В. Д. Успенский

Поход без привала

От автора

На столе у меня — большая фотография, сделанная в 1941 году. Чуть прищуренными глазами смотрит с нее моложавый генерал с двумя звездочками в петлицах. Высокий лоб, резко отсеченный волевой подбородок, нос немного с горбинкой. Когда вглядываешься в портрет, кажется, что генерал вот-вот улыбнется, и улыбка у него будет теплой, хорошей.

«На долгую память» — такую надпись сделал он на фотографии. Но мог бы и не писать этого. Светлую память о нем, талантливом полководце и очень скромном человеке, хранят все, кто сражался вместе с ним или просто знал его.

Эта книга о моем старшем товарище — Павле Алексеевиче Белове, красном командире, закалившемся в огне гражданской войны. Он был одним из тех военачальников, которые в самые трудные дни фашистского нашествия приняли на свои плечи тяжелый груз ответственности за исход развернувшихся битв.

Дважды случайно пересеклись наши судьбы, и навсегда завязался крепкий узелок дружбы. Работая над книгой, я будто снова и снова встречался и беседовал с Павлом Алексеевичем — человеком светлого ума и большой душевной щедрости.

Часть первая

Место в строю

1

Павел, очень тебя прошу: сходи, пожалста, в гостиницу, в седьмой нумер. Спроси, живет ли там Лотиев. Если живет, пусть едет ко мне. Старый человек, уважаемый человек, ты его проводи, пожалста. А если нет Лотиева, никому ничего…

Указательный палец Урусхана коснулся губ. Черные глаза смеялись. Не похоже, что у него температура. Он сидел среди больших пуховых подушек, развалясь, словно падишах.

— Не нравится мне это, — нахмурился Павел. — Странные у тебя старички. Да и сам ты не очень болен, мог бы добежать, коли срочно.

— Один раз, Павел. Я пока выходить не должен. Доктор, понимаешь, не разрешает. Кого мне просить? Ты мой кунак, тебя прошу!..

— Да уж, кунак, — иронически буркнул Павел.

— Очень надо, пойми, — привстал Урусхан, сделавшись вдруг серьезным. — Ты меня знаешь: раз позвал, значит, очень надо.

— Ладно. Сейчас прямо от тебя и поеду.

В коридоре Павел надел шинель, вышел на улицу и поежился: падал мокрый снег, перемежаясь с дождем. Под ногами хлюпало. Последний месяц семнадцатого года выдался в Ростове-на-Дону на редкость слякотным и неприятным. Или это казалось так Павлу Белову, привыкшему к декабрьским морозам в родных краях.

Повернул к остановке трамвая, мысленно ругая приятеля. Хорошо ему там, на перине, под надзором хозяйки, такой же пышной, как ее подушки. Удобную квартиру выбрал себе Урусхан, ничего не скажешь.

Вообще юнкер Урусхан Меликов пользовался в школе прапорщиков особыми привилегиями. В караул его посылали редко, ему разрешено было жить на частной квартире. Про Меликова рассказывали, будто он сын осетинского князя, причем очень богатого, что в школу прибыл из Дикой дивизии, что он мусульманин и фанатично предан религии.

Много еще всякого говорилось про юнкера Меликова. Сам Урусхан ничего не отрицал и ничего не утверждал, только скалил в хитроватой улыбке острые белые зубы. Гибкий, с тонкой талией, он был ловок, цепок, одним из первых шел в занятиях на гимнастических снарядах. Казалось, этого сухощавого крепыша не может свалить никакая хворь. Но Урусхан часто присылал в школу записки, сказываясь больным. Начальство и на это смотрело сквозь пальцы. Может, потому, что и занятий-то настоящих не было. Юнкера несли караулы у складов, патрулировали на вокзале. Рядовым солдатам такое не доверялось: многие из них дезертировали прямо с постов, прихватывая имущество, охранять которое были поставлены.

Урусхан не чванился происхождением, на его квартире устраивали веселые пирушки, он держался на короткой ноге со всей ротой, но близко ни с кем не сходился. Павел был, пожалуй, единственным, кому доверял Урусхан.

Разные люди съехались в школу прапорщиков: и видавшие виды фронтовики — георгиевские кавалеры, и желторотые юнцы. Много было евреев, которым Февральская революция открыла путь в офицеры. Там и схлестнулись дороги Павла Белова и Урусхана Меликова. Оба пришли из кавалерии, было о чем поговорить, поспорить. Оба выделялись среди пехтуры выправкой и одеждой. На обоих новые американские сапоги, шинели длинные, сшитые по фигуре.

Русский язык Урусхан знал не бог весть как. Первое время Павел водил его по городу. Однако скоро Урусхан обзавелся знакомыми осетинами, среди них была даже танцовщица. Все чаще появлялись горцы из аула, он вел с ними какие то долгие таинственные беседы.

Жизнь у Меликова пошла развеселая. Зачастил в рестораны, надевая цивильный костюм с галстуком-бабочкой. Разъезжал на извозчиках, с шиком подкатывал к самым воротам казармы.

Павел однажды сказал ему:

— Темный ты человек, Урусхан.

Тот либо не понял, либо отшутился:

— Верно говоришь, темный, — и подергал свои волосы. — Я темный, ты светлый. Са-а-авсем хорошо!

Последнее время Павел относился к Урусхану с холодком, но другого приятеля у него не было.

Спрыгнув с трамвая, Белов свернул вправо, на Садовую. Теперь ветер дул ему в лицо, тонко посвистывал в голых ветвях деревьев, трепал обрывки афиш и плакатов. Их было много на стенах и заборах, особенно ярко пестрели плакаты, призывавшие господ офицеров и юнкеров вступать в Добровольческую армию, бороться за освобождение России от большевиков. Добровольцам обещали большие деньги и хорошую экипировку.

Погода скверная, а на улице людно. Пробегали гимназисты, торопились куда-то горничные, степенно прогуливались дамы. Часто встречались офицеры. Павел, козыряя очередному штабс-капитану, подумал, что офицеров теперь в Ростове больше, чем рядовых. Пробираются сюда с севера, бегут из Совдепии. Говорят, что Добровольческая армия растет быстро. Поручики в ней вооружены винтовками. Ротами командуют полковники. Солдат там по пальцам пересчитаешь. И юнкера не торопятся в добровольцы. Надо закончить учебу, потом видно будет. Власть меняется быстро, не поймешь, какому богу молиться…

Гостиница стояла на спуске, ведущем к вокзалу. Павлу приходилось бывать здесь — патрулировали этот район. Вытерев сапоги, он поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. После улицы воздух казался душным и спертым. Пахло горелым луком. За топкими дверями раздавались голоса: кто-то кашлял, громко плакала женщина. Поглядывая на таблички, Павел шел по длинному коридору и не обратил внимания на рослых мужчин, стоявших возле полуоткрытой двери. А когда обратил, отступать было поздно: мужчины поняли, куда он идет. Они ожидали как раз возле нужного ему номера, и, если сейчас он повернется, его остановят. Это будет улика. Тут что-то случилось, не зря дежурят эти здоровяки в штатском, с военной выправкой.

Думая так, Павел уже спрашивал громко, растягивая слова, чтобы выиграть время:

— Господа, не могли бы вы сказать мне, в каком номере… — Один из них взял Белова за локоть и заставил переступить порог, а второй так быстро закрыл дверь, что конец фразы Павел произнес уже в комнате — Остановился мой знакомый…

— Мы из сыскного, — негромко сказал штатский.

В комнате на диване и прямо на ковре, скрестив ноги, сидели шесть или семь горцев. Двое охраняли их. Горцы даже не взглянули на вошедших. Только седобородый старик в синем бешмете словно бы стрельнул черными глазами из-под лохматых бровей. Павел решил: это и есть Лотиев.

— Что же вы не здороваетесь? — ехидно спросил штатский.

— Не понимаю, господа, — голос Павла прозвучал резко и сухо, — что вам угодно от меня?

— К кому вы шли?

— К знакомому, который остановился где-то в гостинице.

— Кого вы знаете из этих?

— Повторяю, господа…

— Кто покупал оружие? Старик?

Вот оно что! Павел и раньше догадывался — деньги Урусхан получает не от отца… В казарме пропадают винтовки. А за продажу их — смертная казнь…

— Я не желаю разговаривать в таком тоне! — Павел напрягся, чтобы не дрогнул голос, а сам соображал лихорадочно: «Задержать меня они не имеют права… Улик у них нет».

Верзилы переглянулись. Тот, кто был, видимо, старшим засады, сказал:

— Пойдемте со мной в участок!

— В участок — да. Если нужно. С вами — нет. Я не арестованный и не потерплю, чтобы меня конвоировали. Дайте адрес.

Оказавшись на улице, Павел вздохнул с облегчением: теперь есть время подумать. Он несколько раз оглянулся. Двое шли сзади, стараясь остаться незамеченными. От них можно отделаться: свернуть в проходной двор, прыгнуть в трамвай и уехать в школу. Но это не выход из положения. Раз бежал, значит, виновен. Будут искать особенно рьяно и найдут… Следовательно, надо не признаваться ни в чем, не давать даже маленькой ниточки… Искал своего знакомого, и все!

Юнкер Белов, насвистывая на ходу, лихо козырял встречным офицерам. Топоча сапогами, вбежал на крыльцо участка. Вошел к дежурному, спросил с улыбкой, куда может обратиться по своему делу. Дежурный тоже улыбнулся и сказал, что ему звонили и что они постараются быстро все выяснить.

Вскоре привели кавказцев. Их обыскивали на глазах у Белова и у каждого обнаружили толстую пачку денег. Особенно много нашли у Лотиева, деньги зашиты были в подкладку, лежали под стелькой мягких горских сапог.

По требованию дежурного Павел написал короткое объяснение, потом, выполняя его просьбу, без колебаний вывернул карманы. В них было неотправленное письмо матери, носовой платок, несколько револьверных патронов…

Только увидев, как насторожился, перестал улыбаться дежурный, Павел понял свою ошибку.

— Зачем вам патроны?

— Завалялись после учебной стрельбы, — пожал он плечами. Павел не лгал, и было особенно обидно, что эта мелочь может послужить основой для обвинения.

— Зачем вы взяли их в город? — настаивал дежурный. — Как образец товара?

— Послушайте, — ответил Белов, — я двадцать раз мог выбросить их, пока шел сюда. Я не стал бы выворачивать перед вами карманы. Можете вы это понять?

— Да, — сухо кивнул дежурный, пряча патроны и объяснительную записку в ящик стола. — Я вас понимаю. Но вам придется все же пройти в управление военного коменданта.

2

Старая армия распадалась. Одни уходили к белым, другие к красным. Часто бывало: исчезал юнкер, и никто не удивлялся этому. Может, домой отправился, может, еще куда. Павла тоже тянуло в родные места, в Шую, Иваново. Уехал бы и он, да поздно: путь на север перечеркнула линия фронта. И вообще выбраться из города было почти невозможно. Везде патрули, заставы… Павел подумал об этом, когда оказался в комнате адъютанта военной комендатуры — хмурого, озабоченного офицера с аксельбантами генштабиста. Офицер то и дело выходил по своим делам, а юнкер Белов оставался возле стола, заваленного бумагами. С самого края лежала стопка бланков — это были пропуска на выезд из Ростова. Только впиши фамилию — и путь открыт.

У Павла совершенно не было опыта в таких делах, и он, конечно, сразу попался. Едва взял бланк — появился адъютант и начал кричать, что это преступление, что за это отдают под суд и он немедленно доложит генералу.

Возмущенный адъютант скрылся за высокой дверью. Слава богу, есть время взять себя в руки!

Когда в приемную вышел комендант, Белов был уже внешне спокоен.

У генерала Богаевского, одного из организаторов белой армии, были дела поважней, чем прегрешения какого-то юнкера. Богаевский сел в кресло, привычно тронул рукой холеные усы и устало произнес несколько фраз о порядочности, о благородстве, о том, как важно быть честным. Вероятно, адъютант сообщил ему только о попытке взять бланк, забыв вгорячах, почему Белов оказался здесь.

Нотацию свою генерал Богаевский закончил вопросом: для какой цели юнкеру понадобился бланк пропуска?

Павел успел приготовить ответ.

— Бланк мне совершенно не нужен, — сказал он. — Мне надоело стоять и ждать. Оперся рукой о стол и от скуки читал бумаги. Вот так, — показал он.

Узкие равнодушные глаза Богаевского на секунду оживились. Посмотрел, словно оценивая. Потом кивнул:

— Доложите обо всем командиру роты. Надеюсь в будущем услышать о вас хорошее. Можете идти, юнкер Белов!

3

Выслушав Павла, Урусхан решил: надо бежать. Продажей оружия займется контрразведка. Лотиев и другие осетины арестованы. Белов на подозрении. Установить связующее звено в этой цепи нетрудно. В школе знают о приятельских отношениях Белова и Меликова.

Тут же, на квартире, Урусхан дал Павлу документ на имя Базарки Дагоева, которому разрешалось ездить из Владикавказа в Ростов и обратно.

Школа прапорщиков помещалась в здании Екатерининской женской гимназии. Оба приятеля, не заходя в помещение, обогнули дом и спустились в подвал. Урусхан открыл дверь в маленькую клетушку, потом запер ее изнутри на ключ, на ощупь опустил полог, сделанный из одеяла, и зажег лампу. Павел увидел четыре больших чемодана и десять винтовок возле стены. Урусхан молча принялся разбирать одну из них. Павел взял другую.

Работали быстро и умело. Каждую деталь обертывали тряпьем и укладывали в чемодан. Павел спросил негромко:

— Зачем рисковать?

— Как зачем? — прищурился Урусхан, обнажив в злой усмешке белые зубы. — Джигиту конь нужен, винтовка нужна. Конь в горах есть, винтовки нету. За нее большие деньги дают. За винтовку в горах жизнью платят.

Упаковав оружие, приятели поднялись в казарму, доложили дежурному о прибытии. Теперь надо было уйти, причем уйти так, чтобы их не хватились, по крайней мере, до завтрашнего утра.

Юнкерам запрещалось пользоваться уборной для преподавателей гимназии, дверь ее была забита крест-накрест досками. Но гвозди легко вынимались, и все юнкера знали это. Через окно уборной можно было спуститься в сад. Очень удобно для тех, кто шел на свидание или по другим делам тайком от начальства. Воспользовались этой лазейкой и Белов с Меликовым.

До вокзала добрались без происшествий, никто не спросил у них документы. Урусхан купил билеты до Владикавказа. Чемоданы сдали в багаж.

4

В шести километрах от станции Беслан, на берегу быстрой речки приютился аул Зильги. Старые сакли из плитняка стояли рядом с деревянными домами. По склонам гор темнели леса, вдали упирались в небо заснеженные вершины.

Большая семья Меликовых жила не богато, но и не хуже других. Урусхан со смехом признался Белову, что сам распускал слухи о княжеском происхождении. Больше уважения, начальство относится благосклонней. В Дикой дивизии многие горцы выдавали себя за аристократов. Попробуй проверь — Кавказ далеко…

Павел не мог понять, на какие доходы живет семья. Никто в ней не работал. Отец Урусхана — Умар подолгу судачил о чем-то со стариками, аккуратно совершал утренний и вечерний намаз. Старший сын, рыжий Хаджи-Мурат, вел хозяйство, ухаживал за скотом. Ему помогали жена и малолетние дочери. Два других сына, нагловатый красавец Гафиз и застенчивый юноша Дзан-Булат, откровенно бездельничали: ели, спали, джигитовали со своими сверстниками.

Однажды вечером к дому Меликовых подъехал отряд вооруженных ингушей из соседнего аула. Они поговорили о чем-то с Гафизом и тронулись дальше. А Гафиз быстро оседлал коня, взял винтовку и поскакал вслед.

Вернулся он дня через три. За ним пожилой ингуш вез на арбе большой сундук, к задку арбы была привязана молодая кобылица.

Вечером Гафиз с увлечением рассказывал, что на Тереке идут бои, горцы нападают на казачьи станицы, но у казаков есть пулеметы и даже орудия, привезенные с фронта. Повсюду война. Кто вооружен и смел, тому хорошо.

Говорил Гафиз весело, цокал языком, восхищаясь своими товарищами, а Павел представлял себе убитых из засады крестьян, разграбленные дома…

Горцы так привыкли к раздробленности и разобщенности, что в их представлении и другие народы делились на мелкие племена. Кубанских и терских казаков они считали своими врагами, а к русским относились равнодушно. В понимании Меликовых «русские» были большим племенем, которое живет на севере, за рекой Доном, и не имеет отношения ни к казакам, ни к горцам. Павел Белов был для них русским, его они приняли радушно и заботливо. «Друг моего сына — друг моей семьи», — сказал старый Умар. И все-таки Павел чувствовал себя неловко. Как это есть чужой хлеб, ничего не делая? Чтобы приносить хоть какую-нибудь пользу, он водил хозяйских лошадей на водопой. До реки целая верста. Павел одевался потеплей. Вместо фуражки — баранья папаха. Ехал потихоньку, стараясь продлить время, пока находился в одиночестве. Странно — здесь, в ауле, он впервые почувствовал стремление не спеша обдумать прошлое и заглянуть в будущее.

5 февраля 1918 года Павлу исполнился двадцать один год. Меликовым он не сказал об этом. Пригнав табун к реке, постелил на камень бурку и прилег у скалы над стремительным потоком, глядя, как неторопливо пьют лошади, как падают с их губ светлые капли.

Любовь к лошадям у него с детства, хотя родился и вырос он в промышленном городке Шуе, отец был служащим на Тезинской фабрике. Зато дед, Белов Никифоров, всю жизнь приверженный к коням, долго работал кучером у фабриканта Кукушкина. Одно из ярких воспоминаний детства — дедов выезд. По улице катит лакированная пролетка, запряженная парой гнедых. На козлах величественно восседает дед. Широкая борода расчесана двумя клиньями, на голове кожаная кучерская шляпа, черная поддевка перепоясана кушаком, руки в перчатках. Возле дома дед осаживает коней, кричит громогласно: «Садись, внучек!» Павел лезет в пролетку под завистливый шепот товарищей. Кони нетерпеливо перебирают ногами, волнующе пахнет дегтем и сеном…

Вот от деда-то, наверно, и унаследовал Павел страсть к лошадям. Казалось, в жизни его все шло к тому, что займется техникой. Окончил городское училище, работал на фабрике весовщиком, табельщиком. Когда началась война, поступил в контору телеграфа 3-го участка Северной железной дороги. Изучил азбуку Морзе, стал вскоре работать не хуже старших товарищей.

В шестнадцатом году в армию призывались сверстники Павла. Телеграфистов не трогали. Но он считал своим долгом защищать Родину, а не сидеть в тылу, тем более что военная служба с детских лет привлекала его.

Мать плакала, ругался старший телеграфист, однако Павел все-таки подал заявление, уволился с железной дороги и поехал на призывной пункт.

Во дворе дома воинского начальника ходили унтер-офицеры, прибывшие за новобранцами. Каждый расхваливал свой род войск. Записывали в артиллерию, во флот, даже в гвардию. Мог бы Павел поступить вольноопределяющимся 2-го разряда в пехоту, чтобы потом стать офицером. Но уж очень понравился ему один унтер — гусар с голубыми погонами, с лихими усами. Плясал он так горячо, улыбка у него была такая задорная, что новобранцы не отходили от унтера. Павел тоже. А писарем у воинского начальника был дальний родственник. Так оказался Белов кавалеристом. И не просто кавалеристом, а гусаром 17-го Черниговского полка.

Служба с самого начала давалась ему легко. Помогало хорошее физическое развитие — еще в Шуе занимался на гимнастических снарядах. И брусья, и «кобыла» были для него не в новинку, как для многих новобранцев, особенно для мешковатых крестьянских парней.

Сказывалось и самолюбие: если уж брался за что-нибудь, то отдавал себя целиком, старался сделать лучше других. На строевых занятиях господин обучающий неизменно ставил его в пример. По стрельбе — высшая оценка. Быстро освоил вольтижировку. Только в рубке не было еще настоящего удара: не окрепла, не привыкла к шашке рука. Ну, о словесности и говорить нечего. Тут он был «профессором» — самый грамотный новобранец в учебном эскадроне.

Первое время мучительно было вскакивать до рассвета по звуку трубы и на голодный желудок бежать в конюшню, чистить и кормить лошадь. Работа требовала опыта, сноровки. За ночь лошадь изваляется, нужно вычесать грязь и перхоть, пригладить шерсть так, чтобы она лежала плотно и блестела. Надо прочистить и протереть мокрой тряпкой копыта, расчесать гриву, челку и хвост. Особый лоскуток — для глаз и ноздрей. Словом — полный утренний туалет. Потом следовало напоить лошадь, дать ей овса и сена и лишь после этого подумать о себе.

Хорошо хоть, что гнедая кобыла Чухлома, доставшаяся Павлу, была существом умным и добрым. Она не пыталась укусить, лягнуть или навалиться на него боком при уборке, как это делали своенравные кони. Со своей Чухломой Павел быстро сдружился.

Месяца через два после начала занятий был проведен смотр учебных эскадронов, стоявших возле железнодорожной станции Лиски. Приехал генерал с пышными белыми усами. Его сопровождала свита.

Каждый эскадрон показывал что-либо одно: или рубку, или езду в манеже, или владение пикой. Взвод Павла был назначен на преодоление препятствий. Павел легко взял первые преграды, но на одном из барьеров Чухлома сплоховала: задела ногами доски и рухнула на землю. Павел успел спрыгнуть с седла, а как только Чухлома поднялась — снова вскочил на нее и поскакал дальше.

Едва он вернулся в строй, примчался взводный:

— Их высокопревосходительство сказали, что ты молодец, не растерялся. Ответь!

Павел подъехал к генералу, осадил свою Чухлому:

— Рад стараться, ваше высокопревосходительство!

Генерал одобрительно махнул рукой.

В этот день вахмистр перед строем назвал Белова лучшим гусаром эскадрона. Павлу было приятно.

Служба пошла без сучка без задоринки. Но ненадолго. Взводный унтер-офицер, старый служака, человек тупой и самолюбивый, возненавидел новобранца, считая его своим конкурентом. Боялся, вероятно, что начальство повысит в должности молодого грамотного кавалериста, а унтеру придется покинуть теплое местечко в учебном эскадроне.

На Белова посыпались замечания. Унтер подмечал всякую мелочь, оскорблял, посылал чистить сортир. Все новобранцы, чтобы шерсть лошадей блестела, протирали ее тряпкой, чуть смоченной в керосине. Командиры смотрели на это сквозь пальцы. Но повод для придирки имелся всегда. Унтер каждое утро обнюхивал Чухлому. Почувствует запах — наряд вне очереди. А без керосина шерсть не блестит, из сил выбьешься, пока наведешь лоск.

— Сожрет он тебя, — говорили Белову товарищи.

Павел храбрился, но было ему нелегко. Черт с ними, с нарядами, он выдержит любую нагрузку. Обидно было слушать ругань, терпеть издевательства. Так обидно, что у Павла зрела мысль убить унтера! Он старался не думать об этом, однако мысль возвращалась снова и снова.

Однажды новобранцы учились колоть пикой с коня. Это у Павла получалось отлично. Он скакал от одной фигуры к другой, выполняя упражнение. Впереди остался только шар из соломенных жгутов на высокой подставке. Рядом стоял взводный. Голова его — чуть ниже шара.

Павел летел на карьере, выставив пику. Едва успел подумать: «Ударю! Не разберутся! Дальше фронта не пошлют!» Острие пики словно само качнулось к голове взводного.

Доля секунды спасла унтеру жизнь: он успел отшатнуться. Павел имитировал занос лошади и проскакал мимо.

Унтер стоял бледный, долго не мог двинуться с места.

Многие видели эту сцену, многие поняли, в чем дело. Но прямых доказательств не было.

Слухи о конфликте между взводным и лучшим гусаром эскадрона достигли ушей начальства. И оно нашло выход. Учитывая успехи новобранца Белова, несомненную кавалерийскую лихость, его срочно откомандировали в учебную команду, готовившую унтер-офицеров…

Павел так задумался, вспоминая прошлое, что даже глаза смежил и вроде бы задремал. Услышав стук копыт по камням, он встряхнулся, вскочил на ноги.

— Эй, пастух, где ты? — раздался гортанный голос Гафиза. Дома, при отце и старшем брате, Гафиз насмешливо вежлив с гостем, а наедине не скрывает презрения к чужеземцу. Он уважает только тех, кто на коне и с оружием, кто сильнее его.

— Я тебе не пастух, — сдержанно ответил Павел, чувствуя, как уходит светлое, праздничное настроение. — Что надо?

— Урусхан зовет. Скорей! — Гафиз повернул коня и ускакал. Павлу ничего не оставалось, как проглотить обиду. Сам виноват, сам поставил себя в неопределенное положение, оказавшись в чужой семье…

Урусхан был серьезен и сдержан. Ничего не объясняя, предложил съездить во Владикавказ.

Оседлали коней и, не теряя времени, тронулись в путь. Павел рад был разнообразию. Урусхан молча скакал впереди.

В городе было шумно, здесь осели беженцы. По центральным улицам разгуливали холеные господа и бледные северные девицы. Много было офицеров, юнкеров, проносились конные отряды казаков и горцев. В колясках разъезжали какие-то иностранцы.

Урусхан быстро справился со своими делами. Они оказались не очень сложными: получив у знакомого осетина деньги, Меликов рассовал их по карманам. Павел был у него вроде конвоя.

Но не только за этим взял его с собой Урусхан. Остановившись возле объявления, приклеенного на стене дома, сказал, усмехаясь:

— Читай.

Павел не сразу уяснил суть: очень уж необычной была эта афишка. Английское военное командование приглашало бывших русских военных записываться в специальные части британской армии для несения службы на Ближнем Востоке. Ниже перечислялись условия для добровольцев и, конечно, расписывались всякие блага.

— Ну? — торопил Урусхан.

— Верно про них говорят, — качнул головой Павел. — Любят чужими руками воевать. Денежки — пожалуйста. А людей своих берегут.

— Не хочешь?

— Чего ради?

Урусхан резко двинул лошадь вперед. Павел поехал за ним, только теперь сообразив: возле объявления задержались они не случайно. Нагнав Меликова, спросил напрямик:

— Что, надоел гость?

— Как я могу такое сказать! — Урусхан прижал руку к груди. — Ты мой кунак. Ты мне помог, ты своей головы не жалел. Надо сто лет жить — сто лет живи. Братья недовольны. Говорят, тесно. Ингуши из соседнего аула недовольны. Считают, казак ты. Убить хотели. Ты все это знай. И думай. А я твой кунак, я тебе во всем помогу.

Вечером, когда хозяйка зажгла в сакле сосновую лучину, Урусхан отсчитал Павлу тысячу рублей — часть денег, вырученных от продажи оружия. Пряча деньги в карман, Павел видел, как недовольно поморщился Хаджи-Мурат, а в глазах Гафиза вспыхнул злой огонек.

Перед сном Павел вышел из сакли, остановился возле большого камня, одиноко возвышавшегося на ровной площадке. Аул затихал. Пахло дымом. Где-то негромко звенели струны кисын-фандыра. Старческий дребезжащий голос, вторя музыке, вел однообразный мотив. Павел знал эту песню — ее любил Урусхан. Говорилось в ней о том, как ингуши угнали стадо у осетин, как осетины убили ингушей, а потом еще и кабардинцев. За что — непонятно. Поеживаясь от резкого ветра, Павел подумал, что и песни здесь какие-то разбойные. Нет, надо скорей убираться отсюда, от мелких распрей и междоусобиц. Там, на равнине, идет большая жизнь, решаются важные вопросы. Издалека трудно понять, что к чему. Надо попасть в знакомую обстановку, поговорить со знакомыми людьми, посоветоваться.

Ясно одно: после всего случившегося к белым ему хода нет. Потеря, разумеется, не велика, он ничем с ними не связан. Он сам по себе. Место его в родных краях. Но как уедешь, если на север поезда не идут, если на Дону белогвардейцы?

Решив во что бы то ни стало вернуться домой, Павел начал каждый день ходить на станцию Беслан. С утра до вечера пропадал там, ожидая оказии. В ауле, чтобы не надоедать Меликовым, только ночевал.

Кончался февраль, когда Павел узнал новость: Ростов занят красными! Железнодорожники, с которыми Белов успел познакомиться, сказали по секрету: скоро в Ростов пойдет прямой поезд, для Павла найдется место в теплушке.

На прощание старик Меликов подарил кунаку своего сына каракулевую шкурку. Это был дорогой подарок. Кто знает, какие деньги ходят в Совдепии? А шкурка — немалая ценность.

В хорошем настроении выехал Павел из Беслана. А вечером, когда товарный состав остановился в Эльхотово, к теплушке подскакали горцы. Ворвались в вагон, заставили Белова поднять руки. Кто-то отцепил с его пояса шашку, кто-то обшарил карманы. Стянули с ног сапоги. Показалось, что ли, Павлу — нагловатые глаза Гафиза блеснули в сумерках под башлыком…

Горцы умчались, а он остался в вагоне босой и нищий; без денег, без еды, без каракулевой шкурки. Особенно жаль было красивую кавказскую шашку, которой хотел щегольнуть дома.

Вместе с деньгами увезли горцы и документы юнкера Белова. В кармане гимнастерки сохранилась только одна бумажка, выданная Павлу еще тогда, когда служил рядовым в запасном полку. Может, это и лучше — с рядового какой спрос!

5

— А мы уж похоронили тебя. Мать, поди, все глаза выплакала. Я ей сегодня же весточку пошлю, пускай порадуется, — говорил дед, прихлебывая с блюдца крепкий, коричневый чай. Павел, разомлев после бани и плотного ужина, только кивал: приятно было слышать неторопливый окающий голос, чем-то неуловимо напоминавший голос матери.

Дед Немиров еще не стар, крепок, сколько у него детей — сразу и не сосчитаешь. И все это дяди и тети Павла, хотя среди них есть и моложе его. Квартира у деда в полуподвальном этаже на Чистых прудах. Служит он управдомом — должность уважаемая и ответственная. Предложил Павлу: съезди в Шую, повидай мать и возвращайся сюда. В Москве дело найдется. Но Павел с ответом не торопился.

Утром пошел на Ярославский вокзал «провести рекогносцировку», как сказал деду. Шагал пешком по пустынным улицам, стараясь не поскользнуться на обледенелых тротуарах. Повсюду грязные сугробы, ветер гнал клочки бумаги и какой-то мусор. Витрины магазинов пусты. Понуро стояли тощие лошади: их хозяева — извозчики — согревались, хлопая рукавицами.

За углом — длинная очередь. Выдают хлеб. По маленькому кусочку. Странно это и непривычно после сытого юга, где о хлебе никто не думает. И все-таки этот суровый, холодный город ближе, родней Павлу, чем теплый Кавказ.

Вот и знакомый вокзал. Управление телеграфа Северной железной дороги все в том же помещении. Павел потолкался по комнатам, разыскивая, к кому обратиться. В коридоре вихрем налетел на него парень в гимнастерке.

— Белов! Ты? Живой, чертушка! Не припоминаешь, что ли?

Павел узнал — свой, шуйский товарищ. Вместе когда-то ходили стенка на стенку — дрались на городском валу с ребятами из Дома трудолюбия, вместе бегали ловить рыбу.

— Ты что, служишь здесь? — поинтересовался Павел, когда иссяк поток вопросов про общих знакомых.

— Да вот служу, — засмеялся земляк. — Комиссар управления.

— Ты мне, наверно, и нужен!

Выслушав Павла, комиссар повел его в прокуренную комнату и там показал распоряжение, по которому все лица, вернувшиеся из армии, имели право вне очереди занять те должности, с которых их взяли на службу.

— Видишь, Советская власть позаботилась о таких, как ты! — сказал земляк и добавил решительно: — Действуй!

Здесь же, в комнате комиссара, Павел написал заявление с просьбой зачислить на 3-й участок службы телеграфа. Взяли его охотно, специалистов не хватало.

В Москве решил не задерживаться. Сердцем он был уже в Шуе, рядом с мамой, в стареньком доме на тихой мощеной улице. Сначала туда, а потом в Иваново-Вознесенск, в знакомый участок связи. Может, и не спешил бы так Павел пройти по старым следам, да была одна причина, отзывавшаяся в нем то радостным воспоминанием, то горечью и обидой. В тот год, когда поступил Павел в контору телеграфа, устроился он на житье у старушки вдовы. И столовался у нее, и комнатку имел удобную, с отдельным выходом. У этой же вдовы столовалась его коллега — телеграфистка Людмила. Красивая девушка, статная, бойкая. Глаза большие, волосы темные, пышные. Павел как взглянул на нее, так и потупился…

Людмила была года на два старше, опытнее его. Она первая сделала шаг к сближению. Потом и остыла первая. Он мучительно переживал разрыв. А старый, умудренный жизнью телеграфист сказал тогда Павлу: «Очень уж ты парень искренний и деловой. Женщинам не такие нужны. Пусть головка-то маленькая, как у петуха, да чтобы перо яркое было, чтобы обхаживать мог красиво!»

Слова эти Павел запомнил, а Людмилу хотел забыть, вычеркнуть из жизни, но так и не смог.

6

Вот наконец и Шуя.

Пригревало мартовское солнце. На потемневшей дороге блестели кое-где голубые лужицы, возле них весело суетились воробьи. Павел шел медленно, с волнением разглядывая знакомые места. Вот фабрика, где работал отец. Над воротами ее — красный флажок. Вот казарма, где перед войной стоял 184-й пехотный Варшавский полк. Павла будто магнитом тянуло к военным. Почти каждый день после уроков бегал сюда, смотрел, как маршируют солдаты, как выполняют ружейные приемы.

Любопытного паренька приметили сначала ординарцы, потом командир роты. Он разрешил ему вместе с конюхами выводить лошадей, а однажды сам показал, как надо выполнять гимнастические упражнения на кольцах и брусьях, как прыгать через деревянный забор. Конечно, видел тогда Павел только внешнюю сторону службы, нравились ему подтянутость, лихость, бравая солдатская бесшабашность…

За поворотом открылась знакомая улица, показалась среди деревьев крыша родного дома. Сейчас деревья темные, голые. А летом их кроны настолько густы, что с земли не видны многочисленные грачиные гнезда. Часто, бывало, забирался Павел на дерево, усаживался на развилке сучьев с книгой в руке. Читал Фенимора Купера, Майн Рида, Жюля Верна. Как-то и книги воспринимались иначе там, над землей, среди пронизанной солнцем зелени. Словно улетал Павел куда-то далеко-далеко.

Выйдет на крыльцо дед Белов-Никифоров, расправит бороду, позовет зычно:

— Паша! Павлушка!.. Куда он опять пропал, сорванец!

И невдомек деду, что сорванец затаился совсем близко. Сидит и смеется, глядя сквозь трепещущую листву…

Кто-то, наверно, издали узнал Павла, предупредил мать. Он еще только подходил к дому, а она уже выбежала на крыльцо, вытирая о фартук руки. С радостным криком бросилась на грудь сына, прижалась к его щеке мокрой от слез щекой.

7

Отдохнув дома, Павел перебрался в Иваново-Вознесенск. Первое время жил в свое удовольствие, наслаждаясь свободой. Отдежурил на телеграфе — и гуляй как ветер. Пьянила весна, пьянило сознание полной независимости. Ну, голодновато, и одежда поизносилась — разве в этом дело! Зато ты молод, здоров, у тебя надежные друзья! Правда, нет Людмилы. Она больше не работает на телеграфе и, по слухам, вышла замуж. Однако Павел не очень болезненно перенес эту новость — время сгладило остроту.

Вернулось старое увлечение — самодеятельный театр. Организовался кружок, начали репетировать сразу несколько пьес. И все было бы хорошо, если бы не газетные новости. Беспокоило и угнетало продвижение немцев. Кайзеровские войска заполонили всю Украину, вышли к Харькову и к Области войска Донского. Что им стоило повернуть оттуда на Москву! И тогда конец России. Вся солдатская кровь, пролитая на фронте за четыре года, усилия армии — все пойдет прахом.

Казалось бы, какое ему дело? От воинской обязанности он освобожден как служащий железной дороги. Работай себе, развлекайся в свободное время. Но Павел день ото дня все больше задумывался и мрачнел. Государство раздирали враги, а он был праздным наблюдателем, стоял на обочине, тщетно пытаясь понять: в каком строю его место?!

С кем бы он хотел поговорить, так это с Зинаидой Мефодьевной Касаткиной. Она учила его давно, еще в церковноприходской школе, но ни об одном своем преподавателе он не вспоминал с такой теплотой и радостью, как о ней. Он помнил, как входила она в их полутемный класс: молодая, стройная, в маленькой шапочке и короткой шубке. Уроки ее отличались от других, рассказывала она с таким увлечением, что даже завзятые лентяи и второгодники слушали раскрыв рот.

Кто бы мог подумать тогда, что эта элегантная женщина — большевичка-подпольщица и работает вместе с большевиком Арсением, о котором легенды ходили среди ткачей. Лишь после Октябрьской революции выяснилось, что Арсений — не кто иной, как Фрунзе, что в 1905 году он, раненный в стычке с казаками, скрывался в шуйской больнице под фамилией Тачанский, что лечила его врач Раиса Давыдовна Димская, а самым частым гостем у постели больного была молодая учительница Касаткина. И еще стало известно, что в помещении больницы и в классах шуйской школы Арсений-Фрунзе не раз собирал на подпольные совещания своих соратников.

Вот, оказывается, к каким делам была причастна любимая учительница шуйских сорвиголов!

Теперь Михаил Васильевич Фрунзе — большой человек: комиссар Ярославского военного округа. Да и Зинаида Мефодьевна редко бывает в Шуе. У нее другие дела, другие масштабы.

Павел увидел свою учительницу случайно: в разгар лета, на вокзале. Она только что сошла с поезда. Походка у нее, как и раньше, напряженная, быстрая. Юбка до щиколоток, жакет старый, потертый на локтях. Та же добрая улыбка, но на лице появились морщинки, особенно заметны они возле глаз.

Не думал Павел, что так обрадуется Зинаида Мефодьевна встрече с учеником. Она засыпала его множеством вопросов: где, как, почему? Павел охотно рассказывал обо всем, что видел и пережил.

Она привела его на завод, на какой-то митинг, попросила подождать. Он равнодушно слушал выступавших, не вникая в суть. Люди толковали о своих заводских делах. Заинтересовал его только последний оратор. Молодой, похожий на студента, он говорил, что для защиты Республики нужна новая армия, построенная на совсем других началах, чем при царе. Это будет добровольная армия свободного пролетариата и бедняков, в ней будет господствовать сознание. Да, только высокая сознательность — основа всего. Она заменит муштру, насилие и другие атрибуты наемных капиталистических армий,

Павел подумал, что это чушь. Кто-то должен чистить сортир. И когда тебя пошлют на такую работу десятый раз подряд, не выдержит никакая сознательность… Бойцам нужны навыки, доведенные до автоматизма. А как их выработаешь без дисциплины?

Об этом он и сказал Зинаиде Мефодьевне, провожая ее после собрания. Учительница ответила:

— Возможно, Дмитрий Фурманов и не совсем прав. Но то, что Красная Армия строится прежде всего на высокой сознательности, — это бесспорно.

— Армия есть армия. Без твердой дисциплины в ней никуда!

— Дисциплина дисциплине рознь, Павлуша. Одно дело, когда боец понимает, за что он борется, сознательно идет на риск. И совсем другое, если его гонят в атаку зуботычинами. Не говоря уж о простом человеческом достоинстве. Ты ведь сам знаешь, как издевались над солдатами офицеры.

— Ну, не столько они, сколько свой брат, унтеры. Офицеров мы раз в месяц видели.

— И что же? Как равный с равным?

— Нет. Строгость требовали.

— А телесные наказания?

— Все случалось, Зинаида Мефодьевна. У нас один новобранец домой сбежал. Так командир эскадрона хлестал его потом перед строем. По лицу, по голове сек нагайкой. Чтобы другим неповадно…

— Вот видишь!

— Зато больше ни одного дезертира в полку не было.

— Странно ты рассуждаешь, Павел.

— Да ведь дезертиров, Зинаида Мефодьевна, в любой армии не жалуют. А в новой, сознательной армии, что же? Цацкаться будут с дезертирами? Да такая армия и месяца не проживет.

— Я не знаю, Павел, я не специалист. Только скажу тебе вот что. Сознательность отнюдь не исключает дисциплину. Даже наоборот. Сознательная дисциплина крепче любой другой. И мы — за нее.

— Это пока одни рассуждения. А немецкая кавалерия в Дону лошадей поит.

— Не иронизируй, Павел. Проще всего смотреть с обывательской колокольни и ухмыляться. А что сделал ты? Ведь у тебя военный опыт. У тебя есть то, чего не хватает нашим рабочим. Учат их бывшие солдаты, которые сами только и знают: ать-два, сено-солома!

— Ну вот, Зинаида Мефодьевна, — улыбнулся Павел, — это как раз то, о чем я хотел с вами потолковать.

…Через несколько дней к секретарю партийной ячейки железнодорожной станции Иваново пришел молодой человек в старом, по щегольски подогнанном обмундировании. Сапоги начищены так, что почти не заметны латки. Рейтузы гусарские, на фуражке темнеет след от кокарды. Секретарь сразу оценил выправку и подтянутость посетителя.

— Телеграфист Белов, — представился тот. — У вас всеобщее военное обучение организуют. Я унтер старой армии, без пяти минут офицер.

— Хорошо, — сказал секретарь. — Очень хорошо. Нам такие люди очень нужны. Только у нас, товарищ Белов, на добровольных началах, бесплатно.

— Знаю. Когда приступать?

— Сегодня, товарищ Белов. — Секретарь пожал его руку. — Сегодня и приступай. Дел невпроворот. — И, улыбнувшись, добавил: — Я ждал, что придешь. Зинаида Мефодьевна[1] говорила о тебе.

8

Павел оглядел строй: ничего себе воинство! Несколько старичков слесарей из депо, пожилые, степенные машинисты. А рядом совсем молодые ребята, для которых винтовка-то тяжела. Вот верзила кочегар, за ним станционный служащий и девушка-стрелочница в красном платочке. Двадцать пять душ, в армии никто не служил, начинать надо с азов. Первый час: разбить по ранжиру, выделить младших командиров…

Теперь каждый день после работы Павел спешил на плац. Обучил одну группу, дали вторую. В ней были не только железнодорожники, но и ткачи с ближней фабрики.

У Павла свой закон: если взялся, сделай быстро и лучшим образом. Он не считался ни со временем, ни с погодой. В проливной дождь первым падал на разбухшую землю, показывая, как правильно переползать. Выматывался до предела, демонстрируя каждому бойцу приемы штыкового боя. Но и с людей требовал без всякого спуска.

Сначала Павел опасался: не выдержат ученики нагрузку, пойдут жаловаться или разбегутся. Как ни говори — люди после смены, дома их ждут заботы. Он сказал им: «Терпите, товарищи. Сначала помучаетесь, потом втянетесь. За два месяца вы должны стать солдатами. Неумелые гибнут в первую очередь».

И они терпели. Павел видел, как им трудно. Но не было ни одного упрека, никакой воркотни. Может, в этом и проявлялась сознательность, о которой говорила Зинаида Мефодьевна? Понимали люди, что Республика в опасности, что все туже стягивается кольцо фронтов. А надеяться не на кого. Кто защитит? Только сами себя.

Занимаясь с ними, Павел впервые в жизни почувствовал, что он нужен. Нужен этим усталым людям, которые видят в нем своего командира, нужен секретарю партийной ячейки, нужен своей бывшей учительнице. Ему было приятно услышать похвалу, когда подготовку его групп признали лучшей.

— Все, Павел, — сказал ему секретарь партийной ячейки. — Телеграфистов у нас хватает. А вот райвоендор Всевобуча слабое место. Пойдешь?

— Раз надо — пойду.

— Решено. И захвати-ка вот это, — протянул секретарь сверток. В нем оказались тоненькая брошюрка — Программа Российской Коммунистической партии (большевиков) — и солидный том «Капитала».

Недели через две Павел снова пришел в ячейку. Секретарь, приглаживая усы, ждал, что он скажет.

— Программа мне очень понравилась. Такую программу я полностью принимаю, — заявил Белов. — А вот с «Капиталом» не получается. Трудно. Никак не вникну.

— Я, между прочим, тоже, — вздохнул секретарь. — Да и некогда. Видно уж, потом учиться будем. А сейчас, Паша, революцию крепить надо… Ну, ты как?

— Просить буду, чтобы взяли в ячейку.

— Ладно. Обсудим.

9

В августе 1918 года коммунистическая ячейка станции Иваново Северной железной дороги приняла Павла Белова в группу сочувствующих. Ячейка была большая, человек девяносто, но на собрания приходила едва половина. Многие машинисты, кочегары, кондуктора — в разъездах. На плечи тех, кто оставался на месте, ложилась двойная нагрузка.

Павел был почти бессменным секретарем всех собраний. Его посылали по делам ячейки в Москву, поручали распределять валенки среди работников воендора, снабжать горячей пищей красноармейцев, охранявших станцию. Но главным испытанием явилась для него поездка с продотрядом в Пензенскую губернию.

На город ткачей надвинулся голод. В Иваново-Вознесенске почти не осталось хлеба. Было решено послать на юг несколько пульмановских вагонов. Главное — обернуться как можно быстрее, пока голод не свалил с ног рабочих.

Отряд вез с собой на обмен хлопчатобумажные ткани, вез деньги — все, что удалось наскрести в городе. Обязанности среди коммунистов распределили заранее. Павел Белов отвечал за охрану.

«Помни, Паша, — на прощание сказал ему секретарь, — каждое зернышко — это чья-то жизнь!»

На станции Воейково, когда собрались в обратный путь, среди дня кинулись к вагону бандиты. Павел рассчитал точно. Лег между шпалами за массивным колесом. Подпустил бандитов впритык и, едва начали они ломать дверь, метнул им под ноги две гранаты-бутылки.

Сам поднялся потом оглушенный, контуженный взрывами.

Когда пришли в родной город вагоны с хлебом, когда вновь заработал остановившийся было мельзавод, Павел подал заявление о переводе его из числа сочувствующих в члены РКП (б). В январе 1919 года ивановские коммунисты-железнодорожники единогласно приняли Белова в свою ячейку.

Давний дружок-приятель, вместе с которым Павел жил на квартире, не скрывал своего удивления:

— Ты соображаешь, Павлуха, что делаешь?! Ты на карту взгляни! Белогвардейцы со всех сторон обложили. Вот такой пятачок остался. А в пятачке восстания, голод, разруха. Еще месяц-другой — и лопнет Советская власть. На виселицах коммунисты будут болтаться. Служил бы ты потихоньку. Зачем голову в петлю суешь?

— Это еще бабушка надвое гадала, — отмахивался Павел. — Еще не известно, они нас или мы их. А уж если и погибну, то хоть знать буду, за что.

— Ну-ну, объясни!

— Хотя бы за своих земляков, ясно? Чтобы к ним прежняя жизнь не вернулась. Ты сам знаешь, какая каторга на фабриках была. Отец мой служащий, и то в тридцать четыре года от чахотки свалился. Раз уж поломали эту собачью жизнь, надо ломать до конца и строить новую. Все. С этой дороги меня не свернешь!

10

«На вокзале давка. Народу — темная темь. Красноармейская цепочка по перрону чуть держит оживленную, гудящую толпу. Сегодня в полночь уходит на Колчака собранный Фрунзе рабочий отряд. Со всех иваново-вознесенских фабрик, с заводов собрались рабочие проводить товарищей, братьев, отцов, сыновей… Эти новые „солдаты“ как-то смешны и неловкостью и наивностью: многие только впервые одели солдатскую шинель; сидит она нескладно, кругом топорщится, поднимается, как тесто в квашне. Но что же до того — это хлопцам не мешает оставаться бравыми ребятами!..»

Лет через десять откроет Павел Белов книгу со знакомой фамилией «Дм. Фурманов» на обложке, пробежит глазами по первым строчкам и словно бы вновь окунется в напряженную, тревожную атмосферу тех дней. Вспомнится могутная черная толпа на перроне, бледный от волнения Клычков-Фурманов, поднявшийся на ящик, чтобы сказать прощальное слово.

Павла не взяли тогда на фронт: он должен готовить новые кадры. Но среди тысячи бойцов первого рабочего отряда были пятьдесят человек из числа тех, кого Белов научил стрелять, колоть штыком и переползать под вражьими пулями. Он жал им руки, напутствуя в дальнюю дорогу.

Эти ткачи и железнодорожники станут потом отличными солдатами; словно цементом, скрепят они своей организованностью и дисциплиной крестьянские полки легендарной Чапаевской дивизии. Они первыми наденут суконные шлемы с красной звездой, введенные Фрунзе для рабочих отрядов. Чем-то похожи эти шлемы с шишаками на шеломы древних российских витязей-богатырей. Поэтому и название им дадут красивое и точное — богатырки. Одежда красных богатырей! Лишь спустя время переименуют их в буденовки и так увековечат в картинах, стихах и песнях.

11

В марте 1919 года в Иваново-Вознесенск приехал Луначарский. Был собран городской партийный актив. От железнодорожников послали Белова.

Говорил Луначарский просто, горячо и доходчиво, не заглядывая в бумажку. Цифры, названия, фамилии, даты — как хранил он все это в памяти?! Рассказывал о делах далеко не радостных. Мировой капитализм сомкнулся с белогвардейцами в едином усилии задушить молодое государство трудящихся. На фронтах тяжко. Надо напрячь все силы, чтобы выправить положение. Поэтому ЦК партии принял решение провести мобилизации коммунистов на фронт. Это помимо того, что иваново-вознесенцы дают в общем порядке.

Городской актив единодушно высказался за мобилизацию.

По разверстке губкома партии ячейка железнодорожников должна была выделить трех человек. Еще до начала собрания Павел решил: он поедет. Он голосовал за резолюцию на активе. В конце концов ему просто неудобно перед рабочими. Он учит их, отправляет на фронт, а сам продолжает сидеть в тылу…

Когда председатель собрания спросил, есть ли среди коммунистов желающие пойти в армию добровольно, Павел сразу поднял руку.

В губкоме мобилизованным выдали сапоги и шинели. Другого обмундирования не оказалось. Собираясь в путь, Павел надел свой гусарский доломан цвета бутылочного стекла с желтыми шнурками. Товарищи подшучивали над ним: «Сразу видно — грозный рубака!» «Рубака не рубака, — отвечал Павел, — а что старый кавалерист, действительно, видно. Каждый конник поймет, что я из Черниговского гусарского!»

Выехали из города в теплый майский день. Шестьдесят мобилизованных коммунистов заняли два вагона. Отправились в неизвестность буднично, без громких прощальных речей.

Павел Белов с группой товарищей был послан в Тамбов, в распоряжение уполномоченного ЦК партии, народного комиссара почт и телеграфа товарища Подбельского. Павел много слышал о нем — сам ведь телеграфист. Профессиональный революционер, соратник Ленина, Подбельский бывал в ссылке, активно работал в подполье. Во время вооруженного восстания, когда юнкерам удалось захватить здание Московского почтамта, Вадим Николаевич Подбельский возглавил небольшой отряд и смелой атакой выбил юнкеров.

И вот теперь Павлу предстояло лично познакомиться с этим человеком.

Уполномоченный ЦК принимал мобилизованных партийцев по одному в здании, на котором висела небольшая скромная табличка «Губкомболь».[2] Павел вошел и назвал себя.

Подбельский был одет в строгий черный костюм. Чуть продолговатое, с тонкими чертами, лицо интеллигента, резко выделялись на нем черные брови и аккуратно подстриженные усы. Глаза понимающие, с веселой лукавинкой.

Говорить с Подбельским было легко. Он спросил, не хочет ли товарищ Белов поехать в Кирсанов на должность военного комиссара. Спросил не для проформы, заранее предрешив назначение, а искренне желая найти человеку наиболее подходящее место.

— Нет, — сказал Павел. — Разрешите мне по старой памяти в кавалерию.

— Куда именно?

— Здесь, в Тамбове, формируется кавалерийский дивизион.

— Не возражаю. Сейчас партийцы особенно нужны в армии. На месте сами разберетесь в обстановке. Я только посоветую вот что: не пренебрегайте опытом бывших офицеров. У них есть чему поучиться… Слишком много пока партизанщины, неорганизованности. А мы боремся за регулярную армию, и чем скорее она у нас будет, тем лучше.

12

Отдельный кавалерийский дивизион только что начал создаваться. Павел Белов получил назначение на должность командира первого взвода 1-го эскадрона. Одновременно его назначили председателем комиссии по укомплектованию подразделений. Работа вроде бы не трудная, но сразу же получился казус.

Мобилизованные выстроились в две шеренги возле казарм стрелковой бригады. У Белова — первоочередное право отбора. Дал команду:

— Кто служил в кавалерии, десять шагов вперед, шагом марш!

Вышло почти пятьдесят человек. Он повел их в расположение дивизиона. А к вечеру выяснилось, что больше половины людей не могут седлать коня, не умеют держать шашку.

Вспомнив совет Подбельского, Павел преодолел самолюбие и отправился к адъютанту дивизиона, бывшему офицеру того же Черниговского полка, в котором начинал службу Белов. Адъютант в дивизионе — вроде бы начальник штаба. Посмеиваясь, он объяснил, что нужно делать. Желающих попасть в Кавалерию много. Лень своими ногами-то топать. Поэтому тем, кто выдает себя за кавалеристов, надо задавать вопросы: в каком полку служил? фамилия командира полка? фамилия командира эскадрона? Не важно, если сам не знаешь этого, важно, как человек ответит. Если четко, не задумываясь, значит, унтер или опытный старый служака. Колеблется, думает — наверняка кавалерист из молодых… А тех, которые теряются и медлят с ответом, надо отправлять в общий строй.

Метод адъютанта оказался превосходным. Почти месяц отбирал Павел людей, и за это время лишь три человека обманули его. Бывший фельдфебель и бывший конный разведчик из пехоты заранее узнали номера полков, а фамилии командиров сказанули наобум. И пронесло. Третьим оказался молодой казак, вообще не служивший в армии. Разоблачили его быстро, но он заявил: не возьмете в кавалерию — убегу. Павел за настойчивость и смекалку оставил в дивизионе всех троих.

Потрудился Белов не зря. Два сабельных эскадрона и пулеметная команда были укомплектованы опытными вояками. Шутка ли: почти весь личный состав — бывшие унтер-офицеры. Многие из них сами раньше командовали взводами, готовили новобранцев. Обучать их было практически нечему. Можно сразу вести в бой. Однако начальство не торопилось, наверно потому, что вокруг Тамбова появлялось все больше банд, в лесах скрывались дезертиры. Конники гонялись за бандитами. Без ощутимых, правда, результатов, но все же давали острастку.

Между тем положение на фронте осложнялось. Войска Деникина шли на Москву, по тылам Красной Армии рейдировала конница генерала Мамонтова. Пришел срочный приказ: выступать на фронт. Дивизион еще не получил красноармейского обмундирования, на складах такового не имелось. Бойцам выдали форму, хранившуюся в цейхгаузе бывшего 15-го гусарского полка. Кавалеристы получили яркие оранжевые доломаны, высокие гусарские кивера, с которых сняли двуглавых орлов, но султаны оставили. Красных шаровар не нашлось, были получены черные, суконные.

Выглядел эскадрон живописно. Когда двигались в конном строю на погрузку к товарной станции, жители города шпалерами стояли на тротуарах. Мальчишки восторженно кричали, кто-то разинул рот, кто-то хихикал.

Оранжевый эскадрон старых служак шел ровно, как по линейке. Ритмично покачивались белые султаны на киверах. А впереди эскадрона, выделяясь молодостью и зеленым с желтыми шнурами доломаном, горячил коня худощавый, со строгим лицом командир.

13

Эскадрон был придан 21-й стрелковой дивизии, только что прибывшей в район Новохоперска с Восточного фронта.

Противник, вероятно, готовился к наступлению. Усиленно действовали его разъезды и разведывательные группы. Командир 21-й товарищ Овчинников выслушал доклад Белова и сразу поставил задачу: прикрыть левый фланг дивизии от наскоков конницы неприятеля.

В первый же день эскадрон подвела форма. Бойцы спокойно ехали по дороге, не подозревая, какой переполох поднялся из-за них среди красноармейцев, охранявших железнодорожный мост. Еще бы! Красноармейцы увидели вдруг странную яркую колонну, идущую с тыла. Чужая, непонятная форма, ряды казачьих пик…

Второпях выкатили на мост пулемет, полоснули огнем. Хорошо хоть, что поспешили, нервничая, пулеметчики. Длинная очередь пронеслась над головами кавалеристов. Эскадрон мгновенно спешился и залег. Павел громко скомандовал: «Не стрелять!» — и ни одного выстрела не раздалось в ответ на беспорядочную пальбу с моста.

Кавалеристы крепкими словами охладили воинственный пыл охраны.

Вскоре эскадрон двинулся дальше, но смекалистые унтеры сделали из этого случая свои выводы. Едва загустели ранние осенние сумерки, к Павлу подъехал командир второго взвода, бывший вахмистр, человек пожилой, рыжий и хитроватый.

— Слышь, Павел Лексеич, давай вон в том селе заночуем.

— Там пехота стоит, целый полк.

— Ничего, село большое, места хватит. Кони подбились по такой грязюке. К тому же интересуются ребята с пехотой потолковать, как они на колчаковцев ходили, какой нонче урожай в сибирских землях.

Павел согласился. Слез с коня возле отведенной ему хаты, отдал коноводу повод, а сам топтался на месте, разминая занемевшие ноги. В селе было шумно. В ближнем дворе гомонила очередь возле походной кухни. Залихватски наяривала гармоника. Павел пошел к хате, но кто-то окликнул его:

— Товарищ Белов, не признаешь, что ли?

Голос звенел радостно и чуть обиженно. Перед Павлом — коренастый командир в кожанке, перехлестнутой ремнями. На голове суконный шлем-богатырка с выцветшей матерчатой звездой. Глаза большие, голубые, круглые: по ним-то Павел и узнал молодого ткача, которого когда-то учил стрелять в цель. Вспомнил проводы рабочего полка на Иваново-Вознесенском вокзале.

Белов всегда сдержан, чувства свои проявлять не привык, а тут на радостях хлопнул товарища по плечу, долго тряс руку, повел с собой в дом, расспрашивал что да как. И наслушался интересного. Оказывается, полки иваново-вознесенских рабочих были на колчаковском фронте своего рода резервом, из которого начальство черпало командиров и комиссаров для полупартизанских формирований. Вот и в 21-й дивизии много командиров — бывших ткачей. Комиссар дивизии — тоже ивановский. А воспитанник Павла, молодой голубоглазый рабочий, недавно назначен комиссаром батальона.

Это было приятно — быстро вырос один из бывших учеников!

Проговорили они до полуночи. Зато наутро Павел позволил себе отоспаться: надо было дать отдых коням. А когда построил эскадрон — едва сдержал удивление, Почти половина бойцов сменила головные уборы. У кою солдатская шапка, у кого папаха, у кого фуражка. Павел сделал вид, будто ничего не произошло.

В полдень они нагнали пехотную колонну, выступившую из села на рассвете. В замыкающем взводе выделялся один пехотинец. Маленький, в замызганной шинелишке и в лаптях, он горделиво поправлял красовавшийся на голове высокий кивер с белым султаном и металлическим подбородником.

«Шельмецы!» — подумал о своих Павел. Ему неловко было обгонять колонну. Как он посмотрит в глаза знакомому комиссару?

Подозвал командира второго взвода, главного заводилу в эскадроне. Бывший вахмистр подъехал, скрывая ухмылку.

— Это что? — кивнул на солдатика Белов.

— А ничо, — ответил тот. — Все по закону. Махнулись добровольно, баш на баш! Пехота — она низко идет, издали не видна, ей кивера в удовольствие. Девки засмотрятся…

Павел, подумав, не стал вмешиваться. В самом дело, не силком же заставили пехотинцев менять свои шапки?! А у кавалеристов испокон века традиция: поощрять любую смекалку.

14

21-я дивизия, теснимая белыми, отходила на запад, к слободе Бутурлиновке. Вместе с ней, прикрывая левый фланг и ведя разведку, отступал эскадрон Белова.

На хвосте эскадрона вот уже двое суток висела казачья сотня. Казаки не проявляли активности, просто следовали сзади, прицепившись как репей. Белов остановился на одной окраине села — казаки устроились отдыхать на другой. Изредка и неохотно постреливало боевое охранение. Перестрелка велась без потерь.

Павел сделал рывок в сторону, двигался форсированным маршем. Утром разместил эскадрон в маленькой деревушке возле железнодорожного полустанка. Не прошло и двух часов, не успели еще поесть лошади, а дозор донес, что казачья сотня тоже приближается к полустанку. Павел вскипел: сколько можно бегать от них!

Сам дал сигнал тревоги — трижды пальнул в воздух (трубача в эскадроне не было). Построившись, конники направились к железной дороге. Усталые лошади шли неохотно.

Белых увидели сразу за насыпью. Казачья сотня медленно тащилась по грязному большаку. Заметив красных, казаки остановились, но не начали развертываться для боя, замерли в колонне по три.

Расстояние — метров шестьсот. Момент выгодный. Павел пришпорил коня. Не узнал свой ломкий, напряженно-высокий голос:

— Эскадро-о-он! Строй фронт!

Конники четко, как на учении, выполнили приказ, и это вселило в Павла уверенность.

— Пики на бедра, шашки к бою!

Строй ощетинился остриями пик.

Последнюю команду Павел выкрикнул уже не глядя на своих бойцов, повернувшись к противнику:

— Эскадро-о-он! За мной! В атаку, марш-марш!

Размахивая шашкой, он бросил коня в галоп. Летел, пригнувшись к шее своего вороного. Крикнул самозабвенно:

— Ура, товарищи! Ура-а-а!

И осекся, не услышав за собой эскадрона. Голос его одиноко угас на осеннем ветру.

Оглянулся, осаживая коня. Эскадрон застыл на месте. Вслед за Беловым скакал только рыжий комвзвод.

— Назад! — во всю глотку орал он.

Павел так дернул повод, что вздыбился конь.

Казаки на дороге тоже не двигались. Лишь некоторые стреляли прямо с седел. Но стреляли, наверное, для острастки: ни одна пуля не пролетела над молодым командиром…

Опустив голову, сгорая от стыда, ехал Павел впереди эскадрона. Он-то считал свое подразделение надежной боевой единицей, верил этим унтерам и вахмистрам, провоевавшим по три-четыре года. А они трусы! Может, они просто посмеялись над своим командиром, сговорились проучить его?.. Как бы там ни было, Павел ненавидел сейчас их. Ну, что же, не хотят по-хорошему, он заставит выполнять приказы, покажет свою хватку…

Когда начали затухать обида и горечь, сзади подъехал рыжий комвзвод.

— Ты что это, Павел Лексеич, надулся, как мышь на крупу…

— А что же мне, радоваться прикажешь? Не люди, тряпки какие-то!

— Ну-ну, эскадронный, ты полегче на поворотах. Тут народ постарше тебя, и видели мы кое-что. Знаешь, как раньше говорили: у кавалериста сердце горячее, а рассудок холодный… Ты о чем грустишь? Самолюбие у тебя заело? Или жалеешь, что живой остался, что не срубили тебя? Может, тоскуешь, что эскадрон цел, что люди кровью не истекли?

— И беляки целы.

— Беляк беляку рознь, Павел Лексеич. Сотня-то за нами третьи сутки идет, а нас не трогает, верно? А почему? Да потому, что осточертела казакам эта война. Возле своих домов они топорщатся, там они горло грызут, станицы свои сберегают. А сюда их ахвицерье силком гонит. Казак — он кто? Такой же мужик, как и я, таким же плугом землю пахал, пока не отодрали его от этой земли. Белые солдаты тоже ведь чьи-то дети, чьи-то мужья да отцы, им тоже умирать не шибко охота. И то сказать — нешто мы басурмане, чтобы своих молотить? Мы и на немца без всякой охоты шли, а тут, погляди, кумовья да сваты. Хорошо вот я к красным попал, а загребли бы меня белые, так и ходил бы под их погонами. Мы теперь ученые, и нет нам резона своих же мужиков юшкой мыть, свою землю сиротой оставлять… Вот так-то, Павел Лексеич, дорогой ты наш командир!

— Какой уж командир. Я в атаку, а ты рассуждать… Расстреливают за такое…

— Ну, весь эскадрон под трибунал не отдашь. И злобы на нас не таи. Если подойдет крайний случай, можешь быть в полной надежде. Не подведем. У нас каждый пятерых новичков стоит.

— Это я уже слышал, — оборвал Павел.

Разговор со взводным долго не выходил потом у него из памяти. Он убедился, что крестьяне, надевшие военную форму, мыслят по-своему, по-особому и ему волей-неволей надо считаться с ними.

Неделю спустя возле слободы Бутурлиновки эскадрон Белова оказался на фланге наступающего вражеского полка. Кавалеристы, спешившись, лежали на опушке, в густом кустарнике. Отсюда хорошо было видно, как развернулись для атаки белогвардейские цепи. Подоткнув полы шинелей, белые медленно шли по грязному полю, не обращая никакого внимания на винтовочную пальбу. Шли строго и даже красиво — наступала отборная офицерская часть.

Павлу было жутковато и любопытно. Он понимал, что белые наверняка собьют противостоящий им батальон, но думал не об этом. В цепи рядом с офицерами шагали юнкера, может, среди них были знакомые по школе прапорщиков, может, и он был бы там, не случись история с Урусханом…

Павел увидел решимость на лицах своих бойцов. Раздавались возбужденные голоса:

— Глянь, как идут, красавчики!

— Юнкеря, туды их дивизию!

— А ну, вложим их благородиям!

Люди выползали вперед, к краю опушки, устраивались поудобней, нетерпеливо поглядывая на Белова.

С поля явственно донеслась команда:

— Господа офицеры, с богом, в штыки! Ура!

И только тут Павел будто очнулся.

— Огонь! — крикнул он.

Полторы сотни винтовок и ручной пулемет дружно ударили по флангу цепи. Белые дрогнули, откатились, ушли за косогор.

Кавалеристы весело переговаривались, радуясь, что крепко всыпали белякам. Глядя на своих бойцов, Павел впервые отчетливо осознал: это не просто война, а война гражданская, война классов.

15

Весь ноябрь возле слободы Бутурлиновки продолжались затяжные, изнурительные бои. Эскадрон Белова наполовину уменьшился: много было раненых, больных, отставших где-то во время ночных маршей по раскисшим дорогам.

Ясным ветреным утром начальник штаба дивизии, бородатый латыш, вызвал Белова к себе и дал приказ: занять высоту на перекрестке дорог и оттуда наблюдать за противником. Задача была нетрудная. Павел подумал, что выделит для наблюдения один взвод, а остальным даст отдохнуть. Однако не получилось.

Едва поднялся на высотку, открылась перед ним картина жестокого боя. На село наступали спешенные кавалеристы из кавгруппы товарища Блинова. Беляки сопротивлялись, отбиваясь пулеметным огнем. А в тыл спешенным кавалеристам заходили казачьи сотни. Они уже достигли балки, где укрылись блиновские коноводы, там началась рубка, в разные стороны скакали оттуда подседланные лошади. Еще несколько минут, и наступающие блиновцы увидят, что оказались меж двух огней, что лошади их разогнаны. Дрогнут товарищи, растеряются, и тогда крышка: полягут под казачьими шашками!

Раздумывать некогда. Решительность и быстрота — девиз кавалериста! Павел на ходу перестроил эскадрон, дал команду: «В атаку!»

Вниз, с холма, эскадрон катился стремительной лавой, ощетинившись частоколом пик. У донцов были только шашки. Когда сшиблись с разгона два строя, пики сделали свое дело: передние ряды казаков были смяты, задние налетели на них, кони с диким ржанием вскидывались на дыбы.

Перед глазами — зеленый погон, винтовка, поднятая к плечу. Уклоняясь от выстрела, Павел толчком послал вороного вперед и с размаху полоснул голубым лезвием шашки.

Конь ринулся дальше, и шашку вырвало из руки, вырвало с такой силой, что заныло плечо. Павел, ругаясь, стиснул рукоятку нагана.

Атака эскадрона спасла блиновцев от удара с тыла. Казаки быстро ушли в степь. Возле балки и на дне ее валялось много трупов, бились и хрипели раненые лошади. К Павлу подскакал рыжий комвзвода. В руке — шашка. Не спеша вытер окровавленный клинок полой шинели, подал Белову:

— Возьми, Лексеич. Еле вытащил. В самую кость ты врубился. — Увидев, как дернулось и побледнело лицо молодого командира, бывалый вояка сообразил, в чем дело. — Не терзайся, Лексеич! Беляк-то замертво, сразу! Силушки ты много вложил, а надо бы легче, с потягом.

Павел хотел повернуть коня, взводный понял это по-своему:

— Ты не езди туда, не надо. По первому разу не смотрят. Наглядишься еще, Лексеич, если самого под копыта не скинут…

16

О храбрости Михаила Федосеевича Блинова ходили легенды. Павел не очень-то верил байкам, которые плетут у походных костров, но о Блинове и сам знал много лестного. Донской казак, выросший в седле, Михаил Федосеевич отличился на германском фронте и был произведен в урядники. Сразу после революции создал небольшой крепкий отряд. Его стремительные, неожиданные удары доставили много неприятностей белым генералам.

Новые бойцы стекались к отважному казаку. Он командовал 1-м Донским революционным полком, потом кавалерийской бригадой. А под Бутурлиновку Блинов, один из первых красных орденоносцев, привел кавалерийскую группу, которая здесь же, в ходе боев, переформировывалась в дивизию.

Павел увидел прославленного командира на окраине слободы. Он стоял возле тачанки, о чем-то говорил с пулеметчиками. Высокая баранья папаха с малиновым верхом сдвинута набекрень. Глаза насмешливые и вроде бы чуть печальные. Лицо красивое, чистое, нос прямой, словно выточенный, подбородок разделен глубокой продольной ямкой.

Белов подъехал, представился. У Блинова оживились, заблестели глаза.

— Это ты орлов моих выручил? Ну спасибо! В долгу не останусь! — И принялся расспрашивать Павла, что представляет собой их кавалерийский дивизион. По разговору чувствовалось: намерен прибрать его к рукам, втянуть в новое соединение. Белову предложил напрямик: — Переходи ко мне. Оформим, как надо, не сумлевайся!

Хотелось Павлу попасть к такому прославленному начальнику, да неудобно бросать товарищей, свой поредевший эскадрон.

— Ладно, — засмеялся Блинов. — От нас все равно никуда не денешься. Все конные части, которые в этом районе, в один кулак соберем!

А через два дня на глазах Павла сшибла белогвардейская пуля лихого красного казака. Было это так. На рассвете белые выбили из Бутурлиновки пехоту. Поступил приказ: вернуть слободу любой ценой. Блинов развернул лавой свои полки и сам поскакал впереди, на огонь вражеских пулеметов.

Половину бойцов потеряли в этой атаке кавалеристы, но белых из слободы вышвырнули. Два отборных белогвардейских полка, в которых юнкера воевали как рядовые солдаты.

Блинов, в числе первых ворвавшийся на улицу слободы, был смертельно ранен в живот.

Вскоре после того как похоронили бойцы своего командира, формирование дивизии было закончено. На общем митинге конники поклялись отомстить белякам за гибель Блинова и потребовали, чтобы новой кавалерийской дивизии было присвоено его имя.

Среди участников митинга находился и Павел Белов. Вместе с бойцами горевал об утрате. И если бы мог он заглянуть вперед, в дальнюю даль, то увидел бы, как много важных событий его жизни будет связано с этой, только что рожденной в боях дивизией.

17

В декабре Павла свалила желтуха. Вместе с группой больных и раненых красноармейцев его отправили в тыловой госпиталь.

До железной дороги везли на обывательских подводах. Рядом с Беловым — трое бойцов. Один без сознания, а двое ослабли так, что рукой шевельнуть не могли. Шинелишки на них ветхие, а мороз перевалил за двадцать.

В первом же селе подводчик снял закоченевший труп и аккуратно положил его возле дома, где помещался Совет. Ночью замерзли еще два бойца. На подводе остался только Павел. Он вытянулся, накрывшись дерюгой, старался не шевелиться, чтобы не тратить силы. Боролся со сном, с предательской слабостью, хорошо понимая, что, если задремлешь, наступит конец.

Подводчик несколько раз приподнимал дерюгу, с надеждой посматривал на больного: не окочурился ли? Чего уж мучиться самому и других мучить? Помер бы поскорей, сдал бы он тогда труп и повернул назад, к дому.

Под вечер подводчик, пристально вглядевшись в бескровное, восковое лицо давно уже не двигавшегося бойца, ободрал сосульки с усов и вздохнул удовлетворенно:

— Ну вот, и этот наконец преставился, вечная ему память!

Хриплый голос пробудил Павла, вырвал его из глухой, равнодушной пустоты. Осмыслил услышанное, и вспыхнула в нем злоба. Приподнявшись на локте, Павел завернул самое крутое, какое только знал, мужичок ахнул от изумления и начал понукать свою резвую.

На станции перенесли Белова в пустой промерзший вокзал. В нем было не теплей, чем на улице. Люди лежали вповалку.

Ночью прибыл эшелон. Ходячие больные и раненые бросились штурмовать вагоны. Павел идти не мог. Медицинская сестра, сжалившись, повела его вдоль состава. Все двери были закрыты. Куда ни стучала сестра, отовсюду отвечали: вагон переполнен.

Наконец добрались до теплушки, дверь которой оказалась приоткрытой. Никто не отозвался из темноты. Сестра помогла Павлу подняться в вагон. Белов прополз в середину, лег между двумя телами, подсунув под голову вещевой мешок.

Вскоре Павел почувствовал, что начинает замерзать. Он почти не ощущал ног. Сапоги-то у него были по-кавалерийски щегольские, маленькие, на один носок.

Провел рукой по лицам соседей, понял, что это трупы, и удивился своему равнодушию: какая разница, где лежать? Вот только холодят очень заиндевевшие мертвяки…

Приподнявшись, спросил:

— Кто тут есть?

— Я тута, браток, — ответил ему тихий голос. — Один я середь всех. Поумирали ребята. И мы помрем, если останемся. К теплу надо. Да ноги не держат…

Долго выбирались они из вагона. Сойти на землю не было сил. Павел сполз вниз, как мешок, цепляясь руками за стенку теплушки. Упал в снег. Рядом свалился товарищ.

Так и замерзли бы они, наверно, в сугробе, не сжалься над ними путейский охранник. Громоздкий, в длинном тулупе, он потряс Павла за плечи:

— Эй, паря, ты кто?

— Красный командир, — с трудом разлепил Белов непослушные губы.

Охранник не церемонился. Подошел к теплушке, над которой струился из трубы дым и летели искры. Прикладом громыхнул в дверь. Его обложили из вагона забористыми словами.

— Отчиняй! — гаркнул охранник. — Сейчас стрельну! — Поднял Павла, а потом и его товарища, сунул в теплушку, поближе к раскаленной печурке. Пригрозил на прощание: — Смотрите у меня, чтобы в лучшем виде! В Тамбове их встретят…

Теплушка была битком набита красноармейцами. Бойцы потеснились, дали Павлу уголок на верхних нарах. Он согрелся и быстро уснул.

18

Тамбовский госпиталь заполнен до отказа. На двух сдвинутых койках умещались трое. В проходах, в коридорах — повсюду на тюфяках раневые и больные. Ни одеял, ни простыней. Лежали, кто в чем прибыл: в сапогах и ботинках, в окровавленных шинелях, подкладывая под голову папахи и шапки. Везде ползали вши.

Павел быстро поправлялся после желтухи. Аппетит появился зверский. Порции жидкого супа и чечевичной каши-размазни не хватало. Ходячие раненые помогли ему: сменяли на еду уцелевшую в мешке смену белья, фуражку, ремень.

Только было окреп, только начал ходить, как снова свалился на койку. В этот раз — тиф.

Лишь через три недели, исхудавший, похожий на скелет, Павел Белов выписался наконец из госпиталя. В кармане лежало отпускное удостоверение. Можно было ехать домой отдохнуть.

На базаре купил Павел два килограмма пшена, полкраюхи хлеба и кусочек сала. С тем и двинулся в дальний путь.

В товарном вагоне была печка, но сквозь щели дул ледяной ветер. Павел лежал на полу не двигаясь. Он опять чувствовал себя плохо.

В Москве товарищи-телеграфисты помогли ему сесть в ивановский поезд, а матери послали телеграмму, чтобы обязательно встретила.

Павла мучил озноб. Старая, протершаяся шинель не держала тепла. Он повязал шею запасными кальсонами вместо шарфа. Иногда озноб сменялся сухим жаром. Ломило суставы. Все плыло перед глазами.

В Иваново-Вознесенск поезд прибыл утром. Пассажиры высыпали из вагонов. Павел сполз по ступенькам последним, когда перрон опустел. Издали увидел мать: она шла вдоль состава, заглядывая в лица военных. Посмотрела и на него тревожными, ищущими глазами. Посмотрела и прошла, не узнав своего единственного в этом иссохшем человеке с ввалившимися щеками. А он, цепляясь рукой за поручень, чуть слышно позвал ее…

Мать сбегала куда-то, вернулась с плетеными детскими санками, уложила на них сына и повезла на квартиру, к родственникам. Это он еще смутно помнил. Но едва мать с помощью соседей внесла его в дом, сознание оставило Павла.

Вызванный врач осмотрел больного и скептически покачал головой:

— Возвратный тиф при крайнем истощении организма. Медицина бессильна. Спасти могут только молодость и материнский уход.

Часть вторая

Наука воевать

1

На Дону буйствовала весна. В бело-розовой пене цветущих садов тонули окраины чистенького, аккуратного города Новочеркасска. Шальной южный ветер нес тревожный аромат пробудившихся к жизни степей, рябил стальную, еще не согретую воду широкой реки.

Война сделала этот чиновничий городок столицей Донского края, сюда стекалось к генералу Краснову офицерство со всех уголков страны. Сюда бежали их семьи, невесты, любовницы. Вот и осели они здесь, после того как отгремел и откатился к Черному морю фронт. Мужчины ушли с белыми, некоторые — с красными, и осталось в недавней белогвардейской столице множество одиноких женщин, остались чиновничьи дочки — стареющие невесты, грустно музицирующие по вечерам. Вначале подозрительно и недружелюбно глядели они на красноармейцев, потом освоились, свыклись… Зарастала прошлая боль, молодость брала свое. Да и как устоять было женским сердцам перед лихими краскомами из 1-го запасного кавалерийского полка, прибывшего в город!

В жизни каждого человека бывает, наверно, самая яркая, самая счастливая весна, когда все манит и волнует, все кажется необычным, когда живешь беззаботно и просто, сердцем воспринимая радость и щедро отдавая ее другим. Такой стала для Павла весна 1920 года. Чудом вырвавшись из цепких объятий болезни, он словно бы родился заново.

Служба давалась легко. Его назначили командиром взвода, обязанности были хорошо знакомы, он не утомлялся. Во всяком случае оставалось достаточно сил, чтобы почти каждый вечер ходить в город.

Плохо было с одеждой. Старое обмундирование совсем обветшало, нового не давали. А Павел привык всегда быть Подтянутым, аккуратным. К счастью, находились заботливые руки, охотно бравшиеся и постирать, и залатать расползавшуюся гимнастерку.

Особенно досаждала обувь. Без сапог какой может быть кавалерист? Товарищи помогли Павлу — собрали обувку по частям. Сначала он натягивал на ноги голенища, потом так называемые калишки — стоптанные, тысячу раз чиненные головки старых сапог. Зато сияло это старье, как новое. Павел не жалел времени на чистку. Калишки его были хорошей мишенью для остряков.

Жалования Белов получал тысячу рублей — как раз на фунт самого дешевого табака. Но житейская неустроенность мало волновала его. Для кавалериста главное — конь с седлом да надежный товарищ рядом.

Незаметно надвинулся солнечный май. По ночам громыхали грозы. А с фронтов все чаще приходили тревожные вести. На Украине рвались к Днепру польские легионы. Из Крыма, собрав деникинские недобитки, выполз в Северную Таврию барон Врангель. На Дону, ободренная этими событиями, снова подняла голову контрреволюция. По степным просторам скакали большие и малые банды, грабили население, убивали советских работников, терроризировали местную власть. Были в этих бандах и ярые белогвардейцы, и сбившиеся с пути казаки, и те, кто за шесть лет войны начисто отвык ходить за плугом, зато пристрастился к беззаботной жизни на казенных харчах, к водке и доступным женщинам. Столько навидались они смертей, что чужая жизнь не стоила для них и ломаного гроша.

Красных кавалеристов поднимали по тревоге. Среди ночи отправлялись эскадроны в дальние станицы и попадали к шапочному разбору: банда, зарубив местных активистов и спалив здание Совета, успевала уйти далеко.

К борьбе с бандитами командование полка относилось формально: она отвлекала от главного дела, от подготовки маршевых эскадронов для фронта. Павла возмущало установившееся мнение, что регулярная кавалерия, мол, существует не для того, чтобы гонять по степям каких-то атаманов и атаманчиков. Это, мол, дело милиции и специальных частей. Ну а если милиция не справляется? Если банды наглеют?

Когда бандиты зарубили десять фуражиров, посланных заготовлять сено, Павел не выдержал и поставил вопрос на собрании партийного коллектива полка. Так и сказал: хватит, товарищи, тянуть волынку. Или действовать надо, или признать себя неспособными… В ответ услышал набившие оскомину слова о том, что бандиты неуловимы, что они в степи — дома. Крикнул с места:

— Добавьте три пулемета и пошлите мой взвод!

Его послали. Через двое суток после собрания он прискакал со своими бойцами в станицу, откуда только что ушла банда. Взяв проводниками местных казаков, Белов мотался за ней от хутора к хутору по ковыльному бездорожью. Банда быстро таяла. Попробуй отличить бандита от мирного крестьянина-казака, если и тот и другой возятся возле скота, искоса поглядывая на проезжающих красноармейцев. А у кого из них спрятано под стрехой оружие, кто крадучись воротился на баз среди ночи?

Ядро банды, имевшее хороших коней, без особого труда оторвалось от беловского отряда и ушло за Дон, в малолюдную степь.

Павел вернулся в Новочеркасск мрачный. Обидно было слышать насмешки: на собрании, дескать, ты горазд, а в деле не лучше других. Только коней заморил. «Обжегся», — говорили недоброжелатели. А Павел, не обращая внимания на эти разговоры, попросил командира снова послать отряд в степь. Неудачная погоня убедила его в одном: привычные действия регулярной кавалерии не принесут здесь пользы. Надо искать новую тактику. Какую? Это может подсказать лишь конкретная обстановка.

Случай не заставил себя ждать. Все произошло, как обычно. Банда налетела на станицу, вырезала советских работников, разграбила продовольственный склад. Отряд Белова прибыл на место через шесть часов после того, как бандиты скрылись. Кавалеристы двинулись следом.

На карте появилась ломаная линия, отмечавшая путь убегавшей банды. Эта линия почти совпадала с предыдущей. Преступники были настолько убеждены в своей неуязвимости, что даже не пытались запутывать следы. Надеялись на степной простор и резвых коней. Спешили на восток, за Дон. Места там пустынные, река широкая, мостов нет, брода тоже. Бандиты пользовались паромом.

Ночью Белов сделал привал в степи (в населенных пунктах у врага могли быть глаза и уши), разделил людей на группы. Одна, большая, должна преследовать банду. В другую Павел взял десять бойцов на лучших лошадях и три ручных пулемета. Эту группу повел сам. Скакали без дорог, не жалея коней. За двое суток — сто пятьдесят километров.

К переправе приблизились в утренних сумерках. Оставив в балке коноводов, ползком подобрались к реке, залегли в кустарнике, неподалеку от дома паромщика.

Вскоре на дороге появилось несколько всадников — головной дозор. Следом шло ядро банды — человек двадцать. То самое ядро, которое каждый раз скрывалось за Доном на обширных выпасах, в овечьих кошарах.

Старик паромщик вышел из дому зевая, подтягивая старые портки с выцветшими лампасами. Бандиты, смеясь, о чем-то говорили с ним.

От напряжения Павла била нервная дрожь. Боялся, выдержат ли пулеметчики, не сорвется ли выстрел. Он ждал, когда подойдет разъезд, прикрывавший врага с тыла.

Ну, кажется, все в сборе. Павел приподнялся, махнул богатыркой.

Три ручных пулемета разом хлестнули по бандитам, сгрудившимся возле парома. С воплями бросились они в разные стороны. Одни — к лошадям, другие — в воду. Но пулеметчики с короткой дистанции посекли почти всех — лишь двое или трое успели ускакать. Очередь, полоснувшая им вслед, резанула по метавшимся возле дома коням. Павел прыгнул к пулеметчику, навалился на него сверху:

— Обалдел, черт! Коней береги!

У молодого красноармейца меловое лицо, глаза выкатились из орбит. Павел едва оторвал от пулемета его закаменевшие пальцы…

В Новочеркасск доставил Белов двух легко раненных бандитов и привел пятнадцать верховых лошадей, не говоря о вооружении, которого хватило на целый взвод.

После этой операции оставшиеся банды затаились, совершая лишь короткие набеги вдали от города.

Павел Белов получил повышение — его назначили полковым адъютантом. На очередном собрании товарищи избрали его секретарем партийного коллектива. Теперь было не до отдыха, не до вечерних прогулок. Работать кое-как он не умел, весь ушел в новое дело, даже жить перебрался с квартиры в клубный барак, где помещался полковой партийный президиум.

Через два месяца на базе 1-го запасного полка начал формироваться 2-й запасный кавалерийский полк. Павел Белов был направлен в эту новую часть командиром эскадрона. Несколько его товарищей были переведены туда же на должность командиров взводов.

Чернявый, подвижный комвзвод Израэль, человек самолюбивый и въедливый, сказал не без ехидства:

— Ты, Белов, мастер карьеру делать. Смотри не сорвись!

— Да ты что? — искренне удивился Павел. — Какую карьеру? Куда послали, туда и еду. А эскадроном я еще на фронте командовал.

2

До войны возле станции Тарасовка располагался лагерь, в котором проходили учебные сборы донские казаки-запасники. Сохранились там щелястые, полусгнившие бараки да несколько конюшен. Перед приходом 2-го запасного кавполка бараки на скорую руку починили, возобновили в них нары.

Полк ускоренными темпами готовил пополнение частям, сражавшимся против Врангеля. Опытных командиров, способных сколачивать и обучать подразделения, не хватало. Эскадрону Белова были приданы два маршевых эскадрона, за подготовку которых он нес полную ответственность. Вот и получилась у него непонятная боевая единица: больше, чем дивизион, но меньше, чем полк. Однако и в полку и в дивизионе есть соответствующий комсостав, который ведает обучением людей, вооружением, подготовкой лошадей, доставкой продовольствия и фуража. Белов управлялся один.

Он чувствовал: эта работа стала для него хорошей школой. Раньше знал он взвод, знал сабельный эскадрон с нехитрой его тактикой. Главное — личный пример, смелость, решительность, лихой кавалерийский натиск. Теперь же приходилось думать о многом: о планировании занятий, об инструктаже младших командиров, о быте красноармейцев, о приобретении и выездке лошадей. Сложность усугублялась еще и тем, что эскадроны были неоднородны, требовали разного подхода.

К подъему Белов отправлялся в свой основной эскадрон, укомплектованный молодежью. Этих юнцов приходилось учить самому простому: как держать щетку, как расчищать деревянным ножом копыта, как кормить лошадь, как обращаться с винтовкой и шашкой. Здесь росли будущие красные конники, и Белов не жалел для них ни времени, ни знаний.

Много хлопот было с первым маршевым эскадроном, состоявшим из степенных пожилых хуторян. Порядок у них идеальный, лошади всегда вычищены и сыты. Хозяйствовать они умели. И стреляли хорошо. Но сделать из этих грузных, малоподвижных людей лихих наездников, привить им быструю реакцию, способность к риску (без чего немыслим кавалерист) было почти невозможно. Для конной атаки они не годились. Белов учил их действовать в пешем строю.

И уж совсем особенным был третий эскадрон. В него собрали донских казаков, сражавшихся раньше в белогвардейских частях. Наскоро проверила особая комиссия — врагов среди них, вероятно, не было, но к новой власти относились они без особого энтузиазма.

Все казаки прошли одну, а то и две войны, отлично держались в седле, знали тонкости конного и пешего боя. С ними Белов занимался по вечерам. Причем занятия выглядели на первый взгляд несколько странно. Началось с того, что Павел услышал у донцов песню, своего рода гимн белой Добровольческой армии:

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хозарам.

Их села и нивы за буйный набег

Обрек он мечам и пожарам…

Под «неразумными хозарами» имелись в виду красные.

Спросил, известно ли казакам, чьи это слова. Донцы не знали. Тогда Павел взял у местной учительницы томик Пушкина, пришел вечером в казарму и заговорил о поэте. Потом начал читать стихи. Усачи казаки хохотали над «Сказкой о золотой рыбке», с изумлением воспринимали звонкую музыкальность «Руслана и Людмилы».

Провожали Белова из барака гурьбой, не по-казенному, а как желанного человека. Почувствовал Павел: тронули стихи сердца этой прокуренной, провонявшей дегтем и конским потом казачни, измотавшейся по фронтам, во всем изверившейся и разочаровавшейся. Вот и зачастил к ним Белов. Читал рассказы Чехова и Горького, «Валерик» Лермонтова. На эти чтения собирались бойцы из других эскадронов, барак превращался в клуб. Когда не мог Белов, к донцам шел военный комиссар Дронов, недавний рабочий-металлист.

Военком был хороший товарищ, выдержанный и рассудительный, работалось с ним легко. Одна беда — мучила военкома какая-то нераспознанная болезнь, частые приступы надолго приковывали его к постели.

В ноябре Белову прислали помощника. Да такого, что он едва не ахнул от удивления при первой встрече. Знал, что кое-где в армейских частях служат женщины. Но чтобы в кавалерии, среди казаков?

Ей было лет тридцать. Плечи широкие, руки большие, сильные. Гимнастерка на груди чуть не лопнет. Лицо круглое, обветренное. Глаза — как быстрые прозрачные шарики. Волосы коротко пострижены. Через плечо — маузер в деревянной коробке.

Встала она против Белова, чуть покачиваясь с пяток на носки, осмотрела его пристально, оценивающе:

— Значит, ты и есть командир эскадрона? Ладно, давай поработаем.

А когда потолковали, улыбнулась Павлу с откровенным кокетством и пошла от него, покачивая бедрами. Он только головой мотнул: «Ну и дела-а-а…»

В коротком разговоре узнал, что насчет грамоты женщина несильна. Раньше батрачила у казаков, после революции подалась в партизаны, кашеварила, затем обучилась на пулеметчицу. В девятнадцатом году записалась в партию. Теперь ее послали сюда на усиление пролетарской прослойки.

К новому своему помощнику Павел отнесся сперва благожелательно. Плохо, конечно, что читает по слогам. Да ведь это не помешает ей заботиться о бойцах, наладить нормальное питание, баню и стирку. Задача как раз подходящая.

Жил Павел в общем бараке, где для эскадронной канцелярии сделали дощатую выгородку. Помещались там стол и два топчана. Один из них заняла женщина. Иного жилья для нее не нашлось, а снимать квартиру в Тарасовке — далеко.

Обычно в бараке даже после отбоя шутили и пересмеивались бойцы — за тонкой перегородкой слышны были их рассказы и анекдоты. А в тот вечер, когда пришла помощница, разговоры смолкли, словно обрубленные. Настороженная замерла тишина.

Женщина расспрашивала о бытовых мелочах. Павел отвернулся, увидев, что она расстегнула ворот гимнастерки. Когда заскрипел под ней топчан, спросил шепотом, можно ли погасить лампу.

— Задуй, — согласилась она.

Нелегко уснуть, если возле тебя, в двух метрах, лежит, раскинувшись, привлекательная молодка и месяц через окно словно лучом прожектора высвечивает ее постель…

Утром Павел поднялся хмурый, с головной болью. Казаки поглядывали на него с понимающей ухмылкой. Кто-то сказал вслед: оскоромился наш эскадронный.

Среди молодых бойцов поползли слухи о том, что скоро каждому красноармейцу и командиру будет придана девка или баба. Война, дескать, выбила много мужиков, в деревнях нет приплода. Поэтому решено всех незамужних и вдовых послать в армию… Которые покрасивше, тех для начальства. А остальных — во взводы. Общие нары, общий котел — вот тебе и коммуна.

— Ну и война! — гоготали у коновязи казаки. — Пострелял — и под юбку… Да мы на такой войне до последнего износа трубить будем!

Женщина на подобные разговорчики не обращала внимания. Привыкла. Ходила по баракам, смотрела, как живут красноармейцы. Потом надолго задержалась у пулеметчиков — вместе с ними разбирала и чистила «максим». Побывав на вечернем чтении, сказала Белову:

— Ты что байки им баешь? Чать не дети. Ты им лучше про контру заверни, как беляков гробить!

— Об этом с ними беседует комиссар, — сдержанно ответил Павел.

На третью ночь произошло то, чего он опасался. Женщина села на край его топчана. Бязевая солдатская рубаха не закрывала округлых колен. Наклонилась к Павлу:

— Не спишь, командир?

— Уйди, — попросил он. — Бойцы слышат.

— А-а-а, — махнула она рукой. — Все равно языки чешут… Да ты что, брезгуешь, что ли? Или, может, стара я?

Трудно было удержаться от искушения: только подвинься, только протяни руку… Но Павел сказал резко:

— Хватит! Нам с вами службу доверили!

— А нешто любовь службе помеха?

Павел вскочил, быстро оделся и выбежал на улицу. Остывая, прошел по плацу, проверил дневальных в конюшне. Когда вернулся в комнату, женщина уже похрапывала.

Днем Белов приказал вынести из канцелярии стол и поставить вместо него третий топчан — для своего ординарца. И опять гоготали казаки: ну и баба, заездила командира. Не справляется один, резервы подтягивает.

Чем дальше, тем хуже шли дела. Не простила, значит, женщина Павлу оскорбленного самолюбия. Собирала вокруг себя недовольных, шушукалась о чем-то с взводными командирами Израэлем и Коваленко. Последнего Павел знал еще по школе прапорщиков. Скрытный, двуличный был юнкер. Таким и остался — встреча в запасном полку не доставила им обоим ни малейшего удовольствия.

Между тем казачий маршевый эскадрон готовился к отправке на фронт. Белов велел прекратить занятия — дать отдых лошадям. На следующий день — ковка. Сам уехал в поле с другим эскадроном, а когда вернулся, казаки скакали по плацу, рубили осточертевшую им лозу. Это женщина распорядилась по-своему… И вообще ненавидела она казаков до того, что голос у нее становился хриплым, едва вспоминала «проклятую казару». Но ведь перед ней-то были красные бойцы, эскадрон Красной Армии! Какое же мнение сложится у донцов?!

Военком Дронов был в госпитале, поэтому Павел поехал прямо к комиссару полка Усачеву, рассказал все, попросил убрать женщину. Комиссар вздохнул понимающе: да, непорядок. Обещал помочь при первой возможности.

Едва Белов вернулся в подразделение, новая неприятность. Занятия с молодыми бойцами должен был проводить комвзвод Коваленко, а его не оказалось. Красноармейцы слонялись без дела. Выяснилось, что Коваленко по распоряжению помощницы уехал в город получать гвозди.

— Кто дал вам право ломать расписание? — разозлился Белов. — Расписание занятий — приказ, утвержденный командиром полка.

— Вот я с ним и поговорю. А ты передо мною не мельтеши, видали таких. Гвозди не получим, тоже небось по голове не погладят!

Павел видел: разваливается с трудом налаженная работа. Падает дисциплина, падает авторитет командиров. Ни регулярных занятий, ни вечерних чтений…

И он сорвался. После одного горячего спора с упрямой женщиной, когда все кипело внутри, слетал верхом на станцию, выпил у знакомой торговки стакан самогона. На этом бы и поставить точку, да больно уж взыграло ретивое. Захватил с собой четверть прозрачного первача и, хотя знал, что запрещено пить в казарме, выпил вместе с ординарцем у себя в канцелярии.

Бойцы за стенкой чуяли сивушный дух, слышали резкий голос командира и молчали, ожидая, что будет. Павел твердо решил сегодня же выставить помощницу из мужского барака. Пусть ни ногой сюда!

Кто-то из бойцов успел сказать женщине, чтобы она в канцелярии не появлялась. Обошлось без вспышки. На другой день стало известно, что спала она в цейхгаузе у каптенармуса — представительного черноусого служаки из бывших артиллеристов. С ним она и сошлась без всякого стеснения. Переживая «медовый месяц», перестала вмешиваться в дела эскадрона. И Белов старался не трогать, не задевать ее.

Вероятно, наверху поняли, что посадили не того помощника и не в то седло. Женщина исчезла так же внезапно, как и появилась.

3

Последние маршевые эскадроны заканчивали обучение и готовились к погрузке в эшелон. Нужно было пополнить конский состав. Вместе с командиром полка Белов выехал в ремонтное депо для отбора лошадей. А когда возвратился в Тарасовку, узнал такие новости, в которые и поверить-то не мог сразу.

Пока Белов был в отъезде, его заочно исключили из партии. Рассказывая об этом, военком эскадрона Дронов, только что выписавшийся из госпиталя, разводил руками. Он еще не осмыслил, как все произошло.

Видимо, выступление против Белова готовилось долго и тщательно. На полковом собрании выдвинули три обвинения. Комвзвод Коваленко заявил, что Белов был прапорщиком, воевал против красных, но замалчивает этот факт. Комвзвод Израэль сказал, что Белов третировал своего помощника — женщину, подорвал ее авторитет, не дал работать. К тому же командир эскадрона покупает у спекулянтов самогон и пьянствует с подчиненными прямо в казарме. Одного этого достаточно, чтобы поставить вопрос о пребывании в рядах партии.

Военком Дронов предложил отложить собрание до возвращения Белова, но у выступавших и на это был приготовлен веский довод. Полк расформировывается, Белов попадет в новую часть, там его не знают, и проступки останутся безнаказанными.

Первое обвинение снял комиссар полка Усачев, объяснивший, что Белов был не офицером, а юнкером и этого не скрывает. Военком эскадрона Дронов наполовину снял и второе обвинение, доказав, что женщина-помощник не соответствовала занимаемой должности. Однако оправдать полностью Белова ему не удалось: с помощником-то он все-таки не сработался.

