаустрофобии — она совершенно не переносила замкнутого пространства и завязанных глаз, это равносильно смерти… Сознание уплывало…

* * *

Первой мыслью было — где она? Левая рука затекла, пристегнутая наручником к батарее отопления. Марина полулежала на полу в какой-то комнате, где из мебели была только широкая кровать, накрытая красным атласным покрывалом явно китайской выделки. На странно маленьком окне — темные красные же шторы, совершенно не пропускающие света, на полу — толстый палас, стены украшены какими-то эротическими картинками…

— Форменный бордель! Какого только хрена я здесь делаю и где, в конце концов, Хохол и охрана? — Марина огляделась. — Елки зеленые, да на мне же платье, которое я собиралась купить…

Значит, ей не приснилось — ее действительно умыкнули прямо из примерочной!

— Кто, черт возьми, это сделал?! — Она попыталась сесть и свободной рукой поправить сбившееся к шее платье, закрыть ярко-зеленое белье и ажурные черные колготки. Поза весьма неудобная, и левую руку Марина уже не чувствовала…

Пока она возилась со своим платьем, дверь открылась, и вошел огромного роста мужик с бутылкой минералки в руке.

— О, очухалась? А я тебе водички принес, думал — пить хочешь.

— Хочу. — Эта рожа ей была совершенно незнакома.

Он протянул бутылку, Коваль сделала пару глотков.

— Меня Владлен зовут, проще — Кастет, — представился мужик, внимательно разглядывая пленницу. — Теперь я твой папа и мама, и слушаться меня оч-чень советую, иначе будет ну очень больно… — Он вынул из-под кровати ножку от стула — она была вся в следах крови. — Видишь? Эта штука называется «воспитатель», я им владею в совершенстве, и вас, сучек, луплю с большим удовольствием. Продолжаем разговор. Тебя как зовут?

Что-то не очень хотелось Марине разговаривать после подобного предисловия, но молчать, видимо, себе дороже, поэтому она спокойно и ровно ответила:

— Зовут меня Марина, фамилия моя Коваль, если вдруг тебе это о чем-то… — договорить она не успела — амбал размахнулся и ударил ее «воспитателем» прямо по боку, которым Марина успела к нему повернуться. Боль была такая, что перехватило дыхание.

— А вот врать мне не советую. — Кастет задрал ей голову концом палки. — Коваль не ходит по таким магазинам.

— И где, по-твоему, я себе тряпки покупаю? — сквозь слезы поинтересовалась она, свободной рукой держась за ушибленный бок.

Последовал второй удар, прямо по пальцам. «Нет, пора уходить в несознанку, иначе он меня забьет здесь», — поняла Марина, замолчав, и больше так и не сказала ему ни слова.

— Ну, смотри! — предупредил он. — Через три дня хозяин приедет, тогда мы с тобой поговорим по-другому.

Он вышел, закрыв дверь, а Коваль затрясло от предвкушения.

— Ну, выберусь, узнаю кто — и этот придурок заплатит мне так, как никто еще! — прошипела она тихонько.

Прислушавшись, Марина поняла, что находится в помещении не одна — кроме нее, рядом был еще кто-то. В соседней комнате что-то происходило, диким голосом кричала девчонка:

— Отпустите меня… я хочу домой, отпустите…

В ответ раздался мужской хохот, звуки ударов, плач, а потом — весьма характерные звуки, сопровождающие занятия сексом…

— Ни фига себе! Но со мной такой фокус не пролезет! — Это Коваль решила для себя четко. — Я лучше голову о батарею раскрою, чем позволю ко мне прикоснуться!

Однако ее никто не тронул до самого утра, хотя входная дверь несколько раз хлопала, и в прихожей раздавались мужские голоса — сто процентов, это бордель. Утро не принесло ясности — вошел тот же Кастет, молча отстегнул наручник, поднял Марину на ноги и отвел в ванную. Она краем глаза успела заметить, что это какое-то явно полуподвальное помещение, только хорошо отремонтированное и оборудованное именно под притончик.

«Интересно, не Макара ли это точка?» — подумала Марина, запирая дверь.

Сутенер Макар был ее давним врагом, с которым постоянно возникали какие-то трения и разногласия. Он не упускал случая, чтобы сделать ненавистной Наковальне какую-нибудь гадость, так как считал, что все, чем она владеет, досталось ей «не по понятиям». Так что резон в Маринином предположении был…

Она без помех приняла душ, привела себя в порядок, осмотрела огромный лиловый кровоподтек на правом боку.

— Ты что, умерла там? — раздался из-за двери голос Кастета. — Не одна ведь! Если не откроешь, зайду сам!

Она вышла добровольно — не очень хотелось демонстрировать ему свои прелести, ничем хорошим не закончится, уж в этом она не сомневалась. От завтрака отказалась, сославшись на головную боль. Кастет разрешил ей прилечь на кровать, но заботливо пристегнул за правую руку к спинке.

— Так надежнее! — подмигнул он, выходя.

Марина легла и вытянулась во весь рост, наслаждаясь горизонтальным положением и относительно удобной позой. Совершенно очевидно, что в ее планах не значится работа проституткой, это же просто смешно! Но убежать вряд ли получится — уж слишком бдительный охранник и слишком хорошо он владеет своей палкой, чтобы могло возникнуть желание еще разок попробовать.

О том, что творилось сейчас дома, она предпочитала не думать… да и с Хохлом наверняка что-то произошло, иначе он ни за что бы ее не отдал… Только бы был жив! Занятая этими мыслями, Марина и не заметила, что через чуть приоткрытую дверь ее внимательно разглядывают.

— Молодцы парни! — восхищенно произнес тонкий мужской голос. — Где только откопали такую телку?

— Говорят, в торговом центре выпасли, прямо из примерочной взяли, — ответил Кастет.

— Вагиф доволен будет — такая дорого пойдет, особенно если перед этим по кругу ее не пускать, как вы это любите. Столько девок перепортили — поубивал бы вас!

— Эту Вагиф велел не трогать, видишь, я даже от двери не отхожу, чтобы у молодых яйца не сводило. И потом… Напоминает она мне кого-то, но вот вспомнить не могу никак. Знаешь, что она мне втирала вчера? Что она — Наковальня.

— Так ее что — по наводке взяли? — настороженным тоном произнес тонкоголосый, и Марина затаила дыхание, чтобы не пропустить ни слова. — Слушай, а ведь похожа, между прочим — я пару раз Наковальню видел, классная сучка.

— Да ладно! — отмахнулся Кастет. — Заливает мочалка эта, ну, похожа немного, и что? Будет тебе Наковальня по нашему торговому центру разгуливать!

— Знаешь, если честно, Кастет, эта девка не выглядит обычной телкой, — задумчиво протянул его собеседник. — Ты видел, какое на ней платье? Да и вообще — маникюр свежий, такой штуки на три «деревянных» в салоне потянет, прическа… И то, что Вагиф велел ее не трогать, меня напрягает — не было такого. Что-то не так с этой дамочкой, это я тебе говорю!

— А-а, тебе вечно тараканы мерещатся! Ну, платье, ну, маникюр… И что? Это совершенно не значит, что она — Наковальня. А Вагиф мог кому-то под заказ ее взять. Мало ли дураков в городе?

— Нет, погоди… Ты видел, какой у нее булыжник на пальце? Такой в ювелирке не купишь, штучная работа, заказная. Не может быть, чтобы такая упакованная баба одна по бутикам разгуливала. Ты не в курсе, с ней был кто-нибудь? — спросил тонкоголосый, и Кастет пробормотал:

— Пацаны говорили, что мужик сидел в магазине, здоровый такой, с усиками. Да, еще татуировка у него интересная на кисти была — пантера в прыжке…

— …твою мать! — заорал его собеседник. — Ну, лохи позорные, во вы встряли! Ты знаешь, кто это был?! Жека Хохол, охранник Наковальни! И значит, вот это — она и есть, баран ты беспонтовый! Что с Хохлом?

— Вроде наглухо…

Маринино сердце сжалось от боли. Женьку убили… ее Хохла, ее мальчика…

— Ох, мать твою!.. — простонал тонкоголосый. — Ты хоть понимаешь, что теперь будет?! Да от нас мокрое место останется, когда все вскроется! Вагиф открестится — ему нет резона с Макаром рамсить, «крышу» зудить — себе дороже… И получается, что Вагиф знал, кого берет. А это значит, зачем-то нужна ему эта баба. И нам при любом раскладе вилы. Давай думать, как свою задницу спасать. Рождественский подарок, дери вас нелегкая!

— А у меня есть идейка, — вдруг изрек Кастет. — Давай мы вот как поступим. Если это и в самом деле Наковальня, в чем я лично сильно сомневаюсь, то мы с тобой, Радик, еще и в плюсах окажемся. И Вагифа обуем — чтоб знал, как втемную задания давать. Мы ему не мальчики.

— Ты о чем?

— А вот о чем — у Наковальни муж реально богатый чувак, некто Малыш — слыхал? Если мы ему предложим маленькую сделку, пока Вагиф в город не вернулся…

— А вдруг откажется? — с сомнением протянул тонкоголосый.

— Баран ты, Радик, — вздохнул Кастет, раздосадованный непроходимой тупостью напарника. — Ты отказался бы от такой телки?

— Я? Нет.

— Ну, так и Малышев тоже мужик, понятно? Борзеть не станем, много не запросим, хотя за такую ляльку бабла не жалко. Осталось обдумать детали…

Голоса стихли, оба «бизнесмена» ушли в другую комнату обсуждать план действий, а у Марины появилась наконец хоть какая-то информация о том, где и у кого она находится.

В голове все более или менее встало на места. Вагиф — содержатель борделя, подкрышный Макара, и его люди прихватили ее. Не иначе Макара и заказ — он давно грозился поквитаться с ней за все. Эти двое — что-то типа службы безопасности, они же отвечают за «товар» и его качество. Теперь главное — выбраться живой, а уж потом-то она от этого местечка камня на камне не оставит.

В связи со сделанным охраной открытием ее положение не улучшилось — скорее наоборот. Кастет, входя в комнату, орал прямо с порога, как подорванный, наручники снимали только утром, выводя в ванную, курить тоже не давали, и от этого последнего Коваль на стену была готова лезть.

Рождественская ночь ознаменовалась дебошем охраны и истошными криками проституток. Еще хорошо, что Кастет запер дверь на ключ, иначе никто не поручился бы за поведение пьяных отморозков.

«Бедный Егор, он, наверное, с ума сошел там, — думала Марина, прислушиваясь к залпам петард на улице и звукам музыки за стеной. — Разумеется, ни на какой банкет не поехал… сидит, наверное, в каминной, изводит себя мыслями о том, куда же залетела его дорогая супруга».

* * *

Прошло уже три дня, обещанный Вагиф так и не появлялся. Вся охрана злачного места шумно гуляла, отмечая Рождество. Марина начала всерьез опасаться того, что Кастет и его молодые отморозки, что регулярно заглядывали в комнату, решат все же проверить ее в деле, а вот это уж совсем лишнее. К концу пятого дня Кастет явился к ней, держа в руках видеокамеру.

— Дело такое, красавица, — начал он, присев на кровать рядом с Мариной. — Возможно, ты и в самом деле та, за кого себя выдаешь. И я хочу это проверить. Я слышал, что муж настоящей Наковальни готов за нее на любое безумство и на любые бабки, так вот — сейчас я сделаю запись и передам ему, и если он тебя узнает, то будем разговаривать дальше. Если нет… — Он выразительно глянул на нее. — Тогда не обижайся.

— Что будет, если Малышев меня узнает?

— Пусть сначала узнает, а там поговорим.

Марина всю ночь проплакала, зажав лицо подушкой, представляя, что будет твориться в душе Малыша, когда он увидит ее в таком месте.

…Назавтра в притон ворвался Стас Логинов — директор ее охранного агентства. Не один, разумеется, — с бойцами. С ходу молотнул кого-то в коридоре, заорал так, что полетела штукатурка:

— Где?! Где она, я спрашиваю?!

Послышалась возня, звук падающего тела, потом быстрые шаги по комнатам, знакомые до дрожи шаги мужа. Он выбил замкнутую на ключ дверь и бросился к Марине:

— Господи, детка, вот ты где! Стас! — крикнул он. — Пусть ребята ключи от наручников поищут!

Ключ нашелся мгновенно — Кастет оказался слаб и очень восприимчив к боли. Егор освободил Маринину руку и, подняв с пола, на котором она сидела, вынес в коридор.

— Все, детка, все кончилось, мы едем домой.

В коридоре, уложив на пол обитателей борделя, стояли охранники Наковальни во главе с Севой. При виде хозяйки он опустил глаза и пробормотал:

— Марина Викторовна, мы виноваты…

— Отстань, не до тебя! — оборвал Егор. — Успеешь покаяться еще! Заканчивайте здесь, и уезжаем!

Коваль прекрасно знала, чем именно заканчиваются подобные «рейды», поэтому попросила Стаса:

— Девчонок не трогайте, им тут и без вас досталось.

— Девок на улицу! — распорядился тут же Стас. — Уходите, Марина Викторовна.

— Стас, разнесите здесь все, на хрен! — неожиданно для всех приказала Марина, и Егор недовольно поморщился:

— Зачем?

— Помогу ментам немного. Уж не знаю, эту ли точку они хотели закрыть, искать мне некогда, но пусть одной меньше будет.

— Макар тебе не спустит.

Коваль вздернула бровь и посмотрела на мужа так, словно он сморозил какую-то глупость:

— А я что — напишу мелом на обоях, что я это сделала?

— Думаешь, он не поймет? Или ему не доложат, что ты здесь была? Опять считаешь кого-то дурнее себя! — предостерег Малыш, но она только поморщилась и ничего не ответила.

Разумеется, Макар все поймет, разумеется, побежит к «смотрящему» жаловаться и требовать разбора. Но Коваль слишком много услышала в этом месте за проведенные здесь дни, чтобы уйти просто так, не хлопнув дверью.

Ее бойцы вывели на улицу пятерых девчонок, что-то сказали им, и те шустро бросились врассыпную, хотя куда им было идти? Наверняка ни паспортов, ни денег, ни родных в городе. Не исключено, что через пару дней кто-то из них окажется в точно таком же притоне, только в другом районе, и будет продолжать заниматься прежним ремеслом. Но — каждому свое, как говорится. Шанс им дан, а уж как им воспользоваться — личное дело каждого.

Егор понес жену в машину, завернув в свою дубленку, сел в салон «Хаммера», не выпуская любимую ношу из рук.

— Егор, — попросила она дрогнувшим голосом. — Сигарету…

— Да, детка, сейчас. — Он стукнул в перегородку, и Юрка, опустив ее, подал пачку «Вог».

Коваль с наслаждением закурила, даже голова немного закружилась после почти недельного перерыва. Егор все гладил ее по голове, по плечам, намотал на палец прядь волос, как любил раньше, слегка потянул на себя.

— Господи, как же ты меня напугала! Я ведь решил, что это Бес устроил, кинулся к нему, а он и сам в шоке: я, говорит, в «Новостях» услышал, сразу подумал, что на меня попрут, а я, мол, не при делах.

Гриша Бес, «смотрящий» региона, был способен за деньги на любую пакость, однако с Мариной его связывали почти родственные отношения и общие знакомые. У Коваль сначала тоже возникла мысль о том, что это Бес похитил ее, чтобы выжать деньги из Егора, однако, взвесив и обдумав все, она все-таки отказалась от этой версии.

— Что еще в «Новостях» сказали? — глухо спросила она, боясь задать мучивший вопрос и беря еще одну сигарету.

— С Хохлом вышло нехорошо — он ранен, но его в больницу забрали, с охраной из УВД. Возле него нашли пистолет и два женских трупа — продавщицы из бутика, обе наповал, в голову. Да и у него самого два пулевых в грудь и в плечо.

— Так он что — до сих пор в больнице?! — заорала Коваль. — Как ты мог?! Почему ты ничего не сделал?!

— Погоди, не кричи! Петрович был у него — он сам просил суету не наводить. Не может простить себе, что тебя не уберег.

— Что за бред?! Я жива, со мной все в полном порядке! Как ты мог оставить раненого человека? Ведь праздники, в больнице никому дела нет до больного под охраной!

— Детка, я сволочь, конечно, но ведь не такая же, — тихо ответил Егор, глядя ей в глаза. — Я сделал все, что от меня зависело, но он сам так решил.

— В больницу! — приказала Марина, отвернувшись от него.

— Марина, возьми себя в руки! На дворе ночь, тебя никто туда не пустит. Завтра с утра можешь ехать, куда захочешь, но сегодня — домой! — отрезал Малыш. — Тебе нужно отдохнуть. И все — кончай базар! Домой, я сказал!

— Хорошо. Но завтра…

— Да, дорогая, завтра вместе с Петровичем поедешь к своему упертому Хохлу, может, тебя он послушает.

Возражать дальше смысла не было — Коваль достаточно хорошо знала своего мужа, чтобы продолжать бесполезную беседу. Домой так домой.

По дороге Егор рассказал, что Бес активно включился в поиски, его люди перерыли все на свете, но до притона Вагифа не добрались, просто потому, что хитрый сутенер не впускал к себе непроверенных людей, только свою постоянную клиентуру. Когда же в офис Егору привезли кассету, Гришка моментально сообразил, что последует за этим — и оно, естественно, последовало. Шантаж. Бес предложил свою помощь, но Егор отверг ее и согласился не моргнув глазом заплатить людям Вагифа за жену двести тысяч долларов.

— Сдурел совсем! — возмутилась она. — Сильно богатый стал, здорово поднялся? Двести штук грин — за что?!

— Закрой рот немедленно! — вдруг рявкнул Егор, и Марина осеклась. — Даже если они запросили бы миллион — я отдал бы, не задумываясь ни секунды! Для меня нет никого дороже тебя!

— Это точно! — ехидно заметила Коваль, взглянув на него из-под упавшей на глаза челки. — Двести штук! Ты извращенец, Малыш.

— Стерва, — констатировал муж, обнимая ее. — Зачем ты про деньги говоришь? Лучше скажи, с тобой-то все в порядке?

— В целом — да, только бок побаливает — этот дебил-охранник меня ножкой от стула отоварил в первый же день. Никак не отвыкну дерзить без повода, сколько раз прилетало мне за это, и все равно, — пожаловалась она, пряча лицо на груди Егора и вдыхая знакомый запах.

— Детка моя бедная, сколько же всего ты вынесла в своей жизни, — вздохнул он, прижимаясь губами к ее макушке.

— Как ты там говорил — такая жизнь, да? Ну, вот такая она у меня, жизнь эта. И еще — завтра пошлю своих к Макару.

— С чего? — удивленно спросил муж.

— А с того! — И она рассказала все, что услышала от Радика и Кастета. — Теперь понимаешь?

— Теперь понимаю.

Малышев хорошо знал жену. Еще никому не удавалось остаться безнаказанным за причиненные ей неудобства.

* * *

Дома Малыш сошел с ума — сам приготовил джакузи с пенкой, сам купал жену, получая, кажется, удовольствие еще большее, чем она. Усадив в кресло перед зажженным камином, принес собственноручно заваренный зеленый чай с лотосом… Кайф!

Марина встряхнула мокрые волосы, закуталась поплотнее в махровый халат и вытянула ноги в вышитых шлепанцах.

— Сигаретку принесешь? — Она посмотрела на мужа, чуть прикусив нижнюю губу и постукивая ногтями по подлокотнику кресла.

— Ты стала слишком много курить, — заметил Егор, но сигареты принес.

Коваль закурила, прикрыв глаза, потом вдруг захохотала, и муж удивленно на нее посмотрел:

— Ты что, детка?

— Ха-ха-ха, Малыш! Это невообразимо — только ты способен купить себе телку за двести штук! Да еще в долларовом эквиваленте!

Она хохотала, откинув голову на высокую спинку кресла, и Малыш любовался спадающими на плечи мокрыми прядями, изящной шеей, на которой поблескивала тонкая платиновая цепочка, чуть приоткрытыми губами. Даже спустя семь лет он не уставал восхищаться своей женой. Ему и в голову не приходило, что, возможно, он мог быть счастлив с другой женщиной — спокойной, домашней, готовящей завтраки по утрам, воспитывающей его детей. Подобная мысль всегда казалась кощунством, предательством по отношению к Коваль — разве кто-то мог заменить ее?

Егор тоже засмеялся, присев на подлокотник кресла и обняв ее за плечи.

— Детка, просто я очень хорошо представлял, какого качества товар приобретаю! Каждый вложенный доллар оправдается с лихвой, в этом я не сомневаюсь!

— Только не сегодня, — вдруг помрачнев, попросила она, взяв его за руку и поднеся ее к своей щеке. — Сегодня я не в состоянии… ты не обидишься, родной?

— Господи, о чем ты говоришь! Все будет так, как ты захочешь, как ты скажешь, моя девочка. Я могу уйти спать в гостевую или, если хочешь, уеду в город.

— Не надо крайностей, дорогой. Спать ты будешь со мной, ведь это твой дом, сколько раз повторять одно и то же. Просто я не могу пока, мне нужно немного времени… Я провела столько бессонных ночей, боясь уснуть, чтобы никто не посмел меня коснуться… Ты не представляешь, что творилось в этом борделе каждую ночь, Егор!.. Я давно знала, что самые грязные деньги делаются именно в этом бизнесе, но как это выглядит изнутри, даже в страшном сне не могла представить. Не зря никто из наших не считает Макара нормальным… — Марина передернулась от воспоминаний об истошных воплях девчонок.

Рука сама потянулась к пачке сигарет, Коваль опять закурила, стараясь унять дрожь во всем теле.

— Я даже вспоминать боюсь. За эти пять ночей я перебрала всех богов, каких только знаю, до того страшно… Ты ведь знаешь, Егор, в этой жизни уже практически нет ничего такого, что могло бы меня испугать, но это…

— Ну, успокойся, детка, все, все, успокойся, моя девочка, — прижимая ее к себе обеими руками, проговорил муж. — Я с тобой, и больше ничего не случится. Я все же предлагаю тебе поехать отдохнуть.

— Егор, врачи…

— С каких пор моя жена стала такой послушной? — усмехнулся он. — Помнится, раньше ты не особенно прислушивалась к чьим-то советам и запретам. Поедем в Израиль, а? Там сейчас не особенно жарко.

— Егор, сначала я должна вытащить Женьку и рассчитаться с Макаром, — твердо сказала Марина. — И только после этого мы поедем туда, куда ты скажешь — хоть в Антарктиду.

— Тебе там не понравится — пингвинов, что ли, очаровывать станешь?

— О, ну ты как обычно! — закатила она глаза, довольная в душе тем, что Егор не высказался по поводу планов относительно Хохла. — Всех, кого могла, я уже давно очаровала.

— Надо же какое Рождество выдалось, — вздохнул Малыш, поглаживая жену по волосам.

— Ничего. Будет еще одно Рождество, — откликнулась она, рассеянно глядя на языки пламени, ласкающие березовые дрова в камине. — Я заберу Хохла домой — и мы с тобой отметим Рождественскую ночь.

* * *

Назавтра Марина вместе со своим адвокатом Петровичем отправилась в больницу. Одновременно от ее коттеджа отъехали три машины и взяли курс в город, но по другой дороге — это был «визит вежливости» в дом сутенера Макара.

В больничный корпус Марину пропустили беспрепятственно, однако у палаты, где лежал Хохол, вышла заминка. Перед дверью сидели два милиционера, наотрез отказавшихся пустить посетительницу. Адвокат торопливо звонил кому-то, с кем-то разговаривал и договаривался, что-то обещал, а Марина нервно прохаживалась по коридору, мучаясь от желания закурить. Наконец с помощью звонка от прокурора ей разрешили войти внутрь, но дверь велели оставить открытой.

— Думаете, у меня под одеждой что-то есть? — насмешливо поинтересовалась она. — Обыщите.

Один из милиционеров привел с поста медсестру, и та аккуратно ощупала Марину с ног до головы. Коваль насмешливо подчинилась просьбам повернуться, поднять руки и вывернуть карманы, потом вздохнула и вошла в палату.

Хохол лежал на кровати, прикованный наручником к спинке. Грудь и левая рука были в бинтах, притом весьма несвежих. Ну, понятно — праздники, никому дела нет…

Марина присела на край кровати и коснулась рукой небритой щеки. Тот открыл глаза и дернулся так, словно увидел привидение:

— Ты?!

— А кого ты ждал? — усмехнулась она, удерживая его на кровати.

— Господи, ты жива… — выдохнул Женька. — Жива…

— О, прекрати! С чего бы мне быть мертвой?

— Как же я так оплошал, ума не приложу, — проговорил он, пытаясь сесть, но Марина снова придержала его. — Ты представляешь — вошли три Санта-Клауса, я еще подумал: «Ну, на фиг их трое-то? Хоть бы Снегурочку какую взяли…» А они из-под бород стволы достали и продавщицам говорят: ложитесь, мол на пол, и все будет нормально. И мне — отойди, не мешай. Какое — «не мешай», кому вы это сказали? Я ствол успел достать, влепил одному сразу в руку… А девчонка успела тревожную кнопку нажать, сирена завыла. Мне в грудь выстрелили, я и провалился сразу… А как очнулся — девки мертвые лежат, рядом лужа крови, в руке у меня ствол… И тебя нет, а по магазину уже менты снуют. — Хохол облизал губы, и Марина потянулась за стаканом с водой. Сделав два судорожных глотка, Женька продолжил: — Менты «Скорую» вызвали, меня на носилки — и под конвоем сюда. Так, мол, и так, гражданин Влащенко, подозреваетесь вы в двойном убийстве и налете на бутик. Я им начал говорить, что ты там была, а они слушать не желают, мол, не переводи стрелки, небось дома твоя Наковальня, в ус не дует… Знали, что если я даже и прав, то Малыш к ним-то не кинется, сам будет искать…

— Все, хватит! — перебила Марина. — Я сейчас к прокурору наведаюсь, а там решим.

Она пошла в коридор, и тут в сумке завибрировал мобильный.

— Марина Викторовна, а Макара-то нет, — сообщил ей возглавлявший «операцию» Логинов.

— Стас, ты чего звонишь? Не знаешь, что делать? — разозлилась Коваль.

— Жечь?

— Да что хочешь — но чтобы громко!

* * *

Разговор с прокурором вышел коротким, но эффективным. Оказывается, на второй день после случившегося за городом на трассе патрульная машина ГИБДД обнаружила окоченевший труп молодого человека в костюме Санта-Клауса с двумя пулевыми ранениями — в руку и в голову.

— Добили его, — пояснил прокурор в ответ на слова Марины о том, что ее охранник стрелял только в кисть. — Добили и выкинули, чтоб не возиться. Умереть от ранения в кисть он не мог, а вот от контрольного выстрела в лоб — запросто.

— Шутки шутите… — вздохнула Коваль, постукивая ногтями по столу. — А с охранником моим что же?

— А ничего. Охрану сниму, а там сами решайте. Продавщицы застрелены из другого оружия, так что претензий к вашему охраннику формально нет. Надо же, как нынче стали работать — в костюмы обрядятся, боевиков насмотревшись… — Прокурор покачал головой и предложил Марине сигарету. Она закурила. — Вы-то сами как, Марина Викторовна?

— А я что? — усмехнулась она. — В порядке. Так я поеду, пожалуй, Георгий Георгиевич? Жене своей привет передавайте.

— С Рождеством, Марина Викторовна.

— С Рождеством.

* * *

Она вышла на улицу и побрела к своему «Хаммеру», не замечая охранников, моментально окруживших ее. Возле машины она покурила, задумчиво глядя на запорошенные снегом деревья в сквере у прокуратуры, и только потом сказала, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Значит, все кончилось?

— Да, Марина Викторовна, — отозвался рыжеволосый Сева, осторожно набрасывая на голову хозяйки капюшон шубы.

— Типа — рождественская сказка, да? И прокурор в роли волхва? Только вот я мало похожа на Деву Марию…

— Ой, да ладно вам, Марина Викторовна! — отмахнулся Сева. — Любите вы наговаривать на себя.

— Марина Викторовна, тут по радио в новостях сказали — горит дом у городского парка! — высунулся из окна машины водитель Юра. — А там ведь живет…

— Догадался — и молчи! — отрезала хозяйка. — Может, жилец проводку давно не менял!

Охранники фыркнули, а она только вздохнула. Все закончилось даже лучше, чем она могла себе представить, но в душе все равно осталось ощущение пустоты и печали. В сущности, в ее положении не было ничего завидного. Жить под постоянным прицелом, не загадывать дальше чем на один день, опасаться и чужих, и своих — разве это жизнь? Так, подобие. Коваль снова вздохнула и села в машину.

Они уже почти выехали из города, когда прямо на обочине Марина вдруг увидела старика, торгующего с раскладного стола какой-то ерундой. Но даже не старик привлек ее внимание, а притопывающая ногами на одном месте маленькая девочка.

— Тормозни, Юрка! — велела она водителю, и огромный джип замер в пяти метрах от странной парочки. Коваль вышла и в сопровождении Севы вернулась чуть назад. Старик почему-то вобрал голову в плечи и забормотал себе под нос, но Марина не обращала на него внимания. Она присела на корточки перед девочкой и взяла ее за руки. На ребенке не было рукавиц, и озябшие ручки напоминали ощипанные крылышки.

— Как тебя зовут? — спросила Коваль, растирая пальцы девочки.

— Марина, — ответила малышка, глянув на незнакомую женщину распахнутыми синими глазами. — А тебя?

— Представляешь, меня тоже. А это твой дедушка?

— Да. Мы продаем ангелочков.

— Кого? — изумилась Коваль, и девочка, высвободив руки, подбежала к столику и взяла оттуда маленькую фигурку, сделанную из кусочка дерева, каких-то белых тряпочек и перьев. — Вот. Бабушка делает, а мы с дедушкой продаем.

Марина вынула из кармана свои перчатки на кроличьем меху и надела их на детские ручки. Получилось великовато, зато тепло. Малышка растерянно заморгала, и Коваль ободряюще улыбнулась ей.

— А где твои родители?

— У меня нет родителей, — произнесла девочка буднично. — Пожалуйста, не прогоняйте нас отсюда… Нас уже три раза прогнали…

У Коваль вдруг защемило сердце. Она снова полезла в карман, но там оказалось всего несколько мятых сотен. Она подозвала Севу и велела отдать старику все деньги, что найдутся в карманах охраны. Старик испуганно замахал руками, когда увидел кучу бумажек, но Сева что-то зашептал ему, и он успокоился, перекрестившись. Коваль поцеловала ребенка и поднялась, отряхивая край шубы. Она уже почти дошла до джипа, когда услышала сзади торопливые шаги. Обернувшись, она увидела девочку, бегущую за ней:

— Постойте! Вот… — сбивчиво проговорила малышка, торопливо сунув ей в руку маленький пакетик. — Он вам счастье принесет.

Девочка развернулась и побежала обратно к деду. Коваль села в машину и вытряхнула содержимое пакетика себе на колени. Это оказался белый ангелочек в длинном платье, с крыльями, склеенными из настоящих птичьих перьев, и с крошечным венком на деревянной голове. Марина оглянулась в заднее стекло джипа, но ни стола, ни старика с девочкой на обочине уже не было…

* * *

Дома ждал муж. Когда Марина вошла в каминную, он сразу же поднялся из кресла навстречу и поразился выражению ее лица. Обычно строгая, холодная и сосредоточенная Коваль улыбалась мягкой, совершенно несвойственной ей улыбкой.

— Что с тобой, детка? — удивленно проговорил Егор, разворачивая жену к свету.

— Я встретила ангела, Малыш, — мечтательно улыбнулась она.

— Кого? — не понял Егор, и Коваль повторила:

— Ангела, — и протянула ему распахнутую ладонь, на которой лежал белый ангелочек с настоящими крыльями…

Галина Романова

Суженый к рождеству

Глава 1

— Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Пухлые детские губы монотонно, как молитву, повторяли заученные с самого утра слова. Дыхание прерывалось. Лопатки сводило от звуков нечаянно хрустнувших старых, давно не крашенных половиц. И снова девичий неокрепший голосок повторял:

— Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Сколько раз отразили невзрачные стены крохотной гостиной это заклинание? Десять, двадцать, сорок?

Старенький черно-белый телевизор, взгромоздившийся в углу на деревянную самодельную тумбочку, взирал на съежившуюся перед зеркалом Алису пустым серым глазом. Давно вышедший из моды сервант, который отдала им из жалости тетя из Ростова (у него давно отвалилась ножка и вместо нее лежали четыре кирпича), горбился в углу. Рядом нашлось место кухонной колонке, опять же из Ростова, в которой они с мамой хранили лук, соль, сахар и макароны, когда они были. К колонке прислонился подлокотник дивана, на котором всегда спала Алиса. Дальше следовал дверной проем. Потом мамина кровать, заправленная цветастой простынкой. И последним предметом мебели в этой комнате был платяной шкаф, упирающийся антресолями почти в потолок.

Шкаф был им совсем не нужен, как всегда утверждала мама. С чем Алиса никак не могла согласиться. На полки она складывала учебники, тетрадки, две пары колготок, одну юбку и три водолазки, доставшиеся ей от дочерей тети из Ростова. Опять же там висела ее курточка, которую приходилось носить с октября по апрель. Пара латанных раз десять сапог. Да и туфли, вымыв, она всегда старалась из прихожей прятать на дно шкафа. Чтобы никто не утащил и не пропил. Так что шкаф был ей очень нужен, очень. А мама…

Последний месяц ее утверждения, что в комнате много лишней мебели, звучали все настойчивее, а взгляд становился все более алчным, когда она хлопала дверцами шкафа.

Скоро пропьет, поняла недавно Алиса, когда мать начала искать место вещам своей дочери на полках кухонной колонки. Ну и пускай, поспешила она тут же не слишком расстраиваться. Пускай пропивает. Если матери шкаф не нужен, ей, Алисе, уж тем более. Зачем он ей, если она скоро, через каких-нибудь пять лет, выйдет замуж и уедет отсюда навсегда! Сейчас ей двенадцать, через пять лет, соответственно, будет семнадцать. А замуж можно выходить даже с шестнадцати, как рассказывал друг матери по застолью — дядя Саша. Главное, чтобы удачно.

— Ты, дочка, вырастешь настоящей красоткой, — утверждал он, оценивающе приглядываясь к девочке. — Как художник тебе говорю!.. Твоя красота — это твое богатство. И главное что?

— Что? — ахала в ответ Алиса, слушая авторитетного дядю Сашу, художника, во все уши.

— Чтобы ты смогла ею правильно распорядиться, вот! Не растрачивать попусту, как твоя мать, к примеру. — Нечеткий и без того взгляд дяди Саши еще сильнее мутился застарелой обидой. — Той лишь бы хвостом повертеть! С кем угодно от меня уйти готова! Кто нальет, с тем и пойдет!.. Ты не становись такой, дочка…

Она такой никогда не станет, твердо знала Алиса. И в том, что растрачивать себя и свою красоту попусту не станет, была просто уверена.

Главное было — выйти удачно замуж, вот!

Об этом и дядя Саша говорил. И мать ему то и дело поддакивала. И сама Алиса об этом всегда помнила.

— Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Сегодня она наконец узнает, кто станет ее мужем.

— Сегодня или никогда! — воскликнул, воодушевившись идеей, дядя Саша, накрывая облезлый полированный стол куском непонятно откуда взявшейся парчи.

Водрузил поверх трехстворчатое старенькое зеркало, что давно пошло плешинами по краям. Потом поставил перед зеркалом большущую толстую свечу в алюминиевой кружке. Рядом положил коробок спичек и приказал:

— Зажжешь в половине двенадцатого. Повторяй без конца. — И он зачитал ей слова заклинания. — И внимательно смотри в зеркало. Если сильно будешь стараться, то непременно увидишь там своего будущего мужа. И потом, когда увидишь, быстро накрой зеркало тряпкой и зажмурься, иначе…

— Иначе что?!

Во время рассказа Алиса думала, что сердце просто возьмет и выпрыгнет из груди. Ей предлагалось не просто остаться одной в рождественскую ночь, чего она всегда боялась. Ей предлагалось остаться одной в сказке! В необыкновенной, чудесной сказке про прекрасное будущее. Про прекрасного мужа, который придет и заберет ее из этой сырой серой комнаты, насквозь пропахшей перегаром, табаком, плесенью от промерзающего угла и затхлостью давно не мытых тел маминых друзей.

Он спасет ее непременно! Она же хорошая, красивая, дядя Саша говорит. Учится почти на одни пятерки, невзирая на то, что учить уроки приходится почти всегда под одеялом, ведь шумят в квартире до утра. Она умеет готовить, если есть из чего. Умеет стирать и убирать. Она много чего умеет и непременно — Алиса была уверена — полюбит хорошего человека, который ее заберет отсюда к себе.

В том, что он обязательно будет хорошим, Алиса была абсолютно убеждена.

Ей не могло не повезти еще и в следующей — взрослой жизни. Она натерпелась в детстве, так? Так! Значит, вторая половина жизни обязательно должна быть счастливой! И этот человек…

Она его сегодня непременно увидит. И пусть даже он не будет красавцем. Не это главное, понимала двенадцатилетняя девочка. Главное, чтобы человек был хороший! Так и дядя Саша всегда говорил, и она так точно думала.

Она его увидит сегодня!

— Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Она не послушалась дядю Сашу и зажгла свечу не в половине двенадцатого, как он велел, а раньше. Минут пятнадцать, наверное, двенадцатого было, когда ее трясущиеся пальцы полезли в коробок за спичками.

Воск оплывал, крохотное пламя, множась зеркалами, неровно подплясывало, Алиса послушно повторяла заговор, а он — ее нареченный — все не появлялся. У нее начало подрагивать и все плыть перед глазами, когда стрелки часов сошлись в самом верху часового циферблата теткиных настенных часов. Жутко затекла шея и спина. Хотелось пить, есть и спать. Но уйти и все бросить она не могла: верила и ждала, ждала и верила.

— Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Алиса повторила заклинание в который раз и вдруг непростительно протяжно зевнула. Тут же отругала себя и еще раз повторила, и…

В кухне что-то негромко хрустнуло. Потом еще и еще раз. Хруст становился все отчетливее, и даже будто холодом потянуло по голым пяткам, упирающимся в ничем не покрытый пол.

— Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… — Алиса повторяла все громче и громче; голос твердел: еще бы, вот оно, началось. — Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный…

Тень, которая возникла в зеркале, была много гуще темноты, что ее окружала. Она была плотнее, точно перемещалась с места на место и, кажется, пододвигалась к девочке.

— Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный… — теперь уже тихо, почти шепотом повторяла Алиса, когда поняла, что за спиной у нее и в самом деле кто-то есть.

Она пока не видела лица, оно было за тем световым пятном, которое очертило беснующееся пламя свечи. Но отчетливо проступили достаточно широкие плечи. Угадывала высокий рост мужчины, который…

— Нет!!! — закричала она истошно, когда ее нареченный вдруг вынырнул из темной завесы, на какое-то мгновение мазнув отражением своего лица по зеркалу. — Нет!!! Этого не может быть!..

Глава 2

— Лидия! Прекрати вводить меня в грех в канун светлого праздника!

Анастасия Соколова смотрела на нее с изматывающим душу спокойствием. Лиду просто убивала эта удивительная соколовская способность всегда и во всем сохранять спокойствие. С давних школьных лет, когда их дружба еще пребывала в робком зачатке, и до нынешнего двадцатитрехлетия, когда отношения окрепли и стали незыблемыми, Настя несла на своем челе печать непробиваемости. В душе ее могли бушевать вулканы, ее могли искушать демоны, сердце ее могло съеживаться от боли, лицо же всегда оставалось спокойным. Редко кто мог угадать, что Соколова расстроена. Мало кому доводилось разглядеть в ее глазах слезы. Всегда ровна, всегда поразительно сдержанна.

— Я не в блуд тебя ввожу! — возмутилась Лида.

— Не в блуд, а в грех, — поправила Соколова, схватив со стола две головки чеснока. — И прекрати возмущаться.

— А что мне делать?! Что?!

Настя подбросила в руке одну головку чеснока, следом послала вторую и с поразительно безмятежной улыбкой принялась жонглировать.

— Соколова! — возмущенно ахнула Лида. — Вот если бы я тебя не знала, наверняка подумала бы, что ты идиотка!

— Но ты же меня знаешь, — спокойно пожала плечами Соколова и, поочередно поймав головки, послала их в раковину. — Знаешь и то, что глупостей я не насоветую. А потому должна меня слушаться. Иначе…

— Иначе что?

— Иначе весь век будешь сидеть в девках, — фыркнула Настя, полоснув по больному.

Лида очень боялась остаться не замужем. От перспективы одинокой зрелости, а затем и старости ее передергивало и мутило. Когда она видела изъеденный молью бирюзовый берет и скрюченные артритом пальцы, удерживающие на поводке единственную подружку в старости — болонку, ей хотелось плакать.

— Я не хочу так, Соколова!!! — ныла она, дрыгая шикарными длинными ногами. — Я не хочу разводить к старости кошек, собак и разговаривать с утра до ночи с канарейкой!

— А чего ты хочешь? — терпеливо отзывалась верная подруга, меланхолично помешивая, к примеру, манную кашу в алюминиевой кастрюльке.

Сама-то она замуж не спешила. И в том, чтобы разводить собак и кошек, не видела ничего дурного. Они никогда не предадут, считала Соколова, пережив в жизни пару-тройку сумасшедших любовных трагедий.

— Я хочу детей! Много! — воодушевленно подхватывала Лида, охватывая руками метровый воздушный коридор, могущий означать троих или четверых потомков. — А потом столько же внуков! — Ее руки растопыривались много шире. — И чтобы шум, крик, визг в доме…

— Дом-то должен быть непременно большим? — иронично замечала Соколова и фыркала. — Конечно, можешь не уточнять. Дом нужен большой, что свидетельствует о необходимом достатке. И детей выводок на зарплату массажистки содержать сложно. Стало быть, мать, собралась ты замуж за олигарха, не иначе. А они нонче, поверь, в дефиците…

В дефиците, как оказалось, были не только олигархи. Вполне нормальные бизнесмены средней руки тоже оказались недоступны. Только Лида раскрывала рот в направлении какого-нибудь зазевавшегося, как его тут же уводили у нее прямо из-под носа. Бизнесмен средней руки только-только робко улыбнулся ей, а его уже поволокли. Как тут было не опечалиться!..

— Итак, — приступила к основным пунктам рождественского инструктажа Соколова, — Генка приедет шестого января вечером, уедет девятого рано утром. У вас будет ровно три полных дня!.. Повторяй за мной немедленно!

— Три дня, — кивнула Лида, уперлась в пластиковый подоконник кулаками и, приплюснув нос к стеклу, снова повторила: — Только три дня!

— Целых три дня, чтобы понравиться друг другу!

— Скажешь тоже! — фыркнула Лида, подмигивая нахальной синице, выталкивающей воробья с кормушки на березе. — Он-то мне априори нравится! А вот я…

— Все в твоих руках, дорогая, — хмыкнула Настя, ловко очищая чеснок от плотной чешуи, смерила подругу оценивающим взглядом и добавила со вздохом: — Ну и в ногах, конечно же!

Соколова, в отличие от Лиды, броской внешностью не отличалась. Была мелковата росточком, худосочна, с зализанными наверх рыжими волосами, с противными — как она считала — веснушками не только на щеках, но и на руках, плечах и запястьях. С непомерно высокой грудью для столь хилого телосложения, невероятно тонкой талией и крохотными — тридцать четвертого размера — ступнями.

Двоюродный брат Соколовой — Генка Вершинин, удачливый красавец и очень выгодно оказавшийся одиноким на данный момент, — всегда шутил, что сестру по ошибке собрали сразу из нескольких женщин, каждая из которых по-своему прекрасна.

— А вот сборка оказалась некорректной, — шутила обычно Соколова с кислой улыбкой.

Все ее близкие, и Лида в том числе, считали ее если не красавицей, то дамой с необычайным шармом. Но Настя этим утверждениям не верила, отчего и сеяла за собой одну любовную разруху за другой.

— Ты дура??? — орала на нее Лида, когда очередной герой-любовник бывал отвергнут по причине его чрезвычайной красоты или удачливости. — Почему?!

— Потому что он достоин лучшего, — заявляла Соколова с невозмутимым видом. И между прочим, думала так в самом деле. — Я не могу такому человеку портить жизнь. Я же — посредственность!..

На самом-то деле она была умницей. Очень симпатичной умницей. Можно даже сказать, красавицей, стоило только приглядеться. Но мало у кого хватало терпения рассматривать, тормошить, заставить улыбнуться или хотя бы расплакаться. Всем нужен был фейерверк эмоций, желательно сразу и многократный. А Соколова…

Она оставалась невозмутимой, рыжей, конопатой и иногда до тошноты правильной.

— Такой и умру, — печалилась она порой, когда Лидка особо остро наседала на нее в плане устройства личной жизни. — Это тебе нужно поскорее, чтобы красота не увяла.

До увядания броской брюнетке Лиде было ой как далеко. Ни морщинок, ни седины, ни грамма лишнего веса, ни, тьфу-тьфу-тьфу, целлюлита не наблюдалось. Но она все равно спешила. Хотелось поскорее стать счастливой, замужней, многодетной, ну и… обеспеченной желательно.

— Если ты упустишь Генку теперь, когда его сердце, тело и душа на отдыхе, то я тебе этого никогда не прощу! — готовила проклятие для любимой подруги Соколова в канун Рождества. — Я не могу упустить возможность любить твоих детей, как своих племянников. И своих племянников — как детей лучшей подруги! Это же… Это же как здорово, Лидка! И экономно опять же… Так вот, приедет он шестого вечером.

— А мне надеть нечего! — выпалила вдруг Лида, отпрыгивая от окна и бросаясь к выходу. — У меня же сегодня примерка у портнихи! А я тут!.. Совершенно заболталась! Все забыла! Слышь, Соколова, если она не успеет, я твое темно-синее платье надену, так и знай!

Темно-синее платье Соколовой сидело на Лидке как хирургическая перчатка на руке — так же тесно. Оно жутко мешало движению, врезалось в подмышки и норовило порваться на груди, но Лиду, казалось, это нисколько не смущало.

— Зато сексуально! — заявила она позавчера, крутясь возле зеркала, когда перетряхнула весь свой гардероб, а потом перебралась к подруге. — Смотри, как все подчеркивает!

По мнению Соколовой, все было не так. Вульгарно. Да и сама Настя хотела надеть на праздник именно это платье, зная, как великолепно оттеняет тяжелый темно-синий шелк ее белую кожу.

Но не спорить же с подругой, которую сама же собиралась сосватать за любимого кузена. Все отдашь, лишь бы…

— Слышь, Соколова, — заорала Лида уже из прихожей. — А давай гадать станем!

— Язычество, — отмахнулась Настя, появляясь из кухни. — Совсем уже на старости лет, да?

— Во-первых, мне только двадцать два! — гневно выпрямилась Лида, застегнув сапоги.

— Двадцать три через две недели, — едко поправила ее Настя. — А во-вторых, ступай уже к портнихе, а я стану мясо мариновать. Ночь постоит, завтра с утра я его запеку, а потом вечером…

Завтрашним вечером Генка Вершинин не приехал. Позвонил, сразу начав с извинений. И сильно занят. И никак не успевает. И возможно…

Опять же не точно, а возможно, он выедет только седьмого около двенадцати дня.

— Нет, ну какой бессовестный! — осторожно возмутилась Настя, глянула на приунывшую подругу и тут же поспешила с оправданиями. — Ну, ты сама должна понимать, что такое бизнес, раз замуж собралась за бизнесмена. У них сутки раскроены вдоль и поперек. Времени совершенно нет. Никуда он от нас не денется, Лидочка. Не седьмого, так девятого приедет.

— Ага, — встряла Лида, у которой уже нос начал разбухать от напрашивающихся слез. — Девятого! Девятого уже рабочий день, между прочим.

— Не переживай, — приструнила ее Настя. — Не Генку, так его друга захомутаешь.

— Какого друга? — с нежным всхлипом поинтересовалась Лида.

— Генка сказал, что вместо себя сегодня друга своего пришлет. Хороший парень, говорит. Часам к девяти вечера должен подъехать.

— Он очень много говорит, твой Генка! — зло фыркнула Лида, тут же начав припудриваться перед зеркалом. — Друг! Что за друг? Какой друг? Ты вот лично о нем что знаешь?

— Ничего, — честно призналась Настя Соколова.

— И даже как зовут, не знаешь? — ахнула Лида, роняя пудреницу себе на коленки. — А как же тогда?… Как же ты его собралась в гости принимать? Явится какой-нибудь шаромыга, скажет: здрасте, а ты и впустишь его?!

— Нет, ну почему обязательно шаромыга, Лидок?

Настя с печалью оглядывала подругу, вырядившуюся в новое платье, туфли, взбившую в великолепную волну свои кудри на затылке, полтора часа потратившую на макияж. И жалко ее было, и обидно за то, что Генка не оправдал надежд — приехать-то наверняка не сможет. Ну и немного раздражения тоже имелось.

И чего Лида спешит, спрашивается? Куда торопится? Уж замуж невтерпеж, да? Их вот с Генкой любимая бабушка вечно причитала: выйти замуж — не напасть, как бы замужем не пропасть. И все в сторону Насти поглядывала. И все горевала. Все печалилась, доживет или нет, когда ее голубку кто-нибудь пригреет. А ну как обижать станет, а заступиться будет некому, коли бабушка помрет.

— Ты, Генка, не бросай сестрицу, — умоляла она двоюродного брата. — Вас всего двое на белом свете осталось. Родители ваши с моря к нам так и не доехали, погибли… Что же теперь поделаешь! Но не одни вы. Я у вас есть. Да вы вот друг у друга.

Бабушки уже три года как не было. Из всей самой близкой родни у Насти остался лишь Генка Вершинин, который ее любил, холил и лелеял, но…

Но никак не хотел рассматривать ее подругу Лидочку в качестве возможного варианта. Настя ведь давно к нему с этой темой приставала (главным образом потому, что к ней приставала Лидочка).

— Успею еще, — хохотал обычно Генка и целовал ее в веснушчатый нос. — Мне бы тебя, малыш, пристроить. Да так, чтобы душа за тебя не болела.

— А болит? — глаза тут же начинало дико резать, а губы выворачивать. — Болит, да, Ген?

Настя всегда размякала, когда он начинал открыто проявлять свою любовь, нежность и заботу. Раньше бабушка ее по голове гладила и в макушку целовала, теперь вот Генка. Но бабушка-то всегда была раньше рядом. А Генка лишь наездами, временные промежутки между которыми становились все длиннее и длиннее.

Обещал же на Рождество приехать, обещал! А теперь виляет. Может, это он из-за Лидочки поменял свои планы? Раньше они всегда этот праздник вместе отмечали, даже когда бабушки не стало, все равно — вдвоем. А теперь…

Кого она станет потчевать замаринованным в чесночном соусе мясом? Кого удивлять пышными пирогами с печенкой и грибами? А холодец для кого варила? Для Лидочки? Да ей все эти гастрономические яства как шли, так и ехали. Она с диет не слезает. И уже заказала подруге специально для нее поставить на стол фруктовый салат и крохотную тарелочку с вареной телятиной, нарезанной крупными пятаками.

Так для кого она все эти блюда готовила? Для Генкиного посланца, которого он решил свалить им на головы только потому, что сам не приедет и что друга надо пригреть на Рождество? Очень надо, блин!

— Как его зовут? — снова пристала с вопросом Лида, так гневно чеканя шаг, что в углу тревожно позвякивала разноцветными шарами новогодняя елка. — Твой разлюбезный братец хотя бы сказал, как зовут его друга? Ты же не можешь впустить себе в дом человека с улицы, не проверив у него документов?!

— Иванов Иван Иваныч, — ворчливо отозвалась Настя, забираясь с ногами в кресло и надувая губы. — Как ты себе представляешь проверку документов, Лида? Что, я стану у лучшего друга моего брата требовать паспорт, водительское удостоверение, пенсионное и страховое свидетельство?…

— ИНН! — фыркнула вдруг Лида, перебивая ее, и рассмеялась. — Что, правда Иванов Иван Иванович?!

— Ну, не Иван Иванович, конечно, но Иванов, — с кислой улыбкой ответила Соколова, не понимая веселья своей подруги.

Она что же, решила переместить свой интерес с Генки на неведомого Иванова, да?! А как же верность подруге и их совместному выбору? Как же их планы насчет детей, которые станут Соколовой и племянниками, и детьми любимой подруги?

— А он хорошенький? — окончательно обнаглела Лидка, очень быстро сменив гнев на милость. — Хорошенький твой Иванов?

— Не знаю, — от такого вероломства Настя окаменела в кресле. — Тебе-то вообще что? Что, Генка уже не интересует?!

— Где он, твой Генка-то? А тут Иванов! Да в канун Рождества! Гадать станем, Соколова?…

Ей радость, а Настя расстроилась. И даже в сердцах выпроводила ее домой, сказав, что помощи от нее никакой, только под ногами путается. Чтобы шла к себе — в соседний подъезд. А как только Иванов подкатит, Настя ее вызовет.

— Смотри не передумай, — погрозила ей пальчиком Лида, выходя на лестничную площадку. — А то возьмешь да спать уляжешься! И конец тогда всем моим планам на эту волшебную ночь и… Слушай, Соколова! Раз ты гадать не хочешь, давай тогда пойдем на реку купаться, а? Тут же рядом совсем, а? Давай, Настюша, соглашайся!

— Так на Крещение купаются, Лида.

— Да какая разница! Сегодня святая ночь, не заболеем! Заодно и на Иванова без одежд посмотрим.

— Ох, господи! — взвыла Настя. — Иди уже!..

На Иванова она без одежд посмотреть захотела, понимаешь! Его хотя бы в одеждах дождаться. Время катилось к двадцати двум ноль-ноль, а его все не было. Лидочка уже четырнадцать раз за минувший час позвонила, истомившись от ожидания. И все порывалась к Насте прийти. Та запретила, все еще обижаясь на подругу за то, что она променяла Генку на незнакомого Иванова.

— Сиди дома, — приказала строго. — Как явится, так позову!

Иванов не являлся. Зато позвонил братец и сразу затараторил, затараторил.

— Малышка моя, рыженькая, не обижайся! — торопился он, проглатывая окончания, из чего Настя сделала вывод, что Генка во хмелю. — Завтра… Крайний срок послезавтра непременно приеду.

— Ты пил! — возмущенно перебила она его.

— Совсем чуть-чуть, Настюха, чего ты, блин, сразу ругаться-то! — засопел Генка в трубку. — Сделку обмыли на радостях. Сто граммов коньяка, а ты сразу! Я вот из-за твоей строгости и от женитьбы шарахаюсь, между прочим. Попадется такой прокурор, как ты, что тогда делать?!

— Лидочка не такая, как я, — к месту ввернула Настя. — Она терпимее, красивее, выше!

— Какая же ты у меня еще дурочка, Настюха, — помолчав, вздохнул с нежностью Генка, снова помолчал, а потом признался: — У меня тут на днях девушка появилась.

— Какая девушка?! — ахнула Настя, поняв тут же, что они с Лидой безнадежно опоздали. — Ты же обещал, Гендос!

— Обещал, обещал… Я же не знал, что подвернется. Ладно, не дуйся. Приеду, сказал, и взгляну на твою Лидочку. Какой она теперь стала? В детстве-то, помнится, чуднушка была. Железки какие-то на зубах вечно носила.

— Эта чуднушка, между прочим, девяносто-шестьдесят-девяносто! Метр семьдесят восемь рост! И вместо железок у нее теперь шикарные зубы! — тут же простив своей подруге ее вероломный интерес к Иванову, с холодком перебила его Настя. — И она мне не чужой человек! И ты тоже! И если бы вы состоялись как семья…

— Настюха, не заводись, — предостерег братец. — Сказал, приеду и взгляну — значит, приеду и взгляну. А Сергей еще не подъехал?

— Иванов который?

— Он самый.

— Нет никого.

— Значит, все-таки встал. — И Генка минут десять рассказывал ей о проблемах в двигателе машины Иванова Сергея. — Теперь переживать станет, что опаздывает. Он вообще-то очень пунктуален.

— Слушай, Ген. А зачем ты его сюда вообще присылаешь? Ты вместо себя его Лидочке подсовываешь, да? Как только… — Голос Насти зазвенел на обиженной ноте. — Сам обещал приехать, взглянуть на мою подругу, и тут же вместо себя присылаешь Иванова! Нормально! Ты мне все врешь, да?!

— Дуреха ты, Соколова, — тоже вдруг с чего-то обиделся братец, скороговоркой попрощался и повесил трубку, не забыв приказать не обижать его Серегу.

А Настя окончательно сникла.

И чего ей теперь эта волшебная ночь? Что она будет делать? Глаза таращить на то, как Лида станет Иванова охмурять, готовя под семейное ярмо? Если бы то же самое происходило между Лидочкой и Вершининым, то тут другое дело. Тут умиляйся — не хочу. Строй планов громадье и готовь подарки к свадьбе.

А когда главный герой — Иванов Сергей, то тут уж не до умиления. Тут как бы ревновать не пришлось Лидочку.

— А может, он ей еще и не понравится. — Настя вдруг махнула рукой и полезла в ящик серванта за скатертью.

Стол она специально не накрывала до сих пор. Маленькая такая месть была с ее стороны всем сразу.

Генке — за то, что не приехал, а вместо себя друга прислал, которого Насте совершенно не хотелось за стол сажать.

Лидочке — за то, что мгновенно позабыла про Гену Вершинина, стоило на горизонте замаячить другому бизнесмену.

Кстати, а чем он занимается, этот Иванов? Друг другом, но о роде деятельности братец мог бы и поподробнее рассказать. Про пунктуальность рассказал, про проблемы в коробке передач его машины — тоже. А вот про работу ни слова.

Машинка-то, видимо, рвань, раз барахлит и ехать не хочет, тут же провела одну из параллелей Настя Соколова. Глядишь, и все остальное не такой высокой пробы окажется — легла рядом вторая линия. А если так, то Генка как был, так и останется для лучшей подруги вожделенной мечтой, подвела третью черту под своими умозаключениями Настя.

И тут же, уговорив себя, что все будет хорошо, поспешила на кухню.

Глава 3

Он проклял все на свете, пока добирался до крохотного городка, который и на карте-то вряд ли найти. Проклял не потому, что поднялась метель, слепили встречные машины, будто сговорившись. Не потому, что барахлил двигатель, машина дергалась, глохла на холостом ходу. И не потому даже, что все придорожные кафе были забиты до отказа дальнобойщиками, и ему так и не удалось перекусить. А потому все проклял Иванов Сергей — тридцати лет от роду, удачливый, предприимчивый, чрезвычайно симпатичный и до неприличия одинокий к его возрасту, — что не понимал, зачем и для кого он туда вообще едет!

— У тебя есть планы на грядущую ночь?

Гена Вершинин пускал над его головой бумажных самолетиков, разомлев от коньяка и только что закончившихся удачных переговоров.

— Нет, — пожал он плечами, не подозревая ничего такого.

— Тогда у меня есть план, господин Иванов! — Вершинин глянул на него с проникновенным подвохом. — И еще у меня есть сестра, которой двадцать два года.

— Настюха, что ли? — вспомнил тут же Иванов. Гена за день раз по двадцать упоминал ее имя, не запомнить было невозможно.

— Она, она, — закивал обрадованно Гена, начав сворачивать очередной бумажный лайнер.

— Так и что? Что с Настей?

— Она страдает жуткой болезнью, Серега! — фальшиво опечалился друг.

— Какой же?

— Она страдает одиночеством — раз! И, что самое страшное, — диагностировать его как заболевание не позволяет! Если ее подружка спит и видит, как бы выскочить скорее за кого-нибудь, все равно за кого, лишь бы кольцо на палец нанизать, — с явным осуждением высказался Вершинин, — то моя Настя… Она не хочет замуж!

— Да ты что?! — Сергей заметно оживился.

Гена знал, чем его зацепить, знал, бродяга! И знал о его пунктике — никогда не связываться с дамами, путающими понятия: «любовь» и «замужество». И еще, возможно, знал…

— Серега, а еще она рыжая! — добил его последним аргументом Вершинин и потер ладони. — Ну что, выручишь старого друга?

— Как выручить-то?! — Он замотал головой, так ничего и не поняв. — Она что, приехала к тебе и ее надо развлечь?

Вот честно: на тот момент он был совершенно не против. Мало того, что девица не хотела замуж, так она к тому же была рыжей. А Иванов рыжих просто обожал. За невероятный солнечный свет, заставляющий их волосы скручиваться спиралью. Ведь почти все рыжие девушки, встретившиеся ему по жизни, были кудрявыми.

За удивительной белизны кожу обожал рыженьких Иванов, еще за веснушки, золотой пыльцой разбросанные по коже.

И еще он считал, что девушки с таким цветом волос не могут быть дурами. Могут быть умными, хитрыми, даже коварными, но никак не дурами.

— Да, дружище, ее надо бы развлечь, но… — Вершинин снова фальшиво опечалился. — Но есть одно «но»!

— И которое? Она что, с горбом? В смысле твоя Настя горбатая?

— Нет. Тьфу-тьфу-тьфу! — заржал в полное горло Вершинин. — «Но» заключается в том, что она не приехала, ехать надо к ней. Ну, Сережа, не хмурься! Ну выручи, а? Я сам должен был сегодня выезжать, да зацепила меня эта крошка. К тому же Лидочка там… А я ее боюсь, честно!

— А если эта Лидочка в меня вцепится, что тогда?! — Иванов нервно дернул шеей. — Приеду как бы к Насте, а там эта хищница. Подумает, что ты меня к ней заслал в порядке извинительного приза…

— Вот и славно, Серый! И славно! — У Генки сделались совершенно бесовские глаза. — Если Настя нас хоть в чем-то заподозрит, все пропало! Она и тебя выставит, и мне наваляет. Она строгая знаешь какая!..

— Догадываюсь, — скупо улыбнулся Сергей. — А далеко ехать?

Ехать было, смешно сказать, — каких-то триста километров. Думал, промахнет их, не заметит. А вон как вышло. Сначала машина начала подводить. Потом покормить его никто не захотел в дороге, ткнув в нос забитыми до отказа столиками и длинными хвостами очередей, а бутербродов из дома наделать было некому. А потом вдруг непонятная раздражающая робость сковала: а зачем, а для кого, а не пошлет ли его эта гордячка Настя прямо с порога куда подальше? Едва не развернулся с половины дороги, да Вершинин остановил.

— Ты с ума сошел, да?! — зашипел друг ему в ухо Змеем Горынычем. — Я не приехал, ты не приедешь, ей что, одной в Рождество за столом сидеть?! Она там наверняка наготовила всего…

Ладно. Смирился. Доехал до указанного адреса, приткнул машину на парковке. Поднялся на четвертый этаж пешком, дом-то был пятиэтажным, лифт не предусмотрен. Позвонил, стал ждать. А когда дверь распахнулась, то еле удержался, чтобы не удрать.

Страшно серьезные карие глаза смотрели на Иванова с немым упреком. Тут же, не дождавшись от него ни единого оправдательного слова, взгляд сместился с его лица на изящное запястье, где обосновались золотые часики, наверняка Генкин подарок. Потом плотный дорогой шелк на груди колыхнулся возмущенной волной сдержанного выдоха. И звонкий голос, невероятно подходивший к рыжим кудрям, позволил наконец пройти.

— Половина одиннадцатого, между прочим, — не обращаясь к нему конкретно и не поворачиваясь, проговорила хозяйка, тут же принявшись кому-то звонить. — Да, приходи, Лидочка. Да, все в сборе.

— Будет кто-то еще? — прикинулся Иванов неосведомленным, но тут же был пристыжен.

— Будет вам, Сергей, комедию разыгрывать. — Настя с осуждением качнула головой. — Гена вас наверняка насчет моей подруги проинструктировал. Сам не приехал, а вас вместо себя для нее… Извините, конечно, но что вас заставило в такую ночь тащиться за столько километров, в метель?! Там что, девушек красивых мало?

Иванов готов был со стыда сквозь землю провалиться. Этим вопросом он и сам всю дорогу задавался.

— Друг попросил, я не смог отказать, — пробубнил он с красным лицом.

— А-а, а если он вас на ней жениться попросит, женитесь? — Аккуратный Настин ротик изогнулся саркастической дужкой. — Эх, вы! Мужчины… Идите мыть руки, и за стол. Голодны?

— Очень, — не стал он притворяться. — Ничего не удалось перехватить в дороге.

— А дома?

— Дома никого.

— Родители? Родители-то живы?

Пытливые карие глазки смотрели на него с явным интересом. Не с тем, приценивающимся, когда молниеносно по твоим запонкам, ботинкам, зонтику определяют размер годового дохода. А с таким, что напрочь лишен меркантильного любопытства и таит в себе нечто, намекающее на интригующее продолжение.

— Родители, слава богу, живы. Но мы давно разъехались. Так где помыть руки, Настя?…

Лида — ее яркая, эффектная подружка — ввалилась в квартиру, когда Сергей уже закончил поверхностный осмотр жилища и сделал экспертное заключение: девочка что надо, Вершинин не обманул.

Все вокруг чистенько, аккуратненько. Цветов немного, но все к месту. Скатерть на столе накрахмалена до скрежета. В огромном блюде в самом центре стола такое аппетитное мясо, что у Иванова один вид его отозвался судорогой в желудке. Салаты, множество салатов! Пышные пирожки с затейливыми вензельками по пузатым бокам. Аккуратные ровные кубики холодца, высившиеся на тарелке, чуть подрагивали от его шагов. Так и запустил бы вилкой в самый верхний, ощетинившийся мясными волокнами и ломтиками чеснока.

Холодец Иванов, между прочим, любил с детства. И тут угодила рыжая!..

— Ой, здрасте! — проныла даже, а не молвила подружка, скидывая Иванову на руки дорогую дубленку. — Я Лида, а вы?…

— Сергей.

Пришлось поцеловать ее холеную ладошку, слишком уж настойчиво она ему ее совала.

— Оч… приятно, — тут же подхватила его под руку и поволокла, успев, правда, спросить разрешения у Насти: — Так мы к столу?

— А куда же еще-то, не в прорубь же! — фыркнула хозяйка.

— В прорубь, между прочим, чуть позже. Ведь мы станем сегодня купаться в проруби, так ведь, Сергей?

Лида плотно прильнула левой грудью к его предплечью. Настя, несомненно, это заметила. И у него тут же испортилось настроение.

Может, Лида и хорошенькая, даже очень. Но подошла бы она скорее Генке, в самом деле. Он на таких девчонок обычно западает: высоких, эффектных, томных. А ему лично и вдвоем с Настей было бы неплохо эту ночь скоротать. Посидели бы за столом. Он бы все перепробовал, нахваливал бы ее. Они бы разговаривали.

Иванов ухмыльнулся, представив себе этот диалог. Колючая пикировка двух умников, не желающих сдавать свои позиции. И пускай, даже интересно. Уж куда интереснее, чем Лидочкин щебет про внезапное похолодание и очередной роман голливудской звезды.

Настя до такого разговора никогда не опустится, почему-то сразу подумал он, усаживаясь за стол между двумя девушками. Каждое ее слово — слиток золота. И вовсе не потому, что она немногословна. А потому, что в каждом слове смысл, а не пустое исторгание звуков.

— Вы к нам надолго? — Красиво очерченные глаза Лиды уставились на него с алчностью.

Так и хотелось сказать, что он не к ним, а к Насте. А к ней так можно бы и вообще навсегда. Но нельзя было откровенничать до такой степени. Вершинин предупредил, что в таком случае схлопотать могут оба. Поэтому он лишь неопределенно пожал плечами и пробубнил с набитым ртом, что пока ничего не знает.

— Гена приедет? — вставила Настя. — Он ничего не говорил?

— Приедет непременно, — закивал Иванов. — Завтра не знаю, но послезавтра обязательно.

— Хорошо. — Настя глянула на него с улыбкой. — Да не стесняйтесь вы, Сергей, кушайте. Смотрите, сколько всего. Лида не ест так поздно. Я наелась, пока готовила. Знаете, ведь пробовать все приходится. Кому это все? Кушайте.

Ишь, какая проницательная, смутился Сергей, с трудом проглатывая. Заметила, как он украдкой стащил уже четвертый мясной кусок и на третий пирожок нацелился. Попробуй скрой от такой что-нибудь. Ни за что.

У него пару лет назад был роман сразу с двумя девушками. Жили те в разных концах города, встречался он с ними поочередно. И все как-то так безболезненно проходило, что, не наскучь ему все эти метания, наверное, до сих пор бы сохранился треугольник. Главное, дамы ни о чем не догадывались.

Настя догадалась бы сразу. И мгновенно взяла бы под сомнение все его внеплановые задержки на службе. И чужой запах уловила бы. И повышенную его утомляемость оценила бы как нужно, а не как он объяснял.

Рыжая! Одно слово, рыжая. Такую не обманешь.

— Ой, давайте выпьем! — всполошилась непонятно почему Лида, глянув на часы. — Скоро полночь, надо успеть выпить и нырнуть в прорубь!

— А зачем?

Иванов скользящим движением бокала прошелся по пузатому боку коньячной рюмки Лиды. Чуть дольше задержался около стакана Насти, та пила какой-то навороченный коктейль. Одним глотком выпил вино, хотя букет был потрясающий, смаковать бы и смаковать, да не тот случай. Глянул на Лиду, театрально хватающую пухлыми губами воздух и размахивающую ладошкой возле рта, и разразился молчаливой бранью в ее адрес.

И чего выпендривается, а? Коньяком она поперхнулась, крепок он для нее чрезвычайно! Зачем тогда пила?! Пригубила бы вина или коктейль такой же, что и Настя, сделала бы. Нет, схватилась за коньяк. Пила — давилась, теперь кашляет. Ему, стало быть, надо по ее хрупкой спине теперь лупить, оказывая тем самым помощь. Потом еще из проруби вытаскивать…

Кстати, а это что за блажь такая? В полночь купаются в проруби, насколько ему известно, на другой праздник. Крещение, кажется. Сегодня-то к чему? И двенадцать ночи тоже, кажется, не определяющее время для Рождества. Что-то такое помнится про первую звезду.

Все ведь перепутала! Все перемешала — и Новый год, и Крещение, и Рождество. Все вместе соединила, скомкала, вылепила то, что ей самой нужно, а вы теперь попробуйте не пойти у нее на поводу.

Велика радость теперь выбираться из дома, тащиться куда-то по заснеженному городу, задыхаясь от студеного ветра. Потом еще и в прорубь нырять. Нет, она как хочет — он из штанов не вылезет. Настя, кажется, тоже с неодобрением к этой затее относится, помалкивает только, чтобы подругу не подводить.

Ну, до чего же умница, до чего сдержанна и корректна. Про потрясающую внешность вообще разговор особый, отдельный. Вершинин еще по шее получит, что такое сокровище скрывал от друга. Как же вот только…

Как же ему теперь выпутаться из этой нелепой ситуации, а? Как дать понять Насте, что он здесь только из-за нее? Не из-за прекрасных глаз ее подруги, которой так невтерпеж, что она готова даже в прорубь прыгнуть на две недели раньше срока. А из-за этой милой кареглазой малышки, задрапированной в тяжелый синий шелк, потрясающе оттеняющий ее белую кожу.

А ну как не поймет? А ну как разозлится и выставит его вон? Надо потерпеть. Вот вернутся они с реки, куда заполошная Лида их всех тянет весьма настойчиво. Отправят Лиду спать, можно в соседнюю комнату, а лучше домой. Сядут за стол и…

— Я в прорубь не полезу! — завопил он, когда длинные пальцы чернобровой красотки потянули с его шеи шарф. — Вы можете сколько угодно разыгрывать из себя моржа, а я…

— А вы что же, не морж? — хмельно захихикала Лида, погрозила ему пальцем и начала медленно снимать с себя платье, будто в спальне была теперь, а не на двадцатиградусном морозе.

— Лида, ну что ты делаешь? — Настя болезненно сморщилась, ахнула, увидев голые бедра своей подруги, и опять повторила: — Ну что ты делаешь! Ты же простудишься!

— Не-а, — смеялась Лида, скинув им на руки последний предмет своего туалета — ажурные чулки. — В такой праздник ни с кем и никогда не случится ничего плохого! В такой праздник не совершается дурных дел! Не бывает грубых грязных людей. Все чисто — и душа, и помыслы! Эй, ребята! Давайте за мной…

Конечно, никто в прорубь за ней следом не полез. Их с Настей от одного только вида ее посиневшей на морозе кожи начало колотить от холода. А когда, пошатываясь, Лида выбралась из воды, то Настя и вовсе едва не расплакалась.

— Ну, какая ты дура, Лидка! — всхлипывала она негромко, втискивая одеревеневшие ноги подруги в сапоги. — Ну, зачем ты?… Зачем?! Ты же не подготовлена…

— Я ко всему готова, — опрометчиво заявила Лида, стуча зубами, и посмотрела с вызовом в сторону Иванова. — Я готова ко всему и на все!

Явный намек на ожидаемый финал рождественской ночи. А как же еще! Теперь она промерзла, ей требуется простое человеческое участие и тепло человеческого тела, лучше мужского. А поскольку, кроме него, мужчин в их компании не было, стало быть, греть ее предстояло ему.

— Вы ведь проводите меня, Сергей? — висла всю дорогу на его локте Лида, с трудом переступая озябшими ногами.

— Конечно, провожу, а далеко? — на всякий случай уточнил он.

— Соседний подъезд, второй этаж, квартира номер семнадцать, — монотонным голосом оповестила Настя, когда они добрались с горем пополам до дома. — Думаю, ключи от моей квартиры вам не нужны.

— Почему? — не понял он внезапной горечи в ее голосе.

— Когда вы вернетесь, я уже встану, — фыркнула Настя, резко развернулась к своему подъезду, успев на ходу их поздравить: — С Рождеством вас, сладкая парочка!

И Иванов снова расстроился. Нет, ну почему сегодня все с ним не так, а?! Ехал к незнакомой девушке с намерением познакомиться и развлечь ее в праздничную ночь. Девушка очень понравилась, даже больше, чем ожидалось. И поговорить с ней очень хотелось, а то и просто перед телевизором посидеть, обмениваясь ленивыми репликами. И она не в одиночестве, о чем очень пекся ее брат. И ему в удовольствие.

А тут эта Лида, черт бы ее побрал!..

— Сергей, — прошептала она заплетающимся языком, когда он поставил ее перед дверью ее квартиры.

— Да. — Он бесстыдно лазил по ее карманам в поисках ключей, поскольку в сумочке их не оказалось.

— А я вам нравлюсь? — Лида пахнула ему в лицо коньячными парами, приблизившись на непотребное расстояние. — Я вам нравлюсь, Иванов Иван Иваныч?

— Честно? — Он нашел наконец ключи и начал отпирать ими дверь, отодвинувшись от назойливой девицы.

— Ну да!

— Мне больше ваша подруга понравилась. — Иванов распахнул дверь в темную квартиру, нащупал выключатель, щелкнул, зажигая свет. — Проходите, Лида!

Она минут пять в неуверенности стояла возле собственной двери и смотрела на него хмельными глазами. Потом широко шагнула через свой порог, сделала пару шагов, повернулась, прислоняясь к стене, и уточнила без всякого выражения:

— Вы хотите сказать, что вам понравилась Настя?

— Именно это я и хочу сказать. — Сергей положил ключи на полочку под зеркалом. — Не потеряйте, Лида, я пошел.

— Погодите! — Она резко шатнулась в его сторону, поймав за рукав куртки. — Вам точно Настя понравилась?! Но… Но она не хочет замуж! Она не хочет мужчин вообще!

— А кого она хочет? — переполошился Иванов, поняв намек по-своему.

— Кошек, собак, я не знаю… Она считает, что лучше с кошками и собаками коротать свой век, чем с мужем. Что скажете?

Она все еще надеялась, все еще ждала. Ждала, что он передумает, останется, падет наконец к ее ногам, плененный ее броской, навязчивой красотой.

Только Иванову уже давно не хотелось ничего такого. Всем был сыт, даже пресыщен. Он и роман сразу с двумя красотками, подобными Лиде, затеял лишь для того, чтобы понять самого себя. Понять, чего он хочет-то!

Понял! Понял и обомлел. Даже несовременным втайне стал себя считать. Не таким, как все.

Потому что понял Иванов, что не хочет милого, пустого, уютного щебета. Не хочет шикарной, зачастую накладной шевелюры, волной ниспадающей по точеной спинке. Не хочет изящных пальчиков с дорогим маникюром, обхватывающих тонкую ножку винного бокала. Не хочет грациозной поступи на тонких каблуках по половицам своего дома.

Притворство все! Притворство и пустота!

Пускай она лучше будет заспанной, в мятой хлопчатобумажной пижаме, с взъерошенной прической, но пусть мчится утром следом за ним к входной двери с забытыми им бутербродами.

Пускай ворчит, что он опять не поставил тарелки в посудомоечную машину и завалил ими весь стол, что снова навешал мыльной пены на плитку в ванной.

Пускай тревожится, когда его долго нет, не потому, что они опаздывают на ужин к нужным людям, а потому, что боится, что с ним беда. И снова ворчит про давно остывший ужин, когда он входит в дом, но уже с радостным блеском в глазах, от того, что с ним все в порядке. И целует его потом в усталые глаза, и треплет по щеке. Морщится, что колючий, и все равно целует крепко и нежно.

Пусть все с ней будет не глянцево, пусть шероховато и не очень красочно порой, но это все у него будет именно с ней — с его избранницей, которую он должен любить, как самого себя: так же непредвзято, терпимо и навсегда.

— Лида, мне пора. — Иванов осторожно стащил ее цепкие пальцы со своего рукава. — Настя ждет.

— Настя?! Господи, Настя! Да не нужен ты ей, понял, Иванов? — закричала она очень громко и с истеричным вызовом. — Ей никто не нужен, кроме Генки, кошек и собак, которых она станет выгуливать в старости…

— Что же, — Сергей улыбнулся, переступая порог чужой квартиры, — тогда, чтобы меня выгуливали в старости, мне на всю жизнь придется стать ее верным псом…

Глава 4

Она так горько расплакалась, закрыв за собой дверь в квартиру, что Генка, застань он сестру в такую ночь в слезах, непременно сломал бы своему другу шею. А она ведь из-за него разревелась — из-за Иванова.

Стыдно было признаться: первый раз так горько плакала из-за совершенно чужого человека. Человека, о существовании которого еще сегодня утром не подозревала. Нет, знала, конечно, что у Генки есть друзья, но чтобы такие…

Такие славные, хорошие, добрые, порядочные и симпатичные — нет. Нет, не могло в одном мужчине переплестись столько достоинств. Не могла судьба наградить его так щедро, на ее погибель.

Пусть бы он был плохим, ее поздний гость. Пусть бы не так сразу понравился ей, пусть бы не с таким аппетитом и удовольствием ел все, что она приготовила, и пусть не нахваливал бы так часто. Пусть бы не смотрел на нее весь вечер так, как он смотрел. А он явно смотрел на нее с удовольствием и не уставал от того, что видел.

Пусть бы все это было так, она бы тогда не горевала так сильно от того, что он ушел с Лидочкой. Она бы просто простила своей подруге греховный ход против собственных замыслов насчет нее и Генки, и все!

А так ведь не могла! И не думать не могла, и простить не могла. И Генку с Лидочкой ругала. Одного — за то, что подвел и не приехал. Вторую — за то, что без разбора готова хватать претендентов и душить их в своих серьезных намерениях.

Ну и Иванову, конечно, доставалось.

Он не мог!.. Он не должен был!.. Он не имел права!..

И вот, вместо того чтобы начать разбирать праздничный стол и таскать тарелки в кухню, а остатки еды в холодильник, она сидит теперь на крохотной табуреточке в прихожей, льет слезы и… придумывает причину, по которой можно было бы его вызвать от Лидочки к себе, пока еще было не поздно.

Сказать, что в квартире пожар? Глупо, он сразу увидит, что этого нет.

Сказать, что она при смерти? Опять глупо, сразу обнажит свои чувства, а мужчинам это не нравится.

Сказать, что ее топят с верхнего этажа? Тоже обман обнаружится.

Господи, ну как?! Как помешать им сделаться ближе?! Как помешать им совершить то, после чего она уже не сможет надеяться?! Что придумать?…

Ничего путного в голову не лезло. Минут десять придумывала, все оказалось ничтожным и смешным. Даже звонок брату, чтобы тот устроил экстренный вызов Иванова обратно, показался нелепостью.

Генка ведь сразу заподозрит неладное, станет копаться, еще, чего доброго, поймет, что его сестрица позволила себе наконец смелость влюбиться с первого взгляда. Тогда ведь просто беда! Он будет наседать на Иванова, тот, возможно, подчинится, а разве от его покорности в угоду другу ее страдания уменьшатся?!

Никогда…

— Никогда, — прошептала Настя Соколова.

Тяжело поднялась, сняла с себя дутое пальто, которое предпочитала всем меховым полушубкам, которыми заваливал ее Генка. Вязаную шапку сунула в рукав. Стянула замшевые сапожки и пошла менять шикарное синее платье, так и не сумевшее ей сегодня помочь понравиться, на домашние трикотажные штаны и клетчатую байковую рубашку.

Переоделась быстро, не мешкая перед зеркалом. Что там нового можно было увидеть? Ничего. Все те же огненные кудри, веснушки, проступившие ярче прежнего на побледневшем от слез лице. Да нос еще покраснел, соревнуясь в яркости красок с красно-белой клеткой на ее рубашке. Красота, одним словом, — глаз не оторвать. Оно и понятно, с чего Иванов удрать поспешил…

— Кто там?! — Настя вытаращилась в «глазок», но ничего толком не увидела, а в дверь-то уже в третий раз успели позвонить, пока она бежала из спальни.

— Это я, Сергей, Настя. Откройте, пожалуйста, прохладно.

— Сергей?! — изумилась она и, глупая, брякнула не к месту: — Какой Сергей?

— Иванов, Настя. Уже успели позабыть?

Скажет тоже! Его забудешь, пожалуй!..

— А Лида с вами? — Ничего не понимая, она впустила позднего гостя в квартиру.

— Лида дома, спит, наверное, уже.

Иванов не стал рассказывать, что полчаса ходил под окнами сестры своего друга, репетируя решительное объяснение. Выходила дрянь, а должно было быть серьезно и убедительно. Она должна была завтра с ним уехать отсюда насовсем, чтобы насовсем поселиться в его доме, раз насовсем поселилась в его сердце.

Он-то знал, что это так — насовсем, как вот только ее теперь в этом убедить?…

— Настя… — начал Сергей, когда она вымыла наконец последнюю тарелку, вытерла руки и вернулась в гостиную стягивать скатерть со стола. — Настя, мне нужно с вами серьезно поговорить…

— Тсс! — Ее узкая спина неожиданно напряглась, указательный палец лег на губы, а глаза испуганно расширились.

— Что такое?!

Он не хотел, да переполошился. Слишком уж серьезным был ее вид. Он же знал, что она не истеричка и не дурочка, чтобы драматизировать и нагнетать. Она никогда не станет излишне волноваться из-за разбитой чашки или сломанного ногтя.

— Вы ничего не замечаете, Сергей? — ахнула она после того, как сумела привлечь его внимание. — Вокруг ничего не замечаете?!

— А что такое?

— Ящики серванта не так плотно задвинуты, как были! И ваша сумка!.. Где она?! И ноутбук! Вы же все возле этой стены оставляли! Господи, да что же это?! Сергей, ищите же!

Он не зря пообещал Лидочке, что станет Настиным верным псом. Он кинулся исполнять приказ, даже не успев подумать, что в сумке оставил вполне приличную сумму денег, банковские карточки, что в компе хранилась вся информация по их с Генкой последней удачной сделке. Вспомнил обо всем, когда не нашел ничего, обшарив всю квартиру Насти Соколовой. Вспомнил и обомлел.

— Гена, у нас проблемы, — забыв извиниться за поздний звонок, тут же, без переходов, обрушил он на друга суровую правду.

— А у Настюхи что пропало? — тут же вник Вершинин с протяжным зевком. — Дай ей трубку.

— Ничего, кроме украшений. Ты же знаешь, что все документы, карточки и наличность я ношу с собой. Ты еще всегда меня за это ругал, — испуганным, как у ребенка, голосом покаялась сестра. — Украшения жалко.

— Мелочи, восстановим, — оборвал брат, посерьезнев. — Слушай меня внимательно и запоминай…

Выслушать и запомнить было несложно. Гена был краток. Милицию не вызывать, пока он не позволит. Если они с Серегой способны после выпитого спиртного ворочать мозгами, то пускай пока подумают на месте, кто и каким образом смог обчистить квартиру. Если нет, то пускай ждут его с командой, часа через три они будут на месте. Но никакой милиции, шума от них и протокольной писанины много, толку — ноль.

— А что за команда, Сергей? — Настя, съежившись, сидела на краю дивана.

Командой звался начальник службы безопасности и его зам, прошедшие огонь, воду и медные трубы в сыскном деле. Иванов тоже не был совершенным дилетантом, когда-то отслужив в органах полтора года. Им, конечно, даже и в подметки не годился. Но попробовать все же решил. И не столько из-за пропавших вещей, сколько из-за того, чтобы в Настиных глазах возвыситься до героического уровня.

— Настена, давайте подумаем… — Он присел к ней рядом на диван и тронул за плечо. — Да не переживайте вы так, разберемся!

— Да, — протянула она с неожиданным испугом и поежилась, то ли от его прикосновения, то ли от страха. — Вы разберетесь и уедете, а я как тут останусь?!

— Как?

Глупый вопрос задал, конечно же. Но рядом с ней соображалось очень плохо. Какое тут соображение и сосредоточенность, когда глаза цвета молочного шоколада смотрят на тебя с такой суеверной надеждой. Когда пушистые волосы щекочут твою щеку. А яркие губы так трогательно подрагивают.

— Но ведь если этот человек пробрался ко мне в дом один раз, он может и второй раз попробовать! — прошептала она с ужасом. — А если я вдруг окажусь дома! Что тогда?!

— А действительно… — В голове неожиданно забрезжило. — Как он попал к вам в дом? Квартира была заперта?

— Да. На оба замка. На верхний и нижний, — отчеканила Настя Соколова, как прилежная ученица.

— Следов взлома тоже никаких?

Нет, ну до судорог хотелось потрогать ее рот губами. Просто сидеть и смотреть на ее рот, когда Настя говорит, и оставаться при этом безучастным было невыносимо. Интересно, а она врежет ему, если он…

— Сергей, вы меня не слушаете! — возмутилась Настя, ткнув пальцем ему чуть ниже ключицы.

— Простите, задумался.

И тут же про себя шкодливо хмыкнул: знала бы она, о чем!

— Так на чем мы остановились?

— Я сказала, что следов взлома никаких. Было бы видно, свет на лестнице великолепный. Да и… — Она помялась, словно думала, признаваться ей или нет в своих секретах. — Да и нижний замок у меня с особенным вывертом. Генка снабдил. На заказ делал. Простому, рядовому домушнику вряд ли по зубам такой запор.

— Тогда как?

Он обнаглел настолько, что, не выдержав, взял и заправил ей прядку волос за ухо. И тут же зачастил, зачастил, чтобы она отвлеклась от смущения, тут же залившего ей лицо пунцовым цветом.

— Тогда как вор смог проникнуть в квартиру?! Не на крыльях же он взлетел на четвертый этаж! Хотя… Минуточку, Настя… У вас есть освещение на лоджии?

Освещения не было. Пришлось вооружиться фонариком, свет в котором приходилось извлекать вручную, то есть без конца его встряхивать, потому что отходили батарейки. Или окислились, она сказала. Он без зазрения совести разглядывал ее крохотные ступни и стройные ножки, когда исследовал пол на балконе.

Что он сумел рассмотреть там, кроме ее ног?

Первое — сделал окончательный вывод о собственном добровольном пленении. Он пропал ведь из-за рыжей-то! Да, пропал…

Второе — никаких следов чужого присутствия на балконе не было.

Толстый лохматый кусок ковра не хранил на себе ни единой снежинки, которую могли притащить с собой ботинки грабителя. Ни окурочка, на что надеяться было бы глупо. Ни сухой травинки, что тоже было не по сезону.

Так как попал в квартиру грабитель?!

— А кто ваши соседи, Настя? — спросил ее Иванов, высунувшись за остекление, которое Настей, оказывается, не закрывалось никогда, наружу. — Ваша лоджия, я смотрю, граничит с соседней квартирой. Там все точно так же…

— Так же, да не так, — вздохнула она вдруг с печалью. — Там живут… Пьют они, одним словом.

— Да?! — оживился сразу Сергей. — Идемте туда немедленно!

— Зачем?! — ахнула Настя, еще минута, и она точно пальчиком бы у виска покрутила, настолько читаемым был ее взгляд.

— Наверняка оттуда было совершено проникновение к вам в квартиру. На балконных перилах и ваших, и соседней квартиры сметен снег. Если эксперт…

— Господи, Сергей, опомнитесь! Что вы несете?! Кому из той квартиры корячиться по балконным перилам, если они по твердой земле ходить по большей части не могут!

— А кто там вообще живет? — немного сник Иванов.

— Мама с дочкой.

— Обе пьют?

— Да нет, что вы! Алиса славная девочка. Она школьница. Мама у нее алкоголичка. Друг ее тоже. Ну и все остальные друзья, соответственно.

— Что-то я на лестничной клетке следов их присутствия не заметил. Мало того, там цветы в горшках!

— Правильно. Потому что эта квартира, с которой граничит моя лоджия, находится в соседнем подъезде.

— Ага! — кивнул Иванов с пониманием, хотя ничего не понял.

Нет, он, конечно, понял, что если замок входной двери не открыли отмычками, то вор пробрался именно оттуда — из квартиры, что через стенку. Но он не понимал, кому надо было оттуда лезть? Если, конечно, у соседей давно не кончилось спиртное, и они, расслышав праздничный звон бокалов за стеной, не решили пополнить запасы.

Замок он внимательно исследовал. Настя ему даже из каких-то школьных своих коробочек притащила обломок большого увеличительного стекла. Смущаясь, призналась, что берегла его для «секретиков», да так и не успела сделать — выросла.

Увеличительное стекло окончательно подтвердило — взлома не было. Ни единой царапины, ничего.

— Значит, либо кто-то подделал ключи…

— Исключено, — тут же перебила его Настя. — Они всегда при мне. Даже когда, пардон, на работе в туалет хожу, таскаю их с собой.

— А в бассейне, сауне?

— Не посещаю. Не модная я, Сергей, — со смущением призналась она.

И слава богу, хотелось ему крикнуть! Сыт модными по горло! Простушку хочется любить. Милую рыжую простушку с такими потрясающими…

— Значит, через балкон. Больше никак! — Он шлепнул себя руками по бедрам. — Либо без вашей подруги тут не обошлось.

— Лида?! — веснушки тут же так ярко проступили на ее лице, такими сделались крупными, будто он и к ним только что поднес оставшееся от детства увеличительное стекло. — Не смейте, понятно? Не смейте брать под сомнение нашу дружбу!

— Не буду, не буду. Одевайтесь тогда, — сдался Иванов.

— Зачем?

— Идем в квартиру через стенку. Станем допрашивать ваших алкоголиков…

Алкоголиков дома не оказалось. Они долго молотили в хлипкую дверь. Сначала по очереди, потом одновременно. Им никто не открывал.

— Да нету их, — выбралась из своей берлоги старенькая женщина, запеленутая пуховой шалью по самые брови. — Ушли с вечера. Алиса одна осталась.

— А что она не открывает? — изумился Иванов. — Давно ведь стучим.

— Может, спит, а может, боится. Вы пошумите. Может, услышит. — Женщина широко зевнула, проворчала что-то о полуночниках и ушла к себе, громко хлопнув дверью.

Иванов только набрал полную грудь воздуха, намереваясь крикнуть, как славно пахнувшая духами ладошка легла ему на губы.

— Давайте я попробую, — тихо сказала Настя. — Она и правда может бояться, если одна дома… Алиса! Алисочка, милая, открой, детка!

Странно, но ее тихая просьба была услышана тут же. Как ни молотили в дверь, как ни стучали, ответа не было. А тут, поди же ты…

— Здравствуйте.

На грязном пороге стояла высокая девочка-подросток. Лицо ее было очень бледным, то ли перепуганным, то ли заспанным.

— Здравствуй, Алиса. Можно мы войдем? — сразу напросилась Настя.

— Зачем? — Алиса от двери не отступала.

— Нам нужно с тобой поговорить, — улыбнулся проникновенно Иванов перепуганному подростку. — И кое-что посмотреть.

— Что? — упрямилась та и так и не впускала.

— Алиса, милая… — Настя положила руки девочке на худенькие плечи. — Это очень важно, поверь! Вот этому человеку только что сделали плохо.

— А я тут при чем?! — со слабеющим вызовом отозвалась девочка.

— Ты? Ты можешь помочь ему, милая, — продолжила проникновенно уговаривать Настя. — Это очень важно для него. Разве тебе не говорили, что в рождественскую ночь нужно делать друг другу добро?…

— Говорили! — фыркнула она с внезапной, не детской совершенно горечью. — Мне много чего про эту ночь говорили, толку-то!.. Ладно, входите.

Настя с Алисой сразу прошли в комнату, а Иванов начал метаться из комнаты в кухню, из кухни в другую крошечную комнату, давно превращенную матерью Алисы в свалку. Хотя и именовала она ее всегда гордо — кладовая. Бегал, чем-то гремел, снова бегал, потом набегался и присоединился к ним.

Сел на диван, на котором спала Алиса. Уставился на стол, все еще хранивший следы несостоявшегося таинства. Думал, думал, а потом спрашивает:

— Ты видела его?

— Кого?

Алиса мгновенно насупилась и даже от Насти отодвинулась, хотя минуту назад увлеченно говорила с ней об уроках.

— Нареченного своего видела в зеркале? — И Иванов ей заговорщически подмигнул.

— Вам-то что? — нагрубила Алиса, закусила губу и пробубнила с опущенной головой: — Я вообще-то спать собираюсь.

— Успеешь, малышка, уснешь. Ты только скажи мне, видела мужа своего будущего? Понравился?

— Да идите вы! — закричала вдруг Алиса, вскакивая на ноги, губы у нее обиженно задрожали, того гляди расплачется. — Нашли мужа! Он мне тысячу лет без надобности! Это неправда все, понятно! А теперь уходите!!! Уходите, или я маме пожалуюсь!..

Глава 5

Генка и его команда из двух человек ввалились в квартиру какой-то толпой. Настя никогда не могла предположить, что три человека могут занимать столько пространства, так оглушительно шуметь и так энергично двигаться. У нее даже голова закружилась от их ора, споров и хохота.

— Нет, ну ты, Иванов, даешь! — хлопал его по плечу Генка. — Как же ты догадался-то?

— А чего было не догадаться? В квартиру к Насте проникли с соседней лоджии, так? Так… В соседней квартире никого не было, кроме девочки-подростка. Зато была лоджия, выход с которой кто-то тщательно расчистил… Видели бы вы те катакомбы, мужики! Жалко девочку, пропадет ведь… Так вот, мало этого, из крохотной спальни, тоже превращенной в свалку, есть выход еще на один балкончик. Бывают такие квартиры, представляете, в которых сразу по два балкона! Так вот второй, в свою очередь, соприкасается с соседним. И на перегородке между балконами, хлипенькой такой, тщедушной, я обнаружил шерстяные волокна темно-синего цвета. Ну, зацепился кто-то, понимаете?

— Понимаем, понимаем, дальше! — кивал Генка, не выпуская Настиной ладони из рук и виновато ей улыбаясь.

— Спрашиваю потом у Алисы: есть у вас такая одежда? Такого цвета и из такой шерсти… А она говорит: нет. У соседского Пашки, говорит, такой джемпер.

— Нет, ты расскажи, как ты с этой гадалкой ее расколол?

— Я сначала подумал, что девочка была с кем-то в сговоре. Как еще мог грабитель с одного балкона попасть на другой? Надо ведь было мимо девочки пройти. Думаю, она с кем-то сговорилась соседку ограбить. Потом смотрю в ее глазки, а они чистенькие такие, непорочные — не гадкие, одним словом. Думаю, не могла она! Тут стол вижу, на нем кусок тряпки блестящей, зеркало, свеча потухшая в кружке. И у девочки, присмотревшись, обнаружил кровоподтек за ухом. Сразу вспомнил девчонок ровесников в детстве, как они тоже с этой ерундой носились в Рождество. Пристал с вопросом к Алисе, та отрицает все. А потом…

— А потом он подошел к ней, повернул ее к свету и говорит: а ударил тебя кто? Мать? — встряла Настя, устав слушать подробности. — Она — сразу на ее защиту. Сергей прицепился к бедной девочке. Та вся смущается, мучается…

— А я и говорю: значит, ты тряпку не успела на зеркало накинуть, когда мужа будущего в зеркале увидела. Надо было накидывать тряпку-то, а то он ударит… Эту ерунду девки тоже из уст в уста передавали, — засмеялся Иванов, вспомнив школьное детство. — Алиса как разревется и…

— И плачет, и говорит, бедная, — со вздохом снова перебила его Настя. — Не успела, говорит, накинуть, вот и ударил. Так сильно, говорит, что очнулась потом на полу, голова болит. Только, говорит, я не хочу за Пашку замуж. Он нехороший! Он тоже пьет, как мамка, и не работает нигде.

— Стало быть, этот мерзавец пробрался со своего балкона на их, прошел через квартиру, наткнулся на ребенка, отключил его, вылез с их лоджии на лоджию Насти. Ограбил квартиру и тем же путем обратно. Правильно я понимаю ситуацию? — с хмурым лицом закончил Генка, уставший виноватиться перед сестрой, и соскочил с дивана.

— Совершенно верно. Мы его тепленьким взяли. Он, оказывается, подсек, что к Насте гость на дорогой машине приехал, понаблюдал за нами, когда мы к реке уходили, ну и решил рискнуть. Заходим, а он сидит перед компьютером, а как включить — не знает, умник! — фыркнул Иванов, тут же поспешив занять Генкино место на диване подле Насти. — И деньги кучками у него на столе. И карточки. Цацки Настины уже в мешок целлофановый свалил, завязал — с утра продать, наверное, собирался.

— Сдался без сопротивления?

— Без! Сергей на него как пошел, как пошел!.. В ухо ему как засветит, за что, говорит, гад, ребенка тронул?! — Настя покачала головой. — Тот воет, соседка, соседка, прости…

— Простила? — прищурился Генка.

— Нет. Вызвали все же милицию, — покаялся Сергей. — Хоть ты и не велел, но пришлось. Он ведь так и станет теперь с балкона на балкон прыгать, не останови его!

— Да! — подхватила Настя. — А мне как тут жить?!

— Как жить? — Сергей подмигнул своему другу и поочередно потом его спутникам. — Могу предложить варианты… Вернее, один.

— Который? — нахмурилась она.

— Переезжай ко мне, и все!

Иванов беспечно подергал плечами. Но тут же опомнился, увидев внушительный кулак друга из-под полы.

— Нет, на законных правах, конечно, а не просто так.

— Как у вас, Сергей, все скоро, — ахнула Настя, растерянно переводя взгляд с одного мужчины на другого. — Мгновение — и преступление раскрыто! Второе мгновение — и предложение сделано! Это ведь предложение было сейчас, я правильно поняла?

— Конечно!

— А вы не торопитесь? Сергей, ну чему вы улыбаетесь, а?! Ген, ну скажи ему!

— Ну… — Братец потеребил подбородок, успев подмигнуть лучшему другу. — В рождественскую ночь надо торопиться, сестрица! Надо все успеть! И стать наконец счастливой, Настюха!..

Эпилог

Алиса стояла посредине двора, задрав голову к небу, и с широко раскрытыми глазами наблюдала за тихим полетом снежинок. Странно, что она никогда прежде не замечала, как красив и нежен этот полет. Нет, он мог быть и грубым, и жестким, когда сильный ветер сбивал снежинки в тугие спирали и гонял их по городу, заставляя бросаться на прохожих и забиваться им под воротники.

Она всегда промерзала в такие дни до самой последней своей косточки и всегда тихонько, не злобно, нет, совсем слегка завидовала тем, кто волочил длинные подолы дорогих шуб по сугробам. Им — этим счастливым людям — наверняка и тогда нравилось это снежное буйство, и приятно было осознавать собственное превосходство над метельным неистовым бессилием.

Ей не нравилось. Ей вообще не нравился снег, не нравилась зима. А теперь…

А теперь все по-другому. Теперь для нее это самое лучшее время года. А Рождество — самый лучший, самый загадочный, самый счастливый в ее жизни праздник.

Он подарил ей сказку!

Дядя Саша, мамин друг, в чем-то оказался прав. Он говорил, что в зеркале она увидит свою судьбу. Так почти и получилось.

Она увидела в зеркале соседского Пашку, потом он ее ударил, потом ограбил соседскую девушку Настю, потом она пришла со своим другом и…

И вот с этого места, а может, чуть раньше, просто она не уловила, и начали происходить чудеса в ее жизни.

Сначала почти под утро мама вернулась откуда-то с дядей Сашей. Они были совершенно трезвыми и объявили ей, что теперь не будут пить. Совсем не будут!

Алиса не могла поверить!..

Потом на следующий день к ним пришло сразу так много народу! И Настя, и ее друг, который вдруг оказался и не другом вовсе, хотя ночью они говорили друг другу «вы», — а самым настоящим женихом. И брат ее — Гена, и еще какие-то два дядьки пришли. Они о чем-то долго говорили с мамой и дядей Сашей, запершись в кухне. А потом мама с непонятной робостью объявила Алисе, что та едет с Настей учиться в другой город. В школу с углубленным изучением иностранных языков.

Алиса не могла поверить!..

И даже когда потом грузилась в дорогую машину со скудным узелком своих нехитрых пожитков, все еще не верила, что все это правда. И в дорогих магазинах потом терялась, и вела себя словно деревянная кукла, когда на нее примеряли, примеряли, примеряли что-то без конца. И совершенно не понимала, почему дядя Сережа все время называл ее их общим с Настей рождественским подарком и целовал Настю при этом в висок.

Она не верила и не понимала.

Поверила как-то внезапно, будто очнувшись. Поверила, когда мамин голос в телефонной трубке уверял, что все теперь у них будет хорошо…

— Все и хорошо, — прошептала Алиса, поймав языком ажурную снежинку, замешкавшуюся с приземлением.

Все просто замечательно. Рождество, в которое она так верила, в самом деле подарило ей сказку. Самое настоящее чудо!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Устинова Татьяна и др Самый новогодний детектив

Татьяна Устинова, Татьяна Гармаш-Роффе, Татьяна Полякова, Наталья Александровна, Анна Данилова, Дарья Калинина, Марина Крамер, Галина Романова

Самый новогодний детектив

Татьяна Устинова «Самый главный праздник»

Татьяна Гармаш-Роффе Дедушка для сиротки

Татьяна Полякова «А снег идет…»

Наталья Александрова Олень из Лапландии

Анна Данилова Криминальный спектакль

Дарья Калинина Парад наследников

Марина Крамер Ангел

Галина Романова Суженый к рождеству