Бирмингем Стивен

Другие из нас. Восхождение восточноевропейских евреев Америки

Предисловие

Когда я решил написать эту книгу, в мои намерения не входило написать книгу, которая будет просто «о богатых людях». Конечно, найдутся читатели, которые возразят, что книга получилась именно такой, поскольку наше американское общество неизбежно измеряет успех в долларах. Но на самом деле я думал о восточноевропейских евреях Америки с точки зрения другого вида успеха — социального успеха, успеха массовой миграции миллионов людей, которым удалось в течение жизни одного поколения стать существенной частью нашей социальной структуры и гражданского ландшафта.

Еврейские иммигранты, прибывшие в Америку в период с 1881 по 1915 г., на первый взгляд, были культурно неприспособленными: бедные, голодные, плохо одетые, часто больные, не знающие английского языка, а в некоторых случаях и неграмотные, они были погружены в религиозную традицию, которую даже старожилы Америки считали варварской и граничащей с фанатизмом. В политическом плане они горели идеями, которые большинство американцев считали радикальными и опасными. Ни одна культура не могла показаться более чуждой нашим берегам. Что можно было сделать с этими людьми, с этими несчастными беглецами из далекой деспотической страны? Как и где они смогут прижиться?

И тем не менее, едва прошло сто лет, а они уже здесь — люди, занимающие видное место и пользующиеся влиянием в каждом крупном американском городе и почти во всех сферах жизни. Они пережили антисемитизм как со стороны христиан, так и со стороны евреев. Они преуспели в самых разных сферах бизнеса — от Уолл-стрит до Голливуда, а также в науке, образовании, политике, профессиональной деятельности и искусстве — и их процветание способствовало процветанию Америки в целом. Это была история успеха в том, что социологи называют ассимиляцией.

Было бы упрощением говорить, что такая история могла произойти «только в Америке». Америка изначально не предложила восточноевропейцам ничего особенного, кроме шанса на удачу. Но при тех внутренних ресурсах, которыми обладали эти евреи, этого шанса было достаточно. Во всем мире и на протяжении всей истории евреи подвергались наказаниям и преследованиям всегда и везде, когда казалось, что они переступают границы дозволенного и создают экономическую угрозу христианскому большинству. В Испании и Португалии XV века католические монархи изгоняли евреев просто потому, что они стали слишком важны, слишком необходимы. Аналогичная христианская нелогичность стояла и за погромами в России при царизме. Например, некоторое время русским евреям разрешалось быть барменами и трактирщиками, заниматься торговлей спиртными напитками. Но когда они доказали, что умеют это делать и преуспевают в этом деле, возникли обвинения в том, что евреи замышляют захватить Россию, используя водку как оружие для смущения невинных русских христианских умов, и последовала жесткая реакция. Опасения, что евреи узурпируют более чем законную долю денег и власти в Европе, также стояли за мрачным планом Гитлера по «очищению» Европы от евреев. Но в Америке, к ее чести, по мере процветания российских евреев, этого не произошло, хотя в определенных кругах нередко раздавалось бормотание о «слишком большой еврейской власти». Возможно, это произошло потому, что мы — нация иммигрантов, нация азартных игроков — а что может быть азартнее самой иммиграции? — и в глубине души мы верим, что каждый заслуживает шанса на удачу, и именно это мы имеем в виду, говоря о свободе.

Однако, оценивая успех восточноевропейских евреев в США, важно помнить, что при всем их финансовом благополучии ни одна американская еврейская семья и близко не подошла к тому, чтобы сравняться с самыми богатыми неевреями. Ложь о том, что еврейские деньги доминируют в стране, является именно такой. Ни один американский еврей не сколотил личного состояния, равного, скажем, состоянию Дж. П. Моргана, Генри Форда, Генри Клея Фрика, Эндрю Карнеги или Говарда Хьюза. Среди современных нееврейских семейств Меллон и Дюпон имеют состояние от трех до пяти миллиардов долларов каждая. Состояние семей Гетти и Дэниела К. Людвига составляет от двух до трех миллиардов, а Рокфеллеров — от одного до двух миллиардов.

Напротив, самой богатой еврейской семьей Америки является семья Прицкеров из Чикаго, состояние которой составляет от семисот миллионов до одного миллиарда долларов. Отец-основатель семьи, Николас Дж. Прицкер, приехал из Киева в возрасте девяти лет в 1880 году, в первой волне русских иммигрантов. Основа семейного состояния — чикагская недвижимость, которую Прицкер начал приобретать в начале 1900-х годов, когда город был еще молодым и сырым. Он посоветовал своим сыновьям: «Никогда не продавайте свою землю — сдавайте ее в аренду», и они последовали этому совету. Сегодня стоимость недвижимости Прицкеров составляет, по самым скромным подсчетам, полмиллиарда долларов, а среди других инвестиций Прицкеров — отели Hyatt, корпорация Cerro-Marmon, компания Hammond Organ Company, типография W. F. Hall, авиакомпания Continental Airlines и ряд автотранспортных компаний. Чикагская юридическая фирма «Прицкер и Прицкер» не имеет других клиентов, кроме себя, и не принимала новых клиентов уже более сорока лет из-за возможного конфликта интересов с другими, далеко расположенными предприятиями семьи.

Второй по богатству еврейской американской семьей является семья покойного Сэмюэля Ирвинга Ньюхауса из Нью-Йорка, который вместе с двумя сыновьями создал коммуникационную империю стоимостью от шести до семисот миллионов долларов — 21 ежедневная газета, 5 журналов, 6 телестанций и 20 систем кабельного телевидения. Патриарх этого семейного состояния родился в 1895 г. в нью-йоркском районе Нижний Ист-Сайд, будучи старшим из восьми детей русских и австрийских иммигрантов. Хотя Ньюхаус занимался тем, что радовал читающую и смотрящую публику, ему было не до личной известности. Много раз ему предлагали войти в список «Кто есть кто в Америке», но он отказывался заполнять необходимые анкеты. Зато он был очень предан благополучию своих родственников и являлся одним из самых непотичных американских работодателей. В свое время в штате Ньюхауса числилось около шестидесяти четырех сыновей, братьев, двоюродных братьев и сестер. Его наиболее заметным филантропическим даром стал театр Митци Э. Ньюхаус в Линкольн-центре в Нью-Йорке, созданный в честь его жены.

Следующим в реестре восточноевропейских состояний в Америке является состояние Уолтера Анненберга и его семи сестер. Поскольку акции Triangle Publications — головной корпорации, издающей TV Guide, Seventeen, Philadelphia Daily News, Daily Racing Form, владеющей шестью телевизионными и девятью радиостанциями, а также двадцатью семью франшизами кабельного телевидения, — давно являются семейными, размер состояния Анненберга долгое время оставался предметом догадок, но, вероятно, он составляет от трех до четырехсот миллионов долларов. Чтобы обеспечить частное поле для гольфа в Санни Лендс, своем поместье площадью четыреста акров в окрестностях Палм-Спрингс, водой, Уолтер Анненберг купил местную водопроводную компанию. Хотя Анненберг и его жена — вполне респектабельные граждане, он — бывший посол при Сент-Джеймсском дворе, она — бывший шеф протокола США, оба они друзья президентов Никсона и Рейгана, семейное состояние омрачено тем, что его основатель, отец Уолтера, покойный Мозес Л. Анненберг, сделал деньги на телеграфной службе новостей для букмекерских контор, которая передавала информацию между ипподромами по всей стране. В 1939 г. старший Анненберг был осужден за уклонение от уплаты подоходного налога, оштрафован на восемь миллионов долларов и приговорен к трем годам тюремного заключения.

Менее известна, возможно, но по финансовому положению не уступает Анненбергам семья Блаустейн из Балтимора. Отец-основатель, Луис Блауштейн (Блаустейн), родился в Литве в 1869 г. и приехал в Америку в подростковом возрасте. Он начал свою деятельность как торговец керосином и придумал новаторский для того времени способ транспортировки топлива — стальную бочку на колесах с патрубком в нижней части — предшественницу автоцистерны. Затем он открыл первую в Америке автозаправочную станцию. До этого момента бензин продавался на обочине, что было очень неудобно. В то время автомобилистам приходилось верить служащему станции на слово, чтобы узнать, сколько бензина нужно залить в бак, и чаще всего владелец станции добавлял несколько галлонов к цене. На станции Блаустейна эта резкая практика была исключена, и на верхнюю часть каждого насоса была прикреплена десятигаллонная канистра, на боку которой был отмечен объем, чтобы автомобилист мог видеть, сколько он получает. Это был предшественник современных дозирующих насосов.

Но самой сложной его инновацией стала разработка первого специального антиблокировочного моторного топлива, которое произвело революцию в бензиновой и автомобильной промышленности и сделало возможным использование двигателя с высокой степенью сжатия. Бензин Блаустейна назывался тогда, как и сейчас, Amoco. Луи Блаустейн умер в 1937 г., и компания перешла к его сыну Джейкобу. В 1954 г. Джейкоб Блаустейн договорился о продаже Amoco компании Standard Oil of Indiana за акции, которые сделали семью Блаустейнов крупнейшими акционерами этой компании. Сегодня Блаустейнам принадлежит около 5 250 000 акций Indiana Standard, стоимость которых в хороший день на Уолл-стрит составляет от 315 000 000 до 400 000 000 долларов.

Интересно, что те российские евреи, которые решили искать свою судьбу самыми неортодоксальными и рискованными способами, оказались хотя и не в нищете, но в финансовых слоях значительно ниже Прицкеров, Ньюхаусов, Анненбергов и Блаустейнов. Мейер Лански, проживший долгую и насыщенную событиями жизнь в качестве главаря организованной преступности, умер с состоянием от 100 до 150 тыс. долл. А вот у эпатажных кинопродюсеров золотой эры Голливуда дела шли еще хуже, несмотря на то, что они когда-то обладали огромной властью. Возможно, это объясняется тем, что они жили в мире, где чрезмерные траты стали чуть ли не нормой, накладными расходами, которые должны были учитываться в стоимости бизнеса, и где все должны были умереть без гроша в Доме престарелых актеров, который предусмотрительно помог создать Луис Б. Майер. Но сам Майер, некогда самый высокооплачиваемый человек в США, умер с состоянием всего в 10 000 000 долларов.

Из этих цифр, однако, видно, что русско-еврейские иммигранты, хотя и не создали состояния, равного христианскому, но и не бедствовали. И если до приезда русских немцы были доминирующей экономической группой евреев, то русские быстро превзошли немцев как по численности, так и по покупательной способности, что стало постоянным источником неприязни между двумя группами — немецкими евреями «старого» капитала и эффектно появившимися русскими нуворишами.

В некотором смысле карьера русско-еврейских предпринимателей, о которых я решил (довольно произвольно) написать, и их истории успеха в двадцатом веке напоминают саги печально известных христианских баронов-разбойников столетия назад — Фриков, Гулдов, Карнеги, Вандербильтов, Гарриманов, Хиллов и Рокфеллеров первого поколения, которые доказали, что «новые деньги» и «плохие манеры» не исключают друг друга. Новые еврейские бароны имели много общих черт со своими старшими христианскими коллегами — наглость, энергичность, огромный эгоизм, определенную жадность и почти трогательное отсутствие юмора. Все они рассматривали «бизнес» как смертельно опасную, увлекательную игру с нулевой суммой, в которой на любом поле есть только один победитель, и радостную возможность перехитрить федеральное правительство. Все были умны, даже очень умны, но лишь немногие из них были хоть сколько-нибудь интеллектуальны. Ни один из них, похоже, не получал особого удовольствия от своих денег, когда они доставались ему в таких огромных количествах. Их вкусы в удовольствиях оставались простыми, плотскими и недорогими.

Так чем же отличаются американские еврейские предприниматели ХХ века от выходцев из Восточной Европы? Проще говоря, они были более честными. Почти все без исключения (включая Мейера Лански) они верили в то, что хорошо зарабатывают. Они были исключительно осторожны с мнением клиентов. Мало кому из российских евреев доводилось кричать: «К черту публику!» — проклятие, которое произносил Уильям Генри Вандербильт. В этом есть талмудическая традиция. Талмуд сам предписывает не прибегать к резкой практике и предостерегает, например, от того, чтобы еврейский сапожник размещал свою лавку в непосредственной близости от лавки другого еврейского сапожника. Прямой конкурент должен иметь пространство для локтя, для дыхания и процветания. Возможно, эти этические нормы объясняют, почему на протяжении веков правящие дворы Европы предпочитали вести свои самые важные и деликатные дела с евреями. Им можно было доверять.

Это существенное отличие также позволяет объяснить, почему в целом успех русско-еврейского бизнеса в Америке был воспринят остальным населением спокойно и уважительно, без зависти и злобы. Бароны-разбойники прежних времен вызывали страх и ненависть у населения, их очерняла пресса. И сегодня имя Джея Гулда является синонимом свирепой жадности и фискального мошенничества. Но кто сегодня может сказать что-то плохое или вообще что-то плохое о деятельности Николаса Прицкера или Луиса Блаустейна? Их общественный имидж остается благодушным, если он вообще существует.

Коллективные истории успеха русских евреев в Америке — вопреки таким кажущимся трудностям — также иллюстрируют мысль, хорошо сформулированную Эмерсоном в «Американском ученом»: «Если одинокий человек неукротимо опирается на свои инстинкты и остается там, то огромный мир придет к нему на помощь». (Дизраэли, еврей, выразился несколько иначе: «Все придет, если человек только подождет»). Принеся с собой из Старого Света так мало культуры, пригодной для использования в Новом, эти еврейские мужчины и женщины обладали именно инстинктами: инстинктами, которые подсказывали им, что нужно бороться и выживать.

Это не значит, что большинство восточноевропейских евреев в Америке были бойцами и инстинктами. У большинства не было ни амбиций, ни возможностей, ни талантов, ни соблазнов побеждать. Большинство зарабатывало на жизнь, платило налоги, умирало и хоронилось под слова кадиша. Но те, кто воевал, воевали хорошо и справедливо.

Но, как я уже говорил, эта книга не просто о том, как люди разбогатели. И как бы ни были впечатляющи успехи в бизнесе таких семей, как Прицкеры, Ньюхаусы, Анненберги и Блаустейны, это не книга о возвышении именно этих семей. Скорее, это книга о возвышении мужчин и женщин, которые оказали самое непосредственное влияние на то, как мы живем, думаем, смотрим и наслаждаемся, которые в процессе своего американского успеха оставили свой отпечаток на нашей культуре в виде новостей и развлекательных СМИ, индустрии моды и красоты, искусства и музыки, которые сформировали наши вкусы в быту и даже в привычках пить. Книга написана под впечатлением, если это не слишком высокопарное слово, от настойчивого предложения. Написав две другие книги о предыдущих еврейских миграциях в Америку — о гордых сефардских семьях, прибывших за много лет до Американской революции, сыновья которых сражались в ней, и о немецко-еврейских банковских и купеческих семьях, приехавших в США в середине XIX века, — я счел уместным заняться третьей, самой большой волной еврейской иммиграции, которая началась в 1880-х годах и достигла уровня наводнения к 1910 году. «Когда, — спрашивали меня русско-еврейские друзья, — ты напишешь книгу об остальных?»

Вот она, и вот они.

С. Б.

Часть первая. Начало: 1880-1919 гг.

1. «ОГНЕННЫЙ МАГНАТ» АПТАУНА

В начале лета 1906 г. огромная и неуправляемая толпа кричащих еврейских женщин и детей внезапно обрушилась на несколько государственных школ в нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде и начала бросать в здания камни и биты. Беспорядки распространялись от Ривингтон-стрит до Гранд-стрит, от Бауэри до Ист-Ривер, причем наибольшее число жертв было сосредоточено в самых восточных районах. Окна и двери школьных зданий были разбиты, и, несомненно, многие испуганные учителя, находившиеся в своих классах, могли бы получить телесные повреждения, если бы быстро не появилась оперативная группа полиции с ночными палками и не сумела подавить толпу. Кроме того, не сразу было понятно, что это за восстание.

1906 год стал годом женской воинственности. Харизматичная еврейско-американская анархистка Эмма Голдман, которой тогда было тридцать семь лет, только что основала свое издание «Мать Земля» вместе со своим возлюбленным «Сашей» Александром Беркманом, который недавно вышел из тюрьмы за попытку убийства сталелитейного магната Генри Клея Фрика во время забастовки в Хоумстеде в 1892 году. Лондонская газета Daily Mail ввела в обиход термин «суфражистки» для обозначения таких женщин, как Эммелин Панкхерст и ее дочери Кристабель и Сильвия, которые вели кампанию за избирательное право. К тому времени Нижний Ист-Сайд уже не был чужд сценам социальных волнений. Особенно тревожными были забастовки 1904 г., связанные с арендой жилья, и в том же году, во время так называемой «детской забастовки», более сотни молодых женщин, многие из которых были в подростковом возрасте, большинство из которых были еврейками, зарабатывавшими гроши за сдельную работу на местной фабрике по производству бумажных коробок, вышли на демонстрацию в знак протеста против десятипроцентного снижения заработной платы. Ирония заключалась в том, что их работодателем был некий г-н Коэн, еврей.

Тем временем из струйки еврейской эмиграции из Восточной Европы — России, Польши, Румынии, Австро-Венгрии, начавшейся в 1881 г., вырос поток. К 1906 году около двух миллионов евреев — примерно треть евреев Восточной Европы — покинули свои дома. Более девяноста процентов из них приехали в США, и большинство осело в Нью-Йорке, где остров Эллис пытался принимать до пятнадцати тысяч иммигрантов в день. Нижний Ист-Сайд лопался по швам. Однако ни одна из этих бушующих сил, казалось бы, не могла сразу объяснить вспышку насилия женщин и детей против государственных школ Ист-Сайда.

Однако когда пыль улеглась, выяснилось, что в гетто каким-то образом распространился слух о том, что врачи убивают детей в школах, перерезая им горло, а затем закапывая тела во дворе. И вина за этот инцидент, названный впоследствии «Бунтом аденоидов», была возложена на многострадальную женщину-педагога по имени Джулия Ричман, районного школьного директора, которая сама была еврейкой.

На самом деле речь шла о программе Джулии Ричман, которая дала сбой. Среди прочих нововведений госпожа Ричман ввела сезонную вакцинацию против оспы для детей Ист-Сайда. Поначалу это вызвало серьезное сопротивление со стороны родителей-иммигрантов, которые не могли понять, зачем их детей колют иглами, от которых болят руки. Но в конце концов программа вакцинации была принята. Однако в 1906 г. в одной из школ — P.S. 100 на углу улиц Брум и Кэннон — врачи, проводившие вакцинацию, обнаружили, что некоторые дети страдают от аденоидов, или опухших лимфатических узлов в задней части горла, которые можно удалить с помощью простой операции. Директор школы № 100 мисс А. Э. Симпсон разослала родителям пострадавших детей тщательно сформулированные записки, в которых объяснялось, что, если это возможно, родители должны поручить проведение операции своим врачам. В противном случае, пояснила мисс Симпсон, врачи Совета по здравоохранению проведут операцию в школах бесплатно, и если родители пожелают этого, им будет предложено подписать формы и освобождения, дающие разрешение Совета. Не умея читать по-английски, не понимая, что они подписывают, но стараясь соответствовать новым странным американским обычаям и порядкам, многие родители послушно подписывали эти формы. Таким образом, именно рутинное вырезание аденоидов стало причиной историй о перерезании горла.

Христианская пресса, как правило, обвиняла в беспорядках «возбудимых, невежественных евреев, опасающихся русских погромов здесь, ничего не знающих об американских санитарных идеях и контроле, осуществляемом над школьниками Советом по здравоохранению». Газета New York Tribune, в частности, похвалила полицию за «энергичное применение планок к наиболее удобному участку ближайшего «идишера». Но для жителей Нижнего Ист-Сайда это был еще один случай нежелательного вмешательства со стороны мисс Ричман.

Джулия Ричман была, по несколько пренебрежительному выражению того времени, «душкой из верхнего города». Она продолжала благородные традиции таких женщин, как Лилиан Вальд, немецко-еврейская девушка, происходившая из обеспеченной семьи, ставшая медсестрой, а в 1893 г. переехавшая в Нижний Ист-Сайд, чтобы посвятить свою жизнь лечению больных и нуждающихся. При финансовой поддержке немецко-еврейского филантропа Джейкоба Х. Шиффа Лилиан Уолд основала поселение на Генри-стрит, где тысячи евреев-иммигрантов были приняты после долгого путешествия на попутных машинах, где их кормили, размещали, заботились о них — отворачивали, оттирали от пыли, обучали элементарному английскому языку и иным образом облегчали шок от вхождения в новую культуру.

Ряд видных христиан, живущих в центре города, также стали участвовать в работе поселенческих домов в качестве волонтеров. Подобно тому, как в Нью-Йорке стало модным поддерживать «любимую благотворительную организацию», так и в Нью-Йорке появились любимые дома поселений — Генри Стрит, Университетское поселение и т. д. Целью создания поселенческих домов было создание моста между старым и новым миром, привитие иммигрантам чувства личной цели и духовной самореализации в условиях американской демократии. Правда, поселенческие дома, как правило, концентрировали свои усилия на детях и молодежи. Существовало мнение, что дети часто «задерживаются» в процессе американизации родителями-иммигрантами, которые слишком закостенели в своем старом мире, чтобы адаптироваться к другому обществу, или слишком робки и застенчивы, чтобы попытаться это сделать. Но если убедить детей повлиять на родителей, то, согласно теории, и родители смогут увидеть свет. Однако явных усилий по христианизации детей не предпринималось, а лишь предпринимались попытки помочь им чувствовать себя комфортно в американском мире, где преобладает христианство. В поселенческих домах проводились курсы и лекции по всем вопросам — от американской политики до американского спорта, от манер до манеры одеваться. Другими словами, они пытались дополнить и расширить то, что делала Джулия Ричман в своих школах.

И во многом им это удалось. Но среди этих вторжений христиан и евреев, которые «отличались» от евреев Нижнего Ист-Сайда, все еще были заметны волнения и недоверие.

Лилиан Уолд в свободное от работы время, по крайней мере, когда она не учила жителей многоквартирных домов, как правильно открывать стоки, выбрасывать мусор, бороться с крысами или глотать неприятные на вкус лекарства, придерживалась довольно величественной и патрицианской манеры, предпочитая большие цветистые шляпы и вуали на лице. Тем не менее, ее очень любили в Нижнем Ист-Сайде, и по мере того, как росла ее легенда, она превращалась в нечто вроде Флоренс Найтингейл последнего времени. Если бы в еврейской вере существовали кандидаты на святость, она была бы одним из них. Но не такова мисс Ричман, чьи цели — помощь новым иммигрантам в ассимиляции — были, по сути, теми же самыми. Вероятно, именно разница в личностных качествах этих двух женщин объясняет разное отношение к их деятельности. Лилиан Уолд была успокаивающей, материнской, утешающей, держащей руку на пульсе. Джулия Ричман была «кнутом», не терпящим лени и неэффективности, женщиной с легко узнаваемым мнением, не стесняющейся говорить то, что у нее на уме, практически по любому вопросу.

И, конечно, сферы деятельности этих двух женщин отличались друг от друга с точки зрения людей, которым они стремились служить. Задачи Лилиан Уолд были более конкретными и насущными — лечение недугов человеческого тела. Заботы Джулии Ричман были более тонкими и неуловимыми — американизация сознания иммигрантов.

Как и Лилиан Уолд, Джулия Ричман выросла в мире умеренного достатка. Ее семья, эмигрировавшая из Германии двумя поколениями ранее, преуспела настолько, что стала солидными городскими жителями. Ее отец владел бизнесом по производству красок и стекол и, в частности, поставлял все оригинальные стекла для старого Института Купера, что было особенно выгодным контрактом. Семья очень гордилась своими предками и вела свою историю с 1604 г., с города Праги в тогдашней Богемии, и Джулия любила отмечать, что в ее родословной есть знаменитые врачи, учителя и раввины.

Она родилась 12 октября 1855 г., средний ребенок из пяти детей, в Нью-Йорке, где семья жила на Седьмой авеню, 156, в самом центре модного в то время района Челси. Она училась в школе № 50, а затем, после переезда семьи в пригород Лонг-Айленда, в средней школе Хантингтона. В Хантингтоне, несмотря на отличные оценки, она слыла сорванцом и выпендрежницей. В длинных юбках, зажатых между ног, она забиралась на высокие деревья и качалась на их ветвях. Кроме того, она была нередкой нарушительницей спокойствия, славилась властными манерами и вспыльчивым характером. В двенадцать лет она обсуждала будущее с одним из своих сверстников, и, как сообщается, произошел следующий обмен мнениями:

Подруга: «Джулия, я красивая, и мой отец богат. Когда я закончу школу, я выйду замуж за богатого человека, который будет обо мне заботиться».

Юлия (возмущенно): «Ну, я не красавица, мой отец не богат, и я не собираюсь выходить замуж, но перед смертью все в Нью-Йорке будут знать мое имя!».

Выросшая в жестко дисциплинированной еврейской семье, Джулия и ее сестры обучались домашнему искусству под руководством исключительно требовательной матери. Например, каждая девочка должна была по очереди накрывать на стол во время семейных обедов, что было совсем несложно, если учесть, что обеды состояли из шести блюд и включали семь сервизов. Однажды, накрыв стол в соответствии с инструкцией, Джулия позвала маму в столовую, чтобы проконтролировать результат. Миссис Ричман медленно обошла вокруг большого стола, проверяя каждый предмет. Все серебряные и стеклянные приборы, фарфор и салфетки были расставлены правильно, но мама Джулии заметила одно несоответствие. Кружевная скатерть на одной стороне стола висела немного ниже, чем на другой. «Джулия, — сказала мама, — убери все со стола, положи все обратно в ящики и шкафы, откуда они взялись, расправь скатерть и начни все сначала». Юля сделала все, как ей было велено. Этот урок, как она любила вспоминать впоследствии, приучил ее к «точности».

Однако в выборе профессии она была более самостоятельна. К большому огорчению родителей, в четырнадцать лет она объявила, что намерена стать школьной учительницей. Ее викторианский отец был особенно огорчен этим решением, поскольку преподавание неизбежно означало девичество, а в те времена беременность учительницы была основанием для увольнения. Но Джулия одержала верх и в пятнадцать лет поступила в нью-йоркский Нормальный колледж[1]. В 1872 г. она окончила стандартный двухгодичный курс обучения, но поскольку ей еще не исполнилось семнадцати лет — минимального возраста для работы учителем в Нью-Йорке, — лицензию на право преподавания пришлось отложить до дня ее рождения.

В первый раз Джулия Ричман преподавала в классе для мальчиков, где, поскольку многие из ее учеников были ее ровесниками и старше, ей было трудно привить им ту дисциплину, о которой она мечтала. Однако вскоре ее перевели в класс для девочек, и здесь дела пошли значительно лучше. О Джулии Ричман уже тогда говорили, что она «рождена командовать», и по мере того, как росла ее репутация, росли и ее исполнительские способности, и, несомненно, ее эго. Она начала уверенно продвигаться по карьерной лестнице в системе государственных школ — сначала до заместителя директора школы № 73, а затем, в 1884 г., до директора отделения для девочек. Ей не было еще и тридцати, а она уже была самым молодым директором в истории города, а также одной из первых женщин и единственной женщиной-еврейкой, ставшей директором.

Она уже была женщиной, с которой нужно было считаться. В качестве внеклассного занятия она вызвалась преподавать в субботней школе при храме своей семьи Эммануэль. Здесь она столкнулась с необходимостью проводить уроки религии с одним особенно упрямым юношей. Она обратилась к своему руководителю с просьбой отстранить юношу от занятий или наказать его. Начальник развел руками и сказал: «Но мы ничего не можем с ним сделать. Разве вы не понимаете, что он сын одного из самых богатых членов нашего общества?» Мисс Ричман тут же подала заявление об уходе.

В 1903 г. Джулия Ричман была назначена окружным суперинтендантом школ, и здесь было еще больше первых шагов. Она стала первой женщиной-суперинтендантом школы на Манхэттене, одной из самых молодых представительниц обоих полов и первой еврейкой, занявшей столь высокий пост в школьной системе города. Ее предсказания начали сбываться, и весь Нью-Йорк стал знать ее имя.

В образовательных кругах к мисс Ричман теперь относились с немалым благоговением. В результате ей была предоставлена почти беспрецедентная возможность выбрать свой собственный школьный округ для руководства, и, рассмотрев несколько других, она сделала выбор, который был настолько же дерзким, насколько драматичным и информационно насыщенным. Она выбрала самый сложный и трудный район — Нижний Ист-Сайд, гетто еврейской бедности, куда с опаской назначались старшие и более жесткие мужчины-суперинтенданты.

Здесь под ее началом должны были учиться около 23 тыс. детей, работать шестьсот учителей, руководить четырнадцатью дневными и вечерними школами. При этом «дети» были самых разных возрастов — от шестилетних до мужчин двадцати-тридцати лет, которые только начинали выполнять работу, эквивалентную первому классу. Особую сложность преподаванию в Нижнем Ист-Сайде придавало то, что большинство учеников не знали английского языка.

Джулия Ричман сразу же начала навязывать своему району свой собственный стиль. Она была одним из первых сторонников «прогрессивного образования» — понятия, которое в то время было совсем новым, но ее видение выходило за рамки этого. Она считала, что общая роль ее школ не ограничивается стенами класса, а выходит за пределы района Ист-Сайд. Она считала, что влияние ее школ должно распространяться на многолюдные улицы, доходные дома и маленькие магазинчики. Она считала, что повседневная жизнь бедняков Ист-Сайда — не только детей, но и их родителей, бабушек и дедушек — должна быть охвачена школьной системой. В дополнение к учебным предметам она решила, что ее учеников будут обучать таким вопросам, как гигиена, санитария, манеры поведения за столом и этикет, важность изучения американских обычаев, американской правовой системы и гражданского послушания. Она даже, несмотря на то, что эта идея шокировала ее коллег-педагогов всякий раз, когда она поднимала ее, решила ввести в учебный план сексуальное воспитание.

Она отбросила все, что напоминало о формальном ритуале. «Гораздо проще, — сказала она однажды, — и гораздо красивее учить присяге на верность флагу, чем учить общество не загромождать пожарные лестницы». В то же время она проявляла свою страсть к «требовательности», и ее внезапных визитов с проверкой в школы боялись во всем районе. Ее зоркий глаз ловил все: плохо вымытые доски, обломанные кусочки мела, не заточенные карандаши. Один из сотрудников стонал: «Каждый раз, когда она приходит в школу, это как Йом Кипур — день искупления».

Естественно, что при такой широкой и масштабной роли, какую она на себя возложила, такая женщина, как Джулия Ричман, должна была нажить себе врагов. И она их нажила. Но на протяжении своей карьеры она успела обзавестись и друзьями в высших кругах. Например, под зонтиком своего суперинтендантства она собрала Департамент полиции Нью-Йорка, а одной из ее мишеней стали общественные пороки. Особым бичом была группа молодых людей, которых, по тогдашней терминологии, называли «кадетами» (сутенерами) и обвиняли в том, что они вовлекают девушек в «деградационную жизнь». Кадеты и другие молодые хулиганы тусовались в Сьюард-парке и его окрестностях, и вскоре мисс Ричман возглавила работу по очистке этого района. По крайней мере, в ходе одного рейда, инициированного Ричман, было арестовано 250 прогульщиков из ее школ, а также определенное количество кадетов. В то же время она занималась и другими добрыми делами. Она арендовала дом в гетто и переоборудовала его под социальный центр для своих учителей. Она проникла на территорию Лилиан Вальд и руководила переоборудованием старого парома в плавучий санаторий для больных, которым, как считалось, полезен свежий соленый воздух. В свободное от работы время она помогла основать Национальный совет еврейских женщин — организацию, первоначальной целью которой была защита молодых еврейских девушек от белых работорговцев, которые, поджидая их в доках, имели свои собственные планы деградации. Она также была первым президентом Еврейского союза молодых женщин и в течение нескольких лет редактировала журнал «Полезные мысли». Журнал «Полезные мысли» был адресован детям еврейских иммигрантов и был посвящен тому, что обещало его название — полезным мыслям, с помощью которых дети могут американизироваться и как можно быстрее ассимилироваться. Она неустанно читала лекции и писала статьи в журналах о своих образовательных теориях. Не кто иной, как Луис Маршалл, крупнейший еврейский адвокат Нью-Йорка, который вместе с Джейкобом Шиффом был лидером немецко-еврейской общины, похвалил Джулию Ричман за ее «многолетнюю признанную полезность».

Однако г-н Маршалл был в значительной степени сторонним наблюдателем, и ему не довелось испытать на себе «полезность» мисс Ричман. Тем же, кому довелось, она показалась скорее солдафоном. К 1906 году, когда произошел «бунт аденоидов», мисс Ричман была очень авторитетной фигурой в Нижнем Ист-Сайде, за что ее в немалой степени и обижали. С ее отточенной, четкой речью, внушительной грудью, тщательно зачесанной гривой темно-рыжих волос, в безупречных белых перчатках и дорогих, хотя и сдержанных костюмах, она была властной и физически. В свои пятьдесят один год она была в расцвете сил, если не на пике популярности, и после беспорядков появились обвинения в том, что ее школьный округ мог каким-то образом предотвратить недоразумение; как и в прошлом, раздавались шумные требования ее замены или отставки. Но мисс Ричман перешла к другому полезному, хотя и непопулярному проекту: бесплатной проверке зрения всех своих учеников и, в случае необходимости, бесплатной выдаче корректирующих очков. (Еврейские иммигранты особенно боялись проверки зрения; тем, кто не прошел ее на острове Эллис, было отказано во въезде). Как обычно, она проигнорировала своих критиков.

В то время Джулия Ричман жила по адресу 330 Central Park West в Верхнем Вест-Сайде — районе, прямо противоположном ее школьному округу, и ее адрес, безусловно, был частью ее проблемы. (Лилиан Уолд, напротив, поселилась на пятом этаже дома на Джефферсон-стрит, попросив лишь о такой роскоши, как отдельная ванна). Место, где жила мисс Ричман, тоже было своего рода гетто, но гетто зажиточное. Западный фланг Центрального парка и отходящие от него боковые улицы стали богатым немецко-еврейским жилым районом. С появлением пассажирского лифта в Верхнем Вестсайде было построено множество высоких, внушительных многоквартирных домов с громкими названиями, такими как Chatsworth, Langham, Dorilton, Ansonia, а предлагаемые в них квартиры были, как правило, просторными, с высокими потолками, видом на город во всех направлениях и множеством комнат для прислуги. Христианская аристократия Нью-Йорка еще могла предпочесть свои таунхаусы в Верхнем Ист-Сайде, но немецко-еврейская элита города, исторически не склонная вкладывать деньги в недвижимость, предпочитала жить в квартирах. (Только много лет спустя в Верхнем Ист-Сайде стали строить роскошные многоквартирные дома).

По адресам, подобным адресу Джулии Ричман, жили семьи, которые сами были бедными иммигрантами чуть более чем за поколение до этого, но теперь ходили в шляпах и фраках в свои офисы на Уолл-стрит. В годы Гражданской войны и после нее бывшие сельские разносчики совершили великий переход в банковское дело, розничную торговлю и производство. Их имена — Гуггенхайм, Леман, Штраус , Сакс, Альтман, Лоеб, Селигман. В течение многих лет эти маленькие семейные узелки переплетались друг с другом, и к началу 1900-х годов они представляли собой плотную сеть двоюродных и троюродных братьев и сестер. Внутри группы, разумеется, существовало расслоение. Немецкие евреи франкфуртского происхождения считали себя выше евреев Гамбурга, а евреи Франкфурта и Гамбурга считали себя выше евреев Мюнхена или других южных районов. Селигманы считали себя лучше Штраусов, поскольку Селигманы стали международными банкирами, в то время как Штраусы из Macy's остались «в торговле». Гуггенхаймы, швейцарские евреи, представляли собой проблему. Они были самыми богатыми из «толпы», но в социальном плане считались несколько бестактными. Семья Джулии Ричман вполне определенно принадлежала к этой небольшой группе, которая называла себя «сотней», чтобы отличаться от христианской «четырехсотки» миссис Уильям Астор. Кроме того, все сестры Джулии заключили соответствующие группе браки: Эдди Ричман — с Альтманом, чья семья владела лучшим универмагом Нью-Йорка, а Берта Ричман — с Проскауэром, чья семья состояла из видных юристов.

К 1906 году разделительная линия между «верхним Ист-Сайдом» (немецкие евреи) и «нижним Ист-Сайдом» (восточноевропейские евреи) стала источником сильных переживаний, а Джулия Ричман и по манере поведения, и по внешнему виду была очень высокогорной. Предполагалось, что именно этим объясняется ее повышенное внимание к дисциплине и правильности, а также ее привычка вмешиваться в дела, например, полиции, которые раньше считались не относящимися к компетенции школы. Лилиан Уолд, по крайней мере, казалась сочувствующей самым насущным потребностям жителей Ист-Сайда. Джулия Ричман, похоже, была больше заинтересована в том, чтобы заставить жителей Ист-Сайда соответствовать ее собственным строгим стандартам, навязать им свои возвышенные ценности, изменить веками сложившийся образ мышления, зрения, жизни, бытия.

Все осложнялось еще и тем, что нижний Ист-Сайд стал в Нью-Йорке чем-то вроде модного дела. Богатые христианские дамы, такие как миссис Оливер Х. П. Белмонт и мисс Анна Морган (сестра Дж. П.), в собольих платьях совершали вылазки в Нижний Ист-Сайд, чтобы оказать христианскую благотворительность «бедным, достойным евреям». К этим «леди Баунтифул» относились с недоверием и подозревали, что они являются миссионерами, стремящимися обратить евреев в свою веру, и Джулию Ричман в ее шарфе из каменной куницы трудно было отличить от одной из них.

Подозревали также, что ее усилия, направленные на повышение уровня жизни, как и усилия ее семьи и социального окружения, были корыстными и основывались, по сути, на неловкости. Восточноевропейские евреи были особенно чувствительны в этом вопросе, и не без оснований. Ценности Джулии Ричман воспринимались как ценности богатых людей, и казалось, что она пытается навязать свои представления голодным массам, у которых, по их собственным представлениям, уже были вполне приемлемые стандарты, которые они не считали нужным менять. Ворвавшись в их среду со своими заявлениями о важности чистых ногтей и уроками о том, как делать реверансы, эта женщина из верхнего города не только пришла с вражеской территории, но и стала символом капитализма — силы, которая традиционно угнетала, а не возвышала бедных. Она жила на улице, которую уже называли еврейской Пятой авеню.

Ко всему прочему, она представляла ту форму иудаизма, которую восточноевропейцы не совсем понимали и не были готовы принять. На самом деле она исповедовала религию, сильно отличающуюся от их религии. Еще в 1845 г. тридцать три молодых немецко-еврейских иммигранта, прибывших на Манхэттен всего за несколько лет до этого, объединились для создания реформистской общины, которую назвали Эммануэль. Сам термин «реформат», конечно же, указывал на то, что эти немцы считали, что в традиционном иудаизме есть что-то, что нуждается в обновлении и исправлении. Реформация зародилась в Германии, но расцвела в США, где она рассматривалась, по крайней мере, немецко-американскими евреями как необходимый шаг на пути к ассимиляции в американскую культуру.

Реформистский иудаизм преподносился как «господство разума над слепой и фанатичной верой», но на самом деле он представлял собой новое господство Америки над Старым Светом. Среди изменений, за которые выступал реформизм, было то, что культовые здания больше не назывались синагогами, а именовались храмами. Основной день богослужения был перенесен с субботы на воскресенье, чтобы соответствовать религиозным привычкам американского большинства. Из порядка богослужения практически исключалось использование иврита в пользу английского языка. Кошерное ведение домашнего хозяйства было признано архаичным и непрактичным, а также неамериканским. (Великий американский лидер реформистского движения, раввин Исаак Майер Уайз, шокировал евреев Цинциннати, устроив банкет, на котором среди деликатесов были креветки и раки). Действительно, в новых реформистских храмах с их кафедрами, скамьями и люстрами, где женщины в головных уборах поклоняются вместе с мужчинами без головных уборов, а не в отдельных занавешенных галереях, атмосфера зачастую была неотличима от атмосферы американской христианской церкви. Строго правоверные, соблюдающие кошерность русские, поляки, литовцы и венгры рассматривали все эти события как примеры — зловещие и шокирующие — того, как быстро может разрушиться вера в Америке, если не быть всегда начеку.

В России раввины давно предупреждали свои общины о том, что вестернизация религии приведет к ее гибели. Проникнутые веками православия, «Люди Книги» проводили дни, склонившись у восточных стен своих синагог, бесконечно изучая Талмуд, разбирая его увещевания, составляя комментарии к Священному Слову и комментарии к комментариям — зачастую в ущерб любому другому труду и учености. В большинстве восточноевропейских общин чтение светских книг было запрещено, ибо как можно допустить, чтобы слова простых людей конкурировали со Словом Божьим? Из этого выросло убеждение, которое восточноевропейцы привезли с собой в Америку, что работа, не связанная с изучением Талмуда, недостойна еврея, что бедность — удел благочестивого еврея, что погоня за мамоной неправедна. То, что немецко-еврейские бизнесмены не только разбогатели, но и перестроили свою религию, чтобы легче вписаться в христианский уклад, выглядело явным отступничеством. Немцам, считавшим себя «американизированными», такое отношение казалось просто непросвещенным — отсталым, невежественным.

Объяснение растущей взаимной антипатии между Востоком и Западом, Германией и Россией находила и простая статистика. В 1870 году число евреев в Нью-Йорке оценивалось в восемьдесят тысяч человек, что составляло менее девяти процентов населения города. За исключением нескольких аристократических семей сефардов, живших в городе с середины XVII века, большинство из них были выходцами из Германии, изгнанными не столько религиозными преследованиями (хотя и они имели место), сколько налогами и угрозой призыва в немецкую армию. Поскольку их численность была невелика, их прибытие в Нью-Йорк не было событием, и их присутствие в городе, населенном преимущественно христианами, осталось относительно незамеченным. Они жили очень тихо, почти нарочито, предпочитая незаметность показухе. Они много работали и за это время приобрели репутацию честных людей. Как банкиры они установили ценные международные связи с такими могущественными британскими и европейскими фирмами, как Hambro's и Дом Ротшильдов. Во время Гражданской войны, накопив значительное собственное состояние, они помогли создать кредитный ресурс Союза за рубежом в тот момент, когда казна президента Линкольна остро нуждалась в нем.

Как коммерсанты, Штраусы из Macy's, Розенвальды из Sears, Roebuck и Альтманы из Altman's обеспечивали город высококачественными товарами по справедливым ценам. Как издатели, родственные Оксесы и Сульцбергеры предлагали ответственную, даже необходимую газету. Как семьи, они держались особняком, и если у них и было желание штурмовать ворота христианского круга миссис Астор, то они были слишком горды, чтобы показать это. (Действительно, у немецких евреев часто создавалось впечатление, что их социальная сфера была более сложной для штурма). Они демонстрировали прямо противоположное желание — оставить сложившуюся структуру христианского общества в том виде, в котором они ее нашли. Иными словами, немецкие евреи были ассимилянтами лишь до определенного момента и благоразумно не пытались выйти за его пределы. К этому можно добавить, что многие из немецких евреев были светловолосыми, светлокожими и голубоглазыми. По внешнему виду они не выделялись на фоне преобладающего населения. Они приятно вливались в него, не сливались с ним, а шли рядом.

И все же к 1906 г. в Нью-Йорк ежегодно прибывало около девяноста тысяч евреев, в основном из России и Польши. (Поскольку русские и поляки казались неразличимыми, все эти иммигранты были объединены в группу «русские»). Сейчас еврейское население города составляло около миллиона человек, или примерно двадцать пять процентов от общей численности населения, а к 1915 году их будет почти полтора миллиона, или двадцать восемь процентов. По численности евреи Нью-Йорка, казалось, обгоняли нееврейское население. И, собравшись вместе в Нижнем Ист-Сайде, они не могли не бросаться в глаза.

Прибывшие выглядели как завшивевшие бродяги с нажитым имуществом, перекинутым через плечо в холщовых мешках. Мужчины были смуглыми, часто бородатыми и бородатыми. Они были бедны и выглядели так: плохо одеты, плохо обуты, часто больны. Они почти всегда нуждались в бане и дезинфекции, и от них пахло. Они выглядели и были напуганы, а что может быть тревожнее, чем взгляд ужаса в глазах незнакомца? Но еще более отталкивающим был их общий вид: они выглядели не только испуганными, но и вызывающими, настороженными, подозрительными. Они выглядели бедно, но при этом не выглядели униженно, как, по мнению американцев, должны выглядеть бедные люди. Евреи-иммигранты из восточноевропейских стран не соответствовали предыдущему образу иммигрантов. Как группа, они не были нищими. Не было протянутых еврейских рук, просящих милостыню. В то же время, несмотря на свою бедность, они казались гордыми. Существовали определенные средства к существованию, которые, хотя и были им легко доступны, они не желали использовать. Иммигранты-итальянцы, ирландцы, шведы выстраивались в очередь на работу, помогая рыть тоннели для нью-йоркского метро и прокладывать рельсы, а евреи — нет. Ирландские девушки с удовольствием устраивались в богатые семьи поварами, горничными, нянями для детей, но только не евреи. Шотландцы работали кучерами, лакеями и шоферами, англичане — дворецкими, но евреи не желали иметь ни одной из этих профессий. И дело не в том, что у них не было вкуса к тяжелому физическому труду. Еврейские мальчики-газетчики днем и ночью носились по улицам, разнося газеты; еврейские девушки подолгу работали на швейных машинках, а ночью приносили домой сдельную работу. Еврейский юноша, казалось бы, не должен был отказываться работать поющим официантом в ресторане; почему же он отказывался работать батраком в доме богатого человека? Почему бы ему не пойти в полицию или пожарную команду, как это делают ирландцы? Может быть, ношение формы было чем-то врожденно отвратительным? Все это вызывало недоумение. Выражение «делать свое дело» еще не вошло в язык, но восточноевропейские евреи, похоже, стремились именно к этому, и во всем этом их поддерживала какая-то внутренняя сила или огонь. Они были вздорными, вспыльчивыми, независимыми, спорящими, постоянно препирающимися друг с другом. Казалось, что они носят на плечах коллективный «чип».

Еще больше усложняло понимание этих новичков то, что у них были непроизносимые имена. Как быть с такими именами, как Яйкеф Рабиновский или Пешех Любошиц? Они говорили на языке идиш, который по звучанию немного напоминал немецкий, но писался еврейскими буквами — задом наперед, справа налево. Даже немецкие евреи называли идиш «вульгарным жаргоном», несмотря на то, что идиш, который является иудео-немецким языком, был понятен коренным немцам, начиная от самого низкого крестьянина и заканчивая членами кайзеровского двора. Короче говоря, эти новоприбывшие в точности соответствовали описанию иммигрантов, данному Эммой Лазарус в книге «Новый колосс», которая была начертана на основании Статуи Свободы в нью-йоркской гавани, — «жалкие отбросы» кишащего берега Европы. И они продолжали прибывать.