Выпивка в казарме даже не обсуждалась. Факт налицо. В резолюции так и записали: исключить за покупку самогона у населения и пьянство вместе с подчиненными. Тут все правильно, ничего не скажешь.

Жестокий приговор. Белов надеялся, что вышестоящие инстанции вникнут в суть дела, разберутся глубже и ограничатся взысканием. Но запасный полк уже перестал существовать, бумаги увезли в какой-то архив, люди разъезжались в другие части — было сейчас не до Белова.

Комиссар полка Усачев на прощание сказал:

— Я тебе всей душой сочувствую, но помочь не могу. Решение принято, отменить не имею права.

— Что же мне делать?

— Не знаю… Освоишься на новом месте, вступай заново.

— Как же так?! Я еще в восемнадцатом…

— Ну, веришь, не знаю, — огорченно произнес комиссар.

Да, это был тяжелый удар, на какое-то время выбивший Белова из колеи. Он понимал, что вина за ним есть. Понимал и то, что не партия оставила его за чертой, а небольшая группа людей, не олицетворявших собой всю партийную организацию. Однако в глубине души тлела обида. «Ладно, и так проживу!» — успокаивал он себя.

Несмотря на исключение из партии, командование высоко оценило работу Белова, дало самые хорошие отзывы. На новую службу он пошел с повышением. Направили его в Первую Конную армию, в 14-ю дивизию, помощником командира 82-го кавалерийского полка, стоявшего в станице Цимлянской.

Формально полк находился на полувоенном положении. Вел борьбу с бандами и одновременно отдыхал, пополнялся личным составом, лошадьми. Так объяснили Белову в штабе дивизии. На деле это выглядело следующим образом. Бойцы и командиры разместились по нескольку человек в хозяйских дворах. Строевые лошади стояли в конюшнях рядом с крестьянскими. Питались красноармейцы за счет местного населения, из одного чугунка с хозяевами — чем бог пошлет. А посылал он не густо.

За несколько лет гражданской войны у буденновцев сложились свои особенные традиции. Силен еще был в эскадронах партизанский дух. Вот пришел полк в станицу, рассыпался по дворам — и вроде бы нет воинской единицы. Люди пестуют коней, отсыпаются, помогают вдовам по хозяйству, толкуют о прошлых боях. Исчез полк, да и только. Лишь по утрам привозят посыльные рапортички о количестве бойцов и лошадей в подразделениях.

Однако стоило трубачам заиграть сигнал тревоги — и откуда что взялось?! Неслись к площади всадники, сбивались вокруг командиров, выстраивались в ряды. Подкатывали тачанки, громыхали повозки. Какого-то запоздавшего бойца эскадронный в сердцах секанул нагайкой, и тот смолчал — сам виноват.

Через полчаса полк готов покинуть станицу,

И еще одна особенность привлекла внимание Павла — отношение к командирам. Не по должностям оценивали и слушались их буденновцы — по авторитету. Сколько раз видел Белов: отдаст приказ командир полка, молодой краском, окончивший курсы в Твери, а боец медлит, едет себе с прохладцей. И тот же боец летит сломя голову, едва поведет бровью усатый комвзвод, бывший урядник. Потому что комполка пришел откуда-то и уйдет со временем, а комвзвод — человек свой, земляк, известный вояка.

Как сблизиться со старыми конармейцами, сломать барьер равнодушия и отчужденности? В бою это проще. Две-три совместные атаки, и тебя оценят, поймут, на что ты способен. А сейчас, когда нет боев?

Действительно, Белову трудно было в такой обстановке узнать настроение кавалеристов, уровень их подготовки. Но он-то, новый помощник командира полка, был заметен всем бойцам, к нему приглядывались сотни глаз, мнение о нем передавали из взвода во взвод, из эскадрона в эскадрон.

Говорят, путь к сердцу матери лежит через ее ребенка. В таком случае путь к сердцу кавалериста лежит через коня. Прояви заботу о лошади, покажи себя ценителем, знатоком коня — и настоящий кавалерист простит тебе какую угодно строгость и даже ошибку… Любишь лошадь, значит, ты человек, значит, есть у тебя душа.

Через неделю весь полк знал, что новый помощник сам чистит по утрам своего жеребца, сам поит и кормит. Оценили его умение ездить: стройный, худощавый и легкий, Белов на скаку будто сливался с конем.

Полувоенное положение, в котором находился полк, не предусматривало выводки лошадей; в любое время эскадроны могли быть подняты по тревоге и брошены в бой с крупной бандой. Но это либо произойдет, либо нет, а люди томились бездельем, падала дисциплина, у лошадей без догляда могла появиться чесотка.

Белов на свой страх и риск решил проводить осмотры и взялся за это со всей строгостью, как бывало в учебной команде, где готовили унтер-офицеров гусарского полка. В первый же день вместе с ветеринарным врачом не принял на выводку целый эскадрон — лошади были недостаточно чистыми: у одной топорщилась шерсть, у другой не расчесан хвост, у третьей — желтое пятно от мочи.

Командир эскадрона, старый вояка, начал было возражать, но Белов скомандовал: кругом — марш!

Бойцы, затихнув, следили, что будет… Ничего особенного но произошло. Старый вояка, замысловато выругавшись вполголоса, повел колонну назад.

Не прошло и двух часов — эскадрон прибыл снова. Белов начал осматривать лошадей. Командир эскадрона, сопровождавший его, внимательно и настороженно косил глазами из-под низко надвинутой кубанки. На этот раз все было сделано, как надо.

— Ну вот! — громко, чтобы слышали бойцы, сказал Белов. — Теперь кавалерия, а не обоз!

В этот день, сам того не зная, Павел Белов стал среди конармейцев «своим».

Вскоре полк заметно выделился в лучшую сторону. Начальник дивизии ставил его в пример.

Между тем в донских хуторах и станицах все острее чувствовался голод. Сказалась война, не раз опалявшая эти места, сказалось отсутствие хозяев-мужчин и, конечно, неурожай. Хлеба во многих семьях хватило лишь до середины зимы.

Нечем было кормить войска. 14-я кавалерийская дивизия походным порядком перебрасывалась на Кубань. По февральским вьюжным дорогам, по которым двигалась конница, шли на юг женщины, старики, дети. Шли из последних сил. Не сосчитать, сколько закоченевших трупов осталось тогда на степных проселках. Привычные кони не шарахались, только прядали ушами, переступая через темные бугорки.

Трудно было и кавалеристам. Сами с пустым животом — еще так-сяк. Но для коней обязательно надо добыть сено или овес. Растаскивали на корм соломенные кровли — ничего другого не находили окрест.

А тут еще начдив 14-й Мурзин вздумал вдруг произвести обмен лошадей между полками, подбирал их по масти. Занимались этим во время днёвок. Путаница была великая. Хороших лошадей в полках прятали. К новым, обмененным, бойцы привыкали с трудом. Для многих буденновцев необдуманный приказ вообще обернулся трагедией. В каждом взводе были бойцы, которые, можно сказать, сроднились со своей лошадью, пройдя с ней и германскую, и гражданскую войны. Иной приехал в отряд Буденного на кровном своем мерине, оголив хозяйство. Другой отбил жеребца в смертельной схватке с врагом. Третьего умный конь несколько раз выносил, раненного, с поля боя…

Плакали кавалеристы, расставаясь с конями. Некоторые самочинно уходили с лошадьми в другой полк, их отправляли обратно. Случалось и такое — отставал боец на марше и больше не появлялся. Настолько, значит, сросся с конем, что не смог оторвать его от себя.

Несмотря на недовольство, на участившиеся случаи дезертирства, обмен был все-таки произведен.

В те дни Павел Белов сделал пометку в своей командирской книжке: «Любые события дают опыт, положительный или отрицательный. Но если специально не думать об опыте, он накапливается очень малыми порциями. Поэтому надо подводить итоги для себя. А итоги у меня такие. Если делаешь одно важное дело, не осложняй его другими, которые можно пока отложить. Это называется твердым стремлением к цели. И думать надо прежде всего о людях. Как это для них? Спорил с К. Он говорит: если даже командир ошибся, все равно должен не подать вида и довести свое до конца. По-моему, нет. Ошибка командира может дорого обойтись. Лучше повернуть с полпути. Признать допущенную ошибку — для этого надо больше смелости, чем гнуть напропалую свое».

5

Весной 1922 года Павел Белов получил новое повышение: его назначили командиром 81-го кавалерийского полка. Задача была поставлена ясная: подтянуть дисциплину, вывести полк на уровень всех остальных частей дивизии.

К тому времени Павел усвоил простую, но далеко не всем доступную истину: придя на новое место, не ломай сразу то, что было сделано раньше, не охаивай предыдущего начальника. Ведь трудился не он один, работал весь коллектив. Да и какая вера будет тебе, если люди загодя знают: явится затем новый командир и очернит, отменит сделанное под твоим руководством.

Приглядевшись месяца полтора, освоившись с людьми, Белов начал постепенно, ненавязчиво проводить то, что считал нужным. Станица Келермесская, в которой стоял полк, несколько преобразилась. В воротах дворов, где размещались кавалеристы, появились различные препятствия, чаще всего — тын. За день боец минимум восемь раз выезжал со двора и въезжал обратно. И каждый раз вместе с лошадью преодолевал препятствие.

Подобные барьеры стояли и на улицах. Но больше всего их было возле штаба полка, разместившегося в кирпичном доме на церковной площади. Каждый, кто направлялся туда, должен был прыгнуть либо через канаву с водой, либо через высокий барьер. Кроме того, рубка лозы или глиняной фигуры: А для пеших — прыжок в длину или высоту. Иначе в штаб не пускали. Исключений не делалось ни для кого.

Командиры эскадронов, заботясь, чтобы их бойцы не осрамились, тоже создавали тренировочные препятствия. Полк стал «прыгающим». А командиру полка, введшему такие порядки, полагалось подавать пример.

Почти каждый выходной в станице устраивали конноспортивные соревнования. Павел Белов шел вне конкурса по рубке — в полку ему не было равных, он держал первое место в дивизии. И по прыжкам на коне мало кто мог тягаться с ним — он брал призы на окружных состязаниях, Седобородые кубанские казаки, наблюдая, как проносится мимо молодой командир, пригнувшись к шее своего Бей-Булата, как легко взлетает он над препятствиями, как ровнехонько втыкаются в песок ветки лозы, срубленные косым неотвратимым ударом шашки, — одобрительно покачивали головами: нет, не сгинула еще кавалерийская доблесть!

Ветераны полка особенно часто и охотно вспоминали бой под Харупанью. Возле этого населенного пункта в Западной Украине буденновцы стремительной атакой опрокинули легионеров, взяли трофеи и много пленных, хотя белополяков было раза в три больше. Славно рубились тогда конники.

Вместе с комиссаром полка Белов записал рассказы ветеранов, разыскал документы, сохранившиеся в штабе и политотделе дивизии. Собрав материал, возбудил ходатайство о присвоении полку почетного наименования.

И вот эскадроны построены на плацу. В торжественной тишине громко прозвучал голос Белова, читавшего приказ. С этого момента часть, которой он командовал, именовалась 81-м Харупанским кавалерийским полком, а день зачтения приказа объявлялся полковым праздником.

После общего построения подъехали к командиру трое старейших кавалеристов. Заговорили не по службе, а как равные с равным.

— Ну, спасибо, Павел Алексеевич, порадовал ты нас. От тех, кто погиб в боях, от тех, кто сейчас в строю, низкий тебе поклон!

Чего не хватало еще полку, так это песни, которая помогла бы укрепить духовную спайку, вселяла бы гордость за свою часть. Наверно, и в других частях испытывали такую потребность. Во всяком случае газета «Красный кавалерист» объявила конкурс на создание полковых песен. Однако у харупанцев не было ни поэтов, ни композиторов.

Подумал Белов да и решил сам попробовать. Вдруг получится?! Мотив взял старый, знакомый еще по царской службе:

Ура! черниговским гусарам!

Что не слыхать про молодцов?..

Над словами потрудился не один вечер.

Переписал текст начисто и, не доверяя почте, с нарочным отправил пакет в Майкоп.

Первые дни нетерпеливо ждал ответа. Потом, занятый делами, отвлекся, даже рукой махнул: молчат, значит, не удалось. И едва скрыл изумление, когда однажды утром комиссар развернул перед ним газету.

— Твоя работа?

В глаза бросился заголовок: «Песня Харупанского полка».

Ты сын дивизии Майкопской

И Первой Конной внук родной,

Наш Харупанский полк геройский,

Ты был в боях всегда лихой!

Дальше читать не стал — наизусть помнил. Вроде бы спокойно выслушивал он поздравления товарищей, а в душе ликовал, как ликует каждый автор, впервые увидев свое напечатанное творение.

Песня прижилась. Ее пели не только в строю, в походе, но и на отдыхе, на станичных вечерках. Она стала такой привычной, такой неотъемлемой от харупанцев, что Белову казалось: не он сочинил ее, родилась и окрепла она вместе с полком.

6

В мае 1923 года на Северный Кавказ приехал Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин. Во время гражданской войны он неоднократно бывал у буденновцев, выступал перед ними и теперь решил повидать старых знакомых, посмотреть, какой стала Конная армия,

Для встречи с Калининым все кавалерийские дивизии были сосредоточены возле станицы Лабинской. Торжества продолжались несколько дней: митинги сменялись спортивными состязаниями, вслед за мастерами верховой езды показывали свое умение плясуны и певцы.

Перед началом парада Семен Михайлович Буденный самолично осмотрел все полки. Харупанцы не вызвали замечаний.

Бригада за бригадой, дивизия за дивизией прошли в конном строю мимо трибуны, на которой рядом с Буденным стояли товарищи Калинин и Ворошилов.

В колоннах конников катились пулеметные тачанки, двигались артиллерийские батареи. Сытые, крепкие кони легко везли орудия. Армия была готова, если потребуется, немедленно вступить в бой.

Когда мимо трибуны проходила 14-я дивизия, разразилась сильная гроза и хлынул такой ливень, что люди сразу промокли под косыми холодными струями. Лошади вздрагивали от раскатов грома. Белов опасался, что этот каприз погоды смажет впечатление. Но харупанцы не подкачали. Кони — голова к голове, всадники сидели, развернув плечи, не обращая внимания на потоки воды. А едва миновали трибуну, дружно рванули в сотни глоток полковую песню.

После парада комсостав собрался на праздничный ужин. Семен Михайлович был весел, произносил тосты за ветеранов Первой Конной, знакомился с молодыми командирами. Представился ему и Павел Белов.

— Молодец! — похвалил командарм. — Хорошо полк держишь! Не забуду тебя!

От этой первой встречи запомнилось Павлу твердокаменное рукопожатие, дружеский голос и пристальный взгляд холодных, изучающих глаз.

7

Через некоторое время Семена Михайловича Буденного отозвали в Москву — он стал инспектором кавалерии РККА. Поступил приказ о расформировании Первой Конной армии. Ее боевые соединения одно за другим покидали Кубань, отправляясь к новым местам дислокации. Бригада, в которой служил Белов, разместилась в городе Острогожске.

К этому времени командир Харупанского полка имел уже достаточный опыт, чтобы не броситься в атаку очертя голову. А вот в личной жизни у Павла опыта почти не было. И когда нахлынуло большое чувство, понесся в его русле напропалую, без оглядки, не рассуждая о препятствиях на пути. И как знать, может, именно такие бескомпромиссные порывы, в которые человек вкладывает всю энергию, весь пыл души, — именно они и помогают достичь самых трудных целей! Ибо остановить такую устремленность невозможно, благоразумные люди уходят с пути.

Несколько раз Павел видел эту женщину издали, знал ее романтическую историю. Барышня-полячка из состоятельной семьи, получившая хорошее образование, она бросила уютное домашнее гнездо и уехала в неизвестность на пулеметной тачанке, накрывшись буркой командира полка.

Вместе с кавалеристами участвовала в рейде по тылам польских легионеров, побывала на врангелевском фронте. Перевязывала раненых, неплохо стреляла из пулемета. Когда погиб командир полка, вышла замуж за прославленного комбрига — буденновца Рябышева. Урывками, если позволяла служба, учила его грамоте, знакомила с искусством, с литературой.

В Острогожске, после первого же разговора с Евгенией Казимировной, Павел понял, что жить без нее не сможет. Высокая, гибкая, обаятельная, в меру кокетливая, она в небольшом гарнизоне была первой дамой.

Павлу трудно было разобраться: что это, легкий флирт или Евгения Казимировна увлечена им, как и он ею? Они вместе готовили стихотворный вечер, и даже поспорили. Она любила Пушкина, он отдавал предпочтение Лермонтову. Но какой это был спор! Павел боялся смотреть в ее глаза: большие, радостные, откровенно зовущие!

Несколько раз он провожал ее до квартиры. Не таясь, когда придется, и днем и вечером. Об этом знала вся бригада, знал и комбриг Рябышев.

И вот однажды, выходя из клуба, Павел сказал: он просит, умоляет ее стать его женой…

Евгения засмеялась: ну что ж! Будь что будет!

Они взяли коней и ускакали за город, по незнакомому проселку. Остановились у подножия холма, поросшего темным лесом. Павел спрыгнул с коня первым, принял Евгению на руки и понес…

Рано утром Белов, оставив Евгению у себя на квартире, поскакал к дому, где жил командир бригады. Ехал, готовый к любому отпору. Но все обошлось мирно. Рябышев, бледный после бессонной ночи, встретил его в дверях, спросил хрипло:

— Значит, все?

— Да. Мы поженимся. Сюда она не вернется.

— Ну что ж, я знал, что это случится. Скучала она со мной… Зла на тебя не держу. Дело это личное, а служба сама по себе. Только негоже нам друг другу глаза мозолить. Уеду я, на учебу мне предлагают…

Тем и кончился разговор. Домой Павел вернулся, охмелев от радости, вернулся не в пустую квартиру, а к любимой женщине, нетерпеливо ожидавшей его.

Дмитрий Иванович Рябышев сдержал свое слово. Недели через две он уехал в Ленинград. С Беловым простился спокойно, не упрекнул ни единым словом. У Павла легко стало на сердце. С улыбкой выслушивал он шутки. «Вот действительно кавалерийская свадьба!» — говорили друзья, глядя на веселую молодую пару.

8

Пробыв два года кандидатом партии, Белов обратился к своим товарищам с просьбой дать ему рекомендации: пришлось вступать в партию вторично и на общих основаниях — ничего не поделаешь.

В ту пору рекомендации писали на специальных бланках, коротко отвечая на четкие вопросы, что особенно удобно было для малограмотных.

Рекомендация

1. Знаю товарища Белова Павла Алексеевича с 1920 года, с 15 марта.

2. Как партийную, так и советскую работу тов. Белов выполняет добросовестно и беспрекословно.

3. Является ли тов. Белов искренним членом партии? Да, является. И имеет искреннее желание работать в ней.

4. Тверд ли тов. Белов в коммунистических убеждениях? Тверд и надежен.

5. Способен ли тов. Белов отдать свою жизнь за революцию, если потребуется? Способен. Это доказывает то, что товарищ Белов активно боролся с бандитизмом на Кубани и Дону.

6. За правильность рекомендации несу полную ответственность перед партией (подпись) — Орел Иван Васильевич, член РКП (б) с 1920 года…

И вот 12 октября 1925 года ячейка кавалерийского полка перевела Павла Алексеевича Белова, 1897 года рождения, служащего, командира полка, ранее состоявшего в партии, из кандидатов в члены РКП (б).

Выписка из протокола была выдана Павлу Алексеевичу на руки и всегда хранилась среди самых важных его бумаг.

Вскоре Белова направили в знакомый ему город Новочеркасск на кавалерийские курсы усовершенствования. Учился без напряжения, шел в числе лучших. Его назначили сначала старшиной отделения, потом старшиной курсов.

После занятий сразу бежал на квартиру. Ему нравилось сидеть вечером над раскрытой книгой, когда лампа льет мягкий, уютный свет, когда в комнате так тихо, что слышно даже дыхание Жени: она в углу в кресле шьет распашонки и еще что-то из мягкой байки. А потом будет вкусный ужин — она превосходно готовит. За едой Женя, чуть картавя и весело поблескивая глазами, начнет выкладывать новости, услышанные Днем от соседок. Раньше Павел Алексеевич и не подозревал, сколько смешного и интересного в женских сплетнях.

Утром он, подтянутый, отдохнувший, бодрый, в превосходном настроении отправлялся на курсы…

Шестого декабря 1926 года Евгения Казимировна родила дочь. Назвали ее Наташей.

9

Люди военные привычны к частой смене обстановки, к неожиданным переездам. И все же Павел Алексеевич удивился, когда получил вдруг предписание немедленно прибыть для прохождения службы в Москву.

С вокзала всей семьей направились к деду Немирову, остановиться на первый случай. Павел Алексеевич быстро побрился, почистил сапоги и — в штаб.

Принял его Иероним Петрович Уборевич — командующий Московским военным округом. Белов много слышал о нем, об успешных действиях его войск, громивших вместе со Второй Конной и другими армиями соединения барона Врангеля. И на Дальнем Востоке он отличился, освобождая Приморье. Довел свои полки до Владивостока, до берегов Тихого океана.

О делах Уборевича знал Павел Алексеевич много, а увидел его впервые. Командующий строен, худощав, подтянут, как заправский кавалерист. В обращении прост, очень вежлив. Под стеклами пенсне — большие, усталые и чуть-чуть насмешливые глаза. Они не то чтобы пронизывали собеседника, а словно просвечивали его, не вызывая неприятного ощущения.

Павел Алексеевич ждал расспросов, обычных в таких случаях: где служил, на каких должностях. Однако Уборевич заговорил о другом. Он поинтересовался, что прочитал Белов за последний год, особенно из военной литературы. Какие книги понравились? Почему?

Узнав, что Белов увлекается главным образом немецкими авторами, Уборевич сказал:

— В общем это полезно, потенциального противника надо знать. Но воспринимайте критически. Не забывайте, что мы били их всех, и теоретиков, и практиков. Немецкие полководцы смотрят в прошлое, пытаются обелить себя, снять ответственность за поражение. Французы и англичане почивают на лаврах и нянчат свою мертворожденную победу, считая ее полноценным ребенком. Ни у тех, ни у других нет сейчас сильной армии, нет и живой теоретической мысли. Она есть у нас. Мы сохранили лучшие мыслящие кадры старой армии. У нас опыт — мы воевали и с Германией, и с Антантой, плюс еще японцы и американцы. Так что вам, молодым, есть у кого поучиться.

Последние слова он произнес, поднявшись из-за стола. Открыл дверь в соседнюю комнату, показал жестом: «Прошу!»

Посреди комнаты стоял большой длинный стол, почти такой же, как те, на которых в казармах чистят оружие. Павел Алексеевич увидел несколько винтовок, пулеметы различных образцов. Один из них был разобран.

— Слабо освоил эту систему, — развел руками Уборевич, а в голосе его Белов уловил иронию. — Не поможете ли собрать?

— «Гочкис», — сказал Павел Алексеевич, подвертывая рукава гимнастерки. — Доводилось встречаться.

Вдвоем работали быстро. Командующий спросил:

— А вот с этим знакомы?

— «Льюис»? Не прижился он у нас. Самый лучший все-таки «максим». Тяжеловат, конечно, хотя, если на тачанке… Безотказная машина!

— Досконально знаете?

— Товарищ командующий, я же в эскадронах людей учил! Разбирали с закрытыми глазами.

— Знаю, товарищ Белов. Говорят, вы не только большой практик, но и человек ищущий, стремящийся к новому.

— Не мне судить.

— Скромность — хорошее качество, — улыбнулся командующий. — Мой вам совет — учитесь. Здесь, в Москве, для этого много возможностей. И учитесь не как некоторые наши рубаки, не просто отбывайте повинность, а впитывайте знания, находите интересных людей, расширяйте кругозор. Без этого нельзя. Кто остановится сейчас, тот отстанет. К вашему практическому опыту нужны фундаментальные теоретические знания.

— Я мечтал о такой возможности.

— Вот и хорошо. Кстати, вы знаете свою новую должность? Пойдете в отдел боевой подготовки штаба округа. Самый активный отдел. И перспективы он открывает широкие, — заключил Уборевич, тщательно вытирая ветошью руки…

Вспоминая впоследствии годы, проведенные в Москве, Павел Алексеевич удивлялся тому, сколько было сделано, усвоено, продумано за пять лет! Служба в большом штабе сама по себе являлась хорошей школой, хотя и отнимала много сил, много времени, особенно при инспекторских проверках, при проведении учений, на которых Белову доставалась обычно хлопотливая роль посредника. Далеко не все даже «законные» вечера можно было использовать для учебы, но, несмотря на это, он успешно занимался на вечернем отделении Военной академии имени М. В. Фрунзе.

Кроме того, Павел Алексеевич овладел с помощью жены польским языком и сдал экзамены на звание переводчика. После этого он взялся за изучение польской конницы, перевел на русский язык один из польских уставов.

Росла семья — родилась дочь Галя. Денег не хватало. Пришлось взвалить на себя еще одну нагрузку — преподавать военное дело в гражданских вузах. Особенно охотно вел он занятия в геологоразведочном институте. Там были хорошие ребята, готовившиеся к дальним походам, к схваткам с суровой природой.

В редкие свободные часы Белов спешил в театр, музей или библиотеку, познакомиться с новыми книгами.

Быстро летели до предела насыщенные, трудные, интересные будни. Но были и такие события, такие встречи — сперва даже не очень приметные, — влияние которых сказывалось потом долго, которые многое определили в судьбе Павла Алексеевича.

Едва начав службу в штабе округа, Белов познакомился с Владимиром Кириаковичем Триандафилловым — человеком известным и незаурядным. Штабс-капитан старой армии, он перешел на сторону революции, сражался с врагами Советской власти. Окончив в 1923 году Военную академию, Триандафиллов работал затем под руководством М. В. Фрунзе в Штабе РККА, написал несколько военноисторических исследований. Главная его работа — капитальный труд «Характер операций современных армий». Эта книга стала основой для оперативной и тактической подготовки командных кадров в войсках и в военно-учебных заведениях.

На первых же окружных сборах высшего комсостава Белов обратил внимание: Иероним Петрович Уборевич советуется с Триандафилловым по всем важным вопросам. А ведь командующий округом и сам хорошо разбирался в военном деле.

После сборов Павел Алексеевич зачастил в корпус Триандафиллова, не пропускал командно-штабных занятий, которые проводил Владимир Кириакович. В штабе округа к этому так привыкли, что других товарищей к Триандафиллову и не посылали.

В военной подготовке Павла Алексеевича был существенный пробел: он не служил в пехоте, мало знал основной род войск. И ему повезло: учился он у человека, превосходно понимавшего особенности и возможности современной пехоты.

Комкор Триандафиллов считал главной боевой единицей батальон. Вот он и подтягивал это звено, проводил многочисленные батальонные занятия в своих дивизиях. А Павел Алексеевич неотступно следовал за ним: официально, как представитель штаба округа, а главное, пожалуй, как добросовестный ученик, старавшийся постичь тонкости мастерства.

Две истины твердо усвоил тогда Белов. Командир обязан организовать четкое взаимодействие всех родов войск. Пехота, конница, артиллерия, авиация должны «работать» в бою синхронно, подчиняясь одной цели. Без этого не добьешься победы.

И еще. Триандафиллов говорил: чем лучше командиры и бойцы знают свою задачу и сложившуюся обстановку, тем решительнее и увереннее они действуют. Закон не нов, а на практике осуществляется плохо. Поэтому даже в устном приказе надо указывать исходное положение всех рот и батарей. Тогда командиры подразделений будут знать своих соседей, будут понимать, кто и на каком рубеже сможет поддержать их огнем и штыком.

Павел Алексеевич самостоятельно провел в присутствии комкора Триандафиллова батальонное учение. Владимир Кириакович похвалы не расточал. Ограничился одним лишь словом «хорошо». А по лицу, по выражению глаз можно было понять — доволен.

10

Все лето Павел Алексеевич пробыл в танковой части — стажировался на должности помощника командира разведывательного батальона. Изучил танкетку и броневик, научился управлять ими, вести огонь. А главное, конечно, познакомился с тактикой бронетанковых подразделений. Новое дело освоил настолько, что к концу стажировки командир батальона, собиравшийся в отпуск, просил начальство оставить вместо себя Белова. Но того отозвали в Москву.

Едва Павел Алексеевич возвратился, его вызвал к себе Уборевич.

— Теперь вы имеете некоторое представление о танковых войсках, — сказал Иероним Петрович, протирая стекла пенсне. — Тактика кавалерии вам известна. Пехоты, надеюсь, тоже, — усмехнулся он. — Если возникнут неясности, обратитесь к Владимиру Кириаковичу, он всегда поможет. С сего дня вы будете прикомандированы к товарищу Калиновскому. Ему поручено составить первую инструкцию по совместному использованию танков с пехотой. Это его теория, ему и карты в руки. Однако Константин Брониславович силен только в танках. Вероятно, встретятся трудности. Я надеюсь на ваши знания и на вашу тактичность.

Павел Алексеевич вспомнил эти слова, едва познакомившись с Калиновским. Танкист показался ему человеком замкнутым и самолюбивым. К Белову присматривался выжидающе: что, мол, за помощничек? Павел Алексеевич решил не досаждать ему своим присутствием, являться лишь по вызову и выполнять то, что будет предложено. А сам между тем знакомился с работами Калиновского, изучал советские и зарубежные документы, связанные с использованием танков. Дома шутил:

— Брониславовичу сам бог велел броней заниматься.

Важность теории, которую вынашивал Калиновский, была понятна Белову. Танковые части появились недавно, в минувшей войне они не успели накопить опыт. И никто не знал, как лучше применять бронированные машины в наступлении и в обороне. Предполагалось, что эффективней всего использовать танки при атаках вместе с пехотой. Но на каких этапах боя? Как это должно выглядеть организационно?

Первый вариант инструкции писали в кабинете Калиновского. Точнее, писал Белов. Танкист диктовал короткие, четкие, давно обдуманные фразы. Изредка Павел Алексеевич откладывал карандаш, и тогда Калиновский, быстро ходивший по комнате, резко останавливался, спрашивал:

— Что? Что?

Слушал внимательно: недоверчивая, настороженная усмешка уступала место любопытству.

Мнения их разошлись лишь в конце работы. Белов считал, что инструкция получилась ясная и полезная. А Калиновский заявил:

— Нет, слишком длинно, есть расплывчатые формулировки.

На следующий день взялись за второй вариант.

По мысли Калиновского при наступлении должны создаваться три группы танков:

• группа непосредственной поддержки пехоты — ГНПП;

• группа поддержки пехоты — ГПП;

• группа дальней поддержки пехоты — ГДПП.

Такое использование бронетанковых сил хорошо увязывалось с уставными действиями пехоты, с существовавшей тогда схемой организации артиллерийского огня, тоже делившейся на три группы.

Одобренная Уборевичем, инструкция была размножена на стеклографе и роздана участникам окружных сборов командного состава. Существенных замечаний она не вызвала. Командиры-практики внесли несколько небольших добавлений. Затем инструкция вошла в Полевой устав и получила для военнослужащих силу закона.

Комбриг Калиновский торжествовал: бронетанковые части заняли место в одном ряду с такими старыми и испытанными родами войск, как пехота, кавалерия и артиллерия. А мысли Константина Брониславовича были уже далеко впереди.

— Нужны крупные бронетанковые соединения, — говорил он Белову. — Надо создавать корпуса и даже целые армии, которые будут стремительно врываться в боевые порядки противника, дробить и окружать большие массы вражеских войск.

Идеи эти волновали Павла Алексеевича, но трудно было поверить в их осуществление. Требуется техника, обученные кадры. Придется ломать установившиеся взгляды на ведение операций и даже войн. В зарубежных странах никто не помышлял о создании мощных бронированных объединений. Там господствовала теория ведения боевых действий «малыми» армиями. Ну, это их дело. Калиновский прав — исход будущих сражений решат такие факторы, как огневая мощь и маневренность войск. И тут слово за танками.

Командуя бригадой, Калиновский накапливал материал, готовясь к новой работе.

— Без вас не обойдусь, — сказал он Белову. — Надеюсь, не откажетесь?

— Конечно. Лишь бы согласилось начальство.

— С этим задержки не будет.

Нет, начальство не помешало им. И Уборевич, и Корк, сменивший последнего на посту командующего Московским военным округом, понимали, какую важную трассу в будущее прокладывают Калиновский и Белов. Помешали обстоятельства, которые невозможно было предусмотреть.

12 июля 1931 года рано утром Калиновский заехал за Владимиром Кириаковичем и они вместе отправились на аэродром. Нужно было лететь на учение в Киев. Погода стояла скверная: лил дождь, тучи цеплялись за верхушки деревьев. Но начальник Штаба РККА Триандафиллов отличался точностью: если назначен срок, прибудет без опозданий. Да и кто мог знать, что экипаж самолета окажется недостаточно опытным.

Катастрофа произошла недалеко от Москвы, возле Голицыно. Самолет, шедший над лесом, врезался в высокое дерево. Погибли все, кто находился в машине.

На столе в служебном кабинете Владимира Кириаковича остался подробный план его только что начатой работы «Новый этап развития тактики и оперативного искусства». В этом плане среди других значились и такие главы: «Воздушный флот дальнего действия», «Проблема мотомехкорпусов», «Противотанковые упрепленные районы». На полях против двух последних разделов были карандашом написаны фамилии: Калиновский, Белов. Они должны были помочь Триандафиллову в подготовке важнейших глав.

…Прошел год, и танковая бригада, созданная стараниями Триандафиллова и Калиновского, была развернута в механизированный корпус — первое в мире воинское соединение подобного рода, включавшее в себя 500 танков, более 200 бронеавтомобилей, 60 орудий сопровождения. За развитием советских бронетанковых сил внимательно следили все полководцы, которые смотрели вперед, пытались представить себе стратегию и тактику будущих войн. Особенно скрупулезно и тщательно изучали советский опыт немецкие генералы и офицеры. Немцы еще не имели своих боевых машин. Но в стенах германского генерального штаба уже вынашивались планы создания крупных маневренных соединений по типу тех, которые появились в Советской России.

11

Семен Михайлович Буденный не забыл встречу в Майкопе. Увидев Белова на военной игре в штабе округа, долго расспрашивал о работе с Калиновским. Предложил:

— Переходи ко мне, в инспекцию кавалерии. Ну, что задумался?

— Дело, конечно, знакомое, интересное, но как с учебой?

— Не беспокойся, в обиду не дам. Сам занимаюсь, — хлопнул Буденный по туго набитому портфелю.

Через неделю был подписан приказ о новом назначении.

Служить в инспекции оказалось гораздо легче. Рабочий день не перегружен, оставалось время посидеть над учебниками. Отбыл свои часы — и свободен. Отправляйся в академию или куда тебе нужно. И хорошую квартиру сразу получил: в общежитии «Красная звезда» на Софийской набережной.

Сам Буденный делами инспекции занимался не ежедневно. У него много других забот. Трудно было даже запомнить все его должности. Кроме того, он еще учился в особой группе Военной академии. Эта группа была специально создана для высокопоставленных военных руководителей, не имевших образования.

Как-то в полдень Буденный вызвал Белова в кабинет. Стоял посреди комнаты, готовый к отъезду. На голове — фуражка со звездочкой. Полувоенный френч с большими накладными карманами перехвачен тонким наборным ремешком. Три ордена Красного Знамени, неизменная шашка. Блестят высокие лакированные сапоги. Выпуклые ледяные глаза чуть потеплели при виде Белова.

— Возьми машину и езжай в типографию. Там статью Тухачевского печатают. — Семен Михайлович поморщился. — Будет первый оттиск, сразу вези мне. Я на заводе.

О том, что со дня на день должна появиться работа Тухачевского об организации и использовании парашютных войск, Белов знал. Еще полгода назад на сборах кавалерийских начальников парашютисты показывали свое мастерство. Они неожиданно высадились в тылу «противника». Это было важное новшество, сулившее огромные перспективы.

Статья Тухачевского оказалась настолько интересной, что Павел Алексеевич не заметил, как приехал на завод. Жаль, не успел дочитать. Совершенно новые формы! Пехота прорывает позиции противника, в прорыв устремляются на большую глубину танковые и кавалерийские соединения, а с тыла бьют врага высаженные там парашютисты. Концентрация сил, смелый маневр, быстрота, согласованность ударов… Тут есть над чем подумать. Кое-что еще не ясно, однако факт остается фактом: новая война не будет повторением прежней, и контуры ее обрисовываются в статье. Предстоит совершенствовать не только вооружение, но и тактику, и подготовку командного состава. Завтра же Павел Алексеевич добудет эту статью и внимательно проштудирует ее.

В проходной завода Белову сказали, где найти Семена Михайловича. В конце заводского двора на плоскую крышу одного из цехов рабочие втащили тачанку. Испытывался новый образец. Семен Михайлович стоял довольный, отряхивая руки — вместе с другими поднимал тачанку на трехэтажное здание.

По команде Буденного тачанку сбросили на асфальт, колесами вниз. Упала удачно, повреждений почти не было. Хоть сейчас запрягай, ставь пулемет и скачи! Семен Михайлович улыбался, поправляя усы, хвалил рабочий класс. Однако торжество испортил какой-то паренек в замасленной куртке и кожаной кепке. Глазел-глазел на тачанку и вдруг ляпнул:

— Броневики-то с мотором испытывают. А тачанку почто без лошадей скинули?

Семен Михайлович пожал плечами: ерунду, мол, спрашивает. Сел в автомашину, взял у Белова оттиск статьи. Читал внимательно, шевеля губами и хмуря брови.

12

В конце 1932 года Павел Алексеевич получил повышение: стал одним из помощников инспектора кавалерии. Вместе с ним служили на такой же должности И. В. Тюленев и Г. К. Жуков. Последний к тому же возглавлял партийное бюро управления боевой подготовки, в которое входила инспекция.

С Георгием Константиновичем у Белова сложились очень хорошие отношения. Они были ровесники, начинали службу рядовыми в царской армии. Оба ценили решительность, свойственную кавалеристам. Много нашлось у них общих знакомых. Да и характеры оказались схожими. Взялся за дело — выполни как можно скорее и как можно лучше. Если в чем убежден, доказывай свою правоту, не соглашайся на компромисс.

Жуков невысок ростом, коренаст, крепок. Черты лица резкие, подбородок волевой, тяжелый. А волосы волнистые, мягкие.

В работе Георгий Константинович яростен и неутомим. Выезжали как-то в войска на подведение итогов соцсоревнования между двумя кавалерийскими дивизиями — Жуков замучил всю инспекторскую группу. Не спали сутки, а он и на следующую ночь для всех работу нашел: проверить несение дежурной и караульной служб, провести в подразделениях учебно-боевую тревогу.

Вместе трудились Жуков и Белов над проектом нового Боевого устава конницы. Их фамилии так и остались стоять рядом на одной из страниц устава.

Фамилии — когда дело касалось службы. А так между собой они были на «ты». Но настоящими друзьями не стали. Пожалуй, у Георгия Константиновича вообще не было близких друзей. Слишком уж он резок, особенно когда отстаивает свои взгляды, свои предложения. Сослуживцы и начальство многое прощали ему: в конце концов Жуков почти всегда оказывался прав. Такой у него дар: умел посмотреть вперед, найти неожиданное решение.

Схлестнулись они однажды в споре. Сначала шел спокойный разговор о подготовке и проведении наступательной операции. Скрытность, сосредоточение сил, разведка, использование технических средств — все закономерно. Добиться перевеса и наступать целеустремленно, настойчиво, учитывая при этом изменения обстановки, ответные действия вражеского командования.

— Погоди, погоди, Паша, — прервал Белова Георгий Константинович. — Неопределенное слово — учитывать. Принимать к сведению — так вернее.

— Именно учитывать и соответствующим образом менять собственные замыслы.

— Этак противник инициативу перехватит!

— Ошибки врага надо использовать в своих целях. Выявить, в чем у врага преимущество, и не дать им воспользоваться.

— В принципе рассуждение верное, — сказал Жуков. — Но обстановка на поле боя будет меняться много раз, противник будет принимать различные контрмеры. Начнешь реагировать на них — упустишь из виду главное. Я считаю, что удар должен быть мощным, последовательным, нарастающим — тогда он поглотит, заглушит все оттенки. Враг мечется, а ты бей и бей в одну точку, не считаясь ни с чем.

— А потери?

— Об этом следует думать раньше, при подготовке. Когда операция началась, взвешивать поздно. Добиваться победы любой ценой. Потери будут и при поражении, и при успехе. Но успех искупает все жертвы, а поражение — нет. За поражением жертвы последуют снова, вдвойне. Ведь задачу все-таки придется выполнять, придется еще раз вести бой, опять будут убитые и раненые.

— Речь не об этом. Операцию можно выиграть, не обязательно ломясь напролом.

— Я и не намерен ломиться, — усмехнулся Жуков. — Буду всеми средствами навязывать свою волю противнику. Врага надо сокрушить — в этом вся суть.

— Цель-то одна, да пути решения могут быть различные.

— Не без того, — согласился Георгий Константинович. — У людей, у командиров характеры разные, всех под одну гребенку не пострижешь. У каждого свой конек. У меня — тоже.

13

Служба в инспекции ничем не обогащала Белова. Она устраивала его, пока учился в вечерней академии. Но вот академия окончена — что дальше? Бег на месте?

В ту пору служба в штабах и органах тыла вообще ценилась невысоко. Со штабной должности трудно было вернуться в строй, в седло, на самостоятельную работу. Павла Алексеевича привлекало именно живое, конкретное дело. А штабной опыт не повредит. Наоборот, после работы в Москве, после учебы он сам чувствовал, насколько выросли и расширились его знания. Вот и применить бы их на практике.

Все это объяснил он Буденному, выбрав удобный момент.

— Пять лет в столице, надоело среди бумаг. Истосковался по коню, — нажал Белов на тонкую струнку.

Семен Михайлович даже вздохнул:

— Я и сам бы сейчас в эскадрон, на простор дорог!

— Вам нельзя, у вас пост руководящий.

— А тебе можно?

— От вас зависит.

— Ладно, езжай, — неохотно согласился Буденный. Он вообще последнее время собирал вокруг себя людей, знакомых по Первой Конной. А у Белова вся семья конармейская, свой человек.

Просился на строевую должность не только Павел Алексеевич. Этого добивался и Жуков. Вот и получилось, что дали им направления в одно и то же соединение: в 3-й кавалерийский корпус, дислоцированный в Белоруссии.

Георгий Константинович Жуков принял 4-ю кавалерийскую дивизию, а Павел Алексеевич стал заместителем командира 7-й кавдивизии. Непосредственным начальником его был теперь комдив Е. И. Горячев, донской казак, разменявший пятый десяток лет, хорошо знавший старую кавалерийскую службу. Человек властный и самолюбивый, он, несмотря на малограмотность, старался не отстать от требований жизни. Присмотревшись к новому заместителю, начал почти все вечера проводить с Беловым. Хитрый казачина затевал спор, а потом слушал, изредка задавая вопросы: выуживал из «академика» то, что хотел знать.

У самого Горячева взгляды были довольно своеобразные. Во время германской войны он служил урядником под командой генерала Мамонтова и считал его одним из лучших полководцев среди кавалеристов. «Вот уж кто дело-то знал так знал! Не повезло ему. А окажись он в гражданскую у красных, он бы всех за пояс заткнул. Головастый генерал, как ни крути!»

Горячев держался за то, что было ему знакомо. Главное в тактике конницы — атака в конном строю. К огневому удару относился равнодушно, это задача артиллерии, дело второстепенное. О действиях танковых частей он, как и многие другие командиры, не имел почти никакого представления.

Заслуженный вояка, человек, много повидавший, Горячев никак не мог привыкнуть к своему новому коллеге Жукову, не принимал его всерьез, за глаза не называл иначе, как «этот мальчишка». Павел Алексеевич попробовал урезонить упрямого казака, тот отмахнулся. И вот на одном из первых совещаний в штабе корпуса вышел конфуз. Жуков высказал свое мнение, а Горячев с усмешкой бросил:

— Ладно, комсомолец, чего ты знаешь!

Георгий Константинович сдержался, но лицо у него было такое, что Белов понял: будет буря.

Во время перерыва Жуков отвел Горячева в сторону. Слов Павел Алексеевич не слышал, однако не трудно было понять: Жуков выкладывает своему старшему коллеге все, что думает, причем выкладывает с такой резкостью и прямотой, на которую способен только он. Горячев стоял взъерошенный, красный, вертел головой, не в силах выдержать стальной взгляд Жукова.

Короткий резкий разговор закончился тем, что Горячев вынужден был извиниться перед Жуковым в присутствии командира корпуса. Нелегко далось это самолюбивому казаку. Вид у него был растерянный. Когда возвращались в дивизию, Горячев не проронил ни слова. Лишь разводил руками и приоткрывал рот: вроде бы ахал беззвучно.

14

Зимой 1936 года Белов временно остался начальником гарнизона города Минска. И тут как раз пришел приказ встретить командарма Уборевича, возвращавшегося из зарубежной поездки — он читал лекции в германском генеральном штабе. Павел Алексеевич отправился на пограничную станцию.

В просторном международном вагоне — две семьи. Военный атташе с женой и Иероним Петрович с супругой. Белова узнал сразу. Показалось — обрадовался. Когда кончились таможенные формальности, пригласил в служебное купе.

Выглядел командарм усталым. Под глазами темные мешочки. Был он хмур и необычно много говорил. Вероятно, впечатления и мысли переполняли его, хотелось поделиться с знакомым понимающим человеком. Особенно упирал на то, что немецкие генералы весьма тщательно изучают наш опыт, анализируют наши уставы. Несколько раз упомянул Иероним Петрович неизвестную Белову фамилию — Гудериан. Одаренный военачальник, приверженец стремительных массированных ударов, он, мол, становится у немцев главным теоретиком и организатором бронетанковых сил. Берет то, над чем работал Калиновский. Те же идеи, ничего нового, но действует Гудериан энергично и пользуется поддержкой Гитлера. Его надо не выпускать из виду. Будущая война — война моторов: немецкие генералы убеждены в этом и быстро идут к своей цели, соответствующим образом оснащают — и обучают германские вооруженные силы.

Часть третья

Жаркое лето

1

Как выросла Наташа: совсем уже девушка! Сидит в купальнике — гибкая, стройная, загорелая. Ветер растрепал волосы. И Галка-разбойница скоро будет отцу до плеча. Расшалились девочки, брызгаются, качают лодку. Павел Алексеевич не отговаривал их — пусть порезвятся. Греб медленно — лодка едва двигалась по остекленевшей густо-синей воде.

Да, повезло им в этот раз. Сколько уж лет не отдыхал Павел Алексеевич вместе с семьей. Все время напряженная обстановка, если и давали отпуск, то в самые неудобные сроки: среди зимы или в конце осени. Куда поедешь в межсезонье? И у девочек занятия в школе.

А теперь комсоставу разрешили летние отпуска. Павел Алексеевич получил путевку в Одессу, в окружной санаторий. И погода — как по заказу. Горячее солнце, ласковое небо, освежающая прохлада — моря. Зелень на берегу яркая, еще не утратившая весенней свежести.

— Глядите, мама торопится! — вытянула руку Наташа.

Павел Алексеевич посмотрел на высокий, крутой берег. По лестнице, ведущей к пляжу, быстро спускалась жена. Остановилась на площадке, помахала рукой — и бегом вниз. До колен вошла в воду и все машет, машет… На обед, что ли, пора? Но почему и шофер прибежал вслед за ней?

Белов налег на весла. Лодка с разгону врезалась в заскрипевший песок. Девчонки засмеялись: вот это толчок!

У Евгении Казимировны лицо бледное, без кровинки. Сказала почти шепотом:

— Война, Павел! Война…

Из-за ее спины вывернулся шофер:

— Товарищ генерал, Молотов по радио выступил. Немцы атаковали вдоль всей границы! Киев бомбят!

Павел Алексеевич торопливо, рывками натягивал на мокрые плечи гимнастерку.

— Сам слышал? Не путаешь?

— Своими ушами, товарищ генерал!

— Готовь машину, едем в штаб округа.

Размышлять, анализировать — потом, когда прояснится обстановка. Сначала — самые необходимые распоряжения. В санатории он старший по званию. Никто ничего не знает. Отдыхающие купаются, гоняют мяч возле воды. А время бежит… Военное время!

Белов поднялся на лестничную площадку, рупором поднес ладони ко рту… и опустил их. Сейчас оборвется беззаботный смех, смолкнет веселая песня. Разобьются мечты, надежды, сломаются судьбы. Беда грянула страшная…

Он может еще на несколько минут продлить людям мирную жизнь. Пусть войдет в воду та женщина с малышом на руках. Она только приехала, совсем еще белая, не успела загореть… Хоть один раз окунется в ласковую морскую воду.

Нет!

— Внимание, товарищи командиры! — разнесся над пляжем требовательный голос. — Сегодня утром на нашу страну напала Германия. Война началась! Приказываю всем военнослужащим приготовиться к выезду в свои части и ждать указаний!

Он ни разу не взглянул больше на пляж. Быстро поднимался по лестнице, всем своим существом чувствуя гнетущую тишину, воцарившуюся за спиной.

2

Семью пришлось оставить в Одессе — куда повезешь ее в неизвестность?! Сам прямо из штаба округа отправился к месту службы. Новая, необкатанная машина шла плохо, нагревался мотор. Шофер делал частые остановки, это раздражало Павла Алексеевича, но он сдерживался — водитель не виноват.

Попутчики, военный врач и комендант Тирасполя, напросившиеся в машину, разговаривали возбужденно, громко, удивляясь неожиданности нападения и коварству Гитлера. Неделю назад было сообщение ТАСС, разъяснявшее, что слухи о планах немцев начать войну с СССР — ложь. Все, мол, спокойно, все хорошо — и вдруг, на тебе!

«Так уж и спокойно?» — невесело усмехнулся Павел Алексеевич. Даже ему, командиру корпуса, было известно, что в Румынии возле нашей границы сосредоточиваются немецкие и румынские соединения… А фашистские самолеты, каждый день летавшие над нашей территорией?.. А сообщения перебежчиков?

Если и можно говорить о внезапности, то лишь в том смысле, что не ждали нападения Гитлера сейчас, в эти дни. Немецкие войска были связаны боевыми действиями в Югославии и только-только начали высвобождаться… Впрочем, теперь поздно рассуждать об этом. Надо думать о войне. Вырвался бы из машины, полетел бы птицей в свой корпус! Ведь он уже вступил в бой. Удар противника приняла 9-я Крымская кавалерийская дивизия — она стоит на самой границе. Дивизия хорошая, сколоченная. В ней четыре кавалерийских полка: 5, 72, 108 и 136-й, а также 12-й конноартиллерийский дивизион и другие подразделения.

Полки укомплектованы личным составом и вооружением, только боевого опыта у людей нет. И командир дивизии не совсем на месте. Любит прихвастнуть, на язык дерзок, замечания воспринимает с обидой. Зато помощник у него знающий, хоть и без академического образования. Подполковник Осликовский Николай Сергеевич. В свое время служил в кавалерийском корпусе Котовского, был на хорошем счету. В 1937 году уволили в запас. Работал в Москве, на киностудии. Но вот запахло порохом — его снова призвали. Человек он решительный, настойчивый, а главное — думающий. Он часто вершит дела за своего командира.

По совести сказать, на другую дивизию, входящую в корпус, у Павла Алексеевича надежды больше. Или просто дороже она ему? Это та самая дивизия, которая родилась на его глазах, возле слободы Бутурлиновки, Название у нее громкое: 5-я Ставропольская имени Блинова кавалерийская. Традиции богатейшие. Полки заслуженные, именные: 11-й Саратовский, 36-й Белозерский, 131-й Таманский и 160-й Камышинский. Все они отличились в сражениях с белогвардейцами и интервентами.

Командует Ставропольской дивизией Виктор Кириллович Баранов. Он успел повоевать на гражданской, потом окончил нормальную кавалерийскую школу, дрался в Средней Азии с басмачами. За него Павел Алексеевич спокоен. Но дивизия полковника Баранова дислоцируется в ста пятидесяти километрах от границы, ей нужно время, чтобы выдвинуться на свой рубеж.

Сейчас для отражения внезапного удара очень пригодились бы танковые полки. Их в корпусе два, но… Павел Алексеевич поморщился, вспомнив о них. Полки лишь числятся на бумаге. Машины старые, полностью выработавшие моторесурсы. Технику давно пора заменить, однако других танков не давали — они шли на формирование новых механизированных соединений. Вот и остался корпус с изношенными машинами, многие из которых не могут даже выйти из парка…

Думая о своих делах, Павел Алексеевич в то же время внимательно смотрел по сторонам. Близился к концу первый день войны, и генерал искал приметы ее. Вот самолеты, рассредоточенные на полевом аэродроме. Вот пылит по проселку конный обоз, торопясь за своей частью… А в глубине души все еще чуть-чуть тлела надежда: может, просто провокация на границе? Может, недоразумение, которое уже выяснено? И нет выстрелов, не гибнут люди… Вот сейчас в Тирасполе он узнает об этом и вздохнет облегченно…

На окраине города их встретил дозор, вооруженный по-боевому. Павел Алексеевич предъявил документы и велел шоферу ехать в штаб армии.

Командарм 9-й генерал-полковник Черевиченко сразу принял Белова. Крепко пожал руку:

— Ну, не дали вам отдохнуть?!

— Как видите. Спешу до своих добраться.

— Торопитесь. Крымская дивизия уже отражает атаки. Баранов идет к границе, но медленно. Дождь, дороги плохие. Задача корпуса — занять оборонительные позиции по плану, противника через границу не пропустить.

— А общая обстановка?

— Главный удар противник наносит скорее всего на Львов и на Черновицы. — Голос командарма звучал не совсем уверенно. — Там напряженные бои… А у нас румынские войска пытаются переправиться через Прут. Отбиваем. Везде артиллерийская перестрелка. Подробности узнаете у начальника штаба… Главное, Павел Алексеевич, действуйте энергично и все время держите нас в курсе…

Белов был уже возле двери, когда Черевиченко остановил его, посоветовал:

— Будете ехать через Бендеры — поосторожней. Сильно бомбят, сволочи…

И опять потянулась дорога. Машина теперь бежала быстро, мотор почти не грелся. Но вот началась местность, где недавно прошли большие дожди. Часто попадались ямы и рытвины, полные грязной воды. Миновав подмытый, осевший мост через ручей, машина застряла. Шофер побежал в село, привел крестьян с волами. Пока вытянули автомобиль, надвинулись сумерки и снова закрапал дождь.

К счастью, возле населенного пункта Тарутино нагнали тылы 5-й имени Блинова дивизии. Павел Алексеевич послал нарочного к полковнику Баранову и велел впрячь в машину коней — дорога совсем испортилась.

Виктор Кириллович Баранов — человек догадливый. Он прислал за командиром корпуса не один, а сразу два броневика. И хорошо сделал. Едва начался рассвет, броневик, двигавшийся первым, завяз в низине. Второй кое-как протащили.

Усталый, голодный и мокрый, добрался наконец Белов до Романовки — глухого местечка, где стоял штаб корпуса. Однако, как и предусмотрено было планом, штаб уже выдвинулся к границе. В Романовке остались только снабженцы. К Белову бросился адъютант — лейтенант Михайлов. Бежал радостный — на шею готов был кинуться! Но спохватился, перешел на строевой шаг.

Выслушав доклад, Павел Алексеевич взглянул на часы:

— В нашем распоряжении сорок минут. Пусть запакуют мои личные вещи. А мне приготовьте сухую одежду.

Переступил порог комнаты, где жил с семьей, и вздрогнул: прямо на него смотрела со шкафа большая кукла — любимица дочек. Смотрела удивленно и вопросительно: почему, дескать, ты один?

И кукла, и мяч на полу, и фотографии на стене — все это теперь прошлое… Нельзя задерживаться тут — затоскуешь о дочках, ослабнешь душой… Он кое-как сунул в чемоданчик белье, мыло, бритву, полотенце, тетрадь. Очень хотелось открыть гардероб, где висели платья Наташи и Гали, коснуться рукой, прижать к щеке. Но он подавил это желание. Взял чемоданчик и вышел на крыльцо.

Утреннее солнце уже успело прогреть воздух. Со стороны железнодорожной станции Бессарабская доносились взрывы. Испуганно тенькали оконные стекла. Где-то назойливо, словно бы на одном месте, гудел самолет. Звук был въедливый, незнакомый.

К дому на чистенькой, недавно выкрашенной автомашине подкатил адъютант Михайлов.

3

Возле селения Комрат вырыты посреди виноградника блиндажи и щели, оборудован командный пункт корпуса. С разных сторон тянутся сюда телефонные провода. Начальник штаба полковник Грецов, замещавший генерала Белова, неплохо справился с делом. Командный пункт развернут по всем правилам, как на учениях, связь с дивизиями устойчивая.

Со склона холма хороший обзор. Краски везде яркие, сочные. Солнце палит с голубого неба. Над зеленым разливом виноградников колышется знойное марево. Лишь изредка, нарушая сонное спокойствие жаркого дня, громыхает вдали пушка.

У полковника Грецова цепкая, острая память. Он докладывал без запинки, показывая и по карте и на местности, где позиции полков, где стоит артиллерия, где заняли оборону пограничники. Обрадован был прибытием генерала — такой груз снимет теперь с плеч! Начштаба — человек осанистый, рослый, хладнокровный. А сейчас нервничает, торопится. Трудными были для него минувшие сутки.

Можно похвалить Грецова: все сделано точно по инструкции, от буквы до буквы. 9-я Крымская дивизия обороняется вдоль реки Прут. 5-я Ставропольская имени Блинова форсированным маршем выдвигается к фронту. Части действуют организованно, управление твердое. За это спасибо. А упрекать Грецова за недостатки и упущения не стоит. Сам поймет, чего недодумал, где не проявил инициативу.

В полосе кавкорпуса — два моста через Прут: шоссейный и железнодорожный. Оба возле населенного пункта Фэлчиул. Там узел дорог, там необходимо выставить самый надежный заслон. Но войска распределены равномерно, в районе Фэлчиул обороняется только 108-й полк, растянутый в ниточку. Кавалеристы и небольшая группа пограничников не смогли сдержать натиск. Противник захватил мосты и переправил на восточный берег батальон пехоты.

Взорвать мосты должны были пограничники, да не успели. Какой смысл искать сейчас виновных, надо быстрее исправлять положение!

— Еду в Фэлчиул, — сказал Павел Алексеевич Грецову и, повернувшись к группе командиров, стоявших у входа в блиндаж, позвал: — Товарищ Баумштейн!

От группы отделился командир резервного 72-го кавполка. Подошел быстро, чуть вразвалку.

— Я, товарищ генерал!

— До наступления темноты врага отбросить, мосты захватить. Начальник артиллерии — к мостам! Увязывайте взаимодействие. Товарищ Грецов, свяжитесь с летчиками.

Отдавая приказы и распоряжения, Павел Алексеевич впервые за истекшие сутки почувствовал, как возвращается к нему спокойствие, привычное состояние. Что, собственно, произошло?! Всю жизнь он готовился к войне, готовил других. Отлаживал на многочисленных занятиях и учениях доверенный ему корпусной механизм. И вот теперь пришло время главной проверки. Особенно для комсостава, для руководства корпуса. Хорошо ли учились? Не зря ли одевал и кормил их народ?

Павел Алексеевич еще обдумывал подробности предстоящего боя, а уже готов был карандашный набросок приказа, уже пришли в действие приводные ремни, связывавшие штаб с исполнителями. Пронеслись автомашины с пушками на прицепе. На гребне оврага показался 72-й кавполк, поднятый по тревоге Баумштейном. Длинная колонна вытянулась по проселочной дороге: четыре сабельных эскадрона, пулеметные тачанки, артиллерийская батарея.

— Михайлов, давай к Баумштейну! Пусть рассредоточит полк!

Едва адъютант отъехал, со стороны солнца, из густой расплавленной синевы, выскочили два самолета, устремились к земле.

Разрывы, сухой треск выстрелов. Потом оглушительный рев моторов — две черные птицы круто лезли вверх, в поднебесье. Оттуда они попытались спикировать еще раз, но были встречены зенитным огнем и сразу отвернули на запад.

Через полчаса Павел Алексеевич ехал по той же дороге, ведущей к мостам. Рядом с кюветом — неглубокие воронки. Земля в них еще черная, свежая. И первая жертва, которую увидел он на этой войне, — убитая лошадь. Лежала она, неестественно запрокинув голову. Темное пятно расплылось на боку. А по пятну, по оскаленным зубам, по белку незакрытого глаза ползали мухи.

Еще одна лошадь, со сбившимся под брюхо седлом, стояла возле плетня, поджав правую переднюю ногу, смотрела во двор. Там сидели в повозке трое раненых с ослепительно белыми повязками.

Машина обогнала тыловую походную заставу, поравнялась с эскадроном. Кавалеристы двигались под кручей глинистого обрыва, дававшего широкую тень. Хорошая маскировка — с самого начала бы так!

До командного пункта 108-го полка, оборонявшегося возле мостов, Павел Алексеевич добрался пешком. Прилег на бруствер окопа, продолжая слушать доклад подполковника. Противник, оказывается, наращивает силы, переправил на левый берег еще две роты. Сбросить их можно, только артиллерия очень мешает. Неприятель снарядов не жалеет, кроет беглым огнем.

Павел Алексеевич прикидывал, где лучше нанести удар. Надо сблизиться с врагом быстро, тогда преимущество в артиллерии ему не поможет. Полк Баумштейна пойдет на мосты сразу всей массой. 108-й полк поможет на флангах. Пушкарям бить по вражеским батареям и по пехоте на том берегу, не подпускать резервы.

В бинокль хорошо видны были солдаты противника, неохотно копавшие траншеи на предмостном плацдарме. Собирались кучками, курили, размахивали руками. Наверное, шутили и смеялись.

— Что это они такие веселые? — спросил Павел Алексеевич. — Под хмельком, что ли?

— Со вчерашнего утра, — подтвердил командир полка. — Вторые сутки не просыхают. В атаку совсем пьяные шли. Горланят и лезут. Пулеметчики наши хорошо поработали. А сейчас мы их не трогаем, пусть не думают об опасности.

— Правильно, — одобрил Белов.

Он теперь не сомневался, что противник будет отброшен. Враг даже не закрепился по-настоящему на плацдарме, не зарылся в землю. Тем лучше.

Павлу Алексеевичу хотелось самому провести бой, обещавший успех. Но этого как раз делать не следовало. Командиры полков справятся без него. Им поможет командир дивизии. Это будет их первая победа, первая удача. Она принесет им уверенность и самостоятельность. Поэтому Белову лучше уехать. Тем более что у него много других забот…

Павел Алексеевич приказал шоферу вести машину на восток, навстречу полкам блиновской дивизии, приближавшимся к линии фронта. Надо было посмотреть, в каком они состоянии после марша.

Только в полночь возвратился Белов на командный пункт корпуса. Среди зарослей винограда было тихо, пустынно. Ни огонька, ни громкого голоса. Полковник Грецов доложил о результатах дневного боя. 72-й кавполк стремительной контратакой отбросил противника за реку. Полтора вражеских батальона разгромлены. Наши потери — около двадцати человек убитыми. Один мост взорван саперами, на другой не хватило взрывчатки.

— Опыта не хватило, — сказал Белов.

— Звонил командарм Черевиченко, — официальным тоном продолжал начальник штаба. — Ответственность за уничтожение мостов возложена лично на вас.

— Ясно. Взрывчатка к утру будет?

— Да, привезут.

— Тогда и решим, Михаил Дмитриевич, — сказал Белов. — А сейчас давайте спать. Иначе измотаемся.

Командирская палатка стояла под большим старым деревом. Адъютант уже приготовил походную кровать. Павел Алексеевич снял сапоги и ткнулся лицом в прохладную подушку. Засыпая, он успел подумать о том, что позади остались двое суток войны.

4

От пленных узнали: на правом берегу Прута действует в районе Фэлчиул румынская гвардейская дивизия. Других крупных соединений противника поблизости нет. К решительному наступлению враг не готовится.

Чтобы сковать кавалерийский корпус, неприятель каждый день высаживал на восточный берег несколько небольших отрядов. Кавалеристы сбрасывали их в воду. Наконец командиру Крымской кавдивизии надоели эти булавочные уколы. Генерал Белов разрешил ему нанести внезапный удар по врагу.

Рано утром 26 июня два спешенных кавалерийских полка прорвались через железнодорожный мост на западный берег Прута и уничтожили вражеские подразделения, занимавшие там оборону. Только убитыми противник потерял более ста солдат; 6-й румынский полк, понесший потери в предыдущих боях, практически перестал существовать.

Отходя на свой берег, кавалеристы взорвали наконец железнодорожный мост.

Генерал Белов мелкими стычками не занимался. Приказал только менять подразделения, участвующие в боевых действиях, чтобы все эскадроны побывали под огнем.

Впереди ожидались большие сражения, и сейчас, пользуясь передышкой, надо было решить организационные вопросы, полностью перестроить корпус на военный лад. Удалось освободиться от мертвого груза — отправить в тыл на капитальный ремонт значительную часть танков. За счет местных ресурсов пополнили конский состав.

Не хватало командиров. Когда началась война, многие из них были в отпусках или в командировках. В корпус почти никто не вернулся. Пришлось заняться перестановками, подбором надежных кандидатур. Застрял где-то начальник разведки корпуса. Может, оказался в другом соединении, может, погиб. А без подробных и точных разведывательных данных командовать трудно. Хорошо хоть, что помощник начальника разведки капитан Кононенко — человек весьма толковый. И повоевать успел. Добровольцем уехал в Испанию, сражался там с фашистами, был советником командира партизанской дивизии, хлебнул, как говорится, горячего до слез. По натуре Кононенко веселый, общительный, а едва зайдет речь о гитлеровцах, сразу мрачнеет, становится замкнутым.

Впервые Павел Алексеевич увидел разведчика в 1939 году, когда возглавлял штаб 5-го кавалерийского корпуса. Кононенко — в ту пору еще лейтенант — был посредником на больших учениях. Белову понравились его добросовестность и самостоятельность. Он объективно докладывал об успехах и неудачах, не пытаясь умалить ошибки и просчеты, не заискивал перед высоким начальством, держался с достоинством. Даже удивлялся тогда Павел Алексеевич: почему у Кононейко столь небольшое звание? Может, непосредственные начальники разведчика не очень-то жаловали таких принципиальных людей с собственным мнением, с твердым характером?! Что там греха таить, в мирное время зачастую быстрее растут покладистые середнячки — с ними спокойнее.

Вторично увиделись они в тот день, когда Павел Алексеевич прибыл принять командование 2-м кавалерийским корпусом. Среди встречавших генерала был и Кононенко, служивший в разведывательном отделе. Несколько дней ездили они вместе в полки, осматривали район дислокации. И опять Кононенко произвел на Белова самое благоприятное впечатление. Немногословен, положение дел в корпусе знает превосходно, распоряжения выполняет быстро и обдуманно.

«Переходите ко мне в адъютанты», — сказал ему Павел Алексеевич. «Нет», — ответил разведчик. «Чем же я вам не приглянулся?» — пошутил Белов. «Всем приглянулись, товарищ генерал, — засмеялся Кононенко. — Но уж извините, адъютантская служба не по мне. Свою работу люблю».

Хорошо ответил разведчик…

Почему же теперь не выдвинуть этого перспективного командира на должность начальника разведки корпуса? Он успел в трудных ситуациях побывать, не дрогнет, не растеряется при неудаче. Кстати, он свободно говорит по-румынски, пленных допрашивает без переводчика. Главный недостаток его — молодость, как считают армейские кадровики. Ни званием, мол, ни возрастом не соответствует. А Павел Алексеевич убежден, что молодого легче научить, молодой скорее привыкнет к новой обстановке и к новой работе.

Из штаба на должность начальника разведки прислали подполковника. Белов побеседовал с ним. Не понравилась самоуверенность. Только и слышно: «я» да «я». Скороспелый к тому же: за десять лет от рядового пулеметчика до подполковника — не слишком ли быстро? Человек малограмотный. Четыре класса и командирские курсы. С конем, правда, обращаться умеет. Воевать не приходилось. Языков, конечно, не знает.

Павел Алексеевич втайне пожалел того командира, которому кадровики сосватают подполковника. А сам сказал ему без обиняков: есть, мол, другая кандидатура. Неувязка получилась, возвращайтесь туда, откуда приехали.

Отправил подполковника и сразу позвонил генералу Черевиченко. Попросил разрешения выдвинуть на вакантную должность капитана Кононенко.

— Под вашу ответственность, — сказал командарм.

5

По сравнению с другими войсками, 9-я армия Южного фронта оказалась в более выгодном положении. До конца июня в ее полосе противник активных действий не предпринимал, и армия получила возможность развернуться по штатам военного времени. В нее влились мобилизованные запасники, влилась техника из народного хозяйства. Участившиеся попытки врага форсировать Прут отбивались организованно и спокойно.

Хуже было на севере, на стыке с соседями, которые не смогли остановить противника и постепенно отходили, обнажая подступы к Кишиневу.

1 июля генерал Белов получил приказ покинуть оборонительный рубеж и вести корпус на северо-восток, ближе к столице Молдавии. Едва стемнело, тронулись в путь полки 9-й Крымской кавдивизии. 5-я имени Блинова осталась пока на месте.

Павел Алексеевич отводил корпус тем способом, который называл «отход перекатами». За ночь Крымская кавдивизия отступила на двадцать километров и заняла выгодные позиции. Следующей ночью снялась дивизия имени Блинова. Она прошла через рубеж 9-й Крымской, отступила еще на восемнадцать километров и тоже заняла оборону.

Наутро противник бросился преследовать конников, но на гряде высот был встречен плотным, хорошо организованным огнем. Враг остановился, подтягивая главные силы. А крымцы с наступлением темноты покинули свои позиции и спокойно отошли еще на тридцать пять километров — за спину блиновцев…

Снова начались дожди. Дороги покрылись липкой грязью. Буксовали автомашины. Застревали орудия и тачанки. Их вытягивали на руках. Корпус не потерял в пути ни одного грузовика. Обе кавалерийские дивизии точно в указанный срок сосредоточились севернее Кишинева.

К этому времени положение на Южном фронте значительно осложнилось. 35-й и 48-й стрелковые корпуса, прикрывавшие Кишинев, отступали по расходящимся направлениям. Между ними образовался разрыв до ста километров. Закрыть этот промежуток командарм приказал Белову. И не просто закрыть, а сковать активными действиями силы противника, угрожавшие флангам отступавшей пехоты.

Сто километров — очень много для кавалерийского корпуса. Даже слишком много, хотя Белову придан был мотострелковый полк. Стабильную оборону не создашь. Оставалось только маневрировать, отвлекая на себя противника и медленно отходя на восток.

Сплошной линии фронта нет. Полки, эскадроны все время в движении, враг вырывается вперед на неприкрытых участках — в такой обстановке особенно важно не утратить хладнокровие, не потерять связь с войсками. Работники штаба и делегаты связи на машинах и верхом носились по разбитым дорогам, доставляли приказы, привозили сведения в штаб корпуса, разместившийся возле города Оргеева, за рекой Реут, на возвышенном берегу.

В кавалерийском корпусе штаб особый, не отягощенный второстепенными отделами и службами. Даже органов снабжения в корпусном управлении нет — они имеются в кавалерийских дивизиях. А штаб — это мозговой центр, способный быстро перемещаться, чутко реагировать на изменение обстановки, управлять войсками, ведущими бой. Структура задумана правильно. Однако война сразу выявила недостаток, который особенно дал себя знать под Оргеевом: отсутствие своего разведывательного подразделения. На корпус обычно «работали» разведчики дивизий. Но теперь оба соединения действовали далеко от штаба корпуса. Капитан Кононенко по своей инициативе сколотил небольшой отряд: два бронеавтомобиля и десять бойцов-кавалеристов. С ними Кононенко колесил по дорогам и без дорог, охотясь за «языками» и нащупывая, куда вышел противник. А по ночам сидел над донесениями, поступавшими из полков и дивизий, сопоставлял сведения, анализировал, готовил сводку. Трудно было понять, когда спит этот кареглазый одессит. «Сплю-то? В броневике или в седле, пока едем», — отшучивался он.

У Кононенко появился надежный помощник — подвижный смуглый переводчик Дорфман. На одном из допросов пленных Павел Алексеевич сам убедился в его мастерстве. Дорфман обращался то к румынскому солдату, то к немцу, то советовался с молдавским крестьянином. И без малейшей задержки переводил их ответы.

Белов поинтересовался:

— Откуда такие знания?

— Вырос в Бессарабии. В коммерческом училище у нас преподавали по-румынски и по-немецки, а я никогда не был отстающим учеником, — улыбнулся Дорфман.

— Но русский? Где вы его так освоили?

— У своего отца, товарищ генерал. Он еврей, но долго жил в России. И он каждый день повторял: это большое несчастье, что мы здесь, а Советская власть там, за кордоном. Помни, сын мой, что только среди русских ты будешь как равный среди равных. И таки да — он говорил сущую правду!

Слушая горячую тираду переводчика, Павел Алексеевич подумал, что Кононенко молодец: сумел найти и привлечь к работе полезного человека.

Генерал доволен был своими энергичными, добросовестными разведчиками. Он почти всегда имел о неприятеле точные сведения. Сейчас против его корпуса действовали два вражеских соединения. На левом фланге 5-я пехотная дивизия румын. Правее наступала 50-я пехотная дивизия гитлеровцев. По количеству соединений стороны были равны. Но вражеская пехотная дивизия по числу людей, по технике, по силе огневого удара превосходила кавалерийскую в три раза.

За левый фланг Павел Алексеевич был спокоен. Там 9-я Крымская накрепко сковала противника, не давая ему продвинуться. А в районе Оргеева было хуже. Здесь гитлеровцы вводили в бой танки. Части полковника Баранова каждый день пятились километров на десять. Отступать было уже некуда: за спиной река Реут — последний рубеж, указанный командармом.

Утром противник ударит артиллерией по обороняющимся полкам. Чтобы не понести больших потерь, бойцы сядут на коней, по оврагам, по зарослям отскочат назад. К полудню фашисты подтянут силы и ударят снова. Это стало ужо шаблоном, даже Белов как-то привык к такой схеме. А немцы тем более. Им эта схема приносит успех, нет причин отказываться от нее.

Надо бы резко повернуть руль управления, сломать ход событий, но у Павла Алексеевича не было никаких резервов. Фашисты, конечно, знали об этом — их разведка тоже не сидела сложа руки. Единственно, что мог сделать Белов, — воспользоваться самоуспокоенностью немецких командиров. Надо удивить их. А удивить — значит победить, как учил Суворов.

Павел Алексеевич вызвал полковника Баранова и приказал: завтра перед противником не отходить. Больше того — самому контратаковать гитлеровцев…

День 14 июля выдался пасмурный, тусклый, но не туманный. С командного пункта хорошо было видно окрест. Вон мост через Реут, городок Оргеев. На западном берегу реки, насколько хватал глаз, раскинулись огромные кукурузные поля. Всходы на них были высокие, хорошо скрывали залегшие цепи спешенных кавалеристов.

Фашисты начали бой, как обычно. Загрохотала артиллерия, ее поддержали десятки минометов. Гитлеровцы не сумели определить, где проходит передний край обороны, били наугад по всему полю. Потери от такого огня невелики, только на психику действовал грохот разрывов и вой мин.

Наблюдатели засекли немецкие батареи. По ним ударили пушкари. Стрелял, правда, один конноартиллерийский дивизион, двенадцать орудий, но удар был внезапный, массированный и точный, у противника одна за другой смолкли три батареи.

В это же время преподнесли «подарок» врагу зенитчики. Фашистские самолеты нацелились бомбить мост и коноводов, скрывавшихся с лошадьми по овражкам и перелескам. Летели безбоязненно, низко. Привыкшие не встречать серьезного отпора, они развернулись и спокойно легли на боевой курс. Но на подходе к мосту попали под огонь зенитной батареи и счетверенных пулеметов, выдвинутых туда по приказу Белова.

Летчики растерялись, напоровшись на огненную завесу, поломали строй. Задымили четыре машины — и все четыре врезались в землю. Такой картины Павлу Алексеевичу видеть не приходилось. На командном пункте кто-то даже «ура» крикнул от радости.

Гибель фашистских самолетов ободрила бойцов, укрывшихся на кукурузных полях. И когда прозвучала команда: «Вперед!» — люди пошли дружно, напористо.

Цепи столкнулись в густых зарослях кукурузы, где даже огонь трудно было вести. Вспыхнули короткие рукопашные схватки. Полетели гранаты. Противники вновь залегли, окопались на скорую руку. Ливень пуль срезал стебли. Издалека казалось — широкий прокос перечеркнул поля.

Огневой бой обещал стать затяжным. Немцы атаковать не решались. Спешенные кавалеристы тоже не могли подняться: фашисты строчили из автоматов, да и пулеметов у них было больше.

Искать победу нужно было не здесь.

— Коня! — приказал Белов.

Легко вскочил в седло, понесся галопом: трое всадников едва поспевали за ним.

Спрыгнув на дне балки, отдал повод коноводу и бегом поднялся на холм, на командный пункт 5-й имени Блинова дивизии. Полковник Баранов хотел доложить, но генерал махнул рукой, сел рядом с ним на ковер, расстеленный под деревом. Усмехнулся: Баранов верен себе, своим привычкам. Сидит по-турецки, поджав ноги. Возле дерева — бочонок и кружка. Павел Алексеевич укоризненно покачал головой.

— Это не спирт, — насупившись, произнес Баранов. — Это кислятина, вроде бы лимонад. Глотка ведь сохнет.

Бас у Баранова густой, низкий. Гудит, будто иерихонская труба, — листья дрожат. Как раз по комплекции голос. Полковник рослый, тяжеловесный — не каждый конь поднимет такого.

Кавалерист Виктор Кириллович настоящий, до мозга костей. В пехоте как? Командир батальона — это уже фигура. В походе для него повозка, а то и машина. В бою — блиндаж или землянка. Он руководит, управляет. А в кавалерии и командир полка и командир дивизии делят все тяготы наравне с бойцами. В походе командир на коне. В час отдыха — завернулся в бурку и спит рядом со всеми. В бою он под огнем: издали, по телефону, не очень поруководишь — ускачут эскадроны, скроются из глаз, догоняй их потом.

Конечно, у командира дивизии есть возможность для элементарных удобств. Но Баранов этим не пользуется. У него даже вещей в обозе никаких нет. Все при себе. Конь, бурка, бинокль, полевая сумка и старая надежная шашка. Да еще бритва и мыло с полотенцем в седельной суме.

К опасности у него полное пренебрежение. Ну что за командный пункт — ковер под деревом?! Ни одной щели для укрытия не вырыто. А сюда и снаряды залетают, и мины.

Выслушав замечание, полковник сказал без энтузиазма:

— Виноват, товарищ генерал. Щель отроем. Но, по совести, не спасет она, если на роду написано… Рассказывал я вам, как басмач меня рубанул. Со всего маху, с налета — до пояса развалил бы… А он лишь кончик носа задел. Отсек — только вжикнуло. На всю жизнь красавцем сделал… А щели будут…

Баранов говорил, посматривая на Белова вопросительно: не для того приехал сюда генерал, чтобы позаботиться об укрытиях… Но Павел Алексеевич не торопился, оглядывал в бинокль поле боя. Артиллерийская канонада почти смолкла. На берегу изредка рвались мины. Сырой воздух приглушал треск выстрелов.

— Видите, Виктор Кириллович, что немец делает?

— Фланг мой нащупывает. Во-он на дороге грузовики с пехотой. И мотоциклисты. Прикидываю, батальон. Дойдут до перекрестка и повернут к реке.

— А вы?

— Пусть поворачивают, — улыбнулся Баранов. — Там их два эскадрона встретят с тачанками.

— Думаете, на этом кончится?

— Нет, товарищ генерал. В лоб они не пойдут, будут растягивать открытый фланг.

— До Днестра?

— Далеко, конечно, но могут и до Днестра. — Баранов сдвинул на затылок фуражку. — Я такую возможность держу в уме. Послал туда резерв, весь полк.

Павел Алексеевич был удовлетворен. Задачу полковник понимает правильно. Можно ехать на свой КП. Если не случится чего-либо из ряда вон выходящего, то сегодня корпус добьется успеха. У Белова по меньшей мере два преимущества. Он видит с высокого берега все, что делает враг, как маневрируют немцы своими силами. А фашисты не могут следить за кавалеристами, которые укрылись в складках местности. И еще немцам мешает грязь на проселках. Машины застревают в липком густом месиве. Гитлеровцы тянут их, выбиваясь из сил. А эскадроны Белова движутся в конном строю по целине, без дорог, опережая противника.

«Погоня за флангом» продолжалась долго, до самого вечера. Лишь неподалеку от Днестра кавалеристы зашли наконец в тыл гитлеровцам и неожиданно ударили по колонне, растянувшейся на грязной дороге.

Необычным и жестоким был этот бой. Конники налетали на немцев, грудившихся возле автомашин, забрасывали гранатами, рубили шашками убегавших. Фашисты потеряли ориентировку, утратили связь. Поднялась паника. Солдаты шарахались от машин в поле, спасались поодиночке. Их настигали всадники на разгоряченных конях…

Только после полуночи полковник Баранов дал ракетами сигнал прекратить преследование.

На следующий день немцы не наступали — слишком сильной была встряска. По самым скромным подсчетам, кавалеристы разгромили моторизованный полк, враг потерял до тысячи человек убитыми и ранеными. Потери кавалеристов были вдвое меньше. И все же утрата пятисот бойцов и командиров давала себя знать — ведь корпус еще ни разу не получал пополнения.

Из этого боя Павел Алексеевич сделал для себя вывод: немцы болезненно реагируют на обход, на фланговые удары.

6

Радоваться победе не было времени. Полковник Грецов доложил, что обстановка снова ухудшилась. 35-й стрелковый корпус оставил Кишинев. 48-й стрелковый корпус отошел на восток. Ни справа, ни слева у кавалеристов соседей нет. Связь со штабом армии утрачена — он снялся со старого места и находится неизвестно где.

Обидно было отдавать противнику поле боя, но и оставаться нельзя: немцы окружат, замкнут кольцо.

В корпусе неукоснительно соблюдалась заповедь — без команды не отступать. Все кавалеристы, от рядовых до командиров дивизий, настолько усвоили это правило, что не могли даже мыслить иначе. Генерал Белов требовал: тех, кто отступит самовольно, наказывать по всей строгости. Ведь такой боец ставит под удар своих товарищей.

Добиваясь безусловного выполнения приказов, Павел Алексеевич не забывал, однако, и другую сторону дела. Приказ должен быть отменен, как только он утратит целесообразность. Если удерживать рубеж нет смысла, если велики потери, дай распоряжение сменить позиции.

Белов знал: любое его указание будет выполнено точно и в срок. Но отдавая приказ 321-му мотострелковому полку прикрыть отход конницы на новый рубеж, Павел Алексеевич не учел, что эта часть находится в корпусе всего лишь несколько суток и ничем себя не проявила. Думалось так: полк укомплектованный, полноценный, задача не ахти какая сложная. А получилось скверно.

В середине дня прискакал делегат связи:

— Товарищ генерал, мотострелки бегут!

Обожгла мысль: фашисты прорвутся, бросят вперед подвижные части, ударят в спину отходящей коннице.

— Где командир полка?

— Полковник Бабак под огнем, бойцов за руки хватает, приказывает, уговаривает. А те, как немцев увидят, сразу назад!

— Грецов, предупредите Баранова!.. Командир резервного эскадрона!

— Я!

— По коням! За мной!

Пять километров пролетел не заметив как. Выскочил из перелеска на открытое поле и увидел красноармейцев. Они не бежали, они просто шли мелкими группами, часто оглядываясь. Падали при разрывах мин, снова вставали. Немцев поблизости не было. Левее, на западе, через поле тоже отходили бойцы, но более организованно, цепью.

— Полковник Бабак там, — показал делегат связи.

Эскадрон, развернувшись большой подковой, сгонял отступающих на опушку. Люди были словно поражены шоком. Они неохотно выстраивались шеренгами. А по лицам видно — мысли сосредоточены на одном: как уйти, убежать подальше от опасного места.

Вот такие и отдают врагу города, такие и сводят на нет успехи, добытые кровью честных бойцов! Павел Алексеевич ненавидел сейчас этих трусов, эту толпу, хотя и понимал; попади те же самые люди в крепкую часть, к хорошим командирам, они стали бы настоящими солдатами. Теперь их трудно переломить. Они боятся смерти, они еще не поняли, что смерть на войне бывает либо почетная, либо бесславная, грязная.

— Почему бежал? — спросил Белов крайнего бойца: рослого, без пилотки, в разодранной на груди гимнастерке.

— Та немец же, — пояснил тот, словно удивляясь вопросу.

— Ну и что — немец?

— Та наступает, говорю, немец, из автоматов стреляет…

— А ты? — Рука Белова вздрагивала на эфесе шашки. — Тебя послали остановить врага. Ты присягу давал?! Ты Родине клялся? Винтовка твоя где?

— Там… Потерял… Бежал шибко.

— Арестовать!

Генерал произнес это не очень громко, но слово прозвучало, как выстрел. Пробежал по рядам говор, и сразу — мертвая тишина.

— Командиры — пять шагов вперед! Шагом марш!

Проехал мимо тех, кто вышел, заглядывая в бледные лица. Никто не смотрел в глаза. Молодой лейтенант плакал — вздрагивали под гимнастеркой худенькие мальчишечьи плечи.

Свои же ведь люди! Наши, хорошие!.. Но впереди война, впереди много боев. Надо выбить из них страх перед немцем, иначе они принесут только вред!

Павел Алексеевич ехал медленно, сам не зная еще, что делать дальше. И вдруг увидел человека без головного убора, в командирской гимнастерке, стоявшего в общем строю, среди рядовых. Сутулился, стараясь скрыться за чьей-то спиной. На петлицах — невыгоревшие следы кубиков.

— Ко мне! — приказал генерал.

Тот подошел, вытянулся.

— Звание?

— Старший лейтенант.

— Прячешься? Вдвойне трус… Расстрелять! — круто повернул коня, обратился к строю. — Искупите свою вину кровью! Сейчас, в этом бою. Ни шагу с этого места!.. Вечером приедет прокурор, разберется. А теперь — окапывайтесь!

Оставил с мотострелками взвод конников, сам поехал назад, в штаб. Навалилась вдруг тяжелая, каменная усталость…

Подскакал командир эскадрона:

— Товарищ генерал, этих двух как? Шлепнуть?

— Не шлепнуть, а расстрелять, — поправил его Белов, — Отправьте арестованных в трибунал. Командира полка — немедленно ко мне.

— Слушаюсь! — лихо козырнул эскадронный.

7

Переправившись через Днестр, корпус несколько дней двигался на север. Павлу Алексеевичу был понятен этот маневр. Немецкие войска глубоко вторглись на территорию Украины и нависли над правым крылом Южного фронта, создавая угрозу окружения. Командование перебрасывало туда кавалеристов — наиболее подвижное и боеспособное соединение.

24 июля генерал-полковник Черевиченко вызвал Белова в Котовск. Штаб армии разместился на окраине города, в небольших домиках среди садов. Но пахло там не созревающими яблоками и не цветами, пестревшими в палисадниках: едкий запах гари стойко держался в воздухе. Среди зелени столбами поднимался в нескольких местах черный дым — недавно город бомбили немцы.

Вместе с Беловым приехал в штаб армии командир 48-го стрелкового корпуса генерал-майор Малиновский. Человек рослый, могучего телосложения, Родион Яковлевич сидел, навалившись грудью на стол. Хмурился, слушая командарма. Генерал-полковник Черевиченко ставил наступательную задачу. А с чем наступать? В боях под Кишиневом 48-й стрелковый понес такие потери, что теперь отходил, едва сдерживая фашистов.

— Яков Тимофеевич, — обратился Малиновский к Черевиченко. — Я же гол как сокол. Один батальон в резерве.

— Бросайте в бой все, что есть, сковывайте противника. Белову будет трудней. Он должен атаковать, не оглядываясь на фланг. Это ваша забота. — Командарм пригладил редкие волосы, косым чубчиком свисавшие на большой лоб. Лицо у него простое, грубоватое. Рот широкий, ровный, почти лишенный губ, словно высечен ударом клинка. — Дам артиллерию, Родион Яковлевич. Немного, но дам… А ну, товарищи, пошли из хаты, — предложил Черевиченко, прислушиваясь. — Кажется, снова летят.

Издалека доносился тяжелый нарастающий гул. Когда генералы вышли в просторный, чисто выметенный двор, самолеты были уже близко. Крылатые машины со свастикой выплывали из-за деревьев, четко выдерживая строй.

К командарму подбежали два дюжих адъютанта:

— Товарищ генерал, пожалуйста, в укрытие!

Взяли командарма под руки, повели к щели. Черевиченко улыбался снисходительно: что, мол, поделаешь.

Малиновский, подняв голову, с любопытством следил за фашистами. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда отделились от самолетов черные капли бомб, понеслись с воем к земле, когда оглушительно треснули взрывы и тугая волна воздуха, пригнув вершины деревьев, сбросила с крыши несколько черепиц.

Вторая группа самолетов шла, казалось, прямо на них. Надо бежать в щель, да неловко перед Малиновским. Подумает, что Белов струсил. А Родион Яковлевич, расставив могучие ноги, стоял спокойно, не собираясь уходить. Засмотрелся.

— Какие сработавшиеся тройки! — сказал он. — Опытные коршуны. Сейчас разворот начнут… Ох, сколько в Испании они нам нагадили!

«Его звали там „генерал Малино“», — вспомнил Павел Алексеевич.

Близкий взрыв качнул землю, осела, рассыпалась стена домика. Крупный осколок, ослабев на излете, упал возле Белова.

— А что, Родион Яковлевич, наградят летчика, если он сразу двух командиров корпусов разбомбит?

Малиновский посмотрел недоумевающе. Потом засмеялся:

— Не то что летчика, всю эскадрилью отметят.

— Может, лишим их такой радости?

— Верно, — кивнул Малиновский, — Я с подчиненных строго взыскиваю за напрасный риск, а сам не замечаю иной раз…

Он зашагал через двор. Земля снова качнулась, Белова обдало удушливой гарью. Вихрем кружились зеленые листья.

Павел Алексеевич не выдержал: обогнал Малиновского и спрыгнул в глубокую щель. Родион Яковлевич спустился по ступенькам, вытирая платком щеку, на которой кровоточила свежая ссадина.

8

С первых дней войны Павел Алексеевич начал делать одному ему понятные записи, сокращая слова, используя условные знаки. Краткие итоги дня, иногда в страничку, чаще лишь в несколько строк, помогали отчитаться перед самим собой, выделить главное.

Мало, очень мало письменных свидетельств сохранилось с той, наиболее трудной поры. Отступая, прорываясь из окружения, войска уничтожали архивы, документы, ценные бумаги. Поэтому так дорого каждое слово, дошедшее непосредственно с места событий.

1 августа 1941 года. Перехожу в наступление, но с малыми результатами. Очень долго веду бой за Балту. Этот город противник занял силами двух батальонов, один из них саперный. Особенно прочно удерживает казармы. Понадобилось трое суток, чтобы взять Балту, причем последовательно ввел сначала 96-й кавполк, а потом 131-й. Немцы были окружены, полностью уничтожены. В последнюю ночь боя за Балту нам помогла одна женщина, кажется учительница, которая показывала подвалы и чердаки, где прятались враги. Во время боев за Балту начальник штаба танкового полка (все танки отправлены в ремонт, а часть личного состава осталась у нас) получил от командира дивизии разведывательную задачу. Этот танкист выбрал хороший наблюдательный пункт, откуда увидел следующее: почти в течение восьми часов мотопехота противника и танки двигались севернее Балты в направлении на восток, по дороге на Первомайск. Об этом танкист донес нам по телефону, причем сделал предположение, на мой взгляд резонное, что за восемь часов прошла не меньше чем мотодивизия противника с танковым полком. Я немедленно доложил командарму. Моему донесению не поверили, но я настаивал на своем. Возмущенный недоверием, я ночью вызвал к себе танкиста, еще раз лично его выслушал, написал донесение, дал ему на руки и отправил с докладом к начальнику штаба армии. Одновременно дублировал донесение телеграфом.

Позже были получены дополнительные доказательства правильности наших сведений. При дальнейшем движении на восток мы встретили большие группы танков противника, занявших оборону севернее дороги Балта — Первомайск. Танки, по словам пленных, ждали горючего. Второе: в селе, что километрах в 30 восточнее Балты, судили одну женщину за то, что она встречала немцев хлебом-солью. Из свидетельских показаний было видно, что крупные силы немцев проходили в этом районе в направлении на Первомайск. Третье: сосед справа, 18-я армия, получил сильный удар мотодивизии противника в свой тыл и фланг именно в районе Первомайска. Я считаю, что это была та самая дивизия, которую видел наш танкист.[3]

2 августа 1941 года. Мой корпус вышел из подчинения 9-й армии и подчинен непосредственно командующему Южным фронтом генералу И. В. Тюленеву. Мы с ним хорошо знакомы. Корпусу приказано сосредоточиться в районе 18-й армии.

7 августа 1941 года. Двигаюсь с 5-й кавдивизией к переправам через р. Буг значительно южнее Вознесенска. Два раза в сутки получаю из штаба 18-й армии копии приказов о подвижной обороне по рубежам. Войска откатываются на юг. Из штаба фронта имею неофициальные данные, что армейские части задерживаются у Николаева.

На сердце тревожно. Удастся ли переправиться через Буг? Ведь имеется только один местный паром. Обдумываю самые трудные случаи.

8 августа 1941 года. Ура! Инженерные парки разысканы и подошли к указанному мною месту. Наши саперы из двух инжпарков навели отличный мост через Буг.

5-я кавдивизия уже готова переправиться. Я пешком вышел на левый берег Буга и присел в тени камышей. Первым двигался 96-й Белозерский полк. Впереди шел полковник Есаулов, который и отрапортовал мне о начавшейся переправе. Кавалеристы быстро, в поводу, вели лошадей по мосту, после чего поэскадронно садились на коней и рысью отходили от реки в укрытия, освобождая место для следующих эскадронов. Наша зенитная артиллерия и счетверенные пулеметы прикрывали переправу.

Хоть маленькая, но передышка. Нас отделяет от противника водный рубеж.

9

Пополнение пришло такое, что лучшего и желать трудно. Командующий фронтом направил к Белову конный полк, созданный Николаевским обкомом партии из добровольцев. Среди бойцов много участников гражданской войны, владевших винтовкой и шашкой. Почти все красноармейцы и командиры — члены партии или комсомольцы.

Павел Алексеевич сам встретил николаевцев, посмотрел, как действуют в конном строю. Поговорил с ними. Настроение боевое, люди хорошие, но подразделения не сколочены, вооружение слабое. Лучше расформировать полк, влить личный состав в кадровые части. Такого же мнения придерживался и начальник штаба Грецов.

Наконец-то у Павла Алексеевича появилась возможность сделать то, что диктовала фронтовая обстановка, — создать разведывательный дивизион, включив в него сабельный эскадрон, несколько орудий, броневики, пулеметы и автомашины.

В дивизиях были усилены разведывательные подразделения. Туда зачислили много местных жителей из прибывшего пополнения.

Полковник Грецов был настроен скептически. Разведывательный дивизион штатами не предусмотрен, начальство не погладит по головке за самоуправство.

— Прежде всего надо считаться с реальностью, — сказал Павел Алексеевич. — Жизнь требует. Выше нас неглупые люди сидят. Если мы убедим, докажем, с нами согласятся.

— Хорошо бы…

Белов получил новую задачу: прикрыть Кривой Рог со стороны населенного пункта Новый Буг, стоящего на реке Ингул. 12 августа повел свои соединения в этот район. Сведениями о немцах Павел Алексеевич не располагал. Знал только, что севернее Кривого Рога танковые и моторизованные части противника движутся к Днепру, не встречая сопротивления советских войск.

Ни справа, ни слева соседей у корпуса не было. В степи попадались лишь группы красноармейцев — остатки разбитых или вырвавшихся из окружения подразделений. С удивлением и радостью смотрели эти люди на строгие колонны конницы, двигавшиеся по проселкам и прямо по целине.

Марш был организован особенно тщательно. 5-я Ставропольская имени Блинова дивизия шла по восточному берегу реки Ингул. Командир ее был предупрежден: противника можно встретить в любую минуту. Правее блиновцев, уступом назад, следовала 9-я Крымская дивизия. Она составляла резерв командира корпуса и готова была действовать в любом направлении.

Далеко на севере слышались редкие орудийные выстрелы. А вокруг — тишина и спокойствие, как в мирное время. Кое-где работали на полях колхозники. Духота разморила кавалеристов, люди подремывали в седлах.

Вскоре после полудня 96-й Белозерский полк, составлявший передовой отряд корпуса, достиг населенного пункта Новый Буг и прошел через него, не обнаружив противника. Километрах в шести за передовым отрядом двигался штаб Ставропольской дивизии с броневиками. Следом — артиллерийский дивизион.

Случилось так, что в Новый Буг одновременно вступили две колонны. С юга — штаб блиновской дивизии, а с запада — немецкие танки и грузовики с пехотой. Вспыхнул редчайший в военной практике бой — неожиданный встречный бой в населенном пункте.

Броневики с ходу хлестнули из пулеметов по ошеломленным фашистам. Перекрывая стрельбу, гремел бас полковника Баранова. Выполняя его команду, три артиллерийские батареи галопом вынеслись на пригорок и с близкого расстояния ударили по гитлеровцам беглым огнем.

Командир 96-го Белозерского полка Есаулов, услышав стрельбу позади, повернул свои эскадроны на Новый Буг. Артиллеристы белозерцев тоже начали бить по фашистам. Враг оказался под перекрестным огнем.

Немецкие танки и грузовики двигались по дороге густо, в два ряда. И когда голова колонны, охваченная паникой, повернула назад, получилось нечто невообразимое. Машины сталкивались, лезли одна на другую. Черные танки шли напролом, круша грузовики и мотоциклы. А пушки гремели, не переставая: в клубах пыли, в гуще сцепившихся автомашин, среди бегущих толп раз за разом сверкали огни взрывов.

131-й Таманский полк находился в это время километрах в десяти от места событий. Подполковник Синицкий сразу сообразил, в чем дело, как лучше помочь своим. Его полковая батарея ударила в хвост немецкой колонне, по мосту через Ингул. Фашисты попали в огненный мешок,

А тут еще появились в воздухе три советских бомбардировщика и сбросили свой груз на гитлеровцев, которые пытались закрепиться у переправы. Оставив всю технику, немцы кинулись к реке и начали перебираться на западный берег кто как умел: вплавь и на бревнах.

Такую панику Павел Алексеевич наблюдал впервые. И очень важно, что бегство врага видели многие бойцы, в том числе новички. Для них это хорошая школа.

Вражескую колонну разгромили полностью. На протяжении двух километров дорога забита была изуродованными, горящими грузовиками, танками и мотоциклами. Валялись сотни трупов. Конники вылавливали спрятавшихся солдат.

Павла Алексеевича радовали не трофеи, не внушительная цифра уничтоженных гитлеровцев, хотя само по себе это было превосходно. Корпус почти не понес потерь — очень хорошо! И все-таки главное было не это. Самое важное — корпус отлично показал себя во встречном бою, проявив зрелость и мастерство.

Напряженная схватка продолжалась полчаса. За это время генерал не отдал ни одного приказания. Не понадобилось. Все решали люди, которые непосредственно вели бой. И решали быстро, грамотно, смело.

Доволен был Павел Алексеевич, очень доволен, Всегда, при малейшей возможности, приучал он командиров всех степеней к самостоятельности. И вот сегодня они успешно сдали трудный экзамен.

10

День выдался спокойный. Вражеская авиация не появлялась. Части корпуса, не испытывая давления со стороны противника, отходили в район сосредоточения — в двадцати километрах южнее Кривого Рога.

Воспользовавшись затишьем, Павел Алексеевич решил помыться. Тем более что хозяева, у которых он остановился, имели собственный душ. В углу между домом и сараем был отгорожен фанерой закуток. Над ним — большая бочка со шлангом. Бойцы натаскали воды.

Павел Алексеевич бодро покрякивал под ледяными струями, тер ладонями смуглое, хранившее одесский загар, тело. Ух, как здорово!

Услышал чьи-то торопливые шаги. Человек остановился за дверцей, постучал. Дверца не доходила до земли: по хромовым сапогам со шпорами Белов узнал Кононенко.

— Слушаю вас.

— Товарищ генерал, сегодня ночью немцы заняли Кривой Рог.

Павел Алексеевич снял с гвоздя полотенце. Выругался негромко — очень скользко на мыльных досках. Понятно теперь, почему немцы не давят с запада, почему нет авиации. Обошли, значит, корпус севернее.

— Откуда сведения?

Прибыл капитан из штаба двести пятьдесят третьей стрелковой дивизии, оборонявшей город.

— В одну ночь ее опрокинули?

— Дивизия только что сформирована, — сказал Кононенко, словно оправдываясь. — Подошли немецкие танки, наша пехота не выдержала. Два полка рассеяны. Третий со всей артиллерией к нам отступил.

— Пусть Грецов подчинит его корпусу… Какими силами немцы вошли в город?

— Механизированные части. Подробнее установить не удалось. Капитан ничего не знает. Говорит — много. Привести его к вам?

— Нет, — отмахнулся Белов, застегивая китель. — Сами с ним побеседуйте. А в Кривой Рог надо разведку послать. Кто в разведывательном дивизионе выделяется грамотностью, инициативой?

— Помощник командира дивизиона старший лейтенант Кириленко Владимир Тимофеевич.

— Вызовите его.

Через полчаса к Белову явился рослый офицер лет сорока, в новой, еще не выгоревшей гимнастерке, в большой фуражке с широким прямым козырьком. По выражению лица, по манере держаться сразу можно было определить человека культурного, хорошо воспитанного.

— Садитесь, — предложил Павел Алексеевич. — Скажите, когда и как вы стали кавалеристом?

— В двадцать седьмом году окончил Херсонский сельскохозяйственный институт, стал агрономом. Затем взяли в армию, в кавалерию. Учился на одногодичных курсах, командного состава в городе Проскурове. Спустя время направили в Новочеркасск на кавалерийские курсы усовершенствования комсостава.

— И я там был, только гораздо раньше, — припомнил Белов, чувствуя нарастающее расположение к этому человеку. — В боях не участвовали?

— При освобождении Западной Украины командовал разведывательным эскадроном.

— Ну что же, хоть и небольшой, а все-таки опыт. Вам придется действовать сегодня же. Берите две автомашины с людьми и отправляйтесь в Кривой Рог. Задача: выяснить силы врага, количество и расположение его огневых средств. Вернуться необходимо к утру. Задача ясна?

— Вполне, товарищ генерал.

— Ну, действуйте! — Белов пожал руку старшего лейтенанта и чуть задержал в своей. — Посылаю с вами адъютанта Михайлова, но только на первый раз.

— И это тоже понятно, — чуть заметно улыбнулся старший лейтенант.

Павел Алексеевич проводил его взглядом. Нет, дорогой товарищ, хоть и многое тебе ясно, да не все. Главного ты не ведаешь. Михайлов поедет с тобой не только, чтобы помочь и посмотреть, каков ты в деле. Михайлов знает, что завтра корпус всеми силами обрушится на Кривой Рог, увлекая за собой подчиненные части и подразделения. Михайлов увидит то же самое, что и Кириленко, только смотреть он будет под другим углом.

Отправив разведку, Белов распорядился готовить приказ о наступлении.

Опустилась темная августовская ночь. Она и помогала разведчикам, и мешала им. Дорогу почти не видно, фары включать нельзя. На подножках автомашин стояли бойцы, напряженно смотрели вперед. Иногда с дороги черными тенями шарахались люди: свои или немцы — не поймешь. Стрельбу они не открывали. Разведчики — тоже.

Когда забрезжил рассвет, до Кривого Рога осталось несколько километров. Старший лейтенант Кириленко приказал укрыть грузовики и мотоциклы в лесной полосе возле отдельного домика, а сам повел бойцов по полю, заросшему высокой суданкой. Прикрытие было надежным, но суданка вскоре кончилась. До окраины города тянулось открытое пространство. А на дороге застава фашистов: в два ряда выстроились танки, прохаживались часовые,

Вражеские солдаты отдыхали на матрасах, расстеленных между танками. Некоторые уже встали и теперь умывались возле длинного, со множеством сосков, металлического рукомойника. Наверно, из школы его притащили.

Кириленко прикинул — «языка» взять невозможно, в город не проберешься.

Что будем делать? — спросил Михайлов, делая какие-то зарисовки в блокноте.

— Ждать и наблюдать.

— Чего ждать?

— Посмотрим, может, случай какой подвернется.

— Тогда я поеду, с вашего разрешения, — сказал Михайлов. — Доложу о виденном. Но и вы долго не задерживайтесь.

— Хорошо, — ответил Кириленко. — Половину людей заберите, Со мной машина да мотоцикл останутся.

Старший лейтенант не любил торопиться. Сельский житель, он привык делать все основательно, обдуманно, не упуская мелочей. Вот и сейчас, лежа на краю поля, внимательно разглядывал танковую заставу гитлеровцев, окраинные сады, дорогу, убегавшую в поле. Она то скрывалась за лесополосой, то появлялась вновь. И вдруг на этой совершенно пустынной дороге Кириленко увидел двух мужчин и трех женщин. Они шли мимо укрытых машин и наверняка заметили их, заметили наших бойцов. Немцы, конечно, остановят путников, будут расспрашивать…

Сперва только из-за этого приказал Кириленко задержать всех пятерых. Сам пошел поговорить с ними. Обычное дело: были в селе у родственников, возвращаются в город, домой. Две пары, мужья с женами. И девушка.

Записывая их адреса и фамилии, Кириленко подумал: а почему бы не составить еще одну пару? Если пятерых не задержат немцы, то и шестерых тоже. Девушке даже безопасней так. А люди вроде бы надежные, не выдадут!

Девушка согласилась сразу. И «жених»-доброволец вызвался незамедлительно: молодой боец с копной светлых волос. Он сбегал в домик возле полосы, переоделся в гражданский костюм. Старший лейтенант коротко проинструктировал его. Надо обойти все улицы и площади, определить, какие немецкие части в городе, как они расположены. Потом незаметно, через сады, вернуться к полю суданки. В лесной полосе будет ждать мотоциклист.

— Счастливо, товарищи, — напутствовал Кириленко. — Ни пуха вам ни пера!

Боец ничего не ответил, зная субординацию, а девушка кокетливо повела плечами и послала старшего лейтенанта к черту.

«Молодожены» отошли уже метров на двадцать, когда Кириленко остановил их:

— Стой! В пыли потопчись! Ноги чтобы пыльными были!

Как он сразу не обратил внимания! Все путники запыленные, а у бойца, только что снявшего сапоги и до колен подвернувшего брюки, голени чистые, белые. Дураки были бы немцы, если бы не заметили…

В бинокль старший лейтенант отчетливо видел, как приблизились три пары к заставе, как остановил их часовой. Вышел офицер в высокой фуражке. Через переводчика долго расспрашивал путников. Потом показал рукой на город, отпустил.

Кириленко вздохнул облегченно: кажется, получилось! Теперь скорее к своим, пока разведчиков не обнаружили немцы. Возле домика, укрывшись в лесополосе, остался только мотоциклист. Остальные поехали в село Широкое, куда должен был переместиться штаб корпуса.

С тревогой ожидал Кириленко — вернется ли светловолосый разведчик?! Беспокоился и генерал Белов, несколько раз звонил старшему лейтенанту по телефону.

Разведчик прикатил после полудня. Весь он был покрыт пылью с ног до головы, только зубы и глаза блестели, словно у шахтера, вылезшего из забоя. Не дав умыться и переодеться, Кириленко повел его к генералу. Сведения, которые привез боец, были очень важны. Ему удалось узнать, что Кривой Рог занят небольшими силами. На окраине стоит танковая рота, в самом городе расположился мотоциклетный полк. И это все, если не считать саперного подразделения, численность которого боец выяснить не смог.

Павел Алексеевич был очень доволен. Обнял разведчика за плечи, велел ему помыться, поесть и ложиться спать. А Кириленко приказал установить непрерывное наблюдение: не подтянут ли немцы новые силы?

Удар будет нанесен в сумерках. Артиллерия и пехота отступивших из города подразделений справится с фашистскими танками, в крайнем случае свяжет их боем. А кавалеристы ворвутся в Кривой Рог с двух направлений. Осталось только получить разрешение командующего фронтом на эту операцию.

— Нет, Павел Алексеевич, — сказал командующий, когда Белов доложил ему по телефону о готовности начать атаку, — Немцы обтекают вас с севера и с юга, отходите к Днепру.

— Только одна ночь, — просительно произнес Павел Алексеевич. — И сто процентов гарантия. Превосходство в силах, внезапность — все на нашей стороне. Мы уничтожим гарнизон и возьмем город.

— Зачем? — устало произнес командующий. — Удержать Кривой Рог не сможем, сил у нас нет. Поэтому не теряйте времени, уходите к реке.

— Будет исполнено, — ровным, спокойным голосом ответил Павел Алексеевич, сдерживая гнев и обиду, кипевшие в нем.

11

По безводной, дышавшей жаром степи катился поток беженцев. Многие ехали на повозках, в бричках, но еще больше было пеших. Женщины на руках, на закорках несли откричавшихся, утомленных детей. Старуха с трудом волокла большой фанерный чемодан. Несколько простоволосых девушек прилегли под пыльным кустом, давая отдых ногам. На обочине два старика углубляли воронку: готовили могилу для трупа, завернутого в дерюгу.

Павел Алексеевич торопил коня, стараясь не встречаться взглядом с людьми. Не виноват он вроде бы перед ними. Делает все возможное, чтобы остановить немца. А совесть тревожила, не давала покоя. Как же это так? Что случилось? Почему уходим все дальше от границы, обрекая на муку мученическую невинных людей? Кто в ответе за горе народное? Какая доля ответственности лежит на тебе, генерал?

Угнетали его пожары. Ведь гибнут дома, посевы, машины — все, что создано долгим, кропотливым трудом.

А горело везде. По ночам метались на горизонте багровые сполохи. Когда ехали мимо сел, пламя, пожиравшее белые мазанки и соломой крытые клуни, ярко освещало дорогу. Длинные черные тени всадников качались на красной, словно бы кровью залитой земле.

При солнце огонь смирялся, стихал. В знойном воздухе клубился дым. Расползался он медленно, неохотно. Люди шли сквозь серую пелену. И настолько много было пожаров, что даже одежда пропиталась запахом гари.

Вместе с беженцами стремились на восток раненые красноармейцы, бойцы-одиночки, остатки воинских подразделений. Попадались артиллерийские орудия, военные грузовики. Но сколько ни посылал Павел Алексеевич разведчиков, они не обнаружили поблизости ни одной организованной воинской части. Кавалерийский корпус оказался единственной силой, способной задержать противника, дать возможность беженцам, обозам, мелким группам красноармейцев, гуртам скота уйти за Днепр. И хотя оставаться на правом берегу было очень рискованно, генерал Белов не торопил свои дивизии. Отправив к реке тылы и автотранспорт, кавалерийские полки отступали медленно, отражая наскоки передовых отрядов врага.

Наконец за желтым простором пшеничных полей голубоватой сталью заблестела вода. Лошади ускорили бег, жадно вдыхая влажный ветерок, потянувший с реки.

Штаб корпуса вышел к Днепру против населенного пункта Большая Лепетиха. Павел Алексеевич осадил на самой кромке берега своего дончака Победителя. Осмотрелся. Повсюду стояли грузовики, повозки, тракторы. Копошились, передвигались, спешили куда-то тысячи людей. И ни моста, ни парома, ни лодок…

Полковник Грецов вытер платком потное лицо, сказал сердито:

— Положение — хуже некуда. Ну, людей и коней переправим вплавь и на подручных средствах. А остальное? Орудия, тягачи, автомашины?

— За переправу отвечаете вы, Михаил Дмитриевич, — повернулся к нему Белов. — Пошлите по берегу энергичных командиров, пусть собирают все, что держится на воде. Я займусь обороной. Полки уже окапываются в степи. Но с воздуха, вы знаете, прикрыться нам нечем. Как только немцы засекут переправу, они засыпят нас бомбами. Спасение одно быстрота…

Подбежал запыхавшийся Кононенко, вскинул к козырьку руку:

— Товарищ генерал, на том берегу — пристань… Баржу пристанью сделали. Большая баржа, человек пятьсот поднимет!

— Отлично, разведчик! — повеселел Белов. — Используйте!

Не прошло и часу, как полковник Грецов остановил небольшой пароход, тащившийся навстречу течению. Капитан не хотел подчиняться, пришлось дать поверх судна пулеметную очередь. Трассирующие пули пронеслись над самой мачтой.

Грецов приказал Капитану взять на буксир баржу и вести ее к правому берегу, Начала пульсировать первая жилка переправы. А капитан Кононенко уже разыскал где-то катер и установил связь с речниками Днепровской флотилии,

Убедившись, что переправа налаживается, Павел Алексеевич приказал подтягивать к реке главные силы корпуса. В обороне оставить два полка. Захватив адъютанта Михайлова и нескольких бойцов, поехал на передовую.

Большое, словно разбухшее, солнце скатилось к горизонту, начал спадать зной. Павел Алексеевич не торопил коня. Опустив поводья, подремывал в седле. Не сразу увидел, как шарахнулись с дороги беженцы. Люди прятались в кюветы, в воронки.

— Товарищ генерал! — крикнул Михайлов. — Немец летит!

Самолет приближался с запада, Косые лучи солнца золотили его брюхо и крылья. Это был «хейшпель» — фашисты обычно использовали его для разведки. Не дай бог — засечет переправу, тогда не жди ничего хорошего!

— Товарищ генерал, ложитесь!

Белов передернул плечами и поворотил Победителя с дороги в ровную степь. Небольшой отряд поскакал за ним.

Как и думал Павел Алексеевич, конники в степи сразу привлекли внимание летчика. Немцы, привыкшие к безнаказанности, любили порезвиться в воздухе. Они даже за отдельными машинами, за отдельными бойцами гонялись ради спортивного интереса. А тут группа всадников и командир впереди!

«Хейншель», разворачиваясь, резко пошел на снижение.

Рассыпайсь! — крикнул Белов, пришпорив Победителя. Конь всхрапнул недовольно и помчался, набирая скорость. Не зря выбрал генерал этого неброского с виду дончака. Победитель вынослив, умен, неприхотлив. Боевой конь, а не для парада. Легко, стремительно несся он по степи, вытянув голову и прижав уши. Павел Алексеевич будто слился с ним воедино: конь понимал малейшее движение повода. Он замедлил бег, когда пулеметная очередь легла позади. Белов оглянулся. Кажется, все целы. Бойцы спешились, залегли. Верхом только генерал и Михайлов. А немец закладывает новый разворот. Ну, поманим его еще раз!

Белов Поскакал прямо по струнке, помогая фашисту лечь на боевой курс. Когда услышал за спиной стремительно нарастающий гул, резко повернул вправо. Пулеметная очередь утонула в реве мотора. «Хейншель» прошел так низко, что едва не зацепил брюхом землю.

Немец опять начал атаку. Белов даже пожалел: слишком страшную игру он затеял. Но раз начато — надо доводить до конца.

Фашист изменил тактику. Он теперь не спешил, не снижался до бреющего. Он густо поливал степь пулеметным огнем, потом разворачивался и начинал бить снова, Белов скакал то в одном направлении, то в другом, но все дальше и дальше от реки. Победитель устал, мыльными хлопьями выступила в пахах пена. Не споткнулся бы!

Самолет оглушил Павла Алексеевича ревом. Часто-часто пульсировали огоньки выстрелов. Белов смотрел вслед, ожидая, в какую сторону развернется фашист: вправо или влево? Но немец шел по прямой, постепенно набирая высоту и быстро уменьшаясь. Черточка, потом точка. И вот уже нет ничего на розовом горизонте. Только тут Павел Алексеевич заметил, что над степью сгущаются сумерки.

Ему захотелось упасть с коня на горячую землю и лежать, не двигаясь, долго-долго. Наверно, он мог бы заплакать. Не от радости. От опустошения, от нахлынувшей вдруг жалости к самому себе.

Подскакал адъютант Михайлов, спросил испуганно:

— Что с вами? Не ранены?

— Нет, вроде.

— Китель у вас на спине клочьями…

— Не знаю, — устало отмахнулся Белов.

12

Ночевать остались в полку, окопавшемся на голой равнине. Павел Алексеевич лег на чью-то шинель, приказав Михайлову разбудить в шесть. Но подняли генерала раньше, когда солнце только-только выкатилось на небосвод, а воздух был еще по-ночному прохладен.

— Идут танки! — доложил, волнуясь, командир полка. — С тыла! Или обошли нас, или заплутали в степи…

— Заплутались, — резко и уверенно сказал Белов. — Они прут не зная куда, а вы их неожиданно… Сколько там?

— Не меньше тридцати машин. Я приказал развернуть фронтом к ним все эскадроны и обе батареи. За коноводов боюсь, за тыл…

— Поздно бояться! Теперь только одно: сидеть на месте, не трусить, бить! Все командиры, все политруки — в первую линию!

Сам быстро добежал до неглубокой траншеи, спрыгнул, лег среди бойцов. Телом чувствовал, как все явственнее-подрагивает сухая, закаменевшая земля.

Немецкая колонна на ходу перестраивалась в боевой порядок, чтобы сразу всей массой навалиться на обороняющихся. Над машинами серыми клубками вспыхивал дым выстрелов.

Ударили противотанковые пушки и полковые орудия. Били они с короткой дистанции. По хорошо видным целям. В самом центре немецкой линии загорелся танк. Другие резко прибавили скорость.

— В блиндаж! — Михайлов тянул генерала за локоть. — Скорей в блиндаж! Не место вам здесь!

— Верно! — Глаза Белова сощурены, зубы обнажены в злой усмешке. — Верно, Михайлов, не место! — говорил он, глядя на приближающиеся машины. Схватил с бруствера чью-то гранату, на ощупь проверяя запал.

Взметнулось пламя, сразу угасшее в черном дыму. Хлестнуло в лицо земляной крошкой. Кто-то взвыл, запричитал рядом. За грохотом взрывов почти неразличим был лязг гусениц.

Бойцы поднимались в окопах, бросали вперед, в дым, бутылки с горючкой. И Белов тоже вскочил, и закричал что-то, и бросил в черную наползавшую громадину свою гранату.

Михайлов повалил генерала на дно окопа, упал сверху. Хлынул сухой песок, они чуть не задохнулись от пыли. А потом сразу стало как-то светлее и тише. Только рядом назойливо, безостановочно стрекотал пулемет. Но вот смолк и он.

Реже били орудия. Гул танковых двигателей быстро удалялся. Зато густого, маслянистого дыма становилось все больше. Тяжелый, удушливый, он медленно расползался над землей. Солнце едва просвечивало сквозь его черные космы.

Поблизости Павел Алексеевич видел два горящих танка и опрокинутую бронемашину. Возле нее сидел на краю воронки красноармеец. Он удивленно смотрел на броневик и окровавленной рукой трогал колесо машины. Колесо крутилось.

Подошел командир полка. Оба рукава гимнастерки обгорели выше локтя. В глазах — сумасшедший блеск, Сказал торопливо:

— Немцы-то, товарищ генерал, как мы их, а?! Двенадцать штук угробили!

— Точно?

— Плюс-минус одна-две машины… В таком-то дыму… Остальные теперь пятки смазывают, пока бензина хватит… А у нас четыре орудия… Людей подсчитываем. — Помолчал, добавил просительно — Вам бы уехать, товарищ генерал.

— От греха подальше? — улыбнулся Белов.

— С меня ведь спросят, случись что.

— Ладно, уеду, — сказал Белов. — А вы через два часа снимайтесь. Оставьте небольшой заслон и отходите к переправе.

Коновод подвел Победителя, тот заржал, потянулся к хозяину. Павел Алексеевич достал из кармана кусочек сахара. Конь дохнул на протянутую ладонь, захрупал, довольный…

В степи, поравнявшись с Беловым, адъютант Михайлов произнес тихо, но непоколебимо:

— Извините, товарищ генерал, о случившемся я доложу комиссару корпуса. И про самолет, и про то, как вы очертя голову под танк лезли. Пусть комиссар знает.

— Ну, под танк я, положим, не лез, — ответил Павел Алексеевич, окидывая взглядом своего неизменного спутника. Нравился ему этот крепыш с большой, рано начавшей седеть головой. Всяких адъютантов довелось видеть Белову. Были среди них способные даже на самоунижение, лишь бы угодить начальству. А старший лейтенант Михайлов — человек другого склада. Очень серьезный, аккуратный и исполнительный, он никогда не терял собственного достоинства. Улыбался Иван Васильевич Михайлов редко. Шутку от него почти не услышишь. Его считали угрюмым, но лишь те, кто мало знаком с ним. За внешней суровостью скрывалась душа добрая, заботливая и восприимчивая. Для товарищей Иван Васильевич готов отдать все. О себе думал в последнюю очередь.

— Что вы улыбаетесь, товарищ генерал? — В голосе Михайлова прозвучала обида. — Я правильно сказал. И комиссару обязательно доложу. Пусть примет меры.

— Воля ваша, Иван Васильевич, — ответил Белов. — Я поступал, как требовали обстоятельства.

За две ночи через Днепр переправились все обозы и беженцы, все полки кавалерийского корпуса и разрозненные стрелковые подразделения. Утром 22 августа полковник Грецов доложил генералу: переправа завершена.

Вскоре после восхода солнца над рекой появились вражеские бомбардировщики. Они шли тремя волнами по девять штук в ряд.

Бомбы взметывали кипящие фонтаны воды, сыпались, на дома и сады, на покинутые баржи и лодки. Но немцы опоздали: конники уже ушли из Большой Лепетихи.

На восточном берегу Днепра занимали оборону стрелковые части. А кавалерийский корпус впервые с начала войны отводился на отдых.

13

Преследуя отступавшие советские войска, гитлеровцы сумели в нескольких местах форсировать реку. Под Каховкой фашистов сразу же удалось отбросить, плацдарм был ликвидирован. Но возле Днепропетровска, на важнейшем направлении, немцы закрепились на левом берегу, подтянули крупные силы. Бои там не затихали. Советская пехота атаковала раз за разом, но откатывалась под ураганным огнем, неся очень большие потери.

Дошло до того, что один стрелковый батальон повел в атаку сам командующий Южным фронтом генерал армии Тюленев. Хотел, как в молодости, как в Первой Конной, зажечь бойцов личным примером. Но в самом начале атаки был ранен, его унесли с поля боя. А батальон залег на голом месте и был уничтожен минами, снарядами и многослойным пулеметным огнем.

Вместо Тюленева командовать Южным фронтом назначен был генерал-лейтенант Рябышев. Эта новость не обрадовала Павла Алексеевича. Полтора десятилетия прошло с той поры, когда он, молодой командир полка, увез у комбрига жену. Но как знать, не таит ли Дмитрий Иванович обиду до сей поры, не отразится ли это на служебных взаимоотношениях?! Хуже нет, когда к важным делам примешивается что-то субъективное, личное.

Павел Алексеевич как раз собирался подать командующему рапорт с просьбой послать в Шую красноармейца, чтобы отвез семье денежный аттестат, личные вещи, небольшую посылку… При Тюленеве не успел, теперь самолюбие не позволит.

На первый вызов к новому командующему шел настороженный, заранее приготовившийся к отпору. Но Дмитрий Иванович встретил его спокойно, по-деловому. Сказал, что слышал о корпусе Белова много лестного. Расспросил, в чем корпус нуждается, прибывает ли пополнение, откуда поступает конский состав.

Напряженность растаяла. Павел Алексеевич, скрывая любопытство, исподволь разглядывал Рябышева. Да, постарел бывший красавец комбриг, стал солидный, осанистый. Только волосы, как прежде, густые, ершистые. В руках у Дмитрия Ивановича трубка с изогнутым чубуком. То повертит ее, то в рот сунет. Раньше, кажется, не курил он трубку. А может, забылось — ведь столько времени пролетело.

Речь шла все о том же — о вражеском плацдарме возле Днепропетровска. Необходимо вскрыть этот нарыв, но как? Сил во фронте мало. Возможно, Ставка разрешит использовать войска резервной армии, однако она еще в стадии формирования. Разумеется, штурмовать заранее подготовленную оборону противника — задача не для кавалеристов. И все же Белову надо готовиться к этому. Корпусу будут приданы сильная артиллерия, танки, бомбардировщики.

— Я понимаю важность операции, — хмуро сказал Павел Алексеевич. — Но корпус мы загубим, потеряем лучшие кадры.

— Только в крайнем случае. Кавалеристов введем лишь в самом крайнем случае, — заверил Рябышев.

Когда остались в кабинете вдвоем, Дмитрий Иванович, вертя в руках трубку, спросил:

— Как семья, Павел Алексеевич? Успела выехать?

Белов не ждал, что Рябышев заговорит об этом. Ответил с излишней поспешностью:

— Едва выбрались из Одессы. Все бросили там. — Помолчал, хмурясь, и произнес решительно: — Вот что, Дмитрий Иванович, не хотел просить, а приходится… Надо к семье бойца послать. Вещи отвезти, аттестат… Без гроша они.

— О чем речь! — Рябышев смотрел в окно: что-то, казалось, очень интересовало его там. Говорил невнятно, мешала трубка в зубах. — Давайте бумагу, я немедленно подпишу.

Павел Алексеевич тут же, в кабинете, написал рапорт.

Закончив дела, генералы расстались как давние хорошие знакомые. И все же не было у Павла Алексеевича ясности на душе. Сам удивлялся. Неужели это ревность, которую не смогли заглушить ни годы, ни война?

Надо взять себя в руки и отринуть все это. О Рябышеве думать спокойно и объективно, только как о начальнике, как о командующем фронтом.

А кого послать в Шую, к семье? Бобылева?

Еще до войны, весной, явился к Белову с каким-то поручением молодой боец. Подскакал галопом, метрах в ста спрыгнул с коня — и бегом к генералу. Доложил четко, весело. Павел Алексеевич даже улыбнулся, глядя на него. Нос курносый, глаза серые, озорные.

Заговорил с ним. И обрадовался, узнав, что красноармеец — земляк, из Иваново-Вознесенска. Бывал в Шуе, даже улица, на которой вырос Белов, знакома ему.

Потом несколько раз видел Бобылева мельком, всегда испытывая приятное чувство. Его и надо отправить. Стремительный, расторопный, напористый — наверняка доберется до дома.

— Михайлов, ты Бобылева помнишь?

— Он в эскадроне связи.

— Вызови.

Боец словно за углом ждал — прибыл через пять минут. Остановился, чуть запыхавшись, вскинул руку к пилотке.

— Быстро, — одобрил Павел Алексеевич.

— А я, товарищ генерал, пешком ходить не умею. Аллюр три креста!

— Это как раз то, что нужно, — кивнул Белов. Вручил красноармейцу документы, деньги, посылку. А Михайлову сказал — Когда Бобылев вернется, перевести его в комендантский эскадрон. Пусть командует отделением.

14

— В пятой дивизии непорядок, — доложил начальник штаба. — Дуэль затеяли.

Грецов назвал фамилии, хорошо знакомые Белову, Один — командир эскадрона, другой — артиллерист. Молодые, смелые товарищи, в боях показали себя орлами.

— Черт возьми! Из-за женщины?

— Точно. Медички там как на подбор.

— Баранов где?

— Генерал Баранов с температурой лежит, простудился.

— А эти, дуэлянты?

— Развели их, оружие отобрали.

— Стрелялись?

— Нет, на шашках.

— Истинные кавалеристы! — усмехнулся Белов. — Ну, покажу я этим благородным рыцарям донжуанство на фронте! Пусть к двадцати ноль-ноль соберут в штабе дивизии комсостав.

Велел седлать Победителя. По дороге обдумывал, как говорить с людьми. Наказывать-то рука не поднимется. Измотались конники за два месяца в боях и походах. Палило их солнце, мокли они под дождями. Падали рядом товарищи, обливаясь кровью. И вдруг — отдых, разрядка, никакого напряжения. Вот и потерял кое-кто правильные ориентиры.

Генерал стремительно вошел в просторную горницу — прозвенели в тишине шпоры. Командиры стояли навытяжку возле стен. Белов не поздоровался, не предложил сесть. Медленно обвел взглядом знакомые лица, сказал резко:

— Умереть в бою — слава! Умереть в драке — позор! Дуэлянтам — домашний арест до конца отдыха. Всех женщин из дивизии отправить в распоряжение начальника санслужбы фронта. Не умеете ценить — обходитесь без них! — Помолчал, заговорил тише, с укором — Ваша кавалерийская дивизия имени Блинова — одна из старейших, одна из самых прославленных в Красной Армии. Сколько подвигов совершено под ее Знаменем! А вы? Заболел комдив — и порядок насмарку? Стыдно за вас! Стыдно!

Командиры стояли потупившись. У многих пылали щеки. Генерал повернулся. Вновь звякнули в тишине шпоры.

Сел на Победителя, поскакал по дороге навстречу вечерней прохладе, тянувшей с полей. Ветер приятно освежал горевшее лицо. Сам, оказывается, переволновался, пока произносил хлесткую речь.

15

Главнокомандующий Юго-Западным направлением маршал Буденный прислал за Беловым самолет. Павел Алексеевич знал, почему вызывают: был предварительный разговор со штабом Главкома. Резервная армия стала теперь 6-й армией и привлечена к боевым действиям. Белову предлагали возглавить ее.

Это большая честь. Однако Павел Алексеевич от назначения решил отказаться. Оставшись в своем корпусе, он принесет больше пользы, чем командуя армией. Нет, он не принадлежал к числу «оголтелых» кавалеристов, которые до сих пор продолжали считать, что конница была и остается важнейшим родом войск. Он любил кавалерию не меньше «оголтелых», но это не мешало ему понимать, что лошадь в современной войне все больше отходит на задний план, она не способна конкурировать с танками и самолетами.

Конечно, конница и теперь воюет неплохо, не уступая пехоте. Но, пожалуй, главным образом потому, что у пехоты мало машин, она топает на своих ногах. А у кавалериста — четыре добавочные.

Закалившийся в боях корпус превратился в слаженный, легко управляемый организм. Павел Алексеевич так и воспринимал его как огромное живое существо. Белову казалось, что незримые нити, словно бы нервы, связывают его со всеми частями и подразделениями, он чувствовал пульс полков и эскадронов. Позади, возможно, осталось самое трудное — психическая ломка, вызванная неудачным началом войны. Бойцы и командиры поняли, что могут успешно бить противника — этого как раз недоставало в других соединениях, переживших трагедию беспорядочного отступления. А беловцы ни разу не отходили без приказа, не потерпели ни одного поражения, хотя сами порядочно насолили фашистам. Новички, прибывшие с пополнением, быстро перенимали опыт ветеранов, проникались верой в свои силы и презрением к врагу.

С таким корпусом воевать было надежней, лучше, чем с новой армией. Да и не только это…

Павел Алексеевич опасался, что хорошо отлаженный организм, созданный долгим трудом, может оказаться в руках военного ремесленника, человека равнодушного и бесталанного. Сейчас, в трудные дни, одна неподготовленная, необдуманная операция может загубить, обескровить корпус — любимое детище Белова. Лучше уж он обойдется без высокого поста.

С такими мыслями прибыл Павел Алексеевич в штаб Главкома Юго-Западного направления, располагавшийся в бывшем доме отдыха недалеко от Полтавы. Место здесь тихое. Небольшие дома и флигели укрывались под густыми кронами кряжистых сосен. Чистота, дорожки посыпаны красным песком. Многочисленный аппарат Главкома неплохо обжился на этом курорте.

Буденный принял Белова сердечно. Холодные глаза маршала потеплели, когда жал руку бывшему конармейцу и бывшему своему помощнику для поручений. Много старых знакомых выдвинул маршал в последние годы на большие должности. Перед войной три четверти высшего комсостава Красной Армии составляли выходцы из Первой Конной. Надежные, преданные люди, да только похвалить почти некого: за два месяца войны откатились аж до Днепра. Таких кадровых соединений, как корпус Белова, осталось совсем немного. Даже в Москве, в Ставке, интересуются этим кавкорпусом.

Семен Михайлович вручил Белову благодарственный приказ личному составу соединения. Спросил, какая помощь требуется в первую очередь.

— Нужны пулеметы. Нужна артиллерия, чтобы возместить потери.

— Дадим немного. По батарее горных стосемимиллиметровых минометов выделю на дивизию. — Семен Михайлович старательно поправил подусники. — Есть мнение на армию тебя двинуть. Сам ты как? Потянешь?

— Товарищ маршал, прошу оставить на прежней должности. Я кавалерист с первых дней службы.

— Знаю. Все мы кавалеристы. Однако Триандафиллов в пример тебя ставил. А он большой специалист по пехоте.

— И все же я — конник, товарищ маршал. Скорость, маневр, удар — это мне по душе…

— Разве не ты до корпуса командовал девяносто шестой горнострелковой дивизией?

— Я, но недолго.

— Зато какую дивизию сумел сколотить! Одна из лучших у нас. В полном порядке отошла с боями до самого Днепра. Держала переправу, пока десять тысяч автомашин на левый берег баржами перебросили.

— Там командир хороший.

— И твоя заслуга немалая.

— Спасибо, Семен Михайлович. И все же прошу — не отпускайте из конницы. Пока приказ не подписан…

— Ладно, учтем, — улыбнулся маршал. Он в общем-то доволен был тем, что Белову не хочется покидать кавалерию. — К члену Военного совета загляни, с ним побеседуй. Его слово веское…

В деловых встречах и разговорах пролетело время. Когда Павел Алексеевич вышел на крыльцо штабного дома, под кронами сосен было уже сумрачно. С запада ползли низкие, рыхлые тучи, сыпя нудным дождем. Тяжелые капли срывались с веток. Потемнели от сырости песчаные дорожки.

Дверь открылась, появился Семен Михайлович.

— Чего раздумываешь, генерал?! Погода нелетная? Автомашину дам. — Помолчал, толкнул Белова в плечо: — Остаешься в своем корпусе, решено. А то, что за конницу душой болеешь, одобряю. Конница еще покажет себя!

— В шестую армию кого направили?

— Генерала Малиновского пошлем, Родиона Яковлевича.

— Понятно, — сказал Белов, ощутив вдруг странное чувство. Малиновский — хороший знакомый. Белов изрядно помог ему под Кишиневом, когда корпус Родиона Яковлевича попал в трудное положение. А теперь Малиновский станет командармом, придется, возможно, воевать в его подчинении… Не отказался ли Павел Алексеевич от быстрого роста, от своей удачи? Не придется ли ему со временем пожалеть об этом?!

16

К концу августа на советско-германском фронте все отчетливей стало проявляться равновесие сил. Фактор внезапности, помогавший фашистам, перестал оказывать свое влияние. Да и потери гитлеровцы понесли немалые. Почти половина их танков осталась на полях сражений. Пехота нуждалась в большом пополнении. А количество советских войск тем временем значительно возросло. Была проведена мобилизация, перестраивалась на военный лад промышленность.

Чтобы не выпустить из своих рук инициативу, гитлеровское командование решило нанести новый удар, рассчитанный не на перевес в силах, а на то, что советские армии еще не окончательно оправились от шока, что советская Ставка мало маневрирует войсками, упрямо руководствуясь принципом — любой ценой удерживать территорию.

Ослабив другие участки фронта, немцы создали севернее Киева мощную ударную группировку генерала Гудериана. С юга, в обход города, двигалась танковая группа генерала Клейста. Угроза окружения большой массы советских войск с каждым днем делалась все реальней. О нависшей катастрофе несколько раз предупреждал Верховного Главнокомандующего генерал Жуков.

Когда стало ясно, что противника не остановить, Военный совет Юго-Западного направления доложил Сталину: надо немедленно отвести армии из образующегося мешка на тыловые рубежи. Ведь во вражеское кольцо могло попасть около миллиона бойцов и командиров с большим количеством оружия. Но Верховный Главнокомандующий распорядился удерживать Киев. Одновременно в угрожаемый район начали стягиваться соединения для контрудара по наступавшим гитлеровцам. В числе этих соединений был и корпус Белова. По замыслу Верховного Главнокомандующего, кавалеристы должны были закрыть разрыв, образовавшийся между Юго-Западным и Брянским фронтами на участке Копотоп — Новгород-Северский.

Павел Алексеевич находился со своими конниками в пути, еще не зная новой задачи. Воспользовавшись свободным временем, он записывал:

11 сентября 1941 года. Перегнал на марше 9-ю Крымскую кавдивизию. Ночевал в Лычково, куда приехал в темноте. Квартира у одинокой женщицы. Заказали с комиссаром жареную утку и заплатили за нее 30 рублей. Вот сколько с нас содрали!

12 сентября 1941 года. Кобеляки. Выехал в шесть утра. Дорога удовлетворительная. Корпус хорошо управляется, и я за него спокоен. Пользуясь тем, что часть сил корпуса должна двигаться через Полтаву, решил выехать вперед в штаб Главкома. Прибыв туда, узнал новость: вместо товарища Буденного назначен маршал Тимошенко. Я попал как раз в тот момент, когда оба маршала приехали в штаб. Был приглашен на доклад начальника штаба. Генерал Покровский доложил, что одна крупная танковая группировка противника прорвалась где-то В районе Чернигова, а другая группировка продвигается юго-западнее Кобеляк. Таким образом Юго-Западный фронт находится под явной угрозой окружения.

При мне маршалу Тимошенко была доложена шифровка командующего фронтом генерал-полковника Кирпоноса. Последний просил разрешения переменить место штаба фронта, перенести его на восток, дабы оказаться вне района окружения. Маршал Тимошенко принял решение отказать в этой просьбе, указав: если войска попадут в окружение, то штаб фронта должен ими управлять, оставаясь с войсками, а не отрываться от войск. Мне приказано прибыть завтра к Тимошенко, и я поехал ночевать в Полтаву.

13 сентября 1941 года. Ночевал в гостинице. Обстановка в Полтаве нервная, напряженная. Много беженцев. Рано утром 5-я блиновская кавдивизия в большом порядке прошла через город. Полковые оркестры играли марши, эскадроны проходили с песнями. Все это создает бодрое настроение и хорошо действует на гражданское население. Завтракать пошли в местный кафетерий.

Дождавшись подробных сведений из штаба корпуса, я поехал к маршалу Тимошенко. В ожидании приема зашел к маршалу Буденному, у которого и находился. Семен Михайлович расстроен событиями. Ко мне он относится исключительно тепло, хвалит действия корпуса.

Обстановка на фронте очень сложная. Сведения о двух прорывах противника подтверждаются. Очень активно действуют небольшие группы танков.

Маршал Тимошенко принял меня хорошо. Говорили около двух часов. Присутствовал и Буденный. У меня сложилось впечатление, что маршал Тимошенко изменит дело к лучшему. Я выехал в штаб корпуса, который должен ночевать в Диканьке.

15 сентября 1941 года. Корпус усиливается танками и пехотой. Мы именуемся конно-механизированной группой. Ко мне прибыл командир 129-й танковой бригады полковник Копылов. Готовимся наступать. Сегодня большой марш, на 60 километров, да еще ночью. Для конницы это тяжело, но корпус идет хорошо.

17

Войска Юго-Западного фронта продолжали обороняться на своих рубежах, хотя судьба их была уже решена. 16 сентября танковые клещи врага замкнулись. Несколько советских армий оказалось в кольце. Гитлеровцы начали уничтожать их, сдавливая со всех сторон. Это было очень тяжелое поражение, приведшее к огромным потерям, открывшее немцам путь в Донбасс, на Харьков и на Орел.

Верховный Главнокомандующий приказал пробить коридор к киевской группировке, вывести из кольца окруженных. Ио слишком мало имелось для этого войск.

Кавкорпус Белова еще на марше получил задачу наступать на город Ромны. Не было времени для проведения разведки, для организации боя. Павел Алексеевич рассчитывал только на неожиданность удара и на опыт кавалеристов, умевших быстро осваиваться в любой обстановке.

Передовой отряд корпуса отбросил боевое охранение немцев и с ходу захватил пригород Роми — Засулье. Дальше дело пошло медленнее. Фашисты не давали конникам переправиться на западный берег реки Сулы, несколько раз предпринимали контратаки.

Обычно, почувствовав угрозу с фланга, немцы спешили отойти, чтобы потом ударить в другом месте. Но под Ромнами фашисты оборонялись с особым упорством. Белову докладывали: гитлеровцы держатся до последней возможности, гибнут, но не отступают. Отмечено несколько рукопашных схваток.

У Павла Алексеевича не было времени размышлять о причине такого сопротивления. Лишь через много лет прочитает он дневниковую запись, сделанную тогда немецким танкистом, генерал-полковником Гудерианом:

«18 сентября сложилась критическая обстановка в районе Ромны. Рано утром на восточном фланге был слышен шум боя, который в течение последующего времени все более усиливался. Свежие силы противника — 9-я кавалерийская дивизия и еще одна дивизия, совместно с танками, — наступали с востока на Ромны тремя колоннами, подойдя к городу на расстояние 800 метров. С высокой башни тюрьмы, расположенной на окраине города, я имел возможность хорошо наблюдать, как противник наступал. 24-му танковому корпусу было поручено отразить наступление противника… Затем последовал налет авиации русских на Ромны. В конце концов нам все же удалось удержать в своих руках город Ромны и передовой командный пункт. Однако русские продолжали подбрасывать свои силы по дороге Харьков — Сумы и выгружать их у Сум и Журавки. Для отражения этих сил противника 24-й танковый корпус перебросил сюда из района котла некоторые части дивизии СС „Рейх“ и 4-й танковой дивизии.

Угрожаемое положение города Ромны вынудило меня перевести свой командный пункт обратно в Конотоп».

Немецкие солдаты знали, что в городе находится сам Гудериан, их кумир, имя которого известно всей Германии. Может быть, впервые с начала войны получили они приказ не отступать ни на шаг. Оставшись без горючего, фашисты закапывали танки в землю, встречали конницу огнем орудий и пулеметов.

Трудно, очень трудно кавалеристам вести бой с танковыми частями. Генерал Белов все больше мрачнел, выслушивая доклады подчиненных. 5-й кавалерийский полк, наступавший на ловом фланге, был внезапно атакован мотопехотой. Полк не дрогнул, не отступил, хотя половина людей погибла. Убит и командир полка Соболев. 129-я танковая бригада, пытавшаяся ворваться в Ромны, потеряла почти все боевые машины. На нее рассчитывать нечего. Кононенко прислал донесение: с запада движутся большие вражеские колонны.

В середине дня 21 сентября танковая и моторизованная дивизии фашистов сами перешли в наступление. Немцы действовали стремительно, рассчитывая окружить конницу и уничтожить ее. Однако Белов успел заранее отвести в леса части Баранова. 9-я Крымская дивизия тоже начала отходить, прикрываясь арьергардами. От пехоты она оторвалась бы без труда. Но танки и грузовики двигались быстрее кавалеристов. Фашисты старались охватить фланги. Крымская дивизия отступала с тяжелыми боями и лишь вечером, в темноте, вышла из наметившегося кольца. Ее сразу пришлось отвести на отдых и пополнение. Больше тысячи бойцов потеряла она под Ромнами.

Утром немцы попытались возобновить наступление, но натолкнулись на хорошо подготовленную оборону. На их пути встала 5-я имени Блинова кавалерийская дивизия вместе с подоспевшей из тыла 1-й танковой бригадой полковника Хасина.

Противник оставил на поле боя двенадцать танков, полтора десятка грузовиков и откатился назад. Установилось затишье.

18

Павел Алексеевич уж и не надеялся, что посланный в Шую красноармеец Бобылев сумеет разыскать корпус, переброшенный на другой участок фронта. Нелегко это в сумятице общего отступления, когда даже командиры соединений не знают, кто у них справа, кто слева.

А Бобылев явился как ни в чем не бывало! Прибыл прямо к обеду: усталый, отощавший, но, как всегда, веселый, с озорной усмешкой в серых глазах.

Павел Алексеевич усадил его рядом с собой, начал расспрашивать. Узнав, что дома все в порядке, поинтересовался:

— Как же ты нашел нас?

— А я, товарищ генерал, в Харькове на вокзале свой наблюдательный пункт устроил. Трое суток дежурил. Увижу кого с кавалерийскими петлицами — сразу к нему: не из нашего ли корпуса? В конце концов наскочил на своих. Пушкари орудия на ремонт привозили. С ними и вернулся.

После обеда Павел Алексеевич ушел в отведенную для него комнату. Закрывая дверь, сказал Михайлову:

— Отдохну полтора часа.

Сел к столу, осторожно вскрыл пакет. Вытащил фотографию и едва не застонал от нахлынувшей тоски; две пары родных глаз смотрели на него с надеждой и грустью. Недавно сфотографировались Наташа и Галя, специально, чтобы отцу послать.

Поднес фотографию ближе, ощутил чуть заметный запах духов и, закрыв глаза, прикоснулся к снимку губами.

19

Беда пришла неожиданно. Ничто не говорило о том, что немцы собираются атаковать. За несколько дней — ни одного орудийного выстрела. Разведка не засекла появления новых частей. Штаб корпуса, расположившийся в селе Васильевке, был занят укомплектованием поредевших полков. Положение казалось устойчивым, прочным, И вдруг 27 сентября позвонил начальник разведки 5-й кавдивизии майор Кулемин:

— Товарищ генерал, немцы атакуют большими силами! Фронт прорван, дивизия разрезана пополам. Часть танков повернула к вам, на Васильевку.

— Когда?

— Вот сейчас, я их из окна вижу! Минут через пятнадцать будут… Кончаю, ведем бой!

Приказав Грецову приготовиться к обороне, Павел Алексеевич вскочил в «эмку», сказал шоферу:

— В хозяйство Хасина, быстро!

К счастью, танковая бригада была неподалеку, на окраине села. Прозвучал сигнал тревоги, со всех сторон ринулись к машинам танкисты. Павел Алексеевич поставил Хасину задачу: замаскировать танки во дворах и в садах, встретить противника губительным огнем с места.

На восточной окраине Васильевки уже гремели выстрелы. Фашистские стальные машины колонной двигались по улице, стреляя в обе стороны. Оставив «эмку», Белов по огородам, прыгая через плетни, побежал к штабу. Сзади Павла Алексеевича прикрывал Бобылев. Возле штаба оборонялось человек сорок. Пылала хата, в которой жил генерал. Чадил подбитый бронеавтомобиль.

Немецкая колонна прошла не задерживаясь. Хладнокровный Кононенко насчитал пятьдесят два танка. Там, куда они повернули, стоял истошный крик, ржали лошади, густо трещали выстрелы.

Охваченные паникой красноармейцы и местные жители бежали по дороге на Михайловку. Туда же устремились коноводы с сотнями лошадей, грузовики, повозки. Немцы расстреливали их из танковых пушек. Люди шарахались от дороги, повозки и машины сталкивались, опрокидывались.

Смотреть на это бегство, на эту бессмысленную гибель не было сил. А что сделаешь? Вслед за танками на улице появились немецкие мотоциклисты и грузовики с пехотой. Штаб, отстреливаясь, начал отходить к Михайловке.

Не помоги полковник Хасин, в этом бою погибли бы и тыловые подразделения, и коноводы, и многие работники штаба. Но Хасин точно выполнил приказ генерала. Когда голова вражеской колонны приблизилась к засаде, советские танкисты открыли меткий огонь. Немцам негде было развернуться. Потеряв несколько машин, они начали пятиться и ушли в сторону Штеповки. Следом распространялась пехота.

Павел Алексеевич перенес свой командный пункт в село Михайловку. Сюда к нему поступали неутешительные сведения. 9-я Крымская дивизия оказалась в окружении. Связь с ней только по радио. Белов приказал крымцам ночью выйти к главным силам по лесным дорогам. 5-я кавдивизия генерала Баранова, которую фашисты тоже пытались отрезать, сразу прорвала кольцо, но у Баранова осталось только два полка. Третий отброшен вражескими танками к Крымской дивизии, а четвертый отошел в Михайловку и прикрывает теперь штаб корпуса.

Радисты перехватили победное сообщение командира 25-й моторизованной дивизии гитлеровцев. Немецкий генерал доносил своему командованию, что кавалерийский корпус разбит и рассеян на мелкие группы.

Поторопился фашист с выводами, хотя положение конников действительно было неважным. В первую очередь требовалось быстро собрать части в единый кулак. А это затруднялось не только давлением противника, но и погодой. С вечера зарядил холодный проливной дождь. Раскисли дороги. Промозглый туман окутал леса.

Враг одержал серьезную победу, продвинулся на восток. Гитлеровцы захватили районный центр Штеповку — узел дорог. Туда вошли 25-я моторизованная и 9-я танковая дивизии из группы Гудериана. Остановились и ждали горючего.

Давно не слышал Белов столько упреков и нареканий, сколько посыпалось на него теперь. И поделом. Он сам строго взыскивал с подчиненных за каждую неудачу. Однако Павла Алексеевича удручала не столько потеря Штеповки, сколько упадок боевого духа в корпусе. Перед глазами стояла страшная картина панического бегства из Васильевки. Ничего подобного у конников еще не бывало. И если это случилось сегодня, то может повториться и завтра. Тревожный симптом.

Даже сам Павел Алексеевич не чувствовал прежней уверенности. Ослабла вера в свое мастерство, в умение найти выход из любого положения. Сказалась, вероятно, неудача под Ромнами, сказались большие потери. И еще неудача, и снова потери. И осень: холод, унылые горизонты, оголяющиеся леса, беспросветный дождь. Если уж у него, опытного, пожилого человека, тоскливо сжимается сердце, если даже к нему подкрадывается сомнение, то каково бойцам, особенно молодым, недавно попавшим на фронт?!

Сейчас корпусу нужна победа, способная вновь окрылить людей. Но можно ли думать об этом, когда дивизии едва начали залечивать раны? «Можно и нужно! — сказал себе Павел Алексеевич. — Наперекор всему следует подготовить победный бой. Эта задача самая главная».

Фашисты теперь не ждут от конников решительных действий. И погода такая, что только в хатах сидеть. Кононенко докладывает: немецкие колонны с горючим застряли в грязи. Мотопехота тоже. Гитлеровцы на руках тащат машины по разбитым дорогам от села до села. Это — в пользу Белова. А против? Да хотя бы то, что у врага войск в несколько раз больше. Полсотни танков — как минимум. А у Белова — шестнадцать. Резервов нет, помощи ждать не от кого… Но наступать все-таки надо. И наступать так, чтобы добиться успеха.

Если кто и способен помочь конникам, так это 1-я гвардейская мотострелковая дивизия полковника А. И. Лизюкова. Она недавно прибыла на фронт и сосредоточилась в пятнадцати километрах от Михайловки, в районе, очень выгодном для удара по штеповской группировке врага. Однако дивизия эта входит в состав соседней 40-й армии, у которой своя задача.

И все же попробовать стоило. Если полковник Лизюков настоящий командир — военная косточка, — он поймет, что нельзя упускать открывшуюся возможность. Немцы отдыхают, ничего не ждут, не знают о подходе гвардейцев.

Велел седлать коня — на «эмке» по такой грязи не доедешь и до околицы. Конечно, не совсем удобно командиру корпуса отправляться на поклон к полковнику, но дело прежде всего.

Павел Алексеевич терпимо относился к человеческим недостаткам и слабостям. Что поделаешь — идеальных людей нет. Важно, чтобы эти недостатки не мешали службе, работе. Не прощал он лишь фальши, наигрыша, рисовки. Искреннему, честному человеку нет необходимости корчить из себя бог весть что. Каков есть, таков есть. Только лгуны, глупцы или беспринципные деляги напускают вокруг себя туман, страшатся естественности. Причем некоторые делают это даже не нарочно, фальшивые маски прилипают к ним как-то сами собой.

В Лизюкове сразу понравилась Павлу Алексеевичу простота. Слова, улыбка, жесты — все у него открытое, искреннее. Хохочет от души. Сам не выдержишь — засмеешься. Голос звучный, напористый. Лицо круглое, волосы редкие — лысеет.

Разговаривать с Лизюковым было легко. Он быстро уловил мысль Белова, развернул карту.

— Мы, товарищ генерал, сами обратили внимание — нависаем над Штеповкой. Противник там очень сильный, к тому же не наша полоса… Однако удар с двух сторон меняет дело. Маленькие Канны — проучить надо этих оголтелых «завоевателей». Очень уж беспардонно вперед лезут.

— Полоса другой армии, — напомнил Белов. — Как с этим, Александр Ильич?

— Э, товарищ генерал, не для командарма же мы воюем. Грех бездействовать в такой ситуации. — Прищурился весело: — В случае неудачи скажу, что Белов сосватал, не устоял я перед соблазном.

— Вот это да! — в тон ему ответил Павел Алексеевич. — Если победа, то пополам, а неудача — на мои плечи?! Равноправный договор, ничего себе!

— Все равно так будет, товарищ генерал. Кто старше, с того спросят. — И, посерьезнев, добавил: — Командарму, товарищу Подласу, я, разумеется, доложу… Завтра.

— Отлично. — Павел Алексеевич пригладил пальцем небольшие колючие усы. — Атаку начнем на рассвете. Давайте сейчас условимся о деталях. Чем скорей мы ударим, тем лучше.

…Утро 30 сентября оказалось дождливым и хмурым. Павел Алексеевич еще затемно выехал на выносной командный пункт, подготовленный возле селения Гастробуров на высоте 219,4. Кутался в большую тяжелую бурку, спасавшую от промозглого холода. Под копытами Победителя противно чавкала грязь.

Рядом, стремя в стремя, ехал новый комиссар корпуса Алексей Варфоломеевич Щелаковский. Ему хуже — не очень-то греет плащ-палатка, накинутая поверх шинели. В седле держится превосходно. Еще бы — донской казак. В корпус прибыл с должности начальника политуправления округа, но даже при сидячей кабинетной работе не растолстел, не потерял кавалерийской выправки. Энергичный, худощавый, подвижный, Щелаковский не скрывал своей радости, что снова попал в конницу, в боевое соединение.

Белов опасался: начнет новый комиссар осторожничать, не поддержит идею наступления. Скажет, что у немцев много техники, велик риск. Но Щелаковский поколдовал над картой, выслушал обстоятельный доклад полковника Грецова и согласился — ударить надо! Он, дескать, вообще за активные действия. При первой возможности следует навязывать немцам свою волю, наносить им урон.

Это Белову понравилось.

Посидели командир с комиссаром, вспомнили общих знакомых по прежней службе и незаметно перешли на «ты», что у Павла Алексеевича случалось весьма редко. Не любил он панибратства, слыл человеком сдержанным. А у Щелаковского почувствовал горячую, самозабвенную заинтересованность в деле и с радостью понял — сработаемся…

Оставив лошадей коноводам, они поднялись на высоту и прилегли на солому, заботливо постеленную бойцами. Обзор отсюда открывался широкий. Видно было, как движутся к Штеповке цепи спешенных кавалеристов. Наступала 9-я Крымская кавдивизия, поддержанная танковой бригадой.

На правом фланге гремела артиллерия. Там готовились к броску гвардейцы 1-й мотострелковой дивизии.

Полковник Лизюков позвонил Белову:

— Товарищ генерал, внимание! Катина очередь!

Вдали, над зубчатой лесной кромкой, полыхнуло багровое зарево. Пронеслись и растаяли в воздухе ярко-красные полосы. Тяжелым обвалом докатился грохот разрывов,

— Реактивные снаряды, первый раз наблюдаю, — сказал комиссару Павел Алексеевич. — По сведениям — начисто выжигают целые квадраты.

— Я тоже не видел. Съезжу, посмотрю вблизи, как работают.

— Поздно. У них боеприпасов на один залп. Сейчас уже снялись — и в тыл, чтобы авиация не накрыла.

— Ничего. Побываю у Лизюкова. И к Баранову заверну.

Щелаковский уехал, и Павел Алексеевич мысленно одобрил его решение. Какой смысл сидеть на месте? Нити управления в руках командира. А комиссар — с людьми. Поднять настроение, проверить, чтобы все имели патроны, были сыты и с куревом, чтобы раненых сразу выносили с поля боя, — забот много.

События между тем развивались не совсем так, как предполагал Белов. 9-я кавдивизия сблизилась с противником, но опрокинуть его не смогла: втянулась в огневой бой, в котором немцы имели явное преимущество.

Гвардейцы Лизюкова сперва продвигались более успешно. Они смяли вражескую оборону, потеснили фашистов и вышли к реке на подступах к Штеповке. Здесь мотострелков остановил массированный огонь.

Близился вечер, а существенных результатов добиться не удалось. Впрочем, не удалось ли? Гитлеровцы бросили в бой все наличные силы. Разведчики Кононенко доносят: подходы к Штеповке с юго-запада прикрыты лишь небольшими группами пехоты и одной батареей. А у Белова в резерве дивизия. И если с утра ввести на левом фланге два кавалерийских полка… Нет, двух полков мало! Удар должен быть неожиданным и мощным, чтобы противник не выдержал, не смог маневрировать силами. Надо двинуть вперед всю 5-ю имени Блинова дивизию.

Это риск. Причем риск огромный. Белов останется без резервов. Его основная задача не атаковать, а сдерживать гитлеровцев. Чем он отразит врага, если фашисты начнут наступление севернее или южнее Штеповки? Тогда — прорыв, тогда трудно или вообще невозможно будет восстановить целостность фронта.

Все это так. Однако надо учитывать и состояние немцев. Положение они знают плохо, авиаразведка не работает. Вдруг здесь целая русская армия появилась?.. Нет, не будут они наступать вслепую. Да и дороги скверные…

Свои доводы «за» и «против» Белов выложил комиссару. Тот слушал молча. Подумав, спросил:

— Ты принял решение?

— Дивизия Баранова ударит по юго-западной окраине всеми силами.

— Поддерживаю. А разведдивизион пусть прощупывает опасные направления. В случае чего разведчики хоть притормозят немцев.

Белов кивнул. Об этом он уже обстоятельно поговорил с Грецовым и Кононенко.

Итак, приказ отдан. В резерве Белова — только комендантский эскадрон. Все остальные силы под прикрытием темноты и дождя выдвигались на исходный рубеж.

И вот снова наступил хмурый холодный рассвет. Вновь на правом фланге, на севере, загремела артиллерия Лизюкова. Ей ответили фашисты. Опять пошли в атаку спешенные эскадроны Крымской дивизии и опять, как вчера, залегли под плотным огнем. Лишь на левом фланге, на юге, было тихо.

Павел Алексеевич нервничал, ходил по траншее. Телефон был рядом. Но он не снимал трубку. Это его твердое правило; не мешать командирам в трудный момент, не дергать, не отвлекать от руководства боем. Баранов знает свою задачу и сделает все, что сможет.

Показалось или действительно донес ветер с южной окраины приглушенное протяжное «а-а-а»?! Белов выпрыгнул на бруствер, весь превратился в слух. Зазуммерил телефон. Павел Алексеевич выхватил из рук бойца трубку, услышал густой радостный бас Баранова:

— Зацепились, товарищ первый! Крайние дома наши! Высоцкий молодец, в конном строю пошел!..

И — тишина. Онемела, умолкла трубка. Может, снарядом или миной рассекло где-то тонкие провода. Белов чертыхнулся, приказал связисту:

— Вызови Лизюкова!

— Лизюков на проводе.

— Отстаете, гвардия, отстаете! Баранов уже в Штеповке! Помочь ему надо!

— Начинаю атаку, — коротко ответил полковник.

Эта пожелтевшая страница «Красной звезды» многие годы пролежала среди бумаг Павла Алексеевича. Здесь большая статья генерал-лейтенанта П. Бодина «На Юго-Западном фронте».

Как волнуют сейчас строки, написанные по горячим следам событий!

«Форсировав реку, бойцы с боем вошли в Штеповку. Впереди шли танки. Они прорвали оборону на юго-западной окраине и устремились к центру. Действовавшая в конном строю с юга и юго-востока часть майора Высоцкого стремительно ворвалась в населенный пункт и стала истреблять фашистов. К этому времени, проломив левый фланг немецкой обороны, в Штеповку вступили и части Лизюкова.

Началось побоище. Зажатые в тиски, немцы попытались было оказать отпор, отстреливаясь с чердаков и из окон домов. Но вскоре они побросали оружие и стали разбегаться. Тысячи фашистов были зарублены конниками. В тот день шел дождь, образовалась густая грязь. Машины забуксовали. Не помогали ни шинели, ни одеяла, которые бросали под колеса немецкие солдаты. На дорогах, выходящих из Штеповки в тыл, образовались непроходимые пробки. Русская осень оказалась на руку Красной Армии, а не немецким оккупантам. Весь автопарк 25-й моторизованной дивизии был захвачен нашими частями, 8000 немецких солдат и офицеров нашли могилу в Штеповке. Враг оставил здесь 20 подбитых танков, много оружия и боеприпасов.

Бои продолжались 5 дней. Наши войска заняли больше 20 сел, в том числе и районный центр Апполоновку, Помимо живой силы фашисты потеряли в этих боях до тысячи машин, 150 орудий, 5 минометных батарей, десятки пулеметов, 500 мин, в панике было оставлено казначейство 119-го немецкого моторизованного полка со всей его казной.

Штеповское контрнаступление заставило немцев оттянуть на Юго-Западный фронт значительную часть сил из орловской группировки Гудериана».

Победа по тем временам оказалась существенной. Ее и сравнивать-то было почти не с чем. Разве что с Ельней, где немцы отступили, потеряв около 50 тысяч человек. Там долго продолжалось кровопролитное сражение, в котором участвовало много войск и которое обошлось недешево. Ведь атакующий, как правило, несет больше потерь, чем обороняющийся. А в Штеповке все решилось одним ударом, потери у кавалеристов и гвардейцев были невелики.

Военный совет Юго-Западного направления прислал корпусу благодарственный приказ. Генерал Белов был награжден орденом Ленина. Понаехало столько корреспондентов, что Павел Алексеевич не успевал отбиваться. Его фотографировали возле трофейной техники, возле разбитых танков.

Бойцы ели трофейный шоколад. Многие сменили изношенную обувь на добротные немецкие сапоги с короткими голенищами.

Часть брошенных автомашин фашисты успели взорвать, однако достаточно было и неповрежденных. В корпусе прибавилась сотня грузовиков. Не обидели себя и гвардейцы.

Павел Алексеевич съездил в 131-й Таманский кавалерийский полк. Не устраивал никакой проверки, просто прошел по сельской улице, завернул в несколько хат. Потолковал с бойцами, покурил с дневальным возле коновязи. Настроение у людей было хорошее, забыли они и про грязь, и про осенние злые дожди. Шутки, взрывы смеха, веселые лица.

Победа вернула людям уверенность. Павел Алексеевич Считал это особенно важным.

20

Советские войска, ослабленные большими потерями под Киевом, отступали почти по всему фронту. Противник прорывался то севернее, то южнее кавкорпуса. Белов, выполняя приказы, опять вынужден был отводить свои дивизии.

Горящие деревни, толпы беженцев, бесхозные гурты скота на мокрых полях… Осталась позади Украина, бои шли севернее Харькова.

Когда же будет конец этому? Когда повернутся войска лицом к западу? На каком рубеже?!

За городом Короча получили распоряжение — корпус выводится в резерв. Надо немедленно, форсированным маршем следовать в село Велико-Михайловку. Павла Алексеевича удивили сроки: времени на марш дали так мало, что, можно подумать, кавалеристов отводят не на отдых, а для какого-то срочного дела.

Пришлось оставить позади автомашины, повозки, тыловые подразделения. Лишь боевое ядро корпуса — конные полки и артиллерийские дивизионы — двигалось слитно, по нескольким параллельным дорогам. Все командиры, и сам Белов, ехали верхом вместе с сабельными эскадронами. Бойцы помогали вытаскивать из грязи пушки, застрявшие пулеметные тачанки.

На коротких привалах мокрые, усталые люди первым долгом обихаживали коней: разыскивали корм, поили, ставили под крышу. Сами ложились поспать час-другой где придется.

Люди держались. На нервах, на втором дыхании, но держались. Начали падать измученные лошади. Ночью свалилась на дорогу красавица кобыла начальника разведки. Павел Алексеевич чуть не наехал на него в кромешной тьме. Лежал Кононенко под лошадью, в липкой грязи, скрипел зубами и ругался с горьким отчаянием. Болела придавленная нога, да и лошадь жалко — привык к ней.

Бойцы помогли капитану подняться. Он первым долгом извинился перед Беловым за непотребные выражения: не знал, дескать, что командир корпуса едет.

— Чего уж там, — ответил Павел Алексеевич, — В упор разглядеть трудно.

— Все равно виноват! Разведчики в какой угодно темноте видеть должны, тем более своего генерала! — чеканил Кононенко.

Белов велел дать ему своего запасного коня. Тронул шпорами усталого Победителя, и тот, качнувшись, медленно двинулся в сырой мрак, с трудом вытягивая из липкой грязи ноги.

В Велико-Михайловку прибыли после полуночи. Квартирьеры, загодя посланные в село, развели людей по домам.

Как ни устал Павел Алексеевич, а утром поднялся с зарей. Умылся, побрился. Обмундирование было уже высушено и почищено. На этот раз оделся он особенно тщательно. По привычке проверил: полевая сумка, шашка, пистолет — все при себе. На улицу вышел, слегка волнуясь.

Велико-Михайловка не просто большой населенный пункт. Название это знакомо каждому советскому кавалеристу. 30 ноября 1919 года после кровопролитного боя селом овладели конники Буденного. Здесь Семен Михайлович получил распоряжение командующего Южным фронтом Егорова, в котором были слова: «Первая Конная армия».

Решение о развертывании конного корпуса в армию было принято еще 19 ноября, но официальное сообщение об этом пришло к буденновцам лишь в Велико-Михайловке. Вот и стали они считать, что именно в этом селе родилось самое крупное в мире кавалерийское объединение…

А какие указания получит здесь он, Павел Белов?!

На квартиру возвратился как раз к завтраку. За большим столом поместились командир с комиссаром, Михайлов и еще несколько человек. Хозяйка управлялась вдвоем с дочкой: нажарила картошки с салом, наварила яичек, принесла большую обливную миску квашеной капусты.

С удовольствием пили чай. У капитана Кононенко бисером выступили на смуглом лбу капельки пота. Алексей Варфоломеевич Щелаковский, отдуваясь, расстегнул воротник гимнастерки.

В самый разгар чаепития с узла связи принесли пакет. Павел Алексеевич вскрыл его. Пробежал глазами по строчкам, не поверил, снова вернулся к началу. Сзади наклонился Щелаковский, дыша в затылок.

Приказ гласил: с сего числа кавалерийский корпус находится в распоряжении Ставки Верховного Главнокомандования. Все части немедленно сосредоточить на железнодорожных станциях в районе Нового Оскола и подготовить к погрузке в вагоны. Место выгрузки — станция Михнево.

Прочитав приказ вслух, Павел Алексеевич поинтересовался, кому известен этот населенный пункт. Командиры пожимали плечами.

Не нашли Михнево и на подробной штабной карте, охватывавшей довольно большой район.

Узнать можно было на почте. Но нет ли там слишком любопытных людей, которые обратят внимание: почему, мол, военных интересует такая станция?

— Кто у нас в штабе самый завлекательный? — посмеиваясь, спросил Щелаковский.

— В каком смысле?

— Ну чтобы женские сердца перед ним таяли. На почте-то одни женщины… Чтобы смог зубы заговорить и справочник полистать.

— Капитан Кононенко, — сказал Павел Алексеевич. — Одессит, весельчак, лицом бог не обидел.

— Э нет, товарищ генерал! — вставил адъютант Михайлов. — Кононенко только среди мужчин боевой. Он своей жене предан, на других женщин от него таким холодом веет, аж зябнут. Переводчика Дорфмана надо отправить.

— Лучше майора Вашурина из оперативного отдела… Он и высок, и строен, и вежлив. Ему эта дипломатия вполне по плечу.

На том и порешили. Вашурин охотно взялся за поручение. Постоял перед зеркалом, поправил прическу. Не спеша, с достоинством, зашагал к почте.

Зато возвращался майор торопливо, срываясь на бег. Вошел в горницу, прикрыл дверь:

— Товарищ генерал! Станция Михнево находится возле Москвы!

Белов и Щелаковский переглянулись.

— Попрошу — никому ни слова, — предупредил Павел Алексеевич.

Оставшись одни, командир и комиссар закурили.

— Ну, Алексей Варфоломеевич, что скажешь? Я думаю, очень тяжело сейчас под Москвой, если снимают нас отсюда. Здесь ведь тоже войск не густо.

— Согласен. Добавлю только: значит, знают наверху про наш корпус, ценят его.

— Да, комиссар, — вздохнул Павел Алексеевич. — Тут нелегко, а там еще тяжелей будет. Давай за работу браться, время не терпит.

— Давай, — согласился Щелаковский. — И знаешь, С чего начнем? С бани.

— Что-о-о?

— Баня уже топится, командир. Надо нам с тобой грязь смыть. Потом пообедаем соответственно, выспимся — тогда трудись. — И закончил шутливо: — Откажешься от бани, ни одного решения не подпишу.

— Что с тобой делать?! — развел руками Белов. — Положение безвыходное. Пошли.

21

Теплушку для командования корпуса бойцы оборудовали получше: поставили новую железную печурку, постелили на нарах желтую хрусткую солому. Даже раздобыли где-то вешалку и прибили к стене.

Штабной эшелон отправился со станции Новый Оскол рано утром 3 ноября. Люди, всю ночь занимавшиеся погрузкой, сразу легли спать. В теплушке было тихо. Раздавалось лишь похрапывание, да Михайлов, дежуривший возле печки, чуть слышно напевал что-то.

Павел Алексеевич подремывал, вытянувшись на одеяле и прикрывшись буркой. Порой просыпался, как от толчка: охватывала тревога. Почему так торопят корпус? Заместитель Наркома обороны генерал армии Хрулев, знакомый еще по службе в 14-й кавдивизии, звонил несколько раз в сутки, требовал не задерживаться. Возможно, Ставка собирает к столице закаленные в боях войска. Может, намечается новое Бородино и корпусу Белова отводится в разгроме противника такая же роль, какую сыграли в свое время казаки Платова?

Гадать нечего, ближайшие дни покажут. Сейчас важно ничего не забыть в спешке. К железной дороге прибыли все подразделения и почти весь транспорт. Подтянули свои автомашины дивизион связи и корпусной госпиталь. Отправка идет по плану. А беспокойство — от неизвестности. И еще от того, что оказался в обстановке непривычной после четырех месяцев, проведенных на передовой.

Линия фронта представлялась Белову не флажками, не пометками на карте, а глубоким черным разломом, протянувшимся через всю страну, от моря до моря. Наша сторона — светлая. А другая — коричневая, мрачная. Заряд разный, как в электричестве. По всей линии разлома с грохотом и треском бушует, кипит пламя, вспыхивают огненные стрелы. Много времени Павел Алексеевич провел там, в дыму и огне, на краю пропасти, где каждый час — напряжение, единоборство со смертью. И теперь, очутившись далеко от опасности, он чувствовал себя как-то странно, не совсем уверенно. На квартире в Новом Осколе с недоумением слушал радио. Речь шла, как и в мирное время, о полевых работах, о выполнении планов, о занятиях в школах…

Паровоз резко затормозил — перестук буферов пробежал вдоль эшелона. Михайлов, не дожидаясь, пока состав остановится, спрыгнул на землю. Зашевелились проснувшиеся люди.

— Товарищ генерал, на три часа задержка. Немцы бомбили впереди узловую станцию, — доложил вернувшийся адъютант.

Павел Алексеевич вылез из — вагона. Эшелон стоял на разъезде в старом густом лесу. Бойцы бежали с ведрами за водой, поливали друг другу из кружек. Умылся и Белов.

Подошел комиссар: выбритый, затянутый портупеей. Под ремнем прижался к плечу желтый осиновый лист.

— Далеко направился, Алексей Варфоломеевич?

— За нами движется эшелон из пятой дивизии. Проведаю.

— К Баранову можешь не ходить. Девятую нагоним — есть смысл.

— У тебя Баранов по всем показателям первый.

— Вполне естественно, — кивнул генерал. — Удачное сочетание. У Баранова опыт и гражданской войны, и этой.

Он не только строевой командир, но и политработником был вроде тебя. Политруком эскадрона. С бойцами близок, есть в нем душевность какая-то.

— Правильно, — согласился Алексей Варфоломеевич, — Но ведь полковника Осликовского на должность командира Крымской дивизии ты сам выдвигал.

— А разве я его браню? Он находчивый, смелый. Только опыта мало. И характер тяжеловат. Себя не жалеет и с людьми слишком суров. Любой приказ выполнит. Сам на риск пойдет, бойцов заставит. Только ведь строгость, жестокость — далеко не главное. Вот Баранов — он вроде отец для своих. Он и ругает-то по-особому: без злости, заботливо. Наказывает — не обижаются на него. А Осликовский резкостью отталкивает. Ему бы сердцем потеплеть…

— Павел Алексеевич, а ты сам на политработе не был? — спросил комиссар.

— Не довелось… Но уж если своих подчиненных не изучить, то не знаю, как и командовать.

— Ясно. Буду в Крымскую дивизию чаще наведываться. А пока у Баранова пару перегонов проеду. Да, — вспомнил Алексей Варфоломеевич, — молодежь наша в вагоне шашлык затеяла, просит разрешения товарищеский ужин устроить. Банкет на колесах. Редко собираемся вместе. Ты не против?

— Нет, давно шашлыка не пробовал.

Щелаковский отправился по своим делам. Не прошло и часа — возвратился расстроенный:

— С карандашами беда, командир. И с бумагой. Как это я не сообразил раньше?!

— Для чего вдруг понадобилась бумага? — удивился Белов. — Объясни.

— Конечно, ты у Грецова взял лист и письмо жене написал. А люди прямо с марша в вагоны. У них за долгое время первый день сегодня свободный. Кинулись родным писать, а не на чем. Политруки блокноты свои извели… Да разве этого хватит?! Как думаешь, если я с полустанка свяжусь с комендантом узловой станции, чтобы все эшелоны обеспечил бумагой и карандашами? Школы пусть подключит, районо… От твоего имени действовать можно?

— Давай! Только у коменданта дела поважнее. Там путь разбит.

— Ремонт — на несколько часов. А люди нам на всю войну и на после войны. Я с него не слезу, с этого коменданта, пока не добьюсь.

— К банкету, к шашлыку смотри не опоздай, — улыбнулся Белов.

— Ладно уж, — махнул рукой Щелаковский и побежал вдоль насыпи к домикам. Глядя вслед Алексею Варфоломеевичу, генерал подумал, что с комиссаром ему повезло. Не умеет Щелаковский произносить длинные речи, возиться с отчетами, донесениями, резолюциями. Это и не обязательно. Важно, чтобы людей любил!

Часть четвертая

В снегах Подмосковья

1

Из книги маршала Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления».

«В начале ноября у меня состоялся не совсем приятный разговор по телефону с Верховным.

— Как ведет себя противник? — спросил И. В. Сталин.

— Заканчивает сосредоточение своих ударных группировок и, видимо, скоро перейдет в наступление.

— Где вы ожидаете главный удар?

— Из района Волоколамска. Танковая группа Гудериана, видимо, ударит в обход Тулы на Каширу.

— Мы с Шапошниковым считаем, что нужно сорвать готовящиеся удары противника своими упреждающими контрударами. Один контрудар надо нанести в районе Волоколамска, другой — из района Серпухова во фланг 4-й армии немцев. Видимо, там собираются крупные силы, чтобы ударить на Москву.

— Какими же силами, товарищ Верховный Главнокомандующий, мы будем наносить эти контрудары? Западный фронт свободных сил не имеет. У нас есть силы только для обороны.

— В районе Волоколамска используйте правофланговые соединения армии Рокоссовского, танковую дивизию и кавкорпус Доватора. В районе Серпухова используйте кавкорпус Белова, танковую дивизию Гетмана и часть сил 49-й армии.

— Считаю, что этого делать сейчас нельзя. Мы не можем бросать на контрудары, успех которых сомнителен, последние резервы фронта. Нам нечем будет тогда подкрепить оборону войск армий, когда противник перейдет в наступление своими ударными группировками.

— Ваш фронт имеет шесть армий. Разве этого мало?

— Но ведь линия обороны войск Западного фронта сильно растянулась; с изгибами она достигла в настоящее время более шестисот километров. У нас очень мало резервов в глубине, особенно в центре фронта.

— Вопрос о контрударах считайте решенным. План сообщите сегодня вечером, — недовольно отрезал И. В. Сталин».

2

Штаб Западного фронта разместился в небольшом населенном пункте Перхушково. Аккуратные домики скрыты среди старых высоких деревьев. Осеннюю глубокую тишину изредка нарушает звук работающего мотора или человеческий голос. Везде чистота, порядок. Не только командиры, но и рядовые красноармейцы — в новой подогнанной форме. Дежурный на контрольно-пропускном пункте, проверяя документы Белова, пренебрежительно скользнул взглядом по старой, потертой шинели генерала, по охотничьим, с отворотами, сапогам. Павел Алексеевич усмехнулся: где только умудряются коменданты находить для высоких штабов этаких рослых нагловатых красавцев?! Их бы в артиллерию заряжающими, пудовые снаряды таскать, а они с бумажками…

Посмотрел на часы — еще пятнадцать минут, можно размяться после долгой езды в машине. Под ногами поскрипывал нетронутый, свежий снежок. Первые дни ноября, а снег, похоже, улёгся по-настоящему. Новая забота — перековать по-зимнему лошадей… Ну, об этом после.

Точно в назначенное время Павел Алексеевич вошел в кабинет командующего.

— Товарищ генерал армии, генерал-майор Белов по вашему…

— Здравствуй! — Жуков шагнул навстречу, крепко стиснул руку. И сразу заговорил о деле, будто они только вчера расстались: — Семен Михайлович очень тебя хвалит. Оправдывай доверие. С общей обстановкой знаком? Октябрьское наступление противника нам удалось остановить. Бои продолжаются, но уже не с тем напряжением. Все данные за то, что немцы готовят новый бросок на Москву. Начать могут в любой день…

Слушая командующего, Павел Алексеевич думал: не так уж много лет пролетело с той поры когда разбросала их служба в разные стороны, а как изменился Георгий. Посолиднел, словно бы еще раздался в плечах. Тон и жесты решительные. Весь в напряжении, весь — сгусток энергии, воли.

Говорил Жуков быстро, не заглядывая в бумаги. Лишь один раз показал на карте город Серпухов и узкий перешеек, соединяющий Москву с окруженной Тулой. Немцы стремятся замкнуть кольцо, отрезать от столицы южный бастион, сковавший главные силы 2-й танковой армии Гудериана. А западнее и северо-западнее Серпухова немецких войск значительно меньше. Там лесные массивы, редкие населенные пункты. Там обороняется 49-я армия генерала Захаркина. В полосе этой армии начнет наступать группа войск генерала Белова… Да, да, группа войск. Основа ее — кавалерийский корпус. Кроме того, Белову придаются 415-я стрелковая и 112-я танковая дивизии, две танковые бригады и 15-й полк гвардейских минометов подполковника Дегтярева.

Задача: взломать оборону противника, отбросить ого на запад и направить в тыл врага крупные диверсионный отряды.

Замысел, в общих чертах, был ясен. Вот только цель операции казалась Павлу Алексеевичу какой-то неопределенной, расплывчатой. Для чего нужно наносить контрудар? Упредить наступление противника? Но Жуков говорит, что там у немцев всего одна дивизия… Оттянуть в тот район силы гитлеровцев?

По тону Жукова можно было понять — на вопросы он отвечать не намерен. Ну что же, ему виднее. У командования, возможно, более широкие замыслы, и оно не хочет раньше времени раскрывать все карты.

— Разрешите сегодня же выехать на рекогносцировку?

— Нет, нет! — быстро возразил Жуков. — Времени мало, план подготовить сейчас, в штабе. Никого к этому делу не привлекай, никто не должен знать… В нашем распоряжении пять часов. Данные о противнике получи в разведывательном отделе. Все, приступай.

Жуков куда-то торопился. Снял с вешалки шинель и, надевая ее, сказал вдруг не казенно, а грубовато-дружески:

— Толстеешь, что ли, Павел? Китель на спине ползет, штопка видна.

— Немец секанул.

— А ты бы поменьше бегал к нему спиной.

Шутка вышла тяжеловесная. Как и раньше бывало. Такой уж человек: хочет сказать смешное, веселое, а не получается.

— Я, Георгий Константинович, от немцев не бегал и без приказа не отступал. А почему противник за спиной у меня оказывался, других надо спросить.

— Смеюсь, Павел.

— Я понял…

Закрывшись в отведенной для него комнате, Белов познакомился с документами о положении 49-й армии. Войска ее были ослаблены, малочисленны и едва сдерживали натиск противника — вот что понял генерал из этих бумаг. Павел Алексеевич привык принимать решения, учитывая все детали обстановки. А тут лишь приблизительные, неполные сведения. Разве составишь по ним конкретный план? Так только, примерные действия.

Тревожило Белова еще одно обстоятельство. Ни танки, ни кавалеристы не приспособлены наступать в труднопроходимых лесных районах. Подвижные войска потеряют свое главное преимущество — маневр, скорость, внезапность. А противнику значительно легче обороняться в лесу, используя сравнительно небольшие силы.

Об этом и сказал Павел Алексеевич генералу Жукову, когда принес на утверждение свой план:

— Георгий Константинович, я исходил из того, что противник перед нами слабый. Надеюсь, пехота прорвет оборону, и тогда конно-механизированная группа разовьет успех.

Жуков кивнул. Ничего не исправив и не добавив, поставил свою подпись. Вид у него был усталый. Сидел за столом, опустив на руку тяжелый подбородок. Улыбнулся невесело:

— Вот и свиделись, значит, Паша… Евгения Казимировна где?

— В Шуе, на моей родине.

— Девочки с ней?

— Да, вместе, — ответил Павел Алексеевич и вдруг вспомнил, что Георгий-то здешний, из Подмосковья. Из Угодского Завода! Как раз оттуда, куда нацелено острие намеченного контрудара! Не этим ли вызвано включение в группу двух больших диверсионных отрядов, одним из которых командует полковник?

— Жора, — негромко спросил Павел Алексеевич, — мать там осталась?

— Боюсь за нее. — Голос Жукова дрогнул, и Павел Алексеевич от души посочувствовал ему: такая ответственность на человеке, а тут собственное горе давит.

Хотелось сказать что-то теплое, успокоительное, но Жуков уже справился с волнением. Встал. На лице — обычная строгость. Верхняя губа чуть выпячена, нижняя поджата — заметнее выделяется ямочка на подбородке. Произнес полувопросительно:

— Местность для контрудара не очень удачная.

— Я обратил внимание.

— Это инициатива товарища Сталина. Верховный считает, что так нужно…

Павел Алексеевич слегка наклонил голову: он все понял.

— Завтра или послезавтра поедем к товарищу Сталину вместе, — продолжал Жуков. — Возвращайся к себе и жди вызова.

3

Готовясь к встрече с Верховным Главнокомандующим, Павел Алексеевич обдумывал, как лучше доложить о состоянии корпуса. Пополнение прибыло, людей достаточно: почти пятнадцать тысяч. Хуже с оружием. Запасов нет, значительное количество орудий и пулеметов потеряно в боях. Некоторые маршевые эскадроны пришли без винтовок, без шашек. Плохо и с седлами. Кони прибыли малорослые. Среди них много неуков.

С обмундированием полный порядок. Павел Алексеевич даже улыбнулся, вспомнив об этом. Никогда еще так быстро не удовлетворялись заявки. Из Москвы прислали десятки грузовиков с шапками, валенками, меховыми безрукавками, ватными брюками. По указанию заместителя Наркома обороны Андрея Васильевича Хрулева для самого Белова спешно шилась в лучшем ателье традиционная кавалерийская бекеша. Даже растрогала такая забота.

Значит, если появится возможность, он будет просить у Верховного Главнокомандующего только самое необходимое: автоматы, пулеметы и седла…

Жуков позвонил заранее, назначил место и время встречи. День выдался пасмурный, промозглый. Улицы Москвы были пустынны. Лишь на перекрестках трудились люди: устанавливали противотанковые ежи, возводили баррикады. Зияли чернотой амбразуры дотов. Возле зенитных орудий толпились, согреваясь, дежурные батарейцы.

В 15 часов 45 минут «эмка» Белова подъехала к условленному месту на улице Фрунзе. Павел Алексеевич вышел на тротуар, осмотрелся. То ли туман, то ли ранние осенние сумерки опускались на город. Все было сырое, унылое, серое.

Из-за поворота появилась машина Жукова. Шофер затормозил, Георгий Константинович распахнул дверцу:

— Садись ко мне.

Поехали дальше. На этот раз командующий был не столь официален, как в служебном кабинете. И выглядел моложе, свежее. На секунду подумалось: нет войны, нет седых волос, нет давящей тревоги — оба они молодые, веселые, трясутся, как бывало, бок о бок в машине, едут на очередную инспекторскую проверку.

— Жора, — вырвалось у Белова. — Георгий, как мне там, у товарища Сталина?..

— Как обычно, — улыбка чуть тронула губы Жукова. — Будь готов к вопросам по корпусу. Самые разные могут быть вопросы.

— На это отвечу.

Машина, замедлив ход, въехала в Кремль через Боровицкие ворота. Дальше пошли пешком. Жуков шагал быстро и молча, лишь в одном месте вытянул руку, сказал коротко:

— Авиабомба.

Павел Алексеевич увидел круглую и глубокую воронку — такую могла оставить полутонная бомба.

Еще несколько десятков шагов, и Жуков открыл какую-то дверь. В лицо повеяло сухим теплом.

Лестница привела их в длинный коридор, застланный ковровой дорожкой. С одной стороны — стена. С другой — многочисленные двери, словно в купированном вагоне. Бесшумно ступали по ковру смуглые, черноволосые солдаты с пистолетами на ремнях.

В одной из комнат Павел Алексеевич снял шинель и фуражку. Посмотрел в зеркало. Да, вид не самый подходящий для такого приема. Гимнастерка хоть и новая, но не генеральская, а солдатская — не идти же к Верховному Главнокомандующему в штопаном кителе. Сапоги высокие, с отворотами. Не успел сменить, не привезли в корпус сапог. Только валенки везут навстречу зиме. А в этих, охотничьих, удобно ходить по грязи, по раскисшему чернозему… «Сделает замечание — так и скажу», — решил Павел Алексеевич.

Появился Поскребышев — секретарь Сталина. Поздоровавшись, предложил пойти с ним.

В самом конце длинного коридора Поскребышев отворил дверь в небольшую комнату — вероятно, помещение секретаря. Отсюда, через открытую дверь, видна была другая, просторная и ярко освещенная комната с письменным столом в дальнем углу. Посреди кабинета стоял Сталин с погасшей трубкой в руке.

Жуков представил генерала Белова. Верховный Главнокомандующий окинул его быстрым, оценивающим взглядом, поздоровался и опять повернулся к Жукову, продолжая разговор о реактивной установке, попавшей якобы к немцам.

Волнение, охватившее Павла Алексеевича, прошло. Ожидая своей очереди, он поглядывал на рябое нездоровое лицо Верховного Главнокомандующего. Последний раз Белов видел Сталина восемь, лет назад. Иосиф Виссарионович очень постарел, осунулся, стал вроде бы ниже ростом. В голосе нет прежней твердости. Говорил Сталин негромко и очень внимательно слушал Жукова…

Много раз вспоминал потом Павел Алексеевич об этой встрече. Всплывали какие-то подробности, по-новому осмысливались слова, фразы. Неизменной оставалась лишь торопливая дневниковая запись, сделанная им вечером, после беседы в Кремле.

10 ноября 1941 года. Был на приеме у тов. Сталина. Для меня это исторический прием. Товарищ Сталин значительно изменился. Меня поразило и в душе передернуло, когда увидел, что Жуков держится перед ним слишком независимо.

План операции группы моего имени был одобрен. Верховный Главнокомандующий добавил прикрытие с воздуха истребителями и помощь корпусу со стороны авиации для борьбы с наземными целями.

Я почувствовал, что моей группе придается большое значение. Товарищ Сталин сказал, что даже целая армия за успешную операцию может получить звание гвардейской, и многозначительно посмотрел на меня. Я держался молча. Отвечал только на поставленные вопросы.

Начало действий корпуса товарищ Сталин отложил на сутки с той целью, чтобы и армия Рокоссовского успела принять участие в операции фронта.

Я думал, что группа получает блестящую возможность для выполнения крупной операции. Из обстановки видно, что, если группа получит успех, это будет началом разгрома немцев под Москвой. А потом может наступить разгром противника и на всем советском фронте. «Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть, годик, и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений», — вот на что ориентировал Сталин в своей недавней речи.

Мне кажется, что моя группа должна открыть путь к победе над сильным врагом. Этого более чем достаточно, чтобы я принял все меры к обеспечению успеха. «Или грудь в крестах, или голова в кустах!»

Товарищ Сталин затрагивал ряд вопросов. В числе этих вопросов было новое оружие. Я попросил дать для корпуса наших советских автоматов. Мотивировал эту просьбу тем, что во время боев в Бессарабии и на Украине немецкая пехота имела преимущество над спешенной конницей в автоматическом огне. Немецкие автоматчики просачивались через пашу оборону и навязывали вам ближний бой.

Каждый боец и офицер корпуса старался вооружиться трофейным автоматом, предпочитая его винтовке.

Товарищ Сталин спросил, как я предполагаю использовать автоматы в смысле организационно-тактическом. Я ответил, что считаю целесообразным вооружить автоматами три взвода в каждом пулеметном эскадроне кавалерийских полков. Исходил из тех соображений, что, во-первых, пулеметные эскадроны имеют по штату больше людей, чем сабельные эскадроны. Во-вторых, пулеметные эскадроны могут перевозить автоматчиков на тачанках, а это при спешивании даст больше людей для боя и меньше останется коноводами. В-третьих, мы много потеряли станковых пулеметов в предыдущих боях, и поэтому пулеметчики с винтовками часто использовались как стрелки. В-четвертых, командир кавалерийского полка мог бы использовать автоматчиков централизованно.

Верховный Главнокомандующий не дал оценки моему предложению, но, наведя справки по телефону у товарища Яковлева, обещал около полутора тысяч автоматов (ППД или ППШ). Затем он спросил, не хочу ли я получить новейшие 76-миллиметровые пушки. Я ответил: не знаю, что это за орудия.

Товарищ Сталин с оживлением сказал, что это новая советская пушка, равной которой нет в других армиях, и стал рассказывать о тактико-технических данных. Я ответил, что если пушки так хороши, то очень прошу дать мне их. Товарищ Сталин обещал две батареи.

4

14 ноября 49-я армия начала наступление. Редкие цепи, поднявшиеся в атаку, были сразу же остановлены плотным огнем немцев. В некоторых местах фашисты даже потеснили советскую пехоту. Наблюдая за боем, Белов понял: вражескую оборону армия не прорвет. Хоть бы рубежи свои удержала!

С раннего утра в полосе намеченного контрудара начали действовать передовые отряды кавалерийского корпуса, разъезды и группы разведчиков. Они изучали, прощупывали передний край, штурмовали небольшие деревни. Павел Алексеевич рассчитывал обнаружить участки, не занятые противником, и скрытно провести кавалерийские полки по лесным массивам на фланги и в тыл гитлеровцев. Но где бы ни появлялись конники, они повсюду встречали сильную, хорошо подготовленную оборону врага. У противника оказалось столько войск, что в двадцатикилометровой полосе не удалось обнаружить ни одной лазейки.

Тут, конечно, были не два и не три батальона фашистов, как утверждала сводка из штаба фронта. Только в деревне Екатериновке оборонялся пехотный полк гитлеровцев с танками и артиллерией. Павел Алексеевич связывался по телефону с командирами дивизий и передовых отрядов. Отовсюду получал схожие ответы:

— Немцев очень много!

— У противника в лесу сплошная линия обороны!

— Фашисты ведут сильный огонь из пулеметов и минометов!

Майор Кононенко, получивший наконец возможность вести разведку, доложил генералу: взяты «языки» от двух вражеских дивизий. По словам пленных, немцы ничего не знали о готовящемся контрударе. Зачем же в таком случае они стянули в этот район два полнокровных соединения?

Два-три батальона или две дивизии — разница ощутимая. Строго говоря, наносить контрудар уже не было смысла. Силы примерно равны, противник обороняется на выгодной местности. А ведь для успешного наступления требуется, по меньшей мере, трехкратное превосходство над врагом. Но приказ… Да и немцы не ждут решительного удара! Так что еще не все потеряно!

Прежде чем принять окончательное решение на завтрашний день, Павел Алексеевич отправился на передовую «подышать обстановкой». Пустив галопом Победителя, проскочил широкое поле, на котором время от времени вырастали султаны разрывов. Где-то вдали, скорей всего на вершине дерева, сидел немецкий наблюдатель и корректировал огонь батареи, не давая проехать машинам и повозкам.

Штаб 5-й Ставропольской имени Блинова дивизии разместился в селе, многие дома которого сгорели или еще продолжали гореть. Воздух наполнен был едким чадом. Жителей не видно. Виктор Кириллович Баранов сидел в избе возле полевого телефона, поглядывая на улицу через разбитое окно. Новая генеральская шинель распахнута, голос резкий и хриплый.

— Дела неважные, — сказал он. — Противник не только обороняется, но и отбрасывает мои передовые отряды. Хочу сам съездить.

— Вместе поедем.

Павел Алексеевич насторожился, услышав команду «Возду-у-ух!», долетевшую со двора. По звуку моторов определил: немецкие бомбардировщики. Посмотрел на Баранова, тот рукой махнул:

— Негде укрыться. Был погреб за домом, его прямым попаданием разнесло. Пятый раз за день налетают. От них главные потери… Мы как, Павел Алексеевич, в хате переждем или на улице?

— Пошли, пошли! Там хоть видно, куда бомба летит!

— Когда увидишь, прятаться поздно, — усмехнулся Баранов, застегивая шинель.

Остановились у плетня, глядя в мутное, серое небо. Из соседнего дома выскочил комиссар дивизии Нельзин, хорошо знакомый Павлу Алексеевичу — долгое время он исполнял обязанности комиссара корпуса. Нельзин в одной гимнастерке, без шапки. В руках — стопка бумаг. Крикнул кому-то, чтобы готовили коня.

— Комиссар, немец летит! — предупредил Баранов.

— Некогда мне, — рассеянно ответил тот и скрылся за дверью.

Мелкие бомбы рвались поодаль, в центре села и на огородах. Немцы бомбили бесприцельно, не снижаясь — опасались пулеметчиков. Следя за самолетами, которые разворачивались для нового захода, Павел Алексеевич вспомнил, как стоял летом с Родионом Яковлевичем Малиновским под немецкими бомбами. Тогда была бравада, было мальчишество, даже любопытство какое-то. А сейчас лишь одно желание — надежней укрыться… Об этом он и сказал Баранову.

— Воронка тут на месте погреба, — ответил Виктор Кириллович. — Большая. Пойдемте.

Резкий нарастающий визг бросил их на землю. И сразу — удар, пламя, дым! Генералов подкинуло. Сверху падали твердые комья земли.

Взрывы отдалились. Белов осторожно приподнялся. Почему-то болела грудь. Ощупал себя, отряхнул бекешу. Неподалеку дымились аккуратные черные ямки. Соседний дом накренился, осел на один бок.

— Комиссара убило! — закричал кто-то.

Баранов, хромая, побежал к дому.

Два бойца вынесли на крыльцо Нельзина. На ноге не было сапога, брюки почернели от крови.

— Жив? — склонился над ним Баранов.

— Кость раздроблена, кажется.

С ноги комиссара, с мокрых клочьев штанины падали на мерзлую землю красные капли.

— В медсандивизион! — распорядился Павел Алексеевич. — Везите быстрее!

Отправив Нельзина, они сели на коней и поскакали к лесу, плотной стеной возвышавшемуся западнее села. Чем дальше ехали по извилистой узкой дороге, тем громче становился треск выстрелов. Баранов вздыхал — жалел комиссара. И себя тоже, наверно. С Нельзиным они жили дружно… А Павел Алексеевич думал, что все меньше и меньше остается людей, с которыми он встретил войну. И они с Барановым тоже не заговоренные… Словно угадав его мысли, Виктор Кириллович сказал:

— Крепко, Павел Алексеевич, молится кто-то за нас.

— Побасенка такая есть, — улыбнулся Белов. — Смерть генералов оберегает. Генералы первые помощники в ее деле, самый большой урожай дают. Без них ей трудно. Хороших генералов, у которых потерь мало, она иной раз забирает. А уж плохих — ни-ни!

— Мне, значит, опасаться нечего? — настороженно произнес Баранов.

— Не разводи самокритику, Виктор Кириллович. Это к слову пришлось.

Они миновали старый лес. Начался густой ельник, в котором укрывались коноводы с лошадьми. Даже костерчики горели кое-где: бойцы обогревали раненых, кипятили чай и пекли картошку.

За ельником открылась деревня на пригорке посреди обширной поляны. Немцы с возвышенности простреливали все безлесное пространство. В бинокль видны были траншеи, проволочные заграждения. Деревня горела. Ветер гнал над поляной клочья дыма.

На опушке готовился к повторной атаке спешенный эскадрон. Ударила по немецким окопам батарея. Выползли из леса три танка. Стреляя на ходу, двинулись к деревне. За машинами бежали бойцы. Когда они приблизились к крайним сараям, огонь немцев резко усилился. Непрерывно хлестали пулеметы. Стрекотание автоматов слилось в сплошной треск.

Цепь залегла, не добежав до окопов. Танк, который шел впереди, начал было утюжить колючую проволоку, но подорвался на мине. Второй взял его на буксир, пытаясь вытянуть в безопасное место. Третий медленно отползал, прикрывая огнем товарищей.

— Нет, — сказал Баранов, — не справятся. Завтра общее наступление, а у меня эта деревушка поперек горла.

— Попробуйте обойти ночью. Ищите слабые места в обороне фашистов, свободные тропы и просеки.

— Будем искать, — согласился Баранов.

В штаб корпуса, стоявший в селе Верхнее Шахлово, Павел Алексеевич возвратился, когда стемнело. Умылся, перекусил наскоро и пригласил к себе ближайших помощников. Полковник Грецов и майор Кононенко сделали короткие сообщения. Противник перед группой сильный. Разведкой боем и разъездами не обнаружено на передовой ни одного участка, не занятого врагом.

5

День 17 ноября был особенно напряженным. С рассветом появились вражеские самолеты. Сотрясая воздух тяжким гулом моторов, шли они на восток, к Москве. Лишь немногие разворачивались над районом, где действовали кавалеристы. Зато орудия и минометы немцев грохотали не переставая. Враг усилил сопротивление, на некоторых участках даже контратаковал.

Несколько суток кавалеристы непрерывными действиями пытались измотать противника. Но измотались и сами.

Из штаба Западного фронта сообщили, что севернее и южнее группы Белова немцы перешли в наступление и что это, по всей вероятности, начало нового общего наступления на Москву.

Павел Алексеевич позвонил командирам дивизий — Баранову и Осликовскому, познакомил с обстановкой. Оба комдива доложили, что полки выдохлись, люди валятся с ног. Белов, поколебавшись, сузил задачу: в первую очередь подавить окруженные немецкие гарнизоны. Пять лесных сел взяли в кольцо конники, по меньшей мере, пять полков оборонялись там. Их и надо добить поскорее. Это кавалеристам по силам.

И Баранов и Осликовский ответили: противник ведет такой мощный огонь, что днем активные действия невозможны. Начнут выполнять приказ вечером.

Едва закончился этот разговор, генерала Белова вызвал к телефону Жуков. В последние дни, когда стало ясно, что контрудар не принес ожидаемого успеха, Жуков говорил с Беловым все резче и резче. Сейчас голос командующего звучал особенно раздраженно:

— Что ты там закопался? Боишься вперед идти?! Если к исходу дня задачу не выполнишь, пеняй на себя.

— Товарищ генерал армии…

— По всей строгости ответишь! Сам приеду! — В трубке раздался щелчок.

— Если нынче не прорвемся, отвечу по всей строгости. Он взвинчен. Он сам приедет, — негромко произнес Белов, отвечая на вопросительный взгляд Щелаковского. — А мы не прорвемся ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Есть вещи, которые выше наших возможностей.

— Ты прав, командир. Но если Жуков появится здесь, объяснять и разбираться будет поздно… Послушай меня, Павел Алексеевич, отправляйся на передовую.

— Это похоже на бегство.

— Оставь свое самолюбие, — перебил Щелаковский. — Дорог тебе корпус или нет?! Для того тебя партия растила, чтобы кто-то под горячую руку… Мы с тобой на равных правах, верно? Ты приказываешь, я даю согласие, подписываю. А теперь я тебе приказываю как комиссар и прошу как друг: отправляйся на сутки без всяких оговорок.

— А ты?

— Не беспокойся, — усмехнулся Алексей Варфоломеевич. — Если приедет Жуков, побеседую с ним по душам. Мы ведь еще в двадцать седьмом году рука об руку работали. Он был командиром-единоначальником в тридцать девятом кавполку седьмой Самарской дивизии, а я — секретарем партбюро. Фактически — комиссаром. Тогда еще приходилось холодной водичкой его поливать. Короче говоря, поезжай… Ты все равно ведь собирался.

— Нет, не все равно, — ответил Белов. — Но, пожалуй, ты прав.

Повернулся и медленно, чуть сутулясь, вышел из комнаты.

Подседланный Победитель ждал у коновязи. Тронув ладонью морду потянувшегося к нему коня, Павел Алексеевич вскочил в седло и выехал на улицу. Возле крайних домов его рысью догнал старший лейтенант Михайлов. Пристроился сзади и сопел сердито: обиделся — не позвал генерал…

К Баранову добрались засветло. Под старыми соснами стояла бревенчатая избушка в два оконца, с низким потолком. На пол набросаны еловые лапы. Поверх их расстелен ковер, на котором восседал угрюмый краснолицый Виктор Кириллович. Поднялся, шагнул навстречу Белову:

— Товарищ генерал, скажите мне, в каком уставе написано, чтобы конница на танки перла, чтобы лесные завалы штурмовала? У немцев на каждый мой пулемет — три пулемета, на каждую пушку — пять пушек, на каждого моего бойца с винтовкой — отделение автоматчиков. А мы — восемь атак в сутки. Лучших людей теряю. Каждый третий у меня убит или ранен. И ради чего? Возьму я сегодня эту проклятую деревню, а у немцев за ней еще десять таких же.

— Ты пьян, Виктор Кириллович?

— А это я нарочно, — невесело засмеялся Баранов. — С пьяного какой спрос? Вот велел командирам полков, чтобы они людей не гробили. Пригодятся нам еще люди. А меня пускай судят, если на то пошло. Один отвечу.

— Я вынужден буду назначить расследование, — тихо произнес генерал. Баранов хотел возразить, но Павел Алексеевич опередил его: — Лучше расследование назначу я, чем этим займутся сверху.

— Да уж точно, — кивнул Баранов, и в глазах его блеснула хитринка. — Только не сегодня. Обождите, пока бой кончится.

— Посмотрим. — Павел Алексеевич поднялся с ковра. В душе его не было осуждения. Формально Баранов нарушил порядок, совершил проступок, если не преступление. Но действительно, какой смысл бросать людей на непреодолимые укрепления?

Назначить расследование придется. Это долг командира. Однако доверить расследование надо людям не только принципиальным, но и понимающим, опаленным боями. Пусть займется Грецов. И начальник политотдела Милославский. Последний сам недавно комиссарил в 131-м Таманском полку, человек смелый, образованный, умный… Но какими бы ни были результаты расследования, Павел Алексеевич все равно станет защищать Баранова перед начальством. Если, конечно, самого сегодня не снимет с должности Жуков…

Командный пункт 9-й Крымской кавдивизии Павел Алексеевич разыскал, когда было уже совсем темно. Полковник Осликовский доложил, что конники ведут бой за населенный пункт Высокое. Там у фашистов мощный оборонительный узел, но наши подразделения обошли его, обложили со всех сторон.

Голос у Осликовского тоже простуженный, хриплый. Заикается он больше обычного. От усталости, наверно, от напряжения. Полковник, как всегда, строг, суховат, затянут ремнями. Шинель, шапка, осунувшееся лицо — все покрыто копотью, сажей.

— Высокое взять сегодня же! — распорядился Белов.

— Ночью вы-вы-вышвырнем немца, — сказал Осликовский и начал деловито докладывать, как подготовлен бой.

Подвезены снаряды и патроны. Удалось договориться с подполковником Дегтяревым — его полк гвардейских минометов даст залп. Подтянуты двенадцать танков из 145-й танковой бригады. Они пойдут в атаку вместе со спешенными конниками.

— Пусть артиллеристы катят орудия в боевых порядках наступающих и бьют по огневым точкам прямой наводкой, — посоветовал Павел Алексеевич.

Он дождался начала боя. Увидел, как полыхнули за лесом залпы «катюш» и пронеслись вдали яркие хвосты реактивных снарядов. Услышал нарастающий грохот орудий. Этот штурм лесного села, эта атака — они решат все и не решат ничего. Если Белов сообщит в штаб фронта, что Высокое взято и кавалеристы продвинулись вперед, гнев начальства будет самортизирован. Но за Высоким у немцев оборудован не менее мощный оборонительный узел, и дивизия Осликовского застрянет возле него…

У Павла Алексеевича болела голова, и вообще он чувствовал себя скверно. Подавленное состояние, вялость — он не способен был сейчас ясно мыслить и поступать решительно. Сказывались разговор с Жуковым и усталость. Ведь Белов тоже не спал почти трое суток. И самое необходимое — восстановить силы.

Землянка штаба дивизии, в которую он спустился, оказалась не очень уютной. Четырехугольная яма, накрытая бревнами. Потолок низкий, сгибаешься в три погибели. По углам ямы горят небольшие костры. Над каждым сделана в потолке вытяжная дыра, но дым не желал подниматься вверх. Он клубился в землянке, выжимая слезы из глаз. Лишь возле самого пола, на котором впокат спали люди, можно было дышать.

Генералу освободили место возле дальней стенки, на подстилке из еловых лап. В ногах костер. Возле головы — тоже. Приятно, тепло, однако лежать надо скорчившись. Если распрямишься, огонь лизнет или шапку, или сапоги.

При колеблющемся свете Павел Алексеевич видел начальника штаба дивизии полковника Баумштейна, отдававшего какие-то приказания по телефону. Баумштейн часто кашлял, наверное, от дыма, каждый раз аккуратно прикрывая трубку рукой. Лицо у него черное от копоти, белки глаз блестят.

Было обидно чувствовать себя бездомным беглецом. Зря послушался Щелаковского и уехал из штаба. Надо быть твердым до конца, чтобы никогда не мучила совесть. Ведь он, значит, все-таки испугался? И главное — не поборол свой страх. А чего ему бояться? Смерти? Павел Алексеевич усмехнулся: смерть поджидала его на каждом шагу. Только если уж погибнуть, то в бою, по-солдатски.

Он закончит свой путь честно, как подобает русскому воину. Если к утру Высокое не будет взято, сам поведет в атаку кавалерийский полк. И обязательно в бурке…

Помнится, он осуждал командующего Южным фронтом генерала Тюленева за то, что тот лично повел на штурм батальон, стремясь сбросить немцев с плацдарма в Днепр. Но бывают, значит, такие ситуации, когда генералу не остается ничего другого — лишь самому вести вперед роту, батальон или полк…

От приглушенных расстоянием взрывов со стены падали комочки земли. Когда открывалась дверь, по полу расползался холодный воздух. Павел Алексеевич вздыхал, кашлял, стараясь устроиться между двух костров, слушал телефонные разговоры полковника Баумштейна и никак не мог заснуть. А тут еще этот проклятый дым ест глаза, копоть оседает на лицо, на бекешу… Завтра, наверно, после боя эту землянку сделают братской могилой. Трудно долбить мерзлую землю, а тут готовая яма…

Если бы мог он тогда, усталый, измученный, оскорбленный, заглянуть на несколько лет вперед! Он увидел бы себя в сверкающем банкетном зале в Берлине на торжественном приеме в честь победителей-полководцев. Он услышал бы тост, поднятый за него маршалом Жуковым: «Вот Белов до сих пор обижается на меня за Серпухов, но его группа сорвала прорыв крупных сил немцев к Москве, а ведь это главное!»

Нет-нет, тогда, в задымленной тесной землянке, все это показалось бы ему сказочным сном. Ведь был еще только ноябрь 1941 года, еще немцы победно шли к советской столице, и на их пути, под их танками у безвестных деревень безвестно гибли русские люди, не думавшие о славе, мечтавшие лишь об одном: задержать, остановить вражескую лавину.

Что уж там — генеральский банкет в Берлине! Насколько легче и яснее стало бы Белову, перенесись он в этот вечер мысленно всего лишь на сто километров на запад, в штаб командующего 4-й полевой армией немцев фельдмаршала фон Клюге. Этот выдержанный, хладнокровный, холеный аристократ, казалось бы лишенный всяких эмоций, последние сутки заметно нервничал. Еще бы! Началось решающее наступление на Москву, начался последний бросок к русской столице, и те, кто первым придет к финишу, получат самые большие награды.

Немецкие войска быстро продвигались севернее Москвы. Генерал Гудериан вел свои войска к Оке. А перед фельдмаршалом фон Клюге лежал объяснительный документ, подготовленный штабом. Этот документ надо было подписать и отправить в Берлин.

«Командование 4-й армии докладывает, что оно, вследствие больших успехов, достигнутых противником на ее правом фланге, было вынуждено ввести в бой резервы, сосредоточенные в тылу для намеченного на завтра наступления, и поэтому не в состоянии перейти в наступление в районе между р. Москва и р. Ока».

6

Утро вечера мудренее — точно сказано в поговорке! Павел Алексеевич проснулся от громких голосов, от веселого шума. Посреди землянки стоял полковник Осликовский и, запрокинув голову, пил из кружки. Вытер рукавом шинели рот, шагнул к Белову:

— Т-т-товарищ ге-генерал! Крымская дивизия взяла Высокое! За-за-захвачен штабной немецкий офицер с важными бумагами.

— Спасибо, Николай Сергеевич! Спасибо! Где пленный?

— К-к-кононенко забрал. В штаб корпуса повезли.

— Михайлов, коня!

Пленный оказался капитаном из штаба 13-го армейского корпуса. Когда приехал Белов, Кононенко уже заканчивал допрос. Отвечал капитан очень подробно и многословно. Павел Алексеевич строго взглянул на Кононенко: почему такой разговорчивый гитлеровец? Однажды был случай — «поднажали» начальник разведки и переводчик на пленного, так припугнули, что немец всему поддакивал, со всем соглашался, наговорил черт знает что. Тогда Белов сделал внушение своему разведчику: ненависть к фашистам одно, а порядок, интересы службы — выше других эмоций. От «языка» нужны достоверные сведения, а не испуганная болтовня.

С тех пор Кононенко на допросах вел себя сдержанно, только глаза выдавали его: от одного взгляда пленные пятились, втягивая голову в плечи. Но с этим штабным офицером все иначе. Он не испуган. Наоборот, самоуверенный капитан просто не считал нужным скрывать что-либо. Уже сегодня его сведения устареют. В ближайшие дни немецкие войска возьмут Москву. Остальное не имеет значения.

У пленного нашли боевой приказ, из которого Павел Алексеевич узнал: только в первом эшелоне против его группы действовали три вражеские пехотные дивизии: 17, 137 и 260-я. Еще три спешили на усиление.

На душе сразу стало спокойней. Его группа хоть и не добилась заметного успеха, но сковала крупные силы противника. А это уж кое-что значило.

Пленного капитана и захваченные документы отправили в штаб Западного фронта. Одновременно Белов запросил разрешение перейти к обороне — слишком уж не в его пользу было соотношение сил.

Подсчитывались потери. Их было много. Больше трех тысяч бойцов и командиров выбыло из корпуса в серпуховских лесах. Столько же, вероятно, потеряли и немцы.

Генерал Жуков в корпус не приехал. По телефону говорил сдержанно, сухо. На запрос о прекращении наступления прислал ответ, начинавшийся словами: «В связи с невыполнением задачи группой Белова и положением на флангах фронта…» Формулировка, конечно, малоприятная. Да бог с ней, с этой формулировкой! Главное, что корпус, измотанный в неравных боях, получил отдых.

Кавалеристы начали передавать свой участок пехоте, но смена проходила медленно: у 49-й армии не хватало сил, чтобы надежно прикрыть освобождающуюся полосу. Павел Алексеевич несколько раз ездил к генералу Захаркину, просил поторопиться. До начала новых боев надо было обязательно перековать лошадей по-зимнему, на все четыре ноги. Летом достаточно передних, а теперь почва промерзла, покрылись льдом лужи, ручьи и реки. Кони скользили. Твердокаменная земля наминала подушку некованых ног. Лошади ступали осторожно и двигались медленнее, чем люди.

Генерал распорядился использовать для ковки и перековки малейшую возможность. Сам вместе с комиссаром отправился в части проверить, как идут дела. Выехали они верхом после обеда. Было холодно. Медленно ползли низкие тучи. Сыпался мелкий снежок, подбеливший поля и лесные прогалины.

Алексей Варфоломеевич еще утром возвратился из Политуправления фронта, но до сих пор они не имели возможности потолковать с глазу на глаз.

— Чем порадовали тебя? — спросил Белов.

— О Баранове и Осликовском разговор был. Соответствуют ли по морально-политическим качествам… О Баранове сложилось мнение не в его пользу. Якобы чудачества у него, панибратство с подчиненными. А главное — к зеленому змию привержен.

— Так, так, — покачал головой Белов. — Ну, это их слова. А твои?

— Ты как бы на моем месте? — повернулся в седле Щелаковский.

— Я бы сказал, что недостатки у Баранова есть. Мы взыскиваем с него, помогаем. А командир он хороший, дело свое знает. В дивизии его любят, конники его «батей» зовут. Это не панибратство, а уважение к старшему другу-товарищу.

— Тебе можно было ехать вместо меня, — усмехнулся Щелаковский. — Почти слово в слово.

— Для общей пользы стараемся.

— Ну? — весело прищурился Алексей Варфоломеевич. — Только и всего? А я, грешным делом, подумал, что это от сходства характеров.

— Нашел сходство! — хмыкнул Белов. — Я человек уравновешенный…

— Степенный, — подсказал комиссар.

— И степенный, если хочешь. А ты кто? Ты же холерик. Одного дня в штабе просидеть не можешь. Будто пружина в тебе. Да ты и вообще-то сидеть не способен. Даже на совещаниях из угла в угол бегаешь.

— Сидеть я способен, — серьезно возразил Щелаковский. — И даже очень. За столом, если закуска хорошая.

Павел Алексеевич засмеялся так громко, что с высокой сосны испуганно сорвалась ворона и закружилась над дорогой, недоуменно каркая.

— Уж если говорить про сходство, то оно в другом, — продолжал Алексей Варфоломеевич. — Ты сразу после школы определился в телеграфисты, и я в то же время в таком же возрасте, пятнадцати лет от роду, поступил учеником в почтово-телеграфную контору. Ты в Красной Армии с первых месяцев ее рождения, и я тоже. И в партию мы почти в одно время вступили. Трудно нам по-разному мыслить.

— Доводы веские, — согласился Белов.

— А насчет Осликовского вопрос был такой: полковник, командиром дивизии выдвинут, а беспартийный. Почему?

— Со своим особым мнением человек. Считает, что ему и по строевой линии руководителей вполне достаточно.

— А ему-то, Павел Алексеевич, с его трудным характером, особенно нужно в партию. Сподручней будет дивизией управлять. На коммунистов, на комсомольцев опора. Помогут ему товарищи резкие углы сгладить.

— Там на этот счет комиссар старается.

— И все же в партию ему нужно… А комиссар там правильно действует… Я так считаю, Павел Алексеевич, сейчас главная задача политработников — повышать авторитет командира. Может, странно слышать такое от комиссара, но я глубоко убежден — в армии необходимо единоначалие. Хорошо, когда командир и комиссар, как мы с тобой, понимают друг друга и не пикируются. Да ведь люди-то разные и по уму и по характеру. Ты знаешь: бывает, что командир в одну сторону тянет, а комиссар — в другую. Каждый из них сам по себе человек хороший, а делу — вред. Такого в армии не должно быть.

— Вся власть командиру? И вся ответственность?

— Уверен, что к этому мы придем. И чем скорее, тем лучше.

— А знаешь, комиссар, ты и вправду неплохой человек, если можешь вот так на собственную работу вроде бы со стороны посмотреть.

— Оценил? — улыбнулся Алексей Варфоломеевич. — Ну и радуйся дальше в индивидуальном порядке. Я направо, тылы Осликовского нагоню. А ты, разумеется, к любимцам своим?

— Нет у меня любимцев! — запротестовал Белов. — Все полки, как пальцы на руке. Какой ни тронь, одинаково больно.

— Верно, верно, — засмеялся Щелаковский, придерживая коня. — Только один палец большой, а другой мизинец… Ну, до свидания.

Павел Алексеевич усмехнулся в усы. Дотошный человек этот Щелаковский. За долгие годы службы Белов приучил себя без предвзятости относиться к подчиненным, никого не выделять, оценивать по делам, а не по речам, заверениям и обязательствам. Терпеть не мог тех, кто равнодушен к делу, кто трудится абы как. Таких он отсекал от себя раз и навсегда.

Старался быть объективным в оценках, в подходе к людям, к целым подразделениям. Но в сердце все равно теплились какие-то необъяснимые, не подвластные рассудку симпатии и антипатии. Они почти никогда не проявлялись, однако они были, и Алексей Варфоломеевич это заметил.

Что там греха таить, с особой охотой ездил Белов в 131-й Таманский полк, выделявшийся своей подтянутостью, особой кавалерийской культурой и строжайшей дисциплиной. Люди там лихие, отчаянные в бою. Нравился Белову командир таманцев Синицкий. А еще питал Павел Алексеевич слабость к командиру 160-го Камышинского полка подполковнику Князеву Аркадию Васильевичу. К Аркаше Князеву, как звали его офицеры. Командир камышинцев всегда полон энергии и веселого задора. Где Аркадий — там шутка, смех, дружеская подначка. Усы у него пышные, глаза озорные, смешливые.

Смекалистый и исполнительный, он охотно брался за любое дело, даже самое трудное. И добивался успеха без натуги, без жалоб. В бой ведь тоже идут по-разному. Одни думают о гибели и мрачностью своей давят на окружающих. А другой нацелен всем своим существом на успех, рядом с ним люди проникаются уверенностью. Таков Аркадий Князев. Поэтому, наверно, и не изменяет ему военное счастье.

Один эскадрон Камышинского полка расположился в небольшой, наполовину выгоревшей деревне. Были уже сумерки, когда Павел Алексеевич подъехал к старенькой покосившейся кузне, стоявшей чуть на отлете. Тут было особенно шумно и многолюдно. Бойцы растрясали тюки прессованного сена, охапками носили его к коновязи, сооруженной из длинных жердей. Богатырь старшина, раскладывавший на попоне сухари, так громко гаркнул «Смирно!», что у Белова в ушах зазвенело.

Возле кузни хозяйничал пожилой, цыганистого вида боец в длинном кожаном фартуке. Привычно брал на колено ногу коня, точными ударами вгонял гвозди в копыто. Павел Алексеевич засмотрелся: несколько ловких движений — и подкова на месте. В действиях бойца было столько уверенности и силы, что лошади, чувствуя бесполезность сопротивления, сразу подчинялись ему, лишь пофыркивали тревожно.

Через дверной проем кузни виден был горн, ярко рдевшие в полутьме угли. Там шла своя работа. Глухо бацал по раскаленной железной полосе молот, и дробно, весело тенькал маленький молоток. Приятно пахло дымком и окалиной.

Павел Алексеевич закурил, присел на чурбак, любуясь привычной картиной, и вдруг почувствовал, что теряет ощущение времени. Все это уже было, все это он видел много раз… И десять, и двадцать лет назад был такой же бивак, светился в полумраке кузнечный горн, и боец в кожаном фартуке ловко, умело ковал коней. А другие бойцы вот так же охапками носили сено, чистили лошадей, переругивались беззлобно. Такой же синий холодный вечер, такие же винтовки, шашки, голоса… Тьфу, чертовщина какая-то! Ведь это не Новочеркасск, не Майкоп.

Грянула война моторов, а современного вооружения у нас оказалось мало. Вот поэтому и сидит сейчас он в подмосковной деревне возле старой покосившейся кузницы… Будут, наверняка будут у нас танковые корпуса, а может, и целые танковые армии! А пока вот — кони, винтовки, тачанки. И запомнившиеся слова комиссара: «Ничего, хлопцы, мы и на лошадях выдержим! Недаром ведь мощность моторов лошадиными силами меряют!..»

К кузне галопом подскакал Князев. На ходу птицей слетел с седла. Павел Алексеевич предупреждающе поднял руку — тише! Люди на отдыхе. Спросил негромко:

— Откуда подковы? С неба свалились?

— Посылал своих людей в Серпухов на завод. Время к зиме, а интендантам не накланяешься.

— Ну а там что за самодеятельность у тебя? — кивнул генерал на кузню. — Что они мастерят?

— Вьючные седла для станковых пулеметов.

— Зачем? Объясни. — Павел Алексеевич говорил сухо, стараясь скрыть удовольствие, как всегда появившееся при виде Князева.

— Товарищ генерал, я не меньше других тачанку люблю. Чтобы четверка коней — вожжами не удержать! Чтобы первый номер из пулемета фамилию свою одной очередью выбивал! Выскочат на позиции, развернутся, полоснут огнем — сердце замрет!

— А вы без лирики, — подавил улыбку Белов.

— Слушаюсь, товарищ генерал. Пока мы в степях воевали, тачанка к месту была. А здесь леса и болота. С дороги не свернешь, по лесной тропе, по просеке не проедешь. Одна тачанка застряла, у другой ось полетела. Так и получается: сабельники бой ведут, а пулеметный эскадрон тачанки вытаскивает. Я приказал вьючные седла делать.

— А тачанки?

— Пока в обоз, боеприпасы возить. Выйдем на ровную местность, пулеметы на них вернем.

— Баранов знает?

— Я докладывал командиру дивизии. Не возражает. — Князев весело посмотрел на Белова и уточнил: — Морщится, но не возражает.

— Все правильно, подполковник, так и должно быть, — засмеялся Павел Алексеевич. — Давай посмотрим твои седла. Я к вам из других полков пулеметчиков пришлю, им покажешь…

На дороге появилась легковая машина. Павел Алексеевич узнал ее — из штаба корпуса. Наверняка — за ним. Значит, случилось что-то важное. Грецов не стал бы беспокоить по пустякам.

Офицер связи вручил Белову пакет. Ну, так и есть, Михаил Дмитриевич просит приехать безотлагательно. Поступило распоряжение командующего Западным фронтом: в связи с тем что резко осложнилась обстановка возле Венёва, корпусу надлежит немедленно начать форсированный марш и к исходу 25 ноября сосредоточиться в районе Кашира, Зарайск.

Вот тебе и ковка, вот и отдых после боев!

Павел Алексеевич сел в машину, поручив Победителя коноводу. Развернул на коленях карту. Офицер связи светил карманным фонариком. Автомобиль встряхивало на кочках, подбрасывало на ухабах. Слабый лучик прыгал по бумаге севернее голубой полоски Оки, между Серпуховом и Каширой.

Да что они там, в штабе фронта, расстояний не знают?! На форсированный марш дают сутки! Это же нереально! Потребуется время, чтобы все подготовить: найти целесообразные маршруты, распределить силы по колоннам, организовать управление и походное охранение, разработать приказ, доставить его всем командирам. Это непросто. Тем более что 9-я Крымская дивизия движется сейчас в район Лопасни. Ее придется повернуть назад, дать новый маршрут. Конникам Осликовского надо будет пройти сто пятьдесят километров. И на все только сутки?!

Ну, насчет знания расстояний — это он сгоряча. Вывод один: под Каширой из рук вон плохо, если командующий ставит корпусу задачу, теоретически невыполнимую.

В штабе корпуса это поняли не хуже генерала. Когда Белов приехал, подготовка к маршу была в полном разгаре. Полковник Грецов, на вид несколько флегматичный, любил именно такую работу: с полным напряжением, с максимальной нагрузкой. Другой начштаба растерялся бы перед массой разнообразных вопросов, которые надо было решать почти одновременно. А Грецов сразу схватывал главное. Быстро обдумывал, взвешивал, давал распоряжения и при этом еще шутить успевал.

До возвращения Белова он повернул на новый маршрут дивизию Осликовского и 15-й полк гвардейских минометов, оставшийся в корпусе. Они шли теперь к Зарайску. Генерал Баранов получил предварительное распоряжение о движении на Каширу.

Начальник оперативного отдела майор Шреер уже инструктировал группу офицеров, с которой намеревался выехать по намеченным дорогам: офицеры должны были направлять колонны по маршрутам и контролировать движение. Майор Вашурин готовил письменный приказ. Связисты пытались по радио и по проводам вызвать Тулу или Венёв — разыскивали командующего 50-й армией генерала Болдина.

А из штаба Западного фронта одно за другим поступали новые указания и уточнения, в каждом из которых повторялось подстегивающее, тревожное слово: скорей, скорей, скорей!

7

Ровно в полночь с севера въехала в Мордвес легковая автомашина. Медленно двигалась она по центральной улице, огибая свежие воронки. Старый маленький городок будто вымер. Ни огонька, ни человеческого голоса. Днем Мордвес бомбили немцы, окна многих домов зияли черными провалами. На перекрестке дотлевали остатки пожарища.

Старший лейтенант Михайлов весь в напряжении. Палец — на спусковом крючке автомата. Тишина обманчива, не наскочить бы на гитлеровцев!

В это же самое время в Мордвес с юга, со стороны Венёва, въехала другая автомашина, в которой находились два генерала: командующий 50-й армией Болдин и его предшественник на этом посту, только что сдавший свои дела. Как и было условлено, машины встретились в центре города.

Михайлов и адъютант Болдина пошли искать место, где можно поговорить. Ходили от дома к дому, стучали в окна — никто не отзывался. Наконец в небольшом домике им открыли дверь. У хозяйки нашлась керосиновая лампа. При ее тусклом свете генералы разложили на столе карты.

Болдин познакомил Белова с обстановкой. Вот уже месяц ударная группировка Гудериана топчется под Тулой, не может взять ее. Немцы подтянули резервы и изменили направление удара. Гудериан двинулся на северо-восток. Советские дивизии в районе Венёва сдержать вражеское наступление не смогли. Они отброшены и рассеяны, 50-я армия разрезана надвое. У Болдина осталась только охрана и группа связистов. С ними он намерен пробиваться к главным силам армии в полуокруженную Тулу.

Павел Алексеевич хорошо понимал, какую угрозу несет новый рывок Гудериана. Нет сомнений, что фашисты хотят выйти к Оке и захватить переправы через нее, чтобы наступать на Москву. Потерять Каширу — значит лишиться мощной ГРЭС, оставить Ожерельевский железнодорожный узел. А самое страшное — открыть фашистам прямую дорогу к столице: гитлеровцам останется пройти около ста километров по хорошему шоссе. И на всем этом направлении нет крупных сил Красной Армии, способных отразить удар танкового тарана!

Никаких сил, если не считать поредевший в боях кавкорпус генерала Белова. Только успеют ли конники, колонны которых растянулись по проселкам в лесных массивах между Серпуховом и Ступино, выйти к Кашире раньше немецких войск? Надежды почти нет. Путь слишком долог, а времени мало. Но даже если кавалеристы и успеют, что смогут сделать они в единоборстве с лавиной бронированных машин?

— Ну, Павел Алексеевич, ваши предложения? — Болдин с надеждой смотрел в усталое, землистое лицо кавалерийского генерала, о боевых делах которого был изрядно наслышан. Белов задумчиво поглаживал большим пальцем правой руки колючую щетку отраставших усов. Ответил негромко:

— Сейчас пошлю делегатов связи к командирам дивизий. Объясню обстановку и потребую использовать все средства, чтобы ускорить марш. Политработники расскажут людям, люди поймут… В первую очередь прикрою мосты через Оку. Это главное. С утра буду в Кашире. А сейчас — спать. Прошлую ночь я не ложился.

— Немцы близко, — предупредил Болдин. — Может появиться разведка.

— Утром появится, — ответил Павел Алексеевич. — По ночам они не воюют, если мы их не вынуждаем. Да и холодно, в избах сейчас отсиживаются. На всякий случай шофер подежурит во дворе возле машины.

— Останусь и я! — решился Болдин. — На ногах засыпаю, а день завтра трудный, ох и трудный! — вздохнул он.

Утром, напившись крепкого чая из хозяйского самовара, Павел Алексеевич вышел на улицу. До рассвета было еще далеко. Морозец настолько крепок, что перехватывало дыхание. Сыпался мелкий, едва приметный снежок, причем сыпался, наверно, давно — все вокруг было белым и чистым.

Генерал Болдин отправился на восток. Павел Алексеевич выехал в Каширу. После его отъезда не прошло и часа, как в Мордвес ворвались немецкие танки. Не задерживаясь в городе, они двинулись дальше. Дорога на север была совершенно пустынна. На свежем снегу виднелись только следы колес, оставленные машиной Белова.

8

Деревня Пятница вытянулась вдоль шоссе двумя рядами старых, почерневших от времени домов. Лишь немногие крыты жестью или дранкой, на остальных — черная, улежавшаяся солома. Гнулись под ветром гибкие ветви ветел. В овраге, куда полого сбегало шоссе, намело уже небольшие сугробы.

Павел Алексеевич вышел из машины, огляделся. Нет, здесь не особенно выгодное место для обороны. Да и до Каширы далековато: километров семь-восемь.

— Поехали дальше, — сказал он шоферу.

Было уже совсем светло. Справа вдали виднелась красная черепичная крыша в деревне Чернятино. Скорее всего — школа. Промелькнул небольшой голый лесок. Перевалили гребень, и дорога снова пошла вниз, спускаясь в просторную глубокую долину, промытую ручьем Мутенки.

«Препятствие для танков, — думал Павел Алексеевич. — Мост деревянный, взорвать или разрушить немедленно. Пусть повозятся фрицы. С северного ската хороший обзор и обстрел, далеко просматривается дорога. Окапываться надо вон там, чуть повыше. А Кашира за гребнем. Ока и мосты тоже. Немцам не видно… Тут и станем. А второй рубеж — на гребне…»

Машина поравнялась с приземистыми постройками, похожими на свинарники. Павел Алексеевич удовлетворенно хмыкнул: как раз в том месте, где он наметил первую линию, вправо и влево от дороги тянулись зигзаги окопов с ячейками для стрелков, с пулеметными площадками. Видны были даже несколько дзотов. Все запущено, присыпано снегом. Но главное — не нужно будет долбить мерзлую землю! Спасибо жителям — не зря потрудились!

Из-за построек выскочили пятеро в гражданской одежде, с винтовками. Пальто подпоясаны ремнями с подсумками. Противогазы через плечо. Парни молодые, допризывного возраста. Лишь командир постарше: высокий, с узким лицом — очень похож на учителя.

— Предъявите документы! — потребовал он.

Павел Алексеевич вытащил удостоверение. Учитель прочитал, моргнул удивленно несколько раз, козырнул неумело.

— Кто вы такие? — спросил Белов.

— Бойцы Каширско-Ступинского истребительного батальона, — сказал учитель и добавил не без гордости: — Все добровольцы!

— Регулярные части в городе есть?

— Не знаю… Зенитчики, кажется… Тюренков, что ты говорил о зенитчиках?

— Четыре пушки в садах стоят, сам видел.

Павел Алексеевич вырвал из блокнота лист, положил на планшет, написал приказание зенитчикам: немедленно выдвинуться к ручью Мутенки на городской оборонительный рубеж и приготовиться к отражению немецких танков. Мост уничтожить. Об исполнении донести генерал-майору Белову на Каширский почтамт не позже 10.30.

— Товарищ боец, — повернулся генерал к пареньку в мохнатой ушанке и больших растоптанных валенках, которого называли Тюренковым. — Быстро эту записку — зенитчикам!

— Сделаю! — У паренька перехватило от волнения голос. Глотнул воздуха: — Я пулей!

И помчался по целине, высоко вскидывая ноги. Белов пожалел его: перестарается, запалится парень. Кто-то из ребят напряженно засмеялся:

— Во нарезает Колька!

— Недаром лучший бегун в классе!

— Шапку не потерял бы. У младшего братишки шапку-то взял.

Садясь в машину, Павел Алексеевич придержал дверцу, спросил командира истребителей:

— Вы педагог?

— Да. Эти мальчики — из моего выпускного… А в чем дело? Не так что-нибудь? — встревожился тот.

— Нормально. Передайте комбату — всем благодарность за бдительное несение службы!

Произнес бодро-весело, по-генеральски, скрывая горечь. Разве можно посылать необученных людей, ребятишек-школьников навстречу кадровым, отлично вооруженным солдатам?! Появится немецкая разведка, и лягут трупами все пятеро, не причинив врагу никакого вреда… А педагог этот еще и беспокоится: может, не так что-нибудь… Эх, люди вы, люди, золото вы наше неоценимое!

— Остановись! — снова приказал Павел Алексеевич водителю. Они поднялись на гребень — самое лучшее место, чтобы осмотреть незнакомый город, уяснить особенности его расположения.

Кашира раскинулась по огромному косогору, спускавшемуся к Оке. Справа дымили вдали высокие трубы электростанции. Ближе — железнодорожные пути, мосты через замерзшую реку. Несколько церковных колоколен среди приземистых домов, заборов, голых садов.

Прямо перед собой видел Белов центральную улицу, бежавшую вниз. На ней больше кирпичных зданий. Особенно выделяется массивная соборная церковь. Почтамт где-то поблизости от нее…

Если немцы прорвутся вот сюда, на гребень, к крайним домам, Кашира будет потеряна. Враг сможет контролировать огнем весь город и переправы, будет господствовать над низким равнинным левобережьем. Значит, обязательно нужно удерживать рубеж на ручье Мутенки!

Чем удерживать?!

С надеждой смотрел Белов за Оку, на однообразно сиреневые массивы лесов — не покажется ли оттуда колонна войск? Нет, незачем предаваться иллюзиям. Реальность прежде всего.

Перед ним лежал пустынный город, затаившийся в тревожном ожидании. Что впереди? Кровопролитие, бой, пожары? Или наши уйдут, а на тихие родные улицы ворвутся чужие солдаты, насильники, грабители, убийцы, от которых не будет никакой защиты, никакого спасения…

Словно бы тысячами детских, женских, старческих глаз смотрел город на генерала, который стоял на гребне косогора. Нет, не он осматривал в бинокль монастырь за рекой и левобережные леса — это они: эти леса, поля, города Кашира и Ступино — с волнением и надеждой глядели на одинокую человеческую фигурку в длинной шинели. И наверно, сама Москва видела его издали, этого человека, стоявшего на последнем перед столицей выгодном рубеже, на последней водной преграде.

А что он мог?

По дороге, по которой он приехал, ползли следом за ним танки Гудериана. Может быть, пятьдесят. Может быть, восемьдесят или еще больше. А путь им преграждала одна зенитная батарея. И еще школьник Тюренков с тремя товарищами и со своим учителем…

Никогда еще не попадал Белов в такое трудное положение. Он был генералом без войск. Как в кошмарном сне! Видишь страшное чудовище, ползущее на тебя, а остановить не способен.

Время, время! Вот в чем вся суть! Как угодно, лишь бы выиграть часы до подхода кавалерийских полков!

Он поехал на почту — так было условлено с полковником Грецовым. Телефонная станция, к счастью, работала. Дежурили две женщины. Одна пожилая, степенная, по фамилии Козлова. Вторая, молоденькая, так робко назвала себя, что Павел Алексеевич не расслышал.

— Товарищ генерал! — обрадовалась Козлова. — Вы Белов?! Вам все время звонят, даже из Москвы. Сейчас я вас со Ступино соединю.

У Павла Алексеевича сердце дрогнуло, когда услышал в трубке спокойный голос Грецова. Не сдержался, крикнул обрадованно:

— Михаил Дмитриевич, вы здесь?!

— Прибыл с частью штаба, начал работать. Передовые полки подойдут вечером. В Кашире есть истребительный батальон.

— Знаю. Пусть возводит баррикады в черте города.

— Ясно, товарищ генерал… Я связался с командиром триста пятьдесят второго отдельного зенитного дивизиона майором Смирновым. Он прикрывает мосты.

— Достаточно там пока одной батареи. Все остальные орудия — на ручей Мутенки, на главный рубеж.

— Понятно. В Кашире, кроме того, школа младших лейтенантов сорок девятой армии и курсы сержантов. При электростанции есть инженерный батальон особого назначения. В селе Богословском стоит сто семьдесят третья стрелковая дивизия. Она московская, добровольческая, понесла большие потери и переформировывается. В ней три тысячи бойцов при одном орудии. Считаю, что все эти войска надо объединить. Этим может заняться Баранов.

— Он здесь?

— Только что прибыл.

— Пусть немедленно едет ко мне. На почте будет мой временный командный пункт.

Радость охватила Белова, когда в дверь коммутатора протиснулся громоздкий, раскрасневшийся на ветру генерал Баранов. Сбросил бурку, расправил мощные плечи, загремел густым басом. Павел Алексеевич прервал доклад, обнял комдива.

Нет, черт возьми, не зря столько раз отстаивал он Виктора Кирилловича перед начальством! Бросив в пути сломавшуюся «эмку», намного опередив свои полки, верхом прискакал в Каширу Баранов. Прискакал потому, что знал: там он позарез нужен своему командиру.

Пять минут понадобилось им, чтобы согласовать действия. Баранов — начальник гарнизона. Все части в Кашире и окрестностях подчинены ему. Всех поднять по тревоге и сразу — на рубеж Мутенки, в подготовленные окопы. Инженерный батальон — туда же. Пусть ставит мины. За час-два надо создать хоть жиденькую, но оборону. На улице рвались бомбы. Низко проносились немецкие самолеты. Баранов не стал ждать конца налета. Выскочил, даже не захватив бурку, побежал поднимать школу младших лейтенантов и курсы сержантов.

Из штаба Западного фронта пришла телефонограмма, подписанная Жуковым и Соколовским. Военный совет фронта возложил на генерала Белова персональную ответственность за удержание Каширы. Ему предписывалось действовать решительно и отбросить врага на юг.

Читая телефонограмму, Павел Алексеевич одновременно говорил с Зарайском, с майором Шреером, который должен был встретить там 9-ю танковую бригаду подполковника И. Ф. Кириченко, приданную корпусу. Но от танкистов не было до сих пор никаких известий.

С ревом проносились над крышей немецкие самолеты. Стлался по улице черный дым. Молодая телефонистка вздрагивала при разрывах. Неожиданно засигналили автомашины. Два грузовика с бойцами прошли мимо почты. Третий остановился возле самого дома. Замерзшие красноармейцы прыгали из кузова, хлопали рука об руку. У бойцов автоматы, пулеметы — настоящее воинское подразделение.

Кто-то вбежал в коридор, хлобыстнула дверь. Белов оглянулся, увидел большие сияющие глаза. Майор Кононенко звякнул шпорами, вскинул к ушанке руку, а сказал вдруг не по-уставному:

— Товарищ генерал, это я!

— Молодец, разведчик, молодец! Машины где взял?

— Грузовики мобилизовал под свою ответственность. Сюда спешил… Разведгруппу послал по шоссе в деревню Пятницу. Сейчас организую поиск на флангах.

Убежал Кононенко столь же стремительно, как и появился. Сел в машину и покатил со своими орлами в неизвестность, навстречу немцам, добывать о них сведения. А Павел Алексеевич подумал, что никогда не забудет трех боевых товарищей, оказавшихся рядом с ним в самые критические часы: Баранова, Грецова и Кононенко.

Почта качнулась от взрыва. Павел Алексеевич бросился в простенок. Новый удар — земляной столб взметнулся напротив, во дворе горсовета. Звон стекол, вонючий дым. Ахнув, упала в обморок молодая телефонистка. Козлова продолжала работать. Она вздрагивала, сутулилась при взрывах, но безошибочно, быстро соединяла Белова то с Грецовым, то с командирами местных воинских подразделений.

В полдень на рубеже ручья Мутенки завязалась перестрелка. Немецкие передовые отряды, встретив сопротивление, остановились и в свою очередь начали вести разведку. Даже этих отрядов было достаточно, чтобы прорвать жидкую цепочку обороняющихся. Но немцы пока не знали, кто противостоит им. А действовать они привыкли основательно, наверняка. Они вызвали авиацию, чтобы «обработать» рубеж, заговорила их артиллерия. А минуты бежали и бежали одна за другой.

У Павла Алексеевича истощилось терпение. Сел в машину и поехал навстречу кавалерийским полкам, чтобы самому поторопить их. Улица, делая зигзаг, так круто спускалась к Оке, что машина шла юзом, шофер напряженно вцепился в баранку. На этом обледенелом спуске будут скользить кони, буксовать грузовики. Сюда надо послать людей, чтобы посыпали песком или золой… Но это потом. Не для немцев же посыпать!

Головные части корпуса Павел Алексеевич рассчитывал встретить километрах в двадцати от города. Машина, миновав Оку, быстро понеслась по ровной дороге. И вдруг, проехав немного, шофер резко затормозил. Белов приподнялся на сиденье. Несколько мгновений он молча смотрел вперед, потом выпрыгнул из машины, с треском захлопнув дверцу.

Из-за леса, из-за поворота появилась колонна. Шел сабельный эскадрон. Люди вели коней в поводу. Павел Алексеевич сразу узнал — это же таманцы! 131-й кавалерийский полк! Обгоняя строй, грузно бежал к генералу подполковник Синицкий. Доложил громко и четко, а сам стоял, покачиваясь от смертельной усталости, часто мигая воспаленными глазами.

С трудом передвигая натруженные ноги, проходили мимо бойцы. При виде Белова подтягивались, выравнивали тройки-звенья. Те, кто опирался на палки, отбрасывали их.

Ряд за рядом шли шатающиеся, обмороженные, обвешанные оружием люди. Они тянули за собой в поводу измученных, ослабевших коней, набивших некованые ноги в долгом пути по твердой земле.

С гордостью и радостью смотрел на бойцов генерал. Они двигались двое суток без сна и почти без отдыха, делая лишь короткие привалы. Им было трудно, неимоверно трудно. Они знали, что впереди их ждет бой и, может быть, смерть. И все же они, настоящие солдаты, выполнили приказ!..

О многих подвигах, о многих славных боевых делах рассказывал впоследствии Павел Алексеевич автору этих строк. Но ни о чем другом не вспоминал он с таким волнением, как о встрече с таманцами.

— Я хорошо знаю, что такое массовый героизм, — говорил Павел Алексеевич. — Однако подобное видел раз в жизни. Полк пришел с артиллерией, с пулеметами, почти не имея отставших. Люди падали в снег, ползли, их поднимали товарищи… Таманцы совершили невероятное… К тому же полк был головным и задал темп всей Ставропольской дивизии…

131-й Таманский прибыл в Каширу на три часа раньше срока и в 15.00 занял оборону на самом опасном участке, перекрыв шоссе из Пятницы на Каширу. Бойцы залегли в окопах, установили пулеметы. В окраинных садах быстро занимали позиции артиллеристы. А из-за Оки втягивались в город все новые и новые подразделения.

Немцы тем временем закончили подготовку атаки. Их авиация отбомбила последний раз. Последний огневой палет произвели минометчики. В 16.00, на границе дня и ночи, гитлеровцы нанесли удар вдоль шоссе. На узком участке двинули вперед тридцать танков и батальон мотопехоты. Шли фашисты уверенно, не рассчитывая на сильное сопротивление.

Когда лавина танков спустилась к ручью Мутенки, загрохотала артиллерия Ставропольской имени Блинова дивизии. Снаряды ложились точно. Несколько танков остановилось, другие, сломав строй, начали расползаться в стороны, лавируя среди разрывов. Машина, выскочившая вперед, подорвалась возле свинарника на минном поле.

Немецкую пехоту прижал к земле густой, плотный огонь пулеметов. В Таманском полку пулеметчики были отличные.

Фашисты откатились, оставив шесть подбитых танков. Бой затих.

Павел Алексеевич с тревогой ждал, что предпримет противник. Ударит в другом месте? Или пропашет позиции таманцев снарядами, бомбами, а затем обрушится на этот участок более крупными силами?

Генерал прислушивался к звукам стрельбы. Перестрелка, хоть и без особого напряжения, велась по всей линии обороны. Артиллерия фашистов молчала. Ночь становилась все темнее, и, казалось, все ярче разгорались пожарища в городе.

Возможно, гитлеровцы, встретив отпор, решили не рисковать до утра? Им хватит, они продвинулись сегодня километров на тридцать, сорок. Они утомились. А у русских здесь оборонительный рубеж… Если так, то генерал мог поздравить себя: первый успех достигнут!

В тот день, 26 ноября, фашисты имели полную возможность с ходу захватить Каширу и переправы через Оку. Во всяком случае — полную возможность до подхода таманцев. Импровизированные заслоны, выставленные Беловым, не смогли бы отразить удар танков. Однако эти заслоны сыграли свою роль — они заставили немцев развернуться для боя, вести разведку и терять время.

Один день гитлеровцы упустили. И какой день! К городу успели подойти полки закаленного кавалерийского корпуса. Хотя противник по-прежнему имел над войсками Белова перевес в силах и средствах, обстановка все же несколько разрядилась.

Теперь Павел Алексеевич чувствовал себя более уверенно. Теперь ему, по крайней мере, было чем воевать.

9

Штаб корпуса обосновался за Окой, в деревне Суково, наладив оттуда прямую связь со штабом Западного фронта.

Эта маленькая неприметная деревушка, стоявшая в стороне от магистральных дорог, была выбрана не случайно. Вряд ли немецкие летчики будут искать «мозговой центр» обороны далеко от шоссе, на низком лесном левобережье.

В Кашире и Ступино, на железнодорожных станциях и в поселках бушевали пожары, яркое пламя оттесняло ночной мрак, окрестности залиты были тревожным багровым светом. Несмотря на позднее время, вражеская авиация продолжала бомбить узлы дорог. В пути Павлу Алексеевичу пришлось дважды останавливаться и пережидать налеты. Зато в Суково было темно и тихо. Офицеры штаба работали в спокойной обстановке.

Павел Алексеевич вспомнил, что с раннего утра ничего в рот не брал. Поужинал жареной картошкой с солеными огурцами, согрелся чаем и сел вместе с Грецовым и Щелаковским за карту: подумать о завтрашнем дне. В принципе все трое мыслили одинаково: скорее подтягивать части корпуса, действовать решительно и настойчиво. Но это только общая идея. Как именно действовать — в этом вся проблема. Тут первое слово за командиром.

Едва начал Павел Алексеевич выкладывать свои соображения — позвонили из Каширы: генерала Белова вызывает к прямому проводу Верховный Главнокомандующий. Для переговоров прибыть в городской комитет партии.

— Какое внимание нам, чувствуешь? — сказал комиссар. — Из штаба фронта то и дело запрашивают положение, Грецов отбиваться не успевает. А теперь сам товарищ Сталин…

— От Каширы до Москвы дорожка накатанная… Я здесь все выложу, а переправы не отдам.

— Верно, Павел Алексеевич. И людей так настраиваем. В зскадронах мысль одна: станем насмерть и фашистов к Москве не пустим.

— Этого недостаточно.

— Чего? — не понял комиссар.

— Стоять насмерть недостаточно. У немцев сил значительно больше. Они по нашим трупам пройдут и своего добьются… Вырвать у них инициативу — в этом наше спасение, это наша задача… Ты со мной в Каширу или останешься?

— Поезжай один. Я Грецову помогу. Очень уж много распоряжений сверху идет.

На этот раз Павел Алексеевич добрался до города без всякой задержки. Немецкие летчики отработали свои часы и теперь отдыхали. Меньше стало пожаров. На крутом подъеме от Оки к центру Каширы было многолюдно. Бойцы руками и плечами подталкивали скользившие, буксовавшие орудия и повозки, ругались хриплыми, сорванными голосами. Никто из красноармейцев не знал, где помещается горком партии. А местных жителей не найти: кроме главной улицы, везде темнота и выморочная тишина, люди сидели в подвалах, погребах и бомбоубежищах.

Старший лейтенант Михайлов с трудом разыскал какого-то мужчину. Тот даже удивился, услышав вопрос: уж не шутят ли товарищи военные? Вот горком партии, рукой подать, возле соборной церкви.

Белова ждали. У двери встретил его секретарь горкома Александр Егорович Егоров. В кабинете тускло горела керосиновая лампа, трудно было рассмотреть лица собравшихся. Подошел генерал Баранов, приглушив бас, сказал, что товарищ Сталин звонил десять минут назад. Обстановка в Кашире ему доложена, но Верховный Главнокомандующий ждет, телефон с Москвой остается неразъединенным. Павел Алексеевич взял трубку:

— У телефона генерал-майор Белов.

— У телефона Поскребышев. Передаю трубку товарищу Сталину.

Пауза. Потом негромкий, с характерным акцептом голос:

— Как ваше здоровье, товарищ Белов?

— Прекрасно, товарищ Сталин.

— Товарищ Белов, есть возможность послать вам для подкрепления два танковых батальона.

— Спасибо.

— Куда их направить?

— Мост через реку Оку у Каширы очень слаб и не выдержит тяжелых танков, поэтому прошу направить через Коломну в Зарайск. В Зарайске мой представитель встретит танковые батальоны.

— Не нужны ли вам еще автоматы ППШ?

— Очень прошу прислать.

— Не нужны ли вам две стрелковые бригады?

— Это было бы очень кстати. Прошу направить их прямо в Каширу.

— Я их пришлю. Это легкие бригады новой организации. Они укомплектованы отборными людьми и приспособлены для маневренных действий.

Верховный Главнокомандующий умолк. Молчал и Белов, не зная, о чем говорить. Пауза неприятно затягивалась. Почувствовав неловкость, Павел Алексеевич хотел попросить разрешения положить трубку, но Сталин заговорил снова:

— Товарищ Белов! Представьте свои кавалерийские дивизии к званию гвардейских. Надо было сделать это раньше: ваши дивизии отлично дрались на Украине и имели большие потери в тяжелых боях под Москвой.

— Завтра же представлю, товарищ Сталин!

— Желаю вам успеха.

— Спасибо.

В трубке раздался щелчок. Разъединили. Павел Алексеевич посмотрел на трубку, положил ее медленно, осторожно… Верховному Главнокомандующему хорошо известна обстановка. Он не приказывает, не требует. Он предлагает все, что имеется, чтобы помочь Белову удержать Каширу и переправы через Оку. Он хочет, чтобы Белов понял важность доверенного ему дела. Наверное, так…

— Ну, товарищи военные, сумеете защитить город? — спросил секретарь горкома. — Чувствую, драться тут будете. Посоветуйте, что делать с населением: эвакуировать или подождать?

В кабинете все смолкли. От слов Белова зависело сейчас многое. Разве мог он дать полную гарантию? Фашисты прошли от границы до самой Оки, захватив тысячи населенных пунктов. Будет ли Кашира тем городом, о который сломается острие вражеского тарана?

— Мы сделаем все возможное, — сказал Павел Алексеевич. — Но женщин, детей, стариков надо эвакуировать за Оку, чтобы избежать потерь от бомб и снарядов.

— А что делать с ГРЭС? — обратился к генералу председатель горсовета. — Часть оборудования мы вывезли. Электростанция пока работает, дает ток в Тулу и в Москву.

— Пусть работает. Защищаться будем до последней возможности. Так и объясните людям, чтобы не было других настроений. Теперь просьба, товарищи. Вы должны нам помочь. Надо посыпать подъем от Оки песком и золой. Лошади падают там.

— К утру будет готово. — Егоров сделал пометку в блокноте.

— На случай, если противник ворвется в Каширу, надо строить укрепления в самом городе. Этим займутся бойцы истребительного батальона и местные жители. Генерал Баранов сменит батальон с позиций.

— Начнем строительство через три часа.

— Нам, товарищи, позарез нужны подковы. Нельзя ли наладить их производство на предприятиях города?

— Это мы возьмем на себя, — ответил секретарь Ступинского горкома партии Золотухин, сидевший возле керосиновой лампы. Улыбнувшись, добавил: — Поможем по-соседски кащирянам. С утра начнем делать.

— Раз по-соседски, то попрошу еще вот что: организуйте в Ступино выпечку хлеба для войск. И горячую пищу готовить неплохо бы… В городской больнице помогите развернуть госпиталь.

— Будет сделано, — заверил Золотухин.

— Спать не придется сегодня.

— Какой уж тут сон! — махнул рукой Егоров. — Судьба решается…

Простившись с гражданскими товарищами, Павел Алексеевич поехал на южную окраину города, где оборудован был наблюдательный пункт. Там ждал генерала Кононенко. Разведчик сидел возле столика над картой и… негромко похрапывал — вымотался человек. Услышав голос Белова, вскочил, провел рукой по глазам. Секунда — и он, как всегда, бодр, собран, готов действовать.

— Докладывайте! — Павел Алексеевич опустился на скрипнувшую табуретку.

За день подчиненные Кононенко успели многое выяснить. Они определили силы врага, наступавшие непосредственно на Каширу. К вечеру в населенных пунктах Пятница, Барабаново, Зендиково, Мицкое сосредоточились части 17-й танковой дивизии гитлеровцев и отдельный танковый отряд СС под командованием полковника Эбербаха. Враг подтянул более ста танков и штурмовых орудий. Правее 17-й действует 4-я танковая дивизия фашистов, нацеленная против нашей 112-й танковой. Другие силы немцев пока не установлены.

— В штаб, — приказал генерал шоферу.

Откинулся на заднем сиденье, подняв воротник бекеши. Глаза полузакрыты. Будто дремлет. Но мозг работал четко и ясно. Павел Алексеевич знал: наступили минуты, когда он, определяя завтрашние событий, не может, не имеет права ошибиться.

Итак — общая обстановка. Враг продолжает наступление на Москву. Фашисты вышли к пригородам столицы с северо-запада.

А что под Каширой? Город обороняют кавалерийская дивизия генерала Баранова и объединенные им подразделения местного гарнизона. Танков нет, орудий немного. Справа 112-я танковая дивизия скована боями с сильным противником. Слева, в районе Озер, сосредоточивается 9-я кавалерийская дивизия Осликовского. В Зарайск должна прибыть 9-я танковая бригада. Это все. Дальше на восток наших войск нет почти до самой Рязани.

У немцев превосходство в воздухе. У них много танков, да и людей не меньше, чем у Белова. При таком соотношении сил вывод напрашивается сам собой: жесткой обороной остановить и измотать противника, выиграть время для подхода возможных резервов. Это классическое решение, оправданное обстановкой. Но что будет, если кавалеристы займут оборону?

Утром фашисты обрушат на наши позиции огонь артиллерии и минометов. Перепашут окопы авиационными бомбами. Потом пустят лавину бронированных машин. Уцелевшие бойцы будут драться героически, подобьют десять, пятнадцать, может двадцать танков. Остальные ворвутся в город… Немецкие генералы умеют воевать, умеют добиваться поставленной цели.

Гитлеровцам нет надобности искать новые методы. Они будут действовать по надежному, испытанному шаблону. Они уверены в своем превосходстве. И самое обидное, что они действительно достигнут успеха. Кавалеристы слишком слабы, чтобы задержать их.

Немецкие генералы сейчас отдыхают, отдав распоряжения. Спит, вероятно, и командующий 2-й танковой армией Гейнц Гудериан, человек хитрый, с большим практическим опытом. Один раз Белову удалось проучить этого выскочку, возомнившего себя танковым Наполеоном. Под Штеповкой кавалеристы основательно подпортили его репутацию. И он, конечно, помнит об этом. Он знает, какие войска сейчас противостоят ему.

Повторить Штеповку не удастся. Фашисты учли возможность неожиданной контратаки, прикрылись сильным охранением. А что еще может Белов? Только то, что сделал бы на его месте каждый, — отдать приказ о жесткой обороне. Но пассивной обороной город не удержать… Получается замкнутый круг.

А если отступить от известных, классических форм и принять решение, противоречащее логике? Очень рискованное решение, которое не способны предугадать немецкие генералы, привыкшие к действиям обоснованным, целесообразным, правильным. Что если быстро подготовить наступление и начать его на рассвете, опередив удар фашистов? Не наскок, а широкое фронтальное наступление, практически немыслимое при сложившейся обстановке.

Немцы, безусловно, будут удивлены, ошарашены, их планы нарушатся. Фашисты втянутся в бой с наступающими частями. А полковник Осликовский начнет тем временем обходить врага со стороны Озер, давить на открытый фланг.

Да, но дивизия Осликовского еще на марше, артиллерия ее отстала. 9-я танковая бригада не прибыла… Может, хоть часть этих войск подойдет за ночь? А если нет? Значит, Баранов будет наступать один. Гитлеровцы разберутся в обстановке, опрокинут кавалеристов танками и войдут в город… Но они захватят Каширу и во всех других случаях. А при наступлении есть надежда выиграть время.

Надо решиться! Пусть 112-я танковая дивизия сделает попытку атаковать на своем участке. 5-я кавалерийская ударит утром с ручья Мутенки. Вместе с ней пойдет 1313-й полк из 173-й стрелковой дивизии. Полком его назвать нельзя, но все-таки помощь. Поддержит их 15-й полк гвардейских минометов.

Риск огромен, зато есть и надежда. Самое скверное сейчас сидеть сложа руки, уступив врагу инициативу на поле боя.

Утром начнется атака. Будут убитые и раненые, будет радость и горе. Будут герои, которым вручат ордена и медали. Может, отметят и командира корпуса, если операция пройдет хорошо. Но никто не узнает, сколько седых волос прибавилось у генерала, когда он пытался мысленно выиграть завтрашний бой.

10

Алексея Варфоломеевича Щелаковского мучила застарелая болезнь почек. Он лежал на топчане, укрытый несколькими шинелями. Шутил, балагурил, но, когда никто не смотрел на него, губы комиссара кривились от боли. Лицо словно подернулось пеплом. Неподвижность — каторга для Щелаковского, тем более в столь напряженное время. Надо поехать в Ступино — пекут ли там хлеб для войск? Позарез нужно к Осликовскому: дивизия его третьи сутки в пути — как там люди, как с горячим питанием? Сотни вопросов, сотни дел, а комиссар обезножел!

Когда Белов сказал, что требуется немедленно писать представления на присвоение дивизиям гвардейских званий, Щелаковский не выдержал, поднялся. От возбуждения даже про боль забыл.

— Ну, Павел Алексеевич, наши орлы и так высоко летали, а если гвардию получат, в поднебесье взовьются!

— Летать не стоит. Мы уж как-нибудь к земле поближе. На лошади или пешком, по-пластунски.

Писать представления взялись сами, не отвлекая штабных офицеров, занятых разработкой решения о наступлении. Офицеры торопились закончить боевой приказ и от править его командирам частей. Предварительные указания уже были переданы по телефону.

Щелаковский принес пачку чистой бумаги, попросил у ординарца крепкого чая. Работали молча. В кратком документе следовало сказать об истории соединения, о боевых традициях, об успехах в борьбе с фашистами.

Павел Алексеевич писал представление на 5-ю Ставропольскую имени Блинова дивизию. За сухими, официальными фразами виделось ему многое. Чуть прикрыл глаза, и всплыла перед внутренним взором незабываемая картина: катится на слободу Бутурлиновку сквозь пулеметный ливень неудержимая кавалерийская лава. Лихой командир впереди — огнем вспыхивает над папахой клинок! Последняя атака отважного орденоносца Блинова, создателя дивизии, историю которой Павел Алексеевич старается изложить сейчас на нескольких листках бумаги.

— Не спишь, командир? — окликнул Щелаковский.

— Прошлое подступило.

— Ясно. Молчу.

В комнате опять стало тихо. Лишь ходики на стене отсчитывали минуты. И вдруг, распахнув дверь, стремительно ворвался Грецов. С порога сказал громко:

— Товарищ генерал! Только что по телеграфу поступил приказ: нашему корпусу присвоено звание гвардейского!

— Как? Мы еще представления пишем…

Щелаковский вскочил с табуретки, бросился обнимать генерала. Потом вихрем вылетел в соседнюю комнату, оттуда донесся его ликующий голос:

— Товарищи, ура! Мы — гвардейцы!

Полковник Грецов положил перед Павлом Алексеевичем текст полученного сообщения:

«О преобразовании 2-го и 3-го кавкорпусов и 78-й стрелковой дивизии в гвардейские части.

За проявленную отвагу в боях с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество и героизм личного состава 2-го и 3-го кавалерийских корпусов и 78-й стрелковой дивизии Ставкой Верховного Командования преобразованы:

а) 2-й кавалерийский корпус в 1-й гвардейский кавалерийский корпус. Командир корпуса генерал-майор Белов Павел Алексеевич.

б) 5-я кавалерийская дивизия в 1-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию. Командир дивизии генерал-майор Баранов Виктор Кириллович.

в) 9-я кавалерийская дивизия во 2-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию. Командир дивизии полковник Осликовский Николай Сергеевич…»

Дальше перечислялись войска Доватора и Панфилова, тоже удостоенные высокого звания, но Павел Алексеевич вновь и вновь возвращался к началу текста. Его родной корпус стал первым в Советской стране гвардейским кавалерийским соединением!

Над плечом Белова горячо дышал вернувшийся в комнату комиссар. Локтем Щелаковский легонько толкнул генерала:

— Теперь никак нельзя в грязь лицом. Я разошлю сейчас в полки, в эскадроны всех политработников, пусть до каждого бойца донесут новость, чтобы даже в боевом охранении знали.

— Точно, — кивнул Белов. — Офицеры, которые повезут в части приказ о наступлении, возьмут с собой текст постановления. Утром мы пойдем в атаку гвардейцами. Я возвращаюсь в Каширу, поздравлю Баранова. Если будет возможность, соберу небольшой митинг.

— Я к Осликовскому.

— Останься, комиссар. Куда ты со своими почками? Болезнь растрясешь.

— Раз в жизни такое бывает.

— Без тебя справимся, Алексей Варфоломеевич. Для будущего поберегись.

— Я все понимаю, — негромко ответил Щелаковский, и Павлу Алексеевичу подумалось, что комиссар смирился со своей участью.

Белова позвали к телеграфному аппарату. Командующий Западным фронтом потребовал доложить обстановку. Переговоры продолжались, наверное, минут десять. Когда Павел Алексеевич возвратился в комнату, Щелаковского там уже не было. Посмотрел на топчан, на вешалку — шинели его не видно.

— Дежурный, где бригадный комиссар?

Офицер с повязкой на рукаве сразу вырос в проеме двери:

— Бригадный комиссар поехал в дивизию Осликовского.

— Он же болен!

Дежурный чуть заметно пожал плечами: он тут ни при чем.

11

К утру окреп мороз. На командном пункте было так холодно, что Белов выходил на улицу: поразмяться и разогреться. В безветрии далеко разносился хруст шагов — ломались под сапогами сухие, твердые, как песок, снежинки. С резким скрипом ехали где-то внизу, в городе, подводы. Запахло теплым дымком — в каком-то доме хозяйка затопила печь. Война войной, а суп варить надо!

Сейчас немцы, наверно, встают. Поеживаясь, выбегают из хат, кутаются в шинели, в русские полушубки. Повара готовят кофе. Водители танков и автомашин отогревают горячей водой двигатели. А на артиллерийских позициях выкладывают возле орудий снаряды, расчеты готовятся открыть огонь. У немцев все расписано до минуты.

«Привычка к порядку, — усмехнулся Павел Алексеевич, взглянув на часы, — но порядка у них сегодня не будет. Пора начинать!»

Обвальный грохот смел предрассветную тишину. Батареи 1-й гвардейской кавдивизии ударили по целям, которые разведали за ночь. Снаряды сыпались на позиции немецких артиллеристов, на скопления автомашин, на пехоту возле кухонь, получавшую кофе.

Полчаса напряженно работали пушкари. Немецкие артиллеристы начали отвечать им. Дуэль усиливалась. И вдруг яркое пламя полыхнуло над городом, накрыло его багровым пологом. Это дали залп три дивизиона «катюш». Сразу стало тихо. Артиллерия смолкла. Ухо различало теперь отдаленный треск пулеметов, который после оглушительной канонады казался слабым и бесполезным.

Белов взял телефонную трубку:

— Ну, Виктор Кириллович?

— Двинулись! — возбужденно прохрипел Баранов. — Пошла наша гвардия!

По радостно-задорному голосу командира дивизии Павел Алексеевич понял, что Баранов находится в том приподнятом состоянии, когда человеку не страшны сложные ситуации. Сейчас Баранов в седле, в напряженной работе, в привычной стихии. Пусть действует.

— Михайлов! — позвал Павел Алексеевич.

— Здесь!

— Чайку неплохо бы сообразить. Есть время погреться, потом некогда будет.

— Завтрак готов.

— Давай.

Павел Алексеевич ел медленно, стараясь скоротать те томительные минуты, которые всегда бывают в начале операции. Весь войсковой организм приведен в действие, события нарастают, а результаты еще не ясны, еще рано делать выводы и принимать решения.

Прошел час, не принесший никаких новостей. Но вот к генералу стали поступать доклады и донесения из штаба Баранова, от командиров полков, от разведчиков и наблюдателей. Павел Алексеевич начал вживаться в развернувшийся бой.

Неожиданный огонь артиллерии и «катюш» на некоторое время ошеломил гитлеровцев. Этим воспользовались подполковники Данилин и Князев. Едва стихла артподготовка, они подняли своих людей, сами пошли впереди и бегом ворвались в деревню Мицкое. Немцы отошли.

Оба полка: 96-й Белозерский и 160-й Камышинский — попытались с ходу атаковать Пятницу, где фашисты сосредоточили основные свои силы. Однако спешенных кавалеристов остановила непроходимая огневая завеса: открыли беглый огонь сразу семь вражеских батарей. С окраины Пятницы, из деревень Верзилово и Дудылово строчили по наступающим десятки пулеметов. Полки залегли, укрылись в овражках.

Едва рассвело — появились немецкие самолеты. Белову нечем было отогнать их, фашистские пилоты действовали спокойно и нагло. Сверху им отчетливо видны были группы бойцов на фоне свежего снега. Высыпав бомбы, летчики бросали свои машины в пике, секли из пулеметов боевые порядки.

И все же эскадроны, хоть и медленно, продолжали продвигаться. Укрываясь среди кустов, в ложбинах, в промоинах, бойцы все ближе подходили к немецким позициям. Спешенных конников поддерживали минометчики и дивизионная артиллерия. Давление на противника не ослабевало. Враг вынужден был обороняться, а это главное.

Первая часть замысла удалась полностью. Карты противника спутаны. Немецким генералам нужно разобраться в обстановке, наметить новый план действий, отдать новый приказ. Однако Павел Алексеевич понимал: враг ошеломлен, но не ослаблен, сил у него много. Успеха при лобовом наступлении добиться невозможно. Удача может быть только на флангах. Но фланги не радовали. Справа, в районе Иваньково, 112-я танковая дивизия не смогла выполнить приказ о наступлении. Утром танкисты долго «раскачивались», и враг опередил их. Теперь они с трудом отражали атаки 4-й танковой дивизии немцев, не помышляя о том, чтобы идти вперед.

На левом фланге 2-я гвардейская кавдивизия Осликовского вступила в бой прямо с марша. Люди были утомлены. Отстала почти вся техника. И все же Осликовский давил на противника, отвлекая на себя часть его сил. Оставив у себя в тылу железнодорожный узел Ожерелье, кавалеристы оттеснили вражеский батальон с пятнадцатью танками.

А советских танков, выделенных в помощь корпусу, до сих пор не было. Застряли где-то в пути. Надо послать в Зарайск надежного энергичного человека, который сможет поторопить танковые подразделения и решительно использовать их. Кого направить туда? Самая подходящая кандидатура — полковник Грецов. У него хватит воли двинуть вперед людей, не спешивших в бой. Он сам участвовал в разработке плана операции, знает, как важен успех на фланге.

Разговор с Грецовым занял несколько минут. Михаил Дмитриевич понял все с первых же слов.

— Танкисты должны выступить сегодня, — напутствовал его генерал. — Хотя бы частью сил, но непременно сегодня!

Чтобы не терять времени, Грецов рискнул подняться в воздух на У-2. Летчик опытный, проскользнет низко над землей, ныряя в овраги.

Поглядывая в небо, где одна группа фашистских самолетов сменяла другую, Павел Алексеевич ругал себя — зачем разрешил?! Правильно говорит Баранов — война не последний день, никогда не следует горячку пороть.

И вдруг — звонок из Зарайска. Не прошло и двух часов, а Михаил Дмитриевич уже на месте, в курсе всех дел. Докладывал быстро и, как всегда, обстоятельно, с точными цифрами. Главная новость — на железнодорожную станцию прибыли два отдельных танковых батальона, которые обещал Верховный Главнокомандующий. Всего у них сорок шесть танков, но в строю пока восемнадцать легких машин. У КВ и Т-34 мелкие неисправности, их устраняют на месте.

— Кириченко подтянул машины?

— Еще нет.

— Михаил Дмитриевич, начинайте с тем, что у вас в руках. Подчините себе мотострелковый батальон — и немедленно вперед! Держите связь с Осликовским, усиливайте свой отряд за счет прибывающих и отремонтированных машин.

— Будет выполнено.

— Среди танкистов наверняка много новичков. И тех, кто только отступал. Они боятся, не знают своих сил и возможностей. Сломайте этот психический барьер. Для начала нужен успех. Хоть маленький, но обязательно. Вы поняли?

— Да, да! Все понял, понял! — звучал в трубке далекий голос Грецова.

Павел Алексеевич вытер платком лоб — жарко. В комнату то и дело входили офицеры связи. По телефонам поступали доклады из частей, ведущих бой. Непрерывным потоком лились сверху указания, распоряжения, запросы и уточнения. На столе быстро росла стопка бумаг. Теперь, когда улетел начальник штаба, весь поток информации направлялся непосредственно к Белову. На него обрушились десятки, сотни вопросов, хоть и важных, но в общем-то второстепенных, отвлекавших от главного, от управления боем.

— Товарищ генерал, вас Соколовский к прямому проводу!

— Генерал-майор Белов слушает.

— Товарищ Белов, чрезвычайное происшествие: осажденная Тула перестала получать ток с Каширской электростанции. Остановились заводы, дающие боеприпасы. Линия высокого напряжения между Тулой и Каширой не повреждена. Надо искать повреждение на самой станции. Из Москвы послана группа инженеров. Распорядитесь встретить их, организуйте охрану. Электростанция на вашей ответственности.

Еще одна забота! Надо побывать там самому. А на вокзал — грузовик и отделение автоматчиков.

Немцы не бомбили ГРЭС, видимо, берегли для себя. Даже странно. Поблизости грохочет бой, рвутся снаряды, бомбы, горят дома. А высоченные трубы станции дымят преспокойно.

Неподалеку от ГРЭС, возле какого-то оврага, на машину Белова спикировал самолет. Мелкие бомбы цепочкой легли впереди вдоль шоссе. От осколка или от камня треснуло ветровое стекло. Шофер затормозил. Павел Алексеевич прикрикнул:

— Не задерживаться! Только вперед! Скорее вперед! Возле станции безопаснее.

— Трубы им мешают бомбить, — попытался шутить шофер, с трудом разжав губы.

Возле проходной Белова встретили рабочие с винтовками. Проводили в котельное отделение. Там все в порядке, люди на местах. Сменные инженеры Фильченков и Каплан работали на распределительном щите. Сюда же пришел и директор ГРЭС Тараканов, с которым Павел Алексеевич виделся у секретаря горкома.

— Москвичи только что подъехали, — сказал директор. — Пойдемте обсудим положение вместе.

— Нет, ремонтом занимайтесь сами. Что вам требуется от меня?

— Надежная защита. И, если можно, саперы-специалисты.

— Пришлю стрелковую роту. За специалистами направьте представителя в инженерный батальон.

— Спасибо. У вас как?

— Каширу защищают гвардейцы.

— Мы уже знаем. Рады, что конная гвардия родилась в нашем городе.

Павел Алексеевич простился с директором и поспешил на командный пункт. Полтора часа был он в отъезде, за этот срок наметились ощутимые перемены.

В каждом сражении, в каждом бою обязательно окажется какое-то место, на котором сосредоточивается внимание враждующих сторон, возле которого разгораются особо горячие схватки. Обычно такими местами становятся господствующие высоты, перекрестки дорог, удобные для обороны населенные пункты. На подступах к Кашире такой точкой притяжения стала высота 211, что неподалеку от деревни Пятницы.

Утром 1313-й стрелковый полк, приданный гвардейцам Баранова, удачной атакой сбросил противника с этой высоты и начал закрепляться. Командир полка сообщил о трофеях, о захваченных танках. Павел Алексеевич одобрил его действия, а Баранова специально предупредил: «Виктор Кириллович, смотри, чтобы пехота не успокоилась. Пусть скорей зарывается в землю. Немцы высоту просто так не уступят».

Вскоре фашисты действительно открыли по высоте 211 шквальный огонь из орудий и минометов. Гвардейская артиллерия ответила, но гораздо слабее. Подавить батареи гитлеровцев пушкари не могли. К тому же немцы нацелили на высоту свою авиацию. Самолеты появлялись группами по двадцать — тридцать машин. Причем группы шли одна за другой, не давая защитникам высоты передышки. Черная, обугленная, она издали похожа была на дымящийся вулкан.

Просто чудо, что в этом кромешном аду уцелели люди. Когда немцы поднялись в атаку, на высоте зазвучали выстрелы. Короткими очередями, словно задыхаясь, застрочил станковый пулемет.

Фашистов было много: батальон пехоты и десять танков. Остановить их защитники высоты не могли. Подкрепления днем по открытой местности не подбросишь. Понимая это, Белов и Баранов начали заранее готовить контратаку. Ближе к высоте подтягивались резервные подразделения 1313-го стрелкового полка. Туда же выдвигался 11-й Саратовский кавполк майора Зубова. На базарной площади Каширы заняли позицию для нового залпа два дивизиона «катюш».

Немцы захватили высоту незадолго до темноты, когда затуманились, подернулись синевой дали. Еще час — и фашисты лишатся одного из своих преимуществ — авиации, которая в светлое время не позволяла гвардейцам маневрировать, от которой кавалеристы несли основные потери.

Воспользовавшись тем, что внимание врага привлечено к высоте 211, подполковники Князев и Данилин снова подняли в атаку свои полки. Спешенные кавалеристы ворвались в деревни Базарово и Чернятино. Немцы сразу же перенесли на эти деревни огонь своих батарей, и тут пошел в атаку 11-й Саратовский кавполк, еще не участвовавший в бою и сохранивший все силы. Меткий залп «катюш» расчистил ему дорогу.

Как продвигается Саратовский полк, Павел Алексеевич не видел. Было уже темно. По всему горизонту полыхали пожарища. То в одном, то в другом месте мелькали короткие яркие вспышки разрывов.

Баранов доложил по телефону: высота 211 снова наша! Туда выдвигается артиллерия на прямую наводку. Деревни Базарово и Чернятино полностью очищены от противника.

По карте хорошо было видно — гвардейцы все глубже охватывают Пятницу с северо-запада.

От полковника Гетмана, командира 112-й танковой дивизии, пришло сообщение: все атаки гитлеровцев отражены. Дивизия удержала свой рубеж.

Полковник Осликовский донес: 2-я гвардейская кавдивизия выбила передовые части фашистов из населенных пунктов Кокино и Ягодня.

Особенно порадовал Павла Алексеевича полковник Грецов. Штабной работник, связанный с бумагами человек, он оказался блестящим организатором и решительным командиром. Сколотив в Зарайске отряд из восемнадцати танков и мотострелкового батальона, Грецов начал наступать восточнее Осликовского, целясь на вражеские тылы. Разгромив несколько разведывательных групп противника, отряд Грецова атаковал и захватил два населенных пункта.

Итог закончившегося дня был в пользу Белова. Немцы не смогли продолжать наступление, не сумели захватить город и переправы через Оку. Больше того: они вынуждены были остановиться, попятиться. Корпус вырвал у противника инициативу.

Генерал армии Жуков поздно вечером сообщил Верховному Главнокомандующему: «Белов с утра начал действовать. Продвигается вперед. Против Белова действуют части прикрытия противника… По состоянию на 16.00 27.11 противник отошел на три-четыре километра. Захвачены пленные. Сегодня в бою танковые батальоны и танковая бригада не участвовали. Задержались в пути из-за мостов. Подойдут ночью и будут участвовать с утра. 112-я танковая дивизия на месте и ведет бой в 16 километрах юго-западнее Каширы».

…Ни командующий Западным фронтом, ни командир гвардейского кавкорпуса, ни «танковый бог» немцев Гудериан — никто еще не знал тогда, что эти четыре километра, потерянные фашистами, окажутся необратимыми. Это были самые первые победные километры на том огромном пути, который советским войскам предстояло пройти от Москвы до Берлина.

12

По всей линии соприкосновения с противником еще не завершился нынешний бой, а Белов жил уже завтрашним днем, продолжая мысленное сражение с вражескими генералами. Что думают высокомерные, уверенные в победе немцы о его контрударе? Для них это — агония умирающих войск, одна из последних яростных вспышек сопротивления. «Тем лучше, русские скорее выдохнутся».

Фашисты спокойны. Они даже не ввели в бой главные силы. Они берегут танки для броска на столицу. Генерал-полковник Гудериан тревожится сейчас, вероятно, лишь об одном — как бы не упустить лавры завоевателя Москвы! На некоторых участках фронта немцы подошли к городу на сорок километров. В бинокль окраины видно. А войска Гудериана топчутся под Тулой и под Каширой. Надо спешить, не то опоздаешь в гонке за славой.

И все же завтра Гудериан наступать не будет. Его войска заняли оборонительные боевые порядки, их трудно сразу поднять на новый бросок. Гудериан подождет еще сутки, постарается окончательно измотать атакующих.

Ну что же, Белов «поможет» ему. Дивизия Баранова с остатками стрелковых подразделений завтра продолжит наступление. Дело не в том, чтобы захватить одну-две деревни. Задача другая — непрерывно давить и давить на противника, сковывая его силы и обтекая Пятницу с запада.

Вражеские генералы, как и Белов, тоже смотрят сейчас на карту. Они тоже видят, что советские войска начинают обходить пятницкую группировку с запада и с востока. Это, наверно, волнует их. Гитлеровцы выделят дополнительные подразделения, чтобы надежно прикрыть фланги. Они, вероятно, уже поняли замысел Белова: удар в центре сочетается с более опасными ударами на флангах. Они должны быть довольны — разгадали маневр советского генерала. Вот и пускай радуются. У них свои заботы, а у Павла Алексеевича — свои.

За спиной у пятнццкой группировки только одна дорога, доступная для автомашин, — шоссе на Мордвес. Единственная тонкая ниточка среди заснеженных полей, единственная артерия, связывающая войска противника с тылом. И не это ли у врага самое уязвимое место?!

Карандаш легко заскользил по бумаге. Тремя стрелами обозначил на карте генерал суть своего замысла. А теперь — ехать в штаб. Разработать там план в деталях, подготовить приказ по корпусу.

И вот снова вечер, такой же, как и вчера, и снова машина движется по главной улице Каширы, по крутому спуску к Оке. Опять взметывается в разных местах пламя пожаров, а истоптанный снег кажется грязно-розовым в отсветах пламени. Но обстановка в городе уже иная. На перекрестках возведены баррикады. В кирпичных зданиях зияют пулеметные амбразуры. Возле костров и догорающих пожарищ греются конники и бойцы истребительного батальона. Повстречалась походная кухня: повар кашеварил на ходу, из топки сыпались мелкие искры.

Повсюду в укрытиях виднелись лошади. Их оставили тут с коноводами наступающие полки. Работали походные кузни. Подполковник Синицкий, к которому заехал Павел Алексеевич, доложил, что из Ступино привезли подковы.

— Это хорошо. Но не расслабляйтесь, угроза не миновала. У немцев сто танков. Если ударят разом, через час будут здесь.

— Встретим, товарищ генерал. У нас все готово, — заверил командир таманцев.

13

Ночью гвардейцы Баранова заняли еще несколько деревень. Однако утром фашисты показали, что пятиться они больше не намерены. Сопротивление резко возросло. Самолеты с крестами на крыльях непрерывно висели в воздухе. Грохотала артиллерия обеих сторон. Во многих местах вздымались клубы дыма: горели дома, сараи, стога сена, подбитые машины. Там, куда ложились залпы «катюш», горела даже сама земля.

Убедившись, что немцы скованы боем за Пятницу и о броске на Каширу пока не помышляют, Павел Алексеевич все свое внимание сосредоточил на флангах. Продвинуть вперед 112-ю танковую дивизию Гетмана он не надеялся. Хорошо хоть, что она сдерживает 4-ю танковую дивизию гитлеровцев.

Полковник Осликовский медленно теснил фашистов на своем участке. Немцы там не только упорно сопротивлялись, но и пытались контратаковать 2-ю гвардейскую кавдивизию. Это говорило о том, что противник вполне оценил угрозу, нависшую над Пятницей с востока.

Имей сейчас Белов две стрелковые бригады, которые обещал по телефону Сталин, пятницкую группировку можно было бы окружить. Но о стрелковых бригадах речь больше не заходила, а напоминать Верховному о его обещании Павел Алексеевич считал неудобным. Не прибыло подкрепление, значит, есть серьезные на то причины…

Увлеченные боем, фашисты не замечали, как постепенно, исподволь начинает осуществляться главная идея Белова — идея двойного охвата. 2-я и 1-я гвардейские кавдивизии обтекали Пятницу на глазах у противника, создавая реальную, понятную немцам угрозу. А полковник Грецов действовал тем временем вдали от основных сил. За ночь он укрепил свой отряд, который насчитывал теперь семь танков Т-34 и пятнадцать легких Т-60. Посадив на броню мотострелковый батальон, Грецов в полдень начал стремительное наступление.

Для немцев появление в их тылу танкового отряда было столь же неожиданным, как гром с зимнего ясного неба. Не встретив серьезного сопротивления, танкисты захватили населенные пункты Наумовское и Барабаново, что на дороге из Мордвеса в Каширу. По дороге шли неприятельские обозы, машины с горючим и боеприпасами, маршировали резервные подразделения. Попав под огонь танкистов, фашисты бросились кто куда.

Единственная вражеская артерия была рассечена. Прекратился приток свежей крови в пятницкую группировку. А Грецов, зная замысел операции, повел отряд еще дальше, к населенному пункту Жижелна. Там он ударил в тыл 4-й танковой дивизии гитлеровцев, которая вела бой со 112-й дивизией Гетмана.

У немцев порвалась связь, нарушилось управление войсками. Началась неразбериха — преддверие паники. Враг снимал с передовой свои части, поворачивал их против Грецова. На Барабаново была перенацелена вся вражеская авиация. Грецову пришлось туго. Он рассредоточил танки и прекратил активные действия. Зато легче стало гвардейцам Баранова. Едва исчезла вражеская авиация, они овладели деревней Умрыщенки. 112-я танковая дивизия тоже пошла вперед. Фашисты с трудом затыкали теперь бреши, возникавшие то в одном, то в другом месте. Павел Алексеевич чувствовал; враг растерян, враг не может понять, что случилось, он торопится, ошибается. Теперь — ни малейшего послабления. Теперь надо бить и бить, не жалея ни сил, ни средств!

Белов не удивился, когда узнал, что фашисты вновь захватили Барабаново, вытеснив оттуда заслон, оставленный Грецовым. Это естественно. Немцы задохнутся без единственной своей артерии. Они стянули в Барабаново сорок танков и полк мотопехоты — все, что у них было свободного. Теперь все силы противника введены в бой, резервы задействованы. И смотрят немцы не вперед, на Каширу, а назад, в свой тыл. Барабаново им удалось вернуть, но они не знают, что туда подошли уже подразделения Осликовского, что генерал Белов не спешит с решающим ударом только потому, что ждет темноты.

Когда ночь согнала с неба фашистскую авиацию, полковник Грецов повернул назад свой отряд и атаковал Барабаново с запада. А 2-я гвардейская кавдивизия — с востока. Гитлеровцы оказались между молотом и наковальней. Бросив технику, они хлынули по дороге на Мордвес. Танки Грецова ворвались в населенный пункт.

Дождавшись этого момента, Белов отдал несколько коротких распоряжений. Грецову — всеми силами удерживать Барабаново. Осликовскому — наступать на Пятницу с востока и юго-востока. Баранову — взять Пятницу ночным штурмом.

У врага значительные потери, он частично деморализован. Не очень уверенно чувствует себя солдат, слыша стрельбу и справа, и слева, и за спиной. Фашисты измотаны боем и неопределенностью. Их генералы не знают, что предпринять.

Плод созрел, пришло время сорвать его.

14

В телефонной трубке звучал взволнованный голос Милославского:

— Товарищ генерал, прошу приехать в Ступино. Комиссару плохо, а от госпиталя отказывается.

Павел Алексеевич колебался: начальника штаба нет, все нити управления в одних руках… Но там боевой товарищ…

— Машину мне! — приказал генерал.

Ночная поездка по эскадронам не прошла для Щелаковского бесследно. Он лежал под шинелями осунувшийся, с запекшимися губами. Белова встретил смущенной улыбкой:

— Извини, в самое неподходящее время из седла вылетел. Еще день-другой — и встану.

— Всерьез лечиться надо, Алексей Варфоломеевич.

— Потом, когда на фронте полегчает.

— Разговаривай поменьше, вредно тебе. Немедленно поедешь в Москву. Машина готова.

— Я и здесь, Павел Алексеевич…

— Нет! — Голос Белова звучал сухо и резко. — Никаких возражений! Дело — прежде всего. В Москве специалисты.

Щелаковский вздохнул, покосился на санитаров, державших носилки, протянул генералу мягкую горячую руку:

— До встречи, командир!

Когда тронулась с места и исчезла в ночной мгле крытая автомашина, Павел Алексеевич почувствовал себя одиноким. Не было рядом двух надежных товарищей, с которыми можно посоветоваться, поделиться тревогами и сомнениями.

Возле генерала остановился Милославский. Теперь он замещает комиссара. Кровь горячая — холод его не берет. Шинель внакидку, сдвинутая на затылок шапка открывает большой, с залысинами лоб.

— Оденьтесь, — строго сказал Белов. — Недостает еще, чтобы и вы слегли.

— Хочу к Баранову поехать.

— А здесь что, дел мало?

— Там сегодня главное. Деревня Пятница…

— Правильно, однако вам лучше остаться на месте. Для общей пользы. А туда пошлите опытного политработника. Чтобы вместе с бойцами — на штурм.

— У меня сейчас помощник начальника политотдела по комсомолу из блиновской дивизии.

— Его и отправьте.

— Кошевой! — позвал Милославский.

Из соседней комнаты появился старший политрук: невысокого роста, крепко сбитый, в длинной шинели, полы которой почти закрывали каблуки сапог.

— Слушаю!

— Баранов готовит штурм Пятницы. Поезжай сейчас же туда.

— Я готов,

— С комсомольцами поговори перед боем. Проверь, как патроны, гранаты. Если что — сразу докладывай в дивизию и сюда. Поможем.

— Будет выполнено.

— Ну, Коля, удачи тебе! — напутствовал старшего политрука Милославский…

Для ночного штурма генерал Баранов выделил три эскадрона автоматчиков. Люди поспали несколько часов, получили горячий приварок. Патронов и гранат — без ограничения.

Пользуясь темнотой, бойцы скрытно приблизились к окраинам Пятницы. Фашисты, как выяснилось потом, отдыхали в избах, оставив на морозе лишь усиленное боевое охранение.

Незадолго до полуночи взвились в черное небо ракеты. Сразу застучали сотни автоматов. Поливая свинцом избы, бойцы с трех сторон ворвались в деревню. Полетели гранаты. Их бросали в окна домов, в погреба и сараи. Очумевшие со сна фашисты толпами валили на улицу, под автоматные очереди. Визжали от ужаса, падали, метались. Но их было много, гораздо больше, чем гвардейцев.

Баранов докладывал: в Пятнице рукопашный бой. Немцы отходят к центру деревни. Там у них танки, там скопилась сильная группа.

— Перекрывай дорогу на Мордвес! Они туда бросятся. И усиливай нажим с фронта. Вводи все резервы, Виктор Кириллович! Еще немного, и они побегут!

— Я сам чую! — басил в трубку Баранов. — Князева посылаю! Князев им жару подсыпет!

Павел Алексеевич вышел на улицу. Ночь морозная, с ветерком. Потоптался у входа на КП, прислушиваясь к стрельбе. Трудно определить что-либо по звукам. Но стрельба отдалялась, это точно.

Белов старался подавить в себе радостное возбуждение. Рано еще ликовать, рано! Мало ли что он чувствует, предугадывает… Вот доложат командиры дивизий, тогда будет ясно. А сейчас бой еще в разгаре, хотя развязка приближается неотвратимо.

Фашисты, сосредоточившись в центре Пятницы, попытались пробиться на юг. Всей массой устремились они по дороге на Мордвес. Но гвардейцы уже подтянули станковые пулеметы, поставили на прямую наводку орудия. И началось избиение! Пулеметчики выкашивали бегущих. Лишь небольшой группе гитлеровцев удалось вырваться из огневого мешка. Сотни немцев сдались в плен, разбежались по окрестным полям.

Невелика деревня Пятница. Всего-то в ней домов шестьдесят. Но осталось в этой деревне больше семисот трупов и десять разбитых танков.

Генерал Баранов посадил один полк на отдохнувших, подкованных лошадей и послал вслед за гитлеровцами. Пленяя отставших, уничтожая тех, кто сопротивлялся, гвардейцы в конном строю ворвались в населенные пункты Тимирязево и Стародуб. А танковый отряд Грецова установил возле Жижелны локтевую связь со 112-й танковой дивизией.

С пятницкой группировкой гитлеровцев было покопчено. Остатки ее беспорядочно отходили к городу Мордвесу.

Утром Павел Алексеевич выслушал подробные доклады генерал-майора Баранова и полковника Осликовского. Голоса у обоих уверенные, радостные. Поздравив комдивов с успехом, Белов предупредил: ни малейшего зазнайства! У врага много сил. Для преследования отступающих выделить специальные отряды. Остальным бойцам — сутки полного отдыха. Сон вволю. Хозяйственникам — работать. Пополнить до нормы все запасы. Продолжить ковку коней. Ну а командирам дивизий прибыть на товарищеский обед.

— Не то что у вас — консервы да колбаса целыми педелями. Даже горячий борщ будет! — весело пообещал Белов.

Надев бекешу, Павел Алексеевич вышел с КП. На улице было непривычно тихо. Ни выстрелов, ни гула авиационных моторов. Чуть дымились догоравшие пожарища. Прошли женщины в валенках и теплых платках. Двое ребятишек съезжали с горки на санках.

Минуло ровно трое суток, как Павел Алексеевич приехал в этот город, казавшийся тогда беззащитным, вымершим. Положение Каширы было почти безнадежным. Где находились бы сейчас немецкие танки, если бы им удалось захватить переправы через Оку? Может, на окраине столицы?

15

В ночь на 5 декабря температура упала до 25 градусов.

Режущий ветер перехватывал дыхание. Поземка заносила, заравнивала дороги.

Стрелять без рукавиц было невозможно — пальцы примерзали к металлу.

В такой холод нос из избы высунуть страшно, а генерал Белов приказал кавалеристам: наступать непрерывно, гнать немцев из теплых домов, не давать им отсиживаться у печек. Нам плохо, а им еще хуже!

Бойцы на холоде, на ночных дорогах, под мертвящим дыханием ветра — и генералу не пристало греть руки над огоньком. Павел Алексеевич выехал к Мордвесу на вездеходе.

Обледеневшее шоссе в низинах замело снегом. Даже вездеход застревал — о колесных машинах и речи нет. В белесой мгле темнели брошенные фашистами тяжелые грузовики.

С интересом глядел Белов на колонны пленных. С гитлеровцев слетела спесь. Лица черные, помороженные. Одеты фантастично. На одном — красноармейская шинель, на другом — женское пальто, перехваченное ремнем. «В моде» платки и шали: почти все пленные повязались ими поверх пилоток. Вот уж действительно самая настоящая грабьармия!

Мороз одинаков для всех. Но на наших бойцов любо-дорого посмотреть. Валенки, ватные брюки, ватная стеганка, шапка-ушанка. И тепло, и удобно. Страна заботится о своих солдатах.

Деревни, через которые проезжал генерал, были почти стерты с лица земли. Лишь немногие постройки сохранились. Кое-где прямо, казалось, из глубины земли струился дым и летели искры. Там, значит, погреб или блиндаж, бойцы и уцелевшие жители отдыхают и обогреваются возле печурки.

Полковника Осликовского генерал нашел в кирпичном, наполовину сгоревшем доме. Окна забиты досками и фанерой. На стенах — седая изморозь. При мерцающем свете коптилки вспыхивает холодными фиолетовыми искрами иней.

Развернули карту. Николай Сергеевич, чуть заикаясь, начал докладывать обстановку. 2-я гвардейская кавдивизия обходит Мордвес с востока. Баранов — с запада. Коридор, оставшийся у врага, невелик, но у немцев много артиллерии, танков.

И чем теснее полукольцо, тем яростней отбивается враг. Прогрызать его оборону — значит нести большие потери при малых успехах.

— Что же вы предлагаете?

— Двойной охват. К-к-как под Каширой. Посажу на танки спешенных к-к-кавалеристов и пошлю фрицам в тыл. Перехватят коммуникации вот здесь.

Белов кивнул. Действительно, обстановка схожа с каширской. Из Мордвеса одна дорога — на Венёв. Перерезать ее — оборона врага сразу потеряет устойчивость. Хорошо, что инициатива на этот раз исходит от молодого командира дивизии.

— Правильное решение, — сказал Павел Алексеевич. — К тому же учтите: немцы чувствуют себя неуверенно. Под Тулой у них ничего не вышло. На нашем участке — тоже. Немцы колеблются: штурмовать Тулу или повернуть главные силы против нас? Или перейти к обороне? Пока они соображают, мы будем действовать. Собирайте все танки и отправляйте десант.

— Слушаюсь! Т-т-тракт на Венёв перехватим завтра вечером. Одновременно начну общую атаку.

— Баранов поддержит… Ну, а это вам лично, Николай Сергеевич, — генерал протянул объемистый пакет, — Принимайте поздравления с присвоением гвардейского звания. Вчера разбирали в штабе поздравительную корреспонденцию — вам больше всех. Из киностудии, от режиссеров, от журналистов.

— К-к-коллеги пишут! — улыбнулся Осликовский. — Киношники — народ острый, раньше всех новости узнают! Спасибо, т-т-товарищ генерал. Приятно чувствовать, что в тылу о нас помнят.

— О нас сейчас не только киношники вспоминают, — засмеялся Белов. — В самых высоких штабах о нас думают. Вот он, крепкий орешек, — генерал карандашом показал на Мордвес, окруженный подковами синих и красных пометок. — Разгрызем его — большое дело сделаем. Поздравлений, может, и не будет, зато замок в гудериановский тыл отомкнем!

16

6 декабря 1941 года свершился перелом, которого так долго ждала Красная Армия, ждал весь народ. Измотав врага в оборонительных боях под Москвой, войска Западного фронта повсюду перешли в решительное контрнаступление.

К этому времени кавкорпус Белова, начавший громить противника на десять суток раньше своих соседей, отбросил фашистов на тридцать пять километров от Каширы. Была уже решена участь вражеской группировки в Мордвесе.

Танковый десант, посланный в тыл гитлеровцев полковником Осликовским, вечером перерезал тракт на Венёв. Немцы не выдержали. Боясь полного окружения, они начали отходить на юг. Но на шоссе их встретил заслон из двадцати советских танков.

Бросив всю технику, фашисты мелкими группами устремились в разные стороны. Они блуждали в морозной тьме по мертвым лесам и полям, по заметенным проселкам. Выбившиеся из сил, падали и замерзали.

В Мордвес с трех сторон ворвались в конном строю сабельные эскадроны. Всадники носились среди домов, рубили бегущих, забрасывали гранатами вражеские огневые точки.

К утру все было кончено. Гвардейские эскадроны без отдыха устремились вслед за гитлеровцами — на Венёв!

17

Для вручения гвардейского Знамени в корпус прибыл бригадный комиссар Смирнов. Конечно, хорошо было бы собрать на торжественную церемонию все войска, но они в этот день вели напряженный бой. Поэтому каждая кавалерийская дивизий выслала по одному сводному эскадрону из лучших бойцов и командиров. Прибыли представители артиллеристов, связистов и саперов.

В полдень эскадроны выстроились на окраине поселка Ожерелье. Павел Алексеевич прошел вдоль шеренг, здороваясь с красноармейцами. Многих он знал в лицо. Это были ветераны, проделавшие с ним весь долгий путь от границы до Подмосковья. Были тут пожилые солдаты, служившие еще в старой российской гвардии. Рядом со степенными усачами стояли юноши, отличившиеся в последних боях.

Вот перед строем появились верхом трубачи, заиграли протяжный сигнал. Бригадный комиссар Смирнов поднялся на небольшую возвышенность. Речь его была краткой: он поздравил гвардейцев и пожелал им новых успехов, новых побед.

В торжественной тишине генерал-майор Белов опустился на колено и поцеловал край Знамени, ставшего отныне святыней корпуса.

— От имени всего личного состава я благодарю нашу партию и правительство за оказанную нам честь! Клянусь, что под этим Знаменем мы с удесятеренной силой будем громить фашистских оккупантов до полного их уничтожения! Будем беспощадно преследовать врага! За Родину, вперед, товарищи!

Снова вскинули трубачи свои сверкающие трубы. В звонком морозном воздухе разнеслись звуки сигнала, хорошо знакомого кавалеристам:

Рысью размашистой, но не распущенной,

Для сбе-ре-жень-я ко-ней!

Все-е-е исполняйте-е-е!

Повинуясь команде, шеренги эскадронов сломались, бойцы привычно перестраивались во взводные колонны. Торжественным маршем ряд за рядом проезжали они мимо Знамени и сворачивали на дорогу, убегавшую в сторону Мордвеса. Сводные эскадроны возвращались в свои дивизии, ведущие бой.

Едва последние звенья всадников миновали поворот, в голове колонны вспыхнула песня. Сперва звучала она неуверенно, потом все громче, сильней. Любитель кавалерийских песен, Павел Алексеевич сразу определил: новая. Мотив не ахти какой, но ничего…

Он вслушивался, стараясь разобрать слова. А когда разобрал, кровь прихлынула к лицу от неожиданности, от смущения:

Гнали фрицев конники Белова,

Орудийный гром не умолкал,

От Каширы до ворот Венёва

Гудериан все танки растерял!

Мчались фрицы, пятками сверкая,

Удирала вшивая орда.

А гвардейцы-конники Белова

Занимали села-города…

В сотни голосов, с лихим посвистом вели эскадроны доморощенную песню. А Павел Алексеевич стоял обрадованный и растерянный. Неудобно же так — все время его фамилия…

— Юрий Дмитриевич, — негромко сказал он комиссару. — Вы уж, пожалуйста, наведите порядок. Это по вашей части. Чтобы без Белова там было…

У Милославского глаза веселые, плутоватые. Развел руками:

— Ничем не могу помочь! Песня возникла в массах, все в ней верно. Нет у меня ни прав, ни возможности ее запретить. Да и желания такого нет. Правильная песня. Пусть поют!

Часть пятая

Дорога на запад

Венёв взяли 9 декабря. Захватив город, кавкорпус раздробил панцирь вражеской обороны и острым лезвием вонзился в боевые порядки танковой армии Гудериана. Перед Беловым, как в сказке, лежали теперь три дороги. Одна — прямо на запад, во фланг немцам, осаждавшим Тулу. Вторая — на юго-запад, где у противника не было крупных сил, третья — на юг, на Сталиногорск, в тыл вражеской группировке, отбивавшей натиск 10-й армии. Вырвавшись на оперативный простор, гвардейцы преследовали фашистов так быстро, что те не успевали разрушать и сжигать населенные пункты.

Павел Алексеевич с трудом выкроил время, чтобы сделать несколько записей.

11 декабря 1941 года. Свиридово. Приехал заместитель начальника Политуправления Западного фронта бригадный комиссар Банник. Вручил ордена в штабе корпуса.

Послал в Шую, к жене, адъютанта Бобылева. Он повез мой новый денежный аттестат. Теперь аттестат гвардейский, получаю в полтора раза больше!

Есть новый приказ, по которому корпус должен повернуть под прямым углом на запад, то есть пройти южнее Тулы. По имеющимся сведениям, почти все армии нашего фронта перешли в наступление.

Раньше всех успех обозначился на юге, под Ростовом. Потом успех определился и под Каширой, а сегодня получены сведения о занятии нашими войсками Ельца, Тихвина, Солнечногорска. В моем представлении, план операции является грандиозным. Мечтаю о том, что противник под Москвой будет скоро окружен, а затем истреблен.

На днях Япония объявила войну США и Англии. Англия объявила войну Финляндии, Румынии и Венгрии. Уже весь мир воюет, а первые успехи против немцев имеем мы, русские. Мы научились лучше воевать. Наши силы увеличились.

Бои будут жестокие. Враг сделает все, чтобы спасти свои войска и весной вновь начать наступление. Вот эту-то зиму и надо использовать так, чтобы лишить немцев возможности наступать весной. Нельзя допустить головокружения от успеха. Но радости у всех будет много, и эту радость никто у нас не отнимет.

13 декабря 1941 года. Домнино. Спал очень плохо, в избе полно блох. Когда утром стал бриться, ко мне приехали замнарком автопромышленности товарищ Ермаков и директор авторемзавода Поташ. Они присланы для сбора и сохранения трофейных автомашин. Обещали произвести полный ремонт моего вездехода М-41 и дать готовую утепленную М-1.

Мои офицеры связи Иващенко и Ефимов задерживаются вылетом к соседям из-за метели. Я считаю, что нам нужно окружить тульскую группировку противника, однако мы двигаемся недостаточно быстро. Значительно отстает 10-я армия, действующая левее меня, хотя мы помогли ей под Сталиногорском.

В газетах за 11 декабря есть сведения о трофеях корпуса. Они мною преуменьшены, дабы не допустить ошибки. Однако количество трофеев одного нашего корпуса пока больше, чем любой из наступающих армий.

Досадно, что слишком много уходит живой силы противника, многие немцы избегают пленения. Это происходит «по неискусству нашему», из-за усталости лошадей и малочисленности людей в эскадронах. Танков в корпусе осталось на ходу всего 5 штук.

2

Майор из особого отдела попросил принять его по важному вопросу. Обычно в таких случаях при разговоре присутствовал комиссар, но Щелаковский все еще лечился в Москве, а Милославский уехал в дивизии.

Беседовали с глазу на глаз. Майор, без стеснения затягиваясь генеральским «Казбеком», докладывал, что возле Венёва корпус освободил большую группу пленных, захваченных немцами дней двадцать назад. Среди пленных — много бойцов из отступавших через этот район 31-й и 41-й кавалерийских дивизий…

Майор, коренастый медлительный украинец, говорил обстоятельно, с большими паузами, словно бы давал возможность собеседнику оценить значимость своих слов. Павел Алексеевич от нетерпения постукивал по столу костяшками пальцев. Все ему было ясно. Он знал, что командир 160-го Камышинского полка Аркадий Князев не отправил освобожденных из плена бойцов в тыл, как требовала инструкция, а зачислил всех кавалеристов в свои эскадроны.

Подобные случаи бывали и раньше. Но тогда речь шла о единицах, это не отражалось ни в каких сводках. А теперь Князев сразу влил в полк сто человек.

— Не исключено, что среди пленных есть вражеские агенты, — сказал майор.

— Возможно, только вряд ли. Обстановка не та. И, в конце концов, это дело контрразведки. Пусть поработает.

— В тылу, товарищ генерал, имеются специальные органы. Они сквозь сито просеивают.

— Лучшая проверка — в бою. Но я понимаю, майор, порядок установлен не вами, и вы обязаны следить, чтобы он выполнялся.

— То-то и оно, — вздохнул особист. В глубине души он одобрял поступок Князева. Однако служба есть служба, и он обязан доложить вверх по своей линии. И вот он пришел к командиру корпуса, с которым воевал от самой границы, чтобы предупредить, посоветоваться. Может, найдутся смягчающие обстоятельства?

Павел Алексеевич вынул из полевой сумки несколько исписанных листков, положил перед майором:

— Сводка о состоянии корпуса. Посмотрите внимательно.

Рукой попробовал разогнать табачный дым, клубившийся в низкой горнице. Куда там — только растянул дым полосами. Пришлось открыть форточку. С улицы приятно повеяло морозным воздухом. Где-то близко пофыркивали лошади. Блеснула первая звездочка на вечернем небе.

Вдыхая бодрящий воздух, Павел Алексеевич подумал: как все же плохо без Щелаковского. Есть такие дела, по которым не посоветуешься ни с начальством, ни с подчиненными. Вся тяжесть — на одни плечи. А с Алексеем Варфоломеевичем разделили бы груз пополам.

Вот уже месяц корпус не получал пополнения. Столько потерь — и ни одного маршевого подразделения. Понятно, в сражение под Москвой введены новые армии: люди, техника — все для них. А гвардейский корпус — сам по себе. Не мудрено, что кавалеристы начали выдыхаться. В эскадронах осталось по сорок — пятьдесят человек. И это тем более обидно, что на левом крыле Западного фронта корпус является самым опытным, самым активным соединением.

После Каширы в дивизию Баранова влилась часть местного истребительного батальона. К Осликовскому присоединились партизаны. Хорошо! Почти в каждой деревне, в каждом райцентре в корпус просились добровольцы, уже испытавшие на себе «новый порядок». Однако производить мобилизацию и самостоятельно принимать добровольцев корпус не имел права. В принципе это верно. Но нельзя держаться инструкции, как слепой — стены. Павел Алексеевич не одергивал командиров, которые использовали местные возможности.

В особом отделе, разумеется, знали об этом. Но и особисты понимали: корпус наступает, гонит фашистов, а победителей, как известно, не судят. На отдельные случаи внимания не обращали. Однако сто человек — это уже массовость. Тем более что и приятель Князева, подполковник Данилин, тоже принял в свой полк сорок освобожденных пленных.

Майор кончил читать сводку. Павел Алексеевич не спешил, давая ему время подумать. Погасил окурок, прикрыл форточку и лишь потом произнес:

— Перед нами трудная задача — совместно с другими войсками разгромить армию Гудериана. А какими силами выполнять этот приказ? Видели в сводке — у Князева есть люди, хотя до штатной численности и ему далеко. У Данилина есть. Еще — у таманцев. А с остальными полками что делать, если подходить строго по нормам? Слить каждый полк в один эскадрон? Нет уж, извините, я буду бороться за полноценные полки, а не за то, чтобы от них остались лишь номера и знамена. — Майор открыл было рот, намереваясь сказать что-то, но Павел Алексеевич остановил его: — Да, понимаю, вам нужно писать донесение. Вот и напишите всю правду. О важности нашей задачи. О том, что вся страна, весь мир сейчас сюда смотрит, на поля Подмосковья. И о том, конечно, что у Князева боеспособный полк, который действует на решающем направлении. Объясните все это, и, я уверен, вас поймут… И в самом деле, не хотят же ваши прямые начальники затормозить наступление кавалерийского корпуса? Это не в их интересах, — усмехнулся Белов.

3

Освободить железнодорожную станцию Узловая послан был 108-й кавалерийский полк. Километрах в двенадцати от нее гвардейцы остановились, ожидая разведку.

Вскоре послышался цокот копыт по обледеневшей дороге. Командир разведвзвода доложил: удалось скрытно подобраться к вокзалу. На Узловой скопилось мною составов с военными грузами. Фашисты торопятся отправить в тыл вагоны со снарядами. На глазах у разведчиков ушло несколько эшелонов.

Что делать? Как помешать гитлеровцам? Командир полка подполковник В. Д. Васильев думал не слезая с коня. У врага на станции несколько пехотных батальонов, попробуй справиться с ними! К тому же у гвардейцев фланги открыты, свои войска остались далеко позади.

Васильев посоветовался с командиром приданной ему батареи 76-миллиметровых орудий. Это были те дальнобойные пушки, которые дал корпусу Сталин. Командир артиллеристов капитан Обуховский отлично знал возможности своих пушек. Он и предложил немедленно развернуть батарею на пределе дальности, в одиннадцати километрах от Узловой, и сразу ударить по станции. Фашисты прекратят погрузку вагонов и отправку поездов.

Так и сделали. Батарейцы обрушили на станцию вихрь огня, а потом стали методически посылать снаряд за снарядом. Гитлеровцы попрятались в щелях и подвалах. Они не могли понять — откуда бьют? Кому отвечать?

А тем временем Васильев скрытно подвел полк к Узловой, используя овраги и перелески. Видя, что фашисты не заметили конников, Васильев решил не спешивать эскадроны и отдал приказ: атака в конном строю!

По условленному сигналу батарея Обуховского прекратила пальбу. Едва рванула на путях последняя серия фугасных снарядов, дружное «ура-а-а» сотрясло воздух.

Впереди несся эскадрон автоматчиков, хлеща густым свинцовым дождем. Валились под пулями гитлеровцы, успевшие выбраться из укрытий. Те, кто уцелел, метались между вагонами и постройками, спасаясь от всадников. Сверкали в воздухе шашки, взвивались на дыбы разгоряченные кони.

Несколько минут продолжалась на Узловой рубка. Кавалеристы умчались вслед за бегущими немцами. И сразу стало тихо. Только стонали раненые да шипел, исходя паром, продырявленный пулями паровоз.

Алыми пятнами расплылась на снегу кровь.

В этом бою полк Васильева уничтожил фашистскую часть, потеряв всего несколько человек. Снарядов и патронов в вагонах было захвачено столько, что их даже не стали считать. Васильев доложил генералу: нет на это людей. Для охраны трофеев может оставить троих легкораненых гвардейцев и помощников из местных жителей.

В одном из захваченных эшелонов были обнаружены станковые пулеметы советского производства. Немцы взяли их при наступлении, а отправить в тыл не успели. Павел Алексеевич даже разволновался, узнав эту новость. С самого начала войны пулеметные эскадроны корпуса не получали техники. В полках пулеметы по пальцам считали. И вдруг сразу — пятьсот штук! Новенькие, с заводской смазкой.

Белов приказал немедленно выслать на Узловую представителей из всех частей, полностью восстановить пулеметные эскадроны, создать дивизионные и корпусной резерв пулеметов. Будут претензии? От кого? От тех балбесов, которые умудрились оставить технику в руках врага?! Белов и разговаривать не станет. Гвардейцы отбили эшелон у противника и по праву распоряжаются пулеметами.

4

В 322-й стрелковой дивизии, входившей в группу войск генерала Белова, чрезвычайное происшествие: разгромлен и почти полностью уничтожен немцами стрелковый батальон. Узнав об этом, Павел Алексеевич сам выехал к месту событий, взяв полковника Грецова и комиссара Милославского.

Командир дивизии, молодой, худощавый, нервно-подвижный полковник Филимонов, был подавлен случившимся. Павел Алексеевич еще при первом знакомстве обратил внимание — Филимонов человек чуткий и впечатлительный. Бывают дуболомы, которых надо непрерывно ругать да подталкивать. Разжуй им все, помоги, да еще и требовать не забывай. А Филимонов мысли схватывает на лету, старается сделать как лучше, болезненно воспринимает контроль, недоверие. Ошибки свои остро переживает. Ругать его — только дело портить.

Павел Алексеевич пожал руку Филимонову, пошутил:

— Худеете, полковник, щеки ввалились. Вот ужо доберусь до вашего интенданта — почему командира дивизии голодом морит?!

— Не до еды, товарищ генерал, сами знаете.

— Ну, это вы оставьте. В здоровом теле — здоровый дух, как медики говорят. А по моим личным наблюдениям, чем человек полнее, тем хладнокровнее. Полнота волноваться мешает, учтите это.

Филимонов смотрел недоумевающе: нервы натянуты до крайности, а генерал насчет полноты рассуждает.

— Чайку бы нам, с дороги согреться, — сказал Белов. — Пока готовят, доложите, что с батальоном.

Павел Алексеевич сбил-таки напряжение. Заставил Филимонова говорить почти спокойно. Картина, со слов полковника, вырисовывалась тяжелая. 3-й стрелковый батальон двигался к населенному пункту Быково, выполняя роль усиленного авангарда. Бойцы шли в колоннах. Разведку комбат не выслал из-за самоуспокоенности. Дивизия освободила несколько сел и деревень, людям показалось, что все просто: фашисты бегут, только успевай их догонять. А немцы воспользовались беспечностью комбата, устроили засаду, замаскировав в лесочке две роты пехоты и десять танков, в том числе огнеметные.

Фашисты ударили с близкого расстояния, потери сразу были очень большие. Люди побежали назад по чистому полю, гитлеровцы расстреливали их из пушек и пулеметов. А помочь некому — главные силы полка недопустимо отстали от авангарда. Следовало вызвать огонь артиллерии, прикрыть отступление батальона. Но комбат растерялся…

— Причина? В чем причина неудачи, полковник?

— Невыполнение уставных требований по организации марша. Потеря бдительности. А штаб дивизии и я лично занялись текущей работой, ослабили контроль.

— Пусть это будет уроком для вас, — поднялся Белов. — Не уставайте повторять командирам всех степеней, что немцы — противник умный, расчетливый, хитрый. Они используют малейшую нашу промашку. А про контроль — это вы правильно. На этот счет тоже крепко подумайте…

Из штаба дивизии генерал Белов со своими спутниками отправился к северной окраине Быково. Там работали трубачи одного из кавалерийских полков, выполнявшие обязанности похоронной команды. Окоченевшие трупы складывали в большие братские могилы, зиявшие возле дороги. А чуть дальше стояли выгоревшие коробки немецких танков. Их, хоть и с запозданием, настигли все же снаряды.

— Михаил Дмитриевич, оставайтесь в дивизии и проведите расследование, — сказал генерал Грецову. — Подготовьте приказ для всей группы войск. Суть: никакого зазнайства, строгое выполнение устава. А командира полка, допустившего это безобразие, в трибунал.

Долго ехали молча. Комиссар Милославский сдвинул на затылок шапку, сказал негромко;

— Я беседовал с командиром, который организовал марш. Опыта мало, а человек он свой…

— Разве у нас на командирских должностях есть чужие? — повернулся Белов. — Вы понимаете, кто виновен в гибели батальона? Есть два виновника: немецкий офицер, устроивший засаду, и этот командир, который по халатности, по скудоумию, по военному бескультурью допустил элементарную ошибку. Нет, не ошибку, а преступление — погубил сотни бойцов. Кто за это ответит? А главное — где гарантия, что он снова не ошибется? Если он дурак — это надолго.

— Значит, высшая мера?

— Решит суд.

— Мнение командира группы войск очень веское, товарищ генерал. А человека судить будут нашего, советского, — упрямо гнул комиссар свою линию.

— Наши врага бьют, а не своих под огонь подставляют.

— Из бедняков он. Пастухом был, грамоте научился поздно.

— Ну и что?! — резко сказал Белов. — Какое это имеет отношение к его командирским качествам?! Они сейчас — главное мерило. Ты же думающий человек, комиссар, а повторяешь нелепый довод: если из пастухов, значит, давай, командуй! А позволь узнать, он когда пастушил-то, в детстве?

— Наверно.

— Если в детстве, еще ничего. Любой деревенский малец и коров пас, и коней в ночное гонял. Я вот городской житель, а корову тоже пасти доводилось. Только одни не делают из этого событие, а другие выпячивают сей факт, как главный козырь своей биографии. О таких Михаил Иванович Калинин еще года три назад говорил. С упреком… Тоже мне — заслуга великая, — сердито хмыкнул генерал. — Из взрослых кто до революции в пастухи шел? Самые что ни есть богом обиженные, ни к чему другому не приспособленные. А после революции все дороги для учебы открылись. И если тот командир за четверть века Советской власти элементарными знаниями не овладел — цена ему грош!

Милославский повозился на заднем сиденье, покашлял. Произнес, подавив вздох:

— Хоть бы Алексей Варфоломеевич скорее вернулся.

— А что, трудно со мной?

— Трудно, товарищ генерал. И знания у вас, и возраст, и звание — всем давите.

— Ладно уж, потерпите еще самую малость, — улыбнулся Белов. — От Щелаковского письмо есть. Сообщает, что поправляется.

5

18 декабря произошло событие, во многом предопределившее развитие боевых действий на левом крыле Западного фронта. Ночью конные разъезды 1-й гвардейской кавалерийской дивизии в нескольких местах пересекли магистральное шоссе Орел — Тула. Одна разведгруппа проникла даже до Ясной Поляны.

Павел Алексеевич считал, что шоссе немцы будут держать упорно. Тем более что и позиции у врага удобные — большое село Карамышево, расположенное на возвышенности. И вдруг — неожиданность: Карамышево взяли короткой стремительной атакой, уничтожив вражеский гарнизон. Словно ударом клинка рассекли гвардейцы важнейшую магистраль. Фашисты, осаждавшие Тулу, сами очутились в полукольце. Им оставалось одно: бежать на запад, к Калуге, по проселкам и сугробному бездорожью.

И это еще не все. Незадолго до полудня майор Кононенко доложил, что между населенными пунктами Щекино и Сумароково не обнаружено никаких сил противника. Прямо перед корпусом в боевых порядках гитлеровских войск зияла брешь, достигавшая двадцати пяти километров. Вероятно, фашисты не думали, что конники быстро войдут в этот район, и не успели прикрыть его.

Павел Алексеевич сразу воспользовался оплошностью врага. Оставил пехоту раздвигать и укреплять стенки образовавшегося коридора, а кавалеристов повел на запад, выслав далеко вперед небольшие отряды всадников.

За двое суток дивизии Белова прошли пятьдесят километров. Соседи отстали. Справа 50-я армия еще вела бои в пригородах Тулы. Слева 10-я армия медленно приближалась к Плавску,

Радуясь успеху, Павел Алексеевич отдавал себе отчет в том, что его группа, вырвавшаяся вперед, привлекает особое внимание высшего командования и в Москве, и в Берлине. Фашисты, безусловно, позаботятся о том, чтобы закрыть брешь и остановить конницу. Надо быть готовым к любым неожиданностям.

Обдумав положение, генерал приказал: дальше на запад двигаться только передовым отрядам. Главным силам группы 19 и 20 декабря отдыхать, привести себя в порядок. Необходимо подтянуть отставшие подразделения, артиллерию, пулеметные тачанки. Подвезти боеприпасы, продовольствие и фураж. Дождаться маршевых эскадронов, которые вот уже неделю шли за корпусом, но не могли догнать его.

Распоряжения были отданы, и Белов решил наконец съездить в Тулу, к командарму 50-й генералу Болдину. Надо было договориться о дальнейшем взаимодействии.

Шофер вел машину осторожно. Даже на вездеходе не разгонишься — настолько плоха разбитая, обледеневшая дорога. Кое-где воткнуты колышки с фанеркой: суриком написано — «мины!». Вездеход переваливал через кювет и двигался в объезд, лавируя среди свежих воронок.

Проехали мимо церкви, которую Белов знал еще по довоенному времени, — в ее ограде похоронены дети и родственники Льва Николаевича Толстого. Велико было желание свернуть в Ясную Поляну, поклониться дорогой могиле, но нет времени.

Глядя на заснеженный лес, скрывавший от глаз имение Толстого, генерал вспомнил донесение разведчиков, которые одними из первых вошли в Ясную Поляну. Удивительно, чем руководствовался Гудериан, не препятствовавший солдатам грабить музей, оскорблять память замечательного писателя.

Павел Алексеевич приподнялся на сиденье, осматриваясь. Позади осталась темная полоса Засеки, отодвинулись заводские корпуса Косой Горы. Начинался город. Земля тут была сплошь изранена, искалечена воронками, окопами, рвами. Ряды ежей, заграждения из колючей проволоки, руины построек, выгоревшие коробки танков — все говорило о кровопролитных боях.

Вот уже больше месяца, начиная с контрудара под Серпуховом, корпус Белова оперативно взаимодействовал с защитниками Тулы. И 50-я армия, оборонявшая город, и кавалеристы имели одну общую задачу: отбросить, разгромить вражескую клешню, нависавшую над Москвой с юга. Павел Алексеевич понимал: как бы ни отличились в боях его гвардейцы, значительную роль в этом деле играла все-таки Тула. И вот теперь он с волнением смотрел на израненные улицы города, вставшего перед гитлеровцами непреодолимой преградой.

По оперативным сводкам, по рассказам очевидцев Павел Алексеевич хорошо знал, как все было.

Враг нахлынул стремительно. В середине дня 29 октября танки и мотопехота появились в районе Косой Горы. Они с ходу разгромили оборонявшиеся здесь части 290-й стрелковой дивизии, отбросили их за Упу и устремились дальше. Вскоре передовые отряды немцев достигли окраины города — Рогожинского поселка. Здесь их встретил Тульский добровольческий полк с двумя зенитными батареями, оседлавший Орловское шоссе. Справа, возле городского парка, окопался 156-й полк НКВД. Левее, вдоль Воронежского шоссе, закрепились подразделения 154-й стрелковой дивизии. Это было все, чем располагал тогда город.

Главный удар приняли на себя добровольцы, вчерашние рабочие и служащие, студенты и преподаватели, ученики старших классов. Они укрывались в траншеях, рыть которые выходили целыми семьями. Они держали оружие, сделанное своими руками. Они знали — через родные улицы пролегла дорога к столице.

В истории государства Российского ни один город не сделал столько для защиты Москвы, сколько сделала Тула. От нее поворачивали назад, в южные степи, печенеги и половцы. На протяжении нескольких веков волна за волной катились вдоль Муравского тракта беспощадные орды крымских татар. В лесных дебрях, на засечных линиях, протянувшихся от Тулы к Одоеву и дальше к Оке, встречала дикую конницу засечная стража — по одному человеку от двадцати дворов. Раздавался сигнал тревоги. Ремесленники оставляли свои наковальни, крестьяне — соху.

В страшных рубках на лесных завалах, на просторных полях костьми ложились русские ратники. И если по их трупам прорывались иногда степняки, то докатывались до московского Кремля — никто больше не в силах был задержать орду.

В грозный год гражданской войны на рубежах Тульской губернии были остановлены и опрокинуты деникинские войска.

Какой это удивительный край в самом центре России, взрастивший великих писателей и непревзойденных умельцев мастеровых, край земледельцев и воинов, щедрый и скромный! Всегда отдавал он стране все лучшее, ничего не требуя взамен. Где-то строились дворцы, росли на дальних окраинах новые красивые города, а трудовая Тула так и жила в старых домишках возле своих заводов, а тульские хлеборобы никак не могли заменить соломенные крыши железной кровлей.

И вот снова накатилась с юга орда, теперь уже не конная, а механизированная, и опять вышла навстречу неприятелю вся Тула.

Тысячи снарядов и бомб обрушили гитлеровцы на добровольческий полк. Хлеща пулеметным огнем, поползли танки, хлынула следом пехота. Но полк не дрогнул. Стрелки выкашивали атакующие цепи. В танки летели бутылки с горючей смесью: их готовили поблизости, на ликероводочном заводе.

31 октября немецкая пехота при поддержке ста броневых машин устремлялась на штурм восемь раз. И каждый раз отступала!

Из траншей уносили раненых. Убирали трупы. На смену погибшим шло пополнение. В цехах оружейных заводов стояли очереди стариков и подростков. Прямо со станков брали они только что сделанные винтовки, снаряженные гранаты. И небольшими группами отправлялись в траншеи.

Ночью немцы предприняли психическую атаку. На позиции Тульского полка двинулись танки с зажженными фарами. Следом, горланя, валила пьяная пехота. Враг нанес таранный удар на узком участке. Однако не удалось и это. «Психов» уложили дружным огнем. Танки, добравшиеся до траншей, сожгли.

Как-то само собой, видно в память о прошлом, укрепилось за Тульским добровольческим рабочим полком название «Славянский». А бойцов стали попросту звать «славянами». И на них, на героев-славян, работал в эти дни весь город.

Четверо суток на окраине Тулы царил кромешный ад. Фашистам казалось: еще один нажим — и сопротивление будет сломлено, дорога на север открыта. Но туляки отбивали и одну, и другую, и третью атаку…

2 ноября из Сибири прибыла в город 413-я стрелковая дивизия, сразу вступившая в бой. Следом подоспели 32-я танковая бригада и 9-й гвардейский минометный полк. «Славянам» стало чуть-чуть полегче.

Как ни старался Гудериан, Тула оказалась первым большим городом, который его войска так и не смогли взять. Поняв, что южный бастион русской столицы держится прочно, Гудериан двинул часть своих дивизий на северо-восток, на Каширу. Он расчленил свою армию на группы, растянул фланги и коммуникации, его бронированный кулак разжался, ослаб…

История войн особо отмечает немногие случаи, когда окруженные города выдерживают длительную осаду и не складывают оружия. Причем в двадцатом веке такую осаду выдерживали лишь города приморские, имеющие определенные условия для обороны. Они обычно заранее оборудуются как крепости. Там моряки, флот. Фланги упираются в море, нет необходимости защищаться со всех сторон. А Тула — единственный сухопутный город, выдержавший осаду и упорный штурм крупных сил неприятеля. Недаром «Правда» назвала Тулу героическим городом, а туляков — героями. В летописях труднейшего 1941 года Тула займет почетное место рядом с мужественным Севастополем и несгибаемым Ленинградом…

— Товарищ генерал, — негромко окликнул Белова шофер. — Ивановские дачи видны. Подъезжаем.

Штаб 50-й армии помещался в просторном деревянном доме, в больших комнатах с низкими потолками. Похоже — больничные палаты. Оборудованы они были на скорую руку. Не чувствовалось основательности, обжитости. В кабинете генерала Болдина топилась печка-буржуйка, труба которой была выведена в форточку. Накалилась печка докрасна, того гляди вспыхнет край карты, свисавшей с большого канцелярского стола.

В углу — железная кровать. Тумбочка загромождена телефонами. Электричества нет. За окном стучал движок, автомобильные фары, установленные в кабинете, давали пронзительный, слишком обильный для комнаты свет. На стене резко очерчивались тени.

Иван Васильевич Болдин торопился по своим делам. Генералы сразу приступили к главному — как лучше работать локоть к локтю? Наметили на карте разграничительную линию. Она прошла по лесистой малонаселенной местности. Немцы здесь могли скрытно сосредоточить силы и ударить по флангам. Нельзя допускать малейшего разрыва между наступающими войсками.

50-я армия получила уже новую задачу: двигаться на Калугу, выбросив вперед сильную ударную группу. Через двое суток — овладеть городом. На запад, к Оке, будет, вероятно, наступать и Белов. Чтобы реально представлять себе возможности соседа, Павел Алексеевич спросил напрямик: способна ли армия освободить Калугу в указанный срок? Болдин ответил уклончиво:

— Сделаем все, что сумеем.

— Конкретно, Иван Васильевич. Для меня это очень важно.

— Понимаю, Павел Алексеевич. Задачу мы постараемся выполнить, но сил у нас мало. Дивизий числится порядочно, а полнокровных — ни одной. В триста сороковой стрелковой — три тысячи человек. А в каждой из остальных и по тысяче не наберется. От тридцать первой кавдивизии, по существу, остался один полк. В сто двенадцатой танковой у Гетмана — триста человек и несколько боевых машин на ходу. Рывок до Калуги мы сделаем. Но если немцы подтянут туда резервы, можем завязнуть.

Павел Алексеевич поблагодарил командарма за откровенность. Самое главное — знать правду, какой бы она ни была. Без этого трудно думать о завтрашнем дне и нельзя принять правильное, обоснованное решение.

6

По дороге на Крапивну машина обогнала несколько маршевых эскадронов. Кони были неплохие, хотя и подбились, устали в долгом пути. Почти все бойцы ехали без седел. Многие не имели оружия. Но это зло не столь большой руки. Запас седел в корпусе был. Заботливо сберегалось обозниками и оружие, оставшееся после убитых и раненых воинов. Не хватит — можно вооружить пополнение трофейными автоматами. Их тоже достаточно.

Командир одного из эскадронов показался Павлу Алексеевичу знакомым. Когда остановилась машина и лейтенант подбежал с докладом, узнал его: светловолосый парень из одногодичников, звание получил летом. Белова окружили рядовые, сержанты. Посыпались радостные вопросы:

— Меня не помните, товарищ генерал? На Пруте мы мост…

— Говорят, Синицкого начальником штаба дивизии назначили, верно?

— А меня на Днепре садануло!

Из тысяч, из десятков тысяч бойцов многих ли упомнишь в лицо, по именам! Не это главное. Важно, что люди вернулись в свой корпус! Павел Алексеевич улыбался, пожимал протянутые руки. Он давно знал, как велика тяга у выбывших по ранению ветеранов назад, в родное соединение. Многие воины, не долечившись, убегали из госпиталей, чтобы после выздоровления не попасть в пехоту или в танкисты. Делали это, даже рискуя оказаться в списках дезертиров.

Нет, зря Генеральный штаб не учитывал в своей работе важный моральный фактор — почти не использовал богатый опыт прошлых войн по закреплению за соединениями запасных полков. Личный состав в войсках перемешивался, ослаблялись узы фронтового товарищества, забывались традиции.

Несколько раз писал Павел Алексеевич в Паркомат обороны, просил, чтобы все бойцы корпуса, лечившиеся в разных госпиталях, после выздоровления направлялись в один запасный полк, а потом — в свою часть. Будучи в Москве, Белов говорил об этом с маршалом Буденным и с заместителем наркома Е. А. Щаденко, который в конце концов отдал приказ: за корпусом Белова был закреплен запасный кавалерийский полк, размещавшийся в городе Коврове.

И теперь вместе с новым пополнением вернулась в корпус большая группа воинов, поправившихся после ранения. Радостно встречали их уцелевшие в боях ветераны. Настоящий праздник был в этот день в эскадронах!

7

В комнате пусто. Время к рассвету, все спят. Перед генералом на столе карта, стопка донесений, командирская линейка и циркуль. В руке — лист бумаги. Снова и снова перечитывал Павел Алексеевич только что полученную директиву:

«Командующему конно-механизированной группой генерал-майору т. Белову.

Вам поручает Военный совет фронта особо ответственную задачу: быстро выйти в район Юхнова и разгромить тылы и штаб 4-й армии немцев. Для обеспечения флангов и тыла группы нужно захватить и прочно удержать Сухиничи, Мещовск, Мосальск.

Военный совет фронта может в ваше распоряжение дать дополнительно три кавалерийские дивизии (от 10-й армии), одну-две стрелковые дивизии, пополнить танками до 50 штук. Донесите свой план действий.

При составлении плана иметь в виду, что Калуга к моменту прохода группы будет занята.

20. 12. 41. 4.00.

Жуков. Булганин. Соколовский».

Павел Алексеевич взял папиросу и затянулся глубоко, с удовольствием. Директива радовала его размахом и истинно кавалерийской дерзостью. Операция затевалась необычная, и именно в этом, в ее неожиданности для немцев, крылся ключ успеха.

Хорошая директива, ничего не скажешь. Вот только будет ли занята Калуга — это вопрос… Бросок на Юхнов — понятно. Немцы взвоют, когда будут перерезаны важнейшие коммуникации в их тылу. Но хватит ли сил, чтобы освободить крупные опорные пункты Сухиничи, Мещовск и Мосальск? А на пути к ним еще Одоев, Белёв и Козельск. Захватить их пехотой? Однако пехота не поспевает за кавалеристами…

Об этом еще будет время подумать. А пока — первый этап операции.

Циркуль легко покрыл расстояние от Крапивны до Юхнова. Сколько тут получается? Так, частям корпуса надо преодолеть сто восемьдесят — сто девяносто километров. Хороших дорог нет до Варшавского шоссе, на котором и стоит Юхнов. Автомагистраль эта связывает немцев в Подмосковье с глубоким тылом, с самой Германией. Вдоль шоссе у фашистов расположены базы снабжения, тыловые учреждения, госпитали, аэродромы. Корпус же пойдет туда, отрываясь от своих тылов, по лесным массивам, по проселкам, которые не наезжены местными жителями в эту военную зиму.

За один прием такое расстояние не осилить. На пути корпуса снова Ока — теперь верховье. Дойти до реки и форсировать ее — вот первый этап операции, задача на четыре-пять дней. Но прежде всего требуется взять районный центр Одоев, расположенный километрах в тридцати от Крапивны.

Древняя славянская крепость, один из старейших российских городов, Одоев словно бы самой природой предназначен для обороны. Расположен он на высоком куполообразном холме, господствует над окружающей местностью. Серпом огибает его река Упа с крутыми, обрывистыми берегами. Где нет реки — там глубокие овраги. Не подступишься ни с какой стороны. А подступиться обязательно нужно! Четыре дороги скрещиваются в этом городке.

Павел Алексеевич взглянул на разведсводку. В район Одоева отошли остатки трех вражеских дивизий: 112, 167 и 296-й. Судя по всему, сдавать город фашисты не собирались. Одоев превращен в оборонительный узел.

Брать город штурмом? Это самый простой, самый быстрый, но далеко не самый целесообразный способ. Немцы, сидя в укрытиях, будут прицельным огнем расстреливать с возвышенности наступающих. Чего стоят хотя бы обледеневшие склоны оврагов и береговые откосы — на четвереньках по ним надо карабкаться!

К дьяволу спешку, и никаких штурмов! Кавалеристы обойдут Одоев с севера и с юга. Фашисты сами покинут укрытия, когда заметят угрозу окружения. Вот тогда гвардейцы и расправятся с ними в чистом поле. Минимум потерь и минимум задержки на пути к основной цели. Бой за Одоев не затормозит корпус. А это важно — ведь кавалеристы должны достигнуть Юхнова за десять суток. Двадцать километров в день — очень высокий темп…

8

По-разному можно отправить в войска боевой приказ. Есть радио и телефон. Могут отвезти приказ делегаты связи или штабные офицеры, которые к тому же проконтролируют его выполнение. Но на этот раз Белов решил поставить боевые задачи сам. Распорядился собрать командиров и комиссаров полков и дивизий. Всех старейшин своей огромной семьи. Время — на вес золота, но перед новым большим делом просто необходимо съехаться всем вместе, потолковать и помозговать сообща. А то ведь в текучке повседневных забот некоторые командиры ничего не знают, ничего не видят дальше своих конкретных целей. Пусть посмотрят пошире, уяснят суть операции.

Да и самому Павлу Алексеевичу полезно послушать, уловить настроение подчиненных. Если что наболело — сразу исправить. И уверенней, спокойней чувствовал он себя после таких встреч. Вон сколько их, самостоятельных, опытных, мужественных товарищей!

Командиры собрались в просторной горнице. Добродушно басил, заглушая других, генерал Баранов. Резкий, худощавый полковник Осликовский о чем-то расспрашивал Грецова. Тот отвечал обстоятельно, загибал пальцы на руке. Возле стены на лавке поместились рядком три усача. Майор Кононенко рассказывает какую-то веселую побасенку, а подполковники Князев и Данилин сдержанно посмеиваются. Чувствуется скованность — не каждый день бывают на совещаниях у генерала. Скромники — куда тебе! А в бою каждый — орел, фигура, талант! У каждого свой боевой почерк.

Павел Алексеевич познакомил командиров с директивой Военного совета фронта, зачитал боевой приказ. Предложил задавать вопросы. Всех собравшихся, как выяснилось, беспокоило одно — открытые фланги. Корпус пойдет на запад, а кто прикроет его справа и слева?!

— Пусть это вас не волнует, — сказал Белов. — Командирам всех степеней — только вперед и вперед! Чем быстрой, чем дальше, тем лучше. Флангами займется командование корпуса.

Павел Алексеевич взглядом разыскал старшего лейтенанта Михайлова, пристроившегося возле двери. Тот понял без слов:

— Все готово, товарищ генерал.

— Прошу, товарищи командиры, пройти со мной, — пригласил Белов. — Я распорядился вывести один эскадрон. Произведем смотр перед дальней дорогой.

На улице сквозил сырой, пронизывающий ветер. За избами двумя шеренгами, образовав коридор, выстроился эскадрон. Спешенные бойцы держали коней в поводу.

Вид у людей бодрый. Отдохнули, отоспались. Одеты добротно, по-зимнему. Оружие в порядке. Иного генерал и не ожидал. Он остановился возле немолодого, степенного сержанта. Чувствуется, бывалый воин. И, наверно, из казаков.

Приказал:

— Развьючить седло!

Сержант с достоинством, без суеты, начал привычными движениями опустошать переметные сумы, раскладывая их содержимое на разостланной попоне. Чего тут только не было! Скребница, щетка для чистки коня, сетка для сена, мешочек с подковами и гвоздями, торба, недоуздок, иголка с ниткой, смена белья, мыло и полотенце, мешочек с ружейными принадлежностями, сухари, банка консервов, еще мешочек — с сахаром, чаем и солью в бумажке… И все это нужное, необходимое — ведь кавалерист возит с собой весь свой «дом».

Сержант, выложив походное имущество, явно ожидал похвалы: за такой порядок в сумах даже в мирное время можно было получить благодарность. На вопрос генерала, какой неприкосновенный запас должен иметь при себе всадник в седельном вьюке, сержант ответил уверенно:

— На сутки овса. А для себя на сутки консервы, сухари, заварку и сахар. И сто двадцать патронов.

— Спасибо, товарищ сержант, службу знаете. — Белов потрепал холку коня. — А что, если оставить при себе только овес, провизию и патроны? Остальное — в обоз.

Сержант внимательно смотрел на генерала: не шутит ли? Ответил, насупившись:

— Не по уставу выйдет.

— А если в порядке исключения?

— Не знаю, товарищ генерал. Привыкли мы к своему шилу да мылу, без них нам несподручно. Конь расковался — и нет всадника.

— Подков захватим немного. Одну скребницу на пятерых… Если все остальное временно сдадим в обоз, на сколько суток овса и продовольствия можно взять?

— А патронов? — уточнил сержант.

— Штук по триста.

— На трое-четверо суток харч и фураж поднимем.

— Сутки или трое — большая разница, — сказал Белов. И пояснил: — Нам нужна будет стремительность. А там, куда мы пойдем, немец для гвардии запасов не приготовил.

— Понятно, — улыбнулся сержант. — Не желает, значит, немец о нас заботиться?..

Генерал и сопровождавшие его командиры направились к штабной избе. Павел Алексеевич говорил на ходу:

— Все видели, все слышали. Ближайшие четверо суток пусть никто не жалуется, что кончились боеприпасы, что нет хлеба и фуража. Мысль понятна? Марш начнем с наступлением темноты.

Командиры разъехались.

В штабе ожидал Белова полковник Филимонов. Он доложил, что вызов на совещание получил с опозданием. А дороги перевиты сугробами. В пути застряла машина, добираться пришлось на санях.

Неловко чувствовал себя командир 322-й стрелковой. Мало ли что генерал извинил — самому стыдно.

Павел Алексеевич распорядился принести обед и за едой начал подробно объяснять боевую задачу. Кавалеристы, обойдя Одоев, двинутся дальше, к Оке. А дивизия Филимонова должна разбить отступающих из Одоева немцев, очистить от неприятеля тылы корпуса и прикрыть его левый фланг.

Подали второе. Павел Алексеевич умолк. Думал о том, что и ему надо отдохнуть. Закончить скорее дела и поспать, чтобы голова была свежей.

Едва простился с полковником, в горницу вошел Грецов. Лицо озабоченное, встревоженное.

— Что случилось, Михаил Дмитриевич?

— Вся работа насмарку, товарищ генерал! Придется отменять приказ и брать Одоев штурмом. Вот прочитайте! — протянул Грецов бланк радиограммы…

Несколько часов спустя Павел Алексеевич записал в дневник:

20 декабря 1941 года. Пруды. После отъезда полковника Филимонова получил новую частную директиву из штаба фронта. В директиве сказано: «…Завтра, 21 декабря, в честь дня рождения товарища Сталина корпус должен овладеть Одоевом». Намеченный мною план срывается. Я рьяно взялся за выполнение указанной директивы, так как времени осталось очень мало. Часть войск поворачиваю непосредственно на Одоев. Остальные будут действовать по ранее намеченному плану.

По радио поставил устные задачи дивизиям и объявил боевое соревнование под лозунгом: «Кто первый ворвется в Одоев и заслужит честь отметить день рождения товарища Сталина боевым успехом!»

21 декабря 1941 года. Пруды. Как только стало светать, а именно в 8.00, выехал в дивизии для проверки, как выполняется задача по овладению Одоевом. Мост у Крапивны разрушен, поэтому в 1-ю гвардейскую кавдивизию я не попал. Приехал в Алтухово, где находится штаб 2-й гвардейской кавдивизии. Командир ее послал на Одоев 72-й кавполк, усилив его танками и посадив на танки десант из спешенных кавалеристов. Николай Сергеевич Осликовский проявил законную хитрость, учитывая, что Баранов ближе к Одоеву. Танки более быстроходны и представляют серьезную ударную силу. Я решение Осликовского одобрил, но приказал вслед за танками послать конный отряд с артиллерией для поддержки.

Командир 322-й стрелковой дивизии полковник Филимонов тоже вышел из положения. Он послал сильный отряд пехоты, посадив его на сани и на несколько автомашин. Задача моего штаба уточнить, кто же первым ворвется в Одоев и заслужит честь победителя. Из практики мне известно, что, когда разные части одновременно недут бой за населенный пункт, очень трудно определить, кто первый выполнил задачу. Ведь это не скачки на ипподроме, когда все видно и проверяется секундомером.

Сам сейчас в штабе, откуда имеется надежная связь со всеми дивизиями. Сижу как на иголках, но об овладении Одоевом никто не докладывает. В 19.25 по радио передавали мое сообщение о боевых действиях корпуса, начиная от Каширы до Сталиногорска. После этого дали мое обращение к композиторам и поэтам — помочь отразить в своих произведениях боевые дела корпуса. Вероятно, радиосообщение слышат многие семьи офицеров и бойцов корпуса.

Смотрю на часы, стрелка показывает 20.00. О взятии Одоева сведений нет.

9

В деревню Жемчужниково майор Кононенко приехал засветло. Вместе с ним взвод конников из разведывательного дивизиона.

Снег в поле был еще неглубок, сдували ветры, кое-где на буграх чернели проплешины, а в низине, среди домов и плетней, намело порядочные сугробы. Свернешь с дороги — коню до колен.

Людей на улице не видно, лошади укрыты под деревьями, в сараях и ригах. До темноты — от немецкой авиации. Тихо, будто и войны нет. Лишь впереди, на подступах к Одоеву, гремели глухие разрывы.

— А ну, — усмехнулся Кононенко, оборотясь к коноводу, — сообрази, где у них штаб полка?

Коновод повернулся вправо, влево, стараясь углядеть дом получше. Вроде все одинаковые.

— Тут, — кивнул майор. — Снег истоптан. И провод бежит прямо в форточку.

Он не ошибся. Начальник штаба, давний знакомый, встретил его на крыльце:

— А, глаза и уши командования!.. Заходи, гостем будешь. Картошка есть в мундире. Горячая еще.

— К картошке сала бы шмат!

— И это найдется.

— О хлопцах моих позаботься, намерзлись.

— И для них хватит. — Начальник штаба сдвинул на край стола пустые миски и кружки. — Контролировать приехал, Александр Константинович?

— Уточнить обстановку.

— А обстановка такая. Слева семьдесят второй полк вместе со сто тридцать шестым полком взял Стояново.

Точные сведения?

— Сигнал был условленный со стояновской колокольни. Она днем с дороги видна. А час назад связной от майора Бужака приезжал. Говорит, немцы перед отходом снесли убитых в два сарая, сложили там и подожгли.

— Земля мерзлая, рыть некогда…

— Наши потом из огня, из самого пекла, стоны услышали. Гитлеровцы туда раненых вместе с трупами сволокли. Может, по ошибке. Закоченели. Ну и согрелись, значит… Наши погасили огонь, да поздно. Понимаешь, сами своих…

— На то они и фашисты, — сказал Кононенко и снова спросил начальника штаба: — А справа, за Упой, как?

— По непроверенным данным, вот сюда, к Татьеву, вышли конники. В Анастасове у противника опорный пункт. Он-то и тормозит нас.

— Командир полка там?

— Там.

— Поеду, — встал Кононенко. — Спасибо за угощение.

— Теперь без опаски можно, стемнело.

Вроде бы немного времени провел Кононенко в штабе, но деревня успела ожить, неузнаваемо изменилась. Повсюду люди, везде голоса, смех, скрип полозьев. Гремели возле колодцев ведра. Во дворах седлали коней. По дороге тащился невесть откуда взявшийся обоз, в обгон его, переругиваясь с возчиками, скакали всадники. Медленно проехала крытая автомашина с антенной радиостанции.

От Жемчужниково до Одоева — рукой подать. Большак огибает Головинский лес, по длинному склону спускается к Упе. Всего метров двести или триста тянется дорога над рекой, а потом въезд в город, крутой и долгий подъем.

Эти считанные метры над рекой — самые трудные. Никуда не свернешь. Слева глубоченные овраги, среди них пригородная деревенька Ломиполозово — название говорит само за себя. С другой стороны гладь замерзшей реки, а за ней, на голом взлобке, аккуратная деревня Анастасово. На краю ее, ближе к Упе, высится осанистое, словно бы вросшее в землю строение — древняя церковь Анастасова монастыря. На ее колокольне, за метровой кирпичной кладкой, немцы поставили пулеметы. Секли оттуда свинцовыми струями. По дороге вдоль берега ни одна живая душа не проскочит.

— Из деревни мы фрицев минометами выкурили, — устало сказал командир полка. Он сидел на пне, кутаясь в бурку. Тут же, на краю леса, тюкали топорами красноармейцы, сооружали шалаш. — Из деревни выгнали, а монастырь придется атакой брать.

— Батарея подошла, снаряды есть.

— Снарядами, конечно, что хочешь расковырять можно. Да ты бы днем посмотрел, как эта церковь красиво стоит. Горделиво, можно сказать. Триста лет она здесь, исторический памятник, А расковырять — проще пареной репы. Одни кирпичи будут.

— Давно ты такой аккуратный стал?

— После Венёва, — усмехнулся командир полка. — Вот так между делом разгрохали мы одну церквушку, а генерал Белов за жабры меня… Вы что, говорит, не способны отличить долговременную огневую точку от памятника русского зодчества?! Даже цитатой рубанул. Из этого, из Фейербаха. Велел запомнить, что каждый храм является, в сущности, храмом в честь архитектуры. И вообще каждая неразбитая постройка, каждый дом — сбереженное народное достояние.

— Наше добро, — согласился Кононенко, — на своей земле бой ведем.

— А я вот думаю: немцам и наступать проще было, и отступать легче. Они лупят, ни с чем не считаясь. Жители — им все равно. Красивый дворец — тоже. А ты соображай, как бы мирных людей не угробить, как бы памятник не повредить. Днем от командира дивизии строгое указание было: Одоев взять без пожаров и разрушений. Под личную ответственность командиров полков.

— Подарок.

— Конечно, что за подарок будет, если одни головешки?.. Вот и мозгуй.

— Как ты решил?

— Спешенный эскадрон брошу на Анастасово через речку. Там, кстати, в этой церкви, в подвале, бабы с детишками прячутся. Видно было — со всей деревни бежали туда. Так что осторожно брать будем. А два эскадрона выше Ломиполозово двину. В том месте ровное поле. Если снег не глубокий — в конном строю ударим. Внезапно.

— Учти, в центре Одоева, на перекрестке, у немцев склад боеприпасов. Подорвать могут. А там электростанция рядом, жилые дома.

— Знаю. Послал троих разведчиков с задачей воспрепятствовать. Попробуют садами пробраться.

— Смотри, как бы не опередили тебя, — подзадорил на прощание Кононенко. — Майор Бужак быстро движется.

— Ничего, я ближе всех подошел. Еще рывок — и зацеплюсь за окраину. А там легче пойдет.

10

Автор книги хорошо помнит холодный декабрь, когда линия фронта приближалась к Одоеву. Маленький городок, в котором я родился и вырос, переживал трудные дни. Через Одоев откатывались на юго-запад остатки разбитых гудериановских войск. Обмороженные, злые солдаты заскакивали в дома, брали теплые вещи: пиджаки, пальто, бабьи платки, старые валенки. Напяливали на себя и убегали. Они не останавливались на ночлег. Они спешили, со страхом повторяя одно и то же слово: «Козакен! Козакен!»

Меня, четырнадцатилетнего парня, немцы схватили на улице и определили в рабочую команду. Приказали кормить лошадь и готовить повозку. Потом, уже при выезде из города, меня разыскала мать. Она просила немецкого офицера отпустить сына. Офицер ударил ее ногой. Мать упала в снег. Мне было страшно не за себя — за нее…

Колонна медленно ползла по обледеневшему шоссе. Тяжелые трехосные грузовики буксовали и останавливались. Их сталкивали в кювет и взрывали. Справа и слева от дороги валялись сотни велосипедов, брошенных какой-то самокатной частью.

Я вел под уздцы громадного рыжего гунтера. Не вел, а тянул. Он еле передвигал свои могучие, покрытые шерстью ноги, косился на меня злыми выпуклыми глазами. Гунтер тащил за собой зеленую фуру, в ней сидели на ящиках трое немцев, толстых и неповоротливых от множества всякой одежды, сверх которой были напялены легкие, покоробившиеся на морозе шинели. Немцы покрикивали на меня и на лошадь.

В какой-то деревне устроили привал. Солдаты ушли греться. Мы, русские, топтались возле повозок и грызли твердый, заледеневший хлеб. Я спросил своего соседа, откуда он. «Из-за Тулы. Уже четвертый день гонят». — «А убежать нельзя?» — «Попробуй. Вон часовой ходит…»

Фашисты торопились, отдых был коротким. Двинулись дальше. Моя повозка оказалась последней в колонне. Через шоссе с шорохом перекатывалась поземка. Низко висели темные снеговые тучи. Впереди — мост через узкую речушку с крутыми берегами. Недалеко от моста речушка делала резкий поворот. Дальше начинался кустарник. Я посмотрел на немцев — они дремали.

Как только повозка въехала на мост, я бросил лошадь и прыгнул вниз. Упал удачно. Сразу вскочил и побежал, утопая по колено в снегу. Сзади раздался крик, потом гулко ударили выстрелы. Еще рывок — и я за спасительным поворотом. Теперь немцы не видят меня. Постреляли несколько минут и, не теряя времени, поехали дальше…

До города добрался ночью. Шел садами, глухими переулками. Над соседними деревнями стояло зарево. На окраине строчили пулеметы. Поблизости, посреди улицы, с яркой вспышкой рванул снаряд. Но я был настолько утомлен, настолько измотан, что воспринимал все равнодушно, словно через какую-то пелену.

Дома, сбросив одно лишь пальто, лег спать. Лег прямо на пол, в простенке между окнами: хоть какая-то защита от осколков.

Утром меня разбудили сильные взрывы. Бросился к окну и увидел скачущих всадников…

Никогда не потускнеет в памяти удивительная, почти сказочная картина. Небо — словно прозрачный голубой лед. В холодных лучах солнца ослепительно сверкал снег. По нашей тихой, всегда пустынной улице быстро, в колонне по два, ехали кавалеристы на невысоких косматых лошадках, седых от инея. Рысью обгоняли колонну командиры в черных бурках. Мелькали шапки, малиновые кубанки, казацкие башлыки. Пронеслись деревенские сани-розвальни с пулеметами: бойцы так закутались в полушубки, что носов не видно — только пар над воротниками. Дюжие артиллерийские кони легко промчали две небольшие пушки. Во всем были энергия, напор, устремленность!

Как аккомпанемент стремительному движению раз за разом звучали тяжкие, гулкие, страшные своей близостью взрывы. Дрожал дом, звякали оконные стекла. Назойливо лезло в уши тонкое прерывистое гудение, очень похожее на комариное. Но какой может быть комар в глухозимье? Я не сразу понял, что гудит-завывает немецкий самолет, бросавший бомбы с большой высоты, с яркого поднебесья…

У нас в доме разместился штаб. Подполковник Князев, стройный, подвижный, веселый, громко отдавал распоряжения, шутил, улыбался. И люди с ним были как на подбор: ловкие, жизнерадостные. Во дворе пожилой повар в белом колпаке черпал из походной кухни густой ароматный борщ, кормил всех без меры — и бойцов, и наголодавшихся жителей.

У меня сразу появилось среди кавалеристов несколько приятелей. Вместе ездили за сеном, попадали под бомбежки. Гвардейцы с восторгом рассказывали о своем командире корпуса, о том, как громили немецких танкистов под Каширой и под Венёвом.

Генерал Белов приехал в штаб полка вскоре после освобождения города. Среднего роста, худощавый и моложавый, он быстро прошел через двор, за руку поздоровался с подполковником Князевым, выбежавшим на крыльцо. На генерале — поношенная, стянутая ремнем шинель, шапка-кубанка и белые валенки, редкие для военного времени.

Белов пообедал с Князевым. После обеда остался в комнате один. Я несколько раз заходил к нему. Он долго сидел у стола над большой картой, что-то обдумывал.

Уехал он вечером. Ему подвели широкогрудого, с точеными ногами коня. Генерал легко вскочил в седло, поправил на плечах бурку и тронул коня шпорами.

Вот так увидел я Павла Алексеевича первый раз.

11

Едва взяли Одоев, резко возросла активность вражеской авиации. С раннего утра и до темноты самолеты висели над дорогой между Одоевом и Крапивной, бомбили Перекрестки и населенные пункты.

В светлое время эта важнейшая магистраль была почти полностью парализована. Даже когда наползли низкие облака, авиация не перестала действовать. Самолеты-одиночки то и дело проносились над дорогой на бреющем полете, разыскивая цели.

Зенитной артиллерии в корпусе не было, имелось лишь по взводу счетверенных пулеметов в каждой дивизии. Достать немцев, летающих высоко, они не могли. Когда же тучи прижали авиацию к земле, пулеметчики отличились. Взвод занял позицию возле дороги в деревне Жемчужниково и за несколько часов сбил три машины. Однако противника это не облагоразумило, интенсивность налетов осталась прежней.

Павел Алексеевич видел одно объяснение: вражеское командование весьма встревожено продвижением корпуса и пытается задержать его. Особенно сильно фашисты бомбят Одоев и тракт на город Белёв, куда отошли разбитые вражеские части. Днем даже разведка не смогла двигаться по этому тракту. Значит, фашисты считают, что корпус пойдет на юго-запад, на Белёв, по единственной наезженной дороге. Немцы рассуждают логично, и, со своей точки зрения, они правы. Но Павел Алексеевич всегда стремился действовать не так, как предполагали гитлеровские генералы.

В штабе подполковника Князева, в большом доме на тихой улице в стороне от перекрестка дорог, Павел Алексеевич обдумывал новый замысел. Оставшись один в комнате со старинной тяжелой мебелью, он сел в кресло возле этажерки с книгами. Брал их одну за другой, по обложкам узнавал старых добрых знакомых. Вот массивный том «Цусимы» с цветными иллюстрациями. Точно такой он хотел купить когда-то в Минске, да не успел, разобрали.

«Разгром», «Цемент», «Как закалялась сталь» со штыком на обложке — эти книги он приносил своим девочкам. Собрать хорошую библиотеку — его давнишняя мечта. Два главных отдела: военный и художественный. На другое — не распылять внимание и время. Но всю классику иметь обязательно.

Улыбаясь своим мыслям, он листал томик стихов Фета и вдруг поймал себя на рифме «Белов — Белёв». И то, о чем думал он с самого утра, неожиданно вылилось в две четкие строчки:

Белова ждут у Белёва,

Но Белов не пойдет на Белёв.

Павел Алексеевич засмеялся, встал и подошел к карте. Вот он, Белёв, — железнодорожная станция и небольшой город на берегу Оки. Это левый фланг полосы, в которой наступает корпус. А на правом фланге — город и районный центр Лихвин.[4] Между ними сорок километров лесистого бездорожья с редкими населенными пунктами.

Фашисты, разумеется, готовы оборонять Белёв и Лихвин. Там дороги, там мосты через реку. У врага просто не хватит сил, чтобы прикрыть весь участок между двумя городами. Да немцы, наверно, не очень-то и пекутся об этом. Они мыслят своими категориями. Танки и автомашины не пройдут по сугробам, не смогут переправиться через Оку по льду. Это правильно. Значит, наступать на Белёв будет 322-я стрелковая дивизия полковника Филимонова. Ей поможет 328-я стрелковая дивизия, только что включенная в группу войск генерала Белова. С этими дивизиями пойдут «катюши» подполковника Дегтярева, привязанные к хорошей дороге. А гвардейцам — опять самое главное. Их задача быстро достичь Оки, переправиться на западный берег. Вот тут, между Лихвином и Белёвом.

Павел Алексеевич взял карандаш и двумя красными полосками перечеркнул на карте голубую жилку реки…

Выполняя приказ генерала, гвардейские кавдивизии за сутки продвинулись по бездорожью на тридцать километров. Оставив далеко позади всю технику и санные обозы, конники 24 декабря приблизились к Оке. Передовые отряды начали форсировать реку, сбивая небольшие заслоны гитлеровцев.

Разведчики Кононенко узнали, что возле села Николо-Гастунь уцелел легкий мост. Охраняла его рота фашистов. Рано утром, когда особенно крепок сон, разведчики и эскадрон гвардейцев с двух сторон скрытно приблизились к мосту. Атаку начали без выстрелов. Немцы всполошились и застрочили из автоматов, но было уже поздно — разведчики успели ворваться на мост.

День стоял морозный. На белом просторе реки хозяйничал ветер, переметая сухой снег. С моста хорошо было видно, как и справа и слева движутся через Оку сотни бойцов. Люди вели коней в поводу. А переправившись, черными струйками стекались к проселку, сливаясь там в плотные массы походных колонн. Грея коней резвым аллюром, эскадроны устремлялись дальше, в темную пущу заснеженных лесов.

12

Такого еще не бывало: штаб корпуса отстал от своих войск на семьдесят километров. Гвардейские дивизии ушли к Козельску, а штаб все еще стоял возле Одоева, в деревне Жемчужниково.

Павел Алексеевич нервничал. Он привык почти каждый день бывать на передовой, если надо — помогать командирам. Конечно, Баранов и Осликовский сами разберутся в обстановке, смогут принять нужные решения. Но им сейчас особенно трудно вдали от своих, в глубине вражеского расположения.

Белов со всей своей энергией проталкивал, торопил вслед за конными полками вторые эшелоны, отставшую артиллерию, обозы, маршевые эскадроны. А сам сидел в Жемчужниково, ожидая, когда явятся командиры кавалерийских дивизий, переданных ему из 10-й армии.

25 декабря приехал командир 41-й кавалерийской дивизии полковник М. И. Глинский. Он не изменился с тех пор, как они вместе служили в Москве: Белов — в инспекции кавалерии, а Глинский — в особой кавалерийской бригаде. Внешностью он не очень приметен: худощавый, с глубоко запавшими глазами, уши топорщатся. Но командир знающий, расторопный. Вот и теперь он сумел раньше всех привести своих конников.

На следующий день прибыли еще две дивизии: 57-я и 75-я кавалерийские. Последней командовал полковник М. Э. Москалик, встреча с которым доставила Павлу Алексеевичу большое удовольствие. Сели за стол, вспомнили недавнее прошлое. Перед войной Павел Алексеевич был начальником штаба 5-го кавалерийского корпуса. И вот однажды Москалик пригласил Белова на праздник в свой полк, стоявший в городе Славуте. Это был тот самый Харупанский полк, которым пятнадцать лет назад командовал Павел Алексеевич. Эскадрон за эскадроном проходили мимо трибуны, словно эстафету, передавая друг другу песню:

Ты сын дивизии Майкопской

И Первой Конной внук родной,

Наш Харупанский полк геройский,

Ты был в боях всегда лихой!

У Павла Алексеевича глаза повлажнели тогда от радостного волнения…

Прибывшие командиры доложили о состоянии своих соединений. Это были так называемые «легкие кавалерийские дивизии», сформированные по новым, урезанным штатам. В общей сложности, они все три, вместе взятые, равнялись по количеству людей и вооружения одной гвардейской кавалерийской дивизии. Белов был доволен и этим — появилась возможность создать надежный резерв.

Но вот и легкие кавдивизии ушли на запад, догонять гвардию, а Павел Алексеевич все никак не мог выехать на передовую. Надо было наладить четкое управление всеми войсками группы, насчитывавшей теперь семь дивизий и танковую бригаду. А средств связи в корпусе немного, к тому же несколько станций радиоэскадрона разбиты авиабомбами.

Войска группы были разбросаны на большом пространстве. Две стрелковые дивизии вели бой за Белёв и намного отстали от конницы. Гвардейские соединения приближались к Юхнову. Танковая бригада полковника Кириченко получила в Туле два десятка новых боевых машин. Но колонна танков двигалась так медленно, что за несколько дней не добралась от Тулы до Крапивны.

Ко всему прочему — беда со снабжением. По правилам, по наставлениям, кавалерийский корпус должны обслуживать тыловые учреждения той армии, которой он придан. Но корпус Белова действовал сам по себе, превратившись в группу войск, и надо было так или иначе искать выход из положения, снабжать все дивизии боеприпасами и продовольствием. Люди требуют снарядов и патронов, люди должны есть сами и кормить коней. Какое им дело, существует или нет в корпусе служба тыла?!

Офицеры штаба работали, забыв о сне и отдыхе, не отрываясь от дел во время частых бомбежек. И все-таки не успевали. Павел Алексеевич тоже втянулся в поток неотложных дел, очень мешавших думать о главном — о продолжавшейся операции.

Кто-то из работников штаба предложил послать в войска, наступавшие на Белёв, небольшую группу офицеров во главе с опытным командиром. Пусть этот товарищ возьмет на себя руководство стрелковыми дивизиями и полком «катюш». Так родилась идея создать импровизированные корпуса.

57-я легкая кавдивизия была подчинена генералу Баранову. 75-я легкая — полковнику Осликовскому. Отныне у Павла Алексеевича оказалось три неофициальных корпуса, управление пошло по трем каналам, это сразу дало ощутимые результаты. Даже радисты, хоть и с большим напряжением, успевали обеспечивать бесперебойную связь.

41-ю легкую кавдивизию и танковую бригаду Павел Алексеевич оставил в своем непосредственном подчинении.

Покончив с делами организационными, Белов наконец собрался в дорогу. Вместе с Грецовым наметили по карте новый район за Окой для развертывания штаба. Там условились встретиться.

Уже урчал под окном полугусеничный вездеход «Змей», окрещенный так адъютантом Михайловым за то, что проползал через любые заносы и сугробы. Уже генерал набросил на плечи свою любимую бурку: легкую, косматую, теплую. И вдруг — звонок из Тулы: в корпус выехала делегация трудящихся города во главе с секретарем обкома партии В. Г. Жаворонковым.

Павел Алексеевич вздохнул и повесил бурку на торчавший из стены штырь. Распорядился: провести митинг вместе с делегацией рано утром, пока не летают вражеские бомбардировщики.

Еще до рассвета на дороге возле крайней избы собрались бойцы резервных подразделений, легкораненые гвардейцы из команды выздоравливающих, офицеры штаба. Выступил товарищ Жаворонков, сказал о том, что кавалерийский корпус пересек всю Тульскую область от Каширы до Белёва: первым начал и первым завершил на своем участке освобождение тульских земель. За все это — большое спасибо!

Делегация привезла воинам много новогодних подарков. Отличившимся бойцам вручены были баяны и гармошки. Генералу Белову секретарь обкома преподнес вместительный тульский самовар.

— Благодарю, — улыбнулся Павел Алексеевич. — Пошлю домой, после войны чаи распивать буду.

— Да, это мирный подарок, — сказал Жаворонков. — А для боя мы вам автоматический снайперский карабин пришлем. Системы Токарева. Верно, товарищи оружейники? — обратился он к членам делегации. Один из них, пожилой мужчина в валенках и черной шапке с кожаным верхом, кивнул утвердительно.

Приятно, конечно, слушать похвалу, получать подарки. Но самую большую радость в этот день принесло Павлу Алексеевичу другое событие. Из машины, в которой прибыл Жаворонков, вслед за секретарем обкома выпрыгнул худой, стремительный человек в длинной кавалерийской шинели. Белов ахнул от неожиданности и пошел навстречу, раскрыв объятия.

Вместе с секретарем приехал в корпус осунувшийся и побледневший за время болезни Алексей Варфоломеевич Щелаковский.

13

Генерал армии Жуков явился с очередным докладом к Верховному Главнокомандующему. Наибольшее внимание уделил положению на южном крыле Западного фронта, где группа войск генерала Белова, пробив широкую брешь в гитлеровских боевых порядках, быстро продвигалась на запад, увлекая за собой пехоту смежных армий.

Заканчивая, Жуков сказал:

— В штабе фронта, товарищ Сталин, есть мнение преобразовать группу Белова в армию.

Сталин, спокойно и благожелательно слушавший доклад, оторвал взгляд от карты:

— Какая в этом необходимость, товарищ Жуков?

— У Белова армейская полоса наступления. По количеству соединений, по личному составу и вооружению он превосходит некоторые армии, в том числе и соседнюю, пятидесятую. А Белов фактически лишь командир кавалерийского корпуса, аппарат управления у него минимальный.

— Но он неплохо справляется.

— Пока, — подчеркнул Жуков, — пока еще справляется. Однако группа уходит все дальше, фронт ее продолжает расширяться, трудности увеличиваются. Я считаю, что генералу Белову пора быть командармом.

Сталин ответил не сразу и заговорил негромко, вроде бы сам с собой:

— Группа войск генерала Белова сложилась в ходе боев и воюет с похвальным успехом. Это мобильное объединение рождено самой жизнью. Объективные условия потребовали создать его. В подвижности, стремительности и решительности сила этой группы. А мы вмешаемся, дадим Белову штаб, тылы, управления, службы… Нет, пусть пока останется группа войск, которую можно легко рассыпать и быстро воссоздать на нужном направлении. Когда такая форма перестанет приносить реальную пользу, мы возвратимся к этому вопросу, товарищ Жуков. — Помедлив, Сталин добавил — А генерал Белов действительно очень хорошо проявил себя. Его надо особо отметить.

— Он представлен к ордену Ленина.

— Это правильно. И правильно было бы повысить его в звании. Это укрепит его авторитет, ему легче будет командовать.

14

Днем валил снег. К ночи прояснело, ударил крепкий мороз. Полугусеничный «Змей» с ревом пробивался сквозь сугробы в низинах, упорно карабкался по дороге, обледеневшей, обдутой ветрами в тех местах, где она выбегала на гребни холмов. Даже несколько грузовиков с боеприпасами вытянул вездеход из глубоких заносов.

Застрявшие автомашины — еще полбеды. Рано или поздно их удастся протолкнуть к передовой. А разбитую технику не вернешь. Искалеченные бомбами грузовики, орудия, подбитые танки — Павел Алексеевич мрачнел при виде их. А сколько лошадей погубили фашистские летчики! При появлении самолетов обозники и артиллеристы убегали с дороги, а лошади гибли от осколков, от пулеметных очередей.

Особенно жаль могучих артиллерийских коней. Где их возьмешь теперь? Вместо них батарейцы впрягают верховых лошадей, привыкших ходить под седлом. А это совсем не то. Трудно им тянуть по плохой дороге орудия и зарядные ящики.

Сколько раз докладывал Павел Алексеевич в штаб Фронта о потерях от авиации. Ему сообщили, что прикрывать кавалеристов должна 28-я авиадивизия. Но она базировалась где-то далеко в тылу.

Всю ночь «Змей» пробивался на запад. Утром добрались наконец до железнодорожной станции Лихвин. Генерал обратил внимание — на улице много военных, слоняются без дела, даже гармошка где-то пиликает, несмотря на ранний час. Во дворах, у коновязей, видны лошади.

Подозвал встречного бойца, спросил… Оказывается, в Лихвине третьи сутки стоит Белозерский полк 1-й гвардейской кавдивизии. Что за чертовщина? Генерал Баранов прошел уже севернее Козельска, приближается к Юхнову, а белозерцы развлекаются в глубоком тылу! Вон во дворе гвардеец приспособился пилить дрова с молодой хозяйкой…

Справедливости ради сказать — служба в полку налажена. Павел Алексеевич еще осмотреться не успел, а подполковнику Данилину уже сообщили о приезде генерала. Встретил Белова на улице, доложил коротко, четко.

Вошли в дом, где жил Данилин. В комнате тесно от множества ящичков с яркими этикетками, от больших оплетенных бутылей с вином. Коньячные бутылки разных форм и размеров стояли повсюду: на окнах, на столе и даже под лавками. Грудами лежали консервные банки, головки сыра, шоколад, еще какие-то продукты.

— Что за гастроном?

— Трофеи дивизии, — пряча улыбку, ответил Данилин. — Захватили на станции эшелон с легковыми автомобилями и вагоны с рождественскими подарками. Немцам из Германии привезли. Бойцы у нас отощали, теперь отъедаются. А спиртные напитки я взял под личное наблюдение.

— Неплохо живете, — усмехнулся Белов.

— Как на курорте, — подтвердил Данидин.

Слова его прозвучали вызывающе) а что, дескать, разве не заслужили? Павел Алексеевич сделал вид, будто не обратил внимания. Снял шинель, потер холодные руки:

— Рюмку коньяка с дороги неплохо. Я умоюсь, а вы не сочтите за труд — распорядитесь насчет завтрака.

Павел Алексеевич знал Данилина давно, еще по мирному времени. Был на штабной работе, вырос до командира полка. Отличился в боях, особенно под Каширой. Но подталкивать его надо.

Формально Данилин сейчас прав. Он выполняет приказ генерала Баранова, который оставил белозерцев в своем резерве — прикрывать фланг и охранять трофеи. Но о каком фланге теперь речь, если фронт отодвинулся далеко на запад?..

За стол сели вдвоем — Павел Алексеевич не хотел, чтобы кто-нибудь присутствовал при разговоре. Коньяк оказался первоклассный, французский. Закуска — со всей Европы: сыр из Дании, шпроты вроде бы испанские, ветчина в банках из Югославии. Павел Алексеевич отведал всего понемногу. Спросил:

— Отдыхаете, значит?

— В резерве находимся, товарищ генерал. И приводим себя в порядок. Перед Одоевом нам отдыха не дали, полк впереди действовал.

— Дивизия ваша, гвардии подполковник, на восемьдесят километров вперед ушла. Какой же вы резерв?! За двое суток до фронта не доберетесь!

— Так точно, товарищ гвардии генерал-майор! Я все понимаю. — Данилин слегка бравировал, чувствуя неуязвимость своих позиций. — Но что делать? Командир дивизии не отдавал другого приказа.

— А как он отдаст? Радиосвязи нет, по сугробам к вам не скоро доскачешь.

— Этого я не знаю.

— А то, что полки с боями вперед идут, это вы знаете?

— Конечно. Мой полк тоже до самого Лихвина так шел.

— Мы вот с вами за столом прохлаждаемся, а ваш друг Аркадий Князев лежит со своими эскадронами где-то на снежном поле под немецким огнем. Люди гибнут, и сам он, может быть, уже кровью умылся. А помощи нет, некому на немцев с фланга нажать. Вспоминает, наверно: где там застрял Данилин с полком? Скоро ли на выручку подоспеет?

У подполковника белым стало лицо; глаза удивленные, злые. Медленно поднялся он со скамьи.

— Я не трус… Вы меня в бою видели!

— Видел. Сядьте, — ладонью хлопнул Белов по столу. — Трусов под суд отдаю, с ними говорить нечего. У вас другое. Отсутствие разумной инициативы — вот как это называется. Если ваш полк продвинется на пятьдесят километров вперед — хуже это для дивизии или лучше?

— Не знаю. Мое дело выполнить приказ. А здесь мы не прохлаждаемся. Мы людьми до штата пополнились, коням отдых дали. В дивизии теперь свежий полк. Может, Баранов и хотел этого.

— Какие вы у меня грамотные, — со вздохом произнес Белов. — Ну, налей посошок на дорожку.

Выпил, поморщился. Искоса взглянул на командира полка.

— Вижу, стыдно тебе, Данилин. Трофеи тебя приковали.

— Застыдишься, товарищ генерал, если по-вашему рассуждать.

— А ты по-своему рассуди, подумай как следует…

Пока Белов собирался в путь, подполковник несколько раз выходил из комнаты, разговаривал о чем-то с Михайловым, отдавал распоряжения. Когда Белов стоял уже возле двери, задал вопрос:

— Товарищ генерал, я понял так: приказ командира дивизии вы отменяете? Полк поднят по тревоге, сейчас выступаем.

— Желаю успеха. До встречи на передовой.

Белов распахнул дверь и вышел в холодные сени. Вездеход ожидал у самого крыльца. Водитель зябко ежился и позевывал после короткого сна. Адъютант Михайлов был явно не в настроении. Негромко ворча, возился в углу кабины. Там что-то стукало и позванивало всякий раз, когда вездеход встряхивало на ухабах.

— Осторожней, — сказал Михайлов водителю. — Бутылки перебьешь.

— Данилин, что ли, снабдил? — поинтересовался Павел Алексеевич.

— И он тоже… Да вот не успел я! У них там под охраной целый вагон с подарками…

— Зачем нам подарки? Налил бы в дорогу коньяку две фляжки…

— Это слезы одни от такого богатства, товарищ генерал. Новый год на носу, не спиртом же его встречать?! А сухая колбаса с хозяйской картошкой и в будни надоела. К тому же у комиссара почки, ему небось деликатесы нужны, вина-фрукты!

— Ну молодец, — сказал Павел Алексеевич. — Спасибо за заботу. Только не ворчи, дай поспать.

Он плотнее завернулся в бурку и привалился к железному борту машины…

Часа через четыре вездеход пришлось оставить — кончилось горючее. Белов и Михайлов сели на лошадей, которых на всякий случай вел за машиной коновод. К полуночи выбрались с проселков на большак. Взяли вправо, к селу Подкопаево, куда должен был переместиться штаб группы.

На черном небе ярко горела луна, окруженная туманным светящимся кольцом. Светло было почти как днем. Вспыхивали снежинки на голубоватых сугробах.

К самой дороге клином выпирал лес. За ним, за поворотом, открылись страшные следы недавней бомбежки. Грязный снег засыпан был земляной крошкой, мерзлыми комьями. Трупы людей успели убрать, но на обочине лежали десятки убитых коней. На большом расстоянии, до следующего поворота, видны были разбитые сани, валялись ящики с патронами и снарядами… А ушедшие вперед полки задыхались без боеприпасов.

Белов выругался: такой ругани еще никогда не слышал от него адъютант. Хлестнул Победителя, и тот, осатанев от неожиданной обидной боли, помчался к селу.

В Подкопаево генерал бросил коня возле грузовика с корпусной радиостанцией. Рванул на себя дверцу крытого кузова. Командир радистов отшатнулся, увидев его.

— С авиацией связь есть?

— Так точно!

— Дайте бланк.

Быстро, размашисто написал на листке: «Командиру авиагруппы генералу Николаенко. Прекратите нейтралитет, начинайте воевать! Белов».

Много раз просил Павел Алексеевич прикрытия с воздуха — и все бесполезно. А короткая, резкая радиограмма вызвала реакцию быструю и неожиданную.

Радиограмму перехватила контрольная станция Западного фронта, одновременно с генералом Николаенко ее прочитал генерал Жуков. И подумал, наверное: совсем плохо у Белова, если пошел на такую крайность.

Командиру авиагруппы было приказано немедленно вылететь в штаб Белова и лично обеспечить прикрытие наступающих войск.

День стоял солнечный, немецкие летчики хозяйничали в воздухе, и Николаенко лишь чудом избежал гибели. В пути его У-2 несколько раз был атакован «мессершмиттами». Умелый пилот прижимал «уточку» к земле, шел над оврагами, вдоль рек, возле береговых круч.

Над селом Подкопаево два немецких истребителя снова ринулись на машину. Пилоту оставалось только одно — он посадил У-2 на поляне среди леса. За генералом и прибывшим с ним радистом Павел Алексеевич послал сани.

Николаенко угадал прямо к обеду. Он изрядно продрог, но не успел сесть за стол, на котором парила кастрюля с горячим борщом, как раздался гул моторов: появились немецкие бомбардировщики. От первых же взрывов в доме вылетели все стекла.

«Юнкерсы» трудились основательно, не спеша. Заходили на село то с одной, то с другой стороны. Белов и Николаенко старались по звуку определить, где упадут бомбы, и прятались за большой печью, делившей комнату пополам.

Изба качалась и скрипела при близких взрывах. Потоки воздуха стегали в оконные проемы. Воздушная волна подчистую смела со стола посуду. Крупный осколок разбил угловой кирпич печки.

Долго «маневрировали» по комнате два генерала. Когда затих гул моторов, Николаенко опустился на лавку возле стены:

— Уф-ф, жарко!

— От печки, что ли?

— Да уж, погрелся возле нее! Незадачливый день какой-то!

— Самый обыкновенный день, — ответил Белов. — Необычным будет тот, когда авиация начнет помогать нам в полную силу. Самолетов, что ли, у вас по-прежнему не хватает?

— Есть бомбардировщики. Правда, аэродромы не близко, но машины имеются. Только как вам поможешь, как определишь, где свои, где противник? Вы же все время в движении. Обходы, охваты — не поймешь, куда бомбы бросать. Пятьдесят на пятьдесят — по своим угодишь. Наверняка даже у вас в штабе не знают точно, где в данный момент линия фронта, куда какой полк вышел. Изменчивая ситуация.

— Линии нет, — согласился Белов, одни изгибы да клинья. Маневренную войну ведем, ищем слабые места противника.

— Как же помочь вам в таких условиях?

— Небо очистить надо. Чтобы немецкие летчики не резвились над нашими боевыми порядками.

— С этим трудней, — сказал Николаенко. — Истребителей у меня мало. По пальцам десятка машин не насчитаю.

— Подавите вражескую авиацию на аэродромах.

— Далеко. И противовоздушная оборона у них сильная.

— Зачем же в конце концов вас прислали сюда?

— Посмотрю, сделаю все, что в моих силах… — заверил Николаенко. И пошутил: — Ну и вам веселей все-таки вместе с авиационным начальником вокруг печки-то бегать?)

— Нет. Авиационным генералам это, может быть, и полезно для разнообразия, а нам, людям земным, надоело!

15

В далеком Берлине начальник генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии генерал Гальдер записывал в своем дневнике:

27.12.41 г. (189-й день войны). Наибольшее беспокойство вызывает обстановка на фронте группы армий «Центр», на участке фронта у Оки прорвался кавалерийский корпус противника. Из-за снежных заносов затруднено движение железнодорожного транспорта. Все попытки сдержать противника восточнее Сухиничей оканчиваются безуспешно.

28.12.41 г. (190-й день войны). Группа армий «Центр»… Брешь на Оке — по-прежнему предмет нашей особой заботы. Кроме передовых частей 208-й пехотной дивизии в район Сухиничей подтягивается 10-я моторизованная дивизия. Главные силы этой дивизии перебрасываются по железной дороге, а остальные части — на автомашинах. С севера на этот участок будет также переброшена 10-я танковая дивизия…

29.12.41 г. (191-й день войны). Очень тяжелый день!

Группа армий «Центр»… В районе разрыва фронта у Оки (в районе Сухиничей) создана сильная боевая группа, которая ведет разведку боем (Штумме). Однако это не мешает главным силам противника беспрепятственно продвигаться в направлении Юхнова.

Придется сдать участок фронта у Калуги и севернее ее (выдвинутая вперед дуга восточнее Малоярославца). Это необходимо, чтобы высвободить часть сил с этого участка фронта и бросить их против частей противника, прорвавшихся через Оку.

Из штаба Западного фронта — командиру 1-го гвардейского кавалерийского корпуса

т. Белову 29.12.1941 г. 22 ч.15 м.

1. Истребительная авиация не работает из-за отсутствия лыж, а без лыж в районе действий корпуса нет аэродрома. В общем меры ВВС принимают.

2. Ориентирую в обстановке: 43-я армия в 9 км от Малоярославца, наступает вдоль Варшавского шоссе. 49-я армия в 7 км юго-западнее Малоярославца, наносит удар на Ильинское. 50-я армия обложила калужскую группировку; часть сил армии двигается на Вашем правом фланге. Увяжите их действия с действиями кавкорпуса…

3. С авиадесантом на Юхнов начало плохое — пошли и не пробились, сбросили только 64 человека с четырех кораблей. От выполнения пока не отказались.

4. Вы действуете правильно. Хвалю Вас и корпус перед т. Сталиным. Думаю, что не зря. Ваш способ по захвату Юхнова должен быть следующий:

Прочно закрыть все пути отхода противника в районе Юхнова.

Прочно закрыть все пути подхода с запада. Имейте тесную связь с генералом Голиковым и тяните стрелковые дивизии в Сухиничи, Мосальск для заслона…

Неплохо было бы одну легкую кавдивизию бросить на захват района Чипляево, Занозная, Милятино. Это большой железнодорожный узел, тут для вас богатая добыча.

Я думаю, что Вам нужно также тянуть быстрее вперед части генерала Болдина и привлечь их для закрытия путей отхода противника.

За связь я Вас ругаю. Вы ничего не доносите. Передавайте на У-2 до Тулы, от Тулы до КП фронта по проводу. Поймите, что мы обязаны докладывать ежедневно Верховному.

Жму руку. Привет всем боевым друзьям!

Жуков.

16

Положение немцев в районе Калуги стало критическим. С фронта их упорно теснила 50-я армия генерала Болдина, а правый фланг и тылы громили гвардейцы Белова.

Прикрываясь сильным арьергардом, фашисты начали отходить на запад. Однако под нажимом советских войск этот отход вскоре превратился в бегство.

30 декабря бойцы 50-й армии полностью очистили от врага Калугу. Освобожден был важный узел дорог, крупный промышленный и административный центр. Советский народ получил хороший новогодний подарок!..

В штабе корпуса о новогоднем вечере позаботился Алексей Варфоломеевич Щелаковский. В селе Подкопаево нашли избу, не пострадавшую при бомбежке. За околицей срубили пушистую елку. Украсили ее ватой и цветной бумагой. Старую куклу кто-то преобразил в Деда-Мороза.

Стол был накрыт праздничной белой скатертью. Для каждого приглашенного — прибор: возле тарелочки нож, вилка и ложка. Особенно приятен был этот комфорт людям, вырвавшимся ненадолго с передовой. Простуженные, хриплые, с обожженными морозом лицами вваливались они в комнату, принося с собой запах дыма и конского пота. А потом, умывшись и причесавшись, размягчались, оттаивали душой: видели перед собой не пожарища, не окоченевшие трупы и кровь на снегу, а цветы в вазе и улыбающихся официанток в белых фартучках с кружевами.

Даже Павел Алексеевич, не любивший такие церемонии, был доволен: разрядка людям.

Первый тост — командиру. Белов предложил выпить за то, чтобы Новый год принес большие успехи в борьбе с врагом. Потом, по инициативе комиссара, обмыли новые звания: Павел Алексеевич стал теперь генерал-лейтенантом, а Николай Сергеевич Осликовский — генерал-майором. Не забыли чокнуться и за женщин, подготовивших этот праздник.

Посидев за общим столом, Белов и Щелаковский оделись и пошли к себе на квартиру. Улицы были безлюдны, хотя кое-где за темными окнами слышались голоса. Встретился патруль — в новогоднюю ночь охрана штаба была усилена.

— Ну, Павел Алексеевич, что скажешь о женщинах? — спросил Щелаковский.

— О каких?

— За которых пил.

— Обыкновенные, — пожал плечами Белов.

— Приятно, когда чувствуется рука хозяйки? И аккуратно, и чисто, и вообще… А у нас на всю командирскую столовую одна официантка. Только тебя, меня да Грецова успевает обслуживать.

— К чему клонишь, комиссар?

— Толковые кандидатуры есть, командир. Эти женщины, которые сегодня Новый год обеспечивали, они, знаешь, откуда? Ступинские. От самой Каширы идут с корпусом. Хотят воевать, на любую должность согласны. Об этом весь штаб знает, но установка твоя насчет женщин известна, поэтому молчали люди.

— Тебя дожидались?

— Угадал, — засмеялся Щелаковский. — Понимаешь, стремление хорошее, и характер свой женщины показали. Месяц за корпусом следовать непросто.

— Значит, без дружков-покровителей не обошлось?

— Все мы человеки, Павел Алексеевич. Но не в покровителях суть. Я беседовал с женщинами. Одна с образованием. Ее потом можно послать подучиться…

— Алексей Варфоломеевич, еще до твоего приезда у нас случай был. Два хороших командира до дуэли дошли, сам этим петухам выволочку устраивал.

— Знаю, знаю, — кивнул комиссар. — А известно ли тебе, где та девушка, из-за которой сыр-бор разгорелся?

— Перевели в корпусной госпиталь.

— Нет ее там. Одного из петухов взяли от нас с повышением, и она с ним уехала. Поженились, пишут товарищам, что счастливы.

— Ну и пусть радуются, комиссар. А я убежден, что женщинам в боевых частях места нет. Не желая того, они создают нервозную обстановку, пробуждают соперничество, ревность.

— Разные же люди, Павел Алексеевич! Ты нашу официантку возьми — кавалеров на пушечный выстрел не подпускает. Думаю, ступинские женщины не хуже. Предупредим их.

— Смотри, комиссар, на твою шею крест. Моральное состояние — прежде всего по твоей линии.

— Значит, вопрос решенный, — обрадовался комиссар, останавливаясь. — Ты подожди, Павел Алексеевич, не торопись. Я догоню через пять минут. Скажу женщинам, что генерал приказал с завтрашнего дня зачислить их в штат.

— Утром узнают.

— Нет, Павел Алексеевич, сейчас. Это им самый лучший сюрприз в новогоднюю ночь!

17

Ответственную задачу, поставленную директивой Военного совета Западного фронта, кавкорпус выполнил. За десять суток гвардейцы прошли с боями двести километров, круша и ломая тылы 4-й немецкой армии, поставив ее под угрозу окружения.

Одного только не смогли сделать кавалеристы — захватить штаб этой армии. Незадолго до подхода гвардейцев штаб на трехстах автомашинах укатил по Варшавскому шоссе куда-то на юго-запад. Задержись немецкие генералы еще немного — и крышка: в первый день нового года, незадолго до сумерек, на Варшавском шоссе появились всадники. Передовые отряды Баранова с ходу захватили вражеский аэродром и на некоторое время перекрыли шоссе в восьми километрах южнее Юхнова. Там, возле деревни Касимовки, кавалеристы освободили пятьсот советских военнопленных, которых немцы гнали в свой тыл.

Донесения от Баранова поступали с большим опозданием.

Павел Алексеевич, когда стемнело, сам выехал к Юхнову, чтобы на месте выяснить обстановку. Щелаковский отговаривал — очень опасно. Стремясь вперед, кавалерийские дивизии оставили у себя за спиной вражеские гарнизоны, обогнали отходившие немецкие части.

Белов взял несколько надежных разведчиков и взвод из комендантского эскадрона. Отряд без происшествий миновал три деревни. В последней из них немцы бросили исправные орудия и автомашины. А в крайних избах — большой склад саперного имущества: кирки, лопаты, мотки колючей проволоки и взрывчатка.

Неделю назад Павел Алексеевич отдал приказ: трофеями не заниматься, людей на их охрану не отвлекать, оставлять их пехоте. Для корпуса использовались только вражеские автоматы да гранаты-лимонки и гранаты на длинных деревянных ручках, которые удобно было бросать, далеко летели.

Вот и теперь бойцы не упустили случай пополнить запас «карманной артиллерии».

За деревней нагнали санный обоз. Возчики, парни и женщины, приплясывали возле саней — давно уже стояли на месте. У головной подводы сгрудились бойцы в белых полушубках. Старшина, начальник обоза, представился генералу.

— Почему не двигаетесь? — спросил Белов.

— Оказии ждем. Впереди через перекресток немецкая колонна прошла. Куда ж мы за ей с бабами да ребятишками-то? Передавят, как кур. А у нас ответственный груз, снаряды.

— Много ли немцев?

— Да вот Федотов бегал, глядел: человек с полста с пушками.

— Следуйте за нами, — распорядился Белов.

Разведчики быстро догнали фашистов, понаблюдали за ними. Отходила артиллерийская батарея с прилепившейся к ней пехотой. Причем пехота двигалась впереди, а пушкари тащились медленно, помогая коням, едва тянувшим большие неуклюжие орудия.

Вот действительно загвоздка! Гитлеровцы на дороге — как пробка. Не объедешь. А нажмешь на хвост — ударят из пушек прямой наводкой. Но не плестись же за ними до самого утра!

— Попробуем пулеметом пугнуть, — подъехал к Белову сержант-разведчик. — Им много не требуется, они теперь сами себя боятся!

Генерал с сомнением покачал головой, однако разрешил: другого выхода не было. Сержант козырнул и ускакал. А Павел Алексеевич подумал о себе: не слишком ли осторожничает?! Привык вынашивать и осуществлять замыслы, руководить операциями, забывать стал о кавалерийской лихости, о солдатской дерзости, порой даже бесшабашной, вроде бы и ненужной, но приносящей вдруг неожиданные успехи.

Когда действует дивизия или корпус, обязательно надо учесть все обстоятельства, проанализировать ситуацию. Точный расчет — поменьше случайностей. А в бою, в атаке, часто проявляются факторы, которые невозможно предусмотреть. Настроение солдат, степень усталости, положение соседей, чей-то личный пример и многое другое. Одно ясно: все эти непостоянные факторы служат тем, кто действует решительно и быстро.

Казалось, чего проще было гитлеровцам зарядить пушки и садануть по пулемету? А фашисты и не подумали сопротивляться. Они будто ждали, когда появятся всадники, толчок им был нужен. Едва прозвучала первая пулеметная очередь, артиллеристы кинулись к орудиям, обрубили постромки и взгромоздились на тяжелых битюгов. А кому не хватило лошадей, бросили винтовки и вскинули руки с зажатыми бумажками: накануне У-2 разбрасывали листовки — «пропуска в плен», отпечатанные по-русски и по-немецки.

Занявшись этой батареей, отряд потерял много времени, и Павел Алексеевич решил нигде больше не задерживаться. Несколько раз еще видели они немцев, разведчики издали стреляли по фашистам, и те убегали с дороги, оставляя на снежной целине глубокие, будто пропаханные, борозды.

Как ни торопился Белов, а на командный пункт 1-й гвардейской кавдивизии приехал только утром. Обычно на рассвете конники прекращали бой, укрывались от вражеской авиации в селах, деревнях и среди лесов. Однако сейчас с восходом солнца стрельба не утихла. Опытным ухом Павел Алексеевич уловил: бой ведется с полным накалом, причем со стороны противника огонь гораздо плотнее.

Генерал Баранов завтракал на своем наблюдательном пункте в небольшой церквушке. Сидел на полу, на толстом старом ковре. Вокруг валялись осколки стекол, выбитых из высоких стрельчатых окон. Проемы окон на скорую руку были зашиты досками. Сквозь щели врывался ветер. Краснокирпичные стены обросли белым инеем.

Ушки солдатской шапки у Баранова опущены. Щеки черные, ввалившиеся. Голоса почти нет. Грея руки о котелок с зеленой гороховой размазней-концентратом, Виктор Кириллович прохрипел:

— Прямо с костра! Угощайтесь!

Кто-то бегом принес генералу дымящийся котелок. Подали ложку. Белов ощутил пресноватый запах распаренного гороха, глотнул разок-другой и почувствовал, как растекается по телу тепло. Снял бурку, бинокль, поставил котелок на колени и принялся работать всерьез — после бессонной ночи и дальней дороги аппетит появился волчий.

Где-то неподалеку боднули землю снаряды крупных калибров. Церковь тряхнуло. Сорвался сверху кусок кирпича, стукнул рядом с ковром.

— В горох метил, — засмеялся Баранов.

Покончив с пюре, генералы поднялись по крутой винтовой лестнице на колокольню к наблюдателям, угнездившимся на толстых деревянных балках, покрытых голубиным пометом. Баранов повел глазами — наблюдатели мгновенно исчезли. Остался только офицер с биноклем в руках, сидевший возле телефонного аппарата.

С колокольни мутно просматривался город, затянутый пеленой дыма, и хорошо виден был отрезок Варшавского шоссе, темной лентой струившийся через белые поля. Виктор Кириллович спросил офицера, не обнаружено ли что-нибудь новое, а потом начал докладывать про оборону противника, показывая на местности.

Гитлеровцы опоясали Юхнов траншеями, зарыли в землю много танков. Теперь фашисты заканчивают внутренний оборонительный обвод, проходящий по окраине города. Вон чернеет линия свежих окопов. Работают средь бела дня, а наши не стреляют: немцы согнали туда мирных жителей, не станешь же бить по своим. И шоссе расчищают жители окрестных деревень. Движение по магистрали большое.

Павел Алексеевич и сам видел: то и дело появлялись грузовики. Когда выползла из леса длинная колонна, заговорила наша батарея. Дала несколько залпов, заставив фашистов поторопиться, и прекратила огонь.

— Снарядов мало? — спросил Белов.

— Почти совсем нет, — огорченно махнул рукой Баранов. — А без них лучше на шоссе не соваться. У немцев там танки ходят. С дороги они никуда, а на асфальте — хозяева. Я закупорил бы дорогу артиллерийским и минометным огнем, и весь разговор…

— Не надейтесь, помочь не смогу.

— Хоть по десять снарядов на ствол. И патронов бы не мешало, — прохрипел Виктор Кириллович. — Немец, слышите, шпарит без передышки, у него склады тут.

— Кононенко вчера докладывал, что противник сосредоточил в Юхнове два пехотных полка и тридцать орудий. Верно?

— Больше, Павел Алексеевич, гораздо больше. Неприятель от Калуги сюда отходит. Мы пленных имеем, — Баранов посмотрел на тыльную сторону карты, испещренную карандашными пометками, — имеем, значит, от тридцать шестой, двести пятьдесят второй и сто тридцать седьмой пехотных дивизий, от восьмисотого тяжелого артиллерийского дивизиона, от шестого авиаполка связи. Вот сколько их привалило!

— Это остатки, Виктор Кириллович.

— Верно, недобитки, и все же подспорье гарнизону. А у меня только считается, что три дивизии. У Глинского два полка по двести сабель осталось. В пятьдесят седьмой кавдивизии немного побольше.

— А гвардейская ваша как?

— Сносно, хотя за неделю тоже триста бойцов потеряли.

— Налицо сколько?

— Едоков по списку пять с лишним тысяч, из них половина в тылах, на дорогах. Обозы через сугробы тянут. Однако артиллерия при мне и пулеметы почти все. Боеприпасы будут — Юхнов возьмем. Танков бы еще. У немцев их больше тридцати, а у меня ни одного.

— Не обещаю, Виктор Кириллович. Танкисты за Окой не торопясь поспешают. А снарядов вчера даже на фронтовом складе не было. Об одном прошу — не отдавай немцам инициативу, жми и жми!

18

— А ведь я, Павел Алексеевич, собрался вслед за тобой ехать! — такими словами встретил комиссар Белова, вернувшегося в штаб корпуса.

— Соскучился?

— Новости есть важные.

— Хорошие или плохие?

— Вторая новость тебе по душе будет. А насчет первой не знаю. Держи — директива. По радио приняли.

Павел Алексеевич взял лист с аккуратно переписанным текстом. Так, фашисты отходят, это понятно. Ага, вот суть:

«…2. Создалась очень выгодная оперативная обстановка для окружения 4-й и 9-й армий противника, причем главную роль должна сыграть ударная группа Белова, оперативно взаимодействуя через штаб фронта с нашей ржевской группировкой.

3. Основа успеха Вашей операции будет заключаться в быстроте выхода в район Вязьмы и захвате путей отхода противника.

Ваш выход из района Юхнова на Вязьму в основном должен проходить в следующем плане:

а) Первый этап — 2–3 дня. Уничтожение юхновской группировки противника и содействие уничтожению противника войсками 43, 49 и 50-й армий ударом с тыла. В этом этапе в район Юхнова тянуть как можно быстрее не менее двух стрелковых дивизий 50-й армии (217-ю и 413-ю сд). Одну легкую кавдивизию форсированным маршем выбросить для захвата ст. Чипляево и ст. Занозная.

б) Второй этап. Оставив в районе Юхнова две стрелковые дивизии 50-й армии с задачей завершения ликвидации отходящего противника, самому с группой форсированным маршем захватить город Вязьму и все пути отхода противника, охватывая Вязьму с юго-западного фланга.

Ваш план представить не позднее 4.1.42 г.

Жуков. Хохлов. Соколовский.

2.1.42. 15.25».

— Ты что хмуришься, командир? — спросил Алексей Варфоломеевич. — Не нравится тебе замысел?

— Сам по себе замысел хорош. Только до Вязьмы далековато.

— Сто километров. Позади гораздо больше осталось.

— Силы не те, комиссар. Материальные ресурсы исчерпаны.

— Значит, нереально?

— Если главную задачу решать, пожалуй, справимся. Соберу силы в кулак, до Вязьмы дойдем. Но ты смотри, сколько нам предварительных условий поставлено. Должны юхновскую группировку громить, трем соседним армиям помогать, станцию Занозную захватить. И как, скажи мне, буду я тянуть стрелковые дивизии к Юхнову, если дивизии эти подчиняются Болдину и перед ними свои задачи поставлены?!

— Что же ты предлагаешь?

— Буду готовить конницу к броску. А ты займись тылами. Скорей двигай санные обозы и грузовики. Без продуктов перебьемся, жители картошку дадут. Боеприпасы нужны позарез!

— Знаю, командир. Все наши тыловики, многие политработники — на дорогах.

— Хорошо. А про вторую новость чего молчишь?

— Жду, пока с первой покончим. Дело вот какое: есть официальное сообщение, что Гитлер своего любимца отстранил от должности. Генерал-полковника Гудериана. Не простил ему поражения под Каширой и под Тулой. Гордиться можешь, Павел Алексеевич. В Штеповке ты Гудериану хороший синяк поставил, а теперь совсем из седла вышиб!

— Не преувеличивай, комиссар, Гудериана не мы одни громили. Туляки его задержали, Болдин и Захаркин его силы перемалывали.

— А кто его назад повернул, кто танкистов по сугробам двести километров гнал?! Кто Гудериану хребет сломал? Ведь он от Белёва к Орлу с жалкими остатками отошел. Повезло ему — выскользнул из-под нашего удара, а то совсем доконали бы… О себе, командир, ты как хочешь думай, а заслуги корпуса не умаляй, — закончил Щелаковский.

Павел Алексеевич улыбнулся. Вообще это похоже на парадокс, но факт остается фактом: прославленному немецкому танкисту больше всего досталось от конницы.

19

Гвардейцы не смогли с ходу взять город Мосальск, мешавший продвижению корпуса. У фашистов было много артиллерии и минометов. Едва спешенные кавалеристы поднимались в атаку, враг сметал их ураганным огнем. А подавить огневые точки противника было нечем. Кончились боеприпасы.

Павел Алексеевич сам наблюдал за боем 160-го Камышинского полка. Гвардейцы шли по целине, увязая в снегу. Шли без выстрелов, как в психическую атаку.

Перед цепью шагал командир — Аркадий Князев. Сначала размахивал шашкой — она сверкала при свете луны. Потом, наверное, устал и пошел просто так.

Немецкие снаряды оставляли на поле черные круги. Мины взвихривали снег. Однотонно и спокойно трещали немецкие пулеметы, издали расстреливая наступающих. А цепь все шла и шла: молча, обреченно, упорно. И оставались на снегу неподвижные темные бугорки.

Аркадий Князев выполнил боевой приказ. Полк залег, передохнул, а потом броском ворвался на окраину города, Но продержался недолго. Немецкие автоматчики смело шли на сближение, хлеща свинцовыми струями. А гвардейцы пятились вдоль дороги под прикрытием единственного пулемета.

Автоматчики уничтожили бы полк на снежной равнине. Но гвардеец-пулеметчик работал виртуозно. Бил с тачанки короткими очередями, экономя патроны. Срезал фашистов, поднимавшихся в рост, вжимал в сугробы, не давая вести прицельный огонь.

Гитлеровцы перестреляли коней, тачанка перекосилась от взрыва мины, но боец все строчил и строчил. Отойти ему было уже нельзя, потому что немцы обтекли его и справа и слева.

Прозвучала последняя очередь. Кончились патроны. Фашисты двинулись к пулеметчику не таясь. Боец спрыгнул с тачанки и взмахнул гранатой. Наверно, это была большая противотанковая граната. Блеснуло яркое пламя разрыва…

Давно известно, что полководец не имеет права давать волю эмоциям. Он обязан рассуждать объективно и хладнокровно. Все это правильно в теории. Но о чем бы ни думал Павел Алексеевич после атаки Камышинского полка, мысли его возвращались к бугоркам трупов, испятнавшим снежное поле, к пулеметчику, расстрелявшему последний запас патронов.

Назойливо всплывали слова из захваченной недавно памятки немецкого офицера: «Победа достается в бою кровью и железом. Первое надлежит экономить за счет второго». Истина старая, только сформулирована очень четко.

Конечно, легко фашистам экономить кровь, когда за спиной промышленность всей Европы. Но и генерал Белов не допустит, чтобы напрасно гибли его бойцы. Он строго взыскивал с комсостава за потери, требовал, чтобы победу добывали прежде всего мыслью, головой, а не жизнями. Наверно, в этом одна из причин того, что его корпус остался в числе немногих соединений, сохранившихся с начала войны. Мосальск — не последний город на его пути. Хотя ответственность за остановку наступления ляжет на плечи генерала, он не будет гнать людей в атаку без патронов, без артиллерийской поддержки.

Так он и сказал Щелаковскому. Комиссар и начальник штаба поддержали его решение. Штурм Мосальска был прекращен.

20

Комиссия, срочно отправленная из штаба Западного фронта к Белову, добралась до места не сразу. Полковник, два подполковника и три майора выехали из Тулы на автомашине, но дотянули на ней только до Крапивны. Машина застряла в глубоком овраге. Дальше, до Одоева, ехали на санях вместе с обозниками. А за Одоевом — еще хуже. До Николо-Гастуни дорога была заметена снегом. Население боролось с заносами. Пока расчищали один участок, вьюга перевивала сугробами другой.

Сорок километров члены комиссии шли пешком. Своими глазами видели сотни застрявших грузовиков, санитарные машины и танки. Видели, как измученные, обмороженные шоферы метр за метром пробивают дорогу на запад.

В Николо-Гастуни комиссию ожидали коноводы с лошадьми, высланные Грецовым. Утром 6 января комиссия прибыла наконец в Подкопаево. Продрогшие офицеры были голодны и небриты. Им отвели одну из уцелевших изб, чистую и теплую. Но едва успели они расположиться, как в селе поднялась стрельба, начали рваться снаряды, взревели моторы.

Три немецких танка, блуждавших по проселкам, попытались прорваться через Подкопаево. Бойцы штабных подразделений преградили им путь.

С танками скоро справились, но тишина длилась недолго. Прилетели немецкие бомбардировщики, членам комиссии пришлось лезть в щель и сидеть там полтора часа. А в это время взрывной волной снесло крышу избы, в которой они остановились.

— Как вы работаете в таких условиях? — не выдержал председатель комиссии.

Комиссар Щелаковский, сидевший в щели вместе с гостями, усмехнулся:

— Ночью работаем. А вы, когда вернетесь в штаб фронта, не забудьте доложить там о виденном.

Члены комиссии побывали в дивизии Баранова, в одном из полков, и сразу двинулись в обратный путь. Они подтвердили в штабе фронта все, о чем сообщал Белов. Корпус отрезан бездорожьем от баз снабжения. Бой вести нечем. Нужны срочные меры, иначе противник отбросит кавалеристов.

По предложению комиссии штаб фронта выделил добавочный автотранспорт. Генерал Жуков приказал перебросить в корпус боеприпасы по воздуху. Одновременно Белову была отправлена резкая радиограмма с требованием «немедленно прекратить несоответствующие обстановке оборонительные действия…».

Получив снаряды и патроны, гвардейцы возобновили наступление и взяли Мосальск без особых трудов. Артиллерия подавила огневые точки противника, спешенные кавалеристы пошли в атаку с трех сторон, ворвались в город и 9 января очистили его от гитлеровцев.

Эта победа, важная сама по себе, не развязала руки Белову. Гитлеровцы успели уже закрыть разрыв между двумя своими армиями, успели создать перед корпусом сплошной фронт. Сильные группировки противника давили на фланги гвардейских дивизий, все еще не прикрытые отставшей пехотой.

Давно не было у Павла Алексеевича такой раздвоенности, таких колебаний, как теперь. Логика требовала удерживать освобожденный район до подхода стрелковых частей. Командующий фронтом торопил корпус вперед, на Вязьму, и со своей точки зрения был прав. Но если кавалеристы прорвутся через Варшавское шоссе и уйдут к Вязьме, фашисты сомкнут за их спиной фронт, вновь займут территорию до самой Оки. Тогда корпус будет полностью изолирован от главных сил. А ведь гвардейцы и без того почти исчерпали свои боевые возможности.

Между тем противник усиливал нажим, растягивая войска Белова на широком фронте. Гитлеровцы тоже понимали, что вырвавшуюся вперед конницу еще можно отбросить, пока не вышла на этот рубеж советская пехота с тяжелым оружием. И Павлу Алексеевичу нужно было думать не столько о новом рейде, сколько о том, как сдержать натиск врага.

21

14 января в штаб корпуса прилетел на У-2 офицер связи. Он доставил опечатанный пакет, адресованный лично генералу Белову. В нем оказалось письмо Жукова, написанное синими чернилами на листе бумаги, вырванном из тетради.

Тов. Белов!

Мне совершенно непонятны последние действия вверенной Вам группы.

Больше того, мне (прямо скажу) стыдно за Вас перед т. Сталиным за невыполнение в течение 14 суток поставленной задачи.

Чтобы не нести лишних потерь, чтобы не иметь на фланге и в тылу Вашей группы мосальскую группировку противника, которая Вам грезилась как группа окружения, мы приказали Вам совместно с пехотой разгромить в районе Мосальска противника и быстро выйти в район Вязьмы, отрезая ее с запада. Вы этой задачи также не выполнили, ссылаясь на отсутствие снарядов.

Снарядов дали воздухом.

Ссылались на авиацию противника. Мы подавили ее всей авиацией Москвы и фронта, но Вы опять задачу не выполнили. Сейчас у Вас опять причины — противник и авиация.

Я Вас вправе спросить: когда все это кончится? Когда прекратится изыскание причин? Или Вы представляете себе до сих пор действия без потерь, без ударов авиации противника, без сопротивления его наземных войск?!

По-товарищески скажу — мне надоело Вас уговаривать, понукать и внушать.

Я Вас поднял в глазах правительства, в глазах армии. Представил к двум высшим орденам, к званию генерал-лейтенанта, а Вы, вместо благодарности правительству и Военному совету фронта, видимо, зазнались и не желаете выполнять даже категорических приказов, срывая план операции. Видимо, считаете это Вашим правом. Ошибаетесь! Если так пойдет дальше, пеняйте на себя, и только на себя. Несмотря на мое хорошее к Вам отношение (которым Вы, видимо, злоупотребляете), я Вас не пощажу. Мне государство дороже, чем Белов.

Последний раз Вас предупреждаю и категорически требую: немедленно перейти шоссе всеми силами и выйти западнее Вязьмы, перерезав железную дорогу и все грунтовые пути. Правее пойдут Голубев и Болдин.

Если Вы не будете способны решить эту задачу, вышлю самолетом Рокоссовского. Это мой долг Вас предупредить, но срыва плана я не допущу.

Ставлю Вас в известность: Сычевка занята 5-й кавдивизией под командой Горина. Его задача через 2–4 дня занять район Вязьмы. Я хотел бы, чтобы Вы были раньше Горина. При подходе Вас к Вязьме будет высажен десант.

Жму руку и желаю успеха.

Г. Жуков.

Сразу же, сгоряча, Павел Алексеевич принялся писать ответ. Задели слова о том, что Жуков «поднял» его в глазах правительства и армии. А раньше, что же?! Разве раньше Белов не получал орденов и званий?! Слава богу, стал генералом и командиром корпуса без помощи Жукова. Без его «уговоров, внушений и понуканий» сражался с немцами все лето и всю осень. Да и под Москвой действовал не хуже других. Во всяком случае гвардейский кавкорпус начал гнать фашистов от столицы на десять дней раньше общего контрнаступления. Если брать по прямой, корпус продвинулся вперед на четыреста километров. Это вдвое больше, чем любое другое соединение. Да к тому же корпус, по выражению самого Жукова, «тянул» за собой пехоту двух соседних армий. Он врезался во вражескую оборону острым клином, как нос ледокола, дробил лед, давая возможность пехоте раздвигать льдины, очищать пространство.

Павел Алексеевич вспомнил и написал слова Сталина, сказанные им в 1929 году: «Не бывало и не может быть успешного наступления без перегруппировки сил в ходе самого наступления, без закрепления захваченных позиций, без использования резервов для развития успеха и доведения до конца наступления. При огульном продвижении, то есть без соблюдения этих условий, наступление должно неминуемо выдохнуться и провалиться. Огульное продвижение вперед есть смерть для наступления…»

В комнату вошел Щелаковский, успевший познакомиться с письмом Жукова. Спросил, заглядывая через плечо:

— Наизусть помнишь цитату?

— Как не помнить, сто раз повторяли.

— Жуков, думаешь, хуже тебя ее знает?

— Положим, не хуже.

— А ты того… откипел? Успокоился?

— Как видишь.

— Тогда порви свой ответ, командир. И выбрось. С Жукова требует Ставка, а он требует с тебя. Использует все средства, чтобы добиться цели. Давит на твое самолюбие, поджигает тебя, раззадоривает. Горин, дескать, Сычевку взял, Калининский фронт нас может опередить! Белов, не отставай!

— Ну, Сычевка — это еще не Вязьма!

— Видишь, — улыбнулся Щелаковский. — Вот тебя уже и заело. Достиг Жуков своей цели.

— Алексей Варфоломеевич, ты ведь знаешь: не могу я вперед идти. Ослаблю фланги — сплюснут нас немцы.

— Это другой разговор, командир. Рви свое послание, обидами потом посчитаешься. А сейчас о рейде думать давай.

— Только о нем и думаю. Через Варшавское шоссе мы перейдем, но не сегодня и не завтра. Будем готовиться, чтобы ударить наверняка.

— А время? Жуков не шутит. Снимет тебя с корпуса, и весь разговор.

— Нет, — усмехнулся Павел Алексеевич, тронув мизинцем колючие, отрастающие усы. — В ближайшие дни не снимет.

— Уверен?

— Карта подсказывает. Как ни крути, а корпус первым идет. И задача перед нами наиважнейшая. При таких обстоятельствах командиров не меняют. Разве что в самых критических случаях. А такой, по-моему, еще не настал.

К 20 января положение группы Белова стало более прочным. Подтянулись отставшие подразделения и обозы. Две стрелковые дивизии, включенные в группу, догнали конницу и сменили ее на некоторых участках. Прибыло пять лыжных батальонов.

Справа 50-я армия генерала Болдина вела бои за Юхнов. Слева 10-я армия все еще не могла выйти на одну линию с гвардейцами: там зиял разрыв шириной более двадцати километров. Но туда, в лесное бездорожье, немцы не совались. Они держали свои силы на Варшавском шоссе, преграждая Белову путь на запад.

Тридцатикилометровый участок шоссе обороняли четыре вражеские дивизии: 216-я и 403-я пехотные, 10-я моторизованная и 19-я танковая. Считалось, что дивизии эти ослаблены, что в них большой некомплект людей и техники. Но при всей своей «слабости» они имели шестьдесят танков, а Белов только восемь, да и те — легкие.

Корпус вел активную разведку. Каждую ночь уходили на задание специальные группы, отряды лыжников, конные разъезды. Некоторые из них просачивались через боевые порядки противника за Варшавское шоссе, устанавливали связь с партизанами. Благодаря этому Павел Алексеевич хорошо знал положение вражеских войск.

Сплошной оборонительной линии немцы не имели. Они жались к теплу, к избам, превратив каждую деревню в сильный опорный пункт. Пространство между деревнями контролировалось артиллерийским, минометным и пулеметным огнем.

Подготовка к прорыву через шоссе была в полном разгаре, когда из штаба Западного фронта пришло распоряжение освободить от занимаемой должности полковника Грецова, как не обеспечившего выполнения задачи. Грецова вызывали для личного доклада в Военный совет фронта.

Михаил Дмитриевич собрался за один вечер. Расставание вышло грустным. Всякое бывало между командиром корпуса и начальником штаба: случалось, что расходились во взглядах, неприятное говорили друг другу. Но не в этом суть. Сработались за трудные военные месяцы, прониклись взаимным доверием. У Белова — быстрая реакция, решительность, стремление везде побывать самому. А у Михаила Дмитриевича — рассудительность, привычка к кропотливой работе, к точным расчетам. Ничего не выпустит из виду, вовремя подскажет командиру, если тот забыл что-нибудь или увлекся.

Не за плохую работу отзывали Грецова. Вероятно, командованию фронта не нравилось, что слишком уж спелись командир корпуса и начальник штаба, всегда вместе отстаивали общую точку зрения. К тому же снятие Грецова — это предупреждение…

Вместо Михаила Дмитриевича временно остался его помощник — майор Вашурин.

В ту ночь, когда уехал начштаба, разведчики обстреляли на Варшавском шоссе легковую автомашину. Шофер получил пулю в лоб, а офицер, сидевший позади, выскочил невредимый. Ему набросили на голову мешок, скрутили за спиной руки и потащили подальше от опасного места. Потом положили на волокуши, на каких вывозили раненых, и потянули по сугробам через лес. Несколько раз проверяли, не замерз ли, заставляли пить водку.

Пленный оказался немолодым обер-лейтенантом из резервистов. Плотный, лысоватый, похожий на зажиточного крестьянина, он на первом же допросе смекнул, что самое страшное осталось позади, а будущее во многом зависит от него самого. Он сразу заявил: взглядов Гитлера не разделяет, ничего хорошего не ждет от этой войны и готов рассказать все, что будет интересно господину майору.

Допрос через переводчика вел Кононенко. А Павел Алексеевич, накинув на плечи солдатский ватник, сидел в темном углу комнаты. Хотел знать точно: каким образом построена вражеская оборона на участке батальона, в состав которого входила рота обер-лейтенанта.

Пленный водил карандашом по карте. Вот село Подберезье, центр боевого участка. Вот река Пополта и мост. Его круглосуточно охраняет взвод со станковым пулеметом. А тут и тут на возвышенностях огневые точки и наблюдательные посты. Здесь стоит артиллерийская батарея.

Белова заинтересовала лесная полоса вдоль Пополты. Полоса не широкая, но она связывает лесной массив на нашей стороне с таким же массивом за Варшавским шоссе.

Обер-лейтенант сказал, что полоса не охраняется. Мост — это важный объект. А в лесу снега на метр. Там только зайцы бегают. Солдаты третьего взвода убили трех зайцев и приготовили прекрасный суп.

Пленный даже причмокнул от приятного воспоминания. Но Белов уже не обращал на немца внимания, думал о своем. Лесная полоса — не сослужит ли она роль коридора, который выведет корпус во вражеский тыл?!

…Особое задание командира корпуса доверено было выполнить 115-му лыжному батальону. Бойцы в нем молодые, выносливые, почти все — спортсмены. Ночью они перешли через реку Пополту и исчезли в густых зарослях, тянувшихся вдоль берега. Двигались бесшумно. Иногда впереди, над шоссе, взлетали гроздья осветительных ракет. Раздавалась пулеметная очередь — дежурный немец показывал, что не спит. И опять только дыхание людей да скрип снега.

В лесу томно, глухо, сугробы по пояс: бойцы, прокладывавшие лыжню, быстро выбивались из сил, их меняли. Человеческих следов нигде не было видно.

После полуночи батальон достиг шоссе. Сам командир с тремя сержантами (все в белом) подполз к дороге метров на пятьдесят, видел кабины автомашин, двигавшиеся над снежным валом, слышал лающую, резкую речь, команды.

Вернувшись в глубь леса, комбат отправил генералу Белову донесение. Лыжники начали прокладывать дорогу — Уминать снег в тех местах, где просека проходила под навесом деревьев.

Прочитан записку комбата, Павел Алексеевич немедленно вызвал к себе командиров дивизий, майоров Вашурина и Кононенко. Генерал был весел, насмешлив, полон энергии. Радостная возбужденность его передавалась людям. Все понимали: кончилось ожидание, пришло время действовать. Будет труднее, чем сейчас, зато начинается настоящая работа, боевой праздник!

За день было сделано много. Наметили составы прорывающихся эшелонов, маршруты движения и места сосредоточения. Эскадроны получили трехсуточную норму боеприпасов, продовольствия и фуража. Артиллеристы и минометчики подготовили материальную часть. Удалось провести во всех полках короткие совещания с командным и политическим составом.

Вражеская разведка не отметила в течение дня никаких изменении на участке группы войск генерала Белова. С переменным успехом велись бои за несколько населенных пунктов. Движение на дорогах — обычное. Режим огня — повсеместно прежний. Об отсутствии перемен доложил и пилот разведывательного самолета, пролетавшего над районом группы перед самым заходом солнца.

Началась ночь, не вызывавшая у немцев никаких опасений. Но рассейся на минуту тьма, и фашисты увидели бы весьма неприятную для себя картину. Но дорогам, растянувшись на многие километры, двигались колонны войск. Конница шла к реке Пополте с обозами, с артиллерией и пулеметами, установленными на санях.

В лес, занятый 115-м лыжным батальоном, вступил 116-й лыжный батальон. Следом — 1092-й полк 325-й стрелковой дивизии. Там, где они прошли, осталась хорошо утоптанная дорога.

Утром движение прекратилось. Кавалеристы замаскировались в лесах, в населенных пунктах. Но скрыть стрелковый полк на подступах к шоссе было невозможно. Едва наступил холодный, ветреный рассвет, восточнее села Подберезье завязалась перестрелка. Фашисты выдвинули к лесу пехотную роту. Белов приказал не раскрывать своих сил, вести бой без напряжения, даже назад податься. Пусть гитлеровцы думают, что это лишь небольшая стычка, пусть не тревожатся.

Для генерала, для всего штаба наступило напряженное время. Надо было продолжать бой у Подберезья и с особой тщательностью следить за поведением фашистов на всем фронте группы: не разгадан ли противником замысел, не готовит ли он контрудар?!

Уточнялись, согласовывались детали прорыва. И, конечно, всплыли десятки вопросов, которые обязательно появляются перед началом каждого крупного дела. В конноартиллерийский дивизион не подвезли боеприпасов. 212-й кавалерийский полк ожидает получения лошадей: идти ему в рейд или стоять на месте? Где принимать маршевые эскадроны?

Эти заботы, сами по себе существенные и важные, сейчас отвлекали командира и штаб от главного. Белов отрубил их одним ударом.

Штабу — заниматься только прорывом и рейдом. Все другое — начальнику тыла. Он с группой офицеров остается в Мосальске, на узле связи.

Незаметно летели часы. В сумерках 1092-й стрелковый полк и 115-й лыжный батальон усилили нажим на противника. Пехоту поддержали спешенные кавалеристы. Немцы дрогнули и попятились. Преследуя их, подразделения полка захватили мост на шоссе севернее Подберезья и сразу, ударами вправо и влево, расширили занятую полосу. Небольшой участок Варшавского шоссе был очищен от противника.

Итак, путь на запад открыт. Фашисты, конечно, уже всполошились, бросили к месту прорыва танки и грузовики с пехотой.

Теперь счет на минуты.

У телефона — командир 2-й гвардейской кавдивизии Осликовский.

— Николай Сергеевич, вы готовы?

— Полки п-п-подходят к шоссе.

— Действуйте решительно. Никаких промедлений! Желаю успеха!

Молодцы связисты — наладили бесперебойную связь. Доклады к Белову поступали и от пехоты, и от разведчиков, и от артиллеристов, заранее подтянувшихся к реке Пополте. Павел Алексеевич чувствовал себя дирижером огромного, хорошо отлаженного оркестра. И, не отходя от стола, следил за его игрой, внося поправки, где это требовалось.

Гвардейцы Осликовского и 75-я легкая кавдивизия начали форсировать шоссе как раз в то время, когда к стенкам коридора подоспели вражеские резервы.

Этот вариант был предусмотрен заранее.

Белов приказал артиллеристам дать заградительный огонь по флангам прорыва.

Немцам негде было укрыться от града снарядов. Вспыхнули вражеские грузовики и танки, разбежалась пехота. Активность фашистов сразу упала. Вот так и долбить бы их, так бы и держать огневую завесу, пока кавалерия переправляется через шоссе. Но опять старая проблема — нехватка боеприпасов.

Пушкари поработали немного, а потом принялись свертывать самокрутки…

Ночь трудная, а день будет еще труднее. Как удержать захваченный отрезок дороги? Немцы приложат все силы, чтобы очистить автомагистраль. Надо сковать врага длительным, изнуряющим боем, а второй эшелон — дивизию Баранова — перебросить через шоссе в другом месте, правее: там гитлеровцы сейчас не ждут прорыва. Самому — возглавить третий, замыкающий эшелон.

23

Из походного дневника генерала Белова.

30 января 1942 года. Деревня Стреленки. Вчера в сумерках весь штаб в конном строю с рациями на санях выступил в поход. Шли по маршруту Дубровня — Щербинино. Однако, достигнув Дубровни, я получил донесение от командира 41-й кавдивизии полковника Глинского с предложением двигаться через Сычево, Шахово, Бесово и далее лесом через шоссе.

Это было значительно правее, чем прошел накануне Баранов, и меня вполне устраивало.

Глинский очень хорошо сделал, взяв проводников из местных жителей. Проводники вели нас без дорог, целиной. Снег был глубокий. Всадники двигались по два в ряд. Чтобы перегнать такую колонну, надо было ехать сбоку по глубокому снегу. Я взял с собой трех офицеров штаба и адъютанта Михайлова, и вот мы стали обгонять колонну. Мой Победитель прекрасно шел по сугробам.

Началась сильная метель. Это нам помогло, и мы прошли между двух населенных пунктов, занятых немцами, незамеченными. А ведь только в штабе корпуса было не менее 500 всадников! Немцы бросали ракеты, но метель мешала осветить местность.

Переговорив с Глинским, я узнал, что в передовой отряд у него выделен 168-й кавполк Панкратова. Я решил догнать его. И вот наконец Варшавское шоссе. Панкратов стоит между деревьями около самого шоссе. Я подъезжаю к нему и тихо спрашиваю обстановку. Он докладывает, что один его эскадрон — головной отряд — уже на той стороне. Я возмущаюсь, что он медлит переправлять главные силы полка и этим задерживает свою дивизию и штаб корпуса, которые стоят ему в затылок. Приказываю направо и налево занять выгодные позиции противотанковыми орудиями, станковыми пулеметами и двумя эскадронами сабельников.

Пока он отдает приказания, я со своей маленькой группой по глубокому снегу спускаюсь на шоссе. Оно представляет собой глубокий коридор. На шоссе снег расчищен, и само полотно гладко укатано машинами и танками немцев.

Мой третий эшелон, то есть 41-я кавдивизия без одного полка, штаб корпуса, а также 96-й кавполк и другие отставшие подразделения, успел пересечь шоссе без выстрела. Только хвост обоза отрезали танки противника, убив 9 лошадей.

Оставив Панкратова у шоссе отдавать распоряжения, я со своей группой проскочил вперед. Проехав около трех километров, нагнал головной отряд Панкратова на опушке леса. Метель кончилась, и видимость была неплохая. В полукилометре находилась деревня Стреленки. На опушке, где мы остановились, ожидая донесения от разъезда, я увидел очень тяжелую картину.

Около леса на расстоянии до трехсот метров лежали замерзшие трупы наших кавалеристов. Были также трупы лошадей, а несколько живых лошадей стояли в лесу и грызли кору деревьев. Однако лошади все оказались ранеными. Погибшими были гвардейцы Осликовского, которые наступали на Стреленки и в тяжелом ночном бою овладели этой деревней.

Когда я приехал в Стреленки, то увидел, что около каждого дома валялись три — пять замерзших трупов немецких солдат.

В течение ночи в районе Стреленок сосредоточились все мои силы третьего эшелона. Ввиду близости Варшавского шоссе я приказал занять круговую оборону, хорошо замаскироваться, иметь подвижные резервы. Кроме того, послал разъезды по трем направлениям, чтобы найти путь в глубокий тыл противника.

С самого раннего утра над окружающими нас лесами опять рыскают самолеты. Небо безоблачное, поэтому решаю укрыть людей и коней, а с наступлением темноты двигаться дальше.

24

Еще до начала прорыва командиры дивизий были предупреждены: штаб корпуса остановится в маленькой деревушке Вязовец. Когда Белов и Щелаковский прибыли туда, их уже ожидали офицеры связи от всех соединений. Генерал велел им скакать в свои дивизии, вызвать командиров и комиссаров.

В указанный срок все без опоздания явились на совещание. Одно это говорило о том, что в новой, необычной обстановке, в тылу врага, корпус по-прежнему крепок и боеспособен.

Встреча была дружеской. Командиры радовались, что все живы, все снова рядом. Николай Сергеевич Осликовский, пожимая руку полковника Глинского, сказал громко и вроде бы в шутку:

— Ну, Михаил Иосифович, сам пришел, это ладно. Рад видеть. Но зачем ты Белова с собой привел? Мы бы тут покрутились по тылам и назад вышли. А теперь он покоя не даст!

Посмеявшись, командиры и комиссары расселись на лавках вдоль стен, достали свои карты. Павел Алексеевич подвел итоги.

Через Варшавское шоссе прорвались главные силы корпуса, боевой костяк: семь с половиной тысяч человек. Прошла полковая артиллерия и небольшая часть дивизионной. Почти все обозы, хозяйственные и тыловые подразделения остались за линией фронта.

Удержать захваченный отрезок Варшавского шоссе 325-я стрелковая дивизия не смогла. Немцы оттеснили ее. Магистраль снова в руках противника. Корпус отрезан от своих, рассчитывать можно только на самих себя. А впереди — самое главное. Впереди — Вязьма!

Часть шестая

Глубокий рейд

Конница шла по старым дремучим лесам. Непролазные пущи сменялись просторными хвойными борами. Могучие сосны стояли словно колонны, посеребренные инеем. Наверху свирепствовала вьюга-метелица, а под кронами было тихо. Даже полуденный свет не рассеивал в густолесье зыбкие синие сумерки.

Иногда войска выходили на большие поляны, на открытый простор, но, опасаясь авиации, вновь спешили укрыться в чащобах. Двигались по просекам, по старым дорогам, кое-где заросшим уже деревцами. Передовые эскадроны, торившие путь, часто менялись. Они не только уминали глубокий снег, но и расчищали заросли топорами. Особенно доставалось артиллеристам: они то и дело брались за пилы, чтобы свалить деревья, мешавшие провезти пушки.

Торопясь к Вязьме, гвардейцы старались не ввязываться в бои, огибали крупные населенные пункты, где имелись вражеские гарнизоны.

Всю ночь Белов и Щелаковский ехали верхом вместе с эскадронами 41-й легкой кавдивизии, составлявшей резерв группы. Под утро Павел Алексеевич решил обогнать колонну, поскорее добраться до деревни Бабенки, чтобы оттуда повернуть на Хватов Завод, в 1-ю гвардейскую кавдивизию.

Проехав километра три полевой рысью, Белов и адъютант Михайлов догнали авангардный полк. Бойцы, закутавшись в плащ-палатки, наброшенные поверх шинелей, дремали в седлах. Полковник Панкратов ехал в розвальнях, укрывшись крестьянским тулупом. Спал чутко, сразу приподнялся, услышав негромкий голос Белова.

Павел Алексеевич рукой показал: не вставайте. Поехал возле саней. Чуть свесившись с Победителя, принялся расспрашивать, что впереди. Панкратов доложил: головной эскадрон уже прошел через Бабенки, противника там нет.

— На всякий случай возьмите сопровождающих, товарищ генерал.

— Не надо людей гонять, сами доберемся.

Победитель, которому не нравилось плестись рядом с санями, помчался легко и охотно. Полк остался позади. Миновали лесок. За поворотом дороги открылась деревня — осевшие среди сугробов избы с низко нахлобученными белыми крышами. Скоро рассвет, а над избами ни одного дымка, окна темны. «Выморочное место», — удивился Павел Алексеевич.

Впереди что-то чернело на снегу. Белов осадил Победителя. Трое мертвых бойцов, три лошади… Одна из них, с пробитой головой, еще сучила ногами, словно по инерции продолжала бежать.

— Недавно! — сказал Белов, вглядываясь в крайние избы. — Дальше нельзя!

— Вернемся, — попросил Михайлов. — Скорее назад!

— Поворачиваем разом — и с места — в галоп! Давай! — скомандовал генерал.

Едва кони рванулись, в напряженной тишине грохнули выстрелы. Они подстегнули Победителя. Он стлался над дорогой, летел как птица. Белов прильнул к его шее, а в голове была одна мысль: пуля в спину — обидная смерть!

Страх нахлынул позже, когда Павел Алексеевич остановил коня в перелеске. Посмотрел назад, на ровное поле, на деревню, — и холодный пот выступил по всему телу. Как это немцы промазали?! Сумерки помешали, наверно…

Полк Панкратова привычно и быстро принимал боевой порядок. Коноводы с лошадьми укрылись в лесу, а люди, пробиваясь сквозь снег, все шире растягивали цепь вдоль опушки. И вот уже ударили с дороги артиллеристы. Пулемет, поперхнувшись несколько раз, затараторил уверенно, деловито.

Павел Алексеевич мысленно одобрил четкие действия конников, а вслух сказал Панкратову:

— Не торопитесь, выясните силы неприятеля.

Полковника предупредил, а сам не удержался от азарта, от желания понаблюдать за противником. Появилось прямо-таки мальчишеское стремление увидеть фашистов, чуть не подстреливших его, самому в отместку пальнуть по ним.

Пошел с Михайловым через лес, проваливаясь кое-где до пояса. На опушке падали, стукаясь о стволы, ослабевшие на излете пули. Дальше, до бугорка, пришлось ползти, пробивая в снегу глубокий коридор. Было совсем светло, но Павел Алексеевич не боялся, что их заметят. Белые халаты маскировали надежно.

Бинокль словно придвинул деревню. Вот плетень, покосившиеся ворота. В третьем от околицы дворе кошка кралась вдоль стены. Это было единственное живое существо. Немцы так укрылись, будто их вовсе нет. Лишь по звукам Павел Алексеевич определил, что противник ведет огонь из четырех пулеметов. И все они выдвинуты сюда, к лесу. Северная окраина, видимо, не прикрыта. А поле там ровное, обдутое ветром. Снег не очень глубок…

На дорогу Белов вернулся с готовым решением. Панкратову — наступать, сковывая противника. 170-му кавполку из дивизии Глинского выделить эскадрон со взводом станковых пулеметов. Этому отряду незаметно обойти деревню Бабенки с севера.

— Кто поведет эскадрон?

— Я, товарищ генерал! — подъехал всадник с румяным лицом. Глаза дерзкие, насмешливые. — Лейтенант Кириченко!

— Вот что, лейтенант! — весело сказал Павел Алексеевич, сразу поверив в удачливость молодого комэска. — Действуй стремительно. Пулеметы — на случай, если ввяжешься в огневой бой. Только сперва посмотри: если снег позволяет, атакуй в конном строю.

Между тем к деревне подтянулся штаб корпуса. Люди расположились на продолговатой поляне. Под деревьями хлопотал возле походной кухни повар в белом колпаке. А комендант штаба стоял рядом, требуя топить так, чтобы не было дыма.

Греясь чаем, Белов прислушивался к стрельбе. Определил, когда бой достиг кульминации, сказал комиссару:

— Ну, теперь можно ехать.

— И я с тобой. А то очень уж настроение у тебя геройское. На засаду нарвался, в разведку полез… Ты же командир корпуса!

— А ты, значит, решил охладить пыл зарвавшегося генерала? — засмеялся Павел Алексеевич. — Это, конечно, Михайлов позаботился, проинформировал?

— Не понимаю, почему тебе так весело? — пожал плечами Щелаковский, — Помнишь случай с Барановым?

— С Виктором Кирилловичем? У него столько всяких случаев было!

— Когда он ехал ночью на машине и по ошибке попал в деревню, занятую фашистами? Глядь, возле дома часовой в немецкой форме. Генералу бы развернуться и назад… А он что?

— Выпрыгнул из машины, сгреб часового и на заднее сиденье его. Сам приехал и «языка» привез. Звонит мне радостный, думал, хвалить буду. А я ему выложил что следовало… Выговор пообещал.

— Почему? — улыбнулся Щелаковский.

— Не генеральское дело «языков» брать, для этого разведчики есть. Только ты, комиссар, параллели не проводи.

— А вот и провожу, и высказываю тебе свое неодобрение. Скверно, если войска останутся без командира. Тем более здесь, в немецком тылу.

— Ладно, согласен. А теперь пора.

Над деревней стлался дым — догорало несколько изб. Рядом с пожарищами по-мирному тянулись из труб уцелевших домов печные дымки.

— Ко всему притерпелись люди, — сказал Белов. — Война войной, а детишек кормить надо.

— Тут еще освободителей голодных бог послал, — задумчиво произнес Щелаковский. — Вот новая проблема для нас и для них, — показал комиссар на санитаров, которые ходили по полю, пробираясь среди кустов.

— Больной вопрос, — согласился Белов, — Будем пока оставлять раненых местным жителям. Потом заберем.

— Бабкин госпиталь, — вздохнул Алексей Варфоломеевич.

Па улице валялись вражеские трупы. Павел Алексеевич обратил внимание — немцы хорошо одеты, под зелеными шинелями ватники или телогрейки, все в добротных красноармейских валенках.

— Карательный батальон, — доложил командир 41-й кавдивизии полковник Глинский, встретивший генерала в центре деревни. — Специально наш головной эскадрон пропустили, засаду устроили. Думали, партизанский отряд идет. А мы их — наголову!

— Лейтенант Кириченко?

— Он ускорил дело. В конном строю ворвался. Там, у околицы, много фашистов порублено. Весь обоз взяли. Для себя используем. И ветеринарный лазарет. Медикаменты, спирт.

— Потери?

— У Панкратова одиннадцать убитых. Раненых еще собираем.

Павел Алексеевич одобрительно кивнул. Целый немецкий батальон сброшен со счета. Слаженно действовали кавалеристы, грамотно, смело. Головной эскадрон, который прошел через Бабенки, заслышав стрельбу, повернул назад и по своей инициативе нажал на гитлеровцев, отрезал путь отступления. Молодцы конники, все похвалы достойны!

О том же думал и комиссар.

— Помнишь, Павел Алексеевич, ты говорил однажды: войска, которые умеют вести бой ночью или в лесу, — это войска первого класса. Те войска, которые могут сражаться ночью в лесу, — это войска высшего класса. А вот если ночью, в лесу, да еще в тылу противника, — это какие войска?

— Не знаю, комиссар, на такой случай классического определения не предусмотрено, — засмеялся Белов. — Очень уж редкостная ситуация.

— У нас она становится нормой.

— Расхвастался, комиссар! На тебя не похоже.

— Горжусь, командир! И скажу по секрету — чертовски рад, что в твой корпус послали. Лежал в госпитале и одного боялся: проваляюсь долго, а на мое место другого направят.

— Мы бы тебя силой вернули. Послал бы за тобой эскадрон во главе вот с таким Кириченкой, и все в порядке, — отшучивался Павел Алексеевич, стараясь не показать, как тронули его слова комиссара. — А насчет боев в тылу противника придется крепко подумать. Приспосабливаться нужно к новым условиям. Кроме партизан, других соседей у нас нет, тыл открытый. Враг может возникнуть в любое время и в любом месте, как нынче в Бабенках. Пока вперед идем, еще терпимо. А начнется большой бой — фланги и тыл дадут себя знать.

— Непрерывно вести усиленную разведку по всем направлениям.

— Это само собой, комиссар. Вашурин готовит приказ. Хотя одно дело — обнаружить противника, другое — остановить. Есть у меня мысль использовать для этой цели партизанские отряды. Нужно опереться на них. Только не знаю, насколько они боеспособны?

Белов и Щелаковский остановили коней на невысоком холме. Впереди, за полем, вновь начинался лес. Свернув с большака, ползла туда по белой целине длинная колонна всадников. Голова ее уже скрылась, втянувшись в просеку, которая издали казалась узенькой щелкой в темнозеленой стене лесного массива.

2

В населенном пункте Покровск, неподалеку от Вязьмы, к генералу Белову подошел человек средних лет в истрепанной шинели. Был он настолько худ, что, казалось, ветром его снесет. Глаза большие, строгие, изучающие.

— Военврач Новоселов, — представился он. — Нахожусь здесь с октября.

Белов передал Победителя коноводу, остановился с врачом. Новоселов рассказал, что командовал медсанбатом 144-й стрелковой дивизии, которая попала в окружение. Многие бойцы и командиры ушли пробиваться на запад, другие рассеялись по лесам. А медсанбат остался в Покровске. Куда же повезешь несколько сотен раненых?!

— Лечили, как могли и чем могли. Кормились у местных жителей, а у тех у самих только хлеб да картошка… Даже самого простого не было — уток, ночных горшков. Использовали каски. Однако почти всех раненых подняли на ноги. Немцы не вмешивались. Не помогали, но и не трогали. А вот в деревне Дебри такой же госпиталь был, оттуда несколько вылечившихся бойцов ушло к партизанам. Фашисты узнали, приехали в деревню, перестреляли всех раненых и медперсонал.

— Еще госпитали или медсанбаты поблизости есть?

— Точно не могу сказать, товарищ генерал. От людей слышал, что в совхозе Алексино осталось около четырехсот раненых, а в Гриднево и Ушаково — не менее шестисот.

— С медперсоналом?

— Врачи и сестры при них, конечно.

— Покажите помещение.

Шагая вслед за врачом к длинному школьному зданию, Павел Алексеевич думал, что медицинскую службу корпуса надо создавать заново. Вместе с войсками через шоссе прорвался всего лишь один медико-санитарный взвод.

Новоселов открыл дверь. Из коридора Белов вошел в большую полутемную комнату. Обледеневшие стекла плохо пропускали свет. Да и стекол уцелело немного, отверстия в рамах были заткнуты тряпьем.

Раненые лежали на дощатых топчанах, некоторые на полу, на кучах соломы, Возле стены охал боец, покачивая перевязанную руку. Павел Алексеевич вопросительно взглянул на врача.

— Восемнадцать человек ваших приняли, — сказал Новоселов.

— Сколько еще сможете? — поинтересовался Белов, выходя в коридор.

— Места хватит человек на пятьдесят. Но ни медикаментов, ни продуктов у нас нет, — развел руками врач. — Это главное. Об остальном просто умалчиваю.

— Понимаю и благодарю вас. Весь ваш персонал.

— Выполняем свой долг.

— Это хорошо, — усмехнулся Павел Алексеевич, тронув пальцем усы. — Да только по-разному его выполнять можно. От параграфа до параграфа — и прав будешь. А параграф — он мертвый, к нему еще сердце требуется. Вот и спасибо вам за сердечность.

Новоселов смущенно пожал плечами.

Здесь же, в помещении школы, генерал написал записку Щелаковскому, оставшемуся со штабом в маленькой деревушке Бели. Сообщил о разговоре с Новоселовым и посоветовал немедленно разослать по деревням политработников, чтобы выявить медицинские подразделения, уцелевшие на освобожденной территории.

3

Сделав изрядный крюк по тылам врага, войска Белова вышли 2 февраля на юго-западные подступы к Вязьме. Передовые отряды потеснили противника и остановились, ожидая, когда подтянутся главные силы. Завтра намечено было общее наступление.

Для штурма Вязьмы генерал выделил лучшие соединения: 1-ю и 2-ю гвардейские кавдивизии. Им должны помогать 75-я легкая кавдивизия и два лыжных батальона. По количеству наименований получалось вроде бы много войск, но все эти дивизии в общей сложности могли ввести в бой не больше трех тысяч человек.

Подписывая документы о наступлении, Павел Алексеевич знал, что шансы на успех невелики. Нельзя же всерьез рассчитывать на то, что несколько тысяч бойцов сумеют перехватить и удержать коммуникации всей вражеской группы армий «Центр»!

Да и немцы уже не те, что были в декабре. Враг оправился от поражения, подтянул резервы. За спиной у фашистов склады, базы, аэродромы. Гитлеровцы сами переходят к активным действиям. Им удалось отбросить советские дивизии, обтекавшие Ржев.

Войска, которым командование Западного фронта приказало сделать рывок к Вязьме, задачу выполнили. Но какой ценой?! Белов привел только боевое ядро своей группы Командующий 33-й армией генерал-лейтенант Ефремов прорвался через вражескую оборону с четырьмя стрелковыми дивизиями. За его спиной немцы сразу нанесли фланговые удары и восстановили линию фронта.

Михаил Григорьевич Ефремов — военачальник опытный и решительный. Его дивизии здесь, восточнее Вязьмы У них большие потери, мало артиллерии, мало боеприпасов; но они завтра начнут наступать.

С севера подходит 11-й кавалерийский корпус полковника Соколова. Он тоже отрезан от своих войск, прошел с боями длинный путь по бездорожью, в нем не осталось и половины бойцов.

Как было намечено, штаб Западного фронта попытался высадить возле села Озеречня 4-й воздушно-десантный корпус. Ему поручалось оседлать железную и шоссейную дороги западнее Вязьмы, не допустить резервы противника. Однако штурманы транспортных самолетов не смогли вывести свои корабли к намеченным целям. В черную метельную ночь они разбросали десантников на большом пространстве между Вязьмой и Дорогобужем. Из двух тысяч трехсот бойцов 8-й воздушно-десантной бригады удалось собрать только тысячу. Высадка других бригад была отложена. А приземлившихся парашютистов немцы взяли в кольцо, их командир обратился к Белову за помощью.

Да, ситуация под Вязьмой сложилась удивительная, не вмещавшаяся ни в какие рамки военной науки. К важнейшему узлу дорог, на который опиралась вся ржевско-вяземская группировка противника, прорвались с разных сторон небольшие изолированные группы советских войск. Сами находясь в оперативном окружении, в тылу врага, они должны были отрезать немецкие армии, продолжавшие медленно отступать от Москвы.

Фашисты, конечно, понимали, что им грозит. Пока войска Ефремова, Белова и Соколова пробивались по бездорожью, немцы перебросили в Вязьму 5-ю и 11-ю танковые дивизии, вдобавок к двум имевшимся там пехотным дивизиям. Подошли несколько отдельных полков, охранные батальоны.

Сил у противника оказалось больше, чем ожидал Павел Алексеевич. Он понял это утром 3 февраля, наблюдая за боем. На выстрел одного орудия отвечала немецкая батарея. На выстрел миномета — дюжина вражеских. На расчищенных дорогах и на окраине города хозяйничали фашистские танки.

Очень медленно продвигались гвардейцы. К полудню они вышли на рубеж Тесниково, Молошино, Капустино и здесь были окончательно остановлены. Немцы сидели в укреплениях, оборудованных советскими инженерными частями еще летом. Эти добротные сооружения сохранились полностью: при отступлении боев здесь не было. Теперь фашисты использовали для себя дзоты, пулеметные гнезда, землянки, траншеи.

Единственная удача за весь день — удалось вызволить из кольца 8-ю воздушно-десантную бригаду. Подчинив себе парашютистов, Белов указал им полосу для наступления.

Генерал Ефремов известил по радио, что его пехота атакует подступы к городу, несет потери, но продвинуться не может.

Корпус полковника Соколова освободил несколько деревень и приблизился к автомагистрали Москва-Минск в двенадцати километрах западнее Вязьмы.

Ночь, день и еще ночь не затихала канонада. Гвардейцы искали слабые участки вражеской обороны, пытались вклиниться в позиции немцев, используя леса и овраги. Тщетно. Везде упорное сопротивление, плотный огонь.

С передовой везли сотни раненых, их размещали по избам. За сутки выбыло из строя два десятка офицеров. Тяжелое ранение получил командир полка подполковник Данилин.

Лишь в новой дневной сводке промелькнула, как искра, хорошая весть. Гвардейцы 11-го кавполка ворвались в населенный пункт Зубово и вышвырнули оттуда фашистов.

— Самолюбие заело, — сказал Щелаковский. — Полком майор Зубов командует, не мог он не взять деревню своего имени.

— Жаль, что генерала Вяземского среди нас нет, — невесело улыбнулся Белов. — А командир одиннадцатого, если быть точным, не Зубов, а Петр Иванович Зубав, на «а» ударение. Латыш он. Перекрестили его у нас. Поеду к нему, может, что-нибудь полезное усмотрю.

— Только прошу, осторожней.

Дорогу возле деревни Зубово противник контролировал артиллерийским и минометным огнем. Едва показывался там всадник или пеший боец, взметывались фонтаны снега с черными земляными комьями. Можно было пробраться в деревню по редкому лесочку, через который вытаскивали раненых, но появились немецкие бомбардировщики… Павел Алексеевич остался на наблюдательном пункте командира дивизии. И хорошо, что остался. Иначе не возвратился бы до ночи, а скорее всего, не вернулся бы оттуда вообще…

Десять раз налетали на Зубово бомбардировщики. Казалось, они разбили там все постройки и укрытия, уничтожили все живое. В перерывах между налетами черный, дымящийся участок земли молотили немецкие снаряды и мины. И лишь после того как весь опорный пункт был перепахан воронками, фашисты бросили в атаку пехоту и восемь танков.

Исход боя был ясен. Вражеская лавина без труда захлестнет то, что осталось от зубовского полка, немцы восстановят свои позиции. Но случилось невероятное. Гвардейцы-пулеметчики, отсидевшиеся в щелях и подвалах, оглушенные и израненные, пропустили вражеские танки и всю ярость выплеснули на гитлеровскую пехоту. Хлестали по густым цепям, не жалея патронов, резали фашистов кинжальным и косоприцельным огнем, подсекали бегущих.

А навстречу танкам из-под развалин, из засыпанных окопов поднялись бойцы с гранатами. Люди уже прошли через ад и не боялись его. Шесть танков запылали один за другим.

Ошеломленные гитлеровцы отступили и молчали больше часа. Потом снова вызвали авиацию, начали готовить новую контратаку.

4

Семье погибшего полковника Сидоренко генерал решил написать сам. Не по-казенному хотелось, а тепло, от души рассказать, как все было. Взялся за непривычное дело и понял: не получается. Какими словами передать горечь утраты, тягостное, гнетущее состояние?! Есть привычная стандартная формулировка: Ваш муж пал смертью храбрых… Такое извещение посылает писарь. А люди-то погибают по-разному. И далеко не всегда в бою. Героизм часто проявляется в другом: в повседневной напряженной работе, в старании подавить свой страх и быть всегда там, где ты нужен, невзирая на опасность. А смерть — это, в общем-то, трагический эпизод, трагическая случайность, которая может быть и не быть.

Но она была, и теперь, глубокой ночью, в тишине, Павел Алексеевич сидел над листом бумаги, не зная, как начать. Либо не писать вовсе, либо рассказать подробно, чтобы жена и дети погибшего представили себе всю картину. Это тяжело, зато потом, со временем, когда утихнет боль, дети будут гордиться отцом.

Неприятности в этот день обрушились с раннего утра. Немцы предприняли несколько сильных атак. Позвонил Осликовский. Он тяжело болен, требовалась срочная операция. Сделать ее могли только на Большой земле. Значит, надо добиваться самолета. И нужно искать, кем заменить комдива…

Впрочем, семье погибшего это не интересно. Начать следует с другого. Написать, что с командиром 66-го истребительного авиационного полка полковником Сидоренко он, Белов, познакомился недавно. И сразу почувствовал расположение к этому крепкому спокойному человеку. Глаза у него были хорошие: веселые, живые, с хитринкой.

Сидоренко мог не идти в рейд в тыл врага. Мог командовать своим полком, находясь в Мосальске. Тем более что и в полку-то всего три истребителя. Только собственная добросовестность заставила его отправиться в неизвестность вместе со штабом Белова. Раздобыл где-то сани-розвальни и лошадь. На санях ехал радист с радиостанцией, а полковник больше шагал пешком.

Всего три истребителя, но как они помогли! Когда совсем одолевала немецкая авиация, Сидоренко вызывал своих орлов и они быстро очищали небо от фашистских машин, давали бойцам передышку. К сожалению, прилетали орлы только на десять минут — им не хватало горючего, слишком далеко находился аэродром. Впрочем, и за это спасибо. Кавалеристы чувствовали, что не забыты, что вот даже летчики с ними.

Вечером Павел Алексеевич засиделся с полковником. Говорили о семьях. Сидоренко достал из кармана фотографию. Потом улеглись спать на широких деревянных лавках и размечтались о том времени, когда появится достаточно самолетов. Сидоренко сказал, что на днях в полк поступят семь машин. У него будет десять истребителей… Павел Алексеевич, борясь с дремотой, ответил: хорошо, конечно, хотя тоже немного…

А утром прилетели немцы. Странно, почему они обрушили бомбовый удар на маленькую лесную деревушку Бели, в которой всего девять изб, едва заметных среди сугробов?! Как они узнали, что здесь — штаб и политотдел корпуса? Может, их навел на цель наш У-2, неосторожно севший возле деревни в светлое время и подруливший прямо к избе генерала?! Или виноват сам Белов, вызвавший в деревню на совещание командиров партизанских отрядов со всей округи?

Он нарушил правило: не собирать много людей там, где стоит штаб. Можно было провести совещание в любой деревне. Но Белов торопился. А главное — не думал долго задерживаться здесь, надеялся на успех под Вязьмой.

Два десятка партизанских командиров собрались в штабе. Генерал попросил их прикрыть фланги и тыл кавалеристов. Для крупных отрядов наметил боевые участки, мелкие хотел подчинить крупным, однако те не пожелали… Пользу совещание принесло. Однако бомбежка насторожила. А что, если в партизанских отрядах были случайные люди? Или, может, вражеская агентура? Как говорится, век живи — век учись!

И вот — солнечное утро. Павел Алексеевич прочитал поступившие донесения и сел завтракать. Сидоренко со своим радистом — на другой стороне стола. С опозданием явился адъютант Михайлов. Возле стены лежала на кровати, укрывшись полушубком, больная хозяйка.

Тут опять позвонил Осликовский. Павел Алексеевич предложил ему приехать в Бели. Отсюда, на связном самолете, — в госпиталь. Осликовский начал объяснять что-то, и в это время загудели моторы. Сидоренко схватил бинокль, выскочил из дома, крикнул в незакрытую дверь:

— «Юнкерсы»! На нас пикируют!

Белов скомандовал:

— Все на пол, живо! Хозяйка — тоже!

Женщина вяло махнула рукой и осталась на кровати.

Вой бомб, раздирающий уши треск. Волна горячего воздуха хлестнула в избу. Вылетели все стекла, рухнула перегородка. Между бревнами появились в стенах широкие щели. Удушливый запах горелой взрывчатки разъедал горло.

Снова вой, удар, треск!

— Умираю! О-о-о! Умираю! — стонала хозяйка.

Павел Алексеевич подумал: «Со страха кричит».

Стало тише. Гул моторов вроде бы удалялся.

— В погреб! — приказал Белов и, захватив бекешу, бросился к двери. Первое, что увидел, — две огромные воронки, две черные дымящиеся ямы.

— Полковник убит! — крикнул радист. — Вот он, возле крыльца!

Павел Алексеевич словно споткнулся с разбега. Сидоренко лежал лицом вниз: вокруг головы быстро расползалось по снегу розовое пятно. Крупный осколок рассек полковнику череп.

Убитого перенесли в избу, где по-прежнему стонала хозяйка. Оказывается, осколки, влетевшие через окно, попали ей в бок. Через несколько минут она умерла.

Сверкал на улице снег. К полудню чуть пригрело солнце. С передовой поступали донесения о боях. А Сидоренко лежал в наскоро сколоченном гробу, отрешенный от всех забот и надежд. Павел Алексеевич решил отправить тело погибшего в Мосальск, в полк, где его похоронят со всеми почестями.

Так это было. Но такие подробности не принято упоминать в письмах. Лучше он выразит семье убитого соболезнование. И еще напишет о том, что с большим уважением относился к своему фронтовому другу.

5

Из штаба Западного фронта пришла радиограмма:

Тов. Белову.

1. Лупи противника, пока он не собрался.

2. Пошли удальцов для диверсий в Вязьме, для паники.

Жуков

8.2.42 г.

Радиограмма была не столько директивная, сколько эмоциональная, взбадривающая. Поэтому Павел Алексеевич счел возможным оставить ее без ответа. А вообще связь с Большой землей поддерживалась регулярно.

Радиограмма в штаб Западного фронта.

т. Виноградову.

С 7.2.42 г. самолетов нет. Люди и лошади голодают. Боеприпасов нет. Прошу принять срочные меры по подброске продовольствия, овса, боеприпасов, бензина согласно заявке.

Белов. Щелаковский

13.2.42 г.

Из штаба Западного фронта.

Тов. Белову.

Радиоперехват свидетельствует о ничтожных силах противника, противостоящих вашей группе. Материалы мы вам передаем систематически. Чего вы тянете с захватом города Вязьма? Протянете — получится так же, как под городом Юхновом.

Из радиоперехвата видно, что снабжаются части противника по воздуху.

Дайте стремительный нажим, и все побежит!

Жуков. Хохлов. Казбинцев

13.2.42 г.

В штаб Западного фронта.

Тов. Жукову.

Потери настолько велики, что в полках гвардейских кавдивизий осталось по 10–15 человек, ведущих бой в пешем строю. Полковая артиллерия гвардейских дивизий завязла в снегу и движется только на руках. Принимаю меры по формированию новых батарей из трофейной мат. части и артиллеристов-партизан. Главное затруднение — лошади и упряжь.

Противник усилился в районе Семлево за счет подхода с севера двух батальонов пехоты[5] и восьми танков. Разрешите приостановить наступление, пока не пополню полки за счет партизан, хотя бы до ста человек на полк.

Белов. Щелаковский

15.2.42 г.

На этот запрос Павел Алексеевич ответа не получил. Ответственное решение нужно было принять самому. Большие потери, усталость, неопределенность положения — все это сказывалось на боеспособности, на психике людей. Даже в штабе некоторые офицеры ходили подавленные, отрешенные, словно уже распростившиеся с жизнью. Войскам нужен был отдых.

15 февраля генерал Белов приказал временно прекратить активные действия и перейти к обороне на выгодных рубежах.

Когда надвинулись сумерки, Павел Алексеевич пригласил в избу комиссара Щелаковского, начальника политотдела Милославского, майоров Кононенко, Вашурина и еще нескольких боевых товарищей. Они явились, как на очередное совещание, деловито разместились на лавках вокруг стола. Павел Алексеевич с радостью и легкой грустью смотрел на них. Ветераны, испытанные друзья, привычные к трудностям. Похудевшие, давно не стриженные, сидят они, не сняв ватных телогреек — в избе чуть теплей, чем на улице. Разложили карты, бумагу — ждут. Спокойно, по-деловому воспримут любое распоряжение. Если нужно, прямо отсюда отправятся на самый опасный участок. Сквозь пургу, навстречу пулям, навстречу разрывам.

— Уберите планшеты, товарищи, — сказал Белов. — Сегодня никаких дел не будет. Пока готовят ужин, давайте сыграем в домино!

— Что-о-о? — Щелаковский даже привстал с лавки.

— А почему бы нет? — улыбнулся Павел Алексеевич. — Я, например, за всю войну ни разу не играл в домино.

— Ой, лышеньки! — охнул майор Кононенко и спросил радостно, недоуменно: — В самом деле, почему бы не сыграть?!

— Даешь домино! — весело крикнул Щелаковский, — Правильно, Павел Алексеевич. Никаких забот на сегодня. Будем разлагаться азартной игрой. Где кости?

— Здесь. Михайлов у местного учителя взял.

— Сыпь на стол! Я мешать буду.

Павлу Алексеевичу повезло: пришли четыре двушки, решил сыграть на них. Напарник понял маневр, начал подыгрывать. С первого же захода они записали соперникам тридцать очков.

— Всерьез надо браться, — почесал затылок Щелаковский. — А то ведь эти асы под стол нас загонят.

— Иди, Алексей Варфоломеевич, помоги хозяйке капусту готовить. О козлах позаботься.

— А что? — отшучивался тот. — Раз в игре не везет, значит, у хозяйки успех обеспечен!

Вторая партия тоже началась удачно, хотя Белов играл по инерции, не задумываясь. Смеялся, разговаривал, а мысли все время возвращались к одному — к состоянию корпуса. Игра не мешала, даже помогала сосредоточиться.

Обстановка возле Вязьмы тяжелая, но она может стать еще хуже. И при всем том корпус должен вести бой и завтра, и через неделю, а может, и через месяц. Во всех пяти кавалерийских дивизиях не наберется сейчас и четырех тысяч солдат и офицеров. Это костяк, основа. Его обязательно надо сохранить. Иначе пропадут традиции, опыт, боевой дух. Главное — использовать местные ресурсы. На освобожденной территории много окруженцев. Они просятся в полки. Их берут не очень охотно. Кто знает, что за люди? Значит, надо наладить организованный прием пополнения, создать полевые военкоматы. Поручить эту работу политотделу и местным органам Советской власти.

— Товарищ генерал, что же вы дупель выпустили? — обиженно произнес партнер.

Да, ошибка явная. Павел Алексеевич виновато улыбнулся и попросил Милославского доиграть вместо него.

Набросив бекешу, вышел на улицу. Вечер опустился безветренный, не морозный. Вертикально падали с черного неба редкие снежинки. В сарае на два голоса бубнили коноводы, чистившие лошадей.

Прислонясь спиной к бревенчатой стене, Павел Алексеевич думал, как лучше использовать партизан. Их здесь порядочно. Есть крупные отряды, возглавляемые офицерами-окруженцами. Взять хотя бы Шмелева Федора Петровича. Полковник, до войны преподавал в академии имени М. В. Фрунзе. Был начальником штаба дивизии. Ранен. Очутившись в тылу у немцев, создал крепкий партизанский отряд. Вид у Шмелева колоритный: светлая борода лопатой, армяк, ватные брюки, заправленные в старые валенки. А оборону в районе деревни Дяглево организовал как на показном учении. Умелое сочетание местности и системы огня. Вместе со 170-м кавполком майора Фактора партизаны остановили там превосходящие силы противника.

Отряд Шмелева можно целиком включить в корпус. Но это все-таки особый случай. Есть, правда, и другие крепкие дисциплинированные отряды. К тому же почти в каждой деревне имеется свой отрядик для самообороны, в основном из стариков, подростков и женщин. Эти отрядики следует укрепить организационно, дать им надежных командиров. Они будут контролировать лесной массив, раскинувшийся на десятки километров к югу от Вязьмы. Кавалеристам нужна эта территория для маневра, для того чтобы фашисты не могли стиснуть корпус на пятачке.

Хорошо бы создать партизанские полки. Комсостав найдется. Можно расформировать легкие кавдивизии. Бойцов влить в гвардейские соединения, а штабы и строевых офицеров использовать для руководства партизанами…

Комиссар Щелаковский, выскочивший на крыльцо, дважды окликнул Белова, прежде чем тот оттолкнулся от стены и шагнул к Алексею Варфоломеевичу.

— Все готово, командир, ужин на столе.

— Спасибо… Ты вот что, ты очень есть хочешь?

— Могу потерпеть, — остановился Щелаковский.

— Терпеть не нужно. Перекуси и приходи на свою квартиру, я там тебя ждать буду. Посоветоваться хочу.

— Обязательно сегодня? — спросил комиссар, любивший поесть не спеша, с хорошим разговором.

— Вопросы безотлагательные.

— Эх, Павел Алексеевич, удержу на тебя нет, — вздохнул Щелаковский. — Нельзя ведь с таким напряжением — резьбу сорвешь!

— Ничего, комиссар, закалка у нас с тобой крепкая. Должны выдержать.

6

Бросив в пути двух коней и до полусмерти загнав третьего, прискакал к Белову партизанский связной, привез срочное донесение: отряды Калугина и Воронченко вместе с группой десантников-парашютистов вышибли немецкий гарнизон из города Дорогобужа.

Партизаны решились на такую трудную и опасную операцию, потому что знали: поблизости есть регулярные части Красной Армии, которые помогут удержать город. Связной просил скорей прислать подкрепление. Павел Алексеевич, не теряя времени, вызвал майора Зубова.

Почему его, а не Аркадия Князева, например, спрашивал себя Белов и отвечал так: если бы понадобилось вести бой за город, он послал бы Князева. Но офицер, который отправится в Дорогобуж, будет еще и представителем Красной Армии, представителем Советской власти, он должен установить прочную связь с партизанами, объединить их под своим командованием. Для этой цели майор Зубов — самая подходящая кандидатура. Человек он выдержанный, рассудительный, вежливый и очень настойчивый. Любит самостоятельность, вот и пусть действует.

Проинструктировав Зубова и комиссара полка, Павел Алексеевич приказал им немедленно выступать на Дорогобуж. А сам снова и снова прикидывал, какие выгоды дает ему освобождение города.

Территория, которую контролируют войска группы, значительно раздвинулась на запад. Простор для маневра, Людские ресурсы, возможность заполучить хоть немного продовольствия и фуража… И еще вот что. Отряды, штурмовавшие Дорогобуж, проявили себя в бою, имеют некоторый опыт. Не послужат ли они основой для создания партизанского соединения?!

7

Из записей генерала Белова.

17.2.42. г. дер. Моксино. После обсуждения в штабе принял решение о наступлении завтра вечером на север, на участок железной дороги: станция Семлево — Реброво, чтобы соединиться с 11-м кавкорпусом Соколова и, подчинив его себе по указанию штаба фронта, совместно наступать на Вязьму с запада.

Идут неприятные радиограммы от генерала армии Жукова. Мне ставится в вину стремление овладевать населенными пунктами. Но как же не драться за эти пункты, когда они почти все заняты противником и между ними наступать невозможно, так как противник атакует с флангов. К тому же в эту стужу людям надо обогреваться и кормиться. Ведь мы полностью питаемся за счет местного населения!

18.2.42. Сапроново. Наступление началось успешно. 2-я гвардейская кавдивизия заняла Изборово и захватила много трофеев, в том числе 2 шестиствольных миномета РС. Эту новую технику приказано самолетом отправить в штаб фронта.

21.2.42. Наконец мы достигли намеченной цели, то есть железной дороги, и заняли Бекасово и Яковлево. Последний пункт находится возле самой железной дороги. Хотелось взять еще Реброво, но пока этот пункт удерживают немцы.

23.2.42. Наши попытки разрушить железную дорогу между Бекасово и Яковлево полностью не удаются, так как с обоих флангов действуют немецкие бронепоезда и простреливают подступы к рельсам. Ночью пытались соединиться с Соколовым, передовые части которого находятся якобы у автострады, которая идет параллельно железной дороге, в шести километрах севернее. Если соединимся с Соколовым, то Вязьма, а следовательно, 4-я, 9-я полевые и 4-я танковая армии немцев будут отрезаны с запада, В этом заключается цель операции. Я понимаю, что подобное окружение крупных сил противника долго продолжаться, без помощи главных сил фронта, не может. Резервы противника как в Вязьме, так и в районе Смоленска гораздо сильнее объединенных сил моей группы и корпуса Соколова.

24.2.42. Соколов доносит по радио о своем решении наступать на Реброво со стороны автострады. Сообщил об этом командиру 41-й кавдивизии полковнику Глинскому, с тем чтобы он вместе с Соколовым овладел Реброво. 8-й воздушно-десантной бригаде приказываю выслать не менее батальона навстречу Соколову к автостраде.[6]

25.2.42. Сапроново. Ударная группа моих сил в составе 41-й кавдивизии, 8-й воздушно-десантной бригады и 2-й гвардейской кавдивизии узким клином, через расположение противника, вытянулась к железной дороге и пытается соединиться с корпусом Соколова. В ударной группе едва ли более тысячи человек. Противник начал контратаки с востока, причем сначала расчищает дорогу для танков и машин под прикрытием пехоты, потом контратакует. Для серьезной противотанковой обороны у нас средств нет. К сожалению, противник занял Беломир, Бекасово и Сакулино. Это была наша единственная надежная дорога, по которой сохранялась связь с ударной группой.

С левого фланга — с запада — контратаки противника отбиты силами 2-й гвардейской кавдивизии и 57-й кавдивизии. Последняя состоит из двух эскадронов по 50 человек каждый. Гвардейцы несут потери, но, имея немного артиллерии, атаки танков отбивают. Судя по пленным, 2-ю гвардейскую кавдивизию контратакуют подразделения 11-й танковой дивизии немцев.

Противник ударом из Сакулино совершенно отрезал 8-ю бригаду и 41-ю кавдивизию. Получив эти данные, я не торопился принять решение. Но с наступлением темноты, получая неоднократные донесения полковника Глинского по радио, скрепя сердце дал право двум отрезанным соединениям прорываться или на север, для соединения с Соколовым, или на юго-запад, ко 2-й гвардейской кавдивизии. Вскоре получил донесение Глинского о том, что он вместе с десантниками решил прорываться на юго-запад. Думаю, это правильно.

Окружение немцев не удалось. Слишком мало у меня сил.

8

Радиограммы из штаба Западного фронта.

тт. Ефремову, Белову.

Тов. Сталин разрешил укомплектовать ваши части красноармейцами, командирами и партизанами, которые организованно укрывались в тылу противника.

Кроме того, разрешено укомплектовать тыловые части за счет мобилизации местного (проверенного) населения в возрасте от 17 до 49 лет.

Жуков. Хохлов. Соколовский.

Тов. Белову.

Чрезвычайно важно не только удержать Дорогобуж, но и продолжать, используя партизанское движение, расширять район наших действий, дезорганизуя тем самым тыл противника и пути его подвоза.

Есть данные, что противник в район Дорогобужа в ближайшие дни подбросит пехоту.

Ставка Верховного Командования, придавая большое значение Дорогобужу, требует его удержания во что бы то ни стало.

Приказываю в район Дорогобужа выбросить всю кавдивизию, от которой туда выделен 11-й кавполк, с задачей не только прочно удерживать город Дорогобуж, но и расширить действия в первую очередь на железную дорогу и автомагистраль.

Получение и исполнение донести.

Жуков. Хохлов. Соколовский.

27.2.42 г.

Выполняя приказ, Белов отправил в Дорогобуж 1-ю гвардейскую кавдивизию. На прощание сказал генералу Баранову:

— Похоже, Виктор Кириллович, что засели мы здесь прочно. И чем дальше, тем будет сложнее. Пока зима, пока распутица, немцы в лес не пойдут. Они дождутся, когда дороги просохнут. А уж тогда, пожалуй, припомнят нам все обиды.

— Март и апрель наши, — пробасил Баранов. — За два весенних месяца много воды утечет.

— И все-таки не забывай, Виктор Кириллович, что самые высокие барьеры у нас еще впереди. Восстанавливай полки и собирай технику, — напутствовал комдива Белов.

9

До чего осточертели морозы с обжигающим ветром! Наверно, и раньше бывали такие холодные зимы, но проходили они незаметно. Сытому, хорошо одетому человеку не страшна стужа. Если проберет до костей, согреешься в помещении. А сейчас иногда сутками не бываешь в тепле.

Особенно лютует мороз ночью. Кажется, всякая жизнь убита им в оцепеневших лесах. Лопнет со стоном древесная ткань, не выдержавшая напряжения, и опять — гробовая тишина. В небе застыли звезды-ледышки. От луны, окруженной зыбким кольцом, так и веет бесконечным космическим холодом.

Поверх кителя Павел Алексеевич надел меховую безрукавку. Потом бекешу. Сверху маскировочный халат. Брюки ватные, валенки большие: на носок и теплую портянку. Тут не до кавалерийского форса, не до хромовых сапог со шпорами.

Взгромоздившись на Победителя, Павел Алексеевич поднял высокий воротник бекеши, чтобы не продувало сзади.

Ночная дорога однообразна. Изредка встретятся сани с ранеными бойцами. В лесной деревушке остановит партизанская застава. Короткий разговор — и снова вперед.

Территория, которую контролируют войска Белова, огромна. На ней вершатся разнообразные события. Вот сейчас на западе, за станцией Издешково, идет бой на берегу Днепра: там специальный отряд пытается пробиться к мосту и взорвать его. Еще западнее, за Днепром, атакуют железнодорожную станцию гвардейцы Баранова. В сотне километров от них, на другой железнодорожной магистрали, десантники и партизаны окружили станцию Угра. На юге партизаны подступают к городу Ельня. Инициатива в руках Белова, он всюду навязывает противнику свою волю.

Войскам трудно. Они меняют направления ударов, делают большие переходы. Внезапно атакуют. Снова уходят. Пока одна часть войск маневрирует и ведет бои, другая — восстанавливает силы.

Гораздо хуже обстановка у генерала Ефремова. Немцы сжимают его группу на небольшой территории, полностью изолировав 329-ю стрелковую дивизию. Положение там катастрофическое. Вот и пришлось Белову бросить все прочие дела, самому ехать к деревне Переходы, чтобы помочь пехоте вырваться из кольца.

Генерал Жуков прислал радиограмму: не спасете стрелковую дивизию — отдам под суд. Вопрос престижа. После зимних неудач немцы стремятся уничтожить советское соединение и раструбить об этом на весь мир. Они, конечно, умолчат, что в дивизии не больше тысячи человек — десять процентов штатного состава! Им важна формальная сторона. Уничтожили советскую дивизию, и все тут!

Последнее время 329-я стрелковая, отрезанная от Ефремова, подчинялась Белову, но командир ее по-прежнему тяготел к своему командарму. Он даже не выполнил приказ Белова прорываться на юг, к гвардейцам. Повернул на восток, к Ефремову, который сам находился в тяжелейшем положении и нуждался в поддержке.

Лишь убедившись, что путь туда закрыт наглухо, командир дивизии пошел на соединение с гвардейцами. Увы — поздно. Под ударами немцев дивизия раскололась на группы, каждая из которых двигалась сама по себе. Чтобы облегчить им прорыв, Павел Алексеевич организовал наступление на вражеский укрепленный пункт Переходы. Ему не нужна была эта деревня, он знал, что бой за нее не принесет успеха. Противник имел орудия и минометы, занимал господствующие над местностью позиции. И все же генерал Белов снова и снова посылал в атаку гвардейцев и десантников.

Он видел в бинокль, как выходят из леса негустые цепи, как движутся они по полю, изъязвленному черными воронками. Вспыхивали разрывы мин и снарядов. В сплошной треск сливалась стрельба вражеских пулеметов. Цепи ложились, отползали назад, оставляя среди воронок трупы.

У него остро болело сердце от жалости к людям, которых он посылал на верную смерть. Он застонал бы, оставшись один. Но лицо его было непроницаемо хмуро. Не мигая выдерживал он ненавидящий взгляд командира полка, который докладывал об очередной неудаче и каждый раз получал приказ снова начать атаку.

И этот командир, и другие офицеры полка, и солдаты — все они, конечно, считали бессмысленным бой, не приносивший никаких видимых результатов. И не объяснишь всем, что каждый погибший здесь человек спасает ценой собственной жизни несколько других жизней.

Боясь потерять опорный пункт и узел дорог, фашисты стянули в Переходы подразделения со всей округи, оставив лишь небольшие заслоны. Немцы были прикованы к этой деревне. А тем временем по лесам, по проселкам группа за группой выходили на освобожденную территорию бойцы 329-й стрелковой.

Более четырехсот человек прорвалось через расположение врага. Белов сразу же приказал пополнить дивизию личным составом за счет партизанских отрядов.

Командира дивизии Белов отстранил от должности за неумелое руководство. А на его место назначил майора П. Л. Солдатова, который отличился при выходе из вражеского кольца.

10

С Михаилом Григорьевичем Ефремовым познакомился Павел Алексеевич давно, еще в 1925 году, когда командовал в Острогожске кавалерийской бригадой. Ефремов был в ту пору начальником 19-й территориальной стрелковой дивизии в Воронеже. Встречались обычно на совещаниях. Оба были молодые, любили повеселиться в хорошей компании.

Ближе, чем с другими сослуживцами, сошелся Павел Алексеевич с Ефремовым. Объединяло их многое. Даже родились они в одном году и в одном месяце. И образование одинаковое, и службу армейскую оба начинали в учебной команде. Потом — юнкерство, школа прапорщиков. Только Белов не успел окончить, а Ефремов прошел сокращенный курс, получил офицерские погоны и даже повоевал с немцами на Юго-Западном фронте. Кажется, в Ивангородском тяжелом артиллерийском дивизионе. Или в Одоевском пехотном полку? Во всяком случае Михаил Григорьевич рассказывал однажды о восстании в 223-м Одоевском полку — это Белов помнил точно.

Службу в Красной Армии они тоже начали одинаково, только сражались на разных участках. Ефремов был на юге, в Закавказье, вместе с Кировым и Орджоникидзе…

Потом встретились они в Москве, в академии имени М. В. Фрунзе. Михаил Григорьевич учился на дневном отделении и получал только «хорошо» — это была высшая оценка для слушателей.

После академии Михаил Григорьевич быстро пошел вверх. Командовал корпусом, затем ему доверили округ.

И вот спустя годы судьба снова свела двух генерал-лейтенантов во вражеском тылу. Полтора месяца сражались они под Вязьмой, ежедневно переговариваясь по радио, помогая друг другу, но увидеться не удалось. Их разделяла неширокая полоса, которую фашисты удерживали крупными силами: немцы намеревались бить прорвавшиеся к Вязьме войска по частям.

Начиная с первых чисел марта гитлеровцы планомерно, методически сжимали территорию, занятую тремя дивизиями Ефремова, лишая их возможности маневрировать. Михаил Григорьевич не жаловался, не посылал в эфир панических радиограмм с просьбой о помощи. Он привык надеяться на самого себя. И уж если он обратился за поддержкой, значит, дела обстоят скверно.

Так подумал Павел Алексеевич, получив 24 марта из штаба фронта приказ оказать помощь остаткам ударной группировки 33-й армии. Но какими силами? Вывести из района Дорогобужа дивизию Баранова? Прекратить бой за станцию Угра, где окружен крупный вражеский гарнизон? Штаб фронта не разрешит. Да и какой смысл? Немцы сразу ударят по тем местам, откуда он снимет войска.

Придется ввести в бой резерв — гвардейский кавполк. В нем четыреста человек, четыре орудия, несколько минометов. Есть еще партизанский батальон — двести пятьдесят активных штыков. Это — основа сводного отряда, которым будет командовать полковник М. Н. Завадовский. Он человек напористый и думающий: сможет на месте принимать решения, учитывая быстрые изменения обстановки.

Сводный отряд еще только формировался, а из штаба фронта пришел новый приказ: немедленно помочь 4-му воздушно-десантному корпусу, который тоже оказался в критическом положении. Этот корпус под командованием генерала А. Ф. Казанкина высадился в середине февраля в немецком тылу и начал наступать на восток, нанося удар по фашистам, оборонявшим Варшавское шоссе. Задача была все та же: разорвать линию фронта и двинуть к Вязьме 50-ю армию. Однако гитлеровцы и на этот раз удержали шоссе. 50-я армия продвинуться вперед не сумела, а 4-й воздушно-десантный корпус был окружен фашистами и оттеснен на запад.

Павел Алексеевич послал на помощь десантникам отряды партизанских командиров Петрухина и Жабо. И еще отряд «Северный медведь». Оказалось, мало. Пришлось бросить на помощь десантникам гвардейскую кавдивизню.

Комиссар Щелаковский сказал, что теперь и воздушно-десантный корпус будет подчинен Белову: «Мы тут, как наседка, всех цыплят под крыло собираем».

Алексей Варфоломеевич будто в воду смотрел: и подчинили, и возложили ответственность за дальнейшие действия десантников.

Продолжая руководить боями в районе воздушно-десантного корпуса, Павел Алексеевич готовил прорыв для спасения пехоты Ефремова. Было выбрано место, где удобней пробить коридор. Туда скрытно подошел отряд Завадовского, усиленный артиллерийской батареей.

Павел Алексеевич по радио связался с Михаилом Григорьевичем, согласовал время начала атаки, чтобы ударить по врагу одновременно с двух сторон. Все, казалось, было налажено. Но когда рано утром Завадовский повел отряд в наступление, на позициях Ефремова не раздалось ни одного выстрела.

Лишь через сутки получил Белов информацию из штаба фронта. Оказывается, Ефремов обратился непосредственно к Верховному Главнокомандующему с просьбой разрешить ему пробиваться не к группе Белова, а прямо на восток, к линии фронта. И Верховный согласился.

Ну что же, Михаила Григорьевича можно было понять. Теоретически он прав. Лучше прорываться сразу на Большую землю, чем к Белову на юго-запад, глубже в немецкий тыл. Но сумеет ли Ефремов со своими слабыми дивизиями взломать вражескую оборону? 50-я армия и 4-й воздушно-десантный корпус с двух сторон пытались пробить брешь в линии фронта. И не смогли.

Павел Алексеевич сделал единственное, что было разумным: приказал Завадовскому не прекращать атаки, оттянуть на себя хоть часть гитлеровцев, душивших группу Ефремова.

Радиосвязь с командармом 33 прекратилась. На освобожденную территорию начали мелкими группами выходить бойцы, просочившиеся через вражеское кольцо. Они рассказывали, что фашистам удалось расчленить войска Ефремова на изолированные отряды.

В сырой апрельский день к беловцам вышла большая группа солдат и офицеров — почти семьсот человек. Среди них — четыреста раненых. Это были те, кто отстал от главных сил Ефремова.

На другом участке, через глухие леса, выбрался второй отряд. Он принес известие о гибели командарма. Немцам удалось окружить группу, которую возглавлял генерал. Несколько раз Михаил Григорьевич поднимал в атаку людей. Они продвинулись еще на пять километров к востоку. Но силы иссякли. Ефремов был трижды ранен — последний раз в поясницу. Его вели под руки.

Командарм приказал уцелевшим бойцам пробиваться дальше, а сам с несколькими офицерами занял оборону. Приподнявшись на локте, генерал продолжал стрелять до последней возможности.

Он погиб смертью героя, до конца выполнив свой воинский долг.

Даже немцы воздали должное мужеству советского генерала, похоронили его с воинскими почестями. Выступая над могилой, немецкий военачальник сказал своим солдатам: «Сражайтесь за Германию так, как сражался за Россию генерал Ефремов».

Погиб старый друг-одногодок, с которым Павел Алексеевич делил трудности в фашистском тылу.

И можно было не сомневаться, что свои освободившиеся войска гитлеровцы бросят теперь против группы генерала Белова.

11

Город Ельня стоит среди огромных лесных массивов. На древнем гербе его три ели. Невелик городок, а слава у него громкая, на всю страну. Основанный в начале XII века, он долгое время был одним из западных стражей государства Московского. Не счесть, сколько разных завоевателей сложили свои головы в окрестных полях и лесах. Летом сорок первого года десятки тысяч березок пришлось срубить тут гитлеровцам на кресты для могил.

Павел Алексеевич еще в академии изучал, да и в книгах читал потом, как отважно действовали под Ельней русские партизаны в период наполеоновского нашествия. В городе стояла французская бригада генерала Ожеро. Страшась партизан, французы возводили укрепления, приспособили для обороны дома. Гарнизон постоянно находился в боевой готовности.

А финал был плачевным.

Когда наполеоновская армия начала отступать от Москвы, партизаны усилили нажим. Отряды Дениса Давыдова, Александра Сеславина и Александра Фигнера измотали вражескую бригаду в мелких боях и стычках, потом нанесли решительный удар. Генерал Ожеро вынужден был капитулировать. Вместе с ним сдались шестьдесят офицеров и до двух тысяч солдат.

Места вокруг Ельни самые подходящие для партизанской войны, можно укрыться в дебрях. Да и традиции живучи. Вот и теперь не давали там немцам покоя два крупных партизанских полка: имени Сергея Лазо и имени 24-й годовщины РККА. В этих полках зародилась идея взять город штурмом. Дорогобуж-то, дескать, освобожден народными мстителями, а мы чем хуже?!

Белов не возражал.

В ночь на 23 марта загремела партизанская артиллерия. Начался бой, продолжавшийся потом трое суток. Партизаны полка имени Лазо заняли почти весь город, захватили большие трофеи. Но соседи не поддержали лазовцев. К фашистам прибыло подкрепление, и Ельню пришлось оставить.

Павла Алексеевича особенно интересовали причины неудачи. Он специально послал к партизанам для расследования объективного и доброжелательного человека — майора Фактора из 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. Когда Фактор вернулся, побеседовал с ним.

Как и предполагал Белов, неудача была вызвана тем, что партизаны не сумели организовать взаимодействие частей. По существу, штурмовали город только лазовцы, а полк имени 24-й годовщины РККА вступил в бой с большим опозданием, когда фашисты опомнились и прислали в Ельню свежие подразделения. В общем, ударили партизаны не кулаком, а растопыренными пальцами. А в пальцах совсем не та сила!

Наказать виновных — дело простое. С этим можно и не спешить. Лучше посмотреть в корень, чтобы не повторялась ошибка. Сама жизнь требует объединить партизанские отряды на освобожденной территории под руководством опытных командиров, умелых штабов. События в районе Ельни еще раз подтвердили это.

12

На завтрак была редька. Большая, немного подгнившая, но вполне съедобная. Одна на двоих, для командира и комиссара. Запивали ее кипятком, заваренным какой-то душистой травкой. Ни хлеба, ни сахара. По сухарю на человека давалось только в обед, к котелку с бульоном из мяса павшей или убитой лошади.

— Слушай, Михайлов, никакой фантазии у тебя не осталось, — пошутил Павел Алексеевич. — Дней пять только редька да конские кости. Хоть бы маленькое разнообразие в меню внес.

— Неделю, — хмуро ответил адъютант. — Как раз неделю на таком пайке сидим. Самолеты не приземлялись, а все запасы вы приказали отдать раненым.

— Ничего, ничего, — успокаивающе произнес Щелаковкий. — От редьки, по крайней мере, цинги не будет.

— Слабое утешение, — махнул рукой Белов. — Мы в штабе еще так-сяк, а каково людям бой вести? Ты поговори с начальником тыла насчет рыбы. Ее ведь и подо льдом ловить можно… Михайлов!

— Я, товарищ генерал!

— Вчера возле Ельни партизаны отбили у немцев восемь коров. Выясни, когда привезут мясо. Для штаба — половину туши. Все остальное — во вторую гвардейскую, там совсем скверно.

— Будет выполнено.

Покончив со скудным завтраком, Павел Алексеевич вышел на крыльцо. Дом был старый, пятистенный, самый большой в деревне. Крыльцо просторное, с затейливой резьбой. Только один этот дом и стоял под крышей. Никому не понадобились железные листы кровли. А другие избы оголены, словно ураган пронесся над ними, сорвав всю солому с ребер-стропил. Трудно привыкнуть к такой печальной картине. Особенно это бросается в глаза сегодня. Утро солнечное, небо яркое, будто заново отлакированное. Весело журчат ручейки в осевшем снегу. А избы убогие, низенькие, мрачные.

Солому с крыш давно скормили коням. Во всей округе, от станции Угра до Дорогобужа, с самого февраля не найти ни клочка сена. Про овес и думать забыли. Белов отдал приказ: заготавливать в лесу тонкие ветки молодых осинок. Лошади грызли их, набивали брюхо. Стояли у коновязей тощие, понурив голову. Работы от них не требовали. Только бы не подохли, протянули еще немного, пока появится на проталинах трава.

Даже генеральский Победитель сдал в теле, хоть и давали ему не только солому, но и комбикорм, который несколько раз сбрасывали самолеты. Зато и доставалось Победителю больше других. Длинные пробеги почти каждую ночь.

Увидев Белова, конь потянулся к хозяину, шевеля губами: с них сорвалась и упала на снег капля слюны. Знал конь — обязательно получит что-нибудь из знакомых рук. Украдкой, чтобы не видел стоявший на крыльце комиссар, Павел Алексеевич сунул Победителю четверть своего вчерашнего сухаря. Конь осторожно снял кусочек с ладони и хрупнул зубами.

Комиссар, отвернувшись, насвистывал что-то.

Павел Алексеевич взял у коновода щетку: сам хотел очистить дончака. Нынче ведь опять дальняя дорога, опять неожиданности, опасность для них обоих.

А день все-таки хорош! Впервые принес он ласковое тепло, быстро съедавшее снег. После такого тепла зиме больше не царствовать! И новости в этот день тоже были радостные. К десяти часам съехались в штаб на совещание командиры и комиссары дивизий. Разместились в просторной горнице. Белов разрешил курить возле открытой форточки.

Генерал Баранов продрог в пути — ехал всю ночь. Сидел нахохлившись, кутаясь в бурку.

Его слушали первым; он докладывал о работе призывных комиссий, о создании военкоматов в Дорогобужском, Ельнинском, Всходском, Знаменском и Глинковском районах. Говорил сперва хрипло, нахмурившись, но сами новости заставили Баранова повеселеть. Шутка ли: в 1-ю гвардейскую кавдивизию влилось около трех тысяч человек, большей частью окруженцев, имевших боевой опыт! В дивизии восстановлены все сабельные, пулеметные эскадроны и полковые артиллерийские батареи, укомплектованы саперные полуэскадроны и полуэскадроны связи.

— Виктор Кириллович, про Семлевский район скажи, — обратился к нему Щелаковский, — Как вы под самым носом у немцев…

— Да ведь известно, наверно, — пожал плечами Баранов, а на лице появилась довольная улыбка. — Семлево-то райцентр, немцы держат, а мы в этом районе четыреста человек на службу призвали. Четыреста одиннадцать, — поправился он. — И в Кардымовском, и в Ярцевском районах мобилизацию провели.

Виктор Кириллович сунул в карман бумажку с цифрами, заговорил о положении на своем участке фронта.

— Сейчас затишье, Днепр вот-вот разольется. Немцы копят силы. А у нас местные людские ресурсы исчерпаны В связи с этим командир партизанского отряда полковник Шмелев просит разрешения пойти на запад по немецким тылам вплоть до Смоленска и собрать там окруженцев.

Павел Алексеевич записал предложение в блокнот. Идея хорошая. Шмелев командир умный, среди партизан пользуется авторитетом. Обязательно нужно послать с ним своих представителей — политработников и разведчиков..

Пора было переходить ко второму вопросу. Военный совет Западного фронта разрешил генералу Белову расформировать 41, 57 и 75-ю легкие кавалерийские дивизии. Они уже исключены из штатов Красной Армии. Оставалось только зачитать приказ.

Собравшиеся хорошо знали, что легкие кавдивизии давно уже сделались словно бы составной частью гвардейских соединений, что приказ просто закрепляет сложившееся положение. И все же людям было грустно. Короткий путь прошли эти маленькие маневренные дивизии, почти незаметные в общей массе действующей армии, но путь этот был славным. Сколько напряженных боев, героизма, самоотверженности, смертей!.. Неужели все это сотрется в памяти людской, исчезнет со страниц истории, на которых достойное место займут прославленные дивизии, корпуса, армии?!

Полковник Москалик крепко сцепил руки, чтобы не вздрагивали. Только теперь стало видно, что у отважного комдива — искусственный глаз. Один глаз покраснел, затуманился, а другой блестел, как всегда, холодно и спокойно.

Москалик будет отныне командовать партизанской дивизией. Нужно укрепить дисциплину, научить людей воевать по всем правилам, умению взаимодействовать с регулярными частями.

Новые назначения — целый список. Среди них одно особенно важное: как встретят его старшие офицеры? По настоянию Белова досрочно присвоено звание «полковник» Петру Ивановичу Зубову, не раз отличавшемуся в рейде. Он первым был отправлен со своим полком в Дорогобуж, А теперь выдвинут командовать 2-й гвардейской кавалерийской дивизией.

Павел Алексеевич смотрел поверх бумаги — офицеры приняли новость как должное. Зубова знают, относятся с уважением. Генерал Баранов шевельнулся, вскинул руку, будто на уроке:

— Павел Алексеевич, вопрос у меня. Как с Осликовским? Не вернется?

— Все еще в госпитале.

Белов взял из папки следующий лист. Выдержка из приказа: полкам 1-го гвардейского кавкорпуса присвоены новые номера. Раньше, например, был 131-й Таманский кавалерийский полк. Теперь будет 5-й гвардейский Таманский кавалерийский полк. И так — все: от первого гвардейского до восьмого гвардейского.

— Путаница начнется, — сказал Баранов.

— Привыкнем, — ответил Павел Алексеевич. — Наименования-то сохраняются: Белозерский, Таманский.

— Это лучше, — кивнул Баранов.

Третьим вопросом был доклад начальника тыла подполковника Грибова. По горнице прошел негромкий шум. Офицеры с любопытством поглядывали на незнакомого человека, недавно занявшего должность, особенно трудную здесь, в условиях рейда. Пожалуй, никто не хотел бы оказаться на его месте!

Подполковник плотен, нетороплив. Большая обритая голова крепко сидит на сильной, короткой шее. Глаза под дугами темных бровей упрятаны глубоко, не сразу разберешь, что в них.

— Такой упрется — ничем не сдвинешь, — приглушив бас, сказал Баранов своему соседу. Павел Алексеевич укоризненно покачал головой.

Начальник тыла проинформировал офицеров о положении с продовольствием. Сообщил, какие грузы намечено подать самолетами с Большой земли. Но планы доставки обычно срываются. Мешают погода и вражеская авиация. Главная просьба к командирам частей и соединений — наладить строжайший контроль за хранением и распределением продовольствия, фуража. Вопрос старый и по-прежнему острый. А новое вот что. В гвардейские дивизии влилось большое пополнение. Оружия не хватает. Особенно нужны пулеметы и минометы. Недостача их сдерживает рост партизанских отрядов. Между тем оружие имеется. И его много. После осенних боев на полях остались десятки орудий и сотни пулеметов. Винтовок — тысячи. Они пролежали зиму под снегом, теперь вытаивают. Оружие ржавое, иногда неисправное. Однако привести его в боевую готовность можно. Сейчас развернулось формирование минометного дивизиона и двух гаубичных батарей. Надо организовать население: пусть дети, женщины, старики — они хорошо знают местность — идут на поля, в леса, в овраги, разыскивают военную технику, склады боеприпасов.

С патронами и снарядами положение улучшилось — удалось отбить советские склады, захваченные немцами на станции Угра. Только надолго ли их хватит? Скоро наступят короткие ночи, транспортные самолеты перестанут летать. А дни будут жаркими во всех смыслах. (Ого! Начальник тыла даже шутить умеет!) Поэтому боеприпасы тоже надо строго учитывать, надежно хранить и экономить…

Хотя подполковник Грибов говорил о делах важных, внимание слушателей ослабло. Утомились офицеры в душном помещении. К тому же очень ярко было на улице. Солнце сверкало, манило, смеялось. На старой березе возбужденно гомонили только что прилетевшие грачи.

Начальник тыла сам понял, что пора закругляться. Сделал паузу, прищурил глаза, произнес весело:

— Генерал Баранов в Дорогобуже спирто-водочный завод налаживает. Первые пробы пока неважные, пригодны только для медиков. Однако надежда на успех есть, можете подавать заявки.

— Уверен, что гвардейцы достойно справятся и с этой задачей! — громко сказал Щелаковский, и все засмеялись

Павел Алексеевич объявил перерыв на двадцать минут, попросил остаться в горнице комиссара и начальника тыла.

— Решайте, товарищи, чем будем гостей кормить. Надо по-праздничному…

— Они у себя питаются лучше, чем мы в штабе, — проворчал Грибов. — Их не удивишь.

— И все же штаб есть штаб, и офицеры на такие совещания приезжают не часто, — вступил в разговор Щелаковский. — Думаю, Павел Алексеевич, возьмем несколько бутылок коньяка из НЗ. Разведчики привезли вчера мешок картошки.

— Картошка уже в работе, — сказал адъютант Михайлов, покосившись на Грибова. — Обед готовится. На первое суп картофельный, на второе перловая каша. И по сто граммов копченой колбасы, — торжествующе улыбнулся Михайлов. — Нашли вот, хоть товарищ генерал и считает, что фантазии у нас нет.

— Есть, есть. Вижу теперь, — засмеялся Павел Алексеевич.

Адъютант подумал, вздохнул и произнес неуверенно:

— Можно еще выдать по одной редьке на трех человек.

— Опять редька? У тебя неисчерпаемые резервы!

— Есть запасец, — самодовольно подтвердил Михайлов.

— Давай редьку! И закуска хорошая, и против цинги здорово помогает! — поддержал комиссар.

Когда закончился перерыв, подполковник Вашурин расстелил на чисто вымытом полу большую карту, испещренную пометками, номерами воинских частей и соединений. Территория, освобожденная во вражеском тылу, напоминала на карте овал, вытянутый с востока на запад, вписанный в треугольник железных дорог Вязьма-Смоленск, Смоленск-Занозная и Занозная-Вязьма.

— Готово, — сказал Вашурин, протягивая генералу указку.

Павел Алексеевич поднял над головой и показал офицерам небольшую, изрядно потрепанную книгу.

— Это воспоминания партизанского командира Дениса Давыдова. В наших примерно местах он французов бил. Прочитайте, полезно.

— Где ее взять? — поинтересовался Баранов.

— В районной библиотеке посмотрите, в школах. Ищите, как хлеб ищут, — улыбнулся Павел Алексеевич. — У Давыдова какой принцип был? Убей и уйди! Как у наших партизан: ударь — отскочи! Для нас, для регулярных войск, такой принцип до сих пор был неприемлем. Больше того, мы требовали, чтобы партизаны действовали совместно с нами по всем правилам современного боя. И будем требовать в дальнейшем. Но сейчас обстановка диктует другие методы. Распутица, бездорожье, разливы рек сковывают маневр, затрудняют планомерное ведение боевых действии. В апреле, в первой половине мая немцы, судя по всему, наступать не будут. Это не значит, что мы оставим их в покое. Нам нужно держать врага в непрестанном напряжении. Нужно наносить многочисленные удары в самых различных местах. По принципу: ударь — отскочи. Мы, товарищи, временно переходим к партизанской тактике. Пока наши главные силы отдыхают, пополняются и переформировываются, небольшие мобильные группы будут действовать беспрерывно. Для этой цели приказываю во всех частях и соединениях создать постоянные диверсионные отряды. В каждом полку — отряд из десяти человек. При штабах дивизий — из двадцати человек. В партизанских отрядах иметь десять диверсантов на каждую сотню бойцов. Все регулярные и партизанские части получают свой участок вражеских коммуникаций, который будут держать под непрерывным контролем.

Павел Алексеевич передохнул, придвинул табуретку поближе к карте.

— Теперь прошу посмотреть сюда. Вот три железные дороги. Давайте разберемся, что на них происходит. Линия Занозная — Вязьма полностью в наших руках, — провел он указкой. — Мы освободили на ней станции: Угра, Волоста Пятница, Вертерхово, Баскаковка. Мост через реку Угру разрушен. Полотно дороги занесено снегом. Эту магистраль мы полностью отключили… Вот вторая линия: от станции Занозная до Смоленска. Немцы удерживают на ней два крупных населенных пункта — Ельню и Спас-Деменск. Но эти пункты изолированы партизанами. Западнее Ельни мы освободили райцентр Глинка и контролируем железнодорожное полотно до самого Днепра. Мост через реку взорван, рельсы разобраны на протяжении двадцати километров… Значит, две стороны железнодорожного треугольника полностью контролируются нами, как и Старая Смоленская дорога на всем протяжении от Соловьевой переправы на Днепре до райцентра Семлево… И, наконец, третья железная дорога — от Смоленска до Вязьмы. Здесь, товарищи, нам похвастать нечем. Это главная магистраль, на которой держатся все немецкие войска в ржевско-вяземском выступе, выдвинутом к Москве. Противник не жалеет сил для охраны дороги. Вы знаете, как трудно к ней подступиться. Там и танки, и бронепоезда, и артиллерия. И все равно: главная задача на ближайшее время для партизанского соединения «Дедушка» и для первой гвардейской кавдивизии — как можно чаще нарушать движение на этой дороге… Вы поняли, Виктор Кириллович?

— Все ясно, — пробасил генерал Баранов.

13

После обеда, в 16.00, Белов вызвал к себе с очередным докладом подполковника Кононенко. И, как всегда, испытал приятное чувство при виде начальника разведки: энергичного, подтянутого, с блестящими карими глазами.

Не прошло и года с начала войны, а Кононенко очень изменился, как, вероятно, изменился и Павел Алексеевич: самому-то не видно.

Уверенней, солидней держался начальник разведки, гуще стали его усы, проступила на висках седина. Но не только внешние перемены замечал у своего помощника Белов. Нет, не ошибся Павел Алексеевич, когда потребовал, чтобы на ответственную должность назначили довольно молодого еще офицера. За короткий срок Александр Константинович овладел всеми тонкостями трудного дела и вроде бы даже перерос корпусные рамки. Со своими немногочисленными сотрудниками он выполнял работу, которая под силу разведывательному отделу общевойсковой армии. К подполковнику стекались сведения по различным каналам: из дивизий, от партизан, от диверсионных отрядов, от местного населения, от пленных, от специальных групп, проникавших во вражеский тыл.

Во время докладов Кононенко краток, деловит. На вопросы отвечает четко. Все заранее продумано, взвешено. Главные сведения изложены на бумаге.

Сегодня в разведсводке много важных сообщений. Павел Алексеевич, делая пометки карандашом, задерживался на тех строчках, которые особенно интересовали его.

«В городах Шклов, Горки, Орша немцами уничтожено еврейское население до единого человека. Из Орши после бомбежки нашей авиацией немцы вывели основные силы своих войск и разместили их в деревнях вдоль железной дороги Орша — Горки. Отмечается прибытие в указанные районы нового пополнения бельгийской национальности.

В лагерях военнопленных в г. Орша немцы варят из трупов мыло. Мыловар оршинских лагерей — военнопленный Селезнев. Он был на окопных работах, бывший уголовник, проходил Александровский централ, был на лесоразработках в северных районах. В лагерях свирепствуют тиф и дизентерия. Ежедневно выносят по пятьдесят — сто трупов.

В деревне Песчалово есть полицейский, который проводит бежавших из плена красноармейцев через деревню, где стоит немецкий штаб. Способ сопровождения: берет винтовку и ведет по деревне как арестованных. Выводит за деревню, берет расписку от них, в которой указывается благодарность за оказанную помощь. Таких расписок у него имеется около 40 штук.

(Павел Алексеевич сделал пометку: „Сообщить полковнику Шмелеву для использования при движении по тылам противника“.)

Полицейские в лагерях тоже из военнопленных, прилично одетые, обмундирование аккуратно подогнано, все в хромовых сапогах. Ежедневно проходят строевую подготовку. В строю поют песню: „Нас побить, побить хотели, нас побить пыталися…“

Последние дни наблюдалось движение из Смоленска на Рославль автомашин и танков, преимущественно средних. К машинам прицеплены пушки малых и средних калибров. Машины и танки выкрашены в белый цвет. Немцы расчищают дорогу от Смоленска до Монастырщины. Деревням, окружающим Монастырщину, отдан приказ о заготовке продовольствия и фуража. Деревенские старшины ходят по хатам и намечают распределение немецких солдат, которые должны прийти в ближайшее время.

(„Накапливают силы против нашей группы“, — отметил Белов.)

В Горки свезено до 500 крестьянских бричек на железном ходу, там же производится ремонт их. По селам набираются лошади, организуется гужевой транспорт, ездовыми садятся крестьяне. Прилегающим деревням отдан приказ: где останавливается гужевой транспорт, крестьяне обязаны обеспечивать фуражом конский состав и продуктами ездовых.

На западном берегу Днепра, в районе Орши, имеются четыре немецких аэродрома. Точное их месторасположение не установлено, так как в район аэродромов никто из местного населения не допускается. Между Смоленском и Рославлем строятся укрепления. Часть из них — землянки, обшитые бревнами, с большим накатом, предположительно для штабов. На этом строительстве работает до 300 местных плотников.

Вывод: противник сосредоточивает крупные резервы пехоты с танками в районе Рославля с целью перейти в наступление в общем направлении Ельня, Вязьма».

— Спасибо, Александр Константинович, новости существенные, — поблагодарил генерал. — Хочу спросить: вы упоминали как-то о конфликте с командиром партизанской дивизии в Испании. Что у вас произошло тогда?

— Давняя история. Каша была заварена без меня, я только расхлебывал. Приехал сражаться с фалангистами, готовился ко всяким трудностям, а удар получил с той стороны, откуда никак не ожидал: от своего товарища — коммуниста.

— От командира партизанской дивизий? — уточнил Павел Алексеевич.

— Да, от Мигеля. Меня назначили к нему советником, явился с открытой душой, а он встретил меня как врага. С мрачной ненавистью. Я, по совести сказать, даже растерялся. Словно глухая, стена между нами. Потом, спустя время, понял, что он человек крайностей. Если вспыхнет, не погасишь. А угаснет — воспламенить трудно.

— Испанский характер.

— Среди славян характеры тоже есть не дай господи, — усмехнулся Кононенко и продолжал: — А Мигель, кстати, родился не в Испании. Он из Мексики, немало в нем было индейской крови. Лицо медное, темно-красное, волосы черные как воронье крыло, а жесткие, словно проволока. Поступал Мигель в любом деле так, как хотел. Гордый он человек, обидчивый, а кое в чем — как ребенок. Разумеется, все это я узнал не сразу.

Кононенко вздохнул, задумался, сосредоточенно глядя в угол комнаты:

— Не могу передать, товарищ генерал, как трудно мне было. Он меня молчаливым презрением убивал. Перед боем сядем втроем: он, я и переводчик. Мигель равнодушно выслушает мое мнение и тут же отвергнет его. Или промолчит, но повернет все по-своему, даже в ущерб делу. Вот и получалось, что не польза от меня, а вред. Я по ночам не спал, извелся весь, стараясь понять, с каким ключом к Мигелю подойти.

— Может, ему и не требовался советник?

— В том-то и вопрос, что требовался. Организатор он был хороший, умел зажечь бойцов, а военного дела не знал. Неумелые действия — лишние потери. А ведь это тоже груз на мою совесть!.. И вот наконец не выдержал я. Готовилась крупная операция. Мигель, как всегда, со скучающим видом выслушал меня и явно ждал, когда уйду, чтобы отдать свои собственные распоряжения. А я не уходил. Мигель начал проявлять нетерпение, спросил: «На какой участок советник собирается ехать?» Я ответил: «Это будет зависеть от нашей беседы». Мигель вскинул брови: «Какой беседы?» — «Которая сейчас состоится».

Так я ему сказал и начал выкладывать все, что у меня накопилось. Резко выкладывал. О нашем общем долге, о его непонятных поступках. У переводчика голос дрожал от волнения. Мигель наклонил голову, подался ко мне, на скулах набухли бугры. И вдруг произнес по-русски, обращаясь к переводчику: «Выйди. Сам поговорю с Алехандро».

Он, оказывается, изучил русский язык. Давно мечтал побывать в Москве, и побывал там однажды — на конгрессе Коммунистического Интернационала Молодежи. А советник, который работал с ним до меня, не знал этого. Человек он был бестактный, грубый, не скупившийся на оскорбительные выражения прямо в присутствии Мигеля. Все равно, мол, не поймет. Были у советника и другие грехи: насчет выпивки, насчет женщин. А Мигель слушал, смотрел и делал свои выводы.

— Да, ситуация сложная, — сказал Белов, закуривая. — Почему же он не пожаловался на советника, не поговорил с начальством?

— Он гордый и независимый, ему противна любая жалоба, — ответил Кононенко. — Но я, когда выслушал Мигеля, тоже заявил ему, что коммунисты так не поступают. Должность командира дивизии ему доверена партийной организацией, он обязан советоваться и отчитываться перед партией. Мне, дескать, тоже противны всякие кляузы, однако я считаю долгом сообщить о поведении своего предшественника и потребовать, чтобы ему воздали должное.

«Ты не сделаешь этого! Ты не станешь подводить своего!» — кричал Мигель. А я сделал. Написал донесение, принес к нему и спросил: считает ли он нужным что-либо добавить? Мигель молча вернул донесение… А спустя некоторое время мы получили ответ из партийной организации, которая обсудила поведение моего предшественника. Все коммунисты потребовали строго наказать провинившегося. И наказали. Только искреннее раскаяние спасло его от исключения из партии. В письме спрашивали: согласен ли коммунист Мигель с этим решением?.. Комдив был изрядно удивлен и даже вроде бы сконфужен таким оборотом дела.

— И доверие восстановилось?

— Не только доверие, товарищ генерал, — улыбнулся Кононенко. — Друзьями стали. Я вынужден был дать Мигелю и его жене слово, что буду столоваться только у них. А по их обычаям, это многое значит.

— Поучительная история, — произнес Белов, легонько постукивая пальцами по столу, — Вы знаете, Александр Константинович, мы сейчас направляем большую группу строевых офицеров и политработников в партизанские отряды. Пусть посмотрят, как живут и воюют товарищи. Потом обобщат опыт. По-моему, этим товарищам очень полезно будет послушать вас.

— Другие обстоятельства, товарищ генерал, люди другие…

— И все-таки, Александр Константинович, я прошу, расскажите. Пусть наши товарищи подумают, прежде чем начнут работать в новых условиях.

14

По пути на аэродром Павел Алексеевич заехал в деревню Чесноковку, в госпиталь, который возглавлял военный врач Новоселов. С той поры как конница прорвалась в тыл противника, медики сделали много полезного. Они вылечили и вернули в строй около трех тысяч бойцов и командиров, и почти столько же было отправлено самолетами на Большую землю.

Когда затихли напряженные бои, когда раненых стало меньше, командование группы решило провести реорганизацию всей медицинской службы. Создавалась база из эвакохирургического, инфекционного госпиталей и двух госпиталей для легкораненых. Все остальные госпитали и медицинские подразделения были сведены в медико-санитарные дивизионы, которые придавались непосредственно дивизиям.

Реорганизация — это хорошо, но Павел Алексеевич давно убедился, что между планами, между бумажным благополучием и реальностью, как правило, бывает большая разница. Хочешь знать истинное положение — посмотри собственными глазами.

Сопровождаемый Новоселовым, зашел Павел Алексеевич в несколько изб. Раненые лежали на топчанах. Лишь немногие покрыты старыми одеялами. У большинства — шинели и полушубки. Сразу бросилась в глаза чистота. Полы вымыты до желтизны. Повязки свежие. На врачах, на дежурных сестрах — белые маскировочные халаты без единого пятнышка. Халаты эти честно отслужили свою зимнюю боевую службу, были много раз штопаны-перештопаны, на них лоскутов больше, чем нетронутых мест. Наверно, где-нибудь под Каширой получили их гвардейцы-разведчики…

И еще обратил Павел Алексеевич внимание на обувь. Все медики, даже сам Новоселов, — в старых, разбитых, разбрюзгших от сырости валенках. А на улице почти нет снега. Топают люди в зимней обуви по лужам, по грязи. Во всей группе это сейчас проблема номер один. Мужчины так-сяк. Перемучаются, разыщут что-нибудь, раздобудут трофеи. В крайнем случае отпросится боец у командира, сходит на «железку», убьет фрица в крепких, подкованных сапогах. А женщины и девушки — что они сделают?! Вон одна лапти обула, накрутила вместо онучей черные солдатские обмотки. У другой, вероятно, совсем ничего нет. Деревянная подошва и какие-то тряпочки, скрепленные медной проволокой. Идет девушка осторожно, огибая лужу, подернутую тонким ледком. Ох, не видеть бы все это — душа не болела бы!

— Рассказывайте, ругайте начальство, — сказал Белов врачу, когда отправились они к Новоселову пообедать. Тот плечами пожал:

— Рассказывать нечего, сами все видите. И ругать некого. Сейчас легче стало, чем в январе или феврале. Вполне справляемся. Питание хоть и не ахти какое, но регулярное, два раза в день. Правда, только для раненых. Медперсонал, женщины — а у нас их семьдесят человек, — на подножном корму, как выражаются кавалеристы. С трудностями, товарищ генерал, боремся в меру сил, и толковать о них нечего. Другая беда надвигается. Вместе с теплом появился сыпной тиф. Я уже докладывал начальнику санитарного управления.

— Знаю. И нас не обошла чаша сия — Юрий Дмитриевич Милославский слег. Чуть окрепнет — эвакуируем.

— В нашем районе зарегистрированы двадцать шесть очагов. Больных изолируем, но это не выход из положения, товарищ генерал. На освобожденной территории скученность, жители сбились по несколько семей в уцелевших домах. Тут же и наши бойцы. Голод, грязь, вошь. Люди не моются месяцами.

— Три бани, — сказал Белов. — Всего три общественные бани: в Дорогобуже, Хватовом Заводе и Алексино. Кое-где в деревнях баньки по-черному, через них дивизии не пропустишь.

— У нас есть саперы, есть плотники. Войска можно вывести из населенных пунктов в леса, в землянки, построить там бани, наладить стирку. И вообще начать решительный поход за чистоту.

— Войска выполняют боевые задачи.

— Эпидемия тифа может оказаться страшней, чем фашисты. Пойдет косить всех без разбора.

— Представляю, что это такое. На себе испытал когда-то. Ваши предложения мы, безусловно, учтем. А сейчас соберите медперсонал, хочу побеседовать с врачами и сестрами.

Минут через двадцать в избе стало тесно. Разговаривая с женщинами, Павел Алексеевич приглядывался к ним. Отвечали они бойко, с юмором, хотя вид у всех усталый, измученный. Старые платья и гимнастерки расползались от ветхости.

— Скажите, товарищи, — обратился ко всем сразу Белов. — В чем вы нуждаетесь в первую очередь?

Женщины, вероятно, отвыкли от подобных вопросов. Переглядывались недоуменно. Потом раздалось несколько голосов:

— В медикаментах.

— Медикаменты нужны, перевязочный материал.

— Хирургические инструменты! — крикнула от окна рыжеволосая женщина в облезлой меховой телогрейке поверх гимнастерки.

— Это мне известно, — сказал Белов. — Сделаю все, что смогу. Но я хочу знать, в чем особенно нуждаетесь вы сами? Каждая из вас лично?

Женщины молчали. Им требовалось многое. Им надоело шлепать в валенках по лужам, наматывать сопревшие портянки, надоело жить впроголодь, спать на голых досках, штопать свое изношенное тряпье. Но они знали, что здесь, в тылу врага, нет вещевых и продовольственных складов, а генерал — еще не бог.

— Я не обещаю выполнить все просьбы, — сказал Павел Алексеевич, понявший их состояние, — Требуйте только то, без чего нельзя обойтись.

— Чулки! — со вздохом вырвалось у одной из женщин.

— Что-о-о? — повернулся к ней Белов.

— Очень трудно без чулок! — поддержали ее другие медички. — Обувь тяжелая, разношенная, ноги натираем. А в ботинках еще хуже будет. И некрасиво на босу ногу.

Павел Алексеевич вопросительно посмотрел на Новоселова. Тот кивнул, улыбнувшись:

— Надоели они мне чулками своими.

— Я постараюсь, — произнес Белов не совсем уверенно. Он был несколько обескуражен этой просьбой, но ничего не поделаешь — сам затеял разговор…

Темнело, когда генерал отправился дальше. Во главе небольшого отряда всадников Белов ехал по грязной дороге навстречу сырому теплому ветру. И вдруг расхохотался так весело и так неожиданно, что адъютант даже коня хлестнул — рванулся, словно на помощь.

— Слушай, Михайлов, — сквозь смех сказал Павел Алексеевич. — Ты представь себе физиономии снабженцев там, в штабе фронта! Они ведь нас наполовину похоронили. Безнадежными нас считают. А тут — радиограмма: генерал Белов требует немедленно выслать сто пар женских чулок! Каково, а?

Адъютант вежливо улыбнулся. Снабженцев из штаба фронта он не знал, и представить их лица ему было трудно. А Павел Алексеевич, насмеявшись в свое удовольствие, произнес серьезно:

— Запиши. Запросить сто комплектов женского обмундирования. И напоминай, пока не пришлют. Они там думают, что только боеприпасы важны… Это первое. А второе — представить военврача Новоселова к награждению орденом Красного Знамени…

С большака свернули на узкую дорогу, ведущую в глубь дремучего леса, к посадочной площадке. Много потрудились тут бойцы, прорубая просеку среди старых, могучих стволов. Кроны деревьев сплетались над головой настолько густо, что весна еще не вытеснила под их навесом остатки зимы: от больших грязных сугробов веяло промозглым холодом.

Нагнали санный обоз — гужевая транспортная рота направлялась за грузами. В головных санях, подняв воротник полушубка, дремал подполковник Грибов. Спрыгнув с коня, Павел Алексеевич сел рядом с начальником тыла, поинтересовался:

— Не пора ли на колеса переходить?

— Колесо пока вязнет. Полозом хоть и трудно стало, но надежней. В лесу дорога — лед со снегом. Видите, как тащимся? Запоздать можем.

— Сегодня что обещают?

— В основном противотанковые мины, — ответил Грибов, подвигаясь и уступая генералу теплое, нагретое место на разостланном тулупе. — Сапоги должны выгрузить. Кроме того — рота противотанковых ружей. Ее принимает представитель воздушно-десантного корпуса. А всего — тридцать шесть самолето-вылетов.

Миновав контрольно-пропускной пост, Белов и Грибов подъехали к дому среди сосен на краю ровной поляны. Начальник обслуживающей команды доложил: к приему самолетов все готово.

— Сигнал?

— Четыре печки по углам квадрата.

— Техника на грани фантастики, — улыбнулся Белов, слышавший о нововведении аэродромщиков. Раньше сигналы для самолетов выкладывали кострами. Но попробуй быстро развести костер на снегу, на мокрой земле, быстро погасить его при появлении в воздухе немцев, а потом снова разжечь! И так — не один раз. Стали разводить костры в ямках, закрывая их, когда нужно, щитами. Были и другие приспособления. Венцом аэродромного изобретательства явилась круглая железная печка, вроде тех, какие устанавливали в вагонах-теплушках. Угли в печке раскалялись ярко и давали достаточно света. Кроме того, печки можно было переносить с места на место, изменяя условные сигналы.

Вот и теперь: едва послышался низкий ровный гул транспортных самолетов, дежурные бойцы открыли крышки заранее разожженных печек. Но поторопились. В размеренный гул тяжелых машин вплелся вдруг высокий прерывистый звук. Белов определил — идут ночные немецкие истребители.

Быстро захлопнулись крышки печей, исчезла световая фигура. Над лесом взметнулась одинокая красная ракета. Сигнал летчикам: в воздухе противник, подождите.

Фашисты сделали два круга и наугад сбросили мелкие бомбы. Несколько штук попало на поляну. К месту разрывов побежали бойцы с лопатами — заравнивать воронки.

— Ой, горе мое! — по-бабьи жаловался Грибову начальник аэродромной команды. — Опять не дадут сесть нашим машинам. Покрутятся наши и улетят. А я опять в ответе, не обеспечил…

Он оказался прав, этот начальник с женским плаксивым голосом. Немцы патрулировали в воздухе почти всю ночь. На площадке рискнули приземлиться лишь один «Дуглас» и легкий У-2. Несколько кораблей сбросили груз на парашютах или просто в мешках и кулях. Чтобы найти и собрать их, бойцы аэродромной команды отправились на рассвете прочесывать лес.

Эта ночь была не самая неудачная — выпадали и хуже. Ясно одно — фашисты засекли посадочную площадку и использовать ее не позволят. Надо поддерживать на ней жизнь, вводить гитлеровцев в заблуждение, а самолеты принимать на другом аэродроме, который оборудовался в тридцати километрах южнее. И без промедления следует начать подготовку еще двух резервных посадочных площадок.

Обсудив с Грибовым этот вопрос, Павел Алексеевич поспал несколько часов в аэродромной избушке. Когда пришло время, Михайлов разбудил его: завтракать и читать почту. От жены и детей на этот раз ничего не было. Как-то они там, в Шуе?! Волнуются, наверно, где затерялся отец?! Скоро год, как он не видел Наташу и Галю. Только во сне: загорелые, счастливые — на берегу моря. А порой так звонко, так явственно слышатся их голоса…

Белов напрягся, чтобы отрешиться от теплых, расслабляющих мыслей.

Что там еще? Ага, большое письмо от полковника Грецова. Интересно. Осуществилась давняя мечта Михаила Дмитриевича перейти на преподавательскую работу. Он теперь начальник курсов в Подольске, готовит лейтенантов. Но фронтовых друзей не забывает. Чем порадует он в этот раз?

«Павел Алексеевич!

Вчера от инспектора кавалерии О. И. Городовикова получил предложение, исходящее из Генштаба и лично от тов. Шапошникова: немедленно приступить к очерку „Операция 1-го гвардейского кавкорпуса генерала Белова по разгрому немцев под Москвой“. В тексте предложения прямо сказано: „…операции 1-го гвардейского кавкорпуса являются образцом военного искусства, которое должно изучаться нашим народом и командным составом“.

Конечно, задача моя очень приятная, но все же я в большом затруднении.

Жуков обещал помочь вывезти все архивы корпуса. Архив штаба Западного фронта к моим услугам предоставлен, но срок очень жесткий.

Обращаюсь к Вам с просьбой: как с точки зрения поучительности лучше осветить все вопросы? Укажите мне в письме. Видимо, основное назначение этого очерка — практические выводы для академий и т. д.

В Москве и на периферии с огромным успехом идет фильм „Разгром немцев под Москвой“. С удовольствием видел на экране сцены, заснятые у нас, только уж больно мало. На выставке в ЦДКА висит большой Ваш портрет, а также картина из жизни корпуса.

Посылаю Вам книгу Игнатьева „Пятьдесят лет в строю“ как новинку. Напишите, что еще нужно достать, — с удовольствием выполню.

Слежу затаив дыхание за Вашими действиями, всем сердцем чувствую тяжесть выпавшей Вам задачи, но знаю, что здесь все нацелено помочь Вам во всех отношениях.

Горячий привет Щелаковскому, Милославскому, Кононенко, Шрееру, Михайлову и другим товарищам.

Уважающий Вас М. Грецов».

Письмо доставило Павлу Алексеевичу радость. Что там ни говори, а каждому приятно, когда его хвалят. А хвалили не часто.

15

— Понимаешь, комиссар, не дает мне покоя одна мысль. Разные рода войск у нас есть: конница, пехота, артиллерия, воздушные десантники, партизаны. Хорошо бы еще танковые подразделения сформировать.

— А как ты насчет Военно-Морского Флота, Павел Алексеевич? — деловито осведомился Щелаковский. — Может, заодно и флотом своим обзаведемся?

— Танки — это реально, — не принял шутку Белов.

— А я, знаешь ли, при нашей самодеятельности ни чему не удивляюсь теперь. Вот решишь ты за счет местных ресурсов полк бомбардировочной авиации создать и через месяц — пожалуйста: авиация к боевым действиям готова.

— Правильно, комиссар, — улыбнулся Белов. — Я всегда говорю, что в наших людях скрыты огромные запасы ума, смекалки, энергии. Русский человек все способен сделать, дай ему только простор, инициативу, заинтересуй его.

— Ну а насчет флота как?

— Не смейся, комиссар. Без танков нам очень трудно будет. А на полях, видел, сколько техники ржавеет? И танки, и тягачи, и грузовики.

— Да ведь подбитые, неисправные.

— Пушки и пулеметы мы ремонтируем?

— Танку запчасти нужны, мастерские, станки, оборудование.

— В этом и проблема. Я не говорю, что легко. Нужно, вот в чем суть. А человек подходящий у меня есть на примете. Лейтенант Кошелев Василий Матвеевич, делегат связи от второй гвардейской танковой бригады. Он вместе с нашим штабом пошел в рейд, да так и остался.

— Знаю, мальчик совсем.

— Этот мальчик танкетку отремонтировал и сам на ней в бой ходил… Ты в принципе одобряешь?

— Попытаться можно.

Не откладывая дело в долгий ящик, генерал вызвал к себе Кошелева. На танкиста приятно было взглянуть. Гимнастерка выглажена, подворотничок свежий, на петлицах блестят красные кубики. Выглядит очень молодо. Сними с него форму — совсем мальчишка. Рот полудетский, большой, растянутый. Про таких говорят: рот до ушей, хоть завязочки пришей. Строгие, внимательные глаза кажутся слишком уж взрослыми на юном лице.

Кошелев спокойно выслушал генерала, ничем не выдавая волнения.

— Ну, товарищ лейтенант, возьметесь за восстановлена танков в полевых условиях?

— Технику восстановить можно, если будут знающие люди.

— Мы дадим вам право отзывать в свое распоряжение специалистов из любого подразделения.

— Тогда, товарищ генерал, разрешите начать?!

— Да. И докладывайте мне о всех трудностях.

Прошла неделя, и за этот срок лейтенант сумел развернуть в деревне Волочек, в двадцати четырех километрах от Дорогобужа, небольшую ремонтную базу. К Кошелеву стекались бывшие танкисты, слесаря, шоферы, трактористы, умельцы из местных жителей. Работали в крестьянских домах и сараях, постепенно обзаводились «хозяйством». Кое-что нашли в окрестных МТС. Осмотрели подбитые и брошенные танки, поснимали с них оборудование, неповрежденные узлы и детали.

И вот в конце марта лейтенант Кошелев доложил генералу, что один тяжелый и два средних танка введены в строй. Павел Алексеевич сам проверил машины. Они действовали безотказно. Даже выглядели как новые — ремонтники сумели раздобыть где-то краску.

Лиха беда начало! Через десять дней были готовы еще три танка. Генерал Белов подписал приказ о сформировании танковой роты, командиром которой назначил Кошелева.

Вскоре рота получила боевое крещение. Гвардейцы и партизаны атаковали укрепленный гарнизон врага, но неудачно. Противник сам перешел в контратаку. У фашистов было ощутимое превосходство в силах, действовали они уверенно. Считали уж, наверно, что бой выигран. И вдруг навстречу выползли шесть бронированных машин. Танки шли медленно, посылая снаряд за снарядом туда, где скопились гитлеровцы.

Враг повернул назад, оставив раненых, бросив пулеметы и минометы. Преследуя бегущих, танкисты заняли несколько деревень. А главное — основательно отбили у немцев охоту выходить за пределы опорного пункта.

После этого боя Кошелеву присвоили звание старшего лейтенанта. Белов представил его к ордену Красного Знамени. Подписывая наградной лист, комиссар не удержался от шутки:

— Помнишь, Павел Алексеевич, я предлагал создать на местном материале полк бомбардировочной авиации. Может, возьмемся все-таки?

— Горючего не хватит, — улыбнулся Белов.

Шли дни, и Кошелев продолжал расширять свое «производство». На освобожденной территории были учтены все подбитые танки. Из них выбирали те, которые легче восстановить, буксировали в мастерскую, где работало уже более двухсот человек.

К маю рота, к которой присоединили танки, имевшиеся в партизанском полку имени 24-й годовщины РККА, развернулась в танковый батальон. В нем было теперь два мощных КВ, восемь быстроходных красавцев Т-34 и десять легких танков. Командовал батальоном Кошелев. Заместителем его по технической части стал опытный инженер Г. Л. Гамбург. С этого момента дело пошло еще веселее. В мастерской возникло три отделения: по восстановлению танков, тягачей, автомашин.

Техники набралось столько, что Павел Алексеевич начал подумывать о том, чтобы создать свою танковую бригаду. В нее надо включить два танковых батальона и один мотострелковый — на грузовиках. Основа для мотострелков — лыжный батальон, который с наступлением весны лишился важного преимущества: скорости и проходимости. А еще — артиллерийский дивизион, пушки на прицепе у грузовиков. Очень заманчиво иметь такое маневренное соединение с большой огневой мощью.

Целый вечер Павел Алексеевич обсуждал план формирования бригады с Щелаковским и начальником штаба Вашуриным. Наметили штаты, решили поставить в известность командование Западного фронта. Потом речь пошла о будущем командире бригады.

— Варягов нам не надо, — сказал Белов. — Пусть будет свой человек, проявивший себя в работе. Кошелев создает бригаду, ему и бразды правления.

— Не утвердят, — возразил комиссар.

— Будем настаивать, утвердят.

— Больно уж молод, — вздохнул Щелаковский, — А должность почти генеральская.

— Я часто слышу подобные возражения, комиссар. Недавно Зубова на дивизию выдвигали. Тоже были голоса: молодой, не потянет. А он справляется безупречно.

— Я взвешиваю, командир.

— Понятно. Только чрезмерно осторожничать в этом вопросе тоже нельзя. Не в возрасте суть, а в том, каков человек. Энергичен, умен, честен — ну и давай ему простор, чтобы работал с полной нагрузкой, а не вхолостую крутился. От таких людей польза, ими жизнь движется. А не теми, у которых силы на исходе, которые о своих болезнях, о своем благополучии пекутся больше, чем о порученном деле. Такие только совещаются, заседают да речи читают. Одна видимость руководства.

— Могу сформулировать короче, — с улыбкой произнес Щелаковский. — Кто способен — тот делает. Кто не способен, тот советует.

— Сам придумал?

— Нет, вычитал… А кандидатуру Кошелева поддерживаю. Самый молодой комбриг в армии будет.

— Так что же ты, Алексей Варфоломеевич, споришь со мной, дебаты разводишь? А потом соглашаешься. Позиция какая-то странная.

— Ладно, открою секрет, — засмеялся комиссар. — Вопросы тебе задаю, чтобы самому лучше понять. И чтобы ты еще раз все взвесил, обдумал, аргументировал. Считаю это правильным и по-партийному и просто по-дружески. Верно?

— Согласен, — сказал Белов.

16

Перед майскими праздниками комиссар совсем замотался. Политработников мало, территория большая, войска разбросаны. А мероприятия — одно за другим. Митинги организовать нужно?! Скоро подписка на заем — подготовительную работу провести надо?! Великие страстотерпицы — деревенские женщины решили к празднику собрать подарки бойцам. Сами с ребятишками худы, изнурены голодом, но все-таки при хозяйстве. У одной курица уцелела, у другой коза, третья прошлогоднюю картошку выкопала. А солдат ест только то, что дают, солдату скверно, если в войске запасов нет. Вот и зашевелились по деревням бабы. Несут командирам кто лепешку, кто пару яиц, кто сала кусочек. Это дело тоже надо взять в организационные рамки, поблагодарить женщин. Соберут-то, конечно, немного, но тут чувства важны, забота важна.

Само собой сложилось так, что местные руководители работали рука об руку с командованием группы. Председатели райисполкомов и секретари райкомов партии приезжали к Белову и Щелаковскому советоваться по всем вопросам.

Близился весенний сев, когда, по народной мудрости, один день год кормит. В деревнях, в райцентрах и даже в воинских частях шли горячие споры: вести или нет в этом году полевые работы? Многие крестьянки говорили — ни к чему это. Посеем, посадим маленько для себя— и хватит. Еще не известно, останутся ли тут наши. А если уйдут — кому урожай? Немцам? Так на кой ляд мучиться, пахать на одрах, бросать в землю последние горсти зерна?!

Белов и Щелаковский, посоветовавшись с секретарями райкомов, решили твердо: посевную кампанию проводить с полным размахом. Если даже эту территорию снова займут фашисты, мероприятие себя оправдает. В деревнях останутся мирные жители, в лесах — партизаны. Что же им — с голода помирать? Нет, люди должны жить и бороться. Урожай вырастить трудно, а спрятать всегда можно.

Мнение командования Щелаковский изложил на совещании представителей местных властей, партизан и регулярных войск. Было решено оказать крестьянам помощь: направить на посевные работы бойцов-кавалеристов с лошадьми и партизанские подразделения.

Первыми подали заявки на людей и лошадей Семлевский, Дорогобужский и Всходский райисполкомы. Они же попросили привести в порядок плуги и тракторы. В Семлевской МТС, неподалеку от вражеского гарнизона, ремонт техники развернулся как в мирное время. Даже старший лейтенант Кошелев притормозил работы, выделив часть людей на восстановление тракторов. По плану намечено было ввести в строй пятьдесят машин, а весна подстегивала, торопила. Над голыми, израненными войной полями уже резвились звонкоголосые жаворонки.

Щелаковский возвращался в штаб усталый, измызгавшийся на грязных дорогах. Ворчал за скудным ужином:

— У людей праздник — это отдых да радость. А у политработников наоборот. Передохнуть некогда. Теперь вот доставка первомайских газет, торжественные заседания, праздничный паек для бойцов. Сколько служу — ни разу Май в свое удовольствие дома не отмечал… Любящие жены и те не выдерживают, изменять начинают по праздникам. А что им еще остается?

— Переаттестуйся в строевики, легче будет, — смеялся Белов.

— Нельзя, совесть не позволяет. Кто-то должен эту работу вести? Так почему же другой, а не я? Раз уж сел на такого конька, буду ехать, пока в седле держаться могу.

— Ладно, укладывайся давай. Глаза у тебя слипаются, ложку мимо рта пронесешь.

— Спокойной ночи, командир…

Павел Алексеевич хорошо выспался на широкой теплой печке, где пахло сушеным укропом и мятой. Утром Михайлов, поливая на руки из ковшика, сообщил новость:

— Интенданты постарались к празднику. Ночью баллон спирта сбросили. Подполковник Грибов не знает, что делать, вас ждет.

— Пригласи его к завтраку.

Начальник тыла был бледен — снова не спал сутки. Сам принял баллон, который удачно опустился на парашюте рядом с посадочной площадкой, сам доставил в штаб ценный груз.

— Распределяйте по своему усмотрению, — сказал Белов.

— Товарищ генерал, извините, но я прошу освободить меня от этого.

— Почему?

— Командиры соединений уже узнали каким-то образом про баллон. И у всех — обоснованные заявки. Выделишь одному — другие обидятся. Тут ваш авторитет нужен. К тому же содержимое баллона не полностью отвечает требованиям, которые предъявляются к продукту номер шестьдесят один.

— Что это значит? Попроще, пожалуйста.

— Запах не совсем тот, товарищ генерал. Подозрительный запах.

— Ну, если столько сомнений, надо с Алексеем Варфоломеевичем совет держать, — улыбнулся Белов. — Михайлов, пригласи комиссара, начальника штаба и врача.

Длинный металлический баллон с узким горлом лежал на кухне возле стены. Здесь и состоялось летучее совещание. Начальник тыла повторил свой рассказ.

— Прежде чем распределять, надо самим попробовать, что распределяем, — мудро решил Щелаковский. Это конкретное предложение было встречено общим одобрением и осуществлено без задержки. Начальник тыла собственноручно наполнил кружки и чашки. Михайлов принес воды.

Павел Алексеевич понюхал прозрачную жидкость и поморщился: пахло не столько спиртом, сколько бензином. Стоявший рядом врач с решительным видом выпил свою порцию. Замер, будто прислушиваясь к тому, что происходит у него в организме. Потом вынес оценку:

— Приемлемо. Спирт без примесей.

— А запах?

— Вероятно, в баллоне хранился бензин.

— В таком случае — с наступающим праздником вас, товарищи! — поднял кружку Алексей Варфоломеевич. Выпил, подумал и произнес гневно: — Тьфу! Автоконьяк, вот что это такое! До чего сволочные люди бывают: не позаботились баллон промыть, а ведь знали, наверное, что для заброски в тыл готовят. Продукт подпортили, радость омрачили. Судить нужно бездушных таких!

— Или хоть один раз с диверсионной группой на «железку» послать, — сказал Вашурин.

— Товарищи, распределить же надо, — напомнил подполковник Грибов.

— А вот еще по чашечке, тогда веселей дело пойдет, — заверил его врач. — Предлагаю выдавать спирт только некурящим.

— Это еще почему?

— Курящему опасно. Зажжет спичку — бензиновые пары вспыхнут.

— Без шуток, — нахмурился Грибов. — Вопрос достаточно серьезный.

— Думаю, никто не станет возражать, если отдадим спирт медикам, — сказал комиссар. — И какой-то процент оставим в резерве.

— Разведчикам и диверсантам, которые будут действовать в праздник, по фляге на десять человек, — распорядился Белов.

— Да еще тем, у кого цинга, — спохватился Щелаковский. — Говорят, что спирт укрепляет десны.

— От цинги вы с Михайловым редькой хорошо лечите, — улыбнулся Павел Алексеевич.

— Кончилась редька. Теперь щавель пойдет и молодая крапива в борщ. Но автоконьяк против цинги — тоже неплохо.

— Товарищи, вы увлеклись. У нас только один баллон, — напомнил Грибов.

— Распределить по госпиталям и среди разведчиков, — сказал Белов. По его тону все поняли: обсуждение закончено.

17

На парадный смотр выделяют, как правило, лучшие части и подразделения. В первомайский праздник такой чести удостоился 6-й гвардейский Камышинский кавалерийский полк Аркадия Князева.

Полк заранее выведен был в резерв, получил время для подготовки. Долго искали место, на котором можно провести смотр. На открытом участке гвардейцев не построишь — в небе почти беспрерывно дежурят вражеские самолеты. Решили устроить парад в лесу.

Шеренги эскадронов вытянулись вдоль дороги под кронами сосен, среди чуть зазеленевших кустов. Павел Алексеевич проехал мимо строя, осматривая кавалеристов.

Полк укомплектован на две трети. У Князева пятьсот активных бойцов — это неплохо. Стоят гвардейцы плечом к плечу: выбритые, постриженные, в чистых, аккуратно залатанных гимнастерках. Сапоги сверкают. Дырявые, старые, разбитые сапоги, а блестят, словно новые. И у каждого на голове шапка-кубанка, что особенно удивило Павла Алексеевича.

Во всех частях люди носили зимние шапки. Лишь некоторые бойцы и командиры невесть где раздобыли пилотки или фуражки. Кое-кто щеголял в гражданской кепке за неимением ничего другого. А тут у всех сдвинуты набекрень новенькие кубанки коричневого меха с разноцветным суконным верхом.

— Откуда головные уборы? — спросил Белов.

— Сшили, товарищ генерал! — Князев был явно доволен произведенным эффектом. — Использовали меховые безрукавки. Летом они ни к чему. А шапочник у нас свой.

Павел Алексеевич едва удержался от похвалы. Но до конца смотра хвалить рано.

Лошади в полку — кожа да кости. Но ухоженные, вычищенные, как положено. Лошадей осталось только на два эскадрона, да еще для тачанок и артиллерийских упряжек.

Мимо командования Камышинский полк проследовал в колонне по три. Не было оркестра, не было трубачей — все они погибли в боях. Негромко звучали шаги по мягкой влажной земле. Гвардейцы шагали спокойно, уверенно, без напряжения. Даже по этой походке, по тому, как ловко подогнано оружие и снаряжение, можно было понять: это не тыловая часть, поднаторевшая на смотрах, а сплоченный боевой коллектив, готовый в любую минуту привычно и быстро развернуться, встретить врага огнем.

Во главе третьего эскадрона ехал юноша лейтенант. А рядом, на тачанке, пожилой офицер с забинтованной головой, с рукой на перевязи. О нем уже докладывал генералу Князев. Трижды раненный, командир эскадрона не ушел в госпиталь. Лечится среди своих. Командует подразделением лейтенант, а ветеран при нем как советник — пока не окрепнут у молодого орла крылья.

— Ты что переживаешь, Павел Алексеевич, — негромко спросил Щелаковский. — Отличный полк!

— Вижу, комиссар, вижу! Знаешь, сколько раз я на парадах бывал? Не сосчитать, не припомнить. А этот лесной парад никогда не забуду!..

Вечером командир и комиссар подписали приказ, объявлявший благодарность подполковнику Князеву и всему личному составу Камышинского полка. Разговор вновь зашел о параде, и Белов посетовал:

— Единственно, чего не хватало, строевой песни. Она не только душу радует, а словно бы цементирует подразделения.

— И песня была, — сказал Щелаковский. — Хотели сюрприз тебе устроить. Но не получилось. Помнишь, ты в декабре под Москвой к поэтам и композиторам обращался?

— Разумеется.

— Лев Ошанин на призыв откликнулся, прислал песню. Начали ее разучивать — не идет хоть убей. Мотив хороший, а не принимают ее бойцы. Знаешь, почему? Слова там есть: «…наш Белов прямой душою, с виду — ростом невелик…» Как это так, говорят?! Рост у генерала вполне нормальный, выше чем средний. Генерал, мол, у нас — человек видный…

— Думаешь, это существенно? — заинтересовался Павел Алексеевич.

— А как же! Люди себя с гордостью беловцами называют. Командир, дескать, у нас лихой конногвардеец и вообще богатырь. Из уст в уста об этом передают, жителям о твоих подвигах рассказывают. Может, и прибавляют для сочности, — лукаво прищурился комиссар. — Вреда в этом нет. Хорошо, когда бойцы своим генералом гордятся… Это первое. А второе — ошибки всякие в песне с толку сбивают. Какие сабельные полки? Нет таковых, есть сабельные эскадроны. По заказу сработано. Вот и не получилось.

18

За два дня немецкие самолеты не сбросили ни одной бомбы. Зато все деревни, все леса возле населенных пунктов были засыпаны листовками. Сотни тысяч листовок — будто снег выпал на зазеленевшую землю.

Комиссар принес целую стопку, положил перед Павлом Алексеевичем. Тот прочитал:

«БОЙЦЫ, КОМАНДИРЫ, ПОЛИТРУКИ И КОМИССАРЫ ЧАСТЕЙ БЕЛОВА; ПАРТИЗАНЫ!

ВЫ ОКРУЖЕНЫ!

Все наступления, предпринятые для Вашего освобождения, потерпели тяжелые, кровавые поражения. Ваши попытки прорваться через кольцо нашего окружения уже стоили Вам огромнейших, кровавых жертв. Как только начнется немецкое наступление, Вы напрасно пожертвуете своею жизнью.

Подумайте о судьбе 33-й армии и Ефремова.

ВЫ ЕЩЕ МОЖЕТЕ СПАСТИСЬ!

Мы не хотим уничтожения славянского народа и не посягаем на Вашу Жизнь.

КОМАНДИРЫ, ПОЛИТРУКИ И КОМИССАРЫ! Мы знаем, что Вы должны были повиноваться приказу Сталина, но БРОСЬТЕ БОРЬБУ!

Вы нужны освобожденной России. Ваши семьи ждут Вас.

ПОЛИТРУКИ, КОМИССАРЫ, КОМАНДИРЫ И БОЙЦЫ 1-го ГВАРД. КК и 4-го ВДК! ПАРТИЗАНЫ!

Еще есть время, спасайтесь, прежде чем кольцо нашего окружения сожмется и уничтожит живую силу частей Белова.

ПЕРЕБЕГАЙТЕ К НЕМЦАМ!»

— Ознакомился, командир?

— Бойцы рады, наверное, бумага хорошая.

— Да, — с полуслова понял Щелаковский. — Самая подходящая для самокруток. А то ведь совсем плохо — из денег козьи ножки вертят.

— Ну и что ты решил, комиссар? Собирать и сжигать будем эту пропаганду?

— Положено, командир. Да разве их все соберешь — великие тысячи. Пусть уж бойцы для курева, для растопки используют.

— Наши люди здесь такие тяготы перенесли, такого насмотрелись и наслушались, что для них все эти слова пустые, — согласился Белов. — Я о другом думаю. Немцы люди экономные. Просто так, для отчета, они столько бумаги не выбросят.

— Психическая обработка перед близким наступлением?

— Не сомневаюсь, — кивнул генерал.

19

В лесной деревне жил-поживал ничем не примечательный мужичок-середнячок. Роста невысокого, на голове плешь, борода клинышком. Знали его тут с малолетства, зла он никому не доставлял, но и добрых дел за ним что-то не помнили. Возился помаленьку на старости лет в своем хозяйстве. Весной зачастил в лес: то за березовым соком, то лыко драть. Но сколь ни велик, сколь ни глух лес, в нем тоже не все концы скроешь. Случайно увидела одна баба, как встретился мужичок на дальней поляне со своим сыном. А о сыне том ползли недобрые слухи. Раньше работал он токарем в железнодорожном депо. С началом войны взяли на фронт. Долго не приходило от него никаких вестей. А перед Новым годом объявился вдруг в соседнем районе, за Днепром. В немецкой форме и при оружии. Хвастал, будто немцы дадут ему большой пай земли и заживет он в свое удовольствие.

Баба оказалась смекалистой. Вернулась в деревню и ни гу-гу. А вечером рассказала все командиру эскадрона, квартировавшему в крайней избе. Старший лейтенант незамедлительно доложил подполковнику Князеву. Тот сообщил в особый отдел.

За мужичком проследили: все правильно, встречается с немецким агентом, передает ему сведения, а взамен получает для распространения смоленскую газету «Новый путь», которую издают оккупанты.

Для особистов — заурядный случай. Много шпионов, диверсантов, различных соглядатаев засылали гитлеровцы на освобожденную территорию. Ну и, как обычно, решили взять мужичка с сыном на месте встречи.

— Не торопитесь, — возразил Князев. — Я с ними шутку сыграть надумал.

— Нашел, чем шутить, — проворчал особист. Однако, выслушав подполковника, согласился.

И вот в лесной деревушке, где стоял эскадрон, пополз слух: Камышинский полк за отличие на параде получил благодарность от генерала Белова. И разрешено, дескать, гвардейцам отдыхать, пить и гулять всю субботу и все воскресенье, для чего отпущены начальством трофейные продукты. Командир эскадрона такую новость не отрицал. Больше того — пригласил на гуляние всех желающих жителей.

В теплый субботний вечер начались в деревне пляски и песни. Столы стояли прямо на улице, под деревьями. Веселились гвардейцы от души вместе с честным народом. Даже заставу у реки сняли по случаю праздника.

Немцы, конечно, о предстоящем торжестве узнали заранее и наверняка тоже готовились к нему. Во всяком случае было установлено: в эти дни мужичок чаще обычного встречался с сыном. Увиделись они и в субботу, уже в сумерках. Что мог сказать мужичок агенту? Что гуляли гвардейцы вволю, некоторые уже завалились спать, что часовых нет, а сам командир эскадрона уехал отмечать праздник в штаб полка.

Короткая майская ночь пролетела быстро. На рассвете угомонилась деревня. И в это самое время в пяти километрах от нее переправился через речку гитлеровский отряд — не менее двухсот автоматчиков. Выслав вперед дозор, фашисты быстро двинулись по проселку.

В низинах, над болотами стлался плотный туман — тоже на руку немцам. Они не сомневались в успехе. Застанут русских спящими! Один удар — и все будет кончено. Горькое похмелье ждет гвардейцев!

Фашисты, разумеется, и не предполагали, что Аркадий Князев, накануне дважды проехавший верхом от деревни до реки, учел все, даже туман. Он устроил засаду на сухом возвышенном месте, где над молодым ельником высились могучие желтоствольные сосны.

Два спешенных эскадрона были размещены так, что могли разом открыть огонь по всей вражеской колонне и одновременно отрезать ей путь отхода. Наиболее отчаянные бойцы с автоматами и гранатами забрались на деревья, укрылись в густой кроне над самой дорогой. Даже три ручных пулемета установили на соснах, в развилках сучьев.

Немецкий дозор прошел, не заметив засады. Очень уж торопились гитлеровцы.

Наступили самые напряженные минуты. Становилось все светлее. Лес наполнялся щебетанием птиц. Вдали печально подала голос кукушка. Умолкла, начала снова, еще сорвалась, а потом закуковала безостановочно и размеренно. И, наверно, не один боец с тайной надеждой вслушивался в ее голос: много ли лет посулит вещунья?

На проселочную дорогу выпрыгнул молодой зайчишка. Поднялся столбиком на задних лапках, повертел головой, осмотрелся. Не заметил косой, что смотрят на него десятки глаз, принялся зубрить молодую, сочную травку. И вдруг замер, свесил ухо к земле, прислушиваясь, подпрыгнул и задал стрекача.

Из-за поворота появилась колонна.

Немцы шли быстро, придерживая автоматы. Некоторые расстегнули воротники мундиров, закатали рукава выше локтей. Тяжелое дыхание, топот…

Резко хлопнул выстрел ракетницы. И тотчас словно рухнули сотни могучих деревьев. Ошеломленные треском, грохотом, воем раненых, фашисты замерли. Свинцовый ливень хлестал сверху, справа, слева, сзади, Множество гранат разом взорвались в плотной колонне. Обезумевшие гитлеровцы с криком бросились в лес, навстречу гибели…

Минут через десять все было кончено. Кое-где звучали еще отдельные выстрелы. Стонали раненые. Возбужденно перекликались гвардейцы.

Аркадий Князев, сдвинув на затылок кубанку, расхаживал по дороге, осматривал убитых, отдавал распоряжения:

— Вызывайте коноводов. Два взвода пусть останутся, уберут этих… А то ни пройти, ни проехать… Пленных в штаб дивизии.

— Товарищ подполковник, у нас четверо раненых, — доложил совсем еще юный лейтенант — командир эскадрона Стефанов. — И один сержант-пулеметчик насмерть. Который на дереве был. Всего изрешетило.

— Как так?

— Немец со страха, видать, магазин вверх разрядил.

— Заберите с собой, похороним с почестями. — Князев хлестнул ногайкой по сапогу, — А этим, которые веселились в деревне, передайте приказ: пусть отдохнут, чтобы к шестнадцати ноль-ноль были в полном порядке. Сам проверю.

Сказал и замер, прислушиваясь: лес опять наполнился веселым щебетом птиц. В лучах солнца, наискосок пробивавших зеленые кроны, легким туманом висел голубоватый пороховой дым и мелькали яркие, пестрые бабочки.

Теперь, после боя, можно было и кукушку спросить: сколько еще лет впереди? Но кукушка, испуганная выстрелами, молчала.

Часть седьмая

Через линию фронта

Занятый текущими делами, решая ежедневно десятки неотложных вопросов, Павел Алексеевич неотступно думал о главном — о будущем. В короткие часы отдыха, просыпаясь среди ночи, он снова и снова пытался мысленно заглянуть вперед.

Его группа войск занимала выгодный плацдарм, с которого можно двигаться на запад. Для фашистов это — опасная, болезненная заноза, вонзившаяся глубоко в ткань гитлеровских армий. На четыреста километров протянулась вокруг освобожденных районов линия фронта. Комиссар Щелаковский утверждал, что на такой территории может поместиться целое государство — Голландия, например. И, конечно, враг не пожалеет сил, чтобы вытащить «занозу», высвободить свои соединения для летних наступательных операций.

Почти четыре месяца прошло с тех пор, как генерал Белов привел в немецкий тыл свои дивизии. Потом было много крупных и мелких боев, многие воины пали смертью храбрых на заметенных снегом полях. При всем том группа войск не только не уменьшилась, а значительно выросла. Около тридцати тысяч человек насчитывалось в ней к середине мая.

По существу, у Белова была целая армия, очень пестрая по своему составу. Основу ее составляли 1-я и 2-я гвардейские кавалерийские дивизии и 4-й воздушно-десантный корпус генерала Казанкина. 329-я стрелковая дивизия быстро восстанавливала свои подразделения и надежно прикрывала группу со стороны Вязьмы. Этой дивизии помогал 1-й отдельный партизанский полк майора Жабо. Завершено было формирование 1-й и 2-й партизанских дивизий, они превратились в полноценные соединения. Кроме того, в распоряжении Белова имелся батальон противотанковых ружей, танкисты, саперы и различные специальные подразделения.

Силы немалые. Но и фронт огромен. Надо распределить войска так, чтобы на любом направлении противник всегда встретил решительный отпор. У немцев базы, аэродромы, резервы — под рукой. А у Белова ни складов, ни запасов, все «на основе самодеятельности», как говорил Щелаковский.

Войска устраивали завалы на лесных дорогах, минировали танкоопасные направления, сооружали оборонительные рубежи. Однако Павлу Алексеевичу было ясно: когда немцы начнут решительное наступление, группа не сможет продержаться долго. Да и вообще, какой смысл сохранять во вражеском тылу плацдарм, не используя его для активных действий?

Надо наступать самим, надо бить противника, согласуя удары с тыла и фронтальные атаки наших войск. Эта истина понятна была всем, но лишь немногие офицеры знали о том предложении, с каким обратились в Военный совет фронта генерал Белов, комиссар Щелаковский и пачштаба Вашурин. Выдвинув смелый, хорошо продуманный план, они рассчитывали осуществить его в основном своими силами.

Когда конница ушла в рейд, за Варшавским шоссе осталась почти вся дивизионная артиллерия, дивизионные тылы, некоторые боевые подразделения и даже один кавалерийский полк. Их отвели в район Калуги. Туда направлялись маршевые эскадроны, возвращались из госпиталей вылечившиеся воины. Поступала техника, положенная по штату.

Еще в декабре Белов неоднократно просил включить в корпус третью по счету кавалерийскую дивизию или хотя бы бригаду, чтобы у командира всегда был надежный резерв. И вот с марта в состав его соединения вошла 7-я гвардейская кавалерийская дивизия, которая тоже прибыла под Калугу. Там образовался второй состав корпуса. Он был сильнее первого, состоял из трех полностью укомплектованных гвардейских кавалерийских дивизий с приданной техникой и насчитывал около двадцати пяти тысяч солдат и офицеров. Командовали вторым составом заместители Белова: сначала генерал И. А. Плиев, затем генерал М. Д. Борисов.

Это и учитывал Павел Алексеевич, выдвигая предложение о решительном наступлении. Операция представлялась ему так. 50-я армия генерала Болдина, отдохнувшая и пополненная, захватывает наконец отрезок Варшавского шоссе и прочно удерживает его. Через образовавшийся коридор на освобожденную территорию вводится весь второй состав корпуса. Вместе с ним — механизированные войска и несколько стрелковых дивизий. Этот мощный кулак обрушится на Ярцево и выполнит задачу, поставленную перед Западным фронтом еще в январе: отрежет всю ржевско-вяземскую группировку противника.

План был настолько реален, что не вызывал никаких возражений Жукова. Речь шла лишь о сроках, о тех силах, которые нужно привлечь к операции.

Белов просил принять окончательное решение как можно скорее, чтобы упредить наступление гитлеровцев. Разведка сообщала, что количество вражеских войск увеличивается с угрожающей быстротой. Немцы создавали ударную группировку возле районного центра Всходы, как раз там, где расстояние между беловцами и 50-й армией было самым коротким.

В ночь на 9 мая Павел Алексеевич опять приехал на аэродром, чтобы встретить посланца Жукова — начальника оперативного отдела штаба Западного фронта генерал-майора С. В. Голушкевича. Представители с Большой земли появлялись в тылу врага не часто, старались поскорей закончить дела и вернуться обратно. С непривычки очень уж неуютно чувствовали себя за линией фронта. Павел Алексеевич относился к подобным посетителям с насмешливой иронией. Но тут — человек от Жукова. И не кто-нибудь, а заместитель начальника штаба фронта.

С Голушкевичем генерал Белов не был знаком, хотя немало слышал о нем, как об умелом и самостоятельном штабном работнике. Встретил его возле самолета, едва приземлился грузный ТБ-3. Обстановка была не очень приятная. Недавно прошел мокрый снег с дождем. Холодно, скользко. Ночь темная. Стонут раненые, привезенные — для эвакуации. За лесом багровые всплески. — там догорает «Дуглас», сбитый немецкими истребителями. Для Павла Алексеевича все это привычно, а каково новому человеку, который попал сюда прямо из тихого кабинета?!

Голушкевич, зябко поводя плечами, шагал по мокрому полю. Шумно втянул носом воздух.

— Запах какой неприятный.

— Днем немцы с воздуха горючей жидкостью аэродром поливали.

— Ясно, — сказал Голушкевич и усмехнулся: — Впрочем, у вас тут, вероятно, всегда паленым пахнет?

— Да уж, место бойкое, — весело ответил Белов, проникаясь симпатией к штабнику, явно не лишенному чувства юмора.

В маленькой, полной тараканов избушке лесника Голушкевич неторопливо осмотрелся, снял шинель и повесил ее на гвоздь. Зачерпнул ковшом воды из ушата, напился и сел к столу.

— Дел у нас, Павел Алексеевич, много, разговор большой. Начну с конца. Товарищ Жуков меня два часа инструктировал перед полетом. Что надо передать, что узнать, что согласовать. А когда убедился, что задачу я уяснил, добавил в завершение: как прилетишь, скажи Белову — привет от Жоры. Он поймет.

— Спасибо. Приятно; когда человек помнит прошлые времена.

— Учтите, Павел Алексеевич, — полушутя продолжал Голушкевич. — Сколько я знаю товарища Жукова, он никого такой чести не удостаивал. По радио вас ругает, а в штабе в пример ставит. Он говорит: от Белова я могу требовать невозможного.

— Хлопотно, знаете ли, иметь такую репутацию.

— Но, согласитесь, все же приятно. А теперь, Павел Алексеевич, о главном, — посерьезнел Голушкевич. — Рад сообщить, что ваше предложение положено в основу нового замысла по окружению и разгрому противника на Западном стратегическом направлении. Выделяются резервы — артиллерия и авиация. Вам будут приданы механизированные войска. Пятидесятая армия начнет наступление не позже пятого июня.

— Хорошо, что появилась чёткая перспектива, — сказал Белов. — Но опасаюсь — немцы могут нанести удар раньше нас.

— Даже в этом случае операция не будет отложена. Подготовка к ней идет полным ходом. Московское направление по-прежнему остается решающим. И ваша главная задача — любой ценой удерживать освобожденную территорию, пока Болдин начнет наступление. Затем в дело будут введены крупные силы двух смежных фронтов, и мы добьемся того, что не могли сделать зимой. Ваш плацдарм в тылу врага — один из залогов успеха. Товарищ Жуков уверен, что еще месяц вы сможете продержаться.

— И все-таки чем скорее, тем лучше. Земля подсыхает, ночи стали короткими. Для немцев самое благоприятное время. Все данные говорят о том, что они начнут атаки в ближайшие дни.

2

Павел Алексеевич «ехал в свое удовольствие», как он говаривал. Выносливый умный конь, непыльная дорога, на душе светло и спокойно. Лучший отдых. Давно, еще будучи командиром эскадрона, любил он скакать по просторной степи, словно бы лететь над волнующимся разнотравьем. И всаднику и коню приятно. С годами «ездить в свое удовольствие» доводилось все реже. Не было свободного времени, да и не всегда удобно раскатывать по полям и весям ни с того ни с сего, без определенной цели. Тем радостней было вырваться наконец куда-нибудь на пустынный проселок, скакать, слившись воедино с конем. Груз забот сваливался в такие минуты, и сил прибавлялось, и думалось лучше.

В тылу врага у него впервые, пожалуй, появилась возможность проехать без спешки, любуясь весной. Вчера он много и хорошо поработал: инспектировал партизанскую дивизию, осмотрел машинно-тракторную станцию, где восстанавливали танки. Потом обстоятельно беседовал с заместителем председателя Смоленского облисполкома, который специально прилетел с Большой земли на освобожденную территорию, чтобы руководить весенне-полевыми работами.

Белов был доволен. Перспективы в общих чертах ясны, подготовка к летним боям идет полным ходом. Неприятностей и забот войска причиняют врагу много… Ну и денек выдался, редкий для нынешнего хмурого мая: с утра сияло горячее солнце, ярко зеленела трава, глянцевито блестели молодые листья деревьев. Луг пестрел цветными узорами, словно большой ковер.

До штаба корпуса, куда возвращался Павел Алексеевич, было километров тридцать. Он пускал коня полным махом, пересекая открытые опасные места. Когда ж дорога вилась вдоль опушки или углублялась в лес, давал Победителю отдохнуть. Конь шел легко, словно не чувствовал седока. Оно и верно: без зимних доспехов всадник полегче. Да и кони окрепли на сочной траве. Недаром говорят в народе, что майская роса — лучше овса. Испокон веков Никола-теплый считается праздником конюхов. Лошади на подножном корму. И ребятишкам удовольствие — в ночное ездят…

Впереди рысил полувзвод охраны. Бойцы весело переговаривались, радуясь теплому дню и легкой дороге. На опушке затихли, прислушиваясь к птичьим голосам. Невообразимый гомон стоял в гуще листвы. Писк, щелканье, треск, обрывки рулад, горловой клекот и даже вроде бы кудахтанье доносились оттуда.

— Во прорва какая налетела! — восторженно сказал кто-то. — Вечером петь начнут — растаешь!

Павлу Алексеевичу эти хаотичные — вразнобой — звуки напомнили оркестр перед началом концерта, когда музыканты пробуют инструменты. Короткая соловьиная трель — словно смычком по скрипке…

— Товарищ генерал, может, влево возьмем? — предложил начальник особого отдела, скакавший на полкорпуса сзади.

— Почему так?

— Да вон женщины в поле работают. И красноармейцы с ними. Лишние глаза.

Павел Алексеевич на секунду заколебался. И сам он, и все сопровождавшие его люди одеты одинаково: пилотки и плащ-палатки. Знаков различия не видно…

— Товарищ генерал, лицо ваше многим известно. — За год, проведенный вместе, особист без слов привык понимать Белова. — А вчера опять лазутчиков взяли. С радиостанцией. Признались — на вас были направлены.

— Что, цену немцы надбавили? — усмехнулся Павел Алексеевич.

— Сотня гектаров земли, десять коров и десять пудов соли за вашу голову. А за живого приплата деньгами. До ста тысяч подняли.

— И много желающих?

— Желающие всегда найдутся, — хмуро ответил особист. Этот медлительный украинец за время рейда сильно переменился. Осунулся, стал энергичней, подвижней. Дел у него тут, в тылу врага, много. Павел Алексеевич считал особиста хорошим работником. Видимо, и непосредственное начальство придерживалось такого же мнения: недавно его произвели в подполковники.

Особист не любил дальних поездок, предпочитал оставаться в штабе, но теперь, в мае, повсюду следовал за Беловым, хотя и с явной неохотой, всем своим видом показывая: служба, дескать, велит.

Павел Алексеевич знал: это с Большой земли тревожат подполковника, заставляют лично оберегать генерала. Начальники особиста, сидевшие в глубоком спокойном тылу, не могли, наверно, уяснить: что же это такое происходит в группе Белова? Сколько частей в начале войны попало в окружение, не всем удалось вырваться, некоторые были рассеяны, а Белов давно во вражеском кольце и не только не разгромлен, но и в несколько раз увеличил свои силы. Что это? Удачное стечение обстоятельств? Выдающиеся способности?.. Как отнестись к такому необычному факту, что генерал Белов планирует удары по немцам, предлагает ввести на освобожденную территорию дополнительные войска? Над всем этим следует думать и думать…

Сегодня подполковник хмурился больше обычного. Ни яркий денек, ни поездка не радовали его.

Белов придержал Победителя, поехал стремя в стремя. Спросил:

— Скверные новости?

— Не у нас, — негромко ответил подполковник. Оглянулся. Адъютант отстал: не слезая с коня, ломал ветки цветущей черемухи. Полувзвод шел метров на сто впереди. Никто не мог их услышать. — Ориентировка получена: под Ленинградом вторая ударная армия в тяжелом положении оказалась.

— Отступает?

— В мешке. Много пленных фашисты взяли…

У Павла Алексеевича дрогнули плечи. Плен — самое страшное, хуже смерти. А в тылу врага столько непредвиденных случайностей… Даже ложась спать, Павел Алексеевич не расставался с маленьким пистолетом. Удобная игрушка легко помещалась в кармане. Всего три патрона, зато бой безотказный. С близкого расстояния — наверняка…

— Хотел, чтобы вы знали, — пояснил подполковник.

— Действительно, очень плохая новость. И для вас, и для меня.

— Надо бы дислокацию штаба сменить, товарищ генерал, а? Трое суток в одной деревне. Боюсь, засекла агентура.

— И погода летная. Пробомбить могут неожиданно, как под Первое мая было, — согласился Белов.

Пришпорив коня, их нагнал улыбающийся адъютант с букетом черемухи. Подполковник умолк, придержал свою лошадь и поехал следом за генералом.

3

Выполнив боевое задание, взвод парашютистов 8-й воздушно-десантной бригады возвращался в свою часть. Двигались лесом. Не переставал нудный дождик, с деревьев капало. Усталые промокшие люди торопились добраться до теплых сухих землянок. И вдруг — остановка. На одной из полян десантники обнаружили большой вооруженный отряд. Вроде бы партизаны. Командир взвода оставил парашютистов в зарослях кустарника, а сам пошел выяснить, что это за отряд. Потребовал, чтобы его провели к начальству. Возле небольшого шалаша увидел пожилого человека, назвавшегося полковником Рогожиным. Командир взвода представился и доложил, куда направляется. Спросил:

— Разрешите узнать, что вы здесь делаете?

— Выполняем особое задание генерала Белова, — ответил Рогожин.

Разговаривая, командир взвода прикинул, сколько бойцов на поляне. Никак не меньше трехсот. Форма почему-то новенькая, недавно со склада. И странная: курсантские мундиры со стоячими воротниками, с одним рядом светлых пуговиц. На головах — каски, за спиной у многих ранцы. Словно училище на занятие в лес вышло. Такой формы нет ни у кавалеристов, ни у десантников, ни у партизан.

«Не обмялись еще. Наверно, недавно прибыли к нам», — подумал командир взвода. Возвратился к парашютистам, и десантники двинулись дальше по узкой лесной тропинке.

Вскоре из кустов появился запыхавшийся старшина с треугольниками на петлицах. Озираясь, жестом подозвал командира.

— В чем дело? — спросил тот.

Старшина произнес быстрым шепотом:

— Вы знаете, с кем разговаривали на поляне? Это — белогвардейский полковник. Он ведет диверсантов. Завтра немцы начнут наступление, а диверсионный отряд должен захватить в плен Белова и уничтожить его штаб. Я советую вот что. Можно незаметно подобраться к поляне с другой стороны. У вас ручной пулемет, автоматы. Как только откроете огонь, все разбегутся, я уверен. Люди набраны в лагерях военнопленных, пошли к Рогожину, чтобы не умереть с голоду. А против своих воевать не станут…

Силы были неравными. Отряд Рогожина раз в двадцать больше. К тому же командир взвода опасался ловушки. Однако искренний тон старшины внушал доверие. Взводный решился напасть на диверсантов, но сперва отправил командиру бригады подробное донесение, в котором просил прислать подкрепление.

Маскируясь среди кустов, парашютисты незаметно заняли позицию на краю поляны. Старшина указал главные цели: самого полковника, двух немецких офицеров, переодетых в советскую форму, и других начальников из вражеского отряда.

Парашютисты открыли дружный огонь. Ошеломленные диверсанты бросились врассыпную. Бойцы начали вылавливать их. А вскоре к месту боя подоспели две роты, присланные командиром бригады. Они прочесали лес. Почти все диверсанты были пойманы или уничтожены.

Выяснилось, что полковник Рогожин вел свой отряд к деревне Подлипки, где, по его сведениям, размещался штаб Белова. Только сведения эти давно устарели. Наученный горьким опытом, Павел Алексеевич часто переезжал из одной деревни в другую.

Кроме отряда Рогожина немцы заслали на освобожденную территорию еще несколько крупных диверсионных групп. Задание у всех одно: громить советские штабы в тот день, когда фашисты начнут наступление, нарушать связь, сеять панику.

Взятые в плен гитлеровские офицеры дали на допросах ценные сведения. Они сообщили, что в ближайшее время по войскам Белова нанесут удары два немецких корпуса, которые имеют в своем составе танковые дивизии. Со стороны Дорогобужа будут действовать части, сформированные из советских военнопленных. Боеспособность их невелика, они используются для того, чтобы отвлечь внимание Белова от главного направления.

Первая цель фашистов — раздробить группу советских войск, отрезать от главных сил воздушно-десантный корпус и покончить с ним. После этого всей массой обрушиться на гвардейские и партизанские дивизии.

Войска Белова должны быть уничтожены — такова задача, поставленная высшим немецким командованием.

Среди помощников полковника Рогожина был опознан некто Богатов Алексей Матвеевич. Имея майорское звание, он до недавних пор служил в 160-й стрелковой дивизии, входившей в группу генерала Ефремова. Когда положение группы стало критическим, Богатов переметнулся к гитлеровцам, согласился служить им. Немцы без промедления посадили майора в самолет и отправили в разведцентр куда-то под Кенигсберг. Там он получил соответствующий инструктаж и через сутки был доставлен обратно.

Захватив радиостанцию, Богатов отправился в тот район, где еще сражалась группа Ефремова. Немцы очень хотели взять в плен советского генерал-лейтенанта и надеялись, что Богатов поможет им. Действительно, предатель разыскал лесную деревушку, в которой находился Ефремов, и связался по радио с гитлеровцами. Немцы сразу направили туда крупные силы. Отряд командарма был взят в кольцо…

Так узнал Павел Алексеевич еще одну подробность гибели старого друга. Такую же участь, вероятно, фашисты готовили и ему самому.

Штаб фронта приказал доставить майора Богатова на Большую землю. Там он понес бы заслуженное наказание. Но судьба распорядилась иначе. Охранял Богатова тот самый старшина, который помог разоблачить диверсантов. И вот через несколько суток, ночью, когда воздушно-десантный корпус пробивался из окружения, вспыхнул короткий жестокий бой в лесу. Парашютисты бросились в атаку. Вражеская пуля сразила старшину. А предатель скрылся, воспользовавшись темнотой и неразберихой.

4

На рассвете 24 мая Павел Алексеевич проснулся от далекого приглушенного грохота. Подумал — гроза. Но грохот повторялся снова и снова, размеренно и все с той же силой.

Охваченный тревогой, генерал снял телефонную трубку:

— Зубов? Это у вас?

— Так точно, товарищ сорок пятый. Артиллерийская подготовка. Массированный огонь из орудий и минометов по переднему краю.

Зазуммерил другой телефон.

— Докладывает майор Жабо. На участке моего полка враг начал артиллерийскую подготовку.

Появился заспанный адъютант. Молча положил перед генералом радиограмму. Командир воздушно-десантного корпуса, державшего оборону восточнее реки Угры, сообщил, что противник ведет сильный артиллерийский огонь.

Накинув плащ-палатку, Белов вышел на улицу. Утро начиналось мокрое, хмурое. Низко ползли серые тучи. Сеял мелкий холодный дождь.

«Хорошо, — поежившись, подумал Павел Алексеевич. — Немцы не смогут поднять авиацию».

Холод успокаивал, ровней билось сердце, начало утихать возбуждение. Ничего сверхъестественного, собственно, не произошло. Разве не ожидал он вражеского наступления? Только вчера беседовал об этом со Щелаковским, и комиссар сказал: «Да, Павел Алексеевич, многих мы выручали, многим помогали, а кто нам помогать будет?!»

Была надежда, что немцы затянут сроки, ожидая хорошей погоды. Но они, значит, решили не ждать. А 50-я армия ударит по противнику лишь через десять дней. Если вообще ударит. Есть сведения, что из ее состава изъяты несколько дивизий для переброски на юг…

Павел Алексеевич не торопясь, по-будничному позавтракал и выпил чай. Он знал, что на него смотрят сейчас подчиненные, его настроение передается им: он просто обязан подавить в себе ту напряженность, ту тревогу, которые появляются даже у самых опытных военачальников, когда враг переходит в наступление, когда нет точных сведений о развитии событий и общая обстановка еще не ясна. Чем скорее восстановится в каждом человеке, во всем штабе деловой, спокойный настрой, тем лучше.

К полудню начала вырисовываться картина развернувшегося сражения. Как и предполагал Белов, главный удар фашисты нанесли возле райцентра Всходы. После артиллерийской подготовки двинулись в атаку густые цепи пехоты с большим количеством танков — они ползли среди атакующих группами по пятнадцать — двадцать машин. Вся эта лавина обрушилась на 6-й партизанский полк, занимавший первую линию обороны. Полк не выдержал, отступил, рассеялся в лесу. Командир и комиссар погибли.

Начало оказалось удачным для гитлеровцев. И все же, несмотря на подавляющее превосходство, решающего успеха фашисты добиться не смогли. Они продвинулись на несколько километров и оказались перед главной линией обороны, которую занимал 8-й гвардейский кавалерийский полк подполковника Высоцкого. Здесь немцы вынуждены были остановиться, снова готовить атаку.

Белов не надеялся на то, что Высоцкий сможет долго оборонять свой рубеж. Слишком велика разница в силах. Немцы, конечно, и завтра будут добиваться победы именно здесь, на всходском направлении. Но за ночь туда подойдут и наши резервы.

Однако события развивались стремительней и хуже, чем предполагал генерал. К вечеру фашисты не только не ослабили натиск, а ввели в бой новые части. Незадолго до сумерек они еще раз атаковали село Всходы, выдвинув вперед таран из тридцати танков с десантом на броне. Несколько вражеских машин подожгли из своих длинноствольных ружей бойцы противотанковой роты, несколько машин было подбито гранатами, и все-таки отразить натиск не удалось. Полк Высоцкого оставил районный центр и отошел за Угру. Преследуя кавалеристов, немцы переправились через реку и повели наступление на разъезд Дебрянский, отсекая от главных сил группы воздушно-десантный корпус.

Генерал Казанкин одну за другой слал Белову радиограммы, доносил: положение десантников все более осложняется.

Поздно вечером Павел Алексеевич приказал отправить на помощь Казанкину два гвардейских кавалерийских полка. За ночь окончить создание нового оборонительного рубежа с центром в деревне Мытищино.

Навстречу прорвавшимся гитлеровцам были брошены лучшие силы: кавалерийский полк Князева, усиленный танками старшего лейтенанта Кошелева.

5

Аркадий Князев как должное воспринимал, что его всегда посылают на самое трудное дело. Ему даже нравилось это. Доверие начальства укрепляло веру в собственные силы. И по характеру своему не мог он держаться в стороне от главных событий.

В кругу друзей любил Аркадий порассуждать о жизни. «Главное не закисать, ряской не покрываться, — говорил он. — Ровной дороги не жди, чем труднее, тем интереснее. Тебя гнут, а ты выпрямляйся. Горечь кипит, а ты тряхни чубом, дай плясовую. Смерть в глаза, а ты смейся. Тогда ты мужчина. А так — кисель овсяной: и вид невзрачный, и оскомина от кислятины».

Во всем корпусе он один, наверно, почти всю зиму щеголял в хромовых сапогах со шпорами, обувал валенки лишь в самые трескучие морозы. Товарищи подшучивали: «Ты что же, Аркадий, спасовал, значит?! Где твои хромовые?» Он отвечал серьезно: «В тепле сапоги держу, чтобы кожа не перемерзла. Потрескается, где другие возьму?!»

Об этом он вспомнил почему-то сейчас, по дороге к передовой. С улыбкой покосился на сапоги: можно смотреться в них, словно в зеркало. Все кругом тусклое, серое, а сапоги так и светятся.

Утро наступало холодное, но без дождя. Кое-где среди облаков виднелись голубые просветы. Значит, жди авиацию. Правда, летчики просыпаются не вместе с солнцем. Пока встанут, пока позавтракают… Впереди еще два или три спокойных часа. За это время полк спешится, примет боевой порядок, сблизится с противником. Тогда и авиация будет менее опасна.

И вдруг на опушке — выстрелы! Князев пришпорил коня, галопом проскочил лес. Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить обстановку. У развилки дорог головная походная застава столкнулась с немцами. Фашистов было человек двести. Они так и стояли колонной: тот, кто командовал ими, еще колебался — развертываться для боя или продолжать марш?

Князева разозлило спокойствие гитлеровцев: идут, сволочи, как на прогулке, как по своей земле — даже дозорных не выслали! Ну тем хуже для них!

Полк уже выдвинулся на опушку. Сабельные эскадроны быстро развертывались по краю леса. Лошади пофыркивали, тревожно прядали ушами, слыша близкие выстрелы.

«Успею! Рискну!» — думал Князев.

Торжественным, ликующим голосом, словно любимый запев, взметнул он команду:

— Направление атаки на отдельный сарай! Направляющий эскадрон второй; третий уступом влево; четвертый во втором эшелоне за первым!.. Шашки к бою! Рысью ма-а-рш!

Сам не сдержался, поскакал со вторым эскадроном, разыскивая глазами немцев: вон они, уже заметили конницу, разворачиваются в цепь, падают.

— Вперед! — крикнул он, выхватив клинок и пуская коня в карьер. Слышал за собой грозный гул катящейся лавы, видел шарахавшуюся толпу немцев и уже чувствовал, понимал: это победа! Радость вспыхнула в нем, и он, задыхаясь от встречного ветра, от счастья, готов был всю оставшуюся жизнь отдать за минуту такого полета!

Немец-унтер знал, как укрыться от шашки: присел, двумя руками вскинув над головой винтовку. Но конь, воедино слитый с всадником, сбил немца грудью, крутнулся на месте, и Князев, свесившись с седла, рубанул гитлеровца вдоль спины: кровяная полоса перечеркнула серый мундир.

Фашисты метались, не оказывая сопротивления. Всадники настигали их среди кустов. Слышался лошадиный храп, вопли, редкие выстрелы.

Князев, остывая, выругал себя: зачем так увлекся?! Галопом погнал коня на возвышенность, к опушке. Оттуда и без бинокля видна была длинная колонна гитлеровцев, выползавшая из-за поворота дороги километрах в трех от леса. Головные подразделения фашистов уже рассыпались в цепь.

— К пешему бою, слезай! — закричал Князев. Команду его подхватили несколько голосов, она покатилась все дальше и дальше. На взмыленной лошади пронесся мимо старший лейтенант Валерий Стефанов — совсем еще юный, восторженный, быстрый. Его эскадрон спешивался тут, на возвышенности. Коноводы уводили в лес лошадей.

На поле не осталось всадников. Только трупы валялись среди кустов. Множество серых трупов на молодой яркой траве. Возле дороги вскидывалась, пытаясь подняться, раненая лошадь. Князев болезненно поморщился, показал глазами бойцу. Тот поднял карабин, прицелился, выстрелил. Лошадь затихла.

Немцы приближались. За их цепью появились черные, с большими крестами на башнях, машины.

— Товарищ подполковник, танки!

— Ну и что?! — процедил Князев. — Где представитель наших танкистов? Ага, тут! Лесной мысок видишь перед оврагом? Выдвигайся по просеке, за мыском фрицы тебя не увидят. Замаскируйся и жди. Как подставят борта — не зевай!

Танкист убежал к машинам, а Князев пошел к артиллеристам, сам показал, где развернуть батарею.

Немцы не торопились, готовя атаку, чтобы сразу нанести решающий удар. Вероятно, они не рассчитывали на сильное сопротивление. Опушка леса была пуста, гвардейцы отвечали редким огнем. Покружился над позициями полка двухфюзеляжный разведчик и тоже ничего примечательного не обнаружил. Даже траншей не было на этом участке.

Фашисты действовали тем же способом, что и вчера. Пустили вперед две группы танков, по десять штук в каждой. Следом валила пехота. По танкам открыла огонь полковая батарея. Снаряды ее не пробивали лобовую броню. Машины с лязгом неслись к опушке. Отстала только одна, у которой распласталась гусеница.

Но вот из леса, клином выпиравшего в поле, ударили советские танки. Они били с места, хорошо видя цель. Сразу вспыхнули две вражеские машины на левом фланге. Еще одна сбавила ход и начала вилять из стороны в сторону, будто слепая. Четвертая с полного разбега замерла на месте, над ней взметнулся черно-багровый столб пламени.

За несколько минут фашисты потеряли восемь боевых машин. Остальные разом повернули обратно. Немецкая артиллерия, прикрывая их отход, принялась молотить по чем попало — танковую засаду враг так и не обнаружил.

— Ничего, неплохо денек начался, — сказал Князев, глядя на истекающие дымом немецкие танки. — Теперь фрицы крепко почешутся, прежде чем снова в атаку полезут!

…Удачные действия подполковника Князева, который неожиданно для врага появился на фланге наступающей группировки, заставили немцев не только остановиться, но и попятиться назад, к селу Всходы. Испугались фашисты — как бы не отсекли их на западном берегу Угры.

За три дня боев с войсками Белова гитлеровцы потеряли семьдесят танков. Урон был ощутимый, напор врага заметно ослаб. Воздушно-десантный корпус с помощью гвардейцев вырвался из уготованного ему кольца и присоединился к главным силам. Все войска вновь были вместе. Подавшись немного на запад, группа Белова опять имела сплошной фронт обороны и хорошо подготовленные рубежи в тылу.

Больше того: Белов еще не ввел в бой свои основные резервы. Ожидая приказа, укрывалась в лесах 1-я гвардейская кавалерийская дивизия, имевшая четыре с половиной тысячи человек. В полной готовности находились шесть тысяч парашютистов и две тысячи бойцов 1-й партизанской дивизии. Павел Алексеевич, берег эти соединения для главного, решающего момента.

Атаковать продолжали немцы, хотя общая обстановка в районе группы Белова складывалась в пользу советских войск. 4-й и 43-й немецкие пехотные корпуса, наступавшие на освобожденную беловцами и партизанами территорию, повернулись фронтом на север и северо-запад, оставив против 50-й армии только заслоны. Генерал Болдин вполне мог бы раздробить их. А Белов ударил бы ему навстречу, бросив в бой свои сильные резервы. Немцы оказались бы между молотом и наковальней.

Однако день проходил за днем, но о наступлении 50-й армии никто больше не вспоминал. Павел Алексеевич довольно скоро понял, в чем дело. На юге, в районе Харькова, немцы добились большого успеха. Туда, естественно, было приковано внимание Ставки, туда отправлялись резервы… Тем более, казалось, надо воспользоваться шансами на успех и нанести врагу поражение здесь, на Западном фронте. Однако у высшего командования были какие-то свои соображения. Может, оно не хотело перемещать центр боевых действий ближе к Москве? Во всяком случае на запросы об оперативных перспективах штаб фронта не отвечал. Стало ясно, что планировавшаяся наступательная операция проводиться не будет.

Продолжать дальнейшую борьбу в тылу врага не было смысла. И думать теперь следовало не о разгроме фашистов, а о том, как спасти собственные войска.

— Зря терзаешься, командир, — сказал Щелаковский, уловивший перемену его настроения. — Не тебе рассказывать, сколько неприятностей причинили мы гитлеровцам, сколько вражеских сил на себя оттягивали и продолжаем оттягивать. Ради этого стоило перенести все трудности.

— Не спорю. Но мы можем сделать гораздо больше, — ответил Белов. — Могли бы сделать, — поправился он.

6

Начальник генерального штаба германских сухопутных сил генерал Гальдер записывал в служебном дневнике:

24.5.42 г. Наступление группы армий «Центр» против русского кавалерийского корпуса генерала Белова привело к хорошим результатам. Противник упорно обороняется. Усилилась деятельность его артиллерии.

26.5.42 г. В полосе группы армий «Центр» наступление против войск Белова из-за метеорологических условий развивается весьма медленно. Противник подтягивает сюда силы из Дорогобужа.

28.5.42 г. Кольцо вокруг основных сил кавалерийского корпуса Белова замкнуто войсками 4-й армии.

У Павла Алексеевича не было сомнений в том, что немцы решили полностью уничтожить его группу. Свой замысел гитлеровцы осуществляли планомерно и методично. Четыре фашистские дивизии, вместе с охранными и вспомогательными частями, образовали вокруг освобожденной территории сплошной фронт, перекрыв все дороги, укрепившись на господствующих высотах. Эти войска упорно теснили беловцев, постепенно сжимая кольцо. И в то же время специальная группировка из трех вражеских дивизий наносила удар за ударом, стремясь разрезать на части освобожденную территорию, раздробить силы Белова.

Имея большой перевес, гитлеровцы все же продвигались медленно. За восемь суток боев на главном направлении фашисты прошли всего двадцать километров. Но, не добившись решительного перелома, немцы достигли другого непрерывными ударами авиации, танков и артиллерии и значительно обескровили советские войска, измотали резервы.

Павел Алексеевич с тревогой думал о том, что еще неделя таких боев — и все будет кончено. Вступал в силу простой и безжалостный закон войны — закон численного превосходства.

7

Батальон десантников окопался в поле, перекрыв большак на совхоз Алексино. Бойцы хорошо замаскировали позиции ветками и травой. За спиной парашютистов стояли в перелеске семь танков старшего лейтенанта Кошелева.

Танкисты отдыхали после ночного марша. Сам Кошелев дремал, прислонившись к стволу березы. Ждал, когда вернется разведка.

Заместитель комбата инженер Гамбург вылез из танка и остановился рядом со старшим лейтенантом, глядя на его лицо. Похудел Василий Матвеевич за последние дни, щеки ввалились, заметнее стало, какой большой у него рот…

По плечу Кошелева полз рыжий муравей. Доберется до шеи — укусит. Гамбург снял его. От легкого прикосновения старший лейтенант вздрогнул, открыл глаза:

— Что? Разведка?

— Нет еще. Муравей хотел тебя цапнуть. Да ты не вставай.

— Хватит, взбодрился уже. Пойду на большак, посмотрю, что там, — вскочил на ноги Кошелев.

С раннего утра по дороге отступали подразделения кавалеристов. Сначала прошли обозы, потом потянулись небольшие группы легко раненных бойцов. Не задерживаясь, проследовала мимо танкистов батарея с пустыми зарядными ящиками. И вот к полудню дорога совсем обезлюдела. Быстро приближалась стрельба.

С башни своего КВ смотрел Кошелев на лес, из которого выбегал большак. Там мельтешили всадники. Появились разведчики-мотоциклисты. Над ними взвилась красная ракета.

— По машинам! — скомандовал Кошелев и наклонился над люком, — Немецкие танки! Сейчас пойдем.

Внизу, в недрах стальной громадины, зарычал двигатель.

От леса, преследуя отступающих, приближалась цепь немецких солдат. Парашютисты открыли по ней огонь. Но на краю леса развертывалась уже вторая цепь: фашисты выстраивались повзводно небольшими клиньями — одно отделение впереди, два справа и слева уступом назад.

Вытянувшись в боевую линию, выдвинулись на поле десять вражеских танков. За ними потекла-побежала пехота.

— Вперед! — скомандовал Кошелев и закрыл люк.

Могучий КВ с ревом пополз через кусты на открытое место. Кошелев не торопил водителя. Танк делал остановки. С места лучше стрелять, тем более что снарядов немного.

По КВ били немецкие танки, била артиллерийская батарея — он был неуязвим. Снаряды отскакивали от брони, рикошетили, рвались рядом, осыпая машину землей. Ствол КВ медленно шевелился, словно принюхивался, разыскивая цель. Выстрел — и вражеский танк замер, покосившись на левый бок. Еще выстрел — задымила другая машина.

Гитлеровская пехота залегла. Полным ходом удирали к лесу танки. Машины Кошелева подавляли огнем вражескую артиллерию. Казалось, бой близится к удачному завершению.

Не страшны были фашистские снаряды для лобовой брони могучего КВ. Но когда Кошелев проходил мимо подбитого вражеского танка, ожила, повернулась черная башня с крестом. Хлестнул выстрел. Промазать гитлеровцу было трудно, расстояние не превышало ста метров. Вражеский снаряд пронзил борт КВ.

Инженер Гамбург видел, как вспыхнуло над танком комбата яркое пламя и заклубился густой маслянистый дым. Спасать Кошелева было поздно. И все же Гамбург поспешил к нему. И еще несколько танков направились к машине комбата, развернувшись и подставив немецкой артиллерии свои борта.

Вражеский снаряд вышиб у машины Гамбурга каток с правой стороны. Танк почти потерял способность передвигаться. Механик осторожно повел его назад, к лесу.

А бой продолжался. Немцы снова пошли в атаку. Батальон парашютистов вынужден был отступить.

Старший лейтенант. Василий Матвеевич Кошелев сгорел в танке вместе со всем экипажем и был похоронен близ деревни Волочек. Лишь много времени спустя жители совхоза Алексино перезахоронили останки погибших героев в братской могиле.

8

4 июня Белов и Щелаковский еще раз обсудили сложившееся положение и пришли к выводу: продолжать борьбу в тылу противника нет смысла, группа войск обречена на разгром.

Подполковник Вашурин подготовил радиограмму в штаб Западного фронта. Командир и комиссар скрепили ее своими подписями.

«Настало время просить вашего совета. Оценка обстановки: три дивизии противника с громадным превосходством танков и авиации успешно продвигаются, ломая героическое сопротивление войск группы, не считаясь со своими большими потерями, подводя резервы.

За 12 суток тяжелых боев противник овладел большей половиной ранее занимавшегося группой района. Еще сутки боя — и возможен прорыв противника в центр группы и разъединение наших сил. Дальнейший бой грозит уничтожением живой силы наших войск.

В целях сохранения живой силы; качественно высокой боеспособности просим разрешения на выход из окружения при условии продолжения упорных оборонительных боев.

План: прорваться восточнее Ельни в район 5-го партизанского стрелкового полка. В дальнейшем прорываться в направлении на Киров для соединения с войсками фронта.

Просим срочных мер помощи и совета».

Прорываться возле Ельни… Павла Алексеевича очень беспокоило, как отнесутся в штабе фронта к этому предложению. На первый взгляд, казалось нелепым: группа войск движется не на восток, не к линии фронта, а на юго-запад, в тыл гитлеровцев. Однако Белов все обдумал и взвесил, прежде чем предложить такой необычный маршрут.

Враг ожидает, что войска Белова пойдут к своим по кратчайшему пути. Это самое простое, элементарное решение. Так, кстати, действовал в свое время генерал Ефремов. Учитывая это, фашисты сосредоточили в предполагаемом районе прорыва, вдоль Варшавского шоссе, особо крупные силы, в том числе танковые. На этом участке 50-я армия с самого февраля раз за разом пыталась пробить коридор к Белову, да так и не смогла. Там фашисты готовы были к отпору и к контрудару. А возле Ельни кольцо окружения значительно слабее. В этом месте враг прорыва не ждет. К тому же в том направлении простираются лесные массивы, находящиеся под контролем партизан. Немцы в эти леса нос не совали.

Вырвавшись на оперативный простор, Павел Алексеевич намеревался круто повернуть к линии фронта, используя благоприятную местность. Путь гораздо длиннее, зато больше шансов выйти к своим…

Ответ из штаба поступил на следующий день. Командующий разрешил Белову выходить на Большую землю. Не возражая, по существу, против намеченного плана, он предложил еще два варианта прорыва: на север, к главным силам Калининского фронта, или на Мосальск, навстречу наступающей группировке противника.

Оба эти варианта были отвергнуты Беловым, Щелаковским и Вашуриным. По пути на север предстояло форсировать Днепр. Как? На чем? Затем — пересечь железную дорогу и автостраду Минск — Вязьма. Эти важнейшие коммуникации охранялись противником особенно тщательно. Ну, а идти на Мосальск, вступать в сражение с основными силами наступающей вражеской группировки, тем более не было смысла. Если войска Белова и пробьются, то лишь ценой огромных жертв.

Окончательно решили двигаться в юго-западном направлении.

— Ты знаешь, чего я больше всего опасаюсь? — сказал Павел Алексеевич комиссару. — Потерять управление, вот что. Мы пойдем через леса и болота, войска рассеются в дебрях, радиосвязи между частями нет. Вместо мощного одновременного удара по немецкой обороне — разрозненные толчки. Сейчас особенно нужны организованность и понимание общей задачи. Поэтому предлагаю собрать завтра командиров и комиссаров соединений, поговорить, чтобы людям все было ясно.

— Оголим дивизии в напряженное время.

— Алексей Варфоломеевич, я не люблю совещаний. Но тут — нужно. Напомним командирам, что группа — это единое целое и каждый из нас несет свою долю ответственности за общий успех. И пусть доведут эту мысль сверху донизу, до каждого бойца.

— Хорошо, — сказал Щелаковский. — Я вызову политработников…

Для последнего совещания была выбрана небольшая деревушка юго-западнее Дорогобужа. Командиры и комиссары соединений прибыли туда в указанный срок. Неподалеку, постепенно приближаясь, грохотал бой. Отчетливо слышны были орудийные выстрелы, доносился даже треск пулеметов. Комендантский эскадрон окопался за околицей на случай, если к деревне прорвутся танки.

Глядя на спокойные лица офицеров, Павел Алексеевич подумал: насколько же привыкли люди к необычной обстановке. Она стала их повседневностью, их бытом. Нервная система приспособилась к непрерывному напряжению, которое гораздо сильней, чем в обычных фронтовых условиях на передовой, не говоря уж о сравнительно безопасном тыле.

Вот он сам выступает сейчас перед командирами, рассказывает о плане прорыва, а слух его привычно отмечает каждое изменение в шуме боя, мозг почти бесстрастно фиксирует: в воздухе «юнкерсы», проходят над деревней. Это не опасно, летят по прямой, дальше. А вот на севере участилась артиллерийская пальба: значит, немцы снова начинают атаку, и наши могут не выдержать.

Никогда раньше не доводилось Белову сообщать своим подчиненным сразу столько неприятного. И ни одной хорошей, ободряющей новости. Даже сводки Совинформбюро — и те были последние дни скверные. О всех заботах и бедах говорил Павел Алексеевич напрямик, ничего не утаивая и не смягчая. Офицеры слушали его сосредоточенно, деловито, не выражая эмоций. Недовольство проявилось только тогда, когда Белов прочитал короткий список командиров и комиссаров, которых наметили вывезти на Большую землю последними рейсами самолетов.

— Это что, товарищ генерал, недоверие нам?

— Нет. Мы хотим свести до минимума потери старшего комсостава. Те, кто улетает, должны организовать взаимодействие прорывающихся частей с войсками десятой армии. У вас, товарищи, будет много работы.

— А как с ранеными? — пробасил генерал Баранов.

— Тяжелых оставим у партизан в лесных госпиталях. Тех, кто может передвигаться, надо сосредоточить в своих дивизиях, свести их в одно подразделение во главе с медиками.

— Мы формируем дивизион раненых, — сказал Баранов. — Никто не хочет оставаться здесь. Ни тяжелые, ни врачи. Медперсонал правдами и неправдами добывает лошадей и повозки.

Виктор Кириллович смотрел вопросительно, ждал ответа. Что сказать ему? Конечно, обозы с ранеными будут обузой войскам. Но как оставить людей, вопреки их желанию, в немецком тылу?!

— Пусть, — подавил вздох Белов, — пусть медики решают сами, товарищи.

В конце длинной улицы, которая просматривалась из окна, взметнулся высокий и узкий фонтан земли. Рядом — другой. Жалобно зазвенели стекла. Выстрелы танковых пушек ухали километрах в двух, не дальше. Генерал глазами показал полковнику Зубову на дверь. Тот вышел.

— Еще одно, — вновь заговорил Белов. — Получена директива штаба фронта, которая запрещает нам брать с собой партизанские части. Партизаны останутся в лесах и разделятся на отряды численностью от пятидесяти до четырехсот человек.

— Разрешите, товарищ генерал! У нас в партизанской дивизии много комсостава из регулярных войск. Нам как?

— А военнослужащие из числа окружеицев?

— Я понимаю, товарищи, насколько все это сложно. Старший комсостав мы отзовем, уже готово распоряжение. А вот бойцы и командиры из окруженцев… — Павел Алексеевич развел руками. — Теперь они считаются партизанами. Им, конечно, трудно привыкать к партизанской тактике, трудно оставаться на занятой врагом территории. Нарушать директиву мы не имеем права. Но те, кто очень хочет идти с нами, пускай идут.

Совещание закончилось. В деревне все чаще рвались снаряды. Однако люди не спешили разъехаться. Начинался в их общей судьбе новый трудный этап. И, наверно, многим из участников совещания никогда больше не суждено будет встретиться.

Командиры подходили к Белову, выслушивали последнее напутствие, обменивались рукопожатиями. Генералу Баранову, склонному к риску, Павел Алексеевич посоветовал:

— Осторожней будьте, Виктор Кириллович, берегите себя. Не оставляйте дивизию без головы. Поменьше на лошади, побольше пешком. Так надежней.

— Ничего, — пробасил Баранов. — Я в тыл к немцам на коне въехал, из тыла тоже на коне выеду!

Простившись со всеми, Павел Алексеевич задержал только командира 1-й Смоленской партизанской дивизии. С ним предстоял разговор о том, как обмануть немцев.

Стрельба перекипала у самой околицы, оставаться в деревне было уже невозможно. Штабные офицеры сели на коней и поехали по просеке в сторону Дорогобужа. Павел Алексеевич на ходу говорил о той задаче, которая доверялась партизанскому соединению…

На ночь штаб остановился в маленьком поселке лесорубов. Вдоль ручья тянулась поляна с пятью избами да тремя пустовавшими бараками. Глухомань такая, что местные жители за восемь месяцев оккупации не видели ни одного немца. И все же Павел Алексеевич не занял из предосторожности лучший, конторский дом, а устроился в неприметной кособокой хатенке.

Вечером усталость разом свалила его, крепко уснул на прохладной нетопленой печке. Перед рассветом разбудили блохи. В избе было душно, на лавках и на полу похрапывали сослуживцы. Захотелось глотнуть чистого воздуха. Павел Алексеевич натянул сапоги.

Утро наступило росистое, но не туманное. Солнца еще не было, оно лишь подсвечивало снизу кучевые облака, пылавшие ярким пламенем разных оттенков. На земле это пламя отражалось в каплях росы — будто мириады крохотных бриллиантов вспыхивали и гасли на поляне и на опушке.

Идиллическую мирную картину нарушал отдаленный грохот канонады — бои на западе не прекращались всю ночь.

Повернув за угол, Павел Алексеевич увидел кряжистый дуб с крупной, литой листвой. Десяток лошадей у коновязи. Оттуда навстречу генералу шагнул сержант из комендантского эскадрона. Левой рукой он придерживал на груди «шмайссер», из широкого раструба трофейного сапога торчал, как у немца, запасной магазин с патронами. Пожилой и высокий, сержант не по-военному сутулился, но движения его были скупы и точны, угадывалась в нем собранность, ловкость бывалого кавалериста. Лицо темное, с глубоко врезанными морщинами. Горбатый нос и узкие, будто в постоянном прищуре, глаза придавали ему какое-то диковатое выражение. Виски и усы выбелены сединой. Лет сержанту, пожалуй, больше, чем Павлу Алексеевичу. При штабе, в тыловых подразделениях и даже в разведывательном дивизионе немало таких ветеранов.

— Сон не идет? — улыбнулся Белов.

— Отделение мое в карауле. Проверяю. Ребята молодые, как бы не разморило.

Закурили возле коновязи. Лошади недовольно фыркали от едкого махорочного дыма.

Лучи солнца, прорвавшись сквозь островерхий частокол темного ельника, косо легли на поляну. Ярче зазеленела трава, рубиновой россыпью проступил дикий клевер, засветились пунцовые купы цветущего шиповника.

— Красота-то какая! — не сдержался Белов.

— Душе очищение, — ответил сержант.

«Верующий, что ли?» — подумал Павел Алексеевич. Поинтересовался:

— Давно в корпусе?

С ноября. Маршевым эскадроном прибыл. По первости в Таманском полку служил, а после ранения при штабе обретаюсь.

— Сам-то откуда?

— Издалека, — не очень охотно ответил сержант. И, поколебавшись, добавил: — Вас я, товарищ генерал, давно знаю. С Новочеркасска, с запасного полка.

— Да ну?! — обрадовался Белов. — Когда вы там были?

— Весной двадцатого года. Недолго, месяц всего… На пополнение нас отправили в Конную армию Буденного. А вы бандитов в степи гоняли.

— Сколько лет-то прошло! — Павел Алексеевич даже заволновался. — Теперь ведь это история, особенно для молодежи.

— Оно вроде бы так, — неопределенно хмыкнул сержант, — времени много минуло, а до сих пор старые раны знать себя дают. Особенно к непогоде. Или когда вспоминать начинаю… Дюже хочется мне, товарищ генерал, еще хоть разок в Новочеркасске побывать. Я ведь оттуда — донской рожак. Самый что ни есть закоренелый казуня. Жереховы мы. — Помолчал, подкрутил усы. — Жереховым Григорием меня кличут. Книга еще про меня есть, «Тихий Дон» называется.

— Про Мелехова?!

— Это писатель небось заячий скидок сделал, чтобы не напрямую вышло, чтобы знакомый народ не цеплялся. И очень правильно поступил, а то пришлось бы мне самому фамилию переиначивать.

— Вы что же, в донском восстании дивизией командовали? — недоверчиво спросил Павел Алексеевич.

— Ну, дивизией не дивизией, а сотню водил.

— Та-ак… А после? Книга-то на самом интересном моменте оборвана. Вернулся Григорий в хутор…

— Все верно. И точка в нужном месте стоит, потому как дальше моя жизнь наперекос пошла. Взяла меня Дончека за загривок и притиснула по всем правилам классовой борьбы. Однако сразу решку не навели, припомнил следователь, что я не только за белых рубился, но и с товарищем Буденным по всему польскому фронту аж до самого Львова проколесил. Стали взвешивать-перевешивать, куда гири потянут: к стенке меня или за решетку. А мне такое скучное ожидание во как осточертело. Станичник один помог — из конвойных. Тоже с грешком был — мы с ним на пару в Сибирь и подались, счастья искать. А она большая, Сибирь-то, на людей голод. Пурга следы заметает… Лет пять мы в дальней тайге со старателями ковырялись. Но не пофартило. Уехали в Кузбасс, уголек добывать. Работа основательная, уважительная. Меня там в стахановцах числили. От конского запаха отвык. А в степь все равно тянуло…

— Страшно было домой-то вернуться?

— А чего мне на рожон лезть?! — холодно блеснули узкие глаза сержанта. — Нешто я сам себе враг?!

— Что же ты к немцам не переметнулся? Они таких с радостью… Мне пулю в спину — и к ним за наградой.

— В спину только трусы стреляют, а я трусом отроду не был. И насчет немцев лишнее слово… Я как на исповеди говорю. У меня за ту войну два Георгия, еще тогда на германцах шашку испробовал, Россию не продавал. А промеж собой в гражданскую схлестнулись — так это дело наше, семейное. Иной раз в родной избе драка бывает… И теперь я не за тебя, красного генерала, добровольцем на фронт пришел. — Жерехов резко повысил голос. — За Россию кому хочешь глотку перегрызу. Главное, Россию не загубить, а всяких властей и всяких партий я на своем веку нагляделся — пальцев не хватит сосчитать.

— Для меня Родина и партия неотделимы, — сказал Белов.

— Это уж ваше дело…

В голосе, в позе сержанта чувствовалось напряжение. Наверное, жалеет теперь, что открылся перед генералом. А жалеть нечего. Надежный он человек, этот опаленный жизнью старый вояка. Ему можно верить, не подведет.

Белов протянул кисет, спросил:

— На эскадрон пойдешь?

В глазах сержанта — удивление.

— На эскадрон?

— Плохо у нас с комсоставом. Повыбивало, сам знаешь.

— Да я же…

— Решай.

— Нет, не пойду! — отрубил Жерехов.

— Не справишься?

— А чего там справляться! Только зачем мне? Тут я на своем месте, воюю исправно, не хуже других. Орден вот заслужил. А в эскадроне на виду, там в один момент прошлое вспомнят. Пусть уж юнцы желторотые командуют, — в голосе сержанта Белов уловил обиду, — которые перед властью чистенькие.

— А ты грязный?

— Я про себя так не считаю, а другие по-всякому думать могут. На кой ляд муть со дна поднимать!

— Зачем же ты мне рассказал?

— Для души, — строго ответил Жерехов. — На душе теперь легко будет. Груз давил. На прорыв пойдем, многие головы сложат. Не угадаешь, кому что выпадет. Новых грехов у меня вроде нету, а со старым помирать неохота. Вот и скинул при случае.

— А не боишься?

— Нет, вы человек понимающий, я ведь вижу. Да и нечего мне бояться, все страсти повидал. Совесть у меня спокойная. А если сам не казнишься, то никакой суд не страшен.

9

9 июня все регулярные части группы одновременно покинули оборонительные рубежи и совершили стремительный марш по лесам в район Ельни. Партизанские подразделения, оставленные на позициях, вели по гитлеровцам такой интенсивный огонь, что те не сразу обнаружили общий отход советских войск.

Вечером войска сосредоточились в десяти — пятнадцати километрах от Ельни. Ночная атака началась дружно. Из лесов хлынули на немецкие окопы густые цепи спешенных кавалеристов и парашютистов. Враг был сметен. Но неожиданно ударили немецкие минометы. Заглушая их, загрохотали три артиллерийские батареи — двенадцать фашистских орудий.

Разведка сообщила: со стороны Ельни движутся три десятка немецких танков и батальон мотопехоты. Обстановка быстро ухудшалась. И тогда генерал Баранов подскакал к одному из своих полков, вздыбил коня, крутнул над головой шашку:

— Ребята, за мной, марш-марш!

Полк в конном строю устремился через поле навстречу ослепительным вспышкам орудийных выстрелов. Яростная лава вырвалась из ночного мрака на позиции немецкого дивизиона. Артиллеристы кинулись в разные стороны. Конники спешивались, разворачивали орудия, открывали огонь по бегущей фашистской пехоте.

Танки, появившиеся от Ельни, были встречены бойцами противотанковой роты, которую заранее выслал на фланг генерал Белов. Потеряв шесть машин, немцы не выдержали напряжения ночного боя и откатились назад.

Из воспоминаний майора в отставке М. П. Мельничука.

«Прорывались ночью. В центре сразу удачно, а к флангам немцы подбрасывали подкрепления. В темноте не поймешь, где свои, где чужие.

Сам Белов водил в атаку раненых. Подошел немецкий отряд, начал развертываться на дороге. А наших вблизи нет. Только подводы с ранеными. Тогда Белов дал команду: „Все, кто может и не может, — за мной, в атаку!“ И сам первый пошел на немцев с горы. Враг издали не понял, кто наступает. Туман. Видно только, что цепь идет.

Это было незабываемое. Раненые шли на костылях, с перевязанными головами, руками, почти все без оружия. Шли молча, теснясь возле Белова, и, вступив на большак, грянули вдруг „ура“. И немцы не выдержали, побежали.

А было всего раненых около двухсот пятидесяти человек».

К рассвету все было кончено. Группа Белова прорвала вражеское кольцо и ушла на юг, в болотистые леса. На месте боя остались подбитые танки, брошенные повозки и трупы. Немецкие генералы решили, что прорвались какие-то небольшие отряды. Ведь не могли же за несколько часов уйти из кольца многие тысячи людей с боевой техникой, лошадьми, обозами?!

Гитлеровцы провели разведку боем и убедились, что русские по-прежнему упорно обороняют рубежи в районе Ельни. Это успокоило фашистов. Свои войска, стянутые к месту ночного боя, они решили использовать для того, чтобы отбросить беловцев на север.

В полдень началось наступление. Командиры немецких частей доносили об успешном продвижении, о том, что русские с боями отходят к Дорогобужу.

Так продолжалось двое суток. Фашисты предвкушали победу. Они считали, что Дорогобуж — последнее прибежище генерала Белова. И вдруг случилось непонятное. За ночь советские войска словно бы растворились, исчезли неизвестно куда.

Павел Алексеевич мог в свое удовольствие посмеяться над одураченным противником. Фашисты клюнули на подсунутую им приманку и попались на крючок так крепко, что оправдались все надежды Белова. Оставленную на оборонительных рубежах партизанскую дивизию они приняли за главные силы группы. Дивизия начала отходить к Дорогобужу, и немцы устремились за ней.

Выполнив свою задачу, 1-я партизанская дивизия ночью переправилась через Днепр и рассеялась среди лесов, разбившись на отдельные подразделения. Искать их было бессмысленно.

Поняв ошибку, немцы принялись спешно перегруппировывать свои части, перебрасывать их на юг. Но наверстать потерянное время было не просто.

Кольцо окружения Белов разорвал. Однако фашисты имели возможность взять реванш. На пути советских войск было еще два трудных рубежа. Им предстояло перейти Варшавское шоссе, а затем пробиться через линию фронта.

В каком районе Белов намерен форсировать шоссе? Успеют ли заслоны выйти туда раньше русских? — вот что интересовало теперь гитлеровское командование. Чтобы затормозить движение группы Белова, фашисты нацелили на нее авиацию со всех ближайших аэродромов.

Из воспоминаний А. Ф. Юденкова — комиссара партизанского полка имени Сергея Лазо, действовавшего в районе Ельни.

«Партизаны проводили прорвавшиеся части через леса, болота и минные поля в глубь своей территории. Беловцы двинулись по направлению к деревням Старые Луки, Болоновец, Мутище, Клин. На рассвете командира, комиссара и начальника штаба полка имени Лазо пригласили Белов и Москалик. Мы сейчас же выехали к ним.

За время войны нам пришлось наглядеться и на бои, и на бомбежки и самим попадать в большие переделки, но то, что мы увидели в деревнях Щербино, Соловеньки, Павлово и Березовка, оказалось неожиданным даже для нас. Еще издали мы услышали рев немецких „юнкерсов“, взрывы авиабомб, артиллерийскую канонаду. В воздухе постоянно висело по пятнадцать — двадцать самолетов, пикировавших на деревни.

Навстречу нам попадались разрозненные группы усталых голодных людей, стремившихся скорее оторваться от наседавшего врага…

В Мутищенском лесу мы обнаружили штаб генерала Баранова. Вокруг было полно войск. Мы оставили Баранову немного продовольствия и по его просьбе выделили стадо крупного рогатого скота, чтобы обеспечить мясом бойцов. Баранов помог установить местонахождение штаба генерала Белова. Оказалось, он был совсем неподалеку. Мы вскочили на коней.

Вид у всех был довольно живописный. И я подумал, что в будущем при всем желании не смогу обрисовать эту картину. Впереди на сером жеребце мчится командир полка Казубский. На нем разбитые сапоги, зато новый немецкий автомат, сверкающий вороненой сталью, и прекрасный маузер. Начальник штаба Тимофеевич — в немецком офицерском френче, щегольски затянутом командирским ремнем с портупеей, на голове — красноармейская пилотка, а на боку — парабеллум. Адъютант — ни дать ни взять немецкий офицер, только на голове, как и у Тимофеевича, красноармейская пилотка. На мне черное кожаное пальто и фуражка пограничника с зеленым околышем…

И вот вся эта пестрая группа предстала перед генералом Беловым, окруженным несколькими полковниками, в числе которых были командир 2-й партизанской дивизии Москалик и комиссар Янузаков.

Поздоровались. Начальник штаба полка по всем правилам военной субординации доложил, что происходит в районе, занятом партизанами. Седеющий генерал внимательно выслушал все. Затем кратко обрисовал общую обстановку. Только тут мы с удивлением узнали, что против группы войск генерала Белова и партизан фашисты бросили до четырех пехотных и одну танковую дивизию. Основные их силы гонятся за Беловым по пятам. Мы должны всеми средствами продолжать задерживать противника. На поддержку беловцев рассчитывать не следует. Их задача перейти линию фронта.

Договорившись о дальнейших действиях и выяснив волновавшие нас вопросы, мы поспешили к своим…»

Приказ генерала партизанский полк имени Сергея Лазо выполнил добросовестно. Несколько суток вели партизаны непрерывные бои с немцами, прикрывая тыл отходящих войск. Почти семьсот человек потеряли лазовцы в горячих схватках. И только после этого остатки полка покинули свой рубеж и укрылись в лесах.

10

За несколько недель до присвоения офицерского звания юнкерам старшего курса Кенигсбергского авиационного училища было объявлено о дополнительной практике. Вместе со своими инструкторами они сели в самолеты и перебазировались на большой, хорошо оборудованный аэродром. Отсюда самолеты отправлялись бомбить советские войска, двигавшиеся через леса южнее Ельни.

Погода держалась безоблачная, видимость была превосходная. Практиканты бомбили даже ночью, предварительно сбрасывая на парашютах осветительные ракеты — «люстры».

Дивизии Белова шли через лесной массив, огромный и болотистый, протянувшийся иа десятки километров. До войны через эти болота пробирались только лесники да охотники. Но осенью минувшего года, во время боев за Ельню, советские саперы проложили через лес временную дорогу — лежневку. В некоторых местах бревна и жерди успели погрузиться в зыбкую жижу, кое-где гать была разбита еще при осенних бомбежках.

Лежневка кратчайшим путем выводила Белова к Варшавскому шоссе. Саперы на скорую руку восстанавливали разрушенный путь. И все же идти было трудно. Люди скользили и падали в грязь. Лошади ломали ноги, застревавшие между бревен. А тут еще авиация!

При появлении самолетов люди шарахались с настила в лес. Повозки и кони оставались на дороге. Свернуть с лежневки нельзя — топь затянула бы их.

На повозках находились раненые бойцы. В один из налетов, когда бомбы взметывали столбы грязной болотной воды, когда с шумом валились старые березы, из разбитой телеги выполз раненый красноармеец с перевязанной головой и забинтованными ногами. Матерясь и плача от боли, волочил он за собой тяжелое противотанковое ружьё. Кое-как пристроив ружье на развилке сучьев, боец поднялся на колени и послал пулю в гудевший над ним самолет. Силой отдачи бойца свалило на землю, но он, стоная, поднялся снова.

У бронебойщика было всего четыре патрона. И когда он выстрелил третий раз в брюхо вражеской машины, свершилось чудо — громадная птица задымила и бессильно клюнула носом вниз.

Бомбардировщик рухнул в болото, оставив в небе яркие, медленно опускавшиеся парашюты.

Два немецких летчика угодили на вершины деревьев и были смертельно ранены. Третий оказался совершенно здоров, но настолько обалдел от неожиданности, что не понимал вопросов, с которыми обращался к нему переводчик.

Это был двадцатилетий светловолосый юнкер-практикант. Шок его довольно быстро прошел, но ему все время казалось, что он видит кошмарный сон.

Юнкера посадили на лошадь и повезли по грязному бревенчатому настилу. Ноги лошади скользили, она испуганно всхрапывала и делала такие рывки, что летчик едва удерживался в седле.

Ехали быстро, обгоняя пехотинцев и кавалеристов, которые шли пешком, ведя коней в поводу. Среди людей было много раненых, которые тоже шли в общем строю.

Валялись разбитые повозки и мертвые лошади, виднелись заполненные водой воронки от бомб. Проезжая такие места, юнкер испуганно съеживался, виновато косясь на русских.

На небольшой сухой поляне ему приказали спешиться. Два офицера подвели летчика к какому-то начальнику, сидевшему на пне возле раскладного походного стола. Как и все русские, начальник был одет плохо. Плащ заштопан черными нитками. Ноги до колен в болотной грязи. Лицо серое, изможденное. Стрелки густых рыжеватых усов закручены кверху. Веки набрякшие, тяжелые. А взгляд неожиданно резкий и властный. Юнкер вздрогнул, вытянул руки по швам.

Начальник, делая пометки на карте, быстро задавал вопросы. Подчиняясь его требовательному голосу, летчик отвечал, как преподавателям на экзамене, стараясь не ошибиться. Видел ли он с воздуха передовые отряды русских? Да, конечно, они приближаются к Варшавскому шоссе. Видел ли большие колонны немецких войск? Куда они направляются?

Юнкер попросил карту, отметил карандашом: немецкие колонны с двух сторон движутся наперерез русским, чтобы встретить их на шоссе.

Не идут ли немцы вслед за конницей по лесной дороге? Нет, этого летчик не видел. Никто не вступит на эту дорогу в ад.

Услышав от переводчика такой ответ, Павел Алексеевич с интересом взглянул на пленного. Усмехнулся:

— Для кого как. Кому в ад, кому в рай… Скажите юнцу, чтобы нанес на карту все, что видел и знает. Александр Константинович!

— Я! — отозвался Кононенко.

— Проследите.

Юнкер привык точно выполнять приказания. К тому же он боялся, что его убьют, если заподозрят во лжи. Он добросовестно потрудился над картой, а потом поставил внизу дату и свою подпись. Эта карта помогла Белову лучше оценить обстановку.

Летчика приказано было вести с собой на Большую землю. Но дорога через болотистый лес действительно оказалась для него дорогой в ад. Судьба заставила юнкера пережить все, что переживали люди, на головы которых сыпал он недавно свои бомбы.

Путь по скользкой, чавкающей, расползающейся, гати длился бесконечно. Со страхом прислушивался летчик к гулу авиационных моторов. И удивлялся спокойствию, выдержке русских.

Перед ним шла деревенская женщина в длинной широкой юбке. За спиной у нее была котомка, на руках — маленький ребенок. Когда ребенок начинал плакать, женщина давала ему сухую коричневую грудь. Молока в груди не было. Ребенок чмокал, потом принимался кричать еще громче. Женщина совала ему в рот смоченный водой кусок обсосанного сухаря, и ребенок стихал.

Рядом с женщиной, держась за нее левой рукой, неотступно шагал высокий солдат, может быть ее муж. У него не было пилотки и ремня на гимнастерке. На лице струпья ожогов, вместо глаз зияли черные провалы.

Он не просто шел, этот слепой. Он нес два цинковых ящика с патронами, которые были связаны толстой веревкой. Спотыкался на бревнах, ноги его срывались в грязь. Он горбился под тяжестью ящиков и упорно шагал вслед за женщиной. Иногда он даже улыбался, слыша голос ребенка. Летчику почему-то страшно становилось от этой улыбки. И еще он боялся, как бы при очередном налете бомба не убила эту женщину и ее малыша.

При четвертой бомбежке кто-то из товарищей юнкера по училищу получил, вероятно, удовольствие, точно сбросив смертоносный груз на лесную дорогу. Юнкеру оторвало взрывом обе ступни.

11

Во второй половине дня, по настойчивой просьбе Белова, с Большой земли прилетели истребители. Они появлялись группами через небольшие промежутки времени и очистили небо от гитлеровских самолетов. Воспользовавшись этим, войска Белова начали выходить к Варшавскому шоссе и занимать отведенные им рубежи на краю леса.

Разведка сообщила, что немцы успели подтянуть к месту намеченного прорыва полк пехоты с десятью танками и артиллерией. Это был авангард, основные силы противника быстро приближались с двух сторон по шоссе. Утром они будут здесь. А утро в июне начинается рано.

К полуночи вся группа изготовилась для решительного броска. Впереди стояли самые полнокровные части генерала Баранова: 1-й Саратовский, 3-й Белозерский, 5-й Таманский и 6-й Камышинский гвардейские кавалерийские полки. В затылок им выстроилась 2-я гвардейская кавалерийская дивизия полковника Зубова, понесшая большие потери в предыдущих боях.

Гвардейские части составляли левую колонну. А в правой колонне главной ударной силой был воздушно-десантный корпус, объединявший остатки четырех воздушно-десантных бригад. Вслед за корпусом стояла еще одна бригада — 8-я воздушно-десантная. 329-я стрелковая дивизия, имевшая около тысячи бойцов и командиров, замыкала колонну. Чтобы во тьме не спутать своих с немцами, каждый воин повязал левую руку либо бинтом, либо полоской от разорванного белья.

Всю уцелевшую артиллерию, все минометы и противотанковые ружья Белов приказал выставить на флангах прорыва.

Подготовка закончилась. Павел Алексеевич сделал все, что мог. Остальное зависело от тех командиров, которые будут непосредственно вести бой, — труднейший бой с противником, который находился не только впереди, но и справа и слева, силы которого возрастали с каждым часом.

Атака началась без артиллерийской подготовки. Передовые отряды гвардейских полков внезапным броском из леса вырвались на шоссе, оттеснив гитлеровцев в поле. Немцы спешно окапывались там, ведя непрерывный пулеметный огонь. А на флангах прорыва развертывались вражеские батареи, подошли первые танковые подразделения.

Немцы с обеих сторон простреливали двухкилометровый отрезок шоссе, захваченный гвардейцами. Участок этот был похож на светящийся коридор, там хлестал ливень трассирующих пуль и снарядов, вспыхивали яркие, ослепляющие разрывы.

Особенно сильно били гитлеровцы слева, из села Шуи. Туда фашисты подтянули зенитный дивизион, поставили его на прямую наводку и теперь без передышки лупили из скорострельных орудий и крупнокалиберных пулеметов. Павел Алексеевич находился неподалеку от этого села вместе с фланговым прикрытием. Здесь был самый ответственный участок.

Белов лежал среди кочек. Рядом — Зубов и несколько офицеров. Оборудовать наблюдательный пункт нет времени. Да и зачем? Этот бой — лишь до рассвета. Или прорыв, или отход в глубь леса, в болотистые дебри, — днем возле шоссе не удержишься.

Было сыро и холодно. На животе промокла гимнастерка. Пахло тиной, гнилью. В верхушках деревьев рвались малокалиберные зенитные снаряды. Опадала молодая листва. Кто-то стонал. При вспышках огня видны были люди, перебегавшие ближе к шоссе.

Неясная обстановка, невозможность влиять на ход боя, холод, оглушающий грохот и треск разрывов — все это угнетающе действовало на Павла Алексеевича. Сказались и бессонные ночи, и сверхчеловеческое нервное напряжение. Он почувствовал, что дошел до предела. Не осталось ни душевных, ни физических сил.

Он никогда не был суеверным, но сейчас ему казалось, что погибнет именно здесь, поблизости от этого места. Родился в городе Шуе, и вот через много лет привела его судьба долгим кружным путем к селу Шуи. Один такой город и, пожалуй, одно такое село во всей России… Да и вообще — слишком много осколков и пуль пронеслось мимо него, не может так длиться до бесконечности.

— Сержант, — позвал он знакомого бойца, лежавшего неподалеку. — Жерехов, если меня… Вынеси тогда на сухое место.

— Понял, — ответил сержант, — только вы зря накликаете…

— Вынеси, — повторил Павел Алексеевич, — и родным сообщи. Самолично.

Сержант не ответил, но Павел Алексеевич понял: старый служака, если уцелеет, сделает все, что нужно…

Между тем развитие событий словно бы приостановилось. Огневой бой усиливался, но никакого продвижения вперед не было. Подразделения, пересекшие шоссе, вели в поле перестрелку с вражескими заслонами. А остальные войска все еще находились в лесу, не рискуя ринуться на шоссе, простреливаемое с двух сторон. Немцы же били, не жалея боеприпасов. Им нужно было задержать советские части до рассвета, когда подойдут резервы, появится авиация.

Павел Алексеевич послал связного поторопить Баранова, а сам пополз ближе к огненному коридору. Через шоссе группами перебегали бойцы. Некоторые падали на обочине и на самой дороге. Некоторые, испугавшись, шарахались назад, в лес.

И вдруг в темноте раздался могучий бас, перекрывший грохот стрельбы.

— За мной, ребята! — кричал генерал Баранов. — Гвардейцы, вперед! Марш-марш!

Вместе с офицерами штаба верхом вырвался Баранов на шоссе. Все конники поскакали дальше, в поле, один только генерал остался посреди дороги. Вздыбливая коня, гарцевал он среди разрывов, под ярким переплетением разноцветных огненных трасс. Крутил над головой шашку, командовал, звал:

— Гвардейцы, за мной! Ура, ребята! Ура-а-а!

На знакомый голос, повинуясь призыву, устремились к генералу ближайшие эскадроны, увлекая за собой соседей. По кустам, по изрытой воронками опушке скакали всадники, бежали пешие, неслись вскачь повозки.

Четыре тысячи кавалеристов и три тысячи парашютистов хлынули на шоссе. Громкое «ура» из конца в конец перекатывалось над людским потоком, заглушая крики и стоны. Немецкий полк, оказавшийся на пути этой неудержимой лавы, был захлестнут и уничтожен.

Генерал Баранов поскакал дальше, ведя за собой людей. А на шоссе, под градом пуль и осколков, гарцевал другой всадник в развевающейся плащ-палатке: звал отставших, ругался, командовал. Десятки бойцов падали замертво возле него, сотни перебегали дорогу и скрывались в спасительной темноте.

Но вот вздыбился конь, рванулся в сторону, и всадник, будто неумелый наездник, не удержался в седле. Упал на разбитый асфальт Аркадий Князев, лихой командир 6-го гвардейского кавполка. Упал и не шелохнулся больше. Спрыгнул с лошади, склонился над командиром молодой комэск Валерий Стефанов, рванул окровавленную гимнастерку Князева, прижался ухом к груди. Сердце не билось.

Стефанов сбросил бурку, положил на нее тело Князева. Взялись за края бурки гвардейцы и понесли своего командира. Несли, как живого, стараясь ступать в ногу, чтобы не тряхнуть, не причинить боли. Несли и плакали. А следом, прихрамывая, ковылял верный конь.

Когда войска ринулись через шоссе, артиллеристы и минометчики открыли ураганный огонь по немцам на флангах. Били минут пятнадцать, пока не иссякли боеприпасы. На какое-то время они заставили фашистов почти прекратить стрельбу. Но едва кончился артналет, гитлеровские пушки и пулеметы ударили с новой силой. На шоссе светло стало от взрывов, ракет, горящих деревьев.

Первый эшелон целиком прорвался через дорогу и теперь уходил на юго-восток. А второй эшелон только выдвинулся из глубины леса к шоссе. Предстоял новый рывок, но второй эшелон был слабей первого. К тому же заслоны на флангах израсходовали боеприпасы и не могли хотя бы на короткое время подавить вражеские огневые точки. А к гитлеровцам подошли танки. Павел Алексеевич слышал, как гудят на окраине села Шуи танковые моторы.

Через шоссе перебегали наиболее смелые бойцы. Проскакивали повозки, отдельные группы всадников. Но поднимать на прорыв массу людей было теперь бессмысленно. Немцы скосят их ураганным огнем, двинут на них танки.

— Петр Иванович, — сказал генерал Зубову. — Отводите своих назад, в лес.

— А вы?

— Быстрее! — поторопил Белов.

Что ответить полковнику? Павел Алексеевич мог еще подняться и рискнуть — перебежать через шоссе. Он, пожалуй, даже обязан был сделать это. Ведь за шоссе ушли самые боеспособные силы: 1-я гвардейская кавдивизия и почти весь воздушно-десантный корпус. Он должен был объединить их и провести через последнюю преграду, через линию фронта.

Но там — два опытных генерала: Баранов и Казанкин. Они сумеют найти выход из трудного положения. Там крепкие, спаянные подразделения, и перед ними только одна преграда. А тем, кто не пробился через шоссе, будет теперь вдвойне трудно. Им нужно уходить в лес, искать новое место для прорыва. На них обрушатся крупные силы немцев. Одинокими, брошенными на произвол судьбы будут они чувствовать себя, оставшись без командования. Им особенно необходимо твердое руководство, они должны знать, что генерал, с которым пять месяцев сражались в тылу врага, и теперь находится с ними.

Если Белов уйдет в прорыв, — это будет правильное решение. Но честно ли это?

А ему хотелось, очень хотелось перебежать через проклятое шоссе, догнать Баранова и повести свои лучшие полки. Еще сутки-другие, и он будет за линией фронта. Кончится нервное напряжение, исчезнет мучительная боязнь попасть в плен. Он выспится, оденется в чистое.

Грохотали разрывы. Гудели танки. Яркими факелами пылали деревья. Казалось, даже асфальт горит на шоссе. Оставались минуты, чтобы решить окончательно: вперед или назад?

В ветвях с треском разорвалась серия зенитных снарядов. Жикнул осколок. Белов выковырнул его из сырой земли: он был мокрым, но еще жег пальцы. Неподалеку, среди кустов, лязгали гусеницы танков. «Пора!» — решил Павел Алексеевич и с облегчением подумал, что село Шуи, пожалуй, не последняя для него точка на карте.

12

Полки, прорвавшиеся через шоссе, уходили к реке Снопоть, к линии фронта. Началось утро, наступил день, но немцы не преследовали гвардейцев и парашютистов. Гитлеровцы еще не разобрались, кто ушел, кто остался, кто продолжает вести бой в лесу, где генерал Белов со своим штабом.

В полдень на прорвавшиеся войска фашисты бросили авиацию. План их был ясен — остановить уходивших, задержать до тех пор, пока догонят немецкие части, выделенные для преследования. Однако генерал Баранов приказал не останавливаться. Эскадронам рассредоточиться на отделения и продолжать путь.

Немецкие летчики видели с высоты, как на большом пространстве движутся по полям и перелескам мелкие группы всадников и пеших солдат, отдельные повозки и орудия. Их много, да бомбить трудно. Слишком малые цели.

Возвращаясь на аэродромы, летчики докладывали, что русские части рассеяны, распылены и не представляют серьезной угрозы. Так, вероятно, считали и немецкие генералы. Они не учли, что имеют дело с войсками гибкими, маневренными, легкоуправляемыми.

Вечером гвардейцы и парашютисты услышали впереди канонаду. Проводники из партизанской дивизии, помогавшие регулярным частям, сообщили: войска 10-й армии нанесли удар по врагу, чтобы облегчить прорвавшимся полкам переход через линию фронта…

Сам командующий 10-й армией Василий Степанович Попов, донской казак, много лет прослужил в коннице и был неравнодушен к этому роду войск. В глубине души он считал себя прежде всего кавалеристом.

С Павлом Алексеевичем Беловым генерал Попов был давно знаком и, когда узнал, что на его участке будет выходить из рейда гвардейский кавкорпус, сделал все возможное, чтобы помочь конникам. Но армия его оборонялась на второстепенном направлении и была малочисленной.

Там, где пехота нанесла удар по немецким позициям, всю ночь переходили линию фронта группы парашютистов. Вышел в расположение армии генерал Казанкин. А от Баранова не было ни слуху ни духу.

На рассвете поднялась вдруг сильная стрельба в тылу фашистов на участке, который считался пассивным. Немцев там было немного. Они загородились минными полями, рядами колючей проволоки и спокойно отсиживались в окопах. Именно здесь и появились гвардейцы Баранова. Атакой с тыла они прорвали вражеский рубеж и устремились к своим. Командир советского стрелкового батальона прикрыл огнем фланги кавалеристов, послал солдат снимать мины и резать колючую проволоку. Но разве успеешь!

Рассвело. Видны были сотни бойцов, пеших и конных, торопившихся пересечь линию траншей. Люди падали под огнем, некоторые взрывались на минах. Рубили, растаскивали колючую проволоку.

Пешие скатывались в траншею, всадники скакали дальше. А очутившись в безопасности, ложились на землю и сразу засыпали мертвым, непробудным сном. Их переносили в блиндажи или просто накрывали шинелями.

Появилась на поле группа всадников, среди которых выделялся богатырь в черной косматой бурке, ехавший на высоком коне. Измученные лошади плелись шагом. Всадник-богатырь спрыгнул с пошатнувшегося коня. Сказал подбежавшему комбату:

— Я генерал Баранов. Но ты меня не видел! О людях моих позаботься. А я буду спать сутки.

Гвардейцы отдыхали, а в это время между штабом Западного фронта и штабом 10-й армии шли непрерывные телеграфные переговоры. Командующий фронтом запрашивал, какие части прорвались, когда, где, кто руководит ими. Генерал Попов отвечал: в расположение армии вышло несколько тысяч бойцов и командиров, сосчитать их пока невозможно. Прибыли с оружием, многие сохранили коней.

Командующий требовал установить: где Баранов, где Белов? Кто же возглавил прорыв?

В конце концов генерала Баранова разыскали в землянке комбата. Но, когда попытались его разбудить, он послал всех куда подальше и продолжал спать.

На следующее утро генерал-лейтенант Попов сам отправился к Баранову. Ехал верхом по лесной дороге. И вдруг на опушке, километрах в трех от линии фронта, заметил людей, выстроившихся длинными шеренгами. На правом фланге трепетало под ветром Красное знамя.

Подъехав к строю, увидел истощенных бойцов в лохмотьях, лошадей с выпирающими, как обручи, ребрами. К Попову подбежал офицер, щелкнул каблуками разбитых сапог:

— Товарищ генерал, первый гвардейский кавалерийский полк выстроен для проверки личного состава.

— Сколько у вас человек?

— Восемьсот шестьдесят. И двести пятнадцать коней. Полк боеспособен. Нет только орудий, пулеметов и боеприпасов.

— Кто вывез Знамя?

— Знамя первого гвардейского кавалерийского полка вывез на груди под гимнастеркой командир полка майор Фактор. Знамя первой гвардейской кавалерийской дивизии вынесли в противогазной сумке!

Василий Степанович Попов подъехал к середине строя, остановил коня и заговорил совсем не по-генеральски:

— Низкий поклон вам, дорогие герои! Сердечное спасибо от старого кавалериста…

И, сняв фуражку, поклонился гвардейцам.

13

Ожесточенные неудачами, немцы решились на небывалое — вошли в болотистые леса, оставив на Варшавском шоссе технику. Однако в сырых дебрях боевой пыл гитлеровцев быстро угас. Преследование отступавших беловцев почти прекратилось.

Люди были утомлены до крайности. Павел Алексеевич приказал дать бойцам целый день отдыха. Сам поспал четыре часа и почувствовал, что силы и решительность вернулись к нему. Нелепыми казались теперь ночные предчувствия там, на болоте. Только сердце ныло чуть-чуть, когда вспоминал об этом.

До села Шуи и теперь не очень далеко. Ну и что же?! Он полон энергии, мысли спокойные, ясные. Вокруг немцы, но разве такое положение в новинку?! Если есть противник, значит, есть кого бить. Тревожился о Баранове да Казанкине — радист никак не мог установить с ними связь.

Штаб корпуса разместился на сухом холме близ маленького хутора, через который бежала летняя, едва приметная дорога. По этой дороге подошли неожиданно гитлеровцы.

Их было не очень много. Вероятно, батальон. Десантники, несшие боевое охранение, проворонили их. Наверно, дремали в мелких окопчиках посреди цветущей поляны, разморенные теплом и тишиной.

Уничтожив в короткой стычке охранение, фашисты ринулись на холм, однако были встречены огнем штабных подразделений и залегли. Павел Алексеевич участия в перестрелке не принимал. В такой обстановке не до острых ощущений. Надо по мере возможности беречь себя — сейчас его некому заменить, люди верили ему, верили, что Белов найдет выход из любых положений. На этой вере держалось многое.

А фашистов он все же проучил. Пока они вели бой со штабными подразделениями, Белов подтянул к флангам вражеского батальона десантников и пехоту. Нажали дружно с трех сторон. Немцы бросились назад, к хутору. Из огневого мешка выбраться удалось немногим.

Эпизод сам по себе обычный, не генеральского размаха. Но людей эта победа приободрила, у штабных офицеров заметно улучшилось настроение. Гитлеровцам-то всыпали, а потерь в штабе почти не было. Только переводчику Дорфману пуля попала прямо в лоб, в звездочку на пилотке. Звездочка так вся и врезалась в кость, без хирурга не могли ее вытащить.

— Ну и дела! — удивлялся видавший виды Кононенко. — Это счастье, что пуля разрывная, на осколочки разлетелась. От простой пули сразу конец: в мозг вдавила бы звездочку. А теперь отлежится в госпитале, только пятиконечный знак до самой смерти останется.

— В госпиталь еще попасть надо, — ответил кто-то. — На Большой земле госпиталь.

— Думаю, самолеты пришлют за ранеными.

Перевязанного переводчика положили в штабную повозку.

Между тем Павел Алексеевич, не дожидаясь, пока противник подбросит к хутору резервы, отдал распоряжение уходить дальше на юго-запад. Раздалась команда: «По коням!»

Надо было посоветоваться с ближайшими помощниками, наметить новые планы. Тут как раз вернулся комиссар, последние сутки находившийся в стрелковой дивизии. Явились вызванные генералом полковник Зубов и подполковник Вашурин. Поехали тесной группой, обсуждая положение.

Сперва подвели итоги. Через Варшавское шоссе не смогла прорваться 2-я гвардейская кавдивизия. Остались в лесах 8-я воздушно-десантная бригада и 329-я стрелковая дивизия. С ней — значительная часть обозов группы, большое количество раненых.

Людей насчитывалось примерно столько же, сколько ушло с Барановым. Однако в частях не было боеприпасов. Артиллеристы и минометчики, израсходовав все снаряды и мины, бросали бесполезную теперь технику среди болот. Все войска, находившиеся с Беловым, не могли бы сейчас вести бой даже с одной немецкой дивизией. А противник имел, по меньшей мере, четыре. Значит, силой через Варшавское шоссе не пробиться.

— Что для нас главное? — спросил комиссар, похлестывая веткой по голенищу. — Главное спасти людей, вывести к своим. А раз так, раз вместе пробиться нельзя, надо просачиваться мелкими группами. Народ у нас опытный.

— Это правильно, — ответил Белов. — Только не следует дробить части на мелкие группы. Через шоссе таким способом просочиться легче, не спорю. Но впереди сплошная линия фронта. Там придется прорывать немецкие позиции, а мелким отрядам это не под силу.

— И управлять ими невозможно, анархия получится, — вставил начштаба Вашурин. — Лучше сохранить части во главе с командирами.

— Четыре группы, — сказал Павел Алексеевич. — Каждое паше соединение — это группа. И все они движутся по разным маршрутам.

— У нас три соединения, — возразил Щелаковский. — Конногвардейцы, десантники, пехота.

— И штаб, — уточнил генерал. — В управлении корпуса вместе с разведдивизионом, комендантским эскадроном и другими подразделениями сейчас больше пятисот человек. Это будет четвертая группа. Задача такая: рассредоточиться на широком пространстве, найти слабые места в боевых порядках противника и прорваться через Варшавское шоссе в район третьей партизанской дивизии. Там все группы воссоединяются, и мы решаем, как и где пробиваться через линию фронта.

— Ох, нелегко будет! — вздохнул Алексей Варфоломеевич. — Немцы знают, куда мы стремимся. У них авиация, танки.

Белов рассеянно кивал, соглашаясь, и вдруг засмеялся так весело и так неуместно, что комиссар осуждающе и даже с обидой посмотрел на него.

— Что такое?

— Не беспокойтесь, товарищи, я с ума не сошел, — улыбаясь, ответил генерал. — Вспомнилась одна веселая история о прусских порядках. Еще в ту войну ее слышал. Не знаю, насколько она правдива… Расскажу, если вы не против.

— Конечно, нет!

— Рассказывайте, товарищ генерал, — оживились офицеры, давно не слышавшие новых анекдотов и шутливых побасенок.

Кони шли спокойно, мягко шлепая копытами по дороге. Павел Алексеевич заговорил, покачиваясь в такт шагам Победителя:

— Однажды король Фридрих Второй выразил недовольство устройством солдатских штанов. Слишком много пуговиц и завязок. Много времени тратится на одевание и снимание, от этого страдает боеготовность. Ну, как принято в таких случаях, был объявлен конкурс на конструирование штанов нового покроя. Главное требование — быстрота застегивания и расстегивания. Бо-о-о-льшие умы над этим думали… Наконец лучший образец был отобран, и комиссия распорядилась сшить первую партию на роту солдат. Обучить роту было поручено старому служаке, бравому фельдфебелю. Тот применил испытанный способ — отработку приемов по разделениям. «Штаны спустить! Делай — раз! Делай — два! Делай — три!» По команде «Раз!» солдат должен был найти кольцо на конце тесьмы. «Два!» — дернуть за кольцо. При этом пояс штанов раскрывался и штаны свободно сваливались на сапоги. По команде «Три!» солдаты делали приседание и справляли соответствующую надобность… Короче говоря, за педелю все приемы были отработаны до полного автоматизма, солдаты тратили на расстегивание и застегивание штанов несколько секунд.

— Явный прогресс в боевой подготовке, — улыбнулся Щелаковский.

— Во всяком случае фельдфебель предвкушал полный успех. В день, назначенный для смотра, солдат до отвала накормили густым и жирным гороховым супом. А через три часа — построение. Прибыли на плац полковники и генералы. Возглавлял комиссию главный интендант. Все были радостно возбуждены, рассчитывая на королевские награды за усердие… Ну, солдаты выстроились двумя шеренгами. Стояли по струнке, хоть и бурчало у них в животах. Наконец фельдфебель доложил генералу, что все готово. А тот поднял руку и сам соизволил произнести торжественную команду: «Для комиссии, садись! Оправиться!» Механическое устройство не отказало ни у одного из солдат. Члены комиссии следили за временем. Все шло превосходно. Генерал приказал: «Встать! Застегнуться!» И вот шеренги опять в безупречном порядке. Члены комиссии спустились с помоста и пошли вдоль рядов. Их удивило, что на земле не было никаких следов выполненного учения, а от солдат несло таким запахом, что полковники и генералы поспешили ретироваться на свой помост. «Ты что же, мерзавец! — накинулся главный интендант на фельдфебеля. — Тебе какой приказ был?!» — «Обучить солдат снимать и надевать новые штаны!» — «А ты, сукин сын, что наделал?! Почему у тебя солдаты в подштанниках?!» — «Не могу знать, ваше превосходительство! Насчет новых штанов приказ был, а насчет подштанников никаких приказов не поступало!»

Офицеры слушали, посмеиваясь. Вашурин сказал:

— С приказами у них строго. «От» и «до» без всяких отклонений. В этом их сила.

— И слабость, — добавил Кононенко.

— Ты к чему такую побасенку рассказал? — поинтересовался Щелаковский. — Со смыслом побасенка?

— Кононенко, кажется, понял. Давайте попробуем обратить силу противника в его слабость.

14

Немецкий пехотный батальон готовился к наступлению. Перед ним — лежало поле, поросшее редким кустарником. Метрах в шестистах, по опушке леса, оборонялись русские. Посреди поля, между позициями, виляла проселочная дорога.

В полдень на проселке появились два всадника. Немец-наблюдатель доложил о них офицеру. Тот приказал не стрелять, подпустить ближе. Русские ехали неторопливо. Впереди командир на хорошем коне, с пистолетом на ремне. У второго всадника конь был похуже. За спиной — автомат.

В бинокль офицер видел беззаботные лица русских. Те смеялись, разговаривали, не догадываясь об опасности. Офицер приказал захватить их там, где дорога выгибалась дугой к немецким позициям.

Всадников заметили не только немцы. Советские солдаты тоже увидели их. На опушке взвилась ракета, раздались предупредительные выстрелы. Всадники остановились.

— Огонь! — приказал офицер.

Конь русского командира, согнув колени, ткнулся мордой в землю, всадник вылетел из седла и шлепнулся на траву. Второй кавалерист, пригнувшись, мчался среди кустов и скоро исчез за деревьями.

В бинокль хорошо было видно, как дернулся конь и затих, перестав сучить ногами. Русский, вылетевший из седла, долго лежал неподвижно, словно мертвый. А потом вдруг вскочил и, прихрамывая, побежал к своим. Гитлеровцы снова начали стрельбу. Русские ударили в ответ из двух пулеметов. Разгорелся огневой бой.

Случай, в общем-то, ничего особенного не представлял. Советские разведчики или связисты напоролись неожиданно на противника. В лесу при маневренных действиях подобное бывало нередко. Но фашистов насторожило, что русские солдаты под прикрытием пулеметов дважды пытались подобраться к убитой лошади. Однако лежала она на открытом месте, подходы хорошо простреливались, русские оба раза вынуждены были отступить в мелколесье.

Вскоре батальон поднялся в атаку и выбил советских солдат с опушки. Командиру батальона доложили, что убитая лошадь подседлана хорошим седлом, а в кобуре седла найдена легкая полевая сумка, какие носят обычно русские офицеры.

Документы, обнаруженные в полевой сумке, были отправлены в штаб полка. Не прошло и часа, как оттуда посыпались запросы: где, при каких обстоятельствах захвачены присланные бумаги? Еще через час, доставленные специальным самолетом, бумаги эти лежали перед командующим 4-й немецкой армией. Среди документов был приказ, подписанный Беловым, Щелаковским и Вашуриным. Подлинность его не вызывала сомнений — все три подписи фашистам были известны.

Согласно приказу, войска Белова поворачивали теперь на юго-запад, чтобы выйти по лесам в район Рославля и там пересечь Варшавское шоссе. С точки зрения русских, замысел был вполне разумным. В случае неудачи они могли укрыться в Брянских лесах, где действовали внушительные партизанские силы.

На многочисленных картах в больших и малых немецких штабах наносились новые пометки. Немецкое командование немедленно приняло надлежащие меры. Из четырех дивизий, преграждавших путь Белову, две были сняты с позиций и форсированным маршем отправлены к Рославлю.

И невдомек было фашистам, что убитого коня собственными руками подседлал начальник разведки корпуса подполковник Кононенко, не пожалевший для этой операции одного из лучших коней. А всадниками были двое бойцов, добровольно вызвавшихся на рискованную прогулку. Отчаянные ребята — ехали навстречу смерти, а сами балагурили и смеялись.

К счастью, обошлось без жертв. Операцию разыграли четко. Как только со стороны немцев раздались выстрелы, наш снайпер первой же пулей сразил коня. Разведчик, сидевший на нем, ушиб при падении ногу, но это был такой пустяк, о котором не стоило и вспоминать.

Наблюдатель, оставленный при отходе на дереве, видел, как немцы вытащили из кобуры седла полевую сумку. Об этом он и сообщил, вернувшись ночью к своим.

Александр Константинович Кононенко улыбался, подкручивая черные густые усы. Был доволен: задание генерала Белова разведчики выполнили отлично.

15

На четыре группы разбил Павел Алексеевич оставшиеся с ним войска, четыре маршрута были проложены через Варшавское шоссе. Один из них, самый западный, был наиболее трудным. Кто-то должен пойти в том направлении, которое указано было в ложном приказе, должен увлечь за собой преследователей. Иначе фашисты быстро поймут обман.

Самый длинный, самый трудный, самый опасный маршрут генерал взял для своего отряда. Павел Алексеевич рассуждал так: он, наиболее старший и опытный среди командиров, скорее найдет правильное решение в критической ситуации. Во всяком случае — должен найти. С ним штаб, много офицеров, отборные бойцы, разведчики. Людей меньше, чем в других группах, но это к лучшему: легче уйти от преследования. К тому же — все на конях.

Комиссар Щелаковский одобрил замысел Белова. Риск, конечно, большой, зато и дело важное. Штабной отряд увлечет немцев на запад, а конногвардейцы, парашютисты и пехота с обозом перейдут шоссе на тех участках, где фашисты оставят лишь легкие заслоны.

Следовало позаботиться и о том, чтобы противник «не прозевал» отход отряда Белова. Поэтому Павел Алексеевич приказал начать движение засветло, пока летают вражеские разведывательные самолеты. Фашисты забеспокоятся, пойдут вслед за Беловым. А остальные группы в это время затаятся в лесах.

Штабной отряд двигался пешком без дорог, выдерживая направление по компасу. В конце колонны коноводы вели лошадей. После полуночи попали в низину, затопленную водой. Она доходила до щиколоток, а кое-где до колен. Деревья здесь стояли редкие и кривые. Люди проваливались в ямы. Пришлось вытянуться цепочкой по одному. Павел Алексеевич шлепал по воде и думал, что в его планах многое зависит от быстроты, от выносливости бойцов. Но где критерий? Вероятно, ориентироваться надо на свои силы. Если он выдержит нагрузку, ее выдержат и другие. Ведь почти все солдаты и офицеры намного моложе генерала.

Близился рассвет, когда отряд выбрался на сухое место. Впереди проселок, который нужно пересечь. Кононенко уже побывал там и доложил: дорога завалена спиленными деревьями и минирована. Вероятно, поработали партизаны. Севернее, в полутора километрах, расположился в деревне полк гитлеровцев. Противник не спит. На окраине деревни устанавливают артиллерию. Слышен гул танковых моторов. Соседство опасное.

— Все равно будем делать привал, — распорядился Белов. — Люди выдохлись. Отстал Вашурин с группой бойцов.

— Опасно, — повторил Кононенко.

— Подождем Вашурина. Я думаю, фашисты не будут рыскать в лесу. Они смотрят на дорогу, ждут крупные силы наших войск.

Павел Алексеевич вылил из сапог воду, нашел местечко посуше и лег, завернувшись в бурку. Засыпая, успел подумать: бойцам хуже, у них только шинели…

Разбудила его беспорядочная стрельба. Вскочил стремительно, нащупал рукой пистолет. Осмотрелся. Утро было серое, накрапывал дождь. Стрельба доносилась с дороги.

Натягивая мокрые сапоги, Павел Алексеевич слушал доклад адъютанта Михайлова. Оказывается, полевой караул вступил в бой с вражескими саперами, начавшими разминировать дорогу.

— Отряд, поэскадронно, становись! — скомандовал Белов. Офицеры и солдаты быстро занимали места в строю. — Кононенко, бери разведчиков, прикрой нас со стороны деревни. Отойдете последними.

— Слушаюсь! — на каблуках повернулся подполковник.

Отправив вперед дозор, Павел Алексеевич повел отряд к дороге. Метрах в трехстах за деревьями увидел черный танк. Из ствола пушки раз за разом вылетали острые язычки пламени. Танк бил вдоль проселка. Но к вражеской машине уже подбирались разведчики.

— За мной! — скомандовал Белов и первым, прыгая через поваленные стволы, перебежал дорогу.

Быстро пошел по кустарнику и вскоре оказался на берегу озера, заросшего кувшинками. Озеро тянулось далеко, суживаясь лишь в одном месте — там, где пересекал его деревянный мостик у мельницы.

Сзади приближалась стрельба. Подбежал запыхавшийся Кононенко:

— Товарищ генерал, лучше обогнуть озеро справа. На мельнице кто-то есть. Может, засада!

Обходить озеро — терять время. Водоему не видно конца. А фашисты совсем близко.

— Атакуем мельницу! Я веду первый взвод!

Выхватил у кого-то винтовку, бросился вперед. Сержант Бобылев обогнал его. Бойцы топали рядом.

Мельница молчала. Вот сейчас немецкий пулеметчик резанет в упор, скосит взвод… Но справа набегает подполковник Билых с людьми. Кто-нибудь успеет ворваться!

Прикладами выбили дверь, несколько человек заскочили в ветхое строение, раздался крик:

— Хенде хох!

— Ты чаво это, сынок, а? — поднялась с лавки заспанная старуха. Приставила к уху ладонь, глядя на разгоряченных солдат. — Чаво говоришь, голубь?

— Тьфу! — сплюнул Белов, испытывая неловкость. Больно уж геройски вел взвод на штурм мельницы. Отличился, можно сказать!

Повернулся и пошел в густой старый лес. Следом, сконфуженно улыбаясь, поспевал Кононенко.

Под деревьями бойцов нагнали коноводы. Люди садились на лошадей и быстро исчезали за поворотом дороги. Павел Алексеевич не торопился. Еще теплилась надежда, что догонит Вашурин.

Вот уже разобрали коней разведчики, прикрывавшие отход. Появились за озером немецкие танки, начали бить из пушек по краю леса. Павел Алексеевич вскочил в седло и ласково потрепал ладонью шею Победителя. Умный конь с места пошел галопом.

Выигран еще один бой, но радости Белов не чувствовал. Жаль было Вашурина, с которым прошли вместе столько трудных дорог. Теперь начальник штаба уже не догонит отряд, теперь между Беловым и Вашуриным — немецкая пехота, немецкие танки…

Ветер разогнал тучи, и горячее июньское солнце быстро взяло свое. Высохли капли воды на листьях и траве, прогрелся воздух. На большом привале в глубине леса бойцы развесили для просушки одежду и обувь. Спали раздетые. Белов приказал дневальным оттаскивать людей с солнцепека в тень.

Не отдыхали только разведчики. По три-четыре человека уезжали они на задания: прощупывали деревни, соседние лесные массивы, наблюдали за дорогами.

Вечером Павел Алексеевич суммировал полученные сведения, и картина получилась неутешительная. Отряд оказался в самой гуще вражеских войск. Все населенные пункты окрест были заполнены немецкими солдатами. По всем дорогам двигались фашистские колонны, направляющиеся к Рославлю. Свободным был лишь путь дальше на запад.

— Ничего себе! — Комиссар Щелаковский даже присвистнул, взглянув на карту. — Тот самый маршрут, который указан в ложном приказе. Мы, Павел Алексеевич, сами над собой топор занесли!

— Зато всех остальных вывели из-под удара.

— А мы, что же, так и пойдем по пути, который гитлеровцам подсказали? Прямо в пасть? Нате, мол, ешьте?

— Другого маршрута нет, комиссар. Немцы готовятся к большой операции, а мы постараемся проскользнуть втихомолку, без боя.

— Таким большим отрядом?

— Нет. Разделим отряд на два сводных эскадрона. В первый войдут офицеры штаба и политотдела, комендантский эскадрон, разведывательный дивизион и радисты с двумя станциями. Около двухсот пятидесяти человек. Командиром сводного эскадрона назначаю себя. Ты — комиссар. Не возражаешь?

— Согласен.

— Во втором эскадроне — все остальные бойцы и командиры. Поведет их подполковник Билых. Он пойдет параллельно с нами, но на значительном удалении. Внимание немцев будет раздвоено.

— И запутаются фашисты, где Белов, где Билых! — кивнул комиссар. — Попотеют переводчики на допросе, если «языка» возьмут. Фрицам теперь всюду Белов мерещится.

— Это тоже делу не помешает, — сказал Павел Алексеевич.

16

Ночью эскадрон Белова вышел к разрушенному мосту. Берег был обрывистый. Люди переправлялись через реку по уцелевшим бревнам, а коноводов с лошадьми генерал направил выше по течению, где имелся брод. Отвечал за лошадей лейтенант Брехов — связист.

Сам Павел Алексеевич перебежал по бревнам одним из первых и не без любопытства смотрел, как переходят люди. Разведчики проскочили без всякой задержки. А среди офицеров штаба и политотдела немало нашлось таких, которые боялись бежать над шумящим потоком. Перебирались по бревнам на мягком месте, крепко держась руками, тормозили движение. А тут еще неподалеку, возле деревни, началась стрельба: дозор столкнулся с немецким патрулем.

— Вырвемся к своим, всему штабу тренировку устрою, — ворчал Белов. — Засиделись, отвыкли от брусьев, от бума. Мешки с овсом, а не кавалеристы.

— Зря свирепствуешь, Павел Алексеевич, — посмеивался комиссар. — У нас из запаса людей много, товарищи в возрасте.

— Все равно учить будем.

— Что-то коноводы задерживаются.

— У них крюк большой. Брехов маршрут знает, догонит. Пока пешком пойдем.

Эскадрон миновал обширный луг, пересек поле и втянулся в лес, а коноводов все не было. Павел Алексеевич приказал остановиться и ждать.

Наконец появился лейтенант Брехов с коноводами, все пешие.

— В чем дело? — кинулся к ним Белов.

— Товарищ генерал, лошадей мы оставили…

— Лошадей? Бросили?

— Товарищ генерал, там немцы…

— Двести лошадей?! Фашистам! — Белов надвигался на лейтенанта, бледнея от ярости. Рука скользнула к кобуре пистолета. — Победителя моего бросил?! Я на нем с первого дня!

Щелаковский сзади крепко схватил его руку. Лейтенант пятился, икая от страха. Коноводы исчезли среди деревьев.

Белов старался освободить руку, но комиссар держал крепко. Крикнул в ухо:

— Если бы там твоего Победителя не было, тогда как?

— Что? — не понял Белов.

— Если бы Победитель твой тут находился, все равно бы стрелял?

— Под суд его! Весь эскадрон обезножил!

— Суд пускай и решит, — отступил на шаг комиссар. — А у тебя, Павел Алексеевич, руки чистые, совесть чистая. Ты солдат, не палач…

— Кононенко! — В глазах Белова появилась надежда. Александр Константинович, пошли за реку лучших разведчиков. И этого лейтенанта. Может, отобьют коней!

— Бесполезно, — сказал подполковник. — Вернулось наше прикрытие. Немцы контролируют весь берег.

— Ну вот… Вот мы и стали пехотой, — с болью произнес Павел Алексеевич и неуверенно, как слепой, пошел в гущу леса, задевая плечами деревья…

Лишившись коней, эскадрон не смог за ночь добраться до намеченного района. Остановились на дневку в овражистом поле среди высокого кустарника.

Если раньше Белов стремился привлечь к своему отряду внимание противника, то теперь, наоборот, заботился о скрытности. Дело сделано, главные силы немцев оттянуты на ложное направление. Надо подумать и о себе.

Погода снова испортилась, заморосил дождь. Все продовольствие осталось в переметных сумах на лошадях. Голодные мокрые люди сбивались в тесные кучки, пытаясь согреться. Павел Алексеевич разрешил развести небольшие бездымные костры из сухого хвороста. Троих бойцов послал в деревню: пусть скажутся партизанами, попросят хлеба и молока.

— Михайлов, ты хорошо в грибах разбираешься?

— Сносно, товарищ генерал.

— Подберезовик отличишь от поганки?

— Вполне.

— Тогда собирай грибы. И людям скажи.

Подберезовиков оказалось так много, что адъютант быстро набрал полную фуражку с верхом. Вдвоем почистили их, отварили.

— Это на первое, — поучал Павел Алексеевич. — Крупные грибы нанизывай на шомпол и попытайся поджарить. Вот и обед.

Запах съестного тревожил голодных бойцов. Поднимались даже самые усталые, шарили в кустах, среди молодых березок. Белов пошел, посмотрел. Нет, так не годится. Солдат-армянин одних поганок набрал. Сержант-радист умудрился разыскать самый ядовитый гриб — бледную поганку. Из степей парень, не знает. Павел Алексеевич поспешил отдать приказ: грибы не варить, пока их не осмотрит комиссия. Врач, Михайлов и двое сержантов, назвавшихся знатоками, пошли от группы к группе, тщательно проверяя собранное.

Вернулись из деревни бойцы, принесли несколько ковриг хлеба и бидон молока. Хлеба досталось людям по тонкому ломтику, грамм по пятьдесят. Был он черствый, с отрубями, но все же хлеб! С ним грибы показались особенно вкусными.

Павел Алексеевич ждал разведчиков, посланных по прямой к Варшавскому шоссе. Истекло установленное время, прошел еще час, потом другой, близились сумерки, а разведчиков все не было. Значит, нарвались где-то на врага, и нужно менять маршрут. Белов, Щелаковский и Кононенко снова взялись за карту.

— Лучше идти не лесом, а полем, — предложил Александр Константинович.

— По открытому месту? — удивленно взглянул на него комиссар. — Зачем?

— Ночь прикроет. Через поля путь короче.

— Верно, — поддержал разведчика Белов. — К тому же гитлеровцы привыкли, что мы используем лесные массивы, держат возле лесов главные силы. А мы — через открытый густонаселенный район, где нас меньше всего ждут. Немцы там чувствуют себя уверенно, спят спокойно и крепко. Мы на сей раз постараемся не потревожить их. А за Варшавским шоссе обозначен лес, в котором укроемся на день. Как, комиссар?

— Резон есть. Только расстояние велико, больше тридцати километров. Успеем ли за ночь? Самые короткие ночи сейчас.

— А мы рискнем, — сказал Павел Алексеевич. — Люди отдохнули, начнем движение еще засветло. Поднимайте эскадрон, Александр Константинович.

До наступления темноты успели выйти к обширному полю. Опять начал накрапывать опостылевший дождь, но сейчас он был на руку беловцам, загонял в дома немецких солдат.

Павел Алексеевич шел впереди вместе с Кононенко, поглядывал на светящуюся стрелку компаса. Несколько раз меняли направление, огибая деревни, удлиняя свой путь. А тут еще проклятые ракеты. Они взлетали над деревнями целыми гроздьями, озаряли окрестности. При вспышках света люди падали, укрывались среди травы. Генерал приказал по цепочке: ложиться лишь в том случае, если ракеты взлетают ближе чем за полкилометра.

Давно не ходил Павел Алексеевич по азимуту таким сложным маршрутом. Но его подстраховывал Кононенко. Следили за своими компасами командиры сводных взводов — майоры и подполковники. Поэтому к Варшавскому шоссе вышли точно: в ста метрах от небольшого моста через ручей.

Все было спокойно вокруг. Двое часовых на мосту беспечно курили и переговаривались. Их можно было снять без шума, но Белов запретил — надо пересечь шоссе, не оставив за собой никаких следов.

Люди по одному перебегали дорогу. Павел Алексеевич чуть задержался на мокром, разбитом гусеницами асфальте. Сейчас оно останется позади, это шоссе, с которым так много связано в его жизни. Черная асфальтированная полоса отсечет, отодвинет в прошлое те события, те радости и то горе, которые были пережиты за пять месяцев в тылу врага. Никогда еще конница не совершала таких длительных рейдов, никогда еще регулярные войска не сражались за линией фронта так долго и так упорно…

Белов догнал эскадрон, пошел с замыкающими бойцами и почувствовал вдруг усталость. Он как-то расслабился весь, наверно потому, что цель, к которой стремился, была почти достигнута. Вокруг — все такие же пустые поля. Такая же сырость, дождь! Но ведь Варшавское-то шоссе уже за спиной!

Эскадрон шел быстро. Приободрилась молодежь. А Павел Алексеевич натер ногу заскорузлым, давно не просыхавшим сапогом. Шагать становилось все труднее, резче делалась боль. Но остановиться или отстать он не мог, не имел права. Он задержал бы других, а до рассвета было уже совсем немного.

Хромая, сдерживая стон, Белов шагал и шагал вместе со всеми. Кто-то сунул ему в руку палку. Идти стало легче. Он посмотрел — почти все бойцы опирались на палки.

Их отделяло от шоссе пятнадцать километров, а леса все не было. Занялось туманное утро, медленно раздвинулся горизонт, и Павел Алексеевич понял: довоенные карты просто устарели. Лес здесь сведен, вырублен, на его месте остались только пни да кустарник.

Укрыться было негде. И они шли: по оврагам, по редкому березняку, по вспаханному полю, где тяжелыми подушками прилипала к ногам земля. Белову казалось, что еще немного — и он упадет, потеряет сознание. Он автоматически переставлял одеревеневшие ноги, почти не чувствуя их.

Лишь после полудня добрался наконец эскадрон до большого лесного массива. Но лес этот стоял на болоте, повсюду блестели лужи, чавкала мутная жижа. И все-таки это было спасение. В такой лес немцы не ходоки. Люди группами по три-четыре человека разместились на бугорках и на кочках. Только отдых мог восстановить их силы.

Вот так в каком-то болотистом лесу восточнее Рославля сидел на мокрой земле генерал с растертыми в кровь ногами; борясь со сном, думал, в какую сторону теперь идти, как накормить людей?! А тем временем имя его многократно повторялось на разных языках и поблизости, и вдали.

Радисты штаба Западного фронта искали Белова в эфире. Десятки тысяч немецких солдат разыскивали на земле. Выполняя приказ генерала, шли по вражеским тылам к линии фронта кавалеристы 2-й гвардейской дивизии и парашютисты 8-й воздушно-десантной бригады. Осторожно, оберегая обозы и раненых, шла 329-я стрелковая дивизия.

В уютном доме под Калугой писал отчет о рейде генерал Баранов. Наскоро подлечившийся в госпитале генерал Казанкин приводил в порядок свой воздушно-десантный корпус. У них все было хорошо.

Нервничало немецкое командование, не понимая, куда исчезли основные силы группы Белова во главе со всем руководством. Начальник генерального штаба германских сухопутных войск генерал Гальдер записывал в своем дневнике:

11.06.42 г. Ликвидация остатков противника в тылу 4-й армии проходит успешно. К сожалению, основные силы кавкорпуса Белова уходят на юг.

16.06.42 г. На фронте группы армий «Центр» войска русского генерала Белова снова прорвались в направлении Кирова. Нам это не делает чести.

17.06.42 г. Идут сильные дожди. Кавалерийский корпус генерала Белова действует теперь западнее Кирова. Как-никак он отвлек на себя, в общем, 7 немецких дивизий.

…Семь дивизий, не считая еще четырех, которые находились на сковывающих направлениях, — вот сколько фашистских войск привязала к себе импровизированная группа, созданная энергией и волей Павла Алексеевича Белова. Больше ста тысяч немецких солдат и офицеров, сотни танков, много артиллерии и авиации вынуждены были немцы использовать для боевых действий в своем тылу, вместо того чтобы бросить их в наступление на фронте, где в жестоких боях решалась судьба второй летней кампании.

17

В авангарде шли разведчики, их вел сам Кононенко. Двигались лесом по старой просеке. Здесь когда-то была дорога, по ней давно не ездили, колея заросла травой.

— Немцы! — сказал вдруг сержант Жерехов. — Ложись!

Кононенко, падая, успел рассмотреть группу людей в немецкой форме. За считанные секунды наметанный глаз уловил многое: идут без строя, некоторые без головных уборов, солдат впереди — с русской винтовкой.

— Не стрелять! — скомандовал подполковник. Если вспыхнет бой, разбираться поздно.

Те, в немецкой форме, тоже легли, не открывая огня. От них долетел крик:

— Эй, ребята, вы чьи?

— А ты чей?

— Мы партизаны! А вы беловские?

— Мы советские!

— Тогда вылезай! Командира вперед!

Кононенко поправил кобуру с пистолетом и решительно пошел по дороге. Навстречу ему выступил из-за деревьев пожилой человек в выцветшей гимнастерке, напоминавший выправкой старшину-сверхсрочника.

С первых слов Кононенко понял — свои. Разномастная одежда, оружие и наше, и трофейное. Один боец совсем еще мальчик…

Прихрамывая, подошел Белов. Кононенко взглядом указал на него. Партизанский командир подобрался, вскинул ладонь к виску. Наверное, дыхание перехватило от волнения. Шумно втянув воздух, доложил:

— Товарищ генерал, хозяйственный взвод идет в деревню для заготовки продуктов!

— От Галюги?

— Так точно, товарищ генерал, из третьей партизанской дивизии. Ваши парашютисты и кавалеристы уже были у нас. Все командиры предупреждены, что сам генерал Белов на подходе.

— Вот я и подошел, — улыбнулся Павел Алексеевич. — Принимайте гостей, угощайте, чем можете.

— Так точно, товарищ генерал, угостим. Мои ребята доведут вас до деревни, там поедите и сядете на подводы. Четыре телеги у меня.

— Немцев много вокруг?

— Есть немец, — сказал партизан, — Раньше не густо было, а в последние дни валом валит. Вслед за вами подходит. Мы его по Десне держим. Можете не беспокоиться, доставим вас в штаб в лучшем виде.

— Спасибо, — поблагодарил Белов.

Партизаны двинулись по своему маршруту. Павел Алексеевич, опираясь на суковатую палку, зашагал дальше, следом за проводниками.

18

Майор Галюга — кадровый офицер. Обмундирование хорошо подогнано по его плотной фигуре. Манеры уверенные, говорит неторопливо, спокойно, обдуманно. Еще до встречи с ним Павел Алексеевич понял, что в 3-й партизанской дивизии порядки крепкие. На Десне Белова встретили партизаны с лодками, надежно прикрыли огнем, пока эскадрон переправлялся через реку.

По восточному берегу Десны тянулась почти сплошная линия траншей. Имелись доты и дзоты, в том числе даже артиллерийские. Здесь шли позиционные бои по всем правилам современной тактики.

В деревне Марьинке жители уже приготовились встретить беловцев. Посреди улицы в большом котле варился обед — целую корову выделили крестьяне для эскадрона. Напекли свежего хлеба вдоволь. И что особенно тронуло Павла Алексеевича — в доме, отведенном для генерала и комиссара, были приготовлены сапоги. Хоть и не новые, но крепкие, хорошо смазанные. И свежие портянки в них. До чего приятно было вымыть наконец стертые ноги и переобуться в сухое, мягкое, теплое.

Сам майор Галюга приехал в деревню верхом. От него узнал Павел Алексеевич много новостей. Оказывается, в район партизанской дивизии вышла вся 8-я воздушно-десантная бригада. На сутки раньше Белова переправился через Десну подполковник Билых со вторым сводным эскадроном. Имелась радиосвязь с подполковником Вашуриным. Начальник штаба объединил большую группу отставших бойцов и теперь вел их к линии фронта.

К прорыву через фронт готовились 2-я гвардейская кавдивизия и 329-я стрелковая. Все шло почти так, как было намечено.

Генералы Баранов и Казанкин, пересекшие район партизанской дивизии, оставили здесь много раненых. Теперь тех, кому требовалась срочная операция, переправляли через фронт самолетами. Остальных укрыли в лесных деревнях.

Это были хорошие новости. Но Галюга не скрыл и своей тревоги. В последние дни к Десне вышло большое количество фашистских войск. А разведка сообщала: вслед за Беловым движутся еще две вражеские дивизии.

— Что же вы намерены делать? — спросил Павел Алексеевич.

— У меня есть приказ удерживать территорию, пока подойдут все ваши войска, а затем прикрыть ваш отход. Будем стоять, сколько сможем.

— Много вам от нас неприятностей.

— Полагаю, товарищ генерал, что немцам неприятностей во много раз больше, — рассудительно ответил Галюга. — Ну, а мы, когда будет невмоготу, уйдем в лес. Или через линию фронта. От нас по прямой — сорок километров.

— Радиосвязь надежная?

— Вполне. Со штабом армии и даже со штабом фронта.

Павел Алексеевич вырвал лист из школьной тетради и написал радиограмму генералу Жукову. Сообщил, что находится у Галюги и с наступлением темноты намерен двигаться дальше, к линии фронта.

Ответ поступил незамедлительно. Командующий приказал Белову, Щелаковскому и всем старшим офицерам сегодня же ночью вылететь на Большую землю. Для этой цели на партизанский аэродром будут посланы пятнадцать самолетов У-2, каждый из которых совершит два рейса.

— Значит, там мы нужнее, — сказал Щелаковский, прочитав радиограмму. — Кого оставишь вместо себя, командир? Кто поведет через фронт штабной эскадрон?

— Подполковник Кононенко, — без колебаний ответил генерал.

Работы нашлось сразу столько, что Павел Алексеевич опасался: успеет ли управиться до темноты? Надо было отобрать людей для эвакуации, подготовить распоряжения Зубову, Вашурину, воздушным десантникам, проинструктировать остающихся офицеров.

День промелькнул — как один час. И вот вечером 24 июня Павел Алексеевич приехал на аэродром. Здесь, на обширной поляне, было спокойно. Пели птицы. Их не пугало громыхание канонады, доносившееся от Десны, не тревожило зарево, поднявшееся над черным лесом.

Майор Галюга, приехавший проститься, доложил, что немцы пытаются форсировать реку. А севернее пробивается на партизанскую территорию 2-я гвардейская кавдивизия.

— Очень трудная обстановка, — сдержанно произнес Галюга, и слова эти глубокой тревогой отозвались в сердце Павла Алексеевича.

— Ты что? — негромко спросил Щелаковский, заметив, как изменилось лицо Белова.

— Остаться мне надо, комиссар… Лети один.

— Ты приказ получил? Изволь выполнять. Тебя целый корпус ждет.

— Корпус пока в резерве.

— Ты меня удивляешь, Павел Алексеевич! С каких это пор в армии обсуждают приказы?!

Белов махнул рукой и пошел к У-2.

Мотор самолета долго не заводился. Галюга предложил генералу пересесть в другую машину, но тут, словно испугавшись, мотор вдруг затрещал и взревел с такой силой, что заглушил все остальные звуки. Самолет качнулся и мягко двинулся вперед, быстро ускоряя свой бег.

Вокруг была черная пустота. Только звезды мерцали над головой. Потом красноватые звездочки замелькали внизу. Самолет приближался к ним. Отчетливо стали видны вспышки разрывов, сверкание выстрелов.

Огненная полоса, протянувшаяся с юга на север, медленно проплыла под крылом самолета и ушла вдаль. Линия фронта осталась позади.

Несколько раз пытался потом Павел Алексеевич узнать о судьбе майора Галюги. Сведения были расплывчатые. 3-я партизанская дивизия несколько суток вела бои с немецкими соединениями. Встретив наконец обороняющегося противника, фашисты обрушили на партизан всю ярость, вызванную многочисленными неудачами.

Партизанская дивизия понесла очень большие потери. Остатки ее, разбившись на мелкие группы, ушли в другой район. Эти группы стали костяком знаменитой впоследствии Рогнединской партизанской бригады. О майоре Галюге было известно только одно: он получил несколько ранений, в том числе и тяжелое. Его считали погибшим.

Кончится война, пройдет еще год, пока однажды командующего Северо-Кавказским военным округом генерал-полковника Белова вызовет по прямому проводу министр обороны.

— Павел Алексеевич, — недоумевающе спросит он, — знаете ли вы такую фамилию: майор Галюга?

— Да, безусловно.

— Он вернулся из плена. Немцы почему-то держали его в группе командиров дивизий. И сам Галюга утверждает, что командовал дивизией.

— Да, — скажет Белов. — Третьей партизанской дивизией. Она существовала недолго, но сделала много. Летом сорок второго она помогла нам пробиться к фронту и приняла на себя массированный удар преследователей.

— Хорошо. Раз вы знакомы, направляю Галюгу к вам. Конечно, не дивизией командовать, — засмеется министр, — хотя проверку он прошел.

Павел Алексеевич с трудом узнает Галюгу — так изменят его годы. Это будет усталый, болезненный человек. Тихим ровным голосом расскажет он о последнем бое, о своем ранении, о мытарствах по лагерям. Лишь один раз сорвется голос майора и боль прозвучит в нем.

— Вот как судьба играет, — скажет он. — Зачем я тогда согласился партизан возглавлять? Искал, где труднее. И нашел… А ведь я считался перспективным офицером. Мои товарищи полковниками, генералами стали… Лучше бы совсем меня тогда…

— Не надо! — положит Павел Алексеевич руку на его вздрагивающее плечо. — Вы сделали очень много не для себя, для людей. И давайте-ка лучше подумаем, как жить дальше.

— Мне бы, товарищ генерал, где поспокойней. С нервами совсем плохо, и здоровье подводит.

— Есть свободная должность командира отдельного строительного батальона. Он сейчас на севере, в лесах, заготавливает строительный материал.

— Спасибо, товарищ генерал, это как раз то, что мне нужно.

И они расстанутся навсегда.

19

Сколько раз там, в немецком тылу, мечтали Белов и Щелаковский лечь на чистые простыни и выспаться по-настоящему, всласть, за все бессонные ночи. А вот появилась такая возможность — и не заснули. Командир авиационного полка приготовил для них хорошую комнату с двумя кроватями. Белов и Щелаковский помылись, поели, легли, — но сна не было.

Мешала тишина. Они привыкли к постоянной опасности, их нервы чутко реагировали на каждый звук. А тут — глубокая, удивительная тишина: забытая, сказочная, как в мирное время. Казалось, что этого просто не может быть, что тишина эта того гляди оборвется внезапно стрельбой, взрывами…

Они ворочались, разговаривали, курили. А когда взошло солнце — поняли: лежать бесполезно. Умылись холодной водой и начали бриться.

Командир авиационного полка, еще не ложившийся спать, принес неприятную новость: второй рейс У-2 сделать не смогли. Через два часа после вылета Белова партизанский аэродром был захвачен противником.

Командир и комиссар молча переглянулись.

В тот же день Белов и Щелаковский вылетели в штаб Западного фронта. Готовясь к докладу Военному совету, они почистили сапоги, подшили подворотнички к своим истрепанным гимнастеркам. Павел Алексеевич достал из полевой сумки и прикрепил два ордена Ленина, которыми очень гордился.

Генерал армии Жуков и член Военного совета Булганин не заставили ждать приема. Поднялись навстречу, поздоровались. Жуков предложил сесть, спросил:

— Что, окруженец, вернулся?!

Давно знал Белов, что шутки у Георгия Константиновича тяжелые, грубоватые. Обижаться на них не следовало. Но тут не выдержал. Вскочил, худой, злой, одернул гимнастерку с такой силой, что лопнул шов:

— Товарищ генерал армии, вверенная мне группа войск выполняла в тылу противника ваш боевой приказ и вышла к своим по вашему же приказу! Мы прорвались со своими знаменами, сохранили свою честь, партийные билеты и ордена!

— Ну, не обижайся, не обижайся, я ведь так… — успокаивающе произнес Жуков. — Садись, Павел Алексеевич, рассказывай по порядку.

Комиссар Щелаковский заговорил первым, давая Белову время остыть. Он стал рассказывать о боевых делах гвардейцев, о помощи населению.

Членов Военного совета интересовало многое: какова обстановка в немецком тылу, какое настроение у населения, как действуют партизаны? Беседа тянулась долго. Постепенно сгладилось напряжение первых минут, и разговор пошел деловой, спокойный.

Жуков предложил всем встать и собственноручно привинтил к гимнастерке Белова новую награду — орден Красного Знамени.

— А теперь — какие просьбы у вас?

— Просьбы есть, — сказал Павел Алексеевич. — Все пять месяцев в рейде люди не получали денежное содержание.

— Выдать за весь срок.

— Бойцы и командиры в лохмотьях, надо полностью переобмундировать их.

— Еще.

— Измотались люди, Георгий Константинович. Бои, голод, переутомление. Прошу дать личному составу отпуск на трое суток, не считая дороги. А кому некуда ехать — отпуск при части.

— Дадим, — чуть поколебавшись, решил Жуков. — Вам со Щелаковским тоже. Вызывай, Павел Алексеевич, семью в Архангельское. Отдохни там, пока можно. Семью — на месяц. Тебе — неделя.

— Спасибо.

На следующий день командир и комиссар вылетели в Калугу, возле которой находился теперь штаб 1-го гвардейского кавалерийского корпуса. Там встретили их заместитель Белова генерал Борисов и соратник по рейду Михаил Иосифович Глинский. Он недавно стал генералом и командовал 7-й гвардейской кавдивизией, включенной в состав корпуса.

Виктор Кириллович Баранов на радостях так стиснул Белова в своих медвежьих объятиях, что Павел Алексеевич чуть было не задохнулся.

— Фу, — весело сказал он. — Ну и силища! Вот, оказывается, где подстерегала меня главная опасность! Впредь осторожней буду!

20

Хорошего коня приготовили генералу. Выносливый красавец дончак даже внешне похож был на Победителя. И все же — чужой. Иногда, забывшись, Павел Алексеевич трогал ладонью его шею, как любил Победитель. Тот всегда вздрагивал от ласки благодарно и радостно. А этот, новый, не понимал…

С утра Павел Алексеевич инспектировал артиллерийский дивизион и остался доволен. Батареи полностью укомплектованы, техника новая, люди дело свое знают хорошо. Смотрел на них: веселых, здоровых, ловких, а мыслями переносился за линию фронта, где еще пробивались через вражеские заслоны дорогие его гвардейцы.

Обрадовался, когда увидел на окраине деревни, среди сараев, группы бойцов в старом, выцветшем обмундировании. Сразу узнал: это свои, из рейда!

Спрыгнул с коня, люди бросились к нему, как к отцу. Он смеялся, жал руки, отвечал на десятки вопросов, сам расспрашивал о последних схватках с немцами, о знакомых бойцах.

А потом удивился — почему кавалеристы не переодеты, почему живут в сараях, а не в домах? Солдаты стушевались, умолкли, и Павел Алексеевич понял: что-то не так.

Гвардейцы расступились, давая дорогу командиру полка подполковнику Борщову. Тот ковылял медленно: нога забинтована, рука перевязана, на голове бинт. Доложил по форме: люди отдыхают, в наличии столько-то.

— Не понимаю, — сказал Белов. — Полк выстроен в деревне для встречи, я туда еду. А вы — здесь?

— Лишние мы в своем полку, вот что, — с обидой вырвалось у Борщова. — Там похоронили нас всех давно. Полк укомплектован, командир новый, а мы — сверх штата.

— Да-а-а, — протянул Белов, чувствуя, что краснеет. — И в других полках так?

— Еще хуже, — махнул Борщов здоровой рукой. — Нас хоть кормят, а другие сами кое-как перебиваются. Мы же без продовольственных аттестатов пришли.

— Ладно, разберусь, — сказал генерал, стараясь выглядеть спокойным. — А пока могу сказать лишь одно: все, кто был в рейде, получают отпуск домой!..

Он инспектировал потом полк и видел, что это вполне подготовленная гвардейская часть. Даже ветераны корпуса были здесь из числа тех, кто прислан из госпиталей. Все, в общем-то, было нормально, однако Павел Алексеевич нервничал, возвращаясь мыслями к тем своим бойцам, которым сейчас трудно. Вероятно, ему действительно нужен был отдых — слишком уж стал впечатлительным и вспыльчивым.

Вернувшись в штаб, решил он поговорить с комиссаром. У Щелаковского дел — непочатый край. Приехал Алексей Николаевич Толстой, чтобы написать о гвардейцах. В ближайшие дни из Монгольской Народной Республики должен прибыть товарищ Чойбалсан. Он вроде бы шеф корпуса. Много подарков прислали зимой из Монголии, в том числе хорошие теплые полушубки. А теперь надо встретить представителя братского народа по достоинству. Торжественное заседание, парад…

— Подожди, комиссар, — сказал Павел Алексеевич, — вся эта праздничная текучка главное заслонила, людей на второй план отодвинула. Радуемся, что корпус без нас до нормы пополнился. И хорошо, что полнокровное соединение в наших руках. А вот про кадровых бойцов, про самую основу корпуса, — про них забыли. Сверх штата они.

— Знаю, командир. Взыскать надо с виновных.

— А кто виноват? Я в первую очередь, ну и ты, конечно.

— Если по большому счету…

— А какой еще может быть счет, комиссар, когда о наших боевых друзьях речь идет?! Ну, чего улыбаешься? Не прав я?

— Прав, Павел Алексеевич. А улыбаюсь вот почему. Известно, что глупый человек при неудаче, при ошибке ищет, кто виноват. А умный прежде всего думает, не допустил ли сам какого-нибудь промаха, в чем сам напортачил и что можно исправить.

— Ты кого же в умники-то записываешь: одного меня или нас обоих?

— Соображай, командир.

— Я и соображаю: век живи, век учись, как народ говорит. Давай подготовим приказ по корпусу. Благодарность и поощрение всем, кто был в рейде. А главное, вот что: все бойцы и командиры, возвратившиеся из рейда, немедленно зачисляются в свои полки на те должности, которые занимали в немецком тылу. Это будет наш первый приказ на Большой земле.

— Справедливо, Павел Алексеевич. Но поторапливайся. Тебя вызывают в штаб фронта. Самолет уже ждет.

21

Генерал Жуков — сразу о деле:

— Ну, поздравляю с повышением. Принимай шестьдесят первую армию.

— Так неожиданно!

— Почему неожиданно? Тебя еще в прошлом году на армию сватали, верно? Малиновскому отдали вместо тебя, он теперь в гору пошел. Южным фронтом командует. Завидуешь?

— Нет! Я сроднился с корпусом. Прошу оставить… Жуков прервал его движением руки, повысил голос: — Хватит! Один раз отказался, больше не выйдет.

У нас людей нет, а он — корпус… Вопрос решен бесповоротно. Твоя армия готовит частное отвлекающее наступление, а твой предшественник заболел. Прихватило его не вовремя!

— А отпуск? Семья уже в Архангельском…

— Отпуск пока отменяю. — Жуков помолчал, подумал. — Семья без тебя отдохнет. Разрешаю вызвать на фронт жену. На трое суток. Все. До свидания.

Вечером Павел Алексеевич вылетел в город Белёв, где располагался командный пункт 61-й армии.

Слово о старшем друге

Второй раз увидел я Павла Алексеевича лет через пятнадцать после того памятного декабрьского дня, когда гвардейцы-конники освободили Одоев. Меня, журналиста, направили по работе к председателю ЦК ДОСААФ СССР. Им оказался генерал-полковник Белов.

Он не очень изменился за прошедшие годы, только пополнел, да голова и усы стали седыми. В кабинете его было холодно, он не закрывал форточку. Ему не хватало воздуха, пошаливало сердце.

Когда закончился служебный разговор, я спросил, помнит ли он бой за Одоев. Генерал оживился. Еще бы не помнить! Достал из ящика стола тетрадь в черном переплете — записи военных лет — и прочитал вслух несколько страниц. Я узнал некоторые подробности освобождения моего родного города.

— А где вы останавливались отдохнуть? Забыли, наверно?

Генерал подумал, произнес негромко:

— Кажется, я заезжал к Князеву… Да, да, конечно. Большой деревянный дом, интеллигентная, как показалось, семья…

В общем, нам с Павлом Алексеевичем нашлось о чем поговорить.

Потом мы часто виделись на протяжении шести лет, иногда несколько раз в неделю. Он знал, что я пишу книгу о войне с гитлеровцами, и всегда находил время ответить на интересовавшие меня вопросы. А я, в свою очередь, помогал генералу работать над воспоминаниями о минувших событиях.

Чем ближе узнавал я Павла Алексеевича, тем большим уважением проникался к нему.

Боевым делам Белова воздают должное военные историки, о его воинском мастерстве писал маршал Жуков, другие товарищи по оружию. Но известен он главным образом среди специалистов. А мне очень хотелось, чтобы о его жизни, о его подвигах узнало как можно больше читателей.

В этой книге я рассказал лишь о довоенных событиях, о первом годе войны. А ведь потом были трудные и славные операции, в которых не раз отличался командарм 61-й. Его войска освобождали Орел. За умелое руководство форсированием Днепра и проявленное при этом личное мужество Павлу Алексеевичу Белову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Его армия громила фашистов под Брестом и возле Варшавы. Головные отряды его армии первыми ворвались в Ригу. И наконец, было знаменитое Берлинское сражение. Павел Алексеевич стремительным маневром вывел 61-ю армию севернее вражеской столицы, обеспечив правый фланг наступавших советских войск.

Он был не только генералом, он был солдатом этой войны: прошел ее всю, от первого до последнего выстрела, не зная ни отпуска, ни выходных дней.

Возможно, когда-нибудь я попытаюсь продолжить книгу об этом замечательном человеке.

Несмотря на разницу в возрасте, мы с Павлом Алексеевичем были друзьями. Узнав, что я намереваюсь писать о нем, он посмеивался, шутил, но охотно отдавал мне различные документы, дневники, фотографии. Однажды у него вырвалось: «Пишите только правду. Пусть она будет колючая, трудная, как сама жизнь. Лишь правдивая книга имеет цену, а не поделки на злобу дня».

Я запомнил эти слова и старался, как мог, выполнить пожелания генерала.

Вместе с Павлом Алексеевичем отмечали мы 9 мая 1962 года очередную годовщину Победы. В квартире на 1-й Брестской улице собрались бывшие фронтовики. Пришел полковник Кононенко, до самого конца войны возглавлявший разведку 61-й армии. Александр Константинович был энергичен и весел. Охотно пел, подкручивая пышные казацкие усы. Молча улыбался медлительный полковник Грибов, бывший в рейде начальником тыла.

Заводили любимые пластинки Павла Алексеевича — на них записаны были кавалерийские сигналы: резкие, тревожные и зовущие. Понурили головы старые конники, вспоминая былое. Потом Павел Алексеевич встряхнулся и сказал, что Великая Отечественная война была лебединой песнью кавалерии. Советские конники достойно спели ее. Все десять кавалерийских корпусов, имевшихся в Красной Армии, стали гвардейскими.

Вспомнили старых друзей. Уже не было в живых Алексея Варфоломеевича Щелаковского, работавшего после войны военкомом Харьковской области. Говорили о Викторе Кирилловиче Баранове, который принял от Белова корпус и провел его по военным дорогам до самой Германии. Герой Советского Союза генерал-лейтенант Баранов обосновался в Днепропетровске. Собрал вокруг себя трудных ребят, организовал военный кружок, рассказывал хлопцам о боях, о смелых кавалерийских атаках.

Прислал телеграмму генерал-лейтенант Вашурин, командовавший одной из армий. Удивил всех Юрий Дмитриевич Милославский. После расформирования кавалерийского корпуса он был переведен в Военно-Морские Силы, быстро зарекомендовал себя там умелым политработником. И вот ему присвоили адмиральское звание, о чем он и сообщил в поздравительном письме.

Обещал приехать к праздничному столу Герой Советского Союза генерал-лейтенант Осликовский, да не нашлось времени. Был занят делом ответственным и трудным. Консультант «Мосфильма», он готовил кавалерию для съемок «Войны и мира». А где взять столько лошадей, столько хороших наездников?!

Павел Алексеевич был оживлен в тот праздничный вечер, чувствовал себя бодро. Радушный хозяин никого не оставлял без внимания, шутил, припоминал веселые кавалерийские истории. Он сказал мне, что начинает работать над статьей о психологии солдата в современном бою.

Летом и осенью виделись мы реже обычного. Жизнь текла своим чередом. И вдруг 3 декабря рано утром ко мне пришел Кононенко. Увидев его опущенные плечи, потухшие, заплаканные глаза, я понял — случилось непоправимое. Сам собой вырвался вопрос:

— Когда?

— Сегодня ночью, — хрипло произнес Кононенко, — Сердце.

Потом был просторный зал Центрального Дома Советской Армии, затянутый черным крепом. Сменялся почетный караул. На высоком постаменте лежал среди цветов человек с очень знакомыми чертами лица, но было оно застывшее, неподвижное, далекое от земной суеты.

Входили в зал маршалы и генералы. Тихо подошел к гробу Климент Ефремович Ворошилов: маленький, совершенно седой, в неброском синем костюме. Поклонился, устало сел рядом с Евгенией Казимировной. С другой стороны приблизился крепкий, несгибаемый словно штык Буденный.

Негромко звучала музыка:

Прощай же, товарищ, ты честно прошел

Свой доблестный путь благородный…

Я держал в руках записку, найденную в партийном билете Павла Алексеевича. Это были последние слова, обращенные к единомышленникам-коммунистам, и я считаю, ко мне лично. На бланке депутата Верховного Совета стояла дата: 3 мая 1955 года.

«Ввиду частых приступов стенокардии решил вложить в партийный билет эту записку. Несмотря на трудности, переживаемые страной и партией, я твердо верю в нашу Коммунистическую партию и ее Центральный Комитет. Есть ряд явлений, в том числе и послевоенных, которые заслуживают суровой критики, но критика неудач еще более убеждает меня, что программа Ленина — единственно правильная программа.

После кончины Сталина делаются величайшие усилия для исправления недостатков. Я смотрю в будущее с убеждением, что дело, которому я посвятил всю свою жизнь, есть дело правое, испытанное и в горе и в радости. С чувством благодарности и признательности Коммунистической партии я оставлю жизнь, когда остановится сердце.

Прощайте, товарищи!

П. Белов.

Все верно и с особой силой и ясностью подтверждено XX съездом КПСС.

П.Б. 09.3.56 г.»

Среди самых дорогих мне бумаг храню я это посмертное послание Павла Алексеевича.

В сырой и промозглый декабрьский день проводили мы генерала Белова в последний путь. Трижды прозвучали залпы салюта. Еще одна могила прибавилась на Ново-Девичьем кладбище. И если тебе, читатель, доведется побывать там, разыщи эту могилу и поклонись ей.

Примечания

1

Касаткина З. М., переехав в Москву, долго работала научным сотрудником в Библиотеке имени В. И. Ленина. Павел Алексеевич Белов много раз встречался со своей учительницей, переписывался с ней. Умерла она в 1949 году. (Прим, авт.)

2

Губернский комитет большевиков. (Прим, авт.)

3

Вероятно, разведчик обнаружил одну из дивизий 14-го моторизованного корпуса гитлеровцев. Этот корпус вечером 2 августа прорвался в район Первомайска, отрезал путь на восток войскам 6-й и 12-й армий Южного фронта. Многие части этих армий оказались в кольце. (Прим, авт.)

4

Теперь Лихвин переименован в Чекалин.

5

Штрафные офицерские батальоны по пятьсот человек каждый. (Прим. авт.)

6

Как стало известно позже, ночью батальон десантников майора Калашникова вышел на автостраду севернее Реброво, но никаких советских войск там не обнаружил и вынужден был отступить. (Прим. авт.)

Content

В. Д. Успенский
Поход без привала

От автора

Часть первая Место в строю

Часть вторая Наука воевать

Часть третья Жаркое лето

Часть четвертая В снегах Подмосковья

Часть пятая Дорога на запад

Часть шестая Глубокий рейд

Часть седьмая Через линию фронта

Слово о старшем друге

Примечания