Газеты, рассказывая об этой странной новой породе иммигрантов, не способствовали их радушному приему. Восточноевропейские евреи были «невежественными», «примитивными», «отбросами общества». Всякий раз, когда газеты осмеливались заглянуть в Нижний Ист-Сайд, что они периодически делали, прижимая к ноздрям надушенные носовые платки, появлялись рассказы об «ужасных условиях жизни в еврейском квартале», о перенаселенности грязных домов, яркие описания паразитов, мусора, супружеских отношений, безумия, насилия, банд «курящих сигареты уличных крутых» (курение сигарет считалось признаком разврата), алкоголизма, голода, проституции и преступности. Газеты вскоре заговорили о Нижнем Ист-Сайде в терминах «еврейской проблемы», и это была проблема, без которой уважающие себя квазиассимилированные немецкие евреи могли бы обойтись. Восточноевропейцы создавали дурную славу всем евреям и угрожали тщательно приобретенной немцами «американизации».

Поколением раньше немецко-еврейские иммигранты начинали как торговцы, а приехавшие позже русские пришли к логическому выводу, что торговля — это хороший еврейский способ заработать на жизнь в Америке. Но времена несколько изменились. Немцы — обычно пешком, но иногда с роскошью лошади и повозки — занимались торговлей в сельской местности Нью-Джерси, Пенсильвании и на Юге, где они оказывали столь необходимую услугу фермерским семьям, жившим за много миль от ближайших деревень и магазинов. Еврейский разносчик XIX века со своими товарами — наперстками, часами, нижним бельем — был желанной фигурой на горизонте. На различных фермах, где он останавливался, ему часто давали еду, кров и оказывали другие виды гостеприимства. Но теперь, в двадцатом веке, благодаря таким людям, как Джулиус Розенвальд и его изобретению — почтовому каталогу Sears, Roebuck, а также введению Почтой США в 1903 г. бесплатной доставки в сельской местности и посылок десятью годами позже, сельский пеший разносчик стал неактуальным. Поэтому на улицы Нью-Йорка вышел новый еврейский разносчик.

Эта новая поросль разносчиков со своими ветхими тележками, большинство из которых были самодельными или переделанными из детских колясок, ездила в основном друг к другу. Конечно, никто из местных жителей не приезжал в Нижний Ист-Сайд в поисках выгодных предложений, хотя иногда туристы заглядывали сюда только для того, чтобы посмотреть на шумную сцену. Кроме того, еврейский Нижний Ист-Сайд представлял собой строго определенную территорию: между Хьюстон-стрит на севере, Монро-стрит на юге, Бауэри на западе и доками и складами Ист-Ривер на востоке. Эти граничащие улицы в буквальном смысле слова являлись линиями сражений. К югу от границы Монро-стрит жили враждебные ирландцы. К западу и северу жили не менее враждебные итальянцы и немецкие католики. По мере того как прибывало все больше иммигрантов, «еврейский квартал», пытаясь вырваться наружу, становился все более тесным. На его узких улицах располагались не только доходные дома, но и синагоги, фабрики, склады и магазины, а в районе был всего один крошечный парк. Вскоре на этом клинообразном участке недвижимости стало проживать более семисот человек на акр, а к началу века, по некоторым данным, плотность населения на этой полоске земли превысила плотность населения в самых неблагоприятных и перенаселенных районах Бомбея. В эту чрезвычайно перенаселенную местность устремились повозки. Нижний Ист-Сайд превратился в огромную пробку из тележек торговцев, нагруженных самыми разными товарами — от грязного тряпья до свежего куриного супа. По Нижнему Ист-Сайду не прогуливались, а пробирались сквозь тележки и огромную толпу толкающегося человечества. Автомобильное движение было невозможно, и воздух Ист-Сайда благоухал смешанными запахами товаров с тележек. К 1906 году тележки превратились в гражданскую неприятность, «позор» большого города. Их даже, по недомыслию, стали называть морально опасными. Мол, из-за того, что тележки заполняют улицы от одной стороны до другой, еврейские подростки лишаются единственного места для игр на свежем воздухе. Таким образом, еврейская молодежь, естественно, становится преступной, а девушки — проститутками, и действительно, в таком тесном районе еврейские проститутки предлагали свои услуги под открытым небом.

А сцена с тележками, по крайней мере, для непосвященного стороннего наблюдателя казалась полной ярости и насилия. Опять же, это во многом было связано с пламенным и страстным характером русских. Немцы, как группа, были спокойны и неразговорчивы. В бизнесе они заключали сделки кивком или рукопожатием. Русские же, напротив, были шумными, наглыми, напористыми и вспыльчивыми. Они потрясали кулаками и били себя в грудь, чтобы доказать свою правоту. Недовольные ценой, они не просто пожимали плечами, они кричали. А поскольку среди продавцов тележек было много женщин, ставших кормилицами семьи, чтобы оставить в покое мужей ради высшего призвания — изучения Талмуда, это добавляло пронзительности и без того высокому уровню децибел на улицах. Когда продавцы не торговали своими товарами на Хестер-стрит, они, похоже, проводили время, громко споря друг с другом в маленьких кофейнях Ист-Сайда. Хотя физические столкновения случались редко, словесных конфликтов было в избытке — и все они, с точки зрения немцев, были весьма неприличными.

Кроме того, у русских появился свой собственный мрачный, самонасмешливый уличный юмор, который немцы считали более чем вульгарным. На улицах и в кофейнях распевали доггерлы, в которых отражался образ жизни русских и их язвительный взгляд на нее. Одна из них, переведенная с идиша, гласила:

Арендные деньги и хозяин,

Арендные деньги и хозяин,

Деньги за аренду и арендодатель,

Ты должен платить за квартиру.

Когда приходит хозяин,

вы снимаете шляпу;

Не хотите платить за квартиру?

Тогда убирайте свою мебель!

В то же время театр на идиш был наполнен муками, страстями и диким смехом над еврейскими комиками. Немцы, разумеется, предпочитали развлекаться под умиротворяющие звуки Штрауса, Мендельсона и Моцарта.

Последнее различие между двумя породами евреев было политическим. Русские приехали с душой, пылающей социализмом, с зачатками большевистского движения, и уже боролись с «начальством», создавая профсоюзы и гильдии. Но немцы к этому времени были довольными капиталистами, консервативными сторонниками президента Теодора Рузвельта. Русские представляли реальную угрозу американскому образу жизни, которым немцы научились наслаждаться, и казалось, что этот еврейский радикализм необходимо пресечь в зародыше, обучить русских «правильному» американскому политическому мышлению. В том числе и для этого Джулия Ричман и ей подобные ставили перед собой высокие цели.

Конечно, на первый взгляд может показаться, что немцам было бы легче, если бы они просто игнорировали все более постыдное присутствие своих очень заметных единоверцев из Восточной Европы — отреклись бы от этих людей, называвших себя их духовными кузенами. И, несомненно, было немало тех, кто предпочел бы поступить именно так. Но под руководством таких людей, как Шифф и Маршалл, утверждавших, что здесь действует талмудический принцип «зедака», или праведности, немецко-еврейские выскочки с почти неслышным коллективным вздохом решили взять на себя филантропическое бремя непопулярных несчастных. Наиболее ощутимой изначальной проблемой оказалась перенаселенность города, и некоторое время Объединенные еврейские благотворительные организации и Фонд барона де Хирша — траст в 2 400 000 долларов, учрежденный немецким капиталистом с конкретной целью помочь еврейским иммигрантам мирно обосноваться в Америке, — реализовывали несколько программ, призванных убедить европейцев селиться не в Нью-Йорке, а в других местах.

Эти организации, изо всех сил стараясь казаться благотворительными, указывали на то, что «деревенский воздух» Нью-Джерси и гор Катскилл или еще более отдаленных западных равнин, несомненно, пойдет на пользу иммигрантам. Был разработан план, согласно которому суда с еврейскими иммигрантами должны были перенаправляться на юго-запад, в такие порты Персидского залива, как Галвестон. Но ничего путного из этого не вышло. Русские евреи были урбанизированным народом — даже сельские штетлы были организованы как тесные мини-города — и не привыкли к земледелию, физически и психологически не подходили для того, чтобы стать ковбоями или владельцами ранчо. Кроме того, они хотели поселиться там, где поселились их единомышленники и друзья, а это неизбежно был Нью-Йорк.

В 1888 году в результате благотворительной деятельности немцев двести евреев были действительно отправлены в Европу в лодках для скота. Но что такое две сотни из сотен тысяч? Всего лишь крохотная вмятина в том, что все чаще называли «вторжением» в военных терминах. Владельцы апартаментов, все более и более встревоженные, пытались добиться принятия в Вашингтоне законов, сдерживающих дальнейшую иммиграцию, а стандарты Службы общественного здравоохранения по приему в США становились все более и более строгими. Но поток не удавалось остановить.

Единственным выходом, казалось, была попытка немцев, по возможности, переделать этих дряхлых людей в соответствии с тем, что немцы считали приемлемым. Объединенная еврейская благотворительная организация начала предоставлять новым иммигрантам бесплатный ночлег, питание, медицинское обслуживание и консультации. При поддержке этой организации проводились просветительские лекции и занятия по изучению английского языка, американской морали, манер, стиля одежды, опасностей социализма — все это должно было научить бедных русских людей неразумности их прежнего пути. Чтобы поддержать эти программы, немцы глубоко, хотя иногда и нехотя, зарывались в свои карманы, потому что, как обычно, Луис Маршалл и Джейкоб Шифф подавали пример жесткого благородства и настаивали на том, чтобы другие поступали так же. Когда беженцы переполнили Касл-Гарден[2] и близлежащие постоялые дворы, нью-йоркский комиссар по делам эмиграции открыл здания на острове Уордс, а Шифф лично выделил десять тысяч долларов на строительство вспомогательного барака. Вместе Шифф и Маршалл создали общества мелкого кредитования, чтобы помочь иммигрантам заняться не только торговлей на тележках.

Но, конечно, благодарность, как известно, трудно вызвать в груди получателей благотворительности, особенно когда дар преподносится в духе упрека. И самым неприятным для немцев в их благотворительности было то, что русские вовсе не выглядели благодарными. Более того, принимая помощь, они, казалось, принимали ее с обидой, со злостью. Отданная из тяжелых чувств, она была принята с еще более тяжелыми чувствами.

Дело в том, что условия жизни в Нижнем Ист-Сайде, которые немцы считали «ужасными», русским не казались такими уж плохими. То, что немцы оценивали их именно так, русских сначала озадачило, а потом привело в ярость. Конечно, условия жизни были ненамного лучше, чем в прежней стране, но и ненамного хуже. В городских гетто и штетлах Палеолита — территории площадью 386 тыс. кв. миль, простиравшейся от Балтийского до Черного моря и включавшей Украину, Белоруссию, Литву и большую часть Польши, — русские поколениями учились жить в условиях скученности, жить, так сказать, послойно и посменно. С недостатком локтевого пространства народ может справиться двумя способами: озлобиться на соседей или прижаться к ним в поисках тепла и уюта, как альпинисты, заблудившиеся в зимнюю пургу. Русские сочли целесообразным поступить именно так. Благодаря стойкости и изобретательности, которые часто проявляются у людей, столкнувшихся с общим врагом, русские евреи научились приспосабливать свою жизнь к неудобным ситуациям, превращать недостатки в преимущества.

В конце концов, есть что-то особенное в том, что три поколения семьи — от немощных бабушек и дедушек до грудных детей — живут вместе под одной низкой крышей. Вы учились хорошо знать, кому можно доверять, а кому нет. Могут быть семейные ссоры, но, по крайней мере, вы ссоритесь с кем-то, кого вы знаете. Уединения могло и не быть, но, по крайней мере, была близость. Даже занятия любовью были общим опытом для всей семьи. Обязанности распределялись в зависимости от талантов, и можно было мириться с редким присутствием в семье луфтменша или шлемиэля — буквально, человека, живущего на воздухе и не выполняющего никакой работы. Знакомясь с соседями, вы также узнавали, к кому можно обратиться в трудную минуту, а к кому нет. Для разрешения споров всегда был раввин с его книгой ответов на все вопросы и бесконечной мудростью.

Для Америки было важно не то, что кухонная раковина была одновременно и семейной ванной, и умывальником, и что весь многоквартирный дом обслуживался одним общим туалетом, который часто не работал. Важно было то, что человек больше не жил в страхе, что ночью в дверь постучат кулаком в перчатке, что его едва подросшего сына заберут в царскую армию и больше никогда не увидят, что он будет вынужден беспомощно смотреть, как его мать или сестру насилуют и расчленяют пьяные казачьи солдаты. Неудивительно, что русские евреи научились бояться наступления рождественских праздников и привезли этот страх с собой в Америку. В это время года, а также на Пасху, царским солдатам раздавали премии и отправляли в отпуск, и они, как правило, решались на оргию насилия в еврейском квартале. Неудивительно, что евреи Нижнего Ист-Сайда были озадачены, узнав, что немцы в верхней части города все чаще празднуют Рождество с игрушками под елкой.

По крайней мере, в Нью-Йорке прежняя неопределенность осталась в прошлом. Именно поэтому шумные крики разносчиков на тележках звучали как-то радостно. Именно это чувство спустя годы заставило сенатора Джейкоба Джевитса сказать, что, имея мать, торговавшую тележками, он всегда считал себя членом особой элиты, избранного и эксклюзивного клуба. Сильная эмоциональная привязанность, которую семьи Ист-Сайда испытывали к своим индивидуальным тележкам, была непонятна евреям верхнего города.

Немецко-еврейский антисемитизм начал проявляться, когда раввин храма Эммануэль Кауфман Колер, восхваляя превосходство Германии, заявил со своей кафедры, что немецкие корни означают «мир, свободу, прогресс и цивилизацию», и что немецкие евреи освободились от «оков средневековья», что их сознание «пропитано немецкими чувствами... больше не восточное». По странной логике немцы стали говорить о русских как о чем-то сродни «желтой опасности», и русский «ориентализм» вместе с большевизмом стал постоянной темой. Немецко-еврейская пресса в центре города вторит им, говоря о «неамериканских путях» среди «диких азиатов» и называя русских «кусочком восточной древности посреди постоянно прогрессирующей оксидентальной цивилизации».

Американский иврит спросил: «Ждем ли мы естественного процесса ассимиляции между ориентализмом и американизмом? Возможно, этого никогда не произойдет». Это был парафраз фразы Киплинга «Восток есть Восток, а Запад есть Запад, и вместе им не сойтись...». Журнал Hebrew Standard, печатавший точку зрения верхнего города, выразился еще более резко: «Тщательно акклиматизированный американский еврей... не имеет с ними ни религиозных, ни социальных, ни интеллектуальных симпатий. Он ближе к окружающим его христианским настроениям, чем к иудаизму этих жалких, омраченных евреев». Поскольку многие русские и польские имена заканчиваются на «кий» или «ки», в обиход вошли насмешливые термины «кикей» и «кик» — немецко-еврейский вклад в американский жаргон[3].

Мисс Джулия Ричман, тем временем, продолжала неустрашимо плыть по этим бурным водам с высоко поднятой головой, безмятежно убежденная в собственной непогрешимости. С волосами, уложенными на широком лбу в тщательно выверенные ряды волн, она вышла невредимой из «бунта аденоидов» и продолжала неустанно прилагать усилия к гомогенизации Ист-Сайдов в американский мейнстрим. Ее новой мишенью стал иврит. Еще в 1894 г. она подготовила отчет для Ассоциации свободных еврейских школ, в котором призывала отказаться от преподавания иврита или, по крайней мере, свести его на нет, утверждая, что для ребенка-иммигранта достаточно одного нового языка, с которым ему придется бороться. Это была достаточно разумная точка зрения. Но она не нашла понимания у родителей иммигрантов, которые всегда подчеркивали важность изучения иврита в своих религиозных школах. Как иначе еврейский ребенок сможет читать священные тексты? Мисс Ричман была спокойна.

За свою позицию в подобных вопросах Джулия Ричман была очернена до такой степени, что многие из ее более важных, революционных для своего времени вкладов были преданы забвению. Например, она открыла специальные классы для слабоумных учеников. Она ввела регулярные встречи родителей с учителями и помогла организовать родительские группы в каждой школе задолго до того, как кто-то услышал о родительском комитете.

Очевидно, что дети иммигрантов сталкивались с особыми проблемами в плане обучения. Если, например, четырнадцатилетний мальчик, только что приплывший с корабля и не знающий английского языка, поступал в государственную школу, то его легко могли поместить в класс первоклассников, изучающих алфавит и первые слагаемые. Не стоит и говорить, что четырнадцатилетний подросток чувствовал себя крайне неловко и не на своем месте. Мисс Ричман искала новые и изобретательные выходы из подобных ситуаций. Под ее руководством были организованы специальные классы для подобных случаев. Четырнадцатилетний подросток проводил три-четыре месяца в специальном классе, осваивая азы английского языка, а затем переводился в класс со своей возрастной группой. Мисс Ричман также знала, что дети учатся у других детей, и поэтому подростки, овладевшие языком, привлекались для обучения тех, кто еще не овладел им. Этот метод сработал как никакой другой, то есть те, кто хотел учиться, справлялись, а те, кто не хотел, — нет.

Ее подход к первому камню преткновения — языку — был продуманным и здравым. В учебном плане 1907 года для классов английского языка в округе мисс Ричман говорилось следующее:

Разговорный язык — это искусство подражания. Первое обучение должно быть устным, пусть дети говорят.

Учите детей словам, заставляя их работать с предметами и описывать их.

Слова должны быть проиллюстрированы с помощью картинок, игрушек и т. д.

Подача материала должна идти в ногу с ростом способностей ученика.

Способный ученик должен сидеть рядом с менее способным, один должен учить другого.

При списывании целью является язык, а не почерк.

К 1905 г. в тридцати восьми школах Нижнего Ист-Сайда 95 % учащихся были евреями, а по крайней мере в одной из школ района мисс Ричман — P. S. 75 на Норфолк-стрит — ученики на 100 % состояли из евреев. Поэтому вполне естественно, что мисс Ричман должна была проинструктировать своих учителей — многие из которых были ирландками — о том, что «особенного» или «непохожего» в еврейском ребенке. К плюсам, напоминала она своим сотрудникам, относятся такие черты, как идеализм и «жажда знаний» еврея. Но она также привела «другие характеристики» евреев вообще и русских в частности, с которыми могут столкнуться учителя и которые могут показаться им чуждыми и отталкивающими. Среди них — «иногда чрезмерное развитие ума в ущерб телу; острый интеллектуализм часто приводит к нетерпению медленного прогресса; крайне радикален; долгие годы изоляции и сегрегации порождают раздражительность и сверхчувствительность; мало интересуется физическими упражнениями; откровенно и непредвзято подходит к интеллектуальным вопросам, особенно спорным».

Для того чтобы стимулировать «интерес к физическим упражнениям» и оградить детей от переполненных улиц, школы и игровые площадки мисс Ричман были открыты днем, вечером и в выходные дни. Поскольку, по ее мнению, менталитет восточноевропейских евреев был скорее прагматичным, чем рефлексивным, она ввела курс «Практическое граждановедение», который изучал реальную работу американских городских, государственных и федеральных органов власти, и заменила им стандартные курсы американской истории с их упором на заучивание дат войн, имен генералов и дат рождения президентов. Одним из пунктов «Практического граждановедения» было показать, что американский капитализм и система свободного предпринимательства действительно работают.

Учеников мисс Ричман из Ист-Сайда также обучали манерам, морали, гигиене, этикету и уходу за собой, и понятно, что эти уроки были менее приятными для ее учеников. В мире, где дома редко ели не более чем одной деревянной ложкой, трудно было понять, насколько важно знать, какой вилкой пользоваться за изысканной сервировкой стола. (Спустя годы многие бывшие студенты, получившие образование при Ричман, с сожалением признаются, что благодарны ей за то, что она научила их вести себя в более вежливом обществе, чем то, в котором они когда-то жили). Во время своих неожиданных визитов в школы мисс Ричман требовала от детей соблюдения правил вежливости и учтивости: «Доброе утро, мисс Ричман. Как вы сегодня?.. Прекрасно, спасибо... Да, мэм... Нет, мэм... Да, пожалуйста... Большое спасибо...».

Студенты Ричмана должны были не только выучить английский язык, но и научиться правильно говорить на нем, что было еще одной трудной задачей для иммигрантов, которые испытывали трудности с некоторыми английскими конструкциями. Например, ни в русском, ни в польском языках нет эквивалента английскому звуку ng, и в обоих языках согласные, предшествующие гласным, имеют жесткое ударение. Таким образом, такие слова, как sing и belonging, получались как sin-ging и belon-ging. Также возникли проблемы со звуком th, который существует только в греческом, английском и кастильском испанском языках, поэтому слово this получилось как dis, а слово cloth — как clot. В русском алфавите также нет эквивалента букве w, поэтому, например, «water» произносится как vater. Нью-йоркский говор, который американцы сегодня называют «бруклинским акцентом», напрямую восходит к иммигрантам из Восточной Европы, но студенты мисс Ричман не должны были так говорить. Были случаи, когда ее студентам отказывали в выдаче дипломов до тех пор, пока они не научились правильно говорить «Лонг-Айленд», а не «Лон-Гисленд».

Выражения «фактическая сегрегация» в 1906 году еще не существовало, но мисс Ричман понимала, что именно такая ситуация сложилась в ее преимущественно еврейской школе. И, решив что-то предпринять, она вызвала еще большее недовольство. В попытке добиться большего этнического баланса было разработано предложение перевозить детей из Ист-Сайда в менее переполненные школы Вест-Сайда. Уже тогда идея автобусного сообщения вызвала бурную реакцию, а со стороны еврейских родителей сразу же раздался гневный возглас. Газета Jewish Daily Forward язвила против мисс Ричман, указывая, что она — немецкая еврейка из вражеского лагеря, которая стремится разрушить структуру семейной жизни Ист-Сайда. Родителям из Ист-Сайда было гораздо удобнее отдавать своих детей в школы, которые находились недалеко от дома и где они могли общаться с другими еврейскими детьми. Благодаря этому весь процесс иммиграции и американизации казался гораздо менее страшным. Предложение о переводе детей на автобусы провалилось, но оно оставило после себя много гнева и недоверия.

Тем не менее, имя Юлии Ричман было известно всему городу, и ее положение казалось надежным. Однако в 1908 г. она едва не потерпела поражение. Именно в этом году она, возможно, неразумно, смело шагнула за пределы сферы народного образования в плутоватый мир торговцев на тележках. Это была самая деликатная сфера, и какими бы благими намерениями она ни руководствовалась, она показала, что не понимает одного простого факта из жизни еврейских иммигрантов: синагоги и иврит могли быть духовным оплотом Нижнего Ист-Сайда, но тележки стали временным якорем иммигрантов в Новом Свете.

К тому времени, конечно, многие жители Нью-Йорка согласились бы с ней в том, что еврейские тележки — это мерзость и пятно на городском пейзаже. И еще до того, как мисс Ричман решила единолично заняться этой проблемой, были предприняты попытки взять ее под контроль. Городские власти требовали, чтобы каждый торговец тележками приобретал лицензию за 15 долларов, и выдавали одновременно только четыре тысячи таких лицензий. Но еще не менее десяти тысяч нелицензированных торговцев курсировали по улицам, и, как правило, за взятку в несколько долларов можно было рассчитывать на то, что полиция не обратит на это внимания. В то же время в прессе много говорилось о «еврейской преступности на улицах», но при этом не упоминалось, что подавляющее большинство арестов производилось за нарушение правил пользования тележками.

В 1908 г. Джулия Ричман обратилась к генеральному комиссару полиции Теодору Бингхэму и потребовала от него строгого соблюдения законов о лицензировании толкания тележек. Поначалу Бингхэм отнекивался. «Вы не должны быть слишком строги к бедным чертякам», — сказал он ей. «Они должны зарабатывать на жизнь». Мисс Ричман холодно ответила: «Я говорю, что если бедные чертяки не могут зарабатывать на жизнь, не нарушая наших законов, то иммиграционный департамент должен отправить их обратно в страну, из которой они прибыли».

Ее ответ был широко процитирован, и Ист-Сайд немедленно взорвался яростью. Учитывая сильную эмоциональную привязанность торговцев к своим тележкам, она задела больной нерв. Сразу же было выдвинуто требование об отставке мисс Ричман, на что она, как обычно, ответила, что не намерена уходить в отставку. Вновь было заявлено, что мисс Ричман должна быть переведена в школьный округ, расположенный как можно дальше от Ист-Сайда. Но мисс Ричман не отличалась упрямством. Вместо того чтобы попытаться смягчить свое провокационное заявление или отказаться от него, она повторила его, настаивая на том, что нарушение правил пользования тележкой является основанием для депортации.

В этот момент Джулия Ричман вполне могла бы опасаться за свое физическое здоровье, если бы по чистой случайности не произошло событие, которое позволило переложить критику с нее на плечи другого козла отпущения. В статье, опубликованной в журнале North American Review под названием «Иностранные преступники в Нью-Йорке» и написанной не кем иным, как самим комиссаром Бингхэмом, утверждалось, что, хотя евреи составляют всего двадцать пять процентов населения Нью-Йорка, на их долю приходится пятьдесят процентов преступлений в городе. Среди прочего, Бингхэмзаявил:

Не удивительно, что при миллионе евреев, в основном русских, в городе (четверть населения), возможно, половина преступников должна быть из этой расы, если учесть, что незнание языка, особенно среди людей, физически не приспособленных к тяжелому труду, способствует преступности... Они грабители, поджигатели, карманники и разбойники с большой дороги — когда у них хватает смелости; но хотя все преступления — их удел, карманные кражи — это то, к чему они относятся наиболее естественно...

После этих зажигательных высказываний все комментарии мисс Ричман по поводу депортации были забыты, и центром ярости Ист-Сайда стал Теодор Бингхэм. Вспомнилось, что это был не первый случай антисемитских заявлений и обвинений со стороны комиссара. В прошлом году в статье для Harper's Weekly он утверждал, что из двух тысяч фотографий в галерее жуликов его департамента двенадцать сотен — евреи.

В то время как идишские газеты Нижнего Ист-Сайда гневно обсуждали заявления комиссара и требовали увольнения Бингхэма, в гостиных и офисах таких богатых евреев, как Джейкоб Шифф и Луис Маршалл, царила почти жуткая тишина. Где, хотела бы знать газета Jewish Daily News — или «Тагеблатт», как она называлась на идиш[4], — голоса этих влиятельных людей, претендовавших на лидерство в еврейской общине? Годами ранее, напоминала газета, в 1877 г., когда одного из немецких родственников местных жителей, банкира Джозефа Селигмана, с семьей не пустили в отель Grand Union в Саратоге (где Селигманы отдыхали в течение многих лет) на том основании, что отель больше не принимает гостей-евреев, по всей стране поднялся такой общественный резонанс среди еврейских сильных и богатых мира сего, что отель был вынужден прекратить свою деятельность. Где же теперь, перед лицом очередного оскорбления, это возмущение? Может быть, разница в том, что на этот раз объектом оскорбления стали русские евреи?

Шифф и Маршалл, похоже, предпочли решить вопрос без возмущения — или занять Штраус иную позицию в надежде, что если их проигнорировать, то вопрос забудется. Однако в конце концов, под давлением, Маршалл все же выступил с довольно осторожным заявлением. По его словам, он не хотел опровергать высказывания Бингхэма «какими-либо сенсационными методами». Вместо этого он провел частную встречу с мэром Нью-Йорка Джорджем Маклелланом и заместителем комиссара полиции. Было подготовлено тщательно сформулированное опровержение, которое через несколько дней было передано в прессу. В нем комиссар Бингхэм признал, что его статистические данные были ошибочными. Довольно неубедительно он свалил вину за ошибку на неназванные «источники» за пределами его офиса, которые ошиблись в цифрах, хотя почему офис комиссара полиции не имел под рукой точной статистики преступности и должен был обращаться к сторонним источникам, осталось необъясненным. Внешние источники оказались ненадежными. Комиссар очень сожалел о случившемся.

Но в Ист-Сайде еврейская пресса была далеко не успокоена. Как отмечала газета «Тагеблатт», Ист-Сайд гордился «Джейкобом Шиффом и Луисом Маршаллом» и считал этих людей заслугой американского еврейства. Но Ист-Сайд хотел и «самопризнания». Мы хотим предоставить нашим знаменитым евреям их почетное место в американской еврейской организации в той мере, в какой они его заслужили. Но мы хотим, чтобы они работали с нами, а не над нами». «Тагеблатт» также заявил: «У нас в Нью-Йорке миллион евреев. Где их сила? Где их организация? Где их представители?».

Здесь, конечно, возникал главный вопрос. Как такое многочисленное и разнородное население может организоваться и создать какую-либо коалицию власти? Речь шла не только о том, что немец или русский, или верхний город или нижний Ист-Сайд. Сам Нижний Ист-Сайд кипел разногласиями и группировками. Часть населения составляли русские, часть — поляки, часть — венгры, часть — славяне, часть — латыши, часть — литовцы, часть — чехи, часть — галичане. Все они говорили на идиш, но с таким разным акцентом, что зачастую одной группе было трудно понять другую. Русские недолюбливали поляков, поляки недолюбливали русских, русские и поляки коллективно недолюбливали литовцев, а все, кто не был венгром, находили венгров высокомерными и снисходительными. В газете Jewish Daily Forward страница писем к редактору, называемая Bintel Briefs, стала своеобразным форумом для споров, и одно письмо 1906 г., подписанное просто «Русская мать», рассказывает лишь часть этой истории:

Уважаемый господин редактор:

Моя дочь, родившаяся в России, вышла замуж за венгра-еврея. Она переняла все венгерские обычаи, и в ней не осталось ни малейшего следа русской еврейки. Это было бы не так уж плохо. Беда в том, что теперь, когда она стала первоклассной венгеркой, она смеется над тем, как я говорю, над моими манерами и даже над тем, как мы готовим еду... Ни один вечер не проходит без... насмешек и издевательств.

Поэтому я хочу высказать свое мнение, что русские евреи и венгерские евреи не должны скрещиваться между собой; русский еврей и венгерский еврей — это, по-моему, два разных мира, и один не понимает и не может понять другого.

Некоторые евреи Ист-Сайда были начинающими марксистами, некоторые — социалистами, некоторые — сионистами. Некоторые были ортодоксами, некоторые — атеистами. Варшавские евреи не могли найти общий язык с краковскими. Уже звучала фраза: «Если собрать двух евреев, то получится три спора». Некоторые европейские евреи уже заявляли о своем полном разочаровании в Соединенных Штатах, проклиная Америку за то, что она, по их мнению, является слишком законническим обществом. Как жаловался один из жителей Восточной Европы: «В старой стране, если вы делали что-то неправильное, полицейский говорил вам, что это неправильно. Если вы говорили, что не знали, что это неправильно, полицейский говорил: «Ну, теперь вы знаете, так что больше так не делайте». Здесь же, если вы делаете что-то неправильное, вас просто арестовывают, штрафуют или сажают в тюрьму». Американская концепция, согласно которой незнание закона не является оправданием, показалась многим иммигрантам жестокой и несправедливой.

Единственным возможным средством объединения всех несчастных и спорящих элементов Нижнего Ист-Сайда казалось то, чтобы заставить их принять Америку как абстрактный идеал, дать им почувствовать, что они в первую очередь верные американцы, а во вторую — евреи. Это был большой заказ — большой даже для женщины с упрямыми, железными амбициями Джулии Ричман.

Незаинтересованному стороннему наблюдателю Нижний Ист-Сайд начала 1900-х годов показался бы совершенно хаотичным, и ничего, кроме катастрофы — или, в крайнем случае, какого-то бурного социального переворота или революции, — в нем не предвиделось. Однако все произошло совсем не так. Вместо этого из нее вышли художники, писатели, юристы, политики, артисты и бизнесмены: Ирвинг Берлин, Джейкоб Джавитс, Сэмюэль Голдвин, Дэвид Сарнофф, Джейкоб Эпштейн, Эдди Кантор, Дэнни Кей, Эдвард Г. Робинсон. Из этого и подобных гетто вышли премьер-министр американской архитектуры Эмери Рот, модный фотограф Ричард Аведон, дизайнер Ральф Лорен, королева косметики Хелена Рубинштейн, киномагнат Луи Б. Майер, Адольф Зукор, ликеро-водочный магнат Сэмюэль Бронфман — и многие, многие, многие другие, включая симпатичную нью-йоркскую девочку Бетти Джоан Перске, которая, получив образование в средней школе на углу Второй авеню и Шестьдесят седьмой улицы, названной в честь Джулии Ричман, стала голливудской и бродвейской звездой под именем Лорен Бэколл.

2. ПОЧЕМУ ОНИ ПРИЕХАЛИ

Пути восточноевропейских евреев в Америку были извилистыми, трудными и запутанными. Не было двух совершенно одинаковых историй, хотя общая тема была — побег. И все они требовали общего элемента — мужества.

Шмуэль Гельбфиш, например, родился в Варшавском гетто, вероятно, в 1879 году. Позже он укажет год своего рождения — 1882-й, а поскольку в Нью-Йорк он приехал без паспорта и других документов, его утверждение никак не могло быть опровергнуто. Его отец был человеком Книги и большую часть времени проводил за бесконечным изучением Талмуда. Но его мать была ростовщицей и, как таковая, была женщиной, имеющей определенное значение в обществе, хотя и не всегда популярной, когда стучалась в дверь, чтобы получить ссуду. Она была необычна еще и тем, что умела читать и писать и зарабатывала дополнительные деньги на написании писем для своих друзей и соседей их родственникам в США. Но, несмотря на все эти преимущества, ее сын был непоседливым мальчиком, которому не нравилось строгое православие отца. В 1896 году, когда ему было то ли четырнадцать, то ли одиннадцать лет, он решил сбежать из дома и отправиться в страну золотых возможностей. Он незаметно «позаимствовал» один из отцовских костюмов, попросил знакомого портного перекроить его по своему размеру и с небольшой суммой денег, которую удалось скопить, плюс несколько рублей, опять же позаимствованных из маминой копилки, отправился более или менее пешком — прося подвезти, где только можно, — к немецкой границе.

На границе он дал обычную взятку стражнику, который пообещал провести его через границу. Охранник взял деньги, но затем предал его и пригрозил отправить обратно. Под предлогом того, что ему нужно в туалет, Гельбфиш оказался в туалете с высоким окном, выходящим на реку Одер. Он прильнул к окну, выбросился в реку и вплавь добрался до Германии, где перебрался в Гамбург.[5] К тому времени как он добрался до Гамбурга, его деньги закончились. Бродя по улицам и размышляя, что делать дальше, он заметил магазин с названием, которое показалось ему знакомым. Он заговорил с хозяином магазина по-польски и обнаружил, что нашел земляка. Когда молодой Гельбфиш рассказал о своем бедственном положении, поляк вышел из магазина и стал бегать по окрестностям, собирая деньги для беженца. За несколько часов этот добрый человек собрал достаточно денег, чтобы Шмуэль смог заказать билет на пароход до Англии.

В Лондоне Гельбфиш, снова оставшись без гроша, провел три дня и ночи в Гайд-парке, где его адресом была скамейка напротив входа в старый Carlton House, с которой он наблюдал за гостями отеля, прибывающими и уезжающими в своих блестящих нарядах через большие стеклянные двери. Однако на четвертый день его забрала благотворительная еврейская организация, которой с некоторым трудом удалось найти дальних родственников Гельбфиша, проживавших в Бирмингеме. Бирмингемские родственники не очень-то обрадовались его приходу, но все же помогли ему найти работу по перевозке угля. Наконец, чтобы избавиться от него, они дали ему достаточно денег на машину, чтобы он смог добраться до Ливерпуля. До Ливерпуля было всего около семидесяти пяти миль, но, по крайней мере, по морю.

В Ливерпуле Гельбфиш узнал, что проезд в Канаду подорожал с четырех фунтов шести шиллингов до пяти фунтов. В конце концов он вышел на улицу в качестве попрошайки, пока не собрал деньги на проезд. Затем, после переправы на пароходе, он был высажен в Галифаксе (Новая Шотландия) и добрался до границы США, где нелегально въехал в страну в 1896 году. В этом же году в Нью-Йорке впервые был показан «Чудесный витаскоп» Томаса Эдисона — предтеча кинофильмов, хотя это совпадение было отмечено лишь спустя долгое время.

Спустя годы, когда он приезжал в Лондон, то обязательно останавливался в Карлтон-хаусе. Хотя он не умел играть ни одной ноты, в номере всегда заказывали рояль. Но главным условием было, чтобы номер выходил окнами на парк, чтобы он мог смотреть вниз на ту самую скамейку, которая когда-то была его домом. К тому времени Шмуэль Гельбфиш, разумеется, дважды сменил имя и стал голливудским Сэмюэлем Голдвином.

В чем-то эмиграция Шмуэля Гельбфиша из российской Польши, конечно, была нетипичной. Он отправился в Америку по собственной воле, из чувства неудовлетворенности и беспокойства. Другие, покидавшие Восточную Европу в то же время, делали это от отчаяния, спасаясь от ставших невыносимыми условий жизни.

В синагогах Переселенческого поля было принято включать в регулярный порядок службы специальное благословение на здоровье и долгую жизнь царя. Это благословение было достаточно искренним, но чувства, сопровождавшие его, были не столько любовными, сколько фаталистическими. Пожелать царю здоровья и долголетия можно было хотя бы потому, что человек представлял себе, какие ужасы и смятения способен обрушить на его голову этот царь. Страшным знаком вопроса был следующий царь — преемник этого царя.

Жизнь евреев России никогда не была легкой. И одним из самых тяжелых испытаний было то, что на протяжении XVIII и XIX веков в зависимости от того, кто занимал престол, ситуация в стране жестоко чередовалась с периодами относительной терпимости и спокойствия и периодами реакции и репрессий. В середине XVIII века, когда дела в стране шли хорошо, Екатерина II начала свое правление как относительно благодушный монарх. Она считала, что еврейские купцы и банкиры будут полезны для экономики страны, и приветствовала их участие в торговых и профессиональных операциях. Некоторое время казалось, что евреи могут получить статус обычных российских граждан. Но затем императрица изменила свое мнение, и наступил период ограничительной политики.

Особенно жестоким было правление Николая I в период с 1825 по 1855 год. При Николае I было принято более шестисот антиеврейских указов. Они варьировались от мягко раздражающих — цензура еврейских текстов и газет, ограничения в учебных программах еврейских школ — до чудовищных: изгнание из домов и деревень, конфискация имущества, указ, обязывавший юношей в возрасте от 12 до 25 лет служить в русской армии в течение двадцати пяти лет. Мальчиков пешком отправляли в учебные лагеря за сотни километров от дома, часто в Сибирь, и многие из них погибали в пути. В лагерях их обучали по христианскому образцу и запрещали выполнять любые еврейские обряды. Тех, кто отказывался, избивали, пытали или убивали. Целью «железного царя» было уничтожение всех следов иудаизма в своем царстве, его очищение и христианизация. Более того, он называл свои действия «ассимиляцией» евреев. Неудивительно, что это слово приобрело для русских зловещий оттенок, когда немецкие евреи заговорили о важности ассимиляции в Америке.

Рассказы о том, на что шли молодые русско-еврейские юноши, чтобы избежать длительных военных испытаний при Николае I — испытаний, которые были равносильны смертному приговору, — стали достоянием многих. В фильме Сэмюэля Голдвина «Варшава» столкнулись два молодых брата с пистолетами. Один выстрелил брату в руку, чтобы покалечить его, а другой — в ногу. Один мальчик облил ноги кислотой. Ожоги так и не зажили, он больше никогда не ходил и всю оставшуюся жизнь проходил с обмотанной бинтами нижней частью тела. Но пистолеты и кислота были роскошью, недоступной для большинства еврейских семей. Поэтому популярным способом сделать себя непригодным для призыва в российскую армию было отрубание кухонным тесаком указательного пальца правой руки — спускового пальца. Многие из молодых людей, прибывших на остров Эллис, калечились таким образом.

В период террора Николай I также успешно убеждал евреев в необходимости ополчиться против своих собратьев и предать их. В каждой общине, по крайней мере, один еврей получал особый офицерский статус и, конечно, жалование, чтобы выполнять функции хапера, или «захватчика». В обязанности хапера входило опознание еврейских мальчиков военной полицией, которая затем забирала их со школьных дворов, с улиц и даже из домов.

Неудивительно, что приход к власти Александра II, которого Дизраэли назвал «самым добрым князем, когда-либо правившим Россией», был воспринят с облегчением. Александр разрешил нескольким еврейским юношам поступить в российские университеты. Некоторым еврейским бизнесменам, которых он считал полезными, было разрешено путешествовать по России, куда раньше им было запрещено ездить. Были несколько смягчены специальные еврейские налоги, а срок обязательной воинской повинности для евреев был сокращен до пяти лет. В его армии также появилась возможность для еврея дослужиться до офицерского чина, не становясь хапером. Затем, 1 марта 1881 г., Александр II был убит группой революционеров. С его преемником, Александром III, пришла беда.

Тирания нового царя над евреями была узаконена майскими законами того же года, запрещавшими евреям владеть и арендовать землю за пределами городов и местечек, а также препятствовавшими их проживанию в деревнях. Усиление экономического давления вызвало «стихийные» вспышки 1881 года, Кишиневскую резню 1903 года и последовавшие за ней массовые и жестокие погромы. В 1891 г. тысячи евреев были без предупреждения высланы из Москвы, Санкт-Петербурга и Киева, а шесть лет спустя, когда правительство захватило и монополизировало торговлю спиртными напитками, тысячи еврейских трактиров и ресторанов, не говоря уже о торговцах солодом, зерном и кукурузой, были выброшены из бизнеса.

Причина гонений Александра III на евреев была та же, что и у Николая I: фанатичное стремление создать однородную христианскую страну, что означало искоренение иудаизма как религиозной сущности. В одном из указов Николая I говорилось: «Образование евреев имеет целью постепенное слияние их с христианскими народностями и искоренение тех суеверий и вредных предрассудков, которые внушаются учением Талмуда». Вместо слова «выкорчевать» царь мог бы заменить его словом «убить». Безусловно, этот процесс выкорчевывания был более яростным и жестоким, чем все, что пытались сделать со времен инквизиции (четыреста лет назад), и не будет превзойден до эпохи Гитлера.

Но еще одной, более ощутимой причиной погромов, как официальных, так и «стихийных», хотя она никогда не была так четко сформулирована, были отчаянные и в основном безуспешные попытки еврейских рабочих организовать профессиональные и рабочие союзы. В 1897 г. была организована Всеобщая лига еврейских рабочих в России, Польше и Литве (Der Allgemeiner Jiddisher Arbeiter Bund), которая в течение последующих трех лет возглавила несколько сотен забастовок сапожников, портных, кистевиков, квилтеров, слесарей и ткачей, работавших по восемнадцать часов в день за зарплату 2-3 рубля в неделю. Многие из этих забастовок были отмечены насилием, кровопролитием и арестами. В первые годы ХХ века по политическим мотивам были арестованы тысячи человек, большинство из них — евреи. В 1904 году из тридцати тысяч организованных еврейских рабочих почти шестая часть была брошена в тюрьмы или сослана в Сибирь. Палестина превратилась в очаг тайной революционной деятельности. Неудача революции 1905 года, казалось, перечеркнула все надежды. Казалось, что единственный выход — бежать в Америку, страну свободных.

Конечно, эмиграция сама по себе была болезненным шагом и огромной авантюрой. Но десятилетия преследований дали, по крайней мере, один положительный эффект — был доказан дарвиновский принцип, и выжили только самые стойкие и выносливые. Годы совместного мученичества привили общие силы. Гордые и циничные евреи, пережившие погромы, стали воспринимать себя как своего рода аристократию выносливых и даже выработали определенное жесткое чувство юмора по отношению к своему положению. Если удается обратить ужас в шутку, в этом есть сила. И в России, безусловно, присутствовал оттенок мрачного веселья, когда обездоленные продолжали благословлять царя на долгую жизнь.

Но гордость и юмор подверглись испытанию эмиграцией. Эмиграция была признанием неудачи. Она означала неспособность терпеть дальше. В результате некоторые старые раввины упорно советовали своим общинам не эмигрировать, считая, что эмиграция означает, что еврейский хребет окончательно сломлен, что благородное дело брошено, белый флаг поднят. Поэтому многие еврейские семьи покидали свои дома с чувством стыда, считая, что сам факт отъезда выдает в них труса. Таким образом, многие из прибывших в Новый Свет сходили с кораблей в крайне сложном и растерянном состоянии духа, не зная, кто они — бесхребетные глупцы или герои.

В то же время еврейский иммигрант часто оставлял после себя серьезно разделенную семью. Если, например, молодой человек все-таки решался уехать в Америку, его обычно поддерживала мать, которая не видела в России для сына ничего, кроме безысходности. А вот отец, напротив, часто был против. Отец-еврей, который во многих случаях являлся знатоком Талмуда и духовным главой семьи, слышал рассказы о том, как молодые евреи теряли веру в расточительной Америке, а также утверждал, что долг сына — оставаться дома и помогать содержать семью. Зачастую бытовая горечь, которую оставлял после себя молодой иммигрант, так и не заживала, что только усугубляло его чувство вины за то, что он покинул родину.

Но они покидали ее сотнями тысяч.

В маленьком заброшенном еврейском поселении Узлян, расположенном в глубине Минской губернии, где жить в доме с деревянным, а не земляным полом было признаком огромного достатка, 27 февраля 1891 года родился ребенок. Лишь много лет спустя он откроет одно из самых ярких своих детских воспоминаний. Начиная с 1881 года, с приходом к власти деспотичного Александра III, евреи края с каждым годом бежали все больше и больше, и он вспоминал, как вместе с матерью стоял на Минском вокзале среди толп евреев, ожидая поезда, который должен был доставить их в портовый город Либава. Неподалеку проходила какая-то политическая демонстрация. Вдруг к ним на лошадях подъехала рота казаков и раздались команды, предписывающие толпе разойтись. Действовали ли солдаты по приказу сверху или просто по своей прихоти, узнать было невозможно. Никто не двигался с места. Тогда конные солдаты ворвались в толпу, орудуя длинными кнутами, растаптывая под копытами кричащих матерей и детей, а маленький мальчик в ужасе цеплялся за юбки матери.

Когда в 1900 г. он вместе с семьей добрался через Канаду до Нью-Йорка, ему было девять лет. Его звали Дэвид Сарнофф, будущий основатель и председатель совета директоров Американской радиокорпорации. У других русских евреев были воспоминания, похожие на воспоминания Сарноффа. Одни пытались вычеркнуть их из памяти и никогда о них не говорили. Другие навязчиво цеплялись за воспоминания и повторяли их своим детям и внукам, напоминая, что такое могло произойти и произошло.

Выехать из России можно было двумя способами: легально и нелегально. Оба способа были сопряжены с проблемами и разочарованиями и одинаково дороги. Для легального выезда требовались дорогостоящие визы, разрешения на выезд и другие бюрократические документы, на получение которых часто уходили месяцы, а то и годы. Популярным местом сбора беженцев, ожидающих разрешения на выезд в Польшу, был Минск, другим пунктом — Одесса на Черном море. Иногда семьи так долго задерживались в этих городах в ожидании необходимых документов, что в процессе зачатия и рождения детей требовались дополнительные разрешения и документы для новорожденных. Сегодня многие русско-еврейские семьи, называющие себя «из Минска» или «из Одессы», на самом деле представляют собой семьи, проделавшие долгий путь из крошечных деревень в глубине страны. Попытка нелегального выезда была, конечно, более рискованной, но в случае успеха она могла быть и гораздо более быстрой. Но при этом нужно быть готовым к тому, что на каждом шагу придется давать взятки милиционерам, солдатам и пограничникам.

В целом существовало четыре основных маршрута выезда из России. Евреи с юга России и Украины обычно пытались нелегально пересечь австро-венгерскую границу и добраться до Вены или Берлина, а оттуда — на север, в портовые города Германии или Голландии. Из западной и северо-западной России и Польши требовался еще один нелегальный переход в Германию — маршрут, выбранный Шмуэлем Гельбфишем, — где иммигранты перегруппировывались и двигались на север к морю. Из Австро-Венгрии было несколько проще, и евреи могли легально попасть в Германию и далее в Берлин и на север. Из Румынии предпочтительный путь лежал через Вену, Франкфурт и Амстердам.

Хотя некоторые из тех, кто мог себе это позволить, преодолевали некоторые из этих расстояний на поезде, большинство преодолевало долгие километры пешком, причем эти переходы часто были связаны с переплыванием пограничных рек и неизбежными столкновениями с патрулями, которые неплохо наживались на судьбе беженцев. В течение нескольких недель перед отъездом молодые еврейские мужчины и женщины не только копили деньги, но и тренировались в ходьбе на длинные дистанции, чтобы закалить свой организм к предстоящим испытаниям.

По прибытии в европейские портовые города беженцев ждала еще большая неразбериха. Длинные очереди людей по несколько дней стояли у причала, чтобы попасть на погрузочные суда, но в итоге им говорили, что свободных мест нет. В Бремене, Гамбурге, Роттердаме и Амстердаме тысячи людей спали, сгрудившись в дверных проемах, на улицах, в парках, на вокзалах и в общественных туалетах. Днем большинство ожидающих пытались найти подработку, а некоторые — но их было на удивление мало — прибегали к попрошайничеству. Ежедневно сигналы менялись. Одной еврейской группе, добравшейся из Амстердама в Лондон, иммиграционный чиновник сказал, что «комитет» им поможет. Но когда они прибыли по адресу, указанному комитетом, им сообщили, что комитет прекратил свое существование. Постоянно возникали бюрократические проволочки. Одного молодого человека, эмигрировавшего из Литвы в 1882 году, когда ему было уже за тридцать, звали Харрис Рубин. Он рассказал такую историю: После нескольких недель ожидания в различных очередях он, наконец, получил драгоценную бумагу — билет для проезда на ожидающем его судне. Но когда он пришел на пристань и предъявил свои документы пассажирскому агенту, ему было грубо сказано, что поскольку он путешествует один, оставив жену и детей, он не может попасть на борт. Принимали только тех, кто путешествует семьями. Однако через несколько дней, увидев, что судно еще не отошло, Рубин решил повторить попытку. С тревогой он понял, что ему придется столкнуться с тем же пассажирским агентом. Но на этот раз он просто пропустил его на борт.

Дальше были суровые условия плавания в купе, которое стоило от двадцати до двадцати четырех долларов, в зависимости от корыстолюбия владельца судна, и длилось от четырех до шести недель, в зависимости от погоды. Мужчины и женщины были разделены по половому признаку в двух больших помещениях, похожих на трюм, с койками, расположенными ниже ватерлинии. Койки были узкими и короткими, стояли ярусами на расстоянии около двух футов друг от друга и были сделаны из дерева. Ни матрасов, ни одеял, ни, тем более, простыней не было. Подушкой служил мешок с вещами, а поскольку вещи состояли из кастрюль, сковородок и, возможно, лишней пары обуви, то подушка обычно была комковатой. Один туалет обслуживал до пятисот человек, и разрешалось ли выходить на палубу подышать воздухом и как часто, зависело от произвола корабельных офицеров.

На борту судна, поскольку большинство пассажиров, находившихся в рулевом отделении, никогда не сталкивались с океанскими путешествиями, морская болезнь была эпидемией, и санитарные условия во многом зависели от самих пассажиров. Однако, как правило, питание было обильным — ни один капитан не хотел, чтобы в его манифесте появлялись сообщения о смертях в море, — хотя и не очень аппетитным. Типичное ежедневное меню состояло из хлеба, масла, соленой сельди, пирога и картофеля в кожуре. Но даже те, кто чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы есть, не желали притрагиваться к пище, которая, как их уверяли, была кошерной, но которую, как они подозревали — и не без оснований, — таковой не являлась.

Неудивительно, что еврейские иммигранты, прибывавшие на остров Эллис, выглядели изможденными и истощенными. Во время переправы их поддерживала в основном надежда. И все же перед высадкой на берег хозяин корабля регулярно требовал от каждого иммигранта подписать документ, свидетельствующий о том, что его хорошо кормили, хорошо лечили, хорошо заботились о нем с медицинской точки зрения, и он находится в отличном состоянии здоровья. К их чести, эти документы помогли многим больным иммигрантам пройти через санитарную инспекцию Иммиграционного департамента США.

Потом был первый взгляд на Америку: башни главного здания иммиграционной службы на острове Эллис, похожие на мечети, возвышались из воды гавани, как сказочный замок, увенчанный причудливыми куполами и финтифлюшками. Несмотря на то, что внутреннее убранство этого здания было сурово институциональным — пещерные комнаты обработки, где иммигрантов прогоняли через лабиринт железных заграждений, похожих на загончики, от одной инспекции к другой, еда подавалась за длинными столами с деревянными скамьями в выбеленных столовых, — по сравнению с плацкартом оно наверняка казалось раем. В огромных, похожих на казармы общежитиях, заполненных рядами двухъярусных кроватей, по крайней мере, были чистые белые простыни, одеяла и толстые пуховые подушки.

Оформление документов на острове Эллис могло занять несколько дней. Самым страшным было обследование глаз на трахому, заразную форму конъюнктивита, которую газета New York Times в довольно тревожном стиле описывала как «обширную чуму, особенно в восточных районах наших городов, завезенную из Европы, [которая] не удивит ни одного медика, знакомого с иностранными условиями и имеющего дело с бурным потоком иммиграции, текущим к нам из источников, не подвластных современной санитарии». Всех, кто подозревался в заболевании, названном газетой «Таймс» «коварной и лишающей зрения болезнью», отправляли обратно в Европу на ближайшем пароходе. В 1904 году из-за трахомы было отклонено двадцать тысяч иммигрантов.

И, наконец, культурный шок по прибытии в город. Конечно, опыт каждого иммигранта был индивидуален, но есть и несколько общих тем. Например, многие жаловались на грубые взгляды и насмешки, особенно со стороны детей и подростков. Однако большинство иммигрантов отметили, что по сравнению с тем, что им пришлось пережить, отношение к ним было на удивление хорошим, хотя некоторые аспекты Америки оказались для них неподготовленными. Вот, например, некоторые из впечатлений одного Айзека Дона Левина. Впоследствии успешный журналист, Левин родился в Белоруссии в 1892 году, а в США приехал девятнадцатилетним юношей.

Прежде всего, его поразили «небоскребы», и он, повернув шею назад, досчитал до шестнадцати этажей одного здания, прежде чем его настигло головокружение. Левин также восхищался почтовыми ящиками, в устройстве которых ему было трудно разобраться, а также частотой получения почты и скоростью ее доставки. В Киеве, отметил он, письмо может лететь двадцать пять лет, прежде чем попадет в пункт назначения. Поначалу его поразило, что милиционеры носят дубинки, а не сабли, и их привычка размахивать дубинками при ходьбе сначала показалась ему пугающей. Позже он решил, что это просто манера поведения, а не угрожающий жест. Он отметил, что американские полицейские, как правило, очень высокие.

Молодой Левин также заметил, что Америка — это «страна компаний», и даже бедный сапожник, чья мастерская занимала одну подвальную комнату, вывесил на стене объявление о том, что он «Brockton Shoe Repairing Company». Были и другие сюрпризы. На родине, в России, в обращении находилось несколько иностранных валют. Но когда Левин попытался оплатить проезд в трамвае десятикопеечной монетой, ему было отказано. Когда же он предъявил правильную сумму в американских деньгах, то с удивлением обнаружил, что ему не выдали билет. Вместо этого кондуктор просто дернул за цепочку и позвонил в маленький колокольчик. Более того, кондуктор не сделал ни одной попытки обмануть или завысить цену, даже не попытался получить взятку, как это было принято на родине. Он был поражен скоростью и эффективностью американских железных дорог. Поездка из Бостона в Канзас-Сити, как он узнал, занимает всего сорок восемь часов и предполагает только одну пересадку — в Чикаго. У себя на родине, чтобы преодолеть аналогичное расстояние между Вильнюсом и Оренбургом, требовалось шесть дней и не менее восьми пересадок на другой поезд. В поездах и трамваях он восхищался «двумя рядами кожаных ремней, висящих по обеим сторонам вагона для удобства стоящей публики», и добавлял: «Я не могу понять, почему у них дома не должно быть такого же полезного приспособления».

Левин нашел цены на одежду — «американская одежда лишена изящества и элегантности, но обеспечивает комфорт» — низкими по сравнению с ценами на родине, а арендная плата «не так высока, как кажется на первый взгляд».

Он отметил, что в большинстве американских школ преподают женщины, а не мужчины — «старые служанки с добрым сердцем, но некрасивой внешностью», а когда он наконец набрался смелости и попытался поступить в государственную среднюю школу, чтобы улучшить свой английский, то с удивлением обнаружил, что директор, который проводил с ним собеседование, был человеком, одетым в обычный деловой костюм, а не офицером в военной форме. Пожалуй, самым удивительным открытием Левина стала система американских публичных библиотек. Здесь он обнаружил, что после заполнения простой анкеты ему выдаются две карточки — одна для художественной литературы, другая для нехудожественной — сроком на четыре года. С ними он мог брать сколько угодно книг «без единого пенни», и оставалось только удивляться, «как это возможно, что не нужно вносить деньги». Он увидел, что за стопками книг не патрулируют полицейские, что «за тобой не следит ни один подозрительный глаз», а некоторые посетители библиотеки настолько расслаблены обстановкой, что даже спят в своих креслах. С другой стороны, он был разочарован тем, что девушка, выдавшая ему читательский билет, оказалась неграмотной. Она спросила его, как пишется его имя. «В нашей стране, — сказал я, — девушка, которая не умеет писать, не может занимать такую должность». Левин спросил об этом своего друга Хаймана, и Хайман подтвердил, что многие высокопоставленные американцы не умеют писать по буквам. Врач, к которому Хайман обратился по поводу ревматизма своей жены, также попросил его произнести по буквам свое имя. «Только представьте себе, — писал Левин в письме домой: «доктор, университетский человек, а не может произнести по буквам».

Каждый день происходили новые курьезы. Как и большинство русских эмигрантов, Исаак Левин никогда не видел негров. Но здесь, — писал он, — «везде встречаешь цветных, и, кажется, их больше, чем белых. Большинство из них очень бедны и невежественны». Он также обратил внимание на странную практику американских мужчин, связанную с их ногами. Сидя в трамвае или за столиком в ресторане, мужчины подтягивали брюки у колена, обнажая гораздо больше лодыжек и икр, чем это было бы допустимо на родине. Мужчины также не стеснялись подтягивать брюки, откидываться в креслах и закидывать ноги на столешницу или подоконник — за такое поведение в России их бы арестовали. Левин долгое время завороженно наблюдал через открытое окно за человеком, который сидел за окном, положив ноги на подоконник. Верхняя часть его тела была скрыта за газетой, которую он читал, и, когда он читал, его тело как бы раскачивалось вперед-назад. Позже Левин нашел объяснение этому необычному движению — американское изобретение под названием «кресло-качалка».

Левина впечатлил тот факт, что в каждом американском доме, «кроме очень старых», есть ванная комната, но другие удобства были более примечательными. Например, в России ему рассказывали, что все американские дома освещаются электричеством. Но в Нью-Йорке он обнаружил, что самые бедные дома по-прежнему освещаются газом. Хотя ему показали, как зажигать и гасить газовую лампу в своей комнате, он также слышал, что многие американцы совершают самоубийства, принимая газ. Опуская лампу, он более чем нервничал: «Этот опасный [эфир] течет в трубе неподалеку от моей кровати».

Левин также не был готов к тому, что американцы привыкли жевать резинку. Сидя в трамвае рядом с молодой женщиной, которая «делала странные движения мышцами рта», он задался вопросом, «какой болезнью рта она страдает». Узнав, что американцы жуют резинку для удовольствия, он не был обескуражен. Не меньшее впечатление произвело на него и употребление американцами табака: «На каждом шагу вы встречаете трубку, торчащую изо рта почтенного гражданина, обыкновенную трубку, при виде которой порядочные люди у себя дома пришли бы в ужас». Из американской еды на него произвели впечатление яйца, которые, как он обнаружил, «совершенно овальные, и если вы обладаете такой устойчивостью в руке, то их можно заставить стоять прямо на любом из концов», чего нельзя было добиться от маленьких круглых яиц в России. Что касается американских питейных привычек, то Левин придерживался двоякого мнения. Он жаловался, что «водки, настоящей, крепкой водки, по которой так тоскуют сердца некоторых наших соотечественников... здесь не найти». С другой стороны, признавая, что «американский пьяница обычно мирный голубь», он в то же время находил, что «более отвратительно видеть это у хорошо одетого, цивилизованного человека, чем у оборванного, неграмотного крестьянина», и был потрясен количеством салунов — «некоторые улицы буквально усыпаны ими» — и тем, что ему говорили, что американское потребление алкоголя «бьет российское». Он добавил: «Люди начинают осознавать огромный вред, наносимый алкоголем, и движение за запрет алкоголя набирает силу».

Очевидно, что Исаак Левин был достаточно стойким молодым человеком, который быстро научился воспринимать особенности Нового Света и смотреть на вещи с другой стороны. Проезжая мимо американской школы, он заметил, что она «довольно большая, окружена просторным, чистым двором, но выглядит безобразно». Оно напоминало ему «тюрьму дома или солдатский дом». Но над ним «развевался американский флаг... и мои эстетические чувства были полностью удовлетворены, глядя на него. Я думаю, что это самое красивое знамя в мире».

И все же нельзя было исключать элемент тоски по дому. На старой фотографии, сделанной Льюисом У. Хайном около 1910 г. и изображающей группу еврейских женщин и детей, работающих над штучным товаром в одном из домов Нижнего Ист-Сайда, есть странная деталь. Несмотря на то, что на снимке изображены тяготы и даже убожество, на стене ветхой комнаты висит фотография. На ней изображен царь Николай II — последний из царей — и его семья.

За одно только десятилетие с 1900 по 1910 год в США прибыло более восьми миллионов иммигрантов, большинство из которых были выходцами из Восточной Европы, причем значительная часть из них — евреи. Рекорд в 1 000 000 иммигрантов за год был впервые побит в 1905 г., затем еще раз в 1906 г. и достиг рекордной отметки в 1907 г. — 1 285 000 человек. Конечно, не все из этих людей становились успешными «из лохмотьев в богатство». Но поразительно много из них добились успеха. К началу 1900-х годов в воздухе Нижнего Ист-Сайда появился новый аромат, едва уловимый, возможно, со стороны, но, тем не менее, пьянящий запах процветания.

Несмотря на то, что район Десятого округа был, безусловно, перенаселен, его уже нельзя было рассматривать как единую, ничем не прикрытую трущобу. Из путаницы узких улиц уже начали вырисовываться «лучшие районы». Самой бедной улицей, с самой сильной перенаселенностью, с наибольшим количеством людей в комнате, была, пожалуй, Черри-стрит. Но, напротив, всего в нескольких кварталах от нее находился Ист-Бродвей, более широкая магистраль, ставшая лучшим адресом Нижнего Ист-Сайда. На Восточном Бродвее жили раввины, врачи, владельцы магазинов и семьи, получившие работу «белых воротничков» в городской бюрократии. Перепись населения 1905 года показала, что каждая третья семья, проживающая в квартирах на Восточном Бродвее, нанимала как минимум одного слугу.

В 1903 г. газета Jewish Daily Forward, всегда внимательно следившая за тенденциями, сообщила, что в язык идиш вошло новое слово: ойзесн, или «обедать вне дома». Обедать вне дома — не в гостях у друзей или родственников, а в настоящем ресторане — было неслыханно в старой стране (а до этого момента и в новой), но «Форвард» отметил, что эта стильная привычка «распространяется с каждым днем, особенно в Нью-Йорке». А чуть позже газета отметила, что отдых за городом «стал тенденцией, подтверждением статуса».

Реклама курортных отелей в Катскиллах появилась в газете «Форвард» еще в 1902 г., когда по меньшей мере три таких заведения предлагали свои услуги, делая упор на кошерное питание и свежие яйца и овощи с фермы. Главной привлекательностью, конечно же, был чистый горный воздух и спасение от душной жары нью-йоркского лета. Вначале эти «курорты» представляли собой примитивные сооружения — переоборудованные по дешевке фермерские дома, разделенные на крошечные комнаты, похожие на камеры, или сараи, заставленные кроватями для проживания в общежитии. За четыре-пять долларов в неделю, с детьми за полцены, они казались выгодным предложением. Но уже вскоре в гостиницах Катскиллов появились дополнительные удобства — электрический свет, горячая и холодная вода, телефоны, бильярдные столы, кегельбаны и даже ночные развлечения. А менее чем через два десятилетия появились великие еврейские курортные дворцы — «Гроссинджерс», «Конкорд», на основе которых в скором времени возникла идея Майами-Бич. Родится насмешливое выражение «Пояс Борща», а еврейские комики и артисты, пробующие свои крылья на Бродвее и в кино, будут злобно высмеивать причуды и претензии своей новой богатой публики, к великому и безупречному удовольствию своих зрителей.

Тем временем в Нижнем Ист-Сайде вечно наблюдательный Forward заметил еще одну тенденцию. Внезапно, казалось, каждый житель Ист-Сайда стал обладателем новомодной штуковины под названием «виктрола», и «Форвард» громко жаловался на шум, который они создают. В 1904 г. газета выступила с редакционной статьей:

Бог послал нам виктролу, и от него никуда не деться, разве что бежать в парк. Как будто у нас мало проблем с тараканами и детьми, играющими на пианино в соседней комнате... Она повсюду, эта виктрола: в жилых домах, в ресторанах, в кафе-мороженом, в кондитерских. Вы запираете дверь на ночь и защищены от грабителей, но не от виктролы.

Пианино? К 1904 году владение фортепиано стало еще одним символом еврейского статуса. По данным газеты «Форвард»:

Пианино есть в тысячах домов, но трудно найти учителя. Нанимают женщину для Мошеле или Феннеле, а через два года решают, что им нужен учитель «побольше». Но «большой» учитель, послушав ребенка, обнаруживает, что тот ничего не знает. Все деньги уходят в трубу. Почему такая трата? Потому что евреи любят считать себя экспертами во всем.

Конечно, Daily Forward склонна преувеличивать случаи (тысячи роялей?) и в своем раздраженном тоне любит ругать своих еврейских читателей за то, что они поступают не так, как считает Forward. Имея свое мнение, газета предпочитала, чтобы еврейские носы иммигрантов были плотно прижаты к земле, а еврейские деньги не тратились на такие легкомысленные излишества и роскошь, как питание в ресторанах, отдых в горах, патефоны, пианино и уроки игры на фортепиано для детей. (Неважно, что рояли обычно покупались «вовремя» у торговцев подержанными вещами или доставались от прежних жильцов, которые не могли себе позволить их перевезти). Тем не менее, было очевидно, что у иммигрантов есть деньги, которые можно потратить или растратить, в зависимости от того, как на это посмотреть, и они намерены тратить их по своему усмотрению.

Некоторые евреи-иммигранты совершали еще более необычные поступки. Некоторые даже женились на христианках.

3. ЕВРЕЙСКАЯ ЗОЛУШКА

Конечно, не все евреи, бежавшие из царской России, попадали в Нижний Ист-Сайд. Некоторые, добравшись до Англии, оседали там, и в районе Уайтчепел на юго-востоке Лондона образовался восточноевропейский анклав. Другие, переплыв Атлантику на английских судах до канадских портов, поселились там, в таких городах, как Монреаль и Торонто, где сегодня проживает большое количество евреев. Другие, пройдя иммиграционный контроль на острове Эллис, быстро отправлялись к родственникам или землякам-землякам, обосновавшимся на американском Среднем Западе или Юго-Западе. Семья Роуз Пастор поселилась в Кливленде, где никто и не подозревал, что в далеком Нью-Йорке в 1905 году она произведет фурор.

Весна того года не была особенно знаменательной и волнующей. Если не считать рекордных показателей иммиграции, никакие великие события не сотрясали землю, никакие острые вопросы не волновали общественное сознание в середине мирного первого десятилетия ХХ века, названного «веком прогресса». Популярный и яркий Тедди Рузвельт спокойно шел на второй срок в Белый дом, будучи переизбранным за год до этого беспрецедентным большинством голосов. В том году по инициативе Рузвельта делегаты от Российской и Японской империй встретились в Портсмуте (штат Нью-Гэмпшир) и договорились об условиях мира, который должен был положить конец Русско-японской войне, и за это достижение Рузвельт впоследствии получит Нобелевскую премию мира.

Тем временем в США разворачивалась борьба между американцами, настаивавшими на том, что они никогда не откажутся от своих конных «ландаусов» и «викторий», и теми, кто выезжал на шоссе на новых шумных автомобилях с двигателями внутреннего сгорания. Устаревших извозчичьих лошадей выпускали на улицы таких городов, как Нью-Йорк, где они быстро погибали, создавая определенную санитарную проблему, в пользу «Паккардов», «Рео» и «Винтонов», конюшни превращались в гаражи, а кучера — в шоферов.

В мире моды входили в моду огромные широкополые шляпы, увенчанные композициями из шелковых цветов, искусственных овощей и фруктов, даже чучел птиц, а вместе с ними и расклешенные юбки, облетавшие улицу со всех сторон. Художник Чарльз Дана Гибсон изобразил несколько девушек с миниатюрной талией и свежим лицом, одетых в грудастые плиссированные и оборчатые юбки-рубашки, и платье-рубашка будет доминировать в моде почти целое поколение, как часть образа «девушки Гибсона». В швейном районе Манхэттена бизнес по пошиву платьев-рубашек процветал, и еврейские девушки, работавшие на этих фабриках, были известны как «рубашечницы». Термин «потогонная фабрика» еще не вошел в обиход и не войдет в него до трагедии пожара на фабрике Triangle Shirtwaist Company в 1911 году, в котором погибли 146 человек, большинство из которых были девушками-рубашечницами.

А затем, в самый разгар не слишком активной весны, американская читающая публика увидела заголовки газет, в которых рассказывалось о реальной «истории Золушки».

Все началось 5 апреля 1905 г., когда степенная и величественная газета New York Times, которая никогда не помещала объявления о помолвке на первой полосе, за исключением случаев, когда речь шла о европейских королевских особах или мировых знаменитостях, нарушила свой давний прецедент. Очевидно, Times посчитала, что новость об этой помолвке имеет необычное значение. Заголовок на первой полосе гласил:

J. ДЖ. ФЕЛПС СТОУКС ЖЕНИТСЯ НА МОЛОДОЙ ЕВРЕЙКЕ

Объявлено о помолвке члена старой нью-йоркской семьи

ОБА РАБОТАЛИ В ИСТ-САЙДЕ

Наступал новый век, наполненный золотыми обещаниями и безграничными возможностями, в котором могло произойти все, что угодно, и в котором герои рассказов Горацио Алджера — «оборванный Том» и «оборванный Дик» — считались вдохновляющими. Казалось, что сказки действительно могут стать реальностью, и эта история, безусловно, содержала все необходимые элементы сказки.

Биографии помолвленной пары, отмечала «Таймс», не могли быть более несхожими. Молодая еврейка, о которой идет речь, — и в выборе фразеологических оборотов, даже в еврейской газете «Таймс», чувствовался намек на снисходительность, — не принадлежала ни к одной из гордых еврейских семей Нью-Йорка (таких, как Очсы и Сульцбергеры). Она была польской иммигранткой, причем бедной.

Золушку звали Роуз Харриет Пастор, и по многим параметрам она была необыкновенной девушкой. На момент помолвки с мистером Стоуксом ей было двадцать пять лет — не чрезвычайно красивая, но стройная и миниатюрная, с тонкими чертами лица, включая тонкий патрицианский нос, бледную кожу, зеленые глаза и впечатляющую гриву тициановских волос, которые она носила, по тогдашней моде Gibson Girl, убранными на затылке в свободный шиньон. Она родилась в крошечной деревушке Августов, недалеко от Сувалков, на нынешней российско-польской границе, в еврейской Палестине Поселений, в семье Якова и Анны Вайсландер. Когда Роза была еще младенцем, ее отец умер, а мать снова вышла замуж, и Роза взяла фамилию отчима — Пастор. Как и тысячи еврейских семей, спасавшихся от погромов, Пасторы эмигрировали из Польши в 1881 году, когда Розе было два года, и поселились в лондонском районе Уайтчепел. Здесь, в гетто Ист-Энда, девочка в течение следующих десяти лет помогала матери пришивать бантики к дамским туфелькам. Но когда пришло время, ее отдали в школу, что дало ей явное преимущество, когда в 1891 г. семья смогла позволить себе следующий переезд — в Америку. К тому времени английский стал для Роуз Пастор родным языком, и она говорила на нем с приятным британским акцентом.

Оказавшись в США, семья отправилась в Кливленд, где у них были дальние родственники. Вскоре после этого умер отчим Роуз, что, как выяснилось, косвенно пошло ей на пользу. Хотя в двенадцать лет она была вынуждена пойти работать, чтобы помогать матери и младшим детям, это сделало ее опорой семьи и заставило быстро повзрослеть. В течение следующих двенадцати лет она работала по четырнадцать часов в день на сигарной фабрике в Кливленде, на производственной линии, наматывая обертки на сигары.

Поскольку сигары скручиваются во влажном состоянии, это была сырая, грязная и неприятная работа. К тому же она была монотонной. Чтобы разбавить монотонность, она читала. Она обнаружила, что может сидеть за своим рабочим столом, одной рукой скручивая сигары, а другой держа на коленях книгу и перелистывая страницы. Всякий раз, когда ее начальница проходила вдоль линии, проверяя работу девушек, Роза прятала книгу под фартук.

Она читала постоянно, жадно, все, что попадалось под руку. Если бы был жив ее ортодоксальный отчим, такое поведение никогда бы не было одобрено. Книгочейство считалось опасным для еврейских девушек, которые в свободное время должны были изучать женское искусство ведения домашнего хозяйства для будущих мужей-евреев. Но Роза все свободное время проводила за чтением. То, что она не вышла замуж к двадцати пяти годам, говорит о том, что она стала чем-то вроде голубого чулка.

Кроме того, она начала писать стихи. Стихи ее были легкими, воздушными и простыми, во многом под влиянием Эмили Дикинсон. В одном из стихотворений под названием «Моя молитва» она пишет:

Некоторые молятся о том, чтобы выйти замуж за любимого мужчину,

Моя молитва будет несколько иной:

Я смиренно молю небеса

Чтобы я любила мужчину, за которого выйду замуж.

Хотя чувства, заложенные в стихах Розы Пастор, не выдерживали серьезного анализа, они были, несомненно, приятными, и она стала присылать свои стихи в «Тагеблатт». После нескольких первых отказов газета стала покупать и публиковать ее стихи. Затем, в 1903 г., «Тагеблатт» пригласил Розу приехать в Нью-Йорк и вести колонку советов для влюбленных на своей англоязычной странице, предложив ей зарплату в размере 15 долларов в неделю. Это была огромная сумма в ту эпоху, когда ирландская горничная могла, если повезет, заработать столько за месяц, а сам экземпляр «Тагеблатт» продавался за один цент. Это было гораздо больше, чем Роза зарабатывала на скручивании сигар, и гораздо более интересная работа. Роуз Пастор охотно согласилась на эту работу, и ее семья последовала за своим кормильцем на Восточное побережье, где она, ее мать, братья и сестры сняли небольшую квартиру на Вендовер-авеню в Бронксе.

Интересно, что, учитывая дальнейшую карьеру Роуз Пастор, газета «Тагеблатт» была более политически консервативной из двух ведущих еврейских ежедневных изданий Нью-Йорка. Ее соперница, газета «Форвард», часто была яростной, откровенно социалистической и профсоюзной, каковой, как мы увидим, впоследствии станет и сама Роуз Пастор. Но «Тагеблатт» придерживался позиции, что социализм «безбожен», и часто пытался убедить своих читателей в том, что еврейские организаторы труда, такие как Дэвид Дубински и Сидни Хиллман, на самом деле являются замаскированными христианскими миссионерами. Тагеблатт также много места уделял деятельности Джейкоба Шиффа и Джулии Ричман, которые занимались благотворительностью в верхнем городе. Естественно, что «Тагеблатт» получал больше одобрения и поддержки от капиталистов верхнего города, чем «Форвард».

Между тем в ранних колонках «Тагеблатт» Розы Пастор не было ничего политического. Под названием «Этика пылесборника» они были не столько советами для влюбленных, сколько сборниками сентиментальных наставлений:

Жизнь — это загадка, ответом на которую является любовь.

Ты страдаешь сегодня, потому что согрешил вчера.

Разбитое сердце лучше, чем целое, в которое никогда не закрадывалась любовь.

Кто слишком стремится угодить, тот не угождает вовсе.

Или маленькие шутки и игра слов:

Хорошие люди становятся лучше, путешествуя, а плохие — хуже.

Когда мужчина в затруднительном положении, даже его возлюбленная его подкалывает.

Помимо постоянной колонки, Роуз иногда поручали написать интервью или тематическую статью, для которых давались еще более объемные байлайны. Для одной из таких статей ей было предложено расследовать феномен красивого молодого аристократа по имени Джеймс Грэм Фелпс Стоукс, который занимался волонтерской социальной работой в Университетском доме поселений в Нижнем Ист-Сайде. Ее также попросили выяснить, насколько правдивы слухи о том, что в результате разногласий с советом управляющих г-н Стоукс собирается отказаться от поддержки «Университетского поселения» и перейти на новую должность.

От Стоукса Роуз Пастор добилась опровержения слухов, которые на самом деле распускал Тагеблатт, склонный придумывать истории на пустом месте. Но из ее рассказа, когда он появился, также стало ясно, что она была очень увлечена лично г-ном Стоуксом. Задыхаясь и даже немного бессвязно, она писала:

Г-н Стоукс — глубокий, сильный мыслитель. Его молодое лицо «берет» своей свежестью, искренностью и добротой. При одном взгляде на его лицо чувствуется, что г-н Стоукс любит человечество ради него самого, а когда он говорит об этом с искренностью, которая является ключевой чертой его характера, чувствуешь, как вся душа и сердце этого человека наполнены «Weltschmerz»[6]. Чувствуешь, что он «побелил свои черные молодые кудри заботами полумиллиона мужчин».

Мистер Стоукс очень высок и, как мне кажется, обладает основательной демократичностью. Породистый джентльмен, ученый, сын миллионера, он, как и Линкольн, является человеком из простого народа. Он простой человек, с ним чувствуешь себя совершенно непринужденно, и он не обладает тем большим недостатком, который обычно присущ людям его типа, — гордыней, которая смиряется. Он не выставляет свою демократию напоказ, но когда ему говорят о ней, он радуется, как ребенок, которому благодарный родитель говорит: «Ты сегодня был хорошим мальчиком».

Там было еще много чего в этом духе, и позже Роуз Пастор обвинит небрежную редактуру в странном синтаксисе и незаконченных предложениях, но даже после глубокого сокращения это был рассказ на две колонки, и, читая его, редактор не удержалась и сказала ей дразняще: «Если бы я думала о мистере Стоуксе так же много, как вы, я бы позаботилась о том, чтобы никто об этом не узнал».

Однако Грэм Стоукс уже знал об этом. Он попросил показать ему ее экземпляр перед печатью, и она представила рассказ ему на одобрение. Очевидно, что он не только одобрил ее, но и был более чем польщен этим. Рассказ и его автор произвели на него такое впечатление, что вместо того, чтобы вернуть ей страницы по почте, он лично отнес их ей за руку. Затем он пригласил ее на ужин.

Позже Роуз Пастор признается, что это был случай «любви с первого взгляда».

Объект ее симпатии, между тем, обладал всеми качествами прекрасного принца. Джеймсу Грэму Фелпсу Стоуксу, которого друзья называли Грэмом, был тридцать один год, выпускник Йельского университета 92-го года, рост более шести футов, смуглый красавец, с профилем и атлетическим телосложением греческого бога. Он ходил под парусом, ездил на лошадях, а в колледже был звездой легкой атлетики и тенниса. В течение многих лет он считался одним из самых привлекательных холостяков Нью-Йорка. Он состоял во всех самых престижных клубах города, включая Городской клуб, Клуб «Никербокер», Клуб верховой езды, Университетский клуб, Национальный клуб искусств, Ассоциацию «Век» и Общество Святого Антония — самое элитное братство Йельского университета. Он был епископальным прихожанином. Он и его семья прочно обосновались в «Нью-Йоркском социальном реестре», причем с самого начала существования этого издания. Портреты семьи были написаны Джоном Сингером Сарджентом.

Хотя «Таймс» и другие газеты, сообщая об этой необычной помолвке, упорно называли Грэма Стоукса «миллионером», сам молодой Стоукс скромно это отрицал. А вот в том, что его отец был миллионером, сомневаться не приходилось. Грэм был одним из девяти детей банкира Энсона Фелпса Стоукса, и особняк семьи Стоуксов, расположенный на Мэдисон-авеню, 229, на гребне Мюррей-Хилла, самого фешенебельного в городе, был одним из главных выставочных мест Нью-Йорка. В качестве загородного дома Энсон Фелпс Стоукс построил в Леноксе (штат Массачусетс) Шэдоубрук — гранитный замок с башнями на сто комнат, занимавший целую вершину горы и уступавший по размерам среди великих американских курортных «коттеджей» только «Брикерсу» Вандербильтов в Ньюпорте. Однажды, когда он учился в Йельском университете, один из братьев Грэма Стоукса отправил матери в Шэдоу-Брук телеграмму: «Сегодня вечером прибыл с группой из девяноста шести человек». Миссис Стоукс ответила: «Здесь уже много гостей. Есть место только для пятидесяти».

Да и сам молодой Грэм Стоукс вряд ли мог быть бедным. Он был президентом Государственного банка Невады, а также владел железной дорогой, хотя и небольшой — «Невада Сентрал», подвижной состав которой состоял всего из трех локомотивов и одного пассажирского вагона.

Родословная Грэма Стоукса была столь же внушительной, как и богатство его семьи: он был «потомком семей, занимавших видное место в колониальной истории Новой Англии», как писали газеты, в те времена, когда предки из Новой Англии имели большое значение для сознательных ньюйоркцев. Оба рода Фелпсов и Стоуксов были ранними поселенцами в колонии Массачусетс, и когда в начале XIX века они соединились узами брака, семейной традицией стало использование обоих имен в фамилии, причем слова «Фелпс Стоукс» произносились если не через дефис, то со звуком. Помимо Джеймса Грэма Фелпса Стоукса, в семье были также Кэролайн М. Фелпс Стоукс, Этель Фелпс Стоукс, Милдред Фелпс Стоукс и Исаак Ньютон Фелпс Стоукс. Эти имена были еще более прославлены благодаря принадлежности к духовенству. Один из младших братьев Грэма Стоукса, преподобный Энсон Фелпс Стоукс-младший, был секретарем Йельского университета и пастором самой фешенебельной церкви Нью-Хейвена — Епископальной церкви Святого Павла. Наконец, были даже связи с британской аристократией. Благодаря браку с английским виконтом сестра Грэма Сара Фелпс Стоукс стала баронессой Халкетт.

Именно этот ослепительный молодой человек просил руки польской иммигрантки, бывшей сигарщицы.

Будущий жених уже привлек к себе внимание в Нью-Йорке благодаря своему образу жизни. После окончания Йельского университета он получил медицинское образование в Колледже врачей и хирургов при Колумбийском университете. Но вместо того, чтобы заниматься врачебной практикой, сохраняя свои банковские и железнодорожные интересы, а также членство в Social Register и клубах в верхней части города, он решил переехать из семейного особняка и стать рабочим в доме поселенцев на Ривингтон-стрит. В Нижний Ист-Сайд приезжали и другие состоятельные жители, такие как миссис О. Х. П. Бельмонт и мисс Энн Морган, чтобы раздавать милостыню. Но молодой Стоукс решил работать и жить именно там. Это свидетельствовало о его необычной преданности и искренности, о том, что его интерес к улучшению положения бедных не был интересом дилетанта, хотя он и продолжал держать хорошо обутую ногу в дверях нью-йоркского высшего общества.

В течение нескольких недель, последовавших за изумленным сообщением газеты «Таймс» на первой полосе о помолвке, за Роуз Пастор и Грэмом Стоуксом следовали репортеры и фотографы из десятков американских газет и журналов. Огромная социальная, экономическая и религиозная пропасть, разверзшаяся между ними, стала предметом пристального интереса и комментариев. Каждый их шаг фиксировался в хронике, сообщались все подробности их жизни, как прошлой, так и настоящей. Аспект истории Золушки был подробно рассмотрен, и вскоре роман Стоукса и Пастора стал восприниматься как величайшая история любви нового века. Заядлым читателям рассказывали, во что была одета пара, где они обедали, что ели. Их осаждали просьбами об интервью. Одно из немногих интервью героиня романа дала репортеру журнала Harper's Bazaar (или Bazar, как его тогда называли), который тогда, как и сейчас, был одним из главных вестников моды для американской верхушки.

«Она могла бы послужить моделью для «Беатриче» Розетти, — писал Bazar, — или для тихих и мечтательных девиц на рисунках Берн-Джонса». Когда я увидел ее, — писал репортер Bazar, — в моем сознании, как в темноте при ясном зрении, зародилась уверенность в том, что она очень женственна; ее взгляд был нежен, движения грациозны, манеры спокойны; в ней было самообладание, неизбежное сопровождение характера». Однако «Базар» не преминул напомнить своим читателям о нелепости ситуации, о том, что «жених — выпускник Йельского университета, член клуба, банкир, член одной из старейших и самых элитных американских семей, наследник состояния, приумножаемого по желанию... а невеста — русская еврейка скромного происхождения, прожившая много лет на сигарной фабрике в Ист-Сайде». Трудно было представить себе факел Гименея, зажженный у алтаря более непохожих жизней».

Паре были заданы все самые очевидные вопросы. Не одобрят ли эту пару пожилые и исключительные родители мистера Стоукса? Грэм Стоукс выступил с мужественным заявлением в адрес «Таймс»: «Я хотел бы, чтобы «Таймс» исправила две серьезные ошибки в опубликованных сообщениях о моей помолвке. Первая заключается в том, что моя семья серьезно возражает против этого. Это совершенно неверно. Нет ничего, кроме глубочайшего радушия и восторга. Вторая ошибка заключается в том, что между мной и мисс Пастор существует разница в религиозных убеждениях. Она — еврейка, как апостолы были евреями, и христианка по вере». В качестве доказательства семейной солидарности Грэм Стоукс объявил, что церемонию бракосочетания в епископальной церкви проведет его брат-священник.

Роуз Пастор также приняла аргумент «иудеи и христиане — одно и то же», заявив, что считает иудаизм «вдохновенной религией», как и ее жених. Однако, добавила она, они оба считают, что к догматам иудаизма добавляются «многие дополнительные истины» христианства. Она отметила, что и Моисей, и Павел были иудеями и что Иисус «пришел не разрушить закон пророков, но исполнить». В конце концов, разве Ветхий и Новый Заветы не были переплетены в одинаковые твердые обложки? И она, и г-н Стоукс, по ее словам, «безоговорочно приняли учение Иисуса, считая Его божественным учителем и наставником». Harper's Bazar также попытался разобраться в этом непростом вопросе, заявив: «Единственное различие между ними — это вопрос происхождения. Ее предки принадлежали к еврейской расе, а его — нет. Это вопрос расы, а не религии. Она — христианка, и в ней есть все те порывы, убеждения, сила и нежность, которые характеризуют идеальный христианский характер».

Эти теологические обоснования могли бы удовлетворить Harper's Bazar и его в основном христианскую читательскую аудиторию, но они совсем не понравились членам ортодоксальной еврейской общины Старого Света, в которой воспитывалась мисс Пастор, которые встретили ее заявления с возмущением и ужасом. По мнению ее соотечественников из Нижнего Ист-Сайда, она не может иметь и то, и другое. Еврей — это еврей. Христианин — это христианин. И хотя при описании религиозного балансирования мисс Пастор старательно избегали слова «обращение», было отмечено, что епископальные браки не заключаются, если оба участника не крещены. Другими словами, Роуз Пастор переходит в христианство, пытаясь скрыть этот факт за дымовой завесой недомолвок и иудео-христианского двуличия.

Другие отмечали, что если бы в семье был добрый еврейский отец, то такого бы не допустили. При этом никто не спросил мать Роуз Пастор, что она думает по этому поводу. Возможно, это было связано с тем, что Анна Пастор плохо говорила по-английски, что затруднило бы ее интервью. А может быть, бедная женщина была слишком подавлена тем, что происходило с ее семьей, чтобы связно рассуждать об этом. Как бы то ни было, для читательской аудитории, которую больше возбуждают похождения богатых, чем бедных, гораздо больший интерес представляло то, что думает о необычном союзе семья Стоукс. Но если у кого-то из них и были какие-то сомнения, то они держали очень строгие верхние губы и не показывали этого.

О социальном рвении Роуз Пастор газета New York Times писала: «Когда она говорит о том, как улучшить положение бедных, ее лицо светится». В то же время один из ее друзей, имя которого не называется, охарактеризовал ее как «очень интересную, очень искреннюю, но немного мечтательную».

Однако еврейская пресса оставалась циничной и не верила в ее искренность. Конкурирующая с «Тагеблатт» газета «Дейли Форвард» постоянно искала способы поставить «Тагеблатт» или кого-то из его сотрудников в неловкое положение, и «Форвард» быстро подхватил один интересный материал. За несколько месяцев до объявления о помолвке в газете «Тагеблатт» была опубликована редакционная статья, в которой содержались резкие высказывания против межнациональных браков между христианами и евреями. В статье осуждался британский писатель Израиль Зангвилл за то, что он женился на христианке. И кто же был автором этой полемики? Не кто иной, как сама мисс Роуз Пастор! Но теперь, когда ей это было выгодно, мисс Пастор одобряла межконфессиональные браки.

При этом мисс Пастор продолжала настаивать на том, что общий интерес пары к бедным преобладает над всеми их разногласиями, и что деньги семьи Стоукс не были решающим фактором в ее решении. О своем самообразовании она говорила: «Это была тяжелая борьба. Я много читала, причем только те книги, которые, по моему мнению, были мне полезны, а потом начала писать. Все мои усилия получить образование были вызваны желанием быть полезной, а не стремлением подняться выше того положения, которое я занимала в жизни».

В начале лета новости и журналы продолжали рассказывать о романтической паре, и оба жаловались, что не могут выйти из дома или офиса, не столкнувшись с цепью фотографов и репортеров. На неоднократные вопросы о том, чего они с г-ном Стоуксом собираются добиться в Нижнем Ист-Сайде, Роуз отвечала: «Если наша жизнь и наши совместные дела не говорят за нас, я считаю, что мы должны молчать». О каких делах, поинтересовалась Daily Forward? Все знали, что христианская община Нью-Йорка стремится христианизировать вновь прибывших еврейских иммигрантов. Так же, втайне, поступали и представители еврейского торгово-банковского класса в верхней части города — те, кто принадлежал к роду Джулии Ричман, — многие из которых уже приняли христианство.

Эти истории о грозящем обращении в другую веру пугали евреев Нижнего Ист-Сайда. Из глубины веков дошли до нас страшные истории, например, о том, как в 1497 г. король Португалии Мануэл, чтобы решить еврейскую «проблему», похитил всех еврейских детей в своем королевстве в первый день Песаха, отвел их в церкви и насильно крестил. Затем их родителям был предоставлен выбор: крещение или изгнание. Истории о страшилках, связанных с обращением в христианство, также продавались в газетах, и «Тагеблатт» парировал сообщением о том, что на одной из улиц Нью-Йорка к еврею приставал христианин и заставлял его есть устриц. Тот жестоко заболел и умер. Позже газета «Тагеблатт» признала, что эта история была выдумкой.

Пока все это происходило, была назначена дата «свадьбы века». Она должна была состояться 18 июля 1905 года, в день двадцатишестилетия невесты, в «Пойнте», еще одном летнем доме родителей жениха в Норотоне, штат Коннектикут, с видом на Лонг-Айленд-Саунд. (Стоуксы, похоже, проводили июль на побережье, а август — в горах). Чтобы свести к минимуму огласку, были приглашены только ближайшие родственники и несколько близких друзей. Разумеется, такая попытка уединиться только разожгла аппетит прессы, и в день свадьбы общественность была нарасхват. По одним данным, невеста выглядела сияющей, по другим — печальной, озабоченной и осунувшейся. В одном из сообщений говорилось, что миссис Энсон Фелпс Стоукс-старшая тяжело и скорбно вздохнула, когда ее сын произнес слова «Я хочу». Но дело в том, что Пойнт был так тщательно оцеплен полицией, что никто из журналистов не смог увидеть ни жениха, ни невесту, ни стать свидетелем какой-либо части церемонии. Семья также не стала сообщать, во что была одета невеста.

Через два дня мистер и миссис Джеймс Грэм Фелпс Стоукс поднялись на борт лайнера «Седрик» компании White Star, чтобы провести трехмесячный медовый месяц в Европе. Несмотря на то, что они поднялись на борт раньше времени, чтобы избежать обнаружения, их узнал фотограф, когда они прогуливались по палубе. Голова и плечи фотографа были закрыты черной тканью, а чтобы отгородиться от него, Грэм Стоукс загородил объектив углом своего пальто. Не видя, что происходит с его камерой, фотограф метался взад-вперед под драпировкой. Наконец, Стоукс потрепал мужчину по плечу и вежливо попросил его не делать никаких снимков.

Однако молодожены дали интервью корреспонденту газеты New York Times в своей каюте. По их словам, они посетят Англию, Францию, Швейцарию, Венгрию и южную Италию. Из Будапешта они также отправятся на север, в маленький польский штетл, где родилась Роза Пастор Стоукс. «В остальном, — сказал г-н Стоукс, — у нас нет никаких определенных планов». Мы избегаем их строить. Мы оба устали, и нам нужен отдых. Когда мы доберемся до Лондона, а мы едем туда первыми, нас встретит автомобиль моей матери, и наш первый переезд будет через Шотландию. Все наши путешествия будут автомобильными. Мы получили слишком много рекламы. Многое было сказано о том, что мы с женой собираемся сделать для поднятия павших. Тот факт, что жители Ист-Сайда такие же уважающие себя люди, как и мы, кажется, не принимается во внимание. Сейчас мы хотим просто тихо уехать и отдохнуть». (В заголовке к статье об отъезде Стоукса газета «Таймс» несколько едко прокомментировала: «Не так уж и хочется поднимать настроение», видимо, не поняв смысла заявления г-на Стоукса).

По сообщению «Таймс», миссис Стоукс была одета в белую рубашку, серую юбку для прогулок и широкополую соломенную шляпу с большим черным Штраус иным пером. Мистер Стоукс был одет в светлый костюм, «пеньюарную рубашку», белые холщовые туфли и соломенную шляпу. Также было отмечено, что каюта Стоукса на прогулочной палубе «Седрика» была «удобной, но не слишком роскошной», хотя, безусловно, более роскошной, чем каюта, в которой невеста впервые плыла в Америку.

Были и еще одна или две зловещие ноты. Единственными людьми, пришедшими на пирс провожать Стоуксов, были две молодые девушки, с которыми работала Роуз Стоукс. Никто из членов их семей не пришел пожелать им счастливого плавания, а отсутствие цветов, конфет, корзин с фруктами, вина и других подношений, которые можно было бы ожидать в каюте молодоженов, вызвало немало замечаний.

Молодожены были уже далеко в море, когда на них обрушился первый удар стихии. 20 июля 1905 г. редакционная статья, подготовленная газетой Hebrew Standard и озаглавленная «Кульминация отступничества» (sic), которую газета должна была опубликовать на следующий день, была заранее разослана в другие американские газеты. В статье, считая само собой разумеющимся, что христианский брак Роуз Пастор подразумевает отречение невесты от унаследованной веры, говорилось, в частности, следующее:

Христологическое влияние, которое молодой миллионер и его новоиспеченная христианская невеста будут оказывать на детей, с которыми они будут контактировать, будет явно вредным. Это еврейские дети, и к любому учению, которое создаст пропасть между ними и их родителями, следует относиться с подозрением».

Несмотря на заявление о том, что вся работа, которую данный джентльмен будет вести на восточной стороне, будет носить несектантский характер, мы узнаем, что он является директором Федерации церквей, которая ведет явно христианскую работу на восточной стороне. Следовательно, мы можем с уверенностью предположить, что работа, которую он и его новоиспеченная жена будут вести среди еврейских детей, будет носить нееврейский характер, и против этого мы категорически возражаем.

То, что этот христианский джентльмен и еврейская девушка поженились, — их личное дело, то, что девушка приняла другую религию, — дело ее совести, но то, что они будут работать на восточной стороне среди еврейских детей, — это, безусловно, дело общества. Можно откровенно и открыто сказать, что молодые супруги проявили бы гораздо лучший вкус, если бы откровенно и открыто заявили, что оставят Ист-Сайд в покое и продолжат свою просветительскую работу среди других слоев населения, которые нуждаются в ней больше, чем еврейская община.

Интересно, что в редакционной статье Hebrew Standard также говорилось о том, что немецкие евреи, живущие в верхней части города, «ближе к христианским настроениям», царящим вокруг них, и не имеют ничего общего с «ориентализмом» «жалких затемненных евреев» Ист-Сайда. Обращалась ли газета «Стандарт» к «белой» еврейской аудитории? Или это было еще одним свидетельством еврейской шизофрении, которая, похоже, охватила всю страну? В любом случае, это было еще одним мрачным предзнаменованием того, что история Золушки и роман века в конечном итоге может оказаться чем-то другим.

«Слава!» написала Роза Пастор в одном из своих стихотворений для «Тагеблатт»:

Слава!

Что в этом имени

Чтобы люди так торопились и бегали;

Чтоб так тосковать и волноваться;

Мчаться вечно мимо друзей и врагов

Мчаться в безумной толпе,

Не обращая внимания на крики человеческих сердец;

Сердца голодные, но гордые!

Минуя истину ради бесцельной выгоды;

Отдавая все за ничтожество имени.

Ради славы!

Но теперь, конечно, Роуз Пастор Стоукс была знаменита, а ее брак — отказ от еврейства ради имени — стал для целого поколения еврейских девушек Ист-Сайда романтической идиллией о том, как с помощью простого «да» можно выскочить из нищеты в успех и роскошь. Вернувшись в Нью-Йорк после летнего медового месяца в Европе, Роуз и Грэм Фелпс Стоукс поселились в квартире на последнем этаже дома на углу улиц Гранд и Норфолк в Нижнем Ист-Сайде, всего в девяти кварталах к востоку от Бауэри. Роуз объяснила интервьюеру журнала Harper's Bazar, что они выбрали этот далеко не фешенебельный адрес по целому ряду причин. Во-первых, он находился недалеко от Университетского поселка, где оба планировали продолжать работать. С другой стороны, он находился в непосредственной близости от кишащего восточноевропейскими евреями гетто и бедняков, которым они собирались помогать. В беседе с интервьюером Роуз назвала квартиру «крошечной», хотя в ней с комфортом размещались шесть комнат — библиотека, столовая, гостиная, большая и хорошо оборудованная кухня, две спальни и ванная. В доме был лифт, которым управляла «немка в синем бязевом халате». Роуз отметила, что квартира сдается «всего» за тридцать восемь долларов в месяц. Но собеседница отметила, что, хотя Роуз Стоукс и назвала свой интерьер «простым», на книжных полках библиотеки стояли «книги в тонких переплетах», в гостиной — пианино, на столах — «красивые вазы» с живыми цветами, несколько бронзовых изделий, на полу — восточные ковры, а на стенах — гравюры Милле. Миссис Стоукс пояснила, что у нее «буквально» не было прислуги, «единственной помощницей была уборщица, которую вызывали в дни уборки».

Квартира Стоукс и ее местоположение имели и символическое значение, пояснила Роуз. С ее помощью она надеялась продемонстрировать, как с помощью нескольких простых штрихов можно сделать приятным и привлекательным даже самое тесное жилище в гетто. Роза рассказала, как при небольшой экономии можно прожить на скромный бюджет. Например, она использовала очень мало мяса, заменяя его «яйцами, приготовленными бесчисленными способами». Она употребляет много овощей без варки, много молока, хороший хлеб с маслом, фрукты, но не пьет ни кофе, ни чая. Еще одним способом экономии был отказ от столового белья. Вместо салфеток — «немалая статья расходов в домашнем хозяйстве» — она использовала «симпатичные японские салфетки» из белой бумаги, которые можно было купить по двадцать центов за сотню, выбрасывать после каждого приема пищи и «которые полностью исключают работу по стирке». Далее она выразила надежду, что ее квартира будет выполнять и вторую символическую функцию: она «вызовет интерес общественности и заставит более широко признать несправедливость условий жизни и труда, которые тяготят наших соседей». Именно поэтому она взяла с собой на экскурсию репортера из Harper's Bazar и фотографа.

Но что из этого должно было получиться? Пример того, как бедняки могут обходиться без яиц, заменяя ими мясо, используя бумажные салфетки вместо льняных, молоко вместо кофе или чая, и при этом иметь возможность позволить себе восточные ковры и живые цветы? Или демонстрация того факта, что богатые живут лучше бедных — факта, который мало кто из бедных не осознал? Роуз Пастор Стоукс, похоже, не понимала, что не может иметь и того, и другого; что ее здание с лифтом, ее уборщица, ее шесть комнат с отдельной ванной, ее паровое отопление и электричество — это удобства, которые показались бы непостижимыми для обычного жителя доходного дома на соседней улице, где семья из пяти человек живет в одной камере без окон, один нечистый туалет обслуживает весь дом, ванна для семьи — это кухонная раковина, в которой течет только холодная вода, а пожарная лестница в хорошую погоду обеспечивает роскошь второй комнаты. Она, видимо, не понимала, что для семьи, получающей всего шесть-семь долларов в неделю, о квартире стоимостью «всего» тридцать восемь долларов в месяц не могло быть и речи. В этом, по-видимому, и заключалась суть проблемы Розы. Теперь, когда она действительно стала знаменитой, она, похоже, не знала, что ей делать со своей славой.

В то время как 1905 год подходил к концу, в высших слоях нью-йоркского общества появились предположения о том, будет ли новая миссис Джеймс Грэм Фелпс Стоукс включена в следующее издание «Социального регистра». Или же, женившись на еврейке, мистер Стоукс будет исключен из небольшого списка тех, кто имел значение для белой англосаксонской протестантской верхушки Нью-Йорка.

Ответы на эти вопросы были получены, когда осенью 1906 г. вышел ежегодный номер журнала «Register». Оба молодожена были указаны вместе со своими престижными клубами по маловероятному адресу 47 Норфолк-стрит, недалеко от места их совместной работы в поселении, хотя они также указали более привлекательный летний адрес: место под названием Каритас-Айленд, расположенное у берегов Коннектикута недалеко от Стэмфорда. Таким образом, Роуз Пастор заслужила еще одно своеобразное отличие. Она стала первым человеком еврейского происхождения, занесенным в официальную нью-йоркскую «книгу жеребцов», если не считать Августа Бельмонта, который «прошел мимо».

То, что Роуз была включена в Социальный реестр, интересно по нескольким причинам. Во-первых, она, очевидно, потратила время на заполнение необходимой анкеты, в которой просили указать свое «христианское имя». С другой стороны, это свидетельствовало о том, что она в какой-то степени одобряет ценности, представленные в первой американской попытке каталогизации и кодификации высшего класса (журнал «Кто есть кто в Америке» появится лишь несколько лет спустя), класса, в который она так недавно и волшебным образом была возведена. Была ли здесь какая-то двойственность, какое-то ощущение двуличия? По-видимому, нет, потому что в течение следующих двух десятилетий имена Роуз и Грэма Стоукса будут фигурировать в официальном справочнике «Капитализма».

Многие молодые евреи покидали Россию с душой, охваченной социализмом, с тоской ожидая того дня, когда ненавистные цари будут свергнуты и руководство перейдет к рабочим классам. Многие до сих пор носили с собой ключи от старого дома (das alte Heim), хотя своими глазами видели, как его сжигали, и знали, что старая деревня выжжена с лица земли и стерта с карты. Некоторые даже мечтали когда-нибудь вернуться в Россию, когда там наконец-то установится новый порядок.

Но жестокий погром 1903 года в городе Кишиневе на юге России, в ходе которого было убито сорок девять человек и более пятисот искалечено, стал мрачным напоминанием о том, что жизнь на старой родине по-прежнему остается опасной игрой в русскую рулетку. После Кишинева в Нью-Йорке также опасались, что в Америку хлынет еще одна волна эмиграции, которая еще больше переполнит и без того переполненный рынок труда, что и произошло. Американские евреи разрывались между состраданием к осажденным соотечественникам и опасениями, что их завоевания в Новом Свете окажутся под новой угрозой. В конце концов, когда попытка русской революции 1905 г. окончилась плачевно, большинство еврейских иммигрантов смирились с мыслью, что Америка будет их домом до конца жизни, а возможно, и до конца жизни их детей. Тогда встал вопрос: смогут ли они работать в рамках существующей системы или же сама система должна быть изменена?

Имелись доказательства того, что американская система работает. Бывший лудильщик теперь имел свой собственный бизнес по сдаче металлолома. Бродячий сапожник теперь имел собственную мастерскую по ремонту обуви с золотыми буквами на двери и мог позволить себе отпуск в Катскиллз. Портной теперь занимался пошивом одежды и купил своей семье пианино. Роза Пастор, по еврейскому выражению, «сделала все свои деньги за один день» и теперь числилась в рядах нью-йоркских светских дам. Но она не вела себя как светская дама. Она была из тех, кто считает, что систему надо менять.

Вскоре после возвращения из большого европейского турне Роуз Пастор Стоукс объявила, что стала социалисткой. Ее миссия, по ее словам, не будет заключаться в христианизации детей Ист-Сайда. Напротив, ее миссия будет заключаться в освобождении трудящихся всего мира от оков «боссов». С импровизированной платформы на площади Юнион-сквер она говорила о тысячах других иммигрантов, которые все еще были заперты в стенах гетто, работали по многу часов за низкую зарплату, выполняли сдельную работу на дому при свете газового фонаря, пока не ослепли, отдавали свои молодые жизни на золотой алтарь капитализма, в то время как их работодатели жирели и богатели. Роза Пастор, казалось, нашла новое призвание — быть бунтовщицей.

К 1910 г., продолжая жить как капиталистка на Норфолк-стрит, Роуз объявила, что и она, и ее муж являются членами социалистической партии. Во время любой забастовки или демонстрации Роуз можно было встретить марширующей, скандирующей, произносящей пламенные речи. Хотя они с мужем часто обедали в ресторанах, она присоединилась к забастовке работников гостиниц и ресторанов, протестуя против низкой зарплаты и плохих условий труда. Так или иначе, она постоянно находилась в центре внимания общественности, выбирая, по большей части, непопулярные цели. В 1914 году Маргарет Хиггинс Сангер ввела в обиход словосочетание «контроль рождаемости» и была вынуждена бежать в Англию, чтобы избежать федерального преследования за публикацию и рассылку брошюры «Ограничение семьи», посвященной контрацепции. Роуз Стоукс сразу же взялась за борьбу за контроль рождаемости и стала одним из лидеров американского движения. Вместе с Хеленой Франк она перевела с идиша «Песни труда» Морриса Розенфельда и другие стихи. Она перешла к карандашным рисункам, на которых изображала жестокую несправедливость, чинимую американскими капиталистами по отношению к рабочим. Вместе с молодым русско-еврейским драматургом Элмером Райзенштейном (впоследствии Элмер Райс) она стала участницей движения «Пролетарский театр» и написала так и не поставленную пьесу «Женщина, которая не хочет» о харизматичной женщине-лидере рабочих, которая неустанно борется с «боссами», и в этой героине она, несомненно, увидела черты себя. «Ведь будущее — не далекое будущее — принадлежит нам», — писала она своему другу Юджину В. Дебсу, неудачливому кандидату в президенты от социалистов в 1912 году. Стало казаться, что главная слава Роуз Стоукс будет связана с поддержкой проигравших или проигравших дел.

Тем не менее, еврейское социалистическое движение в США разворачивалось медленно. Во-первых, у кого в конце рабочего дня оставались силы на политику? Где было время на посещение речей, митингов, демонстраций? Какой смысл в организации забастовок, если для их разгона можно нанять недорогих бандитов, а труд рабочих-скряг так дешев? Ответы на все эти вопросы были отрицательными, а к мрачным перспективам добавлялся традиционный еврейский цинизм и пессимизм: в конце концов, на протяжении веков — и не только в бесправной России — евреи боролись за политическое признание, но безуспешно. Почему же в Америке их шансы должны быть лучше? Правда, в Нью-Йорке проживают сотни тысяч евреев, но они все равно в меньшинстве. Даже если завтра каждый еврей в США объявит себя социалистом (что маловероятно), еврейские социалисты все равно будут значительно уступать в численности остальному населению. Возможно, когда-нибудь и возникнет всемирное социалистическое движение, но никогда — еврейское.

Тем не менее, в первые годы века появилось несколько еврейских социалистических лидеров — Мейер Лондон, Моррис Хиллквит. В 1900 г. под руководством Джозефа Барондеса был организован Международный профсоюз работников женской одежды, а на принадлежащих евреям «игольных фабриках» было проведено несколько разрозненных забастовок за повышение зарплаты и улучшение условий труда, но без особых результатов. Рабочие — в основном женщины — в швейной промышленности по-прежнему трудились за три-четыре доллара в неделю, а забастовки быстро разгонялись наемными ирландскими, итальянскими и некоторыми еврейскими бандитами, которые выходили на линии пикетов и пугали женщин.

Затем, в 1909 г., начались разговоры о «всеобщей забастовке» в местном профсоюзе 25 ILGWU, который объединял производителей рубашек. Благодаря Чарльзу Дане Гибсону казалось, что каждая американка хочет иметь целый гардероб платьев, и к 1909 году объем производства платьев в Нью-Йорке достиг пятидесяти миллионов долларов в год. В то же время девушки, которые собирали изделия и украшали их оборками, бантами и отделкой, должны были сами оплачивать иголки, нитки и ткани, а за каждую десятидолларовое платье швея получала два доллара. Стулья, на которых они сидели, девушкам приходилось брать напрокат, а за опоздание на работу более чем на пять минут с них снималась зарплата. Всеобщая забастовка была амбициозной идеей, если учесть, что на момент ее проведения местная организация 25 могла похвастаться всего лишь сотней членов, а в ее казне было чуть меньше четырех долларов.

Тем не менее, 22 ноября в Купер Юнион было созвано собрание для обсуждения этого вопроса. Очевидно, время было выбрано правильно, потому что на собрание пришли тысячи людей — не только производители рубашек, но и всевозможные представители мужской и женской одежды, меховой, шляпной, перчаточной, обувной и отделочной промышленности. Роуз Пастор Стоукс была там в своей пылающей копне рыжих волос и кричала: «Вставайте! Объединяйтесь! Долой боссов!». Основным докладчиком был лидер рабочих Сэмюэль Гомперс, за ним последовали другие. Но по мере того, как продолжался вечер, а оратор сменял оратора, в аудитории нарастало настроение оцепенения и вялости. Еврейский пессимизм снова стал набирать обороты: как и многие другие митинги, этот, похоже, сошел на нет, и в перерывах между неслышными аплодисментами несколько человек начали тайком расходиться по домам. И вдруг девочка-подросток по имени Клара Лемлих вскочила на ноги и бросилась к сцене. Говоря на идиш, она воскликнула: «Я — рабочая девушка, одна из тех, кто бастует против невыносимых условий. Я устала слушать ораторов, которые говорят общими фразами. Мы собрались здесь для того, чтобы решить, бастовать или не бастовать. Я предлагаю резолюцию об объявлении всеобщей забастовки — немедленно!» Затаив дыхание, она поклялась: «Если я окажусь предательницей дела, которому сейчас присягаю, пусть отсохнет эта рука, которую я сейчас поднимаю».

Это яркое выступление, казалось, всколыхнуло аудиторию. Вдруг она поднялась на ноги, загремела, закричала, зааплодировала, замахала кулаками. Затем они вышли на улицу с новыми криками, возгласами, хлопаньем в ладоши и пением песен. На следующее утро забастовка началась.

Идея крупной забастовки, возглавляемой семнадцатилетней девушкой, понравилась всем жителям Нью-Йорка. Даже Роуз Стоукс была превзойдена, и ни одна забастовка в городе не получала такой широкой огласки. Широкую огласку получили и условия труда на фабриках по пошиву платьев, против которых протестовали девушки. Большинство цехов закрылось, а когда на фабрики стали присылать рабочих, к еврейским девушкам присоединились рабочие из других профсоюзов, чтобы помочь им отбиться. Сотни забастовщиц были арестованы, но богатые и светские люди из пригорода, включая старожилов Альву Бельмонт и Анну Морган, предоставили деньги на их освобождение под залог. Со всей страны приходили чеки в помощь забастовщикам, а студенты колледжа Уэлсли в штате Массачусетс прислали в фонд забастовки чек на тысячу долларов. Неделя проходила за неделей, и каждый день в газетах появлялось новое сообщение, как правило, посвященное стойкости и мужеству девушек перед лицом безжалостных работодателей. В газете «Нью-Йорк Сан» Макалистер Коулман писал:

Девушки, возглавляемые подростком Кларой Лемлих, которую организаторы профсоюза называли «пинтой неприятностей для боссов», начали петь итальянские и русские песни рабочего класса, вышагивая по двое перед дверью фабрики. Вдруг из-за угла появилась дюжина крепких на вид субъектов, для которых профсоюзный ярлык «гориллы» показался удачно подобранным.

«Стойте, девочки», — позвала Клара, и тут же бандиты ворвались в строй, сбивая Клару с ног, нанося удары по пикетам, открывая путь группе испуганных штрейкбрехеров, проскочивших сквозь прорванную линию. Модные дамы из квартала красных фонарей на Аллен-стрит вылезли из такси, чтобы подбодрить горилл. Возникла неразбериха между царапающимися, визжащими девушками и размахивающими кулаками мужчинами, а затем подъехала патрульная машина. Бандиты разбежались, а полицейские затолкали Клару и еще двух сильно избитых девушек в повозку.

Я последовал за остальными пикетчиками к зданию профсоюза, находившемуся в нескольких кварталах. Там был организован пункт помощи, где забастовщикам, имеющим в семьях маленьких детей, выдавали одну бутылку молока и буханку хлеба. Там я впервые за свою комфортную жизнь в верхнем Вест-Сайде увидел настоящий голод на лицах своих соотечественников в самом богатом городе мира.

Официальный Нью-Йорк занял позицию благочестивого неодобрения забастовки производителей рубашек и осудил сам акт забастовки как неамериканский, аморальный и даже нечестивый. Вынося приговор забастовщику, один из городских судей заявил: «Вы бастуете против Бога и природы, чей незыблемый закон гласит, что человек должен зарабатывать свой хлеб в поте лица своего». Но общественное сочувствие и поддержка прессы победили. Залог за бастующих доходил до двадцати пяти сотен долларов в день, но так или иначе он был внесен, и забастовка продолжалась до февраля следующего года — почти три полных месяца.

Когда забастовка была окончательно завершена, трудно сказать, была ли это победа или нет. Компании-производители платьев пообещали улучшить условия труда, но главное требование забастовщиков — признание ILGWU — было отклонено. Однако в ходе забастовки число членов профсоюза выросло со ста до более чем десяти тысяч человек. С этого момента с ILGWU пришлось считаться как с силой в швейной промышленности.

На протяжении всего 1910 г. и в зимние месяцы 1911 г. в еврейских профсоюзах — не только в швейной промышленности, но и в профсоюзах пекарей, печатников и маляров — забастовки следовали одна за другой. 25 марта 1911 г. пожар в компании «Triangle Shirtwaist Company» придал профсоюзному движению новый мощный импульс.

Если ни одна из забастовок этого периода не имела такого воздействия, драматизма и притягательности, как забастовка под руководством Клары Лемлих, то они имели еще один неожиданный побочный эффект — своего рода коллективный поиск еврейской совести. Многие владельцы бастующих предприятий сами были евреями и с болью осознавали, что длинная череда забастовок только укрепляет христианское представление о еврейской враждебности, что одна из причин, по которой евреи с трудом ассимилируются в американской жизни, заключается в том, что они не могут ужиться друг с другом. Владельцы еврейских предприятий также становились все более чувствительными к обвинениям в еврейской скупости и корыстолюбии — синдрому «фунта плоти» — и к создаваемому впечатлению, что евреи эксплуатируют себе подобных. Было ли это, по их мнению, хорошо для евреев? Разве так евреи хотят предстать перед остальным обществом — как торгаши, задиры, жалобщики, задиры? Еврейский писатель о труде Уилл Херберг попытался отвести от себя подобную критику, написав в «Американском еврейском ежегоднике», что еврейские работодатели и работники имеют «общее социальное и культурное происхождение», а в его рамках «вековую традицию арбитража, разрешения своих зачастую горьких споров внутри еврейской общины».

Совершенно верно. Тем не менее, чувство еврейской вины не может быть полностью заслугой того факта, что множество забастовок между евреями и евреями в конечном итоге были урегулированы, и что в результате этих урегулирований рабочие в целом мало-помалу оказались в лучшем положении. Но этническая вина сделала урегулирование более болезненным и личным.

Роуз Стоукс, тем временем, становилась все более ярким представителем еврейских радикальных левых. Она охотно выступала с лекциями и ездила по стране, излагая свою доктрину социализма, в то время как ее более застенчивый муж оставался в Нью-Йорке, работая в Университетском поселении. Теперь Роуз выступала то в Чикаго, то в Питтсбурге, то в Сент-Луисе, и везде, куда бы она ни приезжала, она создавала заголовки. Пресса почти всегда была откровенно враждебной, что давало Роуз еще один выход ее неистовой энергии — она писала редакторам газет письма с разъяснениями и опровержениями, и эта практика, как мы увидим, вскоре привела ее к большим неприятностям. Если у Роуз и был недостаток, то он заключался в том, что она была страстно искренна, благонамеренна, театральна и, как правило, не в себе.

Послушать Розу Стоукс обычно собиралась немалая аудитория. Ведь благодаря своему замужеству еврейская Золушка стала чем-то вроде национальной знаменитости, и многим было просто интересно на нее посмотреть. Но проблема заключалась в том, что у Розы была небольшая проблема с доверием. Трудно было воспринимать ее всерьез. Ведь у нее был богатый муж — врач, который мог бы заниматься медициной, если бы захотел, но не стал, потому что ему не нужно было работать. Он владел железной дорогой, обеспечил ее квартирой в городе и домом в деревне на Лонг-Айленд-Саунд. И она выступала против невыносимых условий труда и продажности начальства. Возникало ощущение: да, проблемы были, и да, проблемы серьезные, но вряд ли это были уже проблемы Роуз. О чем же жаловалась эта привилегированная дама, это порождение капитализма?

Одной из женщин, на которую ораторское искусство Роуз не произвело впечатления, была мисс Джулия Ричман, которая, когда вообще обращалась к Роуз, называла ее «эта женщина» или «эта сумасшедшая русская». В конце концов, Роуз пыталась возбудить несогласие с той самой формой правления, которую Джулия Ричман пыталась привить своим студентам. Тем не менее, к 1912 году мисс Ричман начала чувствовать, что большая часть ее жизненной миссии выполнена. Эпоха Великого Пушкаря в Нижнем Ист-Сайде подходила к концу. И хотя это было результатом неуклонного продвижения иммигрантов в средний класс, мисс Ричман склонна была считать, что в этом есть и ее личная заслуга. Чувствуя, что ее работа выполнена на отлично, она в том же году объявила о своем уходе на пенсию, «чтобы освободить место для более молодой женщины».

Ей было пятьдесят шесть лет, но она предвидела, что впереди ее ждут долгие годы общественной и общеполезной работы в других областях. Она планировала, например, продолжать читать лекции и писать статьи. В 1908 г. в издательстве American Book Company вышла ее книга «Правильная гражданская позиция» — учебник по гражданскому воспитанию, предназначенный для учащихся четвертых классов городских школ. В ней рассказывалось в основном о том, как работают городские пожарные, полицейские и санитарные службы, и ее моральный тон был высок. В книге повторяются уже знакомые темы. Говоря о важности обеспечения чистоты пожарных лестниц, она писала: «Пожар[7] показал глупость и ужасную опасность загромождения пожарных лестниц, когда они становятся непроходимыми в самый нужный момент». В начале века потогонные цеха часто несправедливо обвиняли в периодических эпидемиях заразных болезней, и мисс Ричман вторит причудливым медицинским теориям того времени:

Желание сэкономить часто заставляет людей нарушать закон... Вместо того чтобы платить больше арендной платы за дополнительные помещения, где можно разместить своих рабочих, производитель одежды, например, отдает часть своей работы для выполнения в другом месте... Большинство рабочих — бедные иностранцы... Один случай заболевания среди рабочих потогонной мастерской приведет к появлению достаточного количества микробов, чтобы заразить всех остальных рабочих... Заражение, к сожалению, на этом не заканчивается. Каждый заболевший может не только занести болезнь в свой дом, но микробы из цеха могут попасть на сшитую там одежду и вместе с ней попасть в магазины, где она продается, а оттуда — в дома тех, кто ее покупает.

Не обошла она своим вниманием и тележки:

Еще хуже, чем неряшливые хозяйки, те, кто торгует рыбой и овощами с телег и сбрасывает отходы с них на тротуары. А ведь именно они должны больше всего заботиться о чистоте улиц, поскольку занимаются на них бизнесом, бесплатно, чтобы не платить за аренду, как это делают другие для магазина... Разбрасывать мусор на улице — признак дурного тона, к тому же это запрещено законом.

В 1912 г. вместе с Эрнестом Х. Леманом она работала над еще одной книгой — о методах преподавания еврейской этики, которую планировало издать «Jewish Chautauqua Society» в Филадельфии. Среди других ее планов было создание заочного курса для преподавателей религиозных школ. Ее мемуары под названием «Сорок лет в нью-йоркских государственных школах» были обещаны компании «Макмиллан».

В июне мисс Ричман отплыла в Европу с компанией друзей, намереваясь провести летние каникулы. В начале путешествия, при ее обычно великолепном телосложении, она чувствовала себя прекрасно. Но во время переезда она чувствовала себя все хуже и хуже. Виной всему была морская болезнь, но, когда она высадилась в Шербуре, ее состояние было настолько плохим, что ее срочно доставили поездом в Американский госпиталь в Париже. Там ей поставили диагноз «аппендицит с осложнениями».

Именно от него она и умерла через несколько дней.

4. ЗАНЯТИЕ ДЛЯ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ

Несмотря на благие намерения «доброжелателей» и реформаторов, а также на общее улучшение экономического положения иммигрантов, в Нижнем Ист-Сайде по-прежнему была большая преступность. Это было практически неизбежно для района с такой плотной людской массой. Жители Ист-Сайда привыкли к периодическим звукам человеческих криков, доносящихся с улиц и из окон многоквартирных домов, и быстро научились не обращать на них внимания. Крик мог означать обычную бытовую ссору, а мог — убийство, но в любом случае лучше не вмешиваться. Если же это происходило, и приезжала полиция, то невинного прохожего часто уводили в тюрьму вместе с преступником. Большая часть преступлений носила характер молодежного хулиганства. Некоторые кварталы считались территорией ирландцев, другие — итальянцев, третьи — евреев. Ни одна из этих трех групп не уживалась с другими, но ирландские и итальянские уличные банды, будучи католическими, как правило, выступали против «христоубийц». Еврейская молодежь редко носила ножи, а ирландцы и итальянцы носили, и дразнилки и оскорбления между бандами часто приводили к дракам, поножовщине, убийствам, за которыми следовала жажда мести.

В летние месяцы каждая этническая банда отводила себе определенный участок берега Ист-Ривер, где мальчишки плавали голышом с причала. Однако в эти заповедники постоянно вторгались группы молодежи с вражеской территории, случались водные драки и утопления. Еврейские подростки, которым с младенчества внушали, что образование — лучший выход из гетто, прогуливали нечасто. Но ирландцы и итальянцы были менее щепетильны в вопросах посещения школы, и еврейский юноша, вынужденный идти домой из школы через враждебный район, часто оказывался лицом к лицу с бандой ирландских мальчишек с ножами, требовавших от него сбросить штаны, чтобы показать, обрезан он или нет. Если он был недостаточно обрезан, вражеская банда пыталась сделать операцию за него. Более крепкие еврейские парни вскоре научились давать сдачи. Если ты умел хорошо драться, то, в конце концов, зарабатывал для себя такую нематериальную ценность, как уважение.

Выяснилось, что на этой щекотливой этнической ситуации можно делать деньги. Осажденный еврейский мальчик за несколько пенни в день мог приобрести «защиту» более старшего и жесткого итальянца или ирландца. Или более крепкий еврей мог наняться для охраны более слабого единоверца и стать, по сути, его телохранителем. Понятие «защита» быстро распространилось и на бизнес, и владельцы магазинов и кафе поняли, что ежемесячный наем защитника — это практическая страховка от разграбления или вандализма. На этом уровне охранный бизнес стал весьма прибыльным, и многие еврейские предприниматели, а также итальянцы стали заниматься им. О легальности охранного бизнеса, или, как его называли некоторые, рэкета, никто особо не задумывался. Плата за защиту была неприятной, но необходимой частью накладных расходов и издержек бизнеса, а цена просто перекладывалась на потребителя.

Еврейская пресса Нижнего Ист-Сайда в начале 1900-х годов, как правило, не обращала внимания на еврейскую преступность. Пресса, конечно, знала о ней, но предпочитала преуменьшать ее значение. Это было неудобно, а излишняя шумиха по этому поводу могла раздуть угли антисемитизма — того зловещего явления, которое всегда витало рядом в еврейском сознании. Тем временем еврейские родители опасались, что их детей привлечет вычурный и явно дорогой образ жизни некоторых наиболее успешных еврейских преступников.

Сотни еврейских девушек, не имея возможности или желания работать в потогонных цехах швейной промышленности, занимались проституцией. Один из особенно бедных районов, расположенный неподалеку от старой эстакады на Третьей авеню, был печально известен своими «домами беззакония», как предпочитали называть их благочестивые евреи. Симпатичные еврейские девушки также открыто ходили по улицам в шикарных платьях, обслуживая своих клиентов из крошечных съемных комнат или, за меньшую плату, на крышах или перекинувшись через мусорные баки в подворотнях. Проценты от их доходов получали еврейские сутенеры, также хорошо одетые, некоторые из которых, по слухам, убивали обманувших их девушек. Организация игорных заведений отнюдь не была исключительно итальянским занятием. Многие евреи содержали нелегальные игорные салоны в подвалах жилых домов или на крышах. А на определенном участке улицы Деланси игры велись под открытым небом на тротуаре. Периодически приходила полиция и прерывала их, но уже через полчаса игры продолжались с таким же энтузиазмом, как и до прерывания.

Вообще, когда еврей и итальянец, отбросив свои религиозные разногласия, становились партнерами в игорном бизнесе, они часто составляли беспроигрышную комбинацию. Иными словами, еврейская преступность — а важно помнить, что зачастую она рассматривалась не как преступление, а как бизнес, направленный на удовлетворение определенных человеческих потребностей, — была просто еще одним способом продвижения в Новом Свете. Это был просто один из видов инвестиционного бизнеса с высоким риском и высокой доходностью, который предпочитали восточноевропейцы.

В каком-то смысле восточноевропейцы все были азартными игроками, приученными поколениями к философии «пришел — ушел», «выиграл — проиграл». Жизнь в России всегда была азартной игрой, а прихоти царя — числами на колесе фортуны. И когда, наконец, госпожа Удача закончилась для евреев, когда шансы оказались невероятно высоки для них, появилась эмиграция — еще одна азартная игра. Риск и опасность для эмигранта были невероятно высоки, но еще выше была награда для победителя. Этот азартный характер был еще одной чертой, которая казалась немецким евреям чуждой и непривлекательной, несмотря на то что сами немцы двумя-тремя поколениями ранее пошли на такую же авантюру и добились успеха в тех сферах, которые, по сути, являлись азартными играми: в биржевом деле и розничной торговле. А вот восточноевропейцы, как казалось немцам, добивались успеха во всех видах деятельности, которые, по мнению большинства американских бизнесменов, были самыми «неделовыми». Портные и швеи старой страны уходили в модный бизнес. Что может быть рискованнее и непредсказуемее, чем капризы моды? И все же было очевидно, что некоторые плащи и костюмы в Ист-Сайде процветают. Это не имело смысла. (Упускалось из виду, что бывшие русские портные привезли с собой концепцию размеров, которая уже произвела революцию в швейной промышленности: до приезда восточноевропейцев вся мужская и женская готовая одежда продавалась в одном-двух, максимум трех размерах). Талантливые авторы песен, музыканты и исполнители, следуя традициям идишского театра, ехали в «пояс Борща» в надежде сделать карьеру, которая приведет их на Бродвей или в Голливуд. (Театр на идиш, запрещенный в России, просто ушел в подполье; в Нью-Йорке он расцвел заново). Другие становились театральными агентами и продюсерами. Но что может быть рискованнее шоу-бизнеса? В России, где евреи не могли владеть недвижимостью, а банкам нельзя было доверять, евреи вкладывали деньги в драгоценные камни, золото, меха и другие портативные вещи, которые можно было спрятать от сборщика налогов и быстро упаковать, когда придет время переезжать. В Америке эти люди тяготели к меховому и ювелирному бизнесу, занимаясь либо розничной торговлей, либо аукционами. Опять же, это были рискованные предприятия, подверженные диким колебаниям цен на товары и переменчивым капризам моды; но для тех, кто преуспевал, доход был также высок.

И, конечно же, наибольший риск был связан с преступностью. Это был настолько неделовой бизнес, что его вообще нельзя было назвать бизнесом, и тем не менее Нижний Ист-Сайд породил одних из самых успешных и влиятельных гангстеров в мире. Один из них прибыл на остров Эллис в апреле 1911 года десятилетним мальчиком по имени Мейер Суховлянский.

Суховлянские прибыли из города Гродно в российской Польше, где, по крайней мере, до александровских погромов семья была достаточно благополучной, занимаясь торговлей мехами, пряностями и рисом. Хотя зимой стены их дома покрывались льдом, а весной по улицам города текла грязь, дом был построен из дерева и имел деревянный пол — признак статуса. Затем начались погромы. Отец Мейера Суховлянского сначала эмигрировал в Нью-Йорк. Через несколько лет он смог вызвать жену и сына.

Из Гродно юный Мейер Суховлянский привез с собой два ярких и жестоких воспоминания. Одно из них — о местном раввине, который однажды ночью шел домой через поле и наткнулся на тело изнасилованной и забитой до смерти камнем христианской девушки. К сожалению, раввин поступил неразумно — побежал к властям, чтобы рассказать о своей находке. К его еще большему несчастью, в числе тех, кого он известил, оказались два русских православных священника. Священники, прибыв на место, сразу же решили, что это дело рук самого раввина, и что он хотел использовать кровь девушки для приготовления пасхальной мацы.[8] Раввина арестовали, посадили в тюрьму и пытали два года. Некоторое время его держали в подземелье под церковью. Наконец, в ходе публичной церемонии его тело еще при жизни было разрублено на четвертинки, и эти четвертинки были вывешены на стенах Гродно. Только через несколько недель еврейская община получила разрешение его похоронить.

Второе воспоминание связано с визитом в Гродно молодого еврейского революционера, который проводил собрание в доме деда Мейера. Юный Мейер запомнил слова революционного солдата: «Евреи! Почему вы сидите, как глупые бараны, и позволяете им приходить и убивать вас, красть ваши деньги, убивать ваших сыновей и насиловать ваших дочерей. Как вам не стыдно? Вы должны встать и бороться. Вы такие же мужчины, как и все остальные. Я был солдатом турецкой армии. Меня учили воевать. Еврей может сражаться. Я научу вас. У нас нет оружия, но это неважно. Мы можем использовать палки и камни. Даже если ты умрешь, по крайней мере, сделай это с честью. Сражайтесь! Хватит быть трусами. Не ложитесь, как тупые овцы. Не бойтесь. Бейте их, и они побегут. Если уж умирать, то умирать сражаясь. Защищайте своих любимых. Твои женщины должны на вас положиться».

Сражаться. Это стало главным в жизни Мейера Суховлянского.

Однако физически Суховлянский был далеко не так привлекателен. Тощий ребенок лет двенадцати выглядел на три-четыре года моложе своих лет. Но у него были большие, яркие, напряженные глаза, которые опасно вспыхивали, когда он злился, и вскоре он завоевал в округе репутацию мальчика, который, даже когда его превосходили числом, никогда не убегал от драки. Когда на него нападали старшие хулиганы, маленький Мейер отбивался зубами и ногтями, а также коленями, локтями, ступнями и кулаками. Даже когда он проигрывал драку, его результаты были впечатляющими, и надо было признать, что этот малыш не был трусом. За это он заслужил немалое восхищение и уважение.

Он был смышленым мальчиком, особенно в математике, и, оставаясь послушным еврейским сыном, очень быстро освоился на улицах Ист-Сайда. Одной из его еженедельных обязанностей было отнести свежеприготовленный матерью холент — пирог с мясом и овощами, традиционно подаваемый в еврейский шабат, — в ближайшую пекарню для медленного приготовления (мамина печь была слишком мала). Чтобы заплатить пекарю за эту услугу, каждую неделю откладывалось пять центов. Маршрут Мейера по пятницам пролегал вдоль улицы Деланси, где проходили шумные игры в кости, и он завороженно наблюдал, как азартные игроки призывали свои кости выпасть в нужных комбинациях, и слушал их восторженные возгласы, когда они выигрывали и забирали свой выигрыш. Однажды, когда ему было около двенадцати лет, Мейер решил бросить в игру пятак пекаря. Он тут же проиграл его. Тогда он был вынужден вернуться домой с недопеченным пирогом и сказать матери, что холента к субботней трапезе не будет.

Реакция матери была настолько отчаянной — она не ругала и не наказывала его, а просто молча сидела и плакала, — что Майер в тот вечер дал себе торжественное обещание. Он не стал, как, возможно, надеялась его мать, избегать азартные игр. Вместо этого он пообещал себе, что в следующий раз, когда он будет играть, он обязательно выиграет.

Следующие несколько недель, стоя на небольшом расстоянии от игрового зала, он изучал игры в кости. Вскоре он заметил, что некоторые из постоянных игроков — это явные подставные лица. Он также наблюдал за тактикой «механиков», как их называли, — людей, которые могли спрятать в ладони до шести игральных костей и, слегка потирая углубления на кубиках кончиками пальцев, подбрасывать их в любой комбинации. Он заметил, что, когда в игру вступал «новичок», ему обычно давали выиграть — на какое-то время. Затем, когда его азарт достигал такого накала, что он выбрасывал всю свою недельную зарплату, он проигрывал. Вращаясь среди игроков, Мейер также узнал о ростовщиках, которые предлагали проигравшим игрокам кредиты — кто бы знал, под какие завышенные проценты, — чтобы побудить их остаться в игре. Наконец, он понял, что люди, выступавшие в роли банкометов в уличных играх, на самом деле вовсе не были банкирами. Определенные хорошо одетые мужчины, в большинстве своем итальянцы, всегда находились неподалеку от места действия на улице. Эти люди никогда не играли в азартные игры. Они могли быть случайными наблюдателями или прохожими. Но они внимательно следили за игрой и время от времени делали небольшие пометки на клочках бумаги. Именно эти люди руководили игрой, арендовали место на тротуаре, периодически подходили к банкометам и забирали свою львиную долю выигрыша.

Определив подходящий момент для входа и выхода из игры, Мейер рискнул поставить еще один пятак на холент и выиграл. Затем он перешел к другой игре, дождался подходящего момента и снова выиграл. Вскоре ему уже не нужно было беспокоиться о том, что он потеряет деньги на мамин холент, ведь в дырке в матрасе у него была засунута солидная пачка денег. Именно в этот момент, как он заявит позже, он решил, что его жизненная карьера будет связана с азартными играми, но с играми особого рода. Никогда, предупреждал он друзей, не играйте на деньги, которые вы не можете позволить себе потерять, потому что в конечном итоге игрок всегда проигрывает. Ни одна полоса выигрышей не может длиться вечно. В азартных играх неизменно выигрывает только тот, кто управляет игорным домом, кто владеет колесами рулетки, столами для игры в кости, блэкджек и игровыми автоматами. И вся прелесть игорного бизнеса заключается в том, что, хотя владелец и может выдать небольшой разумный кредит там и сям, в остальном это все наличные.

С такой философией Мейер Суховлянский, сокращенно Мейер Лански, стал гением Лас-Вегаса, королем игорных казино в Гаване и, позднее, на Багамах, и достиг того, что стал одним из богатейших людей Америки и считался непререкаемым финансовым стержнем мафии.

Молодой Шмуэль Гельбфиш обнаружил, что в Америке его польское имя звучит непроизносимо, и поэтому сначала его переделали в Самуэля Голдфиша. Но под каким бы именем он ни скрывался, в душе он был азартным игроком; в более поздние годы в его кабинете целая картотека была снабжена ярлыком «Gambling» и заполнена записями его выигрышей и проигрышей, а также нацарапанными долговыми расписками на огромные суммы от таких голливудских магнатов, как Луис Б. Майер, Ирвинг Тальберг, Дэвид Селзник и Гарри Конн. Однако вначале он был просто молодым человеком, ищущим возможность не упустить свой шанс, когда бы он ни появился.

Его первой работой в Нью-Йорке была работа курьером на телеграфе, а первым адресом — комната в доме в Бронксе. По вечерам он посещал занятия в государственной вечерней школе, чтобы выучить английский язык, и дополнял эти занятия чтением старых газет, которые он выуживал из мусорных баков. Его эрудиция была неуспешной, а владение языком — в лучшем случае несовершенным. Но не успел он разнести телеграммы, как в одной из подержанных газет наткнулся на объявление о работе резчиком перчаток в Гловерсвилле (штат Нью-Йорк), тогдашней столице перчаточного производства страны. Он решил отправиться туда.

Гловерсвилл — первоначальное название города Стамп — был маленьким унылым фабричным городком, в котором преобладали мельницы и кожевенные заводы, выпускавшие шелковые и кожаные перчатки и рукавицы. Но перчаточное и другие вспомогательные производства сделали несколько местных семей достаточно богатыми. И, как и в свое время, сидя на скамейке в парке у лондонского Карлтон-хауса, Сэм Голдфиш был потрясен видимыми атрибутами богатства и власти. Главным отелем Гловерсвилля был «Кингсборо», и в свободное от работы время Голдфиш проводил много времени у золоченых и стеклянных дверей отеля, наблюдая за тем, как хорошо одетые гости входят и выходят из богато украшенного холла и увешанного люстрами обеденного зала.

Но сама работа по вырезанию перчаток оказалась механической и скучной, и Сэм решил, что настоящий азарт и деньги в перчаточном бизнесе — это продажа. Он уговорил своего работодателя одолжить ему, в обмен на денежный залог, партию перчаток и отправился в качестве коммивояжера, получив в свое распоряжение долину реки Гудзон между Нью-Йорком и Олбани. В этой роли он быстро обнаружил свой истинный талант — мастера балагана. Раскладывая чемоданчик с образцами, бурно жестикулируя руками — это была его пожизненная манера — он произносил рапсодию о достоинствах своих перчаток, стонал и прижимал руку ко лбу из-за глупости розничных торговцев, чьи заказы он считал слишком маленькими. Не гнушался он и подкупом. За крупные заказы покупатели получали не только большие скидки, но и небольшие денежные подарки.

Уже через год Сэм Голдфиш стал лучшим продавцом в своей компании и получал десять тысяч долларов годовых комиссионных, что в пересчете на доллары того времени было весьма приличным доходом. И все же, возвращаясь в Гловерсвилль для размещения заказов, он чувствовал себя «недостаточно хорошим», чтобы пройти проверку надменных швейцаров и метрдотелей отеля «Кингсборо». Как и многие иммигранты, Сэм с недоверием относился к банкам. Человек, с которым он подружился в Нью-Йорке и который оказался начальником станции Grand Central Station, занимался его деньгами и выступал в роли банкира, выплачивая ему небольшой процент за пользование средствами. Это было удобно, так как во время своих торговых поездок Сэм Голдфиш постоянно проезжал через Гранд Сентрал. Кроме того, это формировало привычку, и впоследствии он стал примером для других киномагнатов, которые, подобно королевским особам, никогда не носили с собой наличных денег.

В шоу-бизнес Сэм Голдфиш попал совершенно случайно. В 1912 году, когда ему, по его собственным признаниям, было тридцать, а на самом деле, возможно, тридцать три года[9], он познакомился с молодой русско-еврейской девушкой по имени Бланш Ласки, которая называла себя актрисой и играла в одном из небольших курортных отелей Катскилла, расположенных вдоль маршрута продаж Сэма. Бланш Ласки вместе со своим братом Джесси составляла половину довольно успешной команды водевильных музыкантов. Джесси Ласки играл на скрипке, а Бланш — на фортепиано. Они также пели и танцевали, а Джесси Ласки танцевал чечетку, которую исполнял, напевая на корнете. Жизнь Ласки была сплошной чередой интрижек на одну ночь, но продавец перчаток сразу же стал поклонником сцены. В том же году он женился на Бланш Ласки и переехал в квартиру, которую она, ее брат и мать делили в Бруклине.

Однажды воскресным днем, вскоре после этого, Сэм со своей новой женой и зятем отправился посмотреть фильм в кинотеатр на Тридцать четвертой улице Нью-Йорка. Для Сэма Голдфиша это было впервые. В одном из короткометражных фильмов была показана драка подушками с участием молодой актрисы Мэри Пикфорд. Сэм Голдфиш был очарован образом мисс Пикфорд на экране и одновременно идеей создания собственного фильма. Очевидно, что зрители были в восторге от нового примитивного средства «фликер-шоу». Кроме всего прочего, первые фильмы привлекали иммигрантов всех мастей. Сюжеты были просты, очевидны, страшны или смешны в стиле «слэпстик», и никакой языковой барьер не мешал понять, что происходит в немых короткометражках. К тому же они были дешевыми: вход в кино стоил всего несколько пенни.

Вечером Сэм, Бланш и Джесси отправились домой к теще и сели с миссис Ласки, чтобы обсудить возможность создания кинокомпании. Бланш, выросшая в небольшом городке на юге Калифорнии и предпочитавшая тамошний климат, отметила, что на Западном побережье снимается все больше фильмов, поскольку там чище воздух и дольше светит солнце. Кроме того, отсутствие необходимости отапливать студию в зимнее время является важным фактором, влияющим на стоимость.

Следующий вопрос — деньги. Сэм накопил около десяти тысяч долларов в банке Grand Central и предложил вложить их в дело. Джесси Ласки также имел некоторые сбережения, как и его мать. Встреча за кухонным столом в Бруклине еще не дошла до решения вопроса о том, какой фильм они собираются снимать, когда Джесси Ласки спросил: «А кого мы возьмем в режиссеры?». Сэм ответил: «А как насчет Сесила?».

Сесил был молодым и свободным драматургом и актером по имени Сесил Блаунт Демилль, с которым Сэм и Джесси регулярно играли в кости по субботам вечером в доме Ласки-Голдфиш. Сесил Демилль участвовал в ряде других деловых предприятий, ни одно из которых не увенчалось успехом, и жил в тени старшего брата, Уильяма К. Демилля, который к тридцати пяти годам написал и поставил несколько популярных пьес совместно с Дэвидом Беласко и теперь был довольно богат. Было высказано предположение, что если привлечь в команду Сесила Демилля, то Уильяма Демилля можно будет убедить вложить деньги в это предприятие, поскольку было известно, что Сесил испытывал трудности с оплатой аренды.

Сесил Демилль никогда не был режиссером кинокартин, но сразу же загорелся энтузиазмом. Более того, он предложил, что новое партнерство не должно довольствоваться созданием простодушных односерийных фильмов, подобных тем, что демонстрировались по всему городу в водевильных домах, перемежаясь живыми выступлениями и собаками. Демилль хотел снять полнометражный фильм, рассказывающий реальную историю, чего раньше никогда не было. Хотя ни один из трех партнеров не имел никакого опыта в создании фильмов, все они были полны огромного оптимизма. Как сказал Голдфиш Ласки: «Мы никогда не продюсировали картины, а Демилль никогда не был режиссером. У нас все должно получиться!».

Совместными усилиями начинающей группе удалось собрать по крупицам двадцать пять тысяч долларов, основную долю которых выделил Сэм Голдфиш, для капитализации фильма. Сесил Демилль попросил у своего брата пять тысяч, но Уильям, поставивший на Сесила в слишком многих других бесплодных предприятиях, отказался. (Если бы он был более дальновидным, Уильям Демилль мог бы стать пятым владельцем Paramount Pictures, во что в результате последующих слияний и поглощений и превратилась организация Goldfish-Lasky-Demille). Затем группа заплатила десять тысяч долларов — огромную по тем временам сумму — за права на экранизацию пьесы «Человек-скво» и наняла на главную роль популярного молодого актера Дастина Фарнума[10].

Незадолго до начала съемок Голдфиш предложил Демиллю съездить в Нью-Йорк, где снимался другой фильм, чтобы понять, как устроена режиссура. Кризис, возникший в последнюю минуту, едва не помешал поездке Демилля. Оказалось, что его бакалейщик давит на него за просроченный счет в двадцать пять долларов. Но «Золотая рыбка» оплатила его, и Демилль отправился в путь.

Демилль около часа бродил по съемочной площадке и, вернувшись в Нью-Йорк, сообщил своим партнерам, что его курс обучения кинематографу показал, что в этом нет ничего сложного. Все, что нужно, — это сапоги для верховой езды, джодпуры и мегафон. Затем Голдфиш, Ласки, Демилль, их звезда и сценарий сели в поезд и отправились на запад.

Создание фильма «Человек-скво» было таким же сумбурным и бессистемным, как и создание маленькой компании. Они планировали снимать фильм во Флагстаффе, штат Аризона, о котором им никто не сказал, что он находится в горах. Прибыв в Флагстафф в разгар снежной бури, они быстро пересели на поезд и отправились в Лос-Анджелес. По пути Демилль нанял в качестве помощника режиссера человека, который продавал украшения навахо в проходах поездов Санта-Фе. Оказавшись в Калифорнии, группа арендовала под студию сарай в Санта-Монике (сегодня, по иронии судьбы, это место занимают гигантские студии телекомпании CBS), и, чтобы сэкономить, Демилль снял в картине и свою жену, и маленькую дочь.

Первые результаты были не совсем «отличными». Когда был показан первый тираж фильма «Человек-скво», изображение хаотично прыгало по всему экрану. Актеры, казалось, соскальзывали с краев кадра. О пересъемке не могло быть и речи. Все деньги пропали, а Дастин Фарнум, чей последний чек не прошел, грозился подать в суд. В отчаянии Сэм Голдфиш повез отпечатки на восток, к одному филадельфийскому режиссеру, который посчитал, что сможет их исправить. Ремонт был произведен, в частности, были обрезаны края кадров, хотя это означало, что в некоторых сценах пришлось обрезать руки, ноги и даже лица актеров.

После этого Сэм Голдфиш организовал рекламную кампанию, посвященную премьере фильма в Нью-Йорке. Однако в ночь премьеры и он, и Ласки слишком нервничали, чтобы появиться на публике, и пробрались в кинотеатр ближе к концу фильма. К их изумлению и огромному облегчению, зрители смеялись и аплодировали. Фильм «Человек-скво» стал хитом и за время своего проката заработал более чем в два раза больше денег, чем вложили в него партнеры. Безумная авантюра оправдала себя.

Кроме того, «Человек-скво» занял своеобразное место в истории кино. Хотя «Рождение нации» Д. У. Гриффита обычно называют первым «длинным» фильмом, вышедший на экраны в 1914 г. «Человек-скво» опередил «Рождение нации» — или любой другой американский фильм длиной в четыре ролика — более чем на год.

Успех фильма «Человек-скво» привлек к группе Goldfish-Lasky внимание другого недавно прибывшего на Западное побережье кинорежиссера — Адольфа Зукора. К 1914 г. и Адольф Зукор, и Самюэль Голдфиш были достаточно богатыми и успешными кинематографистами. Как Голдфиш и Ласки, Зукор был восточноевропейским евреем, родившимся в Венгрии в 1873 г. и приехавшим в Америку обычным способом, на пароходе, с сорока долларами, зашитыми в подкладку его второсортного жилета на хранение его экономной матерью, которая должна была заложить его будущее в Новом Свете. Зукор тоже попал в кинобизнес почти случайно. Он приехал в Чикаго, где занялся меховым бизнесом вместе с человеком по имени Моррис Кон. К 1899 году Кон и Зукор достаточно преуспели в меховом бизнесе, чтобы открыть филиал в Нью-Йорке. Основным контактом Зукора там был другой меховщик, Маркус Лоу, которого Зукор знал по многочисленным поездкам по продаже мехов между Нью-Йорком и Средним Западом. Зукор и Кон, решив, что с политической точки зрения будет разумно обсудить свой переезд в Нью-Йорк с г-ном Лоу, на чью территорию они, в некотором смысле, собирались вторгнуться, обратились к нему. Лоеб оказался на удивление отзывчивым. Он не только предложил чикагцам вступить в нью-йоркское меховое братство, но и помог им и их семьям найти квартиру в городе. Г-н Лоу нашел для г-на Зукора квартиру в том же квартале, что и его собственная, и оба мужчины и их жены стали друзьями — по крайней мере, на некоторое время.

Тем временем, пока Зукоры и Коны переезжали в Нью-Йорк, один из двоюродных братьев Морриса Кона выпрашивал у родственников и друзей деньги на открытие зала игровых автоматов. Финансовую поддержку он нашел в лице бывшего торговца из Буффало по имени Митчелл Марк, который занялся торговлей пенни и владел двумя игровыми автоматами в Буффало и одним в Гарлеме. В 1899 г. на Четырнадцатой улице, недалеко от оживленной Юнион-сквер — в то время одного из главных торговых районов города (магазин Tiffany's находился прямо на этой улице), — мистеру Марку приглянулось пустующее помещение молочной кухни, и он решил превратить его в еще один зал игровых автоматов, в котором можно было бы показывать одноколесные фликер-шоу. Но владелец помещения на Четырнадцатой улице не захотел сдавать свой магазин в таком престижном районе человеку с непроверенной репутацией и кредитоспособностью, как Митчелл Марк. Поэтому, используя в качестве посредника двоюродного брата Морриса Кона, Марк убедил двух «респектабельных меховщиков», Кона и Зукора, стать его подставными лицами в этой сделке, поскольку их присутствие обеспечивало хотя бы психологическую уверенность в том, что арендная плата будет выплачена. В обмен на эту услугу Зукор и Кон получили долю в бизнесе, который они назвали «Automatic One Cent Vaudeville Company». Длинный, узкий зал с обеих сторон был сплошь уставлен автоматами, где за пенни зритель мог посмотреть примитивные фильмы с такими названиями, как «Поездка на «L», «Крадущийся Джимми» и «Французский хайкикерс». Таким образом, два меховщика оказались в шоу-бизнесе. Вскоре меховой бизнес остался лишь воспоминанием.

Аркада на Четырнадцатой улице имела немедленный успех. Как и следовало ожидать, он не придал модному торговому району оттенок аляповатости. Напротив, в нем царила атмосфера хорошо работающего магазина игрушек, и он привлекал состоятельную клиентуру. Матроны, жившие на Мюррей-Хилл, могли оставлять там своих детей с полными карманами пенни, а сами совершали покупки на «Женской миле», или Бродвее от Двадцать третьей до Восьмой улицы, в магазинах Airman's, Arnold Constable, Lord and Taylor и Siegel-Cooper. В автоматическом «Водевиле» в качестве бесплатного аттракциона демонстрировалась маленькая хитроумная штуковина, которая была детищем Морриса Кона. Это был миниатюрный электропоезд, который курсировал между различными монетными автоматами. При проезде поезда копейки из бункеров автоматов автоматически сбрасывались в его грузовые вагоны. Посмотреть на поезд выстраивалось не меньше клиентов, чем поиграть в автоматы, а постоянный звон падающих монет добавлял азарта, который обычно ассоциируется с игорным казино.

Одним из тех, кто пришел посмотреть на работу поезда, был Маркус Лью. Позже Лой признался, что вид падающих денег заставил его также решить заняться меховыми изделиями и перейти на грошовые игровые автоматы. Он решил, что настало время отплатить Зукору и Кону за услугу, которую они ему оказали. Он хотел получить долю в компании Automatic One Cent Vaudeville Company.

Поскольку Зукор, Кон и Марк уже начали осуществлять амбициозные планы по расширению своей деятельности в Филадельфии, Бостоне и Ньюарке, они обрадовались возможности нового вливания капитала и быстро согласились позволить Лоу купить акции своего предприятия. Поначалу это казалось выигрышной комбинацией. Но как только все четверо мужчин стали партнерами, возникли проблемы. Как и в любом другом денежном бизнесе, постоянной проблемой было воровство сотрудников. За людьми, обслуживающими фликер-шоу и игрушечный поезд, приходилось следить как ястребам, и вскоре все четыре партнера стали подглядывать друг за другом. Каждый из них начал вести свой собственный учет, и, конечно же, два таких учета не совпадали. К 1904 году Лоу и Зукор ссорились из-за бухгалтерских книг, обвиняли друг друга в воровстве и не соглашались с тем, кто какую долю в растущем бизнесе заслужил. Оба были согласны с тем, что двадцать пять сотен долларов в год — это разумная зарплата для каждого, но, как сказал позже Лью, «Адольф не считал, что я стою двадцати пяти сотен в год, и я был того же мнения о нем». Лоеб, который последним присоединился к квадрумвирату, стал первым, кто отказался от своих инвестиций. В 1905 году он открыл свой собственный зал игровых автоматов, который назвал «Народный водевиль», в пустующем помещении магазина на углу Седьмой авеню и Двадцать третьей улицы.

Следующим из «Автоматического водевиля» ушел Моррис Кон, прихватив с собой электропоезд. Он тоже открыл свой магазин в другом месте. Митчелл Марк, тем временем, считался глупым мечтателем. Он предвидел гораздо более ослепительное будущее кинематографа, чем все остальные, и утверждал, что посетители кинотеатров, вместо того чтобы стоять перед застекленными ложами в грошовых игровых автоматах, когда-нибудь будут устраиваться в обитых плюшем креслах перед гигантскими экранами во дворцах кино с золотыми резными херувимами на потолке. В 1905 году он отошел от «Автоматического водевиля» и сосредоточился на строительстве театров. Кульминацией его мечты, которая была уже не за горами, стало открытие театра Марка Стрэнда на Бродвее и Сорок седьмой улице, тридцатитрехсотместного заведения в самом центре театрального района.

Таким образом, Адольф Зукор остался с тем, что осталось от «Автоматического водевиля», который, если убрать из него главного любимца публики — поезд, был не так уж и велик. Пятилетнее сотрудничество также заложило основу для междоусобной войны и недоверия, которые будут доминировать в кинобизнесе, ставшем почти исключительно восточноевропейским, в течение следующих полувека и более.

Некоторое время Адольф Зукор управлял никелодеоном, расположенным по соседству со старым зданием на Четырнадцатой улице, который работал достаточно хорошо — как, впрочем, и все, что предлагало волшебные фликер-шоу. Затем, с большей долей самоуверенности, чем что-либо другое, он создал компанию Famous Players Company, целью которой, согласно лозунгу Зукора, было производство «знаменитых пьес и знаменитых игроков». Однако в его ветреных пресс-релизах не упоминалось, что у него нет ни знаменитых пьес, ни знаменитых игроков по контракту.

Это была очередная авантюра. Но азартный игрок должен допускать удачу, и в 1911 году удача протянула руку и коснулась плеча тридцативосьмилетнего Адольфа Зукора. Французский немой фильм под названием «Королева Елизавета» с успехом демонстрировался в Европе. В нем снималась «божественная» Сара Бернар, самая известная актриса мира того времени. Субтитры к фильму были на французском языке — единственном языке, на котором могла выступать госпожа Бернар, и это обстоятельство убедило американских импресарио в том, что «Королева Елизавета» не может быть экспортирована для американской аудитории. Поэтому американские права на фильм были доступны и дешевы. Но Зукор знал, что во время предыдущих американских гастролей Бернарда, выступавшая на французском языке в таких сценических средствах, как «Камилла» и «Федора», в конце своих выступлений заставляла зрителей аплодировать и стоять на своих местах, даже если никто не понимал ни слова из сказанного ею. Французские субтитры можно было легко переделать на английский язык. Важно ли, что слова на экране не будут точно совпадать с движениями губ Божественной Сары? Зукор решил, что нет. Зрители будут больше обращать внимание на преувеличенные жесты Бернарды, на дикое запрокидывание головы, на биение груди и на ее знаменитые горящие глаза.

Зукор приобрел права на «Королеву Елизавету», и субтитры были переведены. Летом 1912 г. он организовал премьеру в первоклассном легальном театре Lyceum на Бродвее. Премьера имела огромный успех у критиков и зрителей, а Адольф Зукор был признан гением постановки. Поэтому, когда в 1914 году Зукор обратился к Голдфишу и Ласки с предложением о слиянии, это прозвучало как еще одна замечательная идея. Это было бы объединение и таланта, и денег. Образовавшаяся компания была названа Famous Players-Lasky. Зукор стал президентом новой компании, Голдфиш — председателем совета директоров, а Ласки — вице-президентом.

Однако почти сразу же Зукор обнаружил, что с Сэмом Голдфишем так же трудно иметь дело — он был упрям, темпераментен и непредсказуем, как и все его предыдущие партнеры. Они не могли договориться о том, кто управляет компанией и кто должен принимать решения. Кинобизнес стал — как, впрочем, и сейчас — любопытным раздвоенным бизнесом, в котором заложена некая базовая неуклюжесть. Он функционировал на двух побережьях — восточном и западном. Производство осуществлялось в Калифорнии. Но самая большая аудитория находилась в восточных городах, там же были газеты и критики, которые имели наибольшее значение. Что еще более важно, банки и инвестиционные дома, на которые опирались кинокомпании при финансировании, находились в Нью-Йорке. Все, что делалось в Голливуде, как тогда, так и сейчас, зависело от того, «что скажет Нью-Йорк». Как тогда, так и сейчас продюсерам кинофильмов постоянно приходилось мотаться туда-сюда между Восточным и Западным побережьем.

Когда Сэм Голдфиш находился в Нью-Йорке и общался с денежными воротилами, а Зукор был в Калифорнии и пытался делать фильмы, Голдфиш брал на себя разработку политики. А когда Голдфиш был в Калифорнии, а Зукор — в Нью-Йорке, происходило обратное: Голдфиш брал на себя производство и даже режиссуру фильмов. Периоды «лимбо» — те четыре-пять дней, которые требовались для поездки через весь континент на поезде, и кто бы ни ехал, он оставался без связи — были хуже всего, когда каждый был убежден, что другой плетет дьявольские интриги за его спиной.

Что еще больше усугубляло ситуацию, Сэм Голдфиш и Джесси Ласки скрестили шпаги. Проблема заключалась в жалобах Бланш Ласки Голдфиш на своего мужа. Бланш, похоже несмотря на то, что у нее теперь была маленькая дочь, о которой нужно было заботиться, чувствовала себя оттесненной на задний план двумя самыми важными мужчинами в ее жизни — братом и мужем. Она с некоторым основанием считала, что если бы не она, то эти два человека могли бы никогда не объединиться в своем кинематографическом начинании. Теперь же она оказалась в стороне от их стремительного успеха. «Если бы я не предложила фликеры тем днем в Нью-Йорке, где бы они были?» — жаловалась она. Бланш также считала себя артисткой, и в то время, как такие мужчины, как Сесил Б. Демилль, использовали в своих фильмах жен и других родственников, Бланш не получила ни одной роли в картине Голдфиша. Вдобавок ко всему, она подозревала, что теперь, когда Сэм стал работать в шоу-бизнесе, ему стали нравиться молодые девушки, и, возможно, она была права. Дверь кабинета Сэма часто запиралась, пока он проводил длительные интервью с начинающими актрисами. В трансконтинентальных поездках его часто сопровождали женщины-«секретарши». А в том, что Сэм Голдфиш любил красивых женщин, сомневаться не приходилось. Его «открытия» в кино неизменно были женскими, и он много времени уделял прическам, макияжу и одежде своих актрис. У Бланш развивался полномасштабный приступ классической женской ревности. Последовали привычные горькие обвинения, упреки, сцены. Между тем Сэм Голдфиш, крупный, бочкообразный мужчина с головой, похожей на пулю, широкой квадратной челюстью бойца и соответствующим характером, был не из тех, кого беспокоит нытье простой женщины. Чем больше Бланш жаловалась и требовала, тем сильнее он ее обрывал, захлопывая перед ее носом дверь.

Бланш отнесла свои жалобы матери, которая, естественно, сочувствовала дочери. Бланш пожаловалась и своему брату, который оказался в самом центре событий. Он был недоволен предполагаемыми похождениями своего зятя, но мало что мог сделать в этой ситуации. Ведь Сэм был не только председателем совета директоров компании, но и ее основным акционером, а Джесси Ласки в самом прямом смысле был ее сотрудником. Тот факт, что в течение нескольких лет Сэм, Бланш, Джесси и миссис Ласки жили под одной крышей, только осложнял ситуацию.

По предложению матери Бланш Голдфиш наняла частного детектива для наблюдения за деятельностью мужа, и выводы детектива, похоже, подтвердили ее подозрения. Столкнувшись с этим, Сэм пришел в ярость, а когда жена покинула их дом, чтобы проконсультироваться с адвокатом, он сменил все замки и не пустил ее обратно. Последовавший за этим бракоразводный процесс был горьким и ожесточенным со всех сторон, в нем было много некрасивых обзывок, и Сэм, в частности, утверждал, что его маленькая дочь Рут, скорее всего, не его собственный ребенок. Одним из результатов развода стало то, что Рут, опекунство над которой было передано ее матери, в течение двадцати лет не узнает, кто ее отец на самом деле.

Внутренние потрясения в семье Золотой рыбки неизбежно отразились на и без того непростых партнерских отношениях. Домашние проблемы, казалось, делали Сэма еще более вспыльчивым и авторитарным в офисе, и во время одной из заграничных поездок Сэма Адольф Зукор прямо заявил совету директоров, что больше не может работать с «Золотой рыбкой». Либо он, либо Золотая рыбка должны уйти. Вернувшись из поездки, Сэм столкнулся с холодным советом директоров, который потребовал его отставки. Нехотя он подал в отставку, произнеся, как гласит легенда, свой знаменитый ультиматум: «Исключите меня!». Позже он отрекся от этого высказывания, сказав лишь: «Я не думал, что это очень хороший поступок с их стороны». Но для Сэма Голдфиша это не было совсем уж некрасивым поступком. Чтобы убедить его отказаться от должности председателя совета директоров, он получил акции компании Famous Players-Lasky на сумму в миллион долларов.

Оставшись один, Сэм Голдфиш, как и многие другие представители его конкурентоспособного и восходящего поколения, отвернулся и от Зукора, и от своего бывшего шурина и отправился на поиски новых партнеров, с которыми можно было бы вложить свои деньги. Вскоре он нашел их — двух братьев по имени Эдгар и Арчибальд Селвины, которые были успешными продюсерами легальных пьес на Бродвее, и вместе с ними создал корпорацию «Goldwyn Pictures», название которой состояло из первого слога фамилии Сэма и последнего слога фамилии Селвинов. В эту новую компанию Сэм принес свой миллион долларов, а Селвины — здоровый набор пьес, готовых к постановке в кино.

В 1918 г. Сэм Голдфиш обратился в нью-йоркский суд с ходатайством о том, чтобы его фамилия была официально изменена на Голдвин. Он слышал, что при появлении на экране надписи «Produced By Samuel Goldfish» зрители пускали в ход титры, а Сэм уже не был человеком, который легкомысленно относился к титрам. Поскольку Сэм, руководствуясь корпоративными соображениями, принял меры предосторожности и защитил имя Голдвина авторским правом, требовалось согласие владельца авторских прав. Но поскольку правообладателем был сам Сэм, являвшийся также президентом компании, эта формальность не представляла проблемы. Разрешение было дано судом. Как сказал судья Лёрнед Хэнд, «человек, создавший себя сам, может предпочесть имя, созданное самим собой».

5. ГЕРОИ И ГЕРОИНИ

Лия Сарнофф любила описывать своих четырех сыновей — Дэвида, Лью, Морриса и Ирвинга — в превосходных степенях. Один из них был «самым красивым». Другой — «самый умный». Третий — «самый добрый». Но Дэвид — «Ах, Дэвид, — говорила его мать, — Дэвиду везет».

Уже через четыре дня после приезда в Нью-Йорк Дэвид Сарнофф нашел работу по продаже газет на Гранд-стрит в Нижнем Ист-Сайде, чтобы помогать своим младшим братьям и сестрам. Ему было девять лет, и секрет его успеха в качестве разносчика газет заключался не столько в везении, сколько в скорости. Когда в 1900 г. Сарнофф начал разносить экземпляры «Тагеблатт», а это случилось в тот год, когда Роуз Пастор начала печатать в этой же газете свои тоскливые романтические стихи, газетчику приходилось выхватывать кипу газет, когда она сходила с конвейера, перекусывать скрепляющую проволоку ножом и бежать с газетами, крича «Экстра! Экстра!» по улицам. Газеты не подлежали возврату, и если разносчик не избавлялся от своей партии быстро, то бизнес переходил к его конкурентам. Дэвид Сарнофф был маленьким, жилистым, напряженным мальчиком с большими темными глазами, ушами-кувшинами и носом-прыжком. Он был быстр на ногах и вскоре понял, что может работать еще быстрее и эффективнее, если его мобилизовать. Взяв пример с торговцев тележками, он смастерил самодельную тележку из упаковочного ящика и четырех несовпадающих велосипедных колес, подобранных на улице. С помощью этого приспособления он смог выстроить маршрут, по которому продавал до трехсот «Тагеблаттов» в день. Его прибыль составляла пенни с каждых двух проданных газет — пятьдесят процентов, поскольку «Тагеблатт» продавался по копейке за экземпляр, и это позволяло ему зарабатывать 1,50 долл. в день или 7,50 долл. в неделю (газета не выходила по субботам). Кроме того, он мог зарабатывать еще 1,50 долл. в неделю, исполняя сопрано в хоре синагоги. Это, надо заметить, был сущий пустяк по сравнению с тем, что платили детям постарше за многочасовую работу в потогонных цехах, а рабочий день Давида редко превышал два часа. Это оставляло ему время на посещение школы.

Вскоре предприимчивый разносчик газет привлек внимание группы, называвшей себя «Metropolitan News Company». «Metropolitan News» была коммерческим распространителем, или джоббером, который покупал газеты оптом и доставлял их в газетные киоски, кондитерские и другие торговые точки, используя лошадь и повозку. Будучи крупнейшим клиентом «Тагеблатт», «Метрополитен» получал первые газеты, вышедшие из-под печатного станка, раньше других. Бизнес Сарноффа заключался в уличной продаже и доставке на дом, но он показался «Метрополитен» достаточно привлекательным, чтобы они обратились к нему с предложением купить его маршрут. Сначала они предложили десять долларов, но цена, предложенная «Метрополитен», постоянно росла, пока не достигла ошеломляющей цифры в двадцать пять долларов, от которой он практически не мог отказаться — больше месячного заработка за один маленький маршрут. Но вместо того, чтобы согласиться, Сарнофф решил рискнуть и сделал встречное предложение. «Метрополитен» мог получить свой маршрут — он всегда мог построить другой — за бесценок. Взамен Сарнофф попросил только первые триста экземпляров ежедневного тиража, достаточные для того, чтобы дать его маршруту фору. Сделка была принята. В течение нескольких недель он создал новый маршрут, и, как он и ожидал, вскоре «Метрополитен» снова пришел к нему с предложением купить этот маршрут.

Дэвид Сарнофф, вероятно, мог бы и дальше превращать свои газетные маршруты в деньги, пока «Метрополитен» не стала бы контролировать весь Нижний Ист-Сайд, чего она, конечно, и добивалась. Но тут возникла опасность. В 1902 г. предприимчивый молодой русский иммигрант по имени Авраам Кахан основал конкурирующее издание на идиш. Это была газета «Jewish Daily Forward», и поскольку она предлагала более социалистическую, менее приземленную точку зрения, она быстро стала популярной среди нью-йоркских евреев, которые были вынуждены покинуть Россию по причинам скорее политического, чем какого-либо другого характера. Тиражные войны между американскими ежедневными газетами стали обычным делом, и, как известно, они были неприятными и даже кровавыми, причем жертвами кровопролития чаще всего становились газетчики конкурирующих газет. Сарнофф был достаточно мудр, чтобы понять, что нельзя вечно ждать от «Метрополитен» News денежных выплат за маршруты: они легко могут прибегнуть к более силовым методам. Кроме того, у него была другая идея.

Ему было уже тринадцать лет, и он начал подумывать о собственном газетном киоске. В нем он мог бы продавать и «Тагеблатты», и «Форварды». Он бы покупал у «Метрополитен Ньюс», а не продавал им. Два его брата, Лью и Моррис, были уже достаточно взрослыми, чтобы помогать, а их мать могла подменять их, пока мальчики были в школе. В центре города, на углу Сорок шестой улицы и Десятой авеню, находился небольшой киоск. Это был едва ли не самый лучший район в городе. Кроме того, это была вражеская территория, поскольку здесь проживали в основном ирландские католики. Фактически, этот район Вест-Сайда уже был известен как «Адская кухня». И все же идея владения газетным киоском привлекала его, но цена — двести долларов — не позволяла об этом говорить, хотя он не мог не говорить о том, как бы он управлял им, если бы только двести долларов каким-то чудесным образом попали к нему в руки. И тут произошла странная удача.

Возвращаясь вечером домой, Дэвид заметил таинственную незнакомку, стоявшую у подъезда доходного дома Сарноффа. Это была женщина, и, судя по всему, не местная — слишком хорошо одетая и слишком точно говорящая по-английски, — но она завязала с ним разговор. Правда ли, что его отец был слишком болен, чтобы работать? (Эйб Сарнофф, никогда не отличавшийся крепким здоровьем, буквально морил себя голодом, работая маляром, чтобы содержать жену и детей, и теперь был прикован к постели). Правда ли, что тринадцатилетний Дэвид теперь содержал всю свою семью? Правда ли, что он пел в хоре синагоги и получал дополнительный доллар-другой, выступая на свадьбах и бар-мицвах? Правда ли, что ему нужно было двести долларов, чтобы купить газетный киоск? Получив утвердительный ответ на все эти вопросы, женщина вручила Дэвиду Сарноффу конверт и тихонько скрылась в ночи. В конверте было ровно двести долларов. Было ли это чудо, удача или что-то одно? Ответ на этот вопрос Дэвид Сарнофф узнает лишь много лет спустя.

Став владельцами собственного газетного киоска, Сарноффы переехали из своей квартиры на Монро-стрит в чуть более просторное помещение, поближе к своему новому бизнесу, на Западной Сорок шестой улице. И теперь, когда мать и братья были заняты бизнесом, а сам Дэвид дважды в день посещал с тележкой газетный киоск, он решил, что настал момент, когда он может получить постоянную работу с окладом. Учеба в школе для него закончилась, а в те времена не было никаких требований к бумаге, чтобы человек его возраста мог устроиться на постоянную работу. Занимаясь продажей газет, он многое узнал о силе прессы и даже использовал эти знания с пользой для себя в средней школе Стайвесанта. На уроке английского языка его учитель, обсуждая «Венецианского купца», привел персонажа Шейлока как «типичного» представителя еврейской жестокости и жадности. Дэвид Сарнофф выразил протест против такой трактовки, и был доставлен в кабинет директора за нарушение порядка в классе. Директор попытался уладить отношения между Дэвидом и учителем, но тот был непреклонен: либо Дэвид Сарнофф будет исключен из класса, либо он, учитель, уйдет в отставку. При этом Дэвид упомянул, что некоторые еврейские газеты, с которыми у него есть связи, могут заинтересоваться тем фактом, что в государственных школах Нью-Йорка преподается антисемитизм. Чудесным образом ситуация изменилась. Дэвид был восстановлен в классе английского языка, а заявление об отставке учителя было принято.

Подобный опыт заставил Сарноффа задуматься о карьере газетного репортера. В те времена, когда десятки нью-йоркских ежедневных газет ожесточенно конкурировали друг с другом за сенсации, тиражи и рекламные площади, жизнь репортера считалась захватывающей и гламурной. Газетный репортер должен был быть быстрым и находчивым, ему часто приходилось ввязываться в переделки и смелые авантюры, держа руку на пульсе большого города. И вот однажды днем Сарнофф отправился в офис газеты Джеймса Гордона Беннета «New York Herald» на Геральд-сквер. Беннетт, отец сенсационной «желтой» журналистики в Америке, превратил «Геральд» в одну из самых влиятельных газет в городе. Направленный в отдел кадров, Сарнофф получил информацию о том, что он может работать посыльным за пять долларов в неделю плюс десять центов в час за сверхурочную работу, ему выдали форму и велосипед. Была только одна проблема: его новым работодателем оказалась вовсе не газета «New York Herald». Это была компания «Commercial Cable Company», чьи офисы находились по соседству. Он зашел не в то здание. Так, благодаря удаче или счастливой случайности, будущий председатель совета директоров «Radio Corporation of America» оказался не в газетном бизнесе, а в зарождающейся индустрии радио и электроники — той самой индустрии, которая при жизни Сарноффа стала причиной гибели большинства нью-йоркских газет, включая «Геральд».

Так случилось, что одним из крупнейших абонентов Commercial Cable в то время была газета «Геральд», и значительная часть работы Сарноффа была связана с доставкой телеграфных депеш в газету и из нее. Для того чтобы понимать приоритет передаваемых сообщений, ему было необходимо быстро освоить азбуку Морзе. Таким образом, еще будучи подростком, он осознал растущее значение радиотелеграфии — «беспроводной», как ее называли, — как средства передачи новостей. В свободное время он начал читать все, что мог найти о новом способе связи, а в свободные часы ему разрешалось тренироваться на телеграфном ключе и записывать кодированные разговоры между своим офисом на Геральд-сквер и молодым коллегой, работавшим в офисе компании Commercial Cable в центре города на Брод-стрит.

С начала века в области радиосвязи были достигнуты большие успехи. В 1901 году детище Гульельмо Маркони продемонстрировало свои глобальные возможности, когда слабый сигнал, переданный через Атлантику с английского побережья Корнуолла, был принят в Сент-Джонсе (Ньюфаундленд), и уже совсем скоро по примитивным эфирным частотам помимо точек и тире стали передаваться голоса и обрывки музыки, хотя зачастую и очень неразборчиво. Не нужно было обладать большим воображением, чтобы понять, что по мере совершенствования техники эфир можно использовать для передачи не только новостей, но и развлечений из одной части света в другую, и что эти развлечения могут иметь коммерческую ценность, подобно кинофильмам.

Военно-морской флот США дошел до того, что провел технико-экономическое обоснование возможности использования радиосигналов для замены стай почтовых голубей. Однако коммерческие возможности радио не привлекли внимания широкой общественности — возможно потому, что эту технологию было очень трудно представить. Было достаточно легко понять, как человеческий голос или электрический ток можно передать по проводам. Каждый ребенок, в конце концов, мог соорудить своеобразный телефон из двух бумажных стаканчиков и веревки, а использование телефонной связи в бизнесе и быту стремительно расширялось. Но то, что звуки могут распространяться по пустому эфиру в электронном виде, было трудно понять, как и то, что однажды будет создана система, позволяющая наполнить эфир тысячами невидимых цветных картинок, которые смогут улавливать миллионы домашних приемников. Для широкой публики радио оставалось интересной штуковиной, уделом нескольких ученых и операторов, разбросанных по горстке станций в отдаленных местах, но не имело большого социального значения. Когда было объявлено о планах строительства флагманского корабля британской компании White Star Line «Титаник» и стало известно, что судно будет оснащено системой радиосвязи, большинство людей предположили, что это не более чем рекламная уловка. Когда Дэвид Сарнофф попытался объяснить своей матери, что такое радиотелеграфия и радиотелефонная связь, Лия Сарнофф не смогла этого понять, и поэтому не имела представления о новой работе сына. Это смущало ее. Когда друзья спросили Лию, чем занимается юный Дэвид, она сказала, что он стал сантехником, на что они ответили: «Вот и славно!».

Однако сантехника была единственным предприятием, которым Дэвид Сарнофф не занимался. Каждое утро, прежде чем прийти на работу в компанию Commercial Cable, он четыре часа собирал и доставлял газеты в семейный газетный киоск. По вечерам, когда он не изучал электронику, он занимался хором. Однако в 1906 году, когда Сарноффу не исполнилось и шестнадцати лет, произошли два взаимосвязанных события, которые на время приостановили его карьеру. Приближались еврейские праздники Рош Хашана и Йом Кипур, и Сарнофф попросил у своего работодателя отгулы без содержания, объяснив это тем, что он нужен в хоре. Ему было прямо сказано, что он не только не может получить эти дни, но и что за такую просьбу он будет уволен. Это был двойной удар, потому что одновременно по естественным причинам заканчивалась и его полезность в хоре как мальчика-сопрано. Хормейстер уже вычел из его зарплаты пятак за то, что он не смог дотянуться до высокого Си.

Вскоре он нашел другую работу — в американской компании «Marconi Wireless Telegraph Company». Работа была достаточно скромной — офисный работник. Начальная зарплата составляла всего 5,50 долл. в неделю без учета сверхурочных. Но важно было то, что теперь он работал на изобретателя, которому принадлежал первый патент на беспроводное телеграфирование с использованием электромагнитных волн — самого Маркони, который также разработал принцип антенны. Преемник компании Маркони будет называться «Radio Corporation of America».

В течение следующих нескольких лет Сарнофф работал на Маркони, неуклонно продвигаясь по служебной лестнице: до помощника радиста с зарплатой шестьдесят долларов в месяц, а затем до полного оператора с зарплатой семьдесят долларов в месяц. Большую часть времени он теперь проводил на удаленных аванпостах и на судах в море, выполняя функции «искры» для судоходных компаний, установивших системы Маркони. Весной 1912 г. он снова оказался в Нью-Йорке, где на верхнем этаже универмага Джона Уонамейкера была установлена радиостанция. Аналогичная станция была установлена в филадельфийском магазине Wanamaker, и заявленной целью двух станций было облегчение межофисной связи и заказов между двумя филиалами. На самом деле это был скорее пиар-ход. Компания Wanamaker's предполагала, что, подобно электропоезду Морриса Кона, присутствие радиостанции в магазине привлечет толпы покупателей, и оказалась права. Покупатели собирались у стеклянной витрины маленькой студии, чтобы посмотреть, как молодой Дэвид Сарнофф бодро отправляет и принимает сообщения между Нью-Йорком и Филадельфией по новомодной беспроводной связи. Расположение станции на верхнем этаже служило двойной цели. Отсюда был лучше прием сигнала, но, кроме того, для того чтобы увидеть передачу, клиентам Wanamaker приходилось проходить через все остальные торговые залы, где были и другие соблазны. Это было одно из первых коммерческих применений радио.

Ранним вечером 14 апреля 1912 г. Дэвид Сарнофф, надев гарнитуру и нажимая на маленькие кнопки, выполнял свою рутинную работу в компании Wanamaker's — работу, которая могла показаться ему скучной и даже несколько унизительной, ведь он, по сути, выступал перед зрителями. И вдруг он получил слабый и чужой сигнал. Как он быстро определил, это был сигнал с корабля S. S. Olympic, находящегося в 1400-х милях от него в северной Атлантике. После того как он попросил повторить сигнал, его смысл стал ясен. «Титаник», направлявшийся в Нью-Йорк, на полном ходу налетел на айсберг и стал стремительно тонуть. На помощь ему шел «Олимпик». Сарнофф немедленно направил всю мощность своего радиоприемника на сигнал «Олимпика», который снова и снова повторял сообщение «SOS».

«Титаник», прославленный как венец британского судостроения и гордость компании White Star Line, был самым большим, самым быстрым и самым роскошным океанским лайнером в мире. Его строительство и спуск на воду получили широкую огласку, и он был признан «непотопляемым». Это был первый рейс лайнера, и на его борту во время торжественного перехода находились сотни выдающихся американцев и европейцев. Происходила одна из самых страшных морских катастроф в истории.

Пытаясь связаться по радио с другими судами, которые могли находиться в этом районе, Сарнофф позвонил в газеты, и уже через несколько часов на улицах появились специальные выпуски. С наступлением ночи магазин Wanamaker's не закрывался, и толпы друзей и родственников пассажиров «Титаника», а также просто любопытных вливались внутрь, умоляя сообщить о выживших. Чтобы защитить Сарноффа от толпы и обеспечить ему тишину, необходимую для расшифровки сигналов, пришлось установить полицейскую баррикаду. В студию вместе с ним были допущены лишь несколько особых людей — Винсент Астор, чей отец, Джон Джейкоб Астор, находился на корабле, и сыновья Исидора Штрауса, главы компании Macy's, который также был на борту. Тем временем в Вашингтоне президент Уильям Говард Тафт приказал отключить все другие радиостанции США, чтобы ничто не мешало сигналам, которые Сарнофф принимал на Wanamaker's. В 2 часа 20 минут по атлантическому времени прозвучало сообщение о том, что «Титаник» затонул.

Семьдесят два часа Сарнофф сидел на своем посту и слушал, как периодически поступают имена известных выживших, которых подобрал «Олимпик» и другие радиооборудованные суда, находившиеся поблизости. Затем стали поступать все более длинные списки погибших и сообщение представителей компании White Star о «чудовищной гибели людей». Среди погибших было имя Джона Джейкоба Астора. Среди погибших был и наследник Гарри Элкинс Уиденер, который шел ко дну, сжимая в руках издание сочинений Бэкона 1598 года, и в память о котором его мать передаст в дар Гарварду крупнейшую в мире библиотеку колледжа.

Затем последовали рассказы о героизме и мужестве. Мистер и миссис Исидор Штраус отказались войти в спасательную шлюпку без другого, предпочтя пойти на дно вместе. Бенджамин Гуггенхайм из медеплавильной семьи приказал своему камердинеру одеть его в вечернюю одежду и отказался надеть спасательный жилет, так как хотел спуститься на воду как джентльмен[11]. Были и истории о трусости: мужчины отталкивали женщин и детей, чтобы первыми забраться в спасательную шлюпку, мужчины переодевались в женскую одежду, чтобы сделать то же самое, по крайней мере, один мужчина пробрался в спасательную шлюпку с пистолетом. В итоге общее число погибших составило 1513 человек, а из 2224 человек, находившихся на борту, удалось спасти только 711.

Катастрофа «Титаника» привлекла внимание общественности к важности радиосвязи. Многие суда, не оборудованные радиостанциями, находились гораздо ближе к терпящему бедствие лайнеру, чем «Олимпик», и, если бы была возможность связаться с ними, жертв могло бы быть гораздо меньше. Конгресс США быстро принял закон о радиосвязи, согласно которому все суда, перевозящие пятьдесят и более пассажиров, должны были быть оборудованы радиоприемниками, и даже те суда, на которых находилось менее пятидесяти человек, поспешили установить радиоприемники, чтобы остаться в строю. Тонущий «Титаник» также привлек внимание мировой общественности к системе Маркони. Но больше всего оно привлекло внимание к бдительному молодому герою того времени Дэвиду Сарноффу, который все это время работал на маленькой станции в магазине Wanamaker's, а теперь стал международной знаменитостью, героем и гением. «Титаник», — сказал однажды Дэвид Сарнофф, — «вывел радио на первые ряды, и, кстати, меня». Не прошло и двух месяцев, как он отметил свой двадцать первый день рождения.

Это был, безусловно, поворотный момент в его карьере и один из величайших моментов в его жизни. Его официальный биограф Юджин Лайонс (который, к тому же, приходился Сарноффу двоюродным братом, чем, возможно, и объясняется иногда восторженный тон Лайонса при описании достижений своего родственника) рассказывает лишь о том, что после семидесятидвухчасового испытания без сна Сарнофф позволил себе роскошь турецкой бани. Но можно с полным основанием предположить, что могло твориться в его голове в эти долгие часы. Дэвид Сарнофф был не единственным человеком в Нью-Йорке, который умел пользоваться радиоприемником. Почему же его не освобождали от работы в течение трех дней? По всей видимости, дело в том, что он отказался от освобождения, и поэтому не будет слишком циничным спросить: чье чувство личной драмы здесь действовало? Вот он, например, русский парень из гетто, мать которого держала газетный киоск и плохо говорила по-английски, который никогда не заканчивал школу, и, тем не менее, с каждым напряженным часом он сочинял свой собственный миф, создавал своего собственного американского героя из случайной судьбы.

Вот он оказался в своей маленькой студии на вершине Wanamaker's и вдруг столкнулся с Винсентом Астором, наследником одного из величайших нееврейских состояний Америки, и братьями Штраус, отпрысками одной из самых гордых немецко-еврейских семей Нью-Йорка — людьми, которых при обычных обстоятельствах он и не надеялся встретить. Дело не в том, что Астор и Штраусы были более сопричастны к трагедии на море, чем сотни других встревоженных родственников пассажиров «Титаника», которых вооруженная полиция удерживала возле студии. Астор и Штраусы также не были готовы оказать особую помощь в сложившейся ситуации, и их присутствие не было обусловлено тем, что они занимали высокие политические посты. Напротив, эти люди были допущены в студию Дэвида Сарноффа на основании неписаного подпункта американской Конституции, согласно которому, в стране равных возможностей, одни люди имеют больше возможностей, чем другие. Эти люди были важны. И Дэвид Сарнофф был важен для них. Возможность Сарноффа, когда он сидел, набирая и принимая сообщения, заключалась в том, что он связующим звеном между этими важными людьми и их важными родителями.

После турецкой бани Сарнофф помчался на такси, — возможно, это была его первая поездка на такси, — к Морским воротам, где устанавливалась радиосвязь между материком и «Карпатией», кораблем, который наконец-то забрал всех выживших на «Титанике». К этому времени, конечно, он был вундеркиндом компании Wanamaker's, героем своего времени, и когда Сарнофф прибыл, чтобы принять управление импровизированной станцией, раздались радостные возгласы. «Он здесь!» — кричали люди. «Он здесь! Сарнофф здесь!» — кричали люди, когда вспыхивали лампочки.

Ощущение того, что он так неожиданно оказался на высоте положения, должно быть, оказало на него сильное влияние. Безусловно, с этого момента жизнь Дэвида Сарноффа приобретает черты сказки со всеми связанными с этим жанром любопытными поворотами судьбы, иронией и совпадениями — по крайней мере, если судить по его рассказам. Удача оказаться в нужное время в нужном месте и пойманные сигналы олимпийцев, казалось, приобрела для него мифическое значение. Он стал воспринимать себя как своего рода героя Горацио Алджера — Тряпичного Дика, бедного разносчика новостей, который по воле случая спас тонущего миллионера и был вознагражден продвижением по службе в высшие коммерческие круги. Когда Сарнофф сам начал свое восхождение к вершинам американской коммуникационной индустрии, он снабдил свою жизнь сюжетными поворотами, которым мог бы позавидовать Алджер — на самом деле они казались слишком хорошими, чтобы быть правдой. За эти семьдесят два часа неутомимый Сарнофф понял, что Америка — страна золотых возможностей только тогда, когда эти возможности осознаны и использованы. И что, оказавшись в центре внимания и в центре сцены, нужно цепляться за славу всей душой и никогда ее не отпускать.

Роуз Пастор Стоукс все еще пыталась уцепиться за свою раннюю славу и, как ей казалось, за свой брак. Еще во времена «Тагеблатт» Роуз Пастор писала о том, что:

Любовь —

О, дайте мне любовь!

Любовь — любовь, которая всегда докажет

Прекрасная сила, которая всегда будет двигаться

Жизнь прекрасной души, которую я люблю;

Любовь, которая будет струиться из сердца, которое я зову,

Сердце, из которого бьют щедрые фонтаны,

Любовь, которая есть истинная любовь для всех;

Но чья любовь, о, радость! была бы больше всего для меня.

Так пусть же слава будет такова, какова она есть,

Я делаю свой выбор в любви.

Среди небольших поучений, содержащихся в ее колонке «Этика пыльного ковша», были такие: «Венец жизни женщины — достижение любви, а не ее объект», «Женское сердце создает дом, а мужчина — женское сердце», «Ничто так не привязывает двоих друг к другу, как ссора». Как же, спрашивается, складывалась личная жизнь Роуз Пастор Стоукс, как далеко зашел ее брак на фоне всей ее политической деятельности? Появлялось все больше свидетельств того, что не все в порядке, и ссоры не способствовали взаимному расположению Роуз и Грэма Фелпса Стоуксов.

Отмечалось, что, хотя Грэм Стоукс оставался действительным членом Социалистической партии, его редко можно было увидеть марширующим рядом с женой на различных забастовках и демонстрациях, в которых она так активно участвовала. Грэм Стоукс также не сопровождал свою жену в ее лекционных поездках. Дебс и Элмер Райс стремились распространить социалистическую доктрину по всей стране. Анзя Езерска, русско-еврейская писательница, знавшая Стоуксов, использовала их историю в качестве основы для романа, который она назвала «Саломея из доходных домов».

В книге богатый христианский персонаж, основанный на Грэме Стоуксе, назван Джоном Мэннингом, а бедная еврейская девушка, основанная на Розе, названа Соней Врунской. Вот как Соня Врунская описывает своего мужа: «Англосаксонская холодность, это многовековой прочный лед, который не могут растопить все солнца неба». В минуты гнева Соня называет мужа олрайтником, то есть материалистом, бесчувственным человеком, а главное — не имеющим ни образования, ни духовных ценностей. О себе же Соня заявляет: «Я — русская еврейка, тоска и пламя. Душа, изголодавшаяся по недосягаемым высотам. Я — боль невысказанных мечтаний, шум подавленных желаний. Я — непрожитые жизни поколений, запертых в сибирских тюрьмах. Я — стремление веков к свободному, прекрасному, чего еще не было ни на суше, ни на море».

Были ли подобные обмены мнениями в семье на Норфолк-стрит на самом деле — вопрос открытый, но, описывая брак Стоуксов, госпожа Езерска писала, что эти двое были «восточным человеком и англосаксом, пытавшимися найти общий язык». Чрезмерно эмоциональное гетто борется за свое дыхание в разреженном воздухе пуританской сдержанности. Дикарь из Ист-Сайда, внезапно оказавшийся в смирительной рубашке американской цивилизации. Соня была подобна динамитной бомбе, угрожающей разрушением охраняемым стенам традиций Мэннинга».

В том, что Роуз Стоукс действительно была очень эмоциональной женщиной, сомневаться не приходится. Однажды, прогуливаясь по переполненной тележками улице, она увидела и заговорила с пожилой женщиной, продававшей свечи из корзины, установленной на пороге магазина. Пока они беседовали, в дверях появился хозяин магазина и пнул корзину, рассыпав свечи по улице. При виде этой беспричинной жестокости, писала позже Роза, «я почувствовала глубокую мировую скорбь; поток чувств захлестнул меня, я разрыдалась и проплакала всю дорогу домой. Печален этот мир; столько боли и горя, столько нищеты и страданий выпадает на долю тех, кто, возможно, является лучшим возлюбленным Бога. И, о, как это цепляет за сердце — мысль о том, что вся эта боль и страдания достаются человеку от его брата человека». Есть свидетельства того, что Роуз Стоукс легко плакала. Есть также свидетельства того, что она обладала необычайно вспыльчивым характером.

Между тем Анзя Езерска, автор романа о замужестве Розы Стоукс, сама испытала на себе тяжелое положение героини своего романа и самой Розы. Мисс Езерска тоже чувствовала себя зажатой между двумя культурами и ошибалась, мечтая, что по мановению волшебной палочки крестной феи — прекрасного принца в стеклянной туфельке — она вырвется из убожества гетто в благоухающий мир американского успеха. Она не понимала — более того, возмущалась — того жесткого курса ассимиляции, который предлагало гетто; гетто в Нью-Йорке было похоже на школу, в которой к каждому плохо одетому новичку — или, как его называли, «зеленорожему» — старшие классы относились как к первокурснику, издевались и нещадно дразнили, пока он не приспосабливался к новым правилам или не находил, как Дэвид Сарнофф, какой-нибудь путь к отступлению. В первый день учебы в американской школе Анзя Езерска, не зная ни слова по-английски, оказалась в классе, где все остальные ученики понимали, что говорит учитель, и только она одна не понимала. Вместо того чтобы попытаться плыть по течению, как это делали другие, она разозлилась, унизилась и бросила школу. Америка, решила она, оказалась не такой, как ее рекламировали.

К тому же ей пришлось терпеть патриархального отца из Старого Света, который был ученым Талмуда, проводил дни с филактериями и священными текстами и гневался на нее за то, что она не замужем: «Женщина одна, без жены и без матери, не имеет существования».

Анзя Езерска приехала в Нью-Йорк из Польши в 1901 г. в возрасте шестнадцати лет и, после непродолжительного эксперимента с образованием, пошла работать горничной в богатую американизированную еврейскую семью, которая отказалась говорить с ней на идиш, хотя сама прекрасно говорила и понимала его. После месяца мытья полов и стирки белья она потребовала свою зарплату и была выставлена за дверь. Следующее место работы — потогонная мастерская, где она с рассвета до заката прикрепляла пуговицы к блузкам; когда она, наконец, выразила протест против длительного рабочего дня, ее уволили. Третья работа была на фабрике, где она хотя бы могла проводить вечера в одиночестве.

После дюжины лет, проведенных в Нью-Йорке, она наконец достигла того уровня, когда стала мыслить английскими предложениями. Она начала писать короткие рассказы и отправлять их в журналы. Она писала дилетантски и излишне эмоционально — «Вот я... заблудилась в хаосе, блуждаю между мирами», — но ее тема — иммигрантская жизнь в Нижнем Ист-Сайде — показалась некоторым редакторам сильной и оригинальной, и ее рассказы стали продаваться. Наконец, будучи женщиной, приближающейся к среднему возрасту, она опубликовала свой первый роман на иммигрантскую тему под названием «Голодные сердца».

Роман «Голодные сердца» получил несколько уважительных отзывов, но денег было очень мало — всего двести долларов гонорара. Но тут, как назло, к Джеймсу Грэму Фелпсу Стоуксу приехал прекрасный принц на золотой колеснице. Это был не кто иной, как Сэм Голдвин из Голливуда, с предложением в десять тысяч долларов за «Голодные сердца». Кроме того, Голдвин хотел, чтобы она приехала в Голливуд для работы над сценарием, предлагая ей зарплату в размере двухсот долларов в неделю плюс все расходы. Наконец-то американская мечта оказалась у ее порога.

Она помчалась в Голливуд, сопровождаемая заголовками газет: «Иммигрантке подмигнула фортуна в кино», «Золушка из потогонной мастерской в отеле «Мирамар»», «От Эстер-стрит до Голливуда». На железнодорожном вокзале Лос-Анджелеса ее встретили сотрудники рекламного отдела компании «Goldwyn», которые проводили ее, перепуганную, на первую пресс-конференцию. Затем она отправилась на вечеринки в дома таких местных знаменитостей, как Уилл Роджерс, Руперт Хьюз, Элинор Глин, Гертруда Атертон и Элис Дуэр Миллер. Режиссером «Голодных сердец» был назначен Пол Берн, который впоследствии женится на Джин Харлоу. Ее первые иллюзии были разрушены, когда ей сказали, что ее роман, задуманный как душераздирающая трагедия бедности и отчаяния, нуждается в «смехе и счастливом конце», чтобы превратить его в успешную кинокартину. Когда она выразила протест против такого издевательства над ее идеей, ей ответили: «Крики и вопли не помогут. Вы подписали контракт, что они могут адаптировать историю так, как считают нужным. Вам повезло, что они использовали только часть вашей истории». Она была потрясена, встретившись с опытным голливудским сценаристом, который легкомысленно сообщил ей, что из его последней истории студия использовала только название. Он сказал ей, что собирается изменить название и продать рассказ заново. Анзе Езерске предоставили большой кабинет на студии, большой стол, секретаршу и сказали: «Пиши!». Она обнаружила, что не может написать ни слова.

В первый же съемочный день на площадку пришел сам Сэм Голдвин и сел рядом с ней. Он поинтересовался, над чем она сейчас работает. Она объяснила, что пока придумала только название для нового романа: он должен был называться «Дети одиночества». Заинтригованный, Голдвин предложил мисс Езерске присоединиться к нему за обедом. Она и не подозревала, что такой чести удостаиваются лишь избранные, пока по окончании обеда несколько очень важных людей в производстве, которые до этого момента игнорировали госпожу Езерску, вдруг не проявили огромное желание познакомиться с ней поближе.

Но обед с Голдвином не задался.

«О чем ваша новая история?» — спросил он ее.

Она ответила, что написала только несколько фрагментов сцен и не может говорить о сюжете, пока не дойдет до конца.

«Я не очень разбираюсь в литературе», — сказал Голдвин. «Но я знаю, что сюжет хорошего рассказа можно изложить в одном предложении, и вы должны знать его конец, прежде чем начать».

Чувствуя себя беспомощной, мисс Езерска ответила, что она так не работает. «Мои герои сами придумывают сюжеты», — сказала она ему.

«Но в чем же сюжет, — настаивал он, — в чем напряжение?»

«Сюжет?» — сказала она. «Что может быть более напряженным, чем тайна нечистой совести?»

Мисс Езерска заметила, что глаза великого продюсера начали слегка стекленеть. «Ну что ж, ближе к делу. В чем сюжет?» — повторил он.

«Сюжет — это искупление вины», — ответила она.

Теперь Голдвин выглядел так, словно обед был ему не по вкусу, и тогда мисс Езерска разразилась длинной автобиографической иеремиадой: «Чтобы жить своей жизнью, мне пришлось оторваться от маминой брани и отцовских наставлений, но без них у меня не было жизни. Когда ты отрекаешься от своих родителей, ты отрекаешься от земли под ногами, от неба над головой. Ты становишься изгоем...». Чем больше она говорила, тем больше, казалось, усиливалось явное желудочное расстройство Сэма Голдвина, и тем оживленнее становилась она сама: «Они оплакивали меня, как будто я умерла. Я как Каин, навеки связанный с братом, которого он убил своей ненавистью...».

В этот момент мистер Голдвин вспомнил о срочной встрече, положил салфетку рядом с тарелкой и удалился. Он решил, что имеет дело с сумасшедшей.

И все же, несмотря на всю ту шумиху, которая сопровождала приезд Анзи Езерски в столицу кино, она по-прежнему считалась в Голливуде «горячей штучкой». Ей говорили, что у нее «кредитоспособное лицо», то есть что она выглядит честной, что у нее такое лицо, которому можно дать кредит. Несмотря на то, что с момента приезда она вообще ничего не написала, Уильям Фокс из компании Fox Pictures обратился к ней с предложением увести ее у Голдвина, предложив ей контракт с нарастающей оплатой — двадцать тысяч долларов за первый год, тридцать тысяч за второй и пятьдесят тысяч за третий. Это был такой голливудский контракт, за который большинство киносценаристов готовы были бы умереть. Но, чувствуя себя растерянной, сбитой с толку, совершенно не в своей тарелке, мучительно сомневаясь в том, что она никогда не сможет создать ничего достойного столь внушительной зарплаты, она колебалась. Она не могла привыкнуть к цинизму Голливуда. Она верила, что пишет по вдохновению, а муза ее покинула. Она страдала от того, что сегодня можно было бы назвать острым культурным шоком. В конце концов, она вернула контракт с Fox без подписи. «Кем вы себя возомнили?» — спросил ее Уильям Фокс. — «Жанной д'Арк, в ожидании голоса?» Она покинула Голливуд, чтобы больше никогда туда не возвращаться, и вернулась в Нью-Йорк и нищету.

Ее следующий роман, «Саломея из доходных домов», в коммерческом отношении оказался не лучше первого. Его не купили для кино. Фильм «Голодные сердца» тоже не принес успеха в прокате. Она уже была побежденной женщиной. Для своих родителей она была неудачницей, так как не вышла замуж и не родила детей. Позже, когда Великая депрессия охватила всю страну, Езерске удалось найти работу в писательском проекте WPA, где, чтобы получить зарплату, она была вынуждена ежедневно ваять положенное количество слов в путеводителе для туристов по Нью-Йорку.

История Роуз Пастор Стоукс закончится на не слишком приятной ноте триумфа. В то время как Первая мировая война охватила всю Европу и неумолимо втягивала Соединенные Штаты в конфликт, а президент Вильсон колебался, Роуз продолжала активно работать, гастролировать, участвовать в пикетах и выступать с речами в защиту социализма. До начала лета 1917 г. Роуз и ее муж представляли собой единый политический фронт, но затем появились первые признаки раскола. Это произошло после официального осуждения социалистической партией военных программ Вильсона, когда в апреле того же года он окончательно объявил войну Германии. Грэм Стоукс, не одобрявший антивоенную позицию партии, объявил, что выходит из партии и уходит в армию. За этим последовало заявление Роуз о том, что она тоже выходит из партии.

Но через несколько недель она изменила свое решение и объявила, что вновь вступает в ряды социалистов. Уже через несколько дней она снова была в политической борьбе, посещала собрания и митинги социалистов, приковывала себя наручниками к бастующим рабочим. В конце 1917 года она выступила в поддержку забастовки в швейном районе, маршируя и скандируя вместе с забастовщиками. В этот момент к ней спустились десятки полицейских с ночными палками. Раздались крики, вопли, всеобщее замешательство, а затем полицейские, размахнувшись, бросились на пикет. Одна из бастующих женщин вела за руку своего маленького сына. Ее оттолкнули в сторону, и полицейский начал бить ребенка дубинкой. Роуз Стоукс бросилась на защиту мальчика и кинулась на него. От удара дубинкой она потеряла сознание. Это было первое из нескольких жестоких полицейских избиений, которым она подверглась в течение последующих десяти лет.

Это было достаточно плохо, но к 1919 году у Роуз Пастор Стоукс возникли еще более серьезные проблемы. В основе всех ее трудностей лежал как раз ее пылкий русский стиль. Но нужно было учитывать и новый дух, царивший в стране. Не успела закончиться Первая мировая война, как по всем Соединенным Штатам прокатились вспышки насилия. Историки и философы отмечали такой феномен: после великого национального конфликта, когда мир восстановлен, нация — уровень адреналина еще высок — часто направляет свою лихорадочную энергию на поиск и обнаружение врагов внутри страны. Версальский мирный договор был подписан в июне 1919 года, но, похоже, гражданские фурии не могли быть демобилизованы так же быстро, как взвод, и 1919 год стал годом фанатизма, эпохой мести внутренним врагам, реальным или воображаемым. Гунн был поставлен на колени, но теперь, похоже, были и другие головы, которые нужно было окровавить.

В 1919 году анархисты Эмма Гольдман и Александр Беркман были освобождены из тюрьмы, а затем вместе с более чем двумя сотнями других «предателей» депортированы в Советскую Россию. Еще 249 русских «нежелательных лиц» были отправлены на борту парохода «S. S. Buford». Молодой специальный помощник генерального прокурора Александра Палмера — двадцатичетырехлетний Джон Эдгар Гувер, в обязанности которого входило рассмотрение дел о депортации предполагаемых коммунистов-революционеров, помогал Палмеру организовывать федеральные рейды по отделениям коммунистической партии по всем Соединенным Штатам. В одном из почтовых отделений Нью-Йорка накануне Первомая было обнаружено шестнадцать бомб, адресованных видным американцам, в том числе Джону Д. Рокфеллеру и генеральному прокурору Палмеру. Кто был ответственен за это, неясно, поскольку список врагов Америки внутри страны постоянно расширялся: черные анархисты, красные террористы, евреи, «желтая опасность», римские католики, которые, как утверждалось, замышляли превратить страну в «черный папизм» и даже установить в Америке власть папы. Опасным элементом считались и итальянцы: готовилась почва для суда над двумя анархистами итальянского происхождения Сакко и Ванцетти, которые должны были быть казнены за предполагаемое убийство начальника кассы в Южном Брейнтри (штат Массачусетс).

Первомайские шествия разгонялись полицией. Летом 1919 года в двадцати шести американских городах вспыхнули расовые беспорядки. 19 июля белые солдаты в Вашингтоне возглавили рейд по черным кварталам столичного гетто. 27 июля в Чикаго произошел взрыв, когда из-за разногласий на пляже озера Мичиган произошла вооруженная вылазка в «черный пояс» города, в результате которой пятнадцать белых и двадцать три черных погибли, а сотни получили серьезные ранения.

В сфере труда этот год был годом хаоса: в общей сложности более четырех миллионов американцев бастовали или не работали. 9 сентября забастовала полиция Бостона, в ответ на что губернатор Калвин Кулидж ввел в Бостон милицию штата Массачусетс и расстрелял всех 1117 бастующих полицейских. 22 сентября забастовали сталевары завода компании United States Steel в городе Гэри, штат Индиана. Забастовка продолжалась 110 дней и закончилась тем, что ни одно из требований рабочих не было выполнено.

Если не брать в расчет негров, католиков, восточников и евреев, то для большинства здравомыслящих американцев было очевидно, что вина за все эти беспорядки и беды лежит на коммунистической России, на большевиках. Все знали, что большевики вынашивают долгосрочный план по захвату мира и установлению коммунистического режима, и одной из главных целей коммунистов была свободная Америка. И вот в 1919 г. многочисленные забастовки против американской промышленности сразу же дали все необходимые доказательства того, что коммунистический захват действительно близок. В столицах штатов по всей стране были приняты законы против «подстрекательских выступлений», тысячи людей были арестованы и посажены в тюрьму за это преступление, в том числе конгрессмен-социалист из Милуоки, который был приговорен к двадцати годам лишения свободы. В штате Вашингтон недавно созданный Американский легион совершил налет на штаб-квартиру Международной организации трудящихся мира, получив за эту всеамериканскую акцию высокую оценку.

Каждая забастовка и бунт того года вызывали новую «красную тревогу». Сотни людей, подозреваемых в симпатиях к красным, арестовывались, бросались в тюрьмы, у них конфисковывалось имущество. Появились информаторы, готовые составить списки известных и подозреваемых красных, в которые заносились имена всех неугодных им людей. Невинные посиделки с лекциями превращались в собрания ячеек. Из-за указующего перста и возгласа «Красный!» можно было потерять работу, испортить репутацию. А если работодатель мог заявить — и это было проще всего — что забастовка его работников была «красной» или «красной», патриотизм выходил на первый план, и полицию можно было привлекать для разгона кулаками, дубинками и пистолетами.

Конечно, это не означает, что ряд забастовок проходил под руководством коммунистов и под их вдохновением.

Между тем с момента вступления Америки в войну американская социалистическая партия была глубоко расколота на провоенную и антивоенную фракции и, что еще важнее, на умеренное правое крыло и радикальное левое. Раскол оформился в 1919 году, когда в Москве был основан Третий Интернационал, призванный распространять коммунистическую доктрину во всем мире и ставивший своей целью создание мировой революции, а Коминтерн поклялся объединить все коммунистические группы в мировом масштабе. Во время войны Роуз Стоукс примкнула к левым социалистам. Но к 1919 году, когда раскол был завершен, Роуз перестала называть себя социалисткой и объявила себя коммунисткой, помогая основать Американскую коммунистическую партию. Она быстро стала членом ее Центрального исполнительного комитета.

Однако ее неприятности начались еще в предыдущем году. Все началось достаточно невинно, ранней весной 1918 года, когда 16 марта ее пригласили выступить перед Женским клубом в столовой Канзас-Сити, штат Миссури. К этому времени большинство слушателей лекций Роуз воспринимали ее скорее, как национальную диковинку и знаменитость, чем как политическую силу — бедную еврейскую девушку, вышедшую замуж за выдающегося христианина, женщину, которая, несмотря на богатство и роскошь, которые дала ей капиталистическая Америка, все же оставалась ярым противником капитализма. В ответ на приглашение Женского обеденного клуба Роуз сообщила, что с удовольствием примет приглашение, но предупредила, что если она выступит, то будет говорить «как социалистка». Совет директоров клуба собрался для обсуждения этого вопроса, и по крайней мере два его члена — в частности, миссис Мод Б. Флауэрс и миссис Флоренс Э. Гебхардт — решительно выступили против включения Роуз в программу. Америка находилась в состоянии войны с Германией менее года, и социализм попахивал антиамериканизмом. Но эти дамы оказались в меньшинстве, и условия Роуз были приняты. Она прибыла в Канзас-Сити в назначенный день и выступала на трибуне около полутора часов, включая время для вопросов.

Говорила она, как всегда, эмоционально, и в те времена, когда еще не было магнитофонов, одна из проблем заключалась в том, что никто из присутствовавших на встрече, включая саму лекторшу, никогда не сможет дословно восстановить, что именно говорила Роуз Пастор Стоукс жительницам Канзас-Сити. Как и в любой другой аудитории, разные люди запомнили разное, но несомненно, что некоторые ее высказывания показались некоторым оскорбительными. Одни слышали, как она сказала, что выступает против американских военных действий. Другие предположили, что она также выступает против призыва молодых людей в армию США. Репортер газеты Kansas City Star, присутствовавший на встрече, высказал свою версию произошедшего, которая была опубликована в следующий понедельник, 18 марта:

Итак, она вернулась к социализму. Миссис Стоукс [выступает] за правительство и одновременно против войны. Миссис Роуз Пастор Стоукс, выступление которой в субботу вечером в столовой Клуба деловых женщин было охарактеризовано офицером военно-морского флота как нелояльное и анархическое, сегодня отвергла оба обвинения.

«Что касается того, что я «ужасно выступаю за анархию», — сказала она, — я бы хотела, чтобы это услышала Эмма Голдман. Сколько, сколько раз я спорила с ней на эту тему. Я не думаю, что это обвинение нуждается в дальнейшем изложении».

«Что касается других вещей, которые были опубликованы по поводу выступления в субботу вечером, то даже те, кто мог не согласиться, восприняли его в духе справедливости и без каких-либо проявлений неодобрения. Если бы в нем и было что-то, заслуживающее резкой критики, то кажется странным, что пятьсот человек могли выслушать его в таком духе».

Сегодня г-жа Стоукс сказала, что в субботнем обращении она подчеркнула тот факт, что Америка была вынуждена вступить в войну.

«Вкратце, — сказала она, — мое заявление заключалось в том, что если очень небольшое меньшинство людей в Америке участвует в войне, чтобы сделать мир безопасным для капитализма, то подавляющее число людей участвует в ней, чтобы сделать мир безопасным для демократии. И это, в конечном счете, самый важный вопрос великого конфликта».

Сегодня г-жа Стоукс заявила, что вышла из Социалистической партии, когда США вступили в войну, поскольку не одобряла антивоенную платформу партии, принятую в Сент-Луисе, но несколько недель назад вновь стала ее членом, решив, что платформа Сент-Луиса в основном верна.

«Я ни в коем случае не выступаю против войны или ее ведения», — заявила она. «В настоящее время я не вижу иного способа ее окончания, кроме поражения Германии. Я считаю, что правительство Соединенных Штатов должно пользоваться безоговорочной поддержкой каждого гражданина в достижении своих военных целей. Меня беспокоит то, что при любом исходе войны капиталисты мира могут использовать ее для дальнейшей коммерческой эксплуатации неразвитых и слаборазвитых стран».

Безусловно, репортер «Стар"заставил ее сказать ряд противоречивых вещей: она была и за войну, и против нее, в результате чего читатель мог сделать вывод, что она очень запутавшаяся женщина. Однако все могло бы быть хорошо, если бы Роуз Стоукс оставила все как есть. Но она не стала этого делать и, забегая вперед, написала письмо управляющему редактору газеты «Стар», в котором еще раз разъяснила свою позицию и которое было получено на следующий день, 19 марта:

В «Стар»:

«Я вижу, что в конце концов необходимо отправить заявление для публикации за моей собственной подписью, и я надеюсь, что вы предоставите ему место в ваших колонках.

Заголовок в сегодняшнем вечернем выпуске «Стар» гласит: «Миссис Стоукс за правительство и против войны одновременно». Я не за правительство. В следующем интервью меня цитируют: «Я считаю, что правительство Соединенных Штатов должно пользоваться безоговорочной поддержкой каждого гражданина в достижении своих военных целей».

Я не делал такого заявления и не верю в это. Правительство, которое работает на спекулянтов, не может быть и за народ, а я за народ.

Я ожидаю, что моя точка зрения сторонницы рабочего класса не найдет сочувствия в вашей газете, но я надеюсь, что традиционная вежливость относительно публикации в газетах подписанного заявления об опровержении, которую предоставляют даже наши самые бурбонские газеты, будет распространена и на это ваше заявление.

Искренне Ваша,

Роуз Пастор Стоукс».

Управляющий редактор «Стар», некий мистер Стаут, опубликовал письмо Стоукса на следующее утро, 20 марта. Он также направил копию письма в офис окружного прокурора Соединенных Штатов, поскольку, как он выразился позже, «я чувствовал, что этим вопросом должно заниматься правительство».

15 июня 1917 года Конгресс США принял закон, известный как «Закон о шпионаже». Основываясь на заявлениях, содержащихся в ее письме в редакцию, а также на том факте, что тираж газеты «Стар"составлял 440 тыс. экземпляров и ее читали военнослужащие, размещенные в близлежащих военных лагерях и местах расквартирования, которые, предположительно, могли быть подчинены взглядам миссис Стоукс, Роуз Пастор Стоукс была немедленно арестована и обвинена в трех случаях подстрекательства к мятежу в соответствии с разделом 3 раздела I Закона о шпионаже. В частности, ей было предъявлено обвинение в том, что она «незаконно, преднамеренно, сознательно и преступно в Канзас-Сити... пыталась вызвать неповиновение, нелояльность, мятеж и отказ от службы в вооруженных силах и военно-морском флоте США, подготовив, опубликовав и обеспечив печать, публикацию, распространение, тиражирование и передачу в определенной газете... определенного сообщения» и т. д. Когда тревожные новости дошли до Грэма Стоукса в Нью-Йорке, он поспешил к своей жене в Миссури, где она продолжала читать лекции.

В ходе последовавшего за этим судебного разбирательства, двумя наиболее важными свидетелями со стороны правительства стали дамы из клуба, которые были наиболее против приглашения Роуз Стоукс в качестве лектора. Более враждебной из них была Мод Флауэрс. Обвинение попросило миссис Флауэрс вспомнить, что именно сказала миссис Стоукс на встрече 16 марта, и она высказалась вполне определенно:

«Она сказала, что ни один мыслящий или хорошо информированный человек не верит в то, что мы участвуем в этой войне ради мировой демократии; что если бы мы были искренни в своих убеждениях, то вступили бы в войну, когда был нарушен нейтралитет Бельгии, и наверняка вступили бы, когда была потоплена «Лузитания», но мы не вступали в войну, пока подводные лодки не стали угрозой для мировой торговли, угрозой изоляции союзников, угрозой прекращения поставок боеприпасов и продуктов нашего производства, которые мы отправляли союзникам, и угрозой огромным займам, которые капиталисты уже предоставили союзникам.

Она сказала, что наши люди участвуют в этой войне за то, что они считают мировой свободой или мировой демократией; что для того, чтобы послать наших людей, американских мужчин, в бой, у них должен быть принцип, за который они должны бороться, идеал, и капиталисты и спекулянты знают это, и для этой цели была придумана фраза: «Мир должен быть безопасен для демократии». Далее она сказала, что если наши люди вступают в войну с такой верой, то в конце концов они не будут обмануты и, вернувшись в страну, будут верить в другое и никогда больше не начнут жить по старой системе. По ее словам, находясь за границей, они узнают, что сражаются не за демократию, а за защиту и охрану миллионов Моргана. Когда они вернутся, а может быть, и раньше, в стране начнется революция, которая уже давно назревала, мы уже давно движемся к революции, и это, несомненно, приведет к ней.

Далее она заявила, что деятельность Красного Креста, деятельность Управления по продовольствию и топливу и другие мероприятия, созданные в условиях войны, являются лишь камуфляжем войны. Вот, пожалуй, и все, что она сказала, касательно непосредственного отношения к войне».

На лекцию Стоукс миссис Флауэрс привела свою подругу, мисс Гертруду Гамильтон, и мисс Гамильтон также была вызвана в качестве свидетеля обвинения. Мисс Гамильтон в общих чертах повторила то, что рассказала суду миссис Флауэрс, но добавила одну маленькую деталь, которая была новой. Мисс Гамильтон была уверена, что Роуз Стоукс упомянула о стихотворении, которое она написала, но которое, как она была уверена, Роуз не читала своей аудитории, и в котором она сказала, что была «в восторге от вида солдат, марширующих по улице». Но теперь, после раздумий, Роуз заявила, что сожалеет о том, что написала это стихотворение, и что «если бы у нее была возможность вспомнить его, она бы это сделала».

Грэм Стоукс нанял двух известных адвокатов из Канзас-Сити, Сеймура Стедмана и Гарри Салливана, для защиты своей жены в деле «Соединенные Штаты Америки против Роуз Пастор Стоукс». Большую часть судебного процесса выполнил г-н Стедман. Когда миссис Флоренс Гебхардт была вызвана на трибуну для дачи свидетельских показаний, стало казаться, что она слышала совершенно другую речь. Вместо антикапиталистической лекции миссис Гебхардт ушла с мероприятия с убеждением, что она слышала пророссийскую лекцию. Попросив описать выступление, г-жа Гебхардт заявила:

«Она сказала, что в России все свободно, что земля, которую там занимают, поделена, и люди собираются жить на ней столько, сколько захотят, или могут съехать, когда будут готовы; что хранилища и банки громят, а содержимое делят между теми, кому оно принадлежит по праву».

Прокурор: Говорила ли она, одобряет ли она это или нет?

На этот вопрос поступило возражение от г-на Стедмана, которое было отклонено, и суд поручил миссис Гебхардт отвечать.

М-с. Гебхардт: Судя по ее высказываниям, я бы сказала, что она это одобрила.

Всего по делу было вызвано 11 свидетелей со стороны государства, и после показаний г-жи Гебхардт обвинение сосредоточилось на том, что, по мнению свидетелей, подсудимая хотела сказать, что чувствовала по отношению к России. Так, например, другая участница «Обеденного клуба», миссис Маргарет Девитт, дала несколько бессвязные показания:

«Она говорила о том, что большевики завладели землей и страной, завладели деньгами в России, завладели землей и предоставили главному землевладельцу его справедливую долю, которую он мог обрабатывать, а остальная земля будет разделена между русскими людьми. И что их правительство было идеальным, что их правительство было истинной и чистой демократией, и что они предложили миру эту идею...

Затем я задала вопрос. Я спросила, почему, если Россия находится в таком состоянии, она приехала в эту страну, воспользовалась ее институтами и обосновалась здесь, почему она не вернется в Россию и не даст ей возможность воспользоваться плодами своего обучения. В этот момент она упомянула Президента. Она сказала, что президент ей не разрешил. Она сказала, что Эмма Голдман предприняла такую попытку, но ей не разрешили, и она сказала: «Я надеюсь, что вы не станете причислять меня к ней».»

Следующим свидетелем был мужчина, г-н К. М. Адамс, муж одной из участниц «Обеденного клуба», и его впечатлением от вечера было не то, что Роуз Стоукс хотела отмежеваться от Эммы Голдман, а то, что она сильно отождествляла себя с известной анархисткой и фактически восхваляла ее. По словам г-на Адамса, «она говорила о том, что Эмма Голдман — один из величайших светочей в ее убеждениях, и ей хотелось бы только, чтобы она могла выражать свои мысли так же хорошо, как она это делает».

Правительство решило, что его аргументы будут иметь больший вес, если удастся найти военнослужащего, который даст показания о том, как на него подействовали высказывания миссис Стоукс. Лейтенант армии Ральф Б. Кэмпбелл, как оказалось, присутствовал на лекции и в своих показаниях затронул вопрос о стихотворении, которое, по его утверждению, Роуз действительно читала своей аудитории, что противоречило ранее данным показаниям мисс Гамильтон. Более того, лейтенант Кэмпбелл заявил, что после прочтения стихотворения Роуз Стоукс раздались аплодисменты, но обвиняемая «подняла руку, чтобы сдержать аплодисменты», что свидетельствует о том, что она больше не согласна с патриотическими настроениями стихотворения. Никаких свидетельских показаний, подтверждающих это, не было.

В ходе перекрестного допроса лейтенанта Кэмпбелла г-н Стедман попытался внести порядок в путаницу, связанную с тем, что именно сказала или не сказала обвиняемая в тот роковой вечер в Женском обеденном клубе Канзас-Сити.

М-р Стедман: Я хотел бы, чтобы вы начали с начала выступления и изложили все, что помните.

Л-т: Миссис Стоукс начала свое выступление с резюме промышленной жизни мира...

М-р Стедман: Простите, изложите то, что она сказала. Вы сейчас излагаете свои выводы.

Прокурор: О нет, это не так! Он излагает суть того, что она сказала. Вы хотите, чтобы он использовал именно те слова, которые она сказала?

М-р Стедман: Он сказал «резюме», и я предполагаю, что это вывод.

Суд: Конечно, лейтенант Кэмпбелл, вы можете изложить, насколько это возможно, суть того, что она там сказала. Суд не понимает под этим, что адвокат требует явного повторения длинной речи, но суть различных рассмотренных тем, каков был предмет обсуждения и ее высказывания, связанные с ним.

Л-т: Она упомянула об условиях труда, начиная практически с письменной истории; обсудила древнюю систему гильдий рабочих...

М-р Стедман: (перебивая): Я не об этом прошу.

Прокурор: Да, это так.

Судья: Вы просите его попытаться повторить речь как можно точнее?

Стедман: Нет. Ни один живущий человек, вероятно, не смог бы этого сделать... По существу, я прошу предоставить мне ее слова, а не выводы.

Судья: Вы можете просить его обо всем, что сочтете нужным, насколько он сможет вспомнить. Мы не собираемся тратить время на то, чтобы свидетель пересказывал часовую речь.

М-р Стедман: Я не пытаюсь ссориться с Вашей честью.

Судья: Очень хорошо. Вы имеете право спросить его о любом фрагменте речи, который пожелаете.

М-р Стедман: Я так понимаю, что решение суда по этому вопросу заключается в том, что я не могу спрашивать свидетеля о сути этого выступления?

Судья: Я сказал, что вы можете спросить его по существу, но не до такой степени, чтобы он практически повторил всю речь, что составило бы, пусть и не дословно, около часа или более.

На протяжении всего этого разговора сторона обвинения в лице окружного прокурора Соединенных Штатов хранила молчание, что позволило г-ну Стедману и судье еще больше сблизиться и превратиться в противников. Г-н Стедман, по-видимому, был заинтересован главным образом в «тексте» — как можно больше прямых цитат из речи Стоукс, которые свидетель мог вспомнить, а судья, по-видимому, придерживался позиции, что это требование невозможно. Тем временем Стедману, вероятно, стало ясно, что никаких реальных слов от лейтенанта Кэмпбелла не дождешься. Г-н Стедман отошел от скамьи, сказав: «Хорошо, на этом я хочу сделать исключение и не желаю больше подвергать свидетеля перекрестному допросу».

Все эти показания и перекрестный допрос были весьма любопытны, поскольку, по идее, обвинение против Роуз Стоукс должно было строиться на письме, которое она написала и опубликовала в газете Star 20 марта, а не на речи, которую она произнесла в «Обеденном клубе» 16 марта и о содержании которой, похоже, не смогли договориться ни один из присутствующих. Тем не менее, из аудитории «Обеденного клуба» был вызван последний, враждебно настроенный свидетель — миссис Ева Дж. Миссис Салливан показала, что незадолго до представления миссис Стоукс президент клуба передала подсудимой «клочок бумаги» — предположительно чек на гонорар — со словами: «Я должна буду позаботиться об этом, поскольку это ваши деньги», на что миссис Стоукс ответила: «Возможно, вы не захотите отдавать их мне после того, как услышите мою речь». Далее миссис Салливан заявила, что суть беседы сводилась к тому, что существует два класса людей, заинтересованных в войне: один — демократический, другой — коммерческий, и что обвиняемая сделала заявление о том, что она «боится, что коммерсанты получат контроль и будут вводить в заблуждение остальных».

По мере того, как продвигалось судебное разбирательство, оно, казалось, все дальше и дальше уходило от «умышленного, преступного» деяния, в совершении которого обвинялась миссис Стоукс — написания письма. Далее обвинение привлекло свидетеля для дачи показаний о совершенно другой лекции Стоукс, которую она прочитала через четыре дня после выступления в «Обеденном клубе», за сотни миль от города Неошо, штат Миссури, расположенного в юго-западной части штата. О том, что он смог вспомнить об этой второй лекции в рамках ее миссурийского турне, рассказал г-н Фрэнк Д. Марлоу:

«Она сказала, что правительство в Вашингтоне полностью контролируется денежным классом; что она верит, что президент Вильсон был честен и искренен; что он был беспомощен по той причине, что правительство контролировалось спекулянтами или денежным классом. Она сказала, что не может одобрить и поддержать войну, потому что это война в интересах спекулянтов. Она сказала, что свобода морей означает свободу для миллионеров, и указала на себя как на одного из этих миллионеров. Она сказала, что не может ни советовать, ни призывать людей сражаться в этой войне по той причине, что это война ради наживы».

На процессе были заслушаны всевозможные показания, которые сегодня, вероятно, не были бы признаны допустимыми в суде. Например, одному из офицеров, арестовавших Роуз Стоукс, старшему заместителю маршала США Джеймсу Н. Перселлу, после возражений со стороны защиты было разрешено описать свои разговоры с подсудимой сразу после ее ареста, когда ей было бы гораздо разумнее сдерживать свою природную болтливость. По словам офицера Перселла, она сказала ему, что правительство Соединенных Штатов контролируется спекулянтами, что война идет между капиталистическими классами с обеих сторон, и поэтому нет разницы, какая сторона победит, если речь идет о рабочих людях. Она сказала, что если победа Германии в войне улучшит условия труда в Америке, то она за Германию. Что касается происходящего в России, то она заявила, что сообщения в прессе не соответствуют действительности, а «подвергаются цензуре в угоду корыстным интересам», так как союзные державы хотят, чтобы они подвергались цензуре.

Прикованная к запястью офицера Бюро расследований Министерства юстиции С. В. Диллингема, еще одного из конвойных офицеров, когда ему было разрешено давать показания, она была столь же многословна, как и прежде, и якобы сказала ему, что надеется на поражение как Германии, так и союзников. Единственная победа, которую она хотела бы видеть, — это победа рабочих классов. По словам г-на Диллингема, он спросил ее: «Вы хотите устроить в этой стране революцию, как в России?». Она ответила: «Да».

29 марта в ожидании предъявления обвинения Роуз Стоукс разрешили дать интервью репортеру газеты Kansas City Post г-ну П. С. Ди. По его словам, миссис Стоукс сказала ему, что страна «сошла с ума от войны», что «спекулянты так крепко вцепились в правительство, что после войны их будет совершенно невозможно оторвать», и что она «боится за рабочий класс, условия жизни которого и без того так плохи».

Ее письмо в «Стар», на котором строилось все обвинение, прозвучало лишь вскользь. Во время перекрестного допроса управляющего редактора газеты г-жи Стоут г-н Стедман попытался переложить часть вины на Стаут за публикацию подстрекательского материала и в то же время передать его федеральным властям. Состоялся следующий обмен мнениями:

Стедман: Считаете ли вы ее [письма] возможным нарушением Закона о шпионаже?

Стоут: Я не была знакома с юридическими и техническими аспектами, но мне казалось, что это тема, которой должно заниматься правительство.

Стедман: Вы считали, что это может привести к неподчинению?

Стоут: Я не думала об этом в таком понимании.

Стедман: Вы считали, что это подстрекательство?

Стоут: Я думала, что это нелояльно.

Стедман: Вы считали это нелояльным?

Стоут: Да...

Стедман:: Вы считали ее нелояльной и разослали 440 000 экземпляров людям, которые читали вашу газету, не так ли?

Стоут: Да.

Одним из немногих членов Dining Club, выступивших в защиту Роуз Стоукс, была миссис Аннет Мур, президент клуба, которая, в конце концов, пригласила Роуз в качестве докладчика. Миссис Мур сказала:

«Ее тема была «Что после войны?», и она была чисто проблемной и вызывающей опасения во всех отношениях. Все ее мысли были обращены к рабочему классу и сводились к тому, что если (она пресекала каждое замечание словом «если») так и будет, если спекулянтам будет позволено устанавливать такие запредельные цены, каких мир еще не знал, то в этом случае, когда парни вернутся домой из окопов и обнаружат, что демократия, за которую они сражались, не была завоевана, то в нашей стране произойдет социальная революция...

Она сказала, что когда она увидела этих мальчиков, марширующих по Пятой авеню, она была в восторге от их вида, и она сказала, что она была вдохновлена на написание этого стихотворения, и я полагаю — я не совсем уверен в этом, но я полагаю, что она сказала, что если бы мальчики не боролись за демократию и не получили то, за что они шли бороться, то ей захотелось бы вспомнить это высказывание».

Показания миссис Мур не были сильной защитой, но, по крайней мере, она ничего не сказала об одобрении большевиков, которое, казалось, овладело многими другими свидетелями.

Затем Роуз Стоукс выступила от своего имени. И снова речь шла не о письме в редакцию, а о ее выступлении в клубе. Вначале она заявила, что вечером 16 марта 1918 года она не упоминала о Красном Кресте. Затем она предложила краткое изложение своей лекции. Ее выступление было очень длинным — слишком длинным, возможно, потому что Роуз была женщиной, которая, если ее слушала аудитория, всегда была на высоте, — и обвинение не сделало никаких попыток прервать ее. Вот что она рассказала судье и присяжным:

«Я сказала, что война, в основе своей, была экономической... И я сказала, что Соединенные Штаты, как и другие правительства, вступили в войну под давлением жизненно важных интересов; что ни одно правительство никогда не объявляет войну по чисто идеологическим причинам...

Далее я сказала... что у народов должен быть идеал, что народы, наоборот, всегда вступали в войну из-за идеала, и что поэтому, если народ вообще будет воевать, он должен быть возбужден в своей идеалистической натуре. Их сердца, их умы просты, чисты, непорочны, и они хотят сражаться только за высшее; и когда президент Вильсон произнес великое слово демократии: «Мы сделаем мир безопасным для демократии», народ поднялся, чтобы ответить на этот призыв. И я сказала: «Можете ли вы представить себе людей, которые готовы умереть, сражаясь за идеал, сражаясь по чисто экономическим причинам? Я сказала, что когда люди сражаются, они отвечают на великий призыв, и что мы не смогли бы набрать и дюжины пекарей, именно эту фразу я использовала, что мы не смогли бы набрать и дюжины пекарей, если бы мы кричали: «Давайте, сражайтесь», например, «за доллары Моргана».

Я сказала, что у меня два брата служат, один в армии, другой на флоте. Я уговаривала свою добрую маму, которая ненавидит войну и так не любит убийства, чтобы она не отдавала своего мальчика в армию, но он очень хотел пойти, и я хотела, чтобы он пошел, и я уговаривала ее, и мне потребовалось много времени, чтобы уговорить ее, и в конце концов она разрешила ему поступить на флот, и он сейчас там служит.

Я сказала, что я не против войны; война была за нами, она была здесь, мы не могли ее остановить...

Я никогда не говорила, что наши люди были обмануты. Я сказала, что наши люди откликнулись на призыв демократии, веря, что они сражаются за демократию, и когда они вернутся домой, когда — если они обнаружат, что то, за что они сражались, не было достигнуто, то, несомненно, у нас в стране должна произойти и промышленная, и социальная революция...

Я попросила задавать вопросы, и в течение некоторого времени мы обсуждали эти вопросы, и один из вопросов, который мне задали, был следующим: «Одобряю ли я социальную революцию в России?». Я сказала, что одобряю идеал, к которому стремится Россия, и полностью одобряю идеалы большевиков, идеалы, к которым они стремятся; что я знаю их как честных, искренних социалистов, которые работают в интересах народа; что они социализируют землю и промышленность в России так быстро, как только можно их социализировать, и, естественно, всегда при больших изменениях — больших политических, социальных или экономических изменениях — есть некоторое бедствие, как и в так называемые мирные времена в других местах. Но газеты, благодаря жесткой цензуре, не давали нам правды о России, и у меня были основания полагать, что благодаря имеющимся у меня источникам информации, полученной от таких людей, как полковник Красного Креста Томпсон, недавно вернувшийся из России, и таких людей, как Линкольн Стеффенс, недавно вернувшийся из России, то, что я узнала от них, дало мне другое впечатление, и что сам президент Вильсон искренне поддерживал идеи и цели русской революции.

Затем мне был задан вопрос — следующий вопрос был задан тем же человеком, и он звучал следующим образом: одобряю ли я изъятие из банков денег в России? Я сказала, что не знаю, сколько правды в этой конфискации богатств в России, но если они считают необходимым захватить богатства, как у нас, когда мы захватываем большие скопления богатств для общего блага, то если народ России желает этого, то, может быть, он правильно поступает и я одобряю это, если я чувствую, что социализация богатств отвечает интересам всего народа.

Мне был задан и другой вопрос: почему я не возвращаюсь в Россию, если чувствую, что здесь не совсем справедливые условия, — и это было задано косвенно. Был задан вопрос: почему те, кто здесь обрел комфорт и богатство, кто не родился в этой стране, почему, если им не нравятся какие-то институты и они критикуют какие-то институты, почему бы им не вернуться в свои страны? Почему бы им не вернуться в Россию? И я встала, чтобы ответить, и сказала: «Я полагаю, мадам, что вы обращаетесь ко мне, когда говорите это?» Я сказала, что действительно очень хотела поехать в Россию, когда произошла революция, потому что хотела быть полезным, и я просила разрешения поехать, но мне не разрешили. И я привела в пример Эмму Голдман, случай с Эммой Голдман и господином Беркманом, когда они были впервые арестованы и обвинены в некоторых нарушениях закона. Это было перед последней революцией в России. Власти, как сообщалось в нашей прессе, угрожали им, что они будут высланы в Россию. Это было еще до революции, это было еще до свержения царя. Им угрожали высылкой, и когда потом их собирались судить, а революция произошла, они просили, чтобы их выслали обратно — они просили, чтобы их выслали в Россию, но власти, как сообщалось, отказали им в высылке[12].

И далее я сказала, что должна ответить еще на одну часть моего вопроса. Это было уже после того, как я села и вспомнила, что вопрос двусторонний. Я сказала, что вы обращаетесь ко мне и спрашиваете, почему я, которая выросла в этой стране до благосостояния и интеллектуального статуса, почему я критикую, почему я не возвращаюсь? Что ж, я скажу вам, почему я критикую наши институты, и, возможно, вы почувствуете, что в моей критике этих институтов есть какая-то справедливость. Я рассказала ей, что приехал сюда, когда мне было одиннадцать лет, что я все еще хотела ходить в школу, но вместо этого меня отдали на фабрику, что мой отец очень много работал, но не зарабатывал достаточно, чтобы удовлетворить потребности своей растущей семьи, что я был старшим из семи детей. Мне было десять лет, когда появился следующий по возрасту ребенок, что остальные шестеро, по мере того как росли, были все маленькими, что, когда я стала взрослой, большая часть бремени по содержанию семьи легла на меня. Я сказала, что в течение десяти лет я работала и производила вещи, полезные и необходимые для жителей этой страны, и все эти годы я была полуголодной, у меня никогда не было достаточно еды, у меня никогда не было приличной кровати, чтобы спать, иногда я спала на полу. Я была полуголой, зимой у меня не было теплого пальто, я не могла себе этого позволить. Летом у меня не было отпуска, я не могла себе этого позволить. Двенадцать лет, изо дня в день, шесть дней в неделю, иногда семь, а иногда и весь сезон подряд, я работала по ночам, чтобы помочь семье существовать. Я занималась полезным трудом и никогда не была сыта. Но как только я покинула класс производителей полезных вещей, как только я стала частью капиталистического класса, которому не нужно было выполнять никакой производительной работы, чтобы существовать, у меня был весь досуг, который я хотела, все отпуска, которые я хотела, вся одежда, которую я хотела, — все, что я хотела, было моим, без необходимости выполнять какой-либо труд в обмен на все, что я получила. И я сказала: «Мадам, неужели вы думаете, что условия, которые могут породить такой пример, как я вам сейчас пересказываю, — это условия, которые не заслуживают критики? Считаете ли вы, что такие условия справедливы?» И она ответила, покачала головой и сказала: «Нет».»

В ее показаниях было несколько странных моментов, которые могли вызвать недоумение у судьи и присяжных. Ее обвинение в цензуре прессы, конечно, было выдвинуто бездоказательно, и это было иронично, поскольку в основе дела лежали ее собственные заявления, которые были опубликованы и, возможно, должны были быть подвергнуты цензуре. И что она имела в виду, говоря о том, что в Америке часто приходится «присваивать большие богатства ради общего блага»? Возможно, она имела в виду подоходный налог, но звучало это довольно угрожающе. И, конечно, по крайней мере, в одном вопросе она противоречила сама себе. Вначале она заявила, что не упоминала в своем выступлении Красный Крест, а затем сказала, что Красный Крест был упомянут, хотя вскользь.

В ходе перекрестного допроса государственный обвинитель задал ей один вопрос: с какой целью она организовала цикл лекций о войне? Она ответила следующее: «Я хотела донести до людей мысль о том, что если мы, оставшиеся дома, не будем бороться за демократию там, где мы находимся, то мальчики в окопах, возможно, вернутся домой и обнаружат, что они не добились того, чего хотели. Я считал, что, совершая это турне, побуждая людей задуматься над вопросами демократии, мы вносим свой вклад в борьбу за то, за что наши парни ушли воевать».

На этом защита закончила изложение своей версии.

Затем судья перешел к инструктажу присяжных. Его наставления были бессвязными, многословными, полными отступлений и заняли около двенадцати тысяч слов судебной стенограммы, в ходе которой было много размахиваний флагами и красноречивых призывов к американскому патриотизму. Он начал с рассмотрения трех пунктов обвинения Роуз: попытка «вызвать неподчинение, нелояльность, мятеж и отказ от службы в армии и на флоте Соединенных Штатов»; попытка «помешать службе вербовки и призыва в армию Соединенных Штатов»; и передача «ложных сообщений и ложных заявлений с намерением помешать работе и успеху армии».

Разумеется, «ложные сообщения» содержались в ее письме в «Стар». Суд напомнил присяжным, что газета «Стар», выходящая ежедневным тиражом 440 000 экземпляров, адресовалась не только тысячам военнослужащих Канзас-Сити, находящихся в стране и за рубежом, но и молодым людям призывного и военного возраста — всем мужчинам в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет, а также молодым людям, которые скоро достигнут призывного возраста. Кроме того, газета распространялась среди «матерей, отцов, жен, сестер, братьев, возлюбленных и друзей этих мужчин». Совокупность людей, которые могли быть совращены словами Роуз Стоукс, как он полагал, была ошеломляющей. Если умножить это на матерей, отцов, братьев и сестер возлюбленных и друзей, то можно легко представить, как мысли Роуз могли вызвать массовый мятеж по всему американскому континенту. Суд отметил, что в ходе судебного разбирательства была предпринята попытка доказать, что редактор газеты «Стар» в равной степени виновен в напечатании нелояльного письма. Однако суд простил эту попытку, напомнив присяжным, что Роуз умоляла редактора опубликовать письмо, и поэтому редактор просто поступил как джентльмен, выполнив просьбу дамы. Он добавил, что «люди, которые... стремятся обнародовать свои взгляды через прессу, делают это, как правило, с целью добиться широкого распространения и, по возможности, принятия этих взглядов» — независимо от того, насколько опасными или неамериканскими могут быть эти взгляды.

Суд сделал длинное отступление на тему Великобритании и ее отношения к своим колониям, о чем было упомянуто «в довольно пренебрежительной форме». Англия, напомнил суд присяжным, является одним из союзников Америки. Также как Франция и Италия. Английские колонии — Канада, Австралия, Новая Зеландия — хотя и не были обязаны делать это, но все поддержали интересы страны-матери и направили добровольцев на помощь Англии в трудную минуту. Английский язык является официальным языком Америки, однако подсудимый нелестно отозвался об Англии. «Все, — сказал суд, — что ведет к отсутствию сотрудничества, все, что в любом смысле и из любого источника ослабляет людские ресурсы и боевую мощь союзника, — это удар по нам самим и по успеху нашего общего предприятия».

Затем суд перешел к сути дела: пророссийским настроениям подсудимого. «Нынешнее большевистское правительство, если его можно назвать правительством, — заявил суд, — характеризуется подсудимым как идеальное». Соединенные Штаты, с другой стороны, были охарактеризованы как капиталистическая система, которая угнетает бедных и обогащает средний и высший классы. «К ним относятся, — сказал суд, — все, кто благодаря промышленности и благоразумию накопил средства и создал резервы на будущее. К упомянутым классам относятся не только люди с большим, но и со скромным состоянием». В России «рабочим, так называемым, разрешено произвольно захватывать и делить землю и богатства страны, независимо от прежней собственности. Если бы подобная система была применена в нашей стране, то не только так называемые богатые, но и мелкие землевладельцы, и мелкие торговцы должны были бы разделить свои владения на подушной или аналогичной основе». Таковы взгляды этой обвиняемой». Можно только представить себе, что консервативных среднезападных мещан Канзас-Сити, входивших в состав жюри, пронзил страх при этих мрачных словах. Неужели Америка хотела, чтобы ее «банки и хранилища были взломаны, а деньги поделены между людьми»?

Американская демократия, по мнению суда, может быть, и не совершенна, но близка к этому, и органы государственной власти США уже активно работают над программами по улучшению условий жизни бедных слоев населения. Сейчас Америка находится в состоянии войны, и настало время, когда американцы должны выступить единым фронтом в поддержку этой войны. «Индивидуализм в этой стране должен быть отброшен на время», — заключил суд. «Мы должны стоять плечом к плечу... и это верно, каково бы ни было ее [подсудимой] мнение о различных вещах, которые могут быть решены здесь, в мирное время и в пределах наших собственных внутренних границ. Теперь же рука такого рода критики и язык такого рода критики должны быть приостановлены до тех пор, пока не будет восстановлен мир и мы не сможем решать эти вопросы вместе, как мы всегда решали проблемы здесь, дома».

Короче говоря, суд просил присяжных вынести обвинительный вердикт.

Что и было сделано. Присяжные работали всего двадцать минут, после чего вынесли вердикт, согласно которому Роуз Пастор Стоукс был признана виновной по всем трем пунктам обвинения.

Затем судья огласил приговор. Подсудимая должна была оплатить расходы, связанные с обвинением, и по каждому из трех пунктов отправиться в тюрьму штата Миссури на десять лет. Единственным смягчением приговора было то, что три десятилетних срока могли отбываться параллельно.

Стало казаться, что первая еврейка в Социальном реестре, которая, возможно, была и первой коммунисткой в Социальном реестре, может стать и одной из первых списочниц Социального реестра, попавших в тюрьму.

В своей 89-страничной апелляции по делу Роуз Стоукс ее адвокаты были обстоятельны, хладнокровны, иногда остроумны и всегда недоверчивы по поводу того, как проходил ее судебный процесс. Г-да Стедман и Салливан заявили в общей сложности о 137 ошибках, которые они и описали. Адвокаты возражали против приобщения к делу не связанных между собой показаний о второй миссурийской речи Роуз в Неошо; против приобщения к делу показаний Перселла и Диллингема, двух офицеров, производивших арест; против показаний газетного репортера П. С. Ди; против вопроса, заданного миссис Гебхардт, о том, «одобряет» ли подсудимая происходящее в России, и против многих других тонкостей права. Но, в основном, возражения адвокатов сводились к тому, что процесс далеко отошел от «преступления», в котором обвинялась Роуз, — написания письма редактору и публикации его письма, а также к чрезвычайно предвзятому указанию судьи присяжным — «апелляция к страстям и предрассудкам присяжных... не имеющая отношения ни к одному из доказательств по делу и убедительная в целом, чтобы повлиять на присяжных с целью вынесения ими вердикта о виновности».

«Судья полностью упустил из виду суть дела, — писал адвокат, — что преступление, инкриминируемое подсудимой, — это воздействие ее одного сообщения на другие умы, результатом которого стало препятствие войне в виде поведения других людей». Другими словами, утверждали адвокаты, если бы обвинение смогло доказать, что хоть один солдат проявил неповиновение или хоть один матрос поднял мятеж в результате небольшого письма Роуз, из этого могло бы возникнуть дело. Но вместо этого все одиннадцать свидетелей были допрошены на предмет того, что она не могла сказать в своей лекции — «попытка доказать одно предполагаемое преступление с помощью другого».

Снова и снова возвращаясь к письму, адвокаты указывали, что Роуз говорила лишь о том, что она против правительства. Под этим, по их мнению, она подразумевала, что выступает против администрации Вильсона, «в том же смысле, в каком каждый человек, голосовавший за кандидатов от оппозиции в ноябре прошлого года, выступал против правительства». Голосовать за оппозиционного кандидата или не одобрять действия администрации — не преступление. «На самом деле, — писали адвокаты, — мы выступаем против правительства... выполняя свои профессиональные обязательства перед миссис Стоукс», принимая ее дело, в котором правительство было ее противником. «Только высокий темперамент и страсть военного духа могут объяснить написание этого обвинительного заключения».

«Наконец, — добавили адвокаты, — что касается письма и его понимания, то какое влияние, при любом прочтении, могут оказать эти незначительные фразы, чтобы извратить общую философию и патриотизм любого читателя? Миссис Стоукс не за правительство, она в оппозиции. Это не настолько поразительное открытие, чтобы нарушить душевное равновесие читателя... Не было ни малейших доказательств того, что это письмо и его распространение помешали службе вербовки. Не было никаких доказательств... что ее письмо в каком-либо отношении препятствовало успеху наших вооруженных сил и помогало вооруженным силам противника».

И какое дело, хотели знать ее адвокаты, судье было приводить этот гипотетический анализ того, что произойдет, если русский большевизм будет завезен в Америку? «Почему вообще этот материал включен в обвинение?.. В письме, которое лежит в основе обвинительного заключения, ничего не было сказано о русских». Адвокаты назвали это «шокирующим примером судебной некорректности» и спросили: «В соответствии с какой доктриной судебного уведомления, судья предоставляет присяжным преимущество своей убежденности в отношении российских событий? Это... было не просто апелляцией к страстям присяжных. Оно лишило процесс характера благопристойного уголовного правосудия в соответствии с гением и либеральностью англосаксонской юриспруденции».

Россия не имела никакого отношения к ее письму. Как и лояльность колоний Великобритании или других союзников. В ходе процесса, который адвокаты назвали «блуждающим», судья дал массу показаний по посторонним вопросам, таким как отношение Роуз «к войне, Красному Кресту, русской революции, Вудро Вильсону, патриотизму и интернационализму, вязанию носков для солдат и прочему».

В конце своей записки адвокаты Роуз довольно деликатно затронули вопрос о ее праве на свободу слова, гарантированную Первой поправкой к Конституции. Это был непростой момент, поскольку ряд видных американских юристов и мыслителей уже заняли позицию, согласно которой некоторые пункты Закона о шпионаже можно трактовать как ограничение свободы слова, а сам закон — как неконституционный. Вероятно, адвокаты Роуз решили обойти этот последний вопрос стороной, однако они отметили, что судья первой инстанции заявил, что «в этой стране индивидуализм должен быть отброшен на время». Адвокаты ответили: «Если под «индивидуализмом» судья подразумевает совокупность наших индивидуальных свобод, то он отменяет Конституцию в качестве военной меры, а это выходит за рамки любого акта Конгресса. Мы считаем, что важнейшей функцией судебной власти является выполнение противоположной роли — ревностно удерживать Конгресс в рамках иммунитетов и свобод, сохраняемых для индивида, как в войне, так и в мире, гарантиями Конституции».

Труды господ Стедмана и Салливана в конце концов увенчались успехом. Обвинительный приговор Роуз Стоукс был отменен Восьмым окружным апелляционным судом США по Западному округу штата Миссури, а правительство прекратило это дело. Тем не менее, ущерб был нанесен немалый. Общественный резонанс, вызванный судебным процессом, закрепил за Роуз клеймо предательницы или шпионки, причастной к шпионажу, мятежу, неамериканской и непатриотичной деятельности, против войны, против призыва в армию, за большевистскую форму правления, за аналогичную революцию в Америке. Ее лекторская карьера, за которую она получала солидные гонорары, была закончена. Ее имя стало нарицательным.

Джеймс Грэм Фелпс Стоукс на протяжении всего судебного процесса был образцом стоического, жесткого, благородного, пусть и незавидного, отношения к делу. Он получил отпуск, чтобы быть рядом с женой, и каждый день появлялся рядом с ней — красивый, в капитанской форме, ходячая реклама патриотического долга, — и, конечно, оплачивал немалые судебные счета, связанные с защитой его жены. Но судебный процесс был не только эмоциональной, но и финансовой нагрузкой, и это проявилось в новых морщинах усталости на его красивом лице, а также в том, что он резко отвечал на вопросы репортеров: «Без комментариев». После того как апелляция была выиграна, оба Стоукса сделали все возможное, чтобы не привлекать к себе внимания и уйти в частную жизнь. Но близкие друзья и члены семьи подозревали, что судебное разбирательство стало последним испытанием терпения Грэма Стоукса по отношению к его неуемной еврейской жене, что испытание было провалено, и что это лишь вопрос времени...

Для восточноевропейских евреев Америки 1919 год стал своего рода переломным. Три, казалось бы, не связанных между собой события — итоги революции в России в 1917 г., окончание Первой мировой войны в 1919 г. и введение в том же году сухого закона — переплетутся и сплетутся таким сложным образом, каждое из них окажет тонкое, но мощное воздействие на остальные, что их слияние повлияет на тысячи жизней.

Российская революция 1917 года проходила в два этапа — февральский, когда был свергнут Николай II, и октябрьский, когда была установлена большевистская власть. Большинство российских евреев встретили весть о падении царя, когда она дошла до Америки, с большим ликованием. Октябрьский приход к власти большевиков был встречен с меньшей уверенностью и единодушным одобрением. В Нью-Йорке консервативная газета «Тагеблатт» была настроена неодобрительно и писала, что настоящая свобода и порядок не придут в Россию до тех пор, пока большевистское движение не потерпит крах и не будет установлена представительная демократия по образцу американской. Но социалистически настроенная газета «Дейли Форвард» была в восторге, а ее главный редактор Барух Владек писал: «Жизнь странная: мое тело — в Америке. Мое сердце, душа и жизнь — в той великой чудесной стране, которая была так проклята и теперь так благословенна, стране моей юности и оживших мечтаний — России».

Вступление Америки в войну фактически остановило трансатлантическую иммиграцию из Восточной Европы, и больше никогда не было такого прилива иммигрантов, какой наблюдался в течение предыдущих четырех десятилетий.[13] Затем, в шумном, почти истерическом духе джингоизма, охватившем Америку после войны, был принят шквал все более ограничительных иммиграционных законов, которые сократили иммиграцию до минимума и практически «заморозили» еврейское население Америки на том уровне, на котором оно находилось в то время. Эти законы проводились по расовому и этническому признаку, устанавливали жесткие квоты, сопровождались патриотическими речами об устранении «нежелательных элементов», «иностранного элемента», осуждении «чуждых идеологий», призывами к «стопроцентному американизму».

Как будто Америка, одержав победу в Европе, решила, что должна очиститься и превратиться не только в самую могущественную, но и в самую нравственную нацию в мире. Порок и самообольщение должны быть искоренены путем запрета алкогольных напитков. На Юге, чтобы показать чернокожим, кто здесь хозяин, во имя «красной крови» американизма был возрожден Ку-клукс-клан, и даже негров-ветеранов войны линчевали. В таком же настроении в штате Мичиган Генри Форд начал издавать свою газету Dearborn Independent, в которой сразу же обнаружились сильные нотки антисемитизма, и в которой был опубликован поддельный документ «Протоколы сионских мудрецов». (В «Протоколах», оказавшихся фальшивкой, утверждалось, что в них раскрывается международный еврейский заговор с целью завладеть мировыми деньгами). В течение многих лет после этого многие евреи отказывались покупать автомобили Ford, а смущенного г-на Владека из газеты «Daily Forward» укоряли за то, что он принимает рекламу от Ford Motor Company, тем более что он часто отказывался принимать рекламу от политических партий, с которыми был не согласен.

В штате Теннесси преподавание теории эволюции было объявлено вне закона как недостаточно патриотичное и «христианское», несмотря на то, что история сотворения мира была записана в Ветхом Завете. Сразу после русской революции в Нижнем Ист-Сайде проходили просоциалистические и антисоциалистические митинги и собрания, но к 1919 году события, включая суд над Роуз Стоукс, дали понять, что социализм больше не является общепринятой американской идеологией. И некоторые восточноевропейские евреи, помня о том, что царские погромы были направлены как раз на уничтожение антицаристских социалистических диссидентов, стали с тревогой задумываться о том, не может ли в США разразиться такое же антиеврейское и антисоциалистическое насилие. Другие, подобно г-ну Владеку, возможно, просто чувствовали, что их сердца и души все еще находятся в России. Как бы то ни было, к 1920 году около 21 тысячи евреев покинули Америку и вернулись на свою духовную родину, объявив себя «бывшими узниками [капитализма]».

Между тем к 1919 году Нижний Ист-Сайд сильно изменился — как косметически, так и демографически — по сравнению с тем, каким он был во времена расцвета мисс Джулии Ричман, и она, несомненно, одобрила бы эти изменения. Грубые булыжные улицы были заасфальтированы. Старые причалы на Ист-Ривер были переоборудованы под плавательные бассейны. Было разбито несколько новых парков, построены новые красивые школы и другие общественные здания. Кроме того, «еврейский квартал», или гетто, уже нельзя было определить как существовавший между границами определенных улиц. Ист-Сайд по-прежнему оставался районом иммигрантов, но евреи уезжали. К 1919 г. тележки практически исчезли, торговцы перебрались в магазины или на фабрики в верхнем городе. Несколько старожилов остались, не столько из-за любви, сколько из-за привычки к своему окружению, но новое поколение, родившееся в Америке, достигло совершеннолетия после 1880-х годов, поступило в колледж, выучилось на юристов, врачей, бухгалтеров, учителей, архитекторов, преуспело и уехало. Это поколение евреев оставило в прошлом свои воспоминания о гетто. Они также, как мы увидим, откажутся от строгой ортодоксии своих родителей в пользу более современного, более американского, более ассимиляционного иудаизма.

Конечно, в этом процессе мобильности наружу и вверх были и неудачи. В 1914 году в Нижнем Ист-Сайде разорились три популярных русско-еврейских банка, которыми управляли братья М. и Л. Ярмуловские, Адольф Мандель и Макс Кобре. Эти банки были созданы людьми, которые давали своим вкладчикам большие обещания, но не имели достаточного опыта в банковском деле, а их кредитная политика была, мягко говоря, несерьезной. В августе того же года, отреагировав на слухи о неустойчивом финансовом положении этих банков, банковский суперинтендант штата Нью-Йорк закрыл все три банка. В Нижнем Ист-Сайде сразу же возникла паника, и в ходе последовавшего за этим расследования худшие опасения банковской комиссии подтвердились. Так, например, задолженность банка Ярмуловских составляла 1 703 000 долларов, а активы — всего 654 000 долларов. Банк Манделя имел на 1 250 000 долл. меньше, чем его задолженность.

То, что в результате закрытия банков были уничтожены сбережения тысяч иммигрантов, конечно, трагедия. Но, с другой стороны, не может не впечатлять тот факт, что эти сбережения в 1914 году составляли в совокупности более десяти миллионов долларов. Кроме того, те еврейские вкладчики, которые были уничтожены, не приняли свою участь кротко, покорно или даже философски, как это могли бы сделать поколениями раньше или, несомненно, дома, в России, где подобные катастрофы были обычным делом. Они боролись с безумием. М. Ярмуловскому и его семье пришлось бежать по крышам, чтобы избежать разъяренной толпы, собравшейся у его дома. Для подавления сотен демонстрантов перед домом Манделя были вызваны резервисты. А разъяренные вкладчики направились к окружной прокуратуре, требуя удовлетворения американского иска против виновных в фискальных злоупотреблениях. В результате Мандель был осужден за растрату, Ярмуловский признан виновным и получил условный срок, а Кобре покончил жизнь самоубийством.

И все же к 1919 году восточноевропейские евреи снова встали на ноги и стали уверенно покидать гетто. Некоторые из них переезжали в приятные особняки вдоль Проспект-парка в Бруклине. В некогда пригородный Гарлем, куда уже переехали многие евреи среднего класса, после войны хлынул поток бедных негров с сельского Юга, и в ответ на это еврейские семьи сделали следующий логичный шаг на север, в Бронкс. Здесь вдоль широкой улицы, которая тогда называлась Speedway Boulevard и Concourse, возвышались большие, новые и просторные многоквартирные дома — некоторые из красного кирпича, некоторые из темного, некоторые из сверкающего дорогого белого. И Гарлем, и Бронкс становились теми районами, которые социологи называют «входными», и обозначали четкие этапы выхода иммигрантов из нищеты в некую респектабельность. Другие переезжали в Верхний Вестсайд, вдоль Центрального парка и Вест-Энд-авеню, или, если могли себе это позволить, на Риверсайд-драйв, ставший к 1920-м годам самым модным еврейским адресом в городе, где имелись большие квартиры с просторными видами на Гудзон и простирающиеся за ним палисады Нью-Джерси. От Риверсайд-драйв до ухоженных лужаек и садов Скарсдейла, георгианских особняков на южном берегу Лонг-Айленда, теннисных кортов и полей для игры в поло в Беверли-Хиллз, казалось, всего один шаг.

Часть вторая. Выход в свет: 1920-1950 гг.

6. ЕВРЕЙСКОЕ ОЗЕРО И ДРУГИЕ ТВОРЕНИЯ

Немецкие евреи, проживавшие в верхней части города, наблюдали за появлением русских в качестве успешных предпринимателей с любопытной смесью эмоций. С одной стороны, чувствовалось определенное облегчение и удовлетворение: «еврейский квартал» в центре города больше не представлял собой позор тесноты, бедности, болезней и невежества; поселенческие дома и другие социальные программы, которые магнаты из верхней части города помогли учредить, сделали свое дело, и русские, перестав быть достопримечательностью, стали вливаться в основное русло американской жизни. В немецком храме Эммануэль, расположенном в верхней части города, богатых немцев больше не просили рыться в обширных немецких карманах, чтобы помочь «нашим несчастным собратьям» из Нижнего Ист-Сайда, и это развитие событий приветствовалось. Но, с другой стороны, все произошло так быстро, что это почти обескуражило. Немцы так горько жаловались на русское бремя, которое они взвалили на себя, что было почти досадно, что это бремя так быстро сняли, как человек, который в течение нескольких лет имел слабое здоровье со всеми вытекающими последствиями болезни, может почувствовать разочарование, когда ему говорят, что он чудесным образом исцелился.

Немцам потребовалось два, а в некоторых случаях и три поколения, чтобы достичь своего состояния богатства и почти ассимиляции. Русским потребовалось всего одно поколение. Может быть, русские оказались умнее? Банкир Феликс Варбург, зять Джейкоба Шиффа, действительно встречался в обществе с несколькими русскими евреями и не без снисходительности заявил, что они показались ему «остроумными и интересными личностями». Среди смешанных эмоций не исключена и зависть. К 1920 г., когда, по случайному совпадению, умер Джейкоб Шифф, казалось, что русские могут в один прекрасный день затмить немцев не только по численности, но и по экономической и социальной мощи. И казалось, что этот день не за горами.

Таким образом, кастовые границы оставались прочно очерченными. Русские действительно казались предприимчивыми, это признавали и немцы. Но они также казались наглыми, агрессивными, напористыми, громкими, спорными. Они не приобрели того блеска социального лоска, который так старательно и долго пытались придать себе немцы. На одном из еврейских собраний по сбору средств в доме Феликса Варбурга на Пятой авеню, проходившем в черной гамме, были замечены двое мужчин, на которых не было пиджаков. «Наверное, это русские», — прошептал один из сыновей г-на Варбурга. Иными словами, русские, возможно, и стали успешными, но в глазах немцев они еще не стали леди и джентльменами.

Еще большее недоумение вызывал тот факт, что русские евреи не шли в солидные и респектабельные сферы деятельности, такие как биржевое дело, инвестиционный банкинг и страхование. Они шли в более престижные сферы. Поскольку многие русские мужчины и женщины приехали с опытом работы портными и швеями, они занялись пошивом и пошивом одежды и теперь захватили всю швейную промышленность, превратив ее в самую крупную отрасль в Нью-Йорке. Ранее почти все производители плащей были немцами, а до 1900 г. средняя американская женщина была очень плохо одета. Богатые женщины покупали модные вещи в Европе или обращались к портнихам, которые копировали европейские модели, появлявшиеся в американских журналах мод. Бедные же женщины одевались в то, что было похоже на мешки, не имевшие ни фасона, ни стиля. Но как только в дело вступили русские, все изменилось. Если немцы были просто торговцами, то русские — художниками и ремесленниками. Помимо понятия о размерах одежды, они принесли с собой знание и понимание цветов, фактур и веса тканей. Работая портными в России, они знали, как должна ложиться складка, как должен висеть подол, где должна располагаться ластовица, прореха или вытачка. Русские меховщики разбирались в свойствах меха на ощупь и, по запаху необработанных шкурок, знали, как сшивать отрезки лайки по форме женских рук. Овладев механикой швейного производства — машинами, которые были недоступны в старой стране, — они смогли внедрить в него буквально тысячи новшеств, усовершенствовать и революционизировать отрасль. Благодаря новым технологиям массового производства они смогли предложить женщинам стильную, хорошо сидящую одежду с вешалок по низким ценам, и к 1920 году мода была доступна даже самой бедной официантке или продавщице. Они изобрели американскую моду.

Тем не менее, немцам это казалось неделовым предприятием, ведь что может быть шикарнее, непредсказуемее, чем мода, подверженная изменчивым вкусам, капризам и внезапным причудам? Мода, меха, бриллианты, ювелирные изделия — все это дико колеблющиеся товары, все это еще более рискованно, чем шоу-бизнес. Но русские евреи, похоже, процветали на риске.

Преступность же вряд ли можно считать бизнесом вообще. Что может быть более выигрышной и проигрышной карьерой, чем жизнь вне закона? То, что Ист-Сайд порождал преступников, было хорошо известно, и отношение к ним в русско-еврейской общине было несколько двойственным. С одной стороны, еврейские родители не указывали своим детям на этих людей как на пример американского успеха. Но в то же время было и некое нескрываемое восхищение людьми, которые могли пойти наперекор системе и выйти сухими из воды. Еврейский преступник носил шикарную одежду, ездил на дорогой машине, был добр к своей жене и мог позволить себе отправить сыновей в Гарвард, а не в Городской колледж Нью-Йорка. В нем был определенный шик, он был похож на голливудскую кинозвезду. Преступность, в конце концов, была еще одним способом выбраться из гетто, и никто не мог быть виноват в том, что хотел выбраться. А для некоторых это был очень быстрый выход из гетто — такой же вихревой, как помолвка и свадьба Розы Пастор. Кроме того, для вполне легальных еврейских бизнесменов часто было полезно иметь друга со «связями», который мог бы быстро и без лишней юридической волокиты решить все вопросы. Например, проблемы с профсоюзами часто можно было уладить, прибегнув к помощи определенных кругов. Таким образом, еврейский преступник стал рассматриваться среди евреев не как враг общества, а скорее, как часть общего американского пейзажа. К 1920 году Мейер Лански стал частью этой панорамы.

Существует, по крайней мере, две версии того, как Мейер Лански впервые подружился с другим молодым крепким жителем Ист-Сайда по имени Сальваторе Лукания, впоследствии ставшим известным как Чарльз «Счастливчик» Лучано. Лански любил вспоминать, что впервые они столкнулись во время уличной драки между итальянцами и евреями в Нижнем Ист-Сайде, которая грозила перерасти в драку, и что Лучано привлекли миниатюрный рост Лански — он был всего на несколько сантиметров выше пяти футов — его наглость и смелость. Лучано отменил поединок и впоследствии взял Лански под свою защиту, причем безвозмездно. Лучано вспоминал эту встречу несколько иначе. Лучано подрабатывал тем, что собирал копейки с еврейских подростков за защиту, но когда он обратился к Лански с обычным предложением, Лански ответил: «Да пошел ты!». Впечатленный, Лучано предложил Лански предоставлять ему защиту бесплатно, на что Лански ответил: «Засунь свою защиту себе в задницу!». Поняв, что они родственники по духу, они стали друзьями и деловыми партнерами на всю жизнь. Эта дружба также положила начало еврейско-итальянскому союзу против общего врага — ирландцев.

Вскоре в группу Лански-Лучано вошел еще один, несколько более взрослый еврейский юноша по имени Бенджамин Сигел. Сигел был хорошо сложен, симпатичен, имел неплохой подход к дамам, и в те времена его амбиции были направлены на то, чтобы стать кинозвездой. Это было не так уж и сложно, ведь одним из его лучших друзей был молодой актер Джордж Рафт. Рафт был уличным бойцом и азартным игроком из «Адской кухни», пробился в боксеры из нескольких мелких клубов, дошел до Мэдисон Сквер Гарден, где понял, что у него нет бойцовских качеств, чтобы попасть в высшие боксерские круги. Он стал танцевать в ночных клубах и ревю и прославился тем, что в одночасье научил молодого принца Уэльского танцевать чарльстон. После этого он попал на Бродвей и в Голливуд. А вот его друг Бенни Сигел отличался дикой натурой. Большинство еврейских и итальянских уличных бандитов избегали ножей и пистолетов, но Сигел всегда был вооружен тем или иным оружием и пускал его в ход при малейшей провокации. За такое поведение и другие странные привычки — говорили, что Сигел изобрел игру под названием «русская рулетка» — его прозвали «сумасшедшим, как клоп», за что он получил прозвище «Багси», хотя друзья старались никогда не говорить ему этого слова в лицо. Багси Сигел, как мы увидим, в конце концов попал в Голливуд, хотя и не так, как планировал изначально.

В это слабо организованное, но очень эффективное братство влились и другие евреи Нижнего Ист-Сайда: Эйб «Малыш Твист» Релес, прозвище которого объяснялось тем, что еще в детстве он умел ловко выкручиваться; Арнольд «Мозг» Ротштейн, вызывавший восхищение своей способностью придумывать и осуществлять грандиозные планы, и подстроить проведение Мировой серии по бейсболу 1919 года между командами Chicago White Sox и Cincinnati Reds. Были еще Джейкоб «Жирный палец» Гузик, большой палец которого, как говорили, был окрашен в зеленый цвет от сбора взяток и шантажа; Абнер «Лонги» Цвиллман, прозвище которого было связано с необычной длиной определенного анатомического органа; Луис «Лепке» Бухгалтер, которого заботливая мать называла «Лепкеле», или «маленький Луи», и который в начале своей карьеры занимался карманными кражами и грабежом тележек. Но с самого начала существования организации только один человек был ее признанным лидером — маленький Цезарь, который планировал сражения, расставлял войска, решал внутренние споры и, обладая математическим гением, вел бухгалтерию, — и это был Мейер Лански. Если мускулы группы в значительной степени обеспечивали другие, то мозги были у Лански.

Лански никогда не любил думать о выбранном им средстве существования иначе, чем о бизнесе. Это мог быть не совсем законный бизнес, но все же бизнес, и Лански старался поддерживать его на максимально возможном деловом уровне — без подтасовок в бухгалтерии. В его понимании это был бизнес, призванный удовлетворять определенные базовые человеческие потребности — бизнес в сфере услуг. Люди любят играть в азартные игры, и они будут играть независимо от того, легальны азартные игры или нет, поэтому Лански и его компаньоны ставили себя на службу азартным игрокам. В то же время у Лански был свой строгий моральный кодекс. Например, он не стал бы заниматься проституцией. Проституцию можно было объяснить как удовлетворение человеческих потребностей, но Лански не хотел этого делать. Некоторые его партнеры называли его за это ханжой, и в какой-то мере он таким и был. Но он также был в некотором роде снобом. Он считал, что проституция дегуманизирует человека, но, кроме того, она приводит к тому, что человек начинает связываться со всякими нехорошими людьми. В детстве он видел, как красивая еврейская проститутка по имени Рахель, которая ему понравилась, была забита до смерти в подворотне ее еврейским сутенером. Эта жуткая, гнусная сцена осталась в его памяти.

То же самое он чувствовал и в отношении торговли наркотиками. Опять же, люди, занимающиеся наркоторговлей, казались ему ничтожествами, с которыми он не хотел бы встречаться, а наркоманы, которых они обслуживали, — отбросами человечества. У Лански были свои стандарты. Во многих отношениях, если не принимать во внимание источник его доходов, Мейер Лански был молодым джентльменом старой школы. Начав преуспевать в игорном бизнесе, он оставался консервативным человеком. Его друг Багси Сигел, возможно, предпочитал громкие галстуки и броские спортивные пиджаки, но Лански всегда одевался спокойно, в хорошо скроенные костюмы на трех пуговицах, которые, при его небольшой фигуре, он обычно покупал в отделе для мальчиков в магазине Macy's. Он не выглядел как «гангстер» и не вел себя как гангстер. По манере поведения он был доброжелателен, немногословен, за исключением, конечно, случаев, когда ему перечили. Кроме того, он был набожным иудеем и неукоснительно соблюдал субботу.

И все же бизнес «Лански и компани» мог бы оставаться сравнительно небольшим, если бы не событие, которое для организации, призванной служить нуждам людей, было равносильно небывалому богатству. 16 января 1919 года была ратифицирована Восемнадцатая поправка к Конституции США, которая через год стала законом. Поправка запрещала производство, продажу и транспортировку спиртных напитков, вина, пива и других одурманивающих веществ. Спустя девять месяцев Конгресс, преодолев вето президента Вильсона, принял Закон Волстеда, ужесточивший запретительные законы и создавший механизм их исполнения. Женский христианский союз умеренности одержал победу, «благородный эксперимент» начался.

Пожалуй, никогда еще в истории государственной глупости не предпринимался эксперимент, столь обреченный на провал, и уж тем более никогда еще схема, внешне пропитанная благочестием и праведностью, не начиналась с таким цинизмом. Америка была пьющей страной еще с доколониальных времен, и ничто не указывало на то, что запрет может изменить ситуацию. Напротив, запрет стал открытым приглашением к нарушению закона, причем нарушению самым дерзким, гламурным и захватывающим способом. Пьянство в Америке всегда ассоциировалось с вечеринками и приятным времяпрепровождением, а теперь запрет давал американцам возможность предаться длительному и нелегальному разгулу. Еще в период принятия закона о запрете те самые законодатели, которые за него голосовали, планировали способы получения личных запасов спиртного. Год отсрочки» давал богачам достаточно времени, чтобы запастись вином на долгие годы вперед.

Кроме того, это дало время легальным барам и ресторанам превратиться в нелегальные «спикизи», так что к началу 1920-х гг. в одном только Нью-Йорке их насчитывались тысячи. Это также позволило таким людям, как Мейер Лански и его друзья, разработать тщательно продуманный план закупки и сбыта алкогольных напитков, так что, когда закон Волстеда наконец вступил в силу, у них была практически безотказная стратегия обхода закона. В самый канун введения сухого закона комики ночных клубов шутили о различных способах получения спиртного, которые станут доступны на следующий день. Если бы не запрет, такие люди, как Лански, Лучано и Сигел, могли бы и дальше оставаться владельцами мелких игорных салонов и жить в многоквартирных квартирах с холодной водой. Но запрет открыл золотую дверь к богатству — для Лански оно стало одним из самых больших личных состояний в Америке — и все это за то, что он помог американцам противостоять непопулярному закону. Прибыль, как считал Лански, была намного больше, чем от игорных операций; штрафы были намного меньше, а вероятность того, что эти штрафы будут приведены в исполнение, была ничтожно мала. Опять же, он занимался бизнесом в сфере услуг. И ему еще не было двадцати.

С самого начала бутлегеры были двух видов. Одни торговали дешевым, разбавленным спиртным и самодельными напитками из подвальных кузниц. Другие торговали настоящим. Лански советовал своим сообщникам присоединиться к последней группе. Отчасти это объяснялось его снобистской натурой. Но, по его мнению, если заниматься продажей эрзац-ликеров — а в бутылке с надписью «Scotch» может быть только подкрашенная вода, спирт-сырец и немного настоящего виски для аромата, — то клиентура будет состоять в основном из бомжей с улицы и самых захудалых баров, и повторного бизнеса будет мало. Если же, напротив, предлагать хороший, не обрезанный, импортный виски и джин, не подвергавшийся подделке, то можно было иметь дело с обеспеченными людьми — наряду с самыми дорогими барами и клубами, — которые готовы были заплатить все за высокое качество и которые, научившись доверять своему бутлегеру, возвращались за тем же самым. Лански также прочитал книгу «Получение прибыли», написанную несколькими годами ранее профессором экономики Гарвардского университета Уильямом Тауссигом. В ней профессор Тауссиг изложил закон спроса и предложения. Его смысл, объяснял Лански своим малограмотным коллегам, таков: «Если у вас есть много того, что люди хотят, но не могут получить, то вы можете удовлетворить спрос и получить деньги». Среди его друзей это быстро стало известно как «закон Лански», и с этого момента он стал основной заповедью, по которой жила организованная преступность, так же как по ней жило и жило все это время легальное капиталистическое общество.

Но это еще не все. По мере того как запрет на торговлю алкоголем начал поднимать преступный мир из слабо организованной группы друзей, родственников и знакомых в стратосферу большого бизнеса, все более очевидными становились последствия принятия закона Волстеда. Для рядового потребителя запрет означал, по сути, одно: повышение стоимости спиртных напитков, чтобы покрыть риски, связанные с их продажей. Но времена были благополучные, и рядовой потребитель понимал ситуацию и с радостью платил за нее. Деньги можно было делать во всех направлениях. Зарубежные винокуры могли повышать цены для нелегального американского рынка. Появившиеся по всей стране «спикизи» мгновенно стали процветать, поскольку могли брать со своих «членов» больше, чем раньше брали в легальных барах за выпивку по стакану. Вскоре, по оценкам специалистов, только на острове Манхэттен насчитывалось не менее двадцати двух тысяч «спикизи» — гораздо больше, чем когда-либо существовало легальных баров. (Одно из популярных «спикизи» на Пятьдесят второй улице, Jack and Charlie's 21 Club, которым управляли два брата по фамилии Криндлер, стало предтечей сегодняшнего шикарного и элегантного ресторана «21», а также престижных ликеров марки «21»). Зарабатывали и производители фруктовых соков, миксеров и подсластителей, поскольку вкус некачественных спиртных напитков можно было замаскировать колой и сиропами. (Смешанный «коктейль» был вынужденным изобретением времен сухого закона). Бутлегеры в самых маленьких городах могли делать деньги. Даже бедные итальянцы из Нижнего Ист-Сайда, годами варившие у себя дома собственные вина и спиртные напитки, оказались владельцами прибыльных винных магазинов по соседству. Во все эти источники денег и погрузился Мейер Лански. По мере того как росла сеть его связей в других американских городах, где местные игроки не хуже его знали, что их клиенты тратят больше за игровыми столами, когда их сдержанность ослаблена алкоголем, вполне естественно, что его группа расширила свою деятельность до нелегального импорта спиртного.

Самые первые попытки контрабанды спиртных напитков в США были неуклюжими и наивными. Например, термин «бутлегерство» возник из-за того, что бутылки со спиртным засовывали в верхушки огромных ботинок, чтобы обмануть таможенных инспекторов на американских границах. Некоторые проносили спиртное под громоздкими пальто[14].

Для американских бутлегеров самым удобным источником спиртного была Канада с ее протяженной и относительно неохраняемой границей, значительная часть которой проходила по дикой местности, и по мере того как бутлегерство становилось все более прибыльным, его методы становились все более изощренными. Например, перед пересечением границы водитель грузовика с грузом контрабанды выбирал грунтовую дорогу, а затем прикреплял к заднему бамперу тяжелые цепи. Затем он мчится через границу, не желая останавливаться перед таможенным инспектором, а цепи поднимают такую пыль, что за ним невозможно уследить.

Спиртные напитки попадали в Канаду из Англии, Ирландии, Шотландии и Европы через два крошечных французских острова (фактически департамент Франции) у побережья Ньюфаундленда, о которых большинство людей даже не слышали, — Сен-Пьер и Микелон. Здесь грузы разгружались для перераспределения на американский бутлегерский рынок, и большинство деревянных домов на главном, практически безлесом острове Сен-Пьер были построены из пиломатериалов, полученных из ящиков от спиртного. Из Канады особенно популярным был путь на лодках через озеро Эри, где длинные участки береговой линии как на американской, так и на канадской стороне были незаселенными, а старые лесовозные дороги вели вглубь острова от берега и соединялись с основными магистралями. Одним из первых поручений Мейера Лански своим подчиненным было составление карт этих неизведанных дорог. В молодости он недолго работал автомехаником и многое узнал об автомобилях. Была организована подсобная операция по обслуживанию, ремонту и маскировке краденых грузовиков и других машин, на которых перевозили спиртное на рынок.

Тем временем бутлегерство неожиданно стало гламурным занятием, а бутлегер — гламурной фигурой. Бутлегеры начала 1920-х годов были похожи на героев-ковбоев Старого Запада, взявших закон в свои руки, а женщины болтали о своих любимых бутлегерах, как о любимых парикмахерах («Мы нашли самого замечательного нового бутлегера...»). В небольших городах бутлегер пользовался почти таким же уважением и социальным статусом, как местный врач, адвокат или гробовщик. В городах бутлегеры приглашались на все лучшие вечеринки и могли выбирать самых желанных женщин. Термин «гангстер» стал употребляться почти с благоговением, а голливудские фильмы о гангстерах достигли большой популярности. Многие звезды немого кино той эпохи — Пола Негри, Глория Суонсон, Рене Адоре — по слухам, имели любовников-гангстеров. В лучших отелях и ресторанах мужчинам, считавшимся гангстерами, отводились лучшие столики. Когда гангстеров узнавали, дети просили у них автографы.

Опасности, связанные с бутлегерством, конечно, существовали, но они были относительно невелики. Несмотря на отчаянные усилия американских правоохранительных органов по охране канадской границы, по оценкам, только пять процентов контрабандной добычи удавалось задержать или конфисковать, а любой легальный торговец, которому удавалось продать девяносто пять процентов своего товара, считал себя более чем удачливым. Иногда случались и тревожные инциденты. Так, в 1927 г. под Бостоном в засаду попала колонна грузовиков, перевозивших спиртное из Ирландии. Ирландские охранники, контролировавшие груз, открыли огонь по участникам засады, и до окончания перестрелки одиннадцать человек лежали мертвыми.

Заговорщикам, работавшим на организацию Лански, удалось избавиться от виски, но сам Лански был в ярости. «Виски, — прорычал он, — можно заменить, а человеческие жизни — нет». Кроме того, одиннадцать трупов, разбросанных по обочине дороги, означали, что будет проведено полицейское и федеральное расследование, чего он хотел меньше всего. Его люди были проинструктированы, что в случае начала стрельбы они должны бежать, спасая свою жизнь, и, несомненно, сотрудник Лански, открывший ответный огонь по ирландцам, был бы наказан, если бы не тот факт, что он уже был мертв.

Позже Лански узнал, что «импортер» ирландского виски, которого он ограбил, был сыном бостонского бармена Джозефа П. Кеннеди. До конца жизни Лански утверждал, что Джозеф Кеннеди передал свою вендетту сыновьям, Бобби и Джону, и что усилия Бобби Кеннеди на посту генерального прокурора США по искоренению организованной преступности на самом деле были личной попыткой «поквитаться» с Лански за тот давний угон[15].

Тем временем к северу от озера Эри появился еще один человек, ставший очень важным для Мейера Лански и его процветающего американского бутлегерского бизнеса. Его звали Самуил Бронфман, и уже совсем скоро Лански и Бронфман заключили соглашение, которое оказалось чрезвычайно выгодным для обоих.

Сэм Бронфман также был сыном русско-еврейских иммигрантов, но на этом сходство заканчивалось. В отличие от родителей Лански, отец Сэма Бронфмана, Иехиэль, был достаточно обеспечен на родине. Иехиэль Бронфман владел мельницей и неплохой табачной плантацией в Бессарабии, на юго-западе России, и считал себя в хороших отношениях с царским правительством. Однако все это закончилось перед лицом александринских погромов, и в 1889 г. Иехиэль решил эмигрировать, оставив после себя плантацию и мельницу. Тем не менее, когда семья Бронфманов отправилась в Северную Америку, они смогли позволить себе взять с собой личную горничную, слугу и даже личного раввина, а также жену раввина и двоих детей. Это не была разрозненная эмиграция: Бронфманы путешествовали всей семьей. Вместе с Иехиэлем ехали его почти девятимесячная беременная жена Минни, два сына, Эйб и Гарри, и дочь Лора. На борту корабля родился третий сын, Сэм. (Позже, как и Сэм Голдвин, Сэм Бронфман убавит пару лет к своему возрасту и заявит, что родился в 1891, а не в 1889 году, а местом его рождения будет Брэндон, Манитоба, а не средняя Атлантика).

Первоначальным пунктом назначения семьи была небольшая канадская деревушка Вапелла на юго-западе Саскачевана, где канадское правительство предлагало иммигрантам участки под застройку. В ближайшие несколько лет Вапелла — соседние города носили такие названия, как Ред Джекет, Уно, Була, Биртл и Мусомин — станет одним из первых полностью еврейских поселений в Северной Америке.

Но переезд через океан, а может быть, и травма, связанная с переселением семьи, видимо, выбили из Иехиэля Бронфмана дух предприимчивости, и вскоре он упростил свое имя до Экиля. Он оказался не готов к суровому климату прерий Саскачевана, и вскоре стало ясно, что мешки с табачным семенем, которые он привез с собой из России, намереваясь заложить новую плантацию, здесь ему не пригодятся. В первое же лето он попробовал заняться пшеницей, но урожай погиб от морозов, и вскоре он был вынужден оставить земледелие и отправиться в кустарник, где рубил лес на дрова. С помощью саней и волов он возил дрова в город, расположенный в двадцати милях. Первым домом семьи была ветхая хижина, а рацион состоял в основном из картофеля, сушеных яблок и чернослива. Чтобы еще более усугубить положение семьи, довольно быстро родились еще четверо детей — Джин, Бесси, Аллен и Роуз, — и теперь Экилю Бронфману нужно было кормить восемь детей. Времена были тяжелые.

Но к середине 1890-х годов, когда два старших мальчика, Гарри и Эйб, были достаточно взрослыми, чтобы помогать отцу, ситуация улучшилась. Начав с перевозки и продажи дров, Бронфманы смогли заняться продажей замороженного сига своим еврейским соседям. На смену саням и волам пришли лошадь и повозка, и Бронфманы, отец и сыновья, перевозили все, что требовалось их соседям. Разносная торговля, естественно, привела их к торговле лошадьми. Большинство этих сделок происходило в баре местной гостиницы «Лангхэм», единственном в городе заведении, и для некоторых из них Экиль брал с собой своего младшего сына Сэма. Сэма усаживали на барный стул, говорили, чтобы он держал рот на замке, уши открытыми и учился бизнесу. Юный Сэм, видимо, заметил, что во время этих долгих торгов лошадьми в баре «Лангхэм» употреблялось много спиртного, причем с большим удовольствием.

Однажды, как гласит семейная история, одиннадцатилетний Сэм Бронфман, направляясь вместе с отцом в бар «Лангхэм», чтобы заключить сделку за выпивкой, сказал: «Бар «Лангхэм» приносит больше прибыли, чем мы, отец. Вместо того чтобы продавать лошадей, мы должны продавать выпивку».

Если эта история правдива, то это было проницательное наблюдение. В начале 1900-х годов гостиничный и барный бизнес в Канаде был очень прибыльным. Железные дороги стремительно открывали западную часть страны, и места в гостиницах были нарасхват. Гостиница не могла выжить без бара, на котором она и зарабатывала основную часть своих денег. Экиль Бронфман, судя по всему, откликнулся на предложение своего сына. В конце концов, произошло любопытное совпадение. Фамилия «Бронфман» в переводе с идиша означает «коньячник». Хотя ни один из известных предков Бронфманов не занимался ликеро-водочным бизнесом, они торговали зерном — ингредиентом виски.

Финансирование гостиничного бизнеса, как оказалось, не представляет большой проблемы. Стремясь к развитию баров, винокуры и владельцы ликеро-водочных магазинов охотно давали деньги в долг перспективным гостиничным операторам. Именно таким образом в 1902 г. Экилю Бронфману удалось собрать деньги на покупку своего первого отеля — Anglo American в Эмерсоне (Манитоба).

Anglo American, как и ожидалось, процветала. Экиль смог выплатить кредит, и теперь Бронфманы могли снова расширить свои интересы, вложив деньги в серию скромных многоквартирных домов. Вскоре в Виннипеге появилось еще три гостиницы.

Конечно, качество клиентов гостиниц на западе Канады в те пионерские времена не было одинаково высоким, и впоследствии утверждалось, что караван-салоны Бронфманов были не более чем замаскированными публичными домами. На это Сэм Бронфман любил отвечать: «Если это так, то они были лучшими на Западе!». Но несомненно то, что с самого начала именно Сэм был руководящим духом гостиничного бизнеса, а его главной сферой деятельности была барная выручка.

К 1916 г. эти поступления выросли настолько, что Сэм смог приобрести свой первый розничный магазин по продаже спиртных напитков — Bonaventure Liquor Store Company в Монреале, который в то время был крупнейшим городом Канады. Магазин был небольшим, но удачно расположенным, рядом с железнодорожной станцией, где путешественники, отправляющиеся в западные провинции, многие из которых пересыхали, могли получить свои запасы. Кроме того, это позволяло Сэму Бронфману быть собственным поставщиком, что избавляло его от расходов на посредников.

Тем временем к югу от границы сторонники запрета собирали свои силы. Повсеместно «Кэрри Нэшнл оф Америка» выходили на трибуну с лекциями, заявляя, что алкоголь подрывает американскую промышленность, дом, семью, учение Иисуса, волю Бога. Антисалунная лига Нью-Йорка даже утверждала, что за русской революцией стоял алкоголь. «Большевизм расцветает на влажной почве», — предупреждала одна из ее листовок. «Неспособность обеспечить соблюдение запрета в России привела к большевизму. Неспособность обеспечить соблюдение запрета у нас будет способствовать неуважению к закону и приведет к промышленной катастрофе. Вспышки радикализма и большевизма практически неизвестны в штатах, где запрет действует уже много лет. Большевизм живет на выпивке».

В связи с подобными событиями в США, а также с тем, что принятие Восемнадцатой поправки стало казаться гарантированным, Сэму Бронфману пришло в голову, что сейчас вполне можно перейти от барменской и розничной торговли спиртным к производству. Еще один посредник будет устранен.

«Дистилляция» — слишком вежливое слово для обозначения первых усилий Сэма. Скорее, это была простая миксология. В США ему удалось закупить несколько сотен тысяч галлонов спирта-сырца повышенной крепости по бросовым ценам во время панических распродаж перед запретом. Его просто разбавляли равным количеством воды, добавляли примерно вдвое меньше настоящего виски, добавляли немного карамели для цвета и серную кислоту. Серная кислота использовалась для ускорения процесса старения. Если настоящий шотландский виски выдерживался от двух до двенадцати лет, то виски Bronfman выдерживался около двух дней. Конечно, на первых порах не обошлось без казусов. Одна партия «скотча» вышла из чана тревожного фиолетового цвета. Но после дополнительного разбавления настоящим скотчем и добавлением карамели удалось добиться нужного цвета и тем самым спасти партию. Далее Сэму оставалось только разлить результат по бутылкам и наклеить этикетки. Был найден печатник, который пообещал, что сможет изготовить убедительную подделку. Правда, некоторые из его работ были либо дилетантскими, либо намеренно вводящими в заблуждение. Johnnie Walker оказался Johnny Walker, Glenlivet — Glen Levitt, а Haig and Haig — Hague and Hague. Но, похоже, мало кто из покупателей обратил на это внимание.

Никто не заметил и сам Сэм Бронфман: бессистемно смешивая спирт, настоящий виски и другие ингредиенты, Бронфман изобрел совершенно новую категорию алкогольных напитков — купажированный виски. Мог ли он знать уже в 1920 г., что однажды самыми популярными и продаваемыми виски на североамериканском континенте станут купажи? Или что он сам однажды возведет купажирование в ранг искусства, заявив: «Дистилляция — это наука, купажирование — это искусство»? Но что Сэм Бронфман, несомненно, заметил — и это стало известно в 1922 г., когда канадское правительство начало интересоваться, почему никто из Бронфманов не подал декларацию о доходах, — так это то, что смесь, производство которой обходилось всего в 5,25 долл. за галлон, можно было разливать в бутылки и продавать по 25 долл. за галлон. При хорошей работе ликеро-водочного завода он мог перерабатывать пять тысяч галлонов в неделю, что позволяло получать прибыль в размере полумиллиона долларов в месяц, или более 4 500 000 долларов в год.

В условиях запрета Мейер Лански, который теперь был прекрасно осведомлен о деятельности Сэма Бронфмана, поначалу отмахнулся от него как от дилетанта: его продукция просто была недостаточно хороша для тех клиентов, которых хотел обслуживать Лански. Но Сэм, поставив своего брата Гарри во главе винокурни, деловито носился по сельской местности и мотался в Британию, чтобы найти канадских и шотландских винокуров, и убедить их позволить ему стать их дистрибьютором. Кроме того, благодаря своим отчетам о прибылях он смог убедительно доказать свою правоту канадским банкам и получить кредиты, что дало ему дополнительный капитал для совершенствования процесса купажирования, чтобы каждая бутылка виски, выпущенная под одной и той же этикеткой, была одинаковой на вкус. И как только связь с Сен-Пьер-Микелоном была налажена, и Сэм смог импортировать добросовестные марки, Лански заинтересовался. Сэм Бронфман приехал из Канады и стал зазывать Лански пышными ужинами. В ответ Лански достал для Бронфмана билеты на «бой века» в тяжелом весе между Лаком Демпси и Луисом Анхелем Фирпо в 1923 году. Сделка была заключена, и двое мужчин стали партнерами, отношения с которыми продолжались до отмены закона и после.

Больше всего Лански поразило то, что все, чем занимался Бронфман, было совершенно законно — то есть в Канаде. У Бронфмана не было никаких проблем с таможней или полицией на канадской стороне границы. Более того, правительство Оттавы фактически поощряло экспорт спиртных напитков в США, возвращая налог в размере девяти долларов за галлон, которым облагались все спиртные напитки, продаваемые для потребления на территории Канады[16]. Как писала канадская газета «Файнэншл Пост», «ромовые бега внесли изрядную долю в благоприятный торговый баланс Канады».

Сэм Бронфман и Мейер Лански составляли странную пару. Как и Лански, Бронфман был невысокого роста и при росте 5 футов 5 дюймов был всего на дюйм выше своего американского дилера. Но если Лански был худощав и ни разу в жизни не весил больше 135 фунтов, то Бронфман тяготел к пухлости, а на его круглом розовом лице часто сиял обманчиво херувимский блеск. Кроме того, если Лански в основном интересовало только зарабатывание денег, то Сэма Бронфмана начали преследовать гораздо более серьезные амбиции. Канадский социальный истеблишмент был и в некоторой степени остается сплоченным старыми англосаксонскими семьями, принадлежащими к Англиканской церкви, которые считали себя меньшей и, если угодно, более избранной аристократией, чем британская знать, на которую они ориентировались в своем поведении и взглядах. Их ряды охраняли такие эксклюзивные мужские клубы, как монреальские Mount Royal и Saint James's. Сэм Бронфман, будучи уже тридцатилетним и богатым человеком, начал ухаживать за членами этого скрытого канадского круга, рассчитывая когда-нибудь стать его членом. При этом он старательно изображал незаинтересованность в источнике своего нового богатства и отмахивался от предположений, что он сам является «бутлегером». В своих сшитых на заказ костюмах от Savile Row и выточенных вручную английских туфлях от Lobb of London он выглядел как английский сельский сквайр, приехавший в город на несколько дней по делам. Он даже добавил в свою речь несколько бриттизмов, изредка произнося «I say!» или «Fancy that!». Он признавался в безразличии к тому, куда в конечном итоге попадет его виски во время сухого закона — в руки таких людей, как Мейер Лански. Он утверждал, что никогда не перевозил ни одной капли виски нелегально через границу, и, подмигнув, добавлял, что никогда не считал пустые бутылки из-под своих марок на другом берегу озера Эри. Вместо этого он сосредоточился на строительстве внушительного особняка с башенкой на вершине Вестмаунта, самого фешенебельного пригорода Монреаля, и начал заполнять его «родовыми» атрибутами — доспехами, «семейными портретами» неизвестного происхождения — с целью создания эффекта старинности. Название, которое он дал резиденции в Вестмаунте, говорит само за себя: «Дворец Бельведер».

Однако он внес несколько идей в работу Мейера Лански и придумал, по крайней мере, одно «изобретение», которое оказалось полезным для американских бутлегеров. В частности, на берегу озера оперативники искали следы от тяжелых шин на илистом берегу, которые указывали на то, что грузовик подъехал к урезу воды, чтобы принять груз спиртного с лодки. Чтобы исключить подобные подсказки, Сэм Бронфман предложил скрепить проволокой или веревкой ряд прочных досок. Одна сторона этой гибкой платформы была бы засеяна травой. Когда лодка была готова к разгрузке, травянистая сторона этой конструкции переворачивалась, образуя деревянный пандус, по которому могли съезжать грузовики. После завершения операции рампа снова переворачивалась, и таможенный инспектор, обнаружив следы шин, видел только чистое травяное поле. Это устройство было столь же простым, сколь и дешевым в изготовлении. Каждый реверсивный пандус служил неделю или около того, пока трава не умирала. Затем его заново укладывали.

В 1922 году Сэму Бронфману было тридцать три года, он был очень богат, но без своей династии. Он уже начал считать себя Ротшильдом последнего времени, но дом Бронфманов еще не был домом. Он решил, что пора жениться и начать производить наследников, или наследниц, а поскольку «мистер Сэм», как к нему теперь обращались, был бесспорным королем своей семьи, он решил, что некоторые из его братьев и сестер тоже должны жениться. В качестве невесты Сэм выбрал девушку из Манитобы по имени Саиди Рознер, отец которой, Самуэль, также эмигрировал в Канаду из Бессарабии и успел отличиться тем, что недолго был мэром небольшого городка Плам-Кули. Сэм и Сайди поженились 20 июня, а через два дня сестра Сэма Роуз вышла замуж за Максвелла Рэди, врача из Виннипега. Затем оба молодожена сели на поезд до Оттавы, где 28 июня брат Сэма Аллан женился на Люси Билски. Оттуда Сэм и Аллан со своими женами отправились в Ванкувер, где Сэм хотел присмотреть себе винокурню.

О том, что брак Сэма и Сайди не был особенно романтичным, говорит тот факт, что Сэм редко проводил дома в Монреале больше двух-трех ночей в месяц. Чтобы следить за развитием бизнеса, ему приходилось мотаться туда-сюда по всей Канаде. Кроме того, поскольку основной источник дохода поступал из США, ему приходилось так часто бывать в Нью-Йорке, что он арендовал купе в экспрессе Монреаль — Нью-Йорк на постоянной основе, чтобы не возиться с бронированием билетов. В действительности он проводил в Нью-Йорке так много времени, проживая во все более роскошных гостиничных апартаментах, что несколько американских друзей предложили ему подумать о том, чтобы стать гражданином страны, которой он обязан столь экспансивным стилем жизни. Но на это предложение он ответил отказом. Отчасти это было вызвано врожденным провинциализмом: ему повезло в Канаде, и он не хотел портить эту удачу в более крупной и богатой стране. Кроме того, в США ему было бы трудно избежать ярлыка «бутлегера», тогда как в Канаде, где то, что он продавал, было совершенно легально, оставался шанс, что когда-нибудь он добьется того, чего хотел больше всего — признания со стороны социального истеблишмента, хотя оно все еще ускользало от него.

Была и еще более важная причина. Соединенные Штаты не присваивают своим гражданам облагораживающих титулов. В Великобритании великие винокуры становились виконтами, баронами и баронетами. Среди них были лорд Дьюар, сэр Александр Уокер (из компании Johnnie Walker), лорд Вулавингтон, лорд Фортевиот, сэр Джеймс Чарльз Колдер, фельдмаршал граф Хейг. Канада не часто присваивала рыцарские звания своим гражданам, но иногда это происходило. Оттава уже выразила свою признательность промышленности Сэма Бронфмана различными способами. Так почему бы в один прекрасный день не появиться сэру Сэмюэлю Бронфману и леди Сэйди Бронфман? Это не казалось невозможным. И в этом был бы хороший иронический поворот — семья, бежавшая из России, спасаясь от преследований дворянства, за одно поколение возвысилась до дворянства.

Тем временем выгодные связи Сэма с Мейером Лански и его растущей организацией продолжались. Сэм Бронфман, возможно, и не считал себя бутлегером, но Лански и компания, безусловно, им были. По словам главного единомышленника Лански, Лаки Лучано, Сэм Бронфман «переправлял через канадскую границу столько виски, что его хватило бы на озеро Эри».

Неудивительно, что в среде торговцев спиртным озеро Эри стали называть «еврейским озером».

7. ВПИСЫВАНИЕ В ОБЩЕСТВО

Не все восточноевропейские евреи эмигрировали в Америку, спасаясь от преследований и погромов. Например, в Белой России — западной части России, известной как Белоруссия, — ситуация была несколько иной. Хотя антисемитизм был распространен, печально известные погромы 1880-1890-х годов здесь не получили распространения. Тем не менее, провинция была самой отсталой в социально-экономическом отношении, и большинство белых евреев, которые вместе со многими своими соседями-христианами эмигрировали в предреволюционные годы, просто спасались от нищеты в поисках финансовых обещаний, которые манили с Запада. Многие нашли то, что искали, в том числе и Уильям Фишер, урожденный Вельвиль Фиш, который прибыл в Нью-Йорк в 1906 г. и отправился на запад, недолго работая на фабрике по производству матрасов. Со временем Фишер заложил основу того, что сегодня является детройтской компанией Aurora Gasoline Company, а его сын, Макс М. Фишер, советник по экономике президентов США, известен как «самый богатый еврей в Детройте» и с удовольствием дает следующие указания по поводу своего офиса: «По шоссе Фишер-Фривей до бульвара Фишер, до здания Фишер...»[17].

В Венгрии сложились совершенно иные обстоятельства, и в конце XIX в. положение евреев в этой стране было, пожалуй, выше, чем в любой другой европейской стране. После почти столетнего восстания против австрийского императора в начале XVIII в. владыки Верхней Венгрии потерпели поражение, и главы венгерских дворянских домов бежали в Турцию и Польшу. Их поместья были конфискованы австрийской короной и розданы сторонникам Австрии, что привело к появлению новой венгерской аристократии. Эта аристократия не только владела большими участками городов, деревень и поселков, но и контролировала правительство, армию и университеты. В своих обширных аграрных поместьях они контролировали крестьянское население, которое работало на них, и именно здесь пригодились евреи.

Новые эрцгерцоги и бароны предпочитали городские дворцы своим загородным поместьям, а евреи тем временем уже много лет занимались торговлей зерном и скотом между загородными демонами и городами, а также на внешних рынках. Поэтому невыездным помещикам было удобно сдавать свои владения в аренду евреям, которые следили за выплатой и сбором арендной платы и передавали ее городским владыкам. К такой аренде прилагались все привилегии сельского сквайра, включая владение усадьбой и присмотр за крестьянами, которые должны были работать несколько дней в неделю в счет арендной платы. Таким образом, евреи жили на уровне чуть ниже земельной аристократии. Во время венгерской революции 1848 года они получили полное право гражданства, после чего стали ярыми мадьярскими патриотами. Евреи-землевладельцы занимались спортом, политикой, меценатством. Нередко можно было видеть, как эти привилегированные евреи въезжали в город на своих шустрых «четверках», на которых сидели гусары в форме. Такие евреи, продолжая считать себя евреями, тем не менее, отказались от большинства атрибутов ортодоксального вероисповедания, и, более того, евреи из низших слоев общества презрительно, хотя и с завистью, называли их «свиноедами».

Именно из такого, хотя и не совсем высшего сословия, вырос венгерско-еврейский юноша по имени Эмери Рот в той части Венгрии, которая сейчас находится на территории Словакии, у подножия Карпатских гор, где они спускаются к венгерской равнине. Его семья владела местной гостиницей, единственным двухэтажным зданием в городе и очень важным нервным центром, где проходили все важные встречи и общественные мероприятия. О социальном статусе его семьи говорит тот факт, что он был одним из немногих местных детей, которых считали достойными приглашать играть с детьми местных баронов и баронесс. Он получил хорошее образование в местной академии и проявил немалый талант художника. Но в раннем подростковом возрасте на семью обрушилось несчастье. Отец умер, мать была вынуждена забрать старшего сына из школы, чтобы помогать ей управлять гостиницей, и Эмери стал одним лишним ртом, который нужно было кормить. Его выбор — эмиграция. В то время ему было очень стыдно, и он придумал историю, которую рассказывал своим друзьям и одноклассникам, что едет в Мюнхен изучать искусство. «Мне было стыдно сказать им, что я еду в Америку, — писал он, — потому что необходимость эмигрировать — это признание бедности, позор, в котором никто — во всяком случае, любой мальчик — не признается». Он покинул дом зимой 1884 г. и через пять недель прибыл в Касл-Гарден.

Внешне обстоятельства его эмиграции казались благоприятными. Его основным языком был мадьярский, на котором говорили венгерские образованные слои населения, но он также свободно владел словенским, немного знал немецкий и изучал латынь. Он полагал, что в США для него, лингвиста, языковые проблемы не возникнут. Кроме того, он считал, что для пятнадцатилетнего подростка у него было довольно сложное воспитание. Будучи сыном владельца гостиницы, он писал: «Я посещал балы, театральные представления, городские собрания, видел гулянки и драки, слышал беспечные разговоры самых разных людей. До шести лет я успел послушать и поглазеть на самые разные слои нашего населения, пьяного и трезвого, начиная с фельдмаршала и высших офицеров, которые останавливались в гостинице во время маневров в Карпатах, и кончая дворянством, которое мы принимали во время осенней недели охоты на зайцев и зимней охоты на кабанов, вплоть до разъездных торговцев и простодушных чиновников и горожан и, наконец, до солдат и крестьян, которые часто посещали ту часть заведения, которая называлась трактиром. Мадьяры, словаки, поляки, немцы, евреи, богатые и бедные — все они были гостями нашего дома».

Кроме того, приехавший из Чикаго американец обещал взять молодого Рота под свое крыло на время путешествия и позаботиться о том, чтобы по прибытии молодой иммигрант нашел подходящую работу. Этого американца, вернувшегося в Венгрию к родителям, звали Аладар В. Кисс, и было очевидно, что господин Кисс стал очень богатым и важным человеком. Об этом говорили его визитная карточка и фирменный бланк. На них значилось, что он является «агентом по недвижимости», что мадемуазель Клотильда — гувернантка детей барона — с удовольствием перевела для Ротов. Она пояснила, что эти слова означают «Настоящий государственный управляющий», что, конечно, звучало внушительно. В визитной карточке также сообщалось, что г-н Кисс занимается «управлением, ипотекой и оценкой». Кроме того, в визитке было указано, что он является «нотариусом». В Венгрии нотариус был очень высоким государственным чиновником.

Во время переезда через океан молодой Рот не часто виделся с Киссом, поскольку Рот обнаружил, что его посадили в рулевую рубку, в то время как Кисс наслаждался роскошью в кают-компании на палубе. Однако в Нью-Йорке он снова ненадолго встретился с Киссом. Кисс направил его в приют для иммигрантов на Бэттери, вручил семь долларов с мелочью и билет на иммигрантский поезд до Чикаго, стоивший еще один доллар. Затем Кисс написал на клочке бумаги адрес, сказал Роту, чтобы тот разыскал его, когда приедет в Чикаго, и тот нашел ему работу.

Поездка на эмигрантском поезде в Чикаго в то время занимала два дня и две ночи, так как поезд постоянно отцепляли на обочину, чтобы освободить место для более важных перевозчиков. Во время этого путешествия, питаясь перезрелыми бананами — фруктами, которых он никогда не видел, но которые стоили всего пять центов за дюжину, — Рот обнаружил, что каким-то образом потерял адрес мистера Кисса. Неважно, подумал он. Наверняка все в Чикаго знают о местонахождении такого важного человека, как Аладар В. Кисс. Представьте себе его ужас, когда при посадке на станции «Юнион» никто из тех, с кем он разговаривал, не слышал о великом господине Киссе. Более того, никто, похоже, не говорил ни на одном из четырех языков Рота. «Я был весьма удивлен тем, как мало людей меня понимали», — писал он. «Я предполагал, что, зная, какое огромное количество европейцев эмигрировало, большинство людей в Америке будут понимать какой-то из известных мне языков, но оказалось, что все они были так называемыми английскими».

Следующие несколько часов он безрадостно бродил по станции Union Station, имея на руках чуть больше четырех долларов и размышляя, что делать дальше. Вместе с ним на вокзале находилась группа солдат из роты «С» Великой Армии Республики, у которых было несколько свободных часов в ожидании поезда, который должен был доставить их обратно в отряд в Фэрплейнс, штат Иллинойс. Большинство из них коротали время за весельем, и было неизбежно, что кто-то из них обратит внимание на судьбу незадачливого юноши и сжалится над ним. В самый разгар веселья один из солдат заявил, что у него есть отличная идея. Почему бы не взять юного Рота с собой в лагерь в качестве талисмана роты «С»? Так Рот оказался в другом поезде, направлявшемся на американскую военную базу, где, как он узнал на следующий день, талисман должен был начищать ботинки военнослужащих.

Тем не менее, один важный урок он усвоил довольно рано. Он начал делать портреты своих новых защитников. Позировавшие ему люди предлагали заплатить за их сходство, но Рот поначалу отказывался принимать от них деньги. Но один из солдат отвел его в сторону, и тот, используя жесты и английский язык пиджин, осторожно объяснил ему, что это Америка. В Америке нужно ожидать оплаты за оказанные услуги. Он не может позволить себе делать эти умные эскизы просто так; если он это сделает, его сочтут дураком. Более того, он должен был брать за свои услуги столько, сколько, по его мнению, может предложить рынок.

А Америка, как известно, страна чудес. Могло ли случиться так, что этот незадачливый юноша через несколько лет станет основателем и президентом одного из крупнейших архитектурных бюро Нью-Йорка — «Эмери Рот и сыновья»? Так и случилось. Если и есть в Нью-Йорке угол улицы, который, пожалуй, можно назвать самым престижным, то это угол Парк-авеню и Пятьдесят седьмой улицы — великолепный узел коммерческой и жилой застройки, где коммерция нижнего Манхэттена встречается с жилым великолепием верхней части Парк-авеню. Здание на северо-восточном углу этого перекрестка, отель Ritz Tower, было спроектировано самим Эмери Ротом. Небоскреб на северо-западном углу был спроектирован его сыном Ричардом. Башня на юго-западном углу построена его внуком, Ричардом Ротом-младшим. Четвертое поколение Ротов, ожидающее своего часа, уже заявило о своем намерении спроектировать здание для четвертого, единственного оставшегося неротовского угла.

В крупных городах Восточной Европы — Москве, Санкт-Петербурге, Кракове, Варшаве — евреям было легче пережить погромы, которые обрушивались на небольшие еврейские поселения. Во-первых, в городской среде еврей был менее заметен. По манере поведения, одежде и языку он не так сильно отличался от остального городского населения, как в штетле. Кроме того, в городской среде еврей оказывался в более выгодном положении, если он становился нужным — торговцем, банкиром, владельцем гостиницы, импресарио, скажем, столичной оперной или балетной труппы. Городской еврей мог ненавидеть и бояться царя не меньше, чем его сельские собратья, но если он держал свою политику при себе, не высовывался, соблюдал правила и не нарушал законов, его терпели. Цари и революции приходили и уходили, а еврей мог жить.

Если же речь шла об умной молодой еврейке, то и беспокоиться было не о чем. В конце концов, молодых женщин не призывали в царскую армию, а если девушка не сразу выходила замуж, а имела другие планы, то из безвестности можно было выйти к большому успеху. К 1920 г. одна из таких умных молодых женщин начала заявлять о себе в Нью-Йорке. Ее звали Хелена Рубинштейн.

Ее личная судьба была необычной. Она родилась в Кракове около 1878 г., но, возможно, в 1873 г., поскольку мадам Рубинштейн всегда была намеренно нечеткой в датах, особенно в тех, которые позволяли определить ее возраст. В 1898 году, когда ей было то ли двадцать, то ли двадцать пять лет, она эмигрировала из Польши, но не по каким-то обычным причинам; фактически вся ее большая семья без особых трудностей оставалась на родине в течение нескольких лет. Причиной ее отъезда — и здесь мы опять-таки опираемся только на ее слова — стал несчастный роман. Она влюбилась в молодого студента-медика, которого не одобрял ее отец. Ее отправили в Австралию, чтобы она забыла этого молодого человека. Почему именно в Австралию — на другой конец земного шара? Потому что у семьи там были родственники, — ответила она. Как она добиралась? «На корабле...». Как ее семья, которая, по ее признанию, была бедной, смогла позволить себе купить билет? «Мама продала безделушку!» В написанной призраком автобиографии «Моя жизнь ради красоты» она, как правило, обходила все эти детали стороной, оставляя недоуменные вопросы без ответа, но Патрик О'Хиггинс, который работал с ней в течение четырнадцати лет и написал об этом увлекательные мемуары «Мадам», смог вычленить несколько фактов из вымышленной версии, которую предпочитала мадам Рубинштейн.

Сначала она приземлилась в Мельбурне, а затем отправилась в расположенный примерно в восьмидесяти милях от него овцеводческий поселок Колерейн, где у нее был дядя. Дядю звали Луис Зильберфельд, или Зильберфилд, как он предпочитал писать, и в своей книге мадам Рубинштейн описывает его то как «овцевода», то как «торговца», то как «землевладельца». На самом деле, как выяснил О'Хиггинс, г-н Зильберфилд был окулистом, но, предположив, что в таком маленьком населенном пункте, как Колерейн, не было большого бизнеса для окулиста, О'Хиггинс делает вывод, что он, скорее всего, держал общий магазин, где также шлифовал очки, и, кроме того, содержал отару овец, как и большинство других жителей этого района. Что привело г-на Зильберфилда в Австралию, неизвестно, но известно, что он очень не понравился молодой Елене Рубинштейн. Он, по ее выражению, «допускал вольности».

Еще больше ей не нравился Колерен, который она описала в своей книге: «Солнце было сильным, ветер буйным. Бесконечные просторы пастбищ, изломанные то тут, то там голубыми эвкалиптами, представляли собой совсем не ту картину, которую я себе представляла». Она ужасно скучала по жизни в большом городе. Но в Колеране она провела несколько месяцев в начальной школе и выучила элементарный английский язык. Судя по всему, она сразу же произвела впечатление на местных жителей, так же, как и они на нее.

Она отметила, что австралийские женщины — представительницы нации любителей отдыха на природе и солнца — выглядят побитыми погодой. Их кожа была потрескавшейся, морщинистой, сухой и загорелой. (На протяжении всей своей жизни Елена Рубинштейн открыто выступала против пребывания на солнце). В отличие от них, красота ее собственной кожи вызывала восхищение. О первых днях пребывания в Австралии она писала: «Мои новые друзья не могли нарадоваться молочной текстуре моей кожи. На самом деле она была не лучше, чем у обычной девушки в моем родном городе в Польше, но дамам из Виктории с их обожженными солнцем и ветром щеками ее городская алебастровая кожа казалась удивительной». Действительно, ранние фотографии госпожи Рубинштейн подтверждают это. Она была миниатюрной, ростом всего лишь чуть больше метра, а ее кожа, в отличие от черных волос и глаз, казалась необычайно бледной и гладкой. Хотя технически ее нельзя было назвать красивой, она, безусловно, была привлекательной молодой женщиной.

Секрет ее цвета лица, по ее словам, заключался в креме, который она называла «маминым», подразумевая, что это крем для лица, приготовленный ее матерью по старинному семейному рецепту. Он назывался «Crème Valaze», и перед отъездом из Польши она предусмотрительно положила в свой багаж двенадцать баночек этого великолепного лосьона. Откуда взялось название «Valaze»? В польском языке это слово ничего не значит, как и во французском, хотя звучит, как будто могло бы. Но, безусловно, Valaze имеет бархатистое, успокаивающее звучание, и любой толковый копирайтер мог бы гордиться тем, что придумал его. Хелена поделилась своим чудодейственным кремом с друзьями, и они сразу же остались довольны результатом. Затем последовала последняя ссора с развратным дядюшкой Луи, и примерно одновременно, как она сама рассказывала, у нее случилось «видение!». Она покидает раскаленные солнцем окрестности Колерена, отправляется в большой город Мельбурн и предлагает свой Crème Valaze австралийским женщинам. В одночасье успех!

На самом деле в ее мемуарах не учтены как минимум шесть австралийских лет, прошедших с того момента, как она покинула дядю Луи, до появления ее первого Дома красоты Валазе на Коллинз-стрит в Мельбурне. Есть сведения, что в течение некоторого времени она работала официанткой в одном из мельбурнских пансионов. Но она прислала домой еще баночку крема «Валазе», который, как выяснилось, вовсе не был рецептом ее матери, а был основан на формуле, разработанной неким доктором Лыкуски в Польше. Кроме того, в период с 1898 по 1904 год ей удалось каким-то образом занять двести фунтов стерлингов у женщины по имени Хелен Макдональд, с которой она познакомилась на корабле, чтобы открыть свой первый магазин. Ее первая реклама, опубликованная в Австралии в 1904 году, гласила: «Миля. Хелена Рубинштейн с Коллинз-стрит, 274, объявляет о начале продаж русского средства для кожи Valaze, разработанного доктором Лыкуски, знаменитым специалистом по коже». В течение нескольких месяцев поступило более девяти тысяч фунтов заказов. Доктор Лыкуски был вызван из Польши вместе с двумя младшими сестрами Хелены Рубинштейн, Манькой и Чешкой, чтобы помочь ей справиться с бизнесом. Она отправилась в путь, и вскоре в газетах появились статьи с заголовками «POLISH GIRL MAKES GOOD IN AUSTRALIA».

Уже через два года ее рекламный текст несколько изменился. Теперь уже не упоминалось, что изобретателем крема является доктор Лыкуски, и не говорилось о том, что он российский. Вместо этого подразумевалось, что Crème Valaze был создан мадемуазель Рубинштейн. (Доктор Лыкуски либо умер, либо был достаточно откуплен). Реклама этого периода была озаглавлена «Что хотят женщины! Несколько замечаний Елены Рубинштейн». В тексте, в частности, говорилось: «Здоровая женщина с нездоровой или плохо питающейся кожей не выполняет свой долг перед собой и близкими ей людьми... Мы не можем все быть дамами Мило, но мы все можем быть лучшими, насколько это возможно в наших индивидуальных случаях». В рекламе также присутствуют бодрящие стишки:

Маленькие пятнышки порока

В облике прекрасном

Сделают любовника задумчивым

А мужа — безумным.

Тем временем ее Дом красоты Валазе превратился в Дом красоты Хелены Рубинштейн.

Именно так она стала действовать, когда ее бизнес расширился от одного крема до длинной линии кремов, косметики и других косметических средств. Хотя она любила фотографироваться в длинном белом халате лаборанта, смешивая средства для умывания с помощью ступки и пестика на своей «кухне», она обладала гением создания косметических коллажей. Вместо этого «первая леди науки красоты», как она сама себя впоследствии называла, часто брала чужие творения, предлагая, если они настаивали, небольшой гонорар, и продавала их под своей маркой. Как отмечает Патрик О'Хиггинс, она была «виртуозным адаптером» и торговцем чужими идеями.

Это не означает, что она не была ответственна за некоторые выдающиеся инновации в области мерчандайзинга. Например, она первой решила, что кожа может быть разделена на «типы» — «сухая», «жирная», «комбинированная» и «нормальная». Это означает, что существует четыре вида кремов. Она также решила, что для каждого типа кожи необходимо как минимум три разных крема: один для утра, один для дня (и как основа под макияж) и один для ночного применения. (Крем Valaze стал ее утренним, или «пробуждающим», кремом.) Она также начала видеть, как ее «видение» расширяется в мировом масштабе.

К 1905 г. она была готова расширить свою деятельность в Лондоне, где ее преследовал мужчина по имени Эдвард Титус, который влюбился в нее, но за которого она так и не решила выйти замуж. Через год в Париже открылся еще один Дом красоты Хелены Рубинштейн, который сразу же стал пользоваться успехом, и яркая молодая бизнес-леди влилась в блестящий довоенный мир Мисии Серт, Марселя Пруста, Жана Кокто, Гертруды Стайн, Андре Жида, Джеймса Джойса, художников Пьера Боннара, Жана Эдуарда Вюйара, Рауля Дюфи, Поля Эллеу и Пабло Пикассо, а Пуаре и Шанель шили для нее платья.

К 1914 году, обеспокоенная приближающейся войной в Европе и к тому времени уже будучи замужем за Титусом, который был американским гражданином, а также каким-то образом успев родить двух сыновей, она была готова переехать в Нью-Йорк, где ей посоветовали лучшие в городе многоквартирные дома, построенные вдоль Центрального парка, Вест-Энд-авеню и Риверсайд-драйв. Она сразу же оценила эти районы — «слишком еврейские» — и остановилась на доме на Сорок девятой улице. Ее семья заняла верхний этаж, а на двух нижних этажах она открыла первый в США Дом красоты Хелены Рубинштейн.

После короткого участия Америки в Первой мировой войне страна была готова к появлению человека с предпринимательскими способностями Хелены Рубинштейн. Запрет на продажу алкоголя пробудил в стране чувство веселья и озорства. Женщины, которые еще пять лет назад и мечтать не могли об этом, теперь потягивали коктейли на публике. Они также ввинчивали сигареты в длинные лакированные держатели и прикуривали. Все говорили о Зигмунде Фрейде, а секс вышел из спальни в гостиную и бар «спикизи». Начиналось головокружительное десятилетие 1920-х годов, Эпоха чудесных глупостей, когда подолы взлетали вверх, а декольте опускалось вниз. До войны косметикой пользовались только «быстрые» женщины, но теперь каждая женщина моложе пятидесяти лет хотела, чтобы ее считали немного быстрой, и женщины красили губы и брови, румянили щеки и колени, блестели ногти на руках и ногах, а благодаря «Седьмой авеню» женщине больше не нужно было быть богатой, чтобы быть модной.

Первая оценка американских женщин Хеленой Рубинштейн была столь же суровой, как и австралийских. «Первое, на что я обратила внимание, — писала она, — это белизна женских лиц и странный сероватый цвет губ. Только их носы, сиреневые от холода, казались выделяющимися». Конечно, это было в январский день 1915 года, когда ни одна жительница Нью-Йорка не могла выглядеть наилучшим образом, но к концу войны Хелена Рубинштейн была готова выпустить целую линию помад, румян и пудр для устранения белизны и серости, а вместе с ней и вся индустрия моды — да что там, вся индустрия развлечений, от Бродвея до Голливуда, — была готова к этому.

С самого начала, хотя Хелена Рубинштейн и не хотела этого признавать, ее американская клиентура состояла в основном из еврейских женщин, вырвавшихся из кокона нищеты Ист-Сайда в новый мир веселья, свободы и достатка. Вот и она, в конце концов, была одной из них — успешной еврейской женщиной, гордо размахивающей, как знаменем, своим безошибочно еврейским именем. Елена Рубинштейн тоже выбралась из гетто. Она помнила, как это было. Ей было не все равно. В своем очень индивидуальном стиле рекламы — «Я, Хелена Рубинштейн...» — она говорила об этом женщинам. Христианки, заботящиеся о красоте, покупающие косметику в магазинах Best's, De Pinna, Lord and Taylor, могли остаться верны Элизабет Арден[18], которая стала главным конкурентом Хелены Рубинштейн и чья линия Blue Grass предполагала лошадиность и твид. Но высококлассные еврейские женщины, совершавшие покупки в Saks и Bergdorf-Goodman, в следующем поколении станут поклонницами Хелены Рубинштейн и ее таинственного Crème Valaze.[19] А все потому, что ее название продукта звучало так хорошо, так удивительно по-европейски.

Многие указатели на проспекте, ведущем из гетто Нижнего Ист-Сайда в американский средний класс, были, конечно, адресами. Но к началу 1920-х годов адреса были кодифицированы до такой степени, что по адресу человека можно было почти точно определить его положение в жизни. Например, в Нью-Йорке Верхний Ист-Сайд с шестидесятых по семидесятые годы прошлого века был в основном уделом богатых христиан. Дальний север принадлежал богатым немецко-еврейским банкирам: на углу Пятой авеню и Девяносто второй улицы стоял ренессансный замок Феликса Варбурга, кварталом дальше находился особняк Отто Кана, еще несколькими кварталами ниже жили Адольф Левисон и Джейкоб Шифф, и так далее.

Вест-Сайд стал в значительной степени русско-еврейским, но особого рода. Большие квартиры вдоль Центрального парка и Вест-Энд-авеню были дорогими и роскошными, но они привлекали несколько показной круг семей — например, новых богачей, королей швейной промышленности, и нескольких главарей преступного мира, включая Мейера Лански. Эти районы также облюбовали люди шоу-бизнеса — бродвейские продюсеры, агенты, владельцы театров; еврейские исполнители, композиторы, писатели, декораторы, музыканты, певцы (в том числе Софи Такер), комики (в том числе Фанни Брайс, Эдди Кантор, Эл Джолсон). Все это были успешные люди, но они были людьми высокого класса и вели перевернутую жизнь театральных деятелей. В то же время для солидных, респектабельных и честных представителей среднего класса не было места лучше, чем Бронкс.

Сегодня трудно представить, что когда-то Бронкс считался очень правильным еврейским адресом. Но для русско-еврейской семьи 1920 г. проделать путь до Бронкса с возможной промежуточной остановкой на несколько лет в бруклинском районе Браунсвилл, где проживало больше представителей рабочего класса, было символом того, что она уже приехала, причем не только в этом смысле. Еще в 1903 г. один идишский писатель, посетивший Бронкс, назвал его «прекрасным районом... пригородом, где есть солнце, воздух и более дешевая арендная плата... Посмотрите, — призывал он своих читателей, — Бронкс становится нашим новым гетто». Через несколько лет, в 1912 г., британский писатель Арнольд Беннетт посетил Ист-Сайд и Бронкс и уловил разницу:

«В определенных слоях и группах общества Ист-Сайда художественные и интеллектуальные вещи постигаются с интенсивностью эмоций, невозможной для англосаксов... Бронкс — это другое. Бронкс начинает все заново, на более ранней стадии, чем искусство, и начинает лучше. Это место для тех, кто понял, что физическая праведность должна быть основой всего будущего прогресса. Это место, куда притягиваются здоровые люди, и где здоровые люди выживают».

Другими словами, Бронкс был районом, где иммигрант мог начать все сначала, забыть, по возможности, о трудностях первого старта на Хестер-стрит — не местом, где можно устраивать арендные забастовки и демонстрации, торговаться с продавцом о цене сигов на его тележке, а местом, где можно быть «праведным», пригодным и благообразным, сделать еще один шаг к американизации, ассимиляции. И еще один момент, связанный с Бронксом, который Беннетт, возможно, упустил, — эмоционально-психологический: Бронкс — единственный из пяти районов Нью-Йорка, который не расположен на острове. В своем пути к свободе русские евреи перепрыгивали с острова на остров — из замкнутого европейского гетто в Англию, на остров Эллис, в нижний Манхэттен. Но когда они добрались до Бронкса, они впервые твердо встали на землю американского материка.

Конечно, Бронкс состоял из большого количества недвижимости, и не вся она была одинаково желанной. Двигаясь с востока на запад, вы шли от нищей Тиффани-стрит через районы, которые становились все лучше, пока не достигали Индепенденс-авеню и богатства в Ривердейле, где находился особняк мэра и где жил Тосканини. Тем временем примерно в центре района бульвар Спидвей и Конкурс были переименованы в Гранд Конкурс. Эта великолепная восьмиполосная магистраль, проложенная с севера на юг в 1914 году, была создана градостроителем Луи Риссом, вдохновением для которого послужила Авеню Елисейских полей в Париже. К 1920-м годам перекресток Фордхэм-роуд и Гранд-Конкурс превратился в крупный транспортный узел, деловой и общественный центр Бронкса с магазинами, банками, ресторанами и театром «RKO Fordham». Дальше по Grand Concourse возвышались многоквартирные дома, а рядом с ним располагался парк Джойса Килмера, где мамы могли гулять с детьми в колясках, сидеть на скамейках и сплетничать под большими тенистыми деревьями.

Но кульминацией строительства Grand Concourse стало завершение в 1923 г. строительства отеля «Concourse Plaza», первого отеля в Бронксе, спроектированного как выставочный центр. На церемонии открытия выступил губернатор Альфред Э. Смит, а районная газета «Бронкс Таблоид» заявила, что отель «позволит светской жизни района собираться в роскошном окружении, соответствующем его престижу шестого по величине города страны». Все важные политические ужины округа проводились именно здесь, в сверкающем бальном зале с позолоченными перилами балконов и огромными хрустальными люстрами, подвешенными к потолкам высотой 28 футов. В столовой французский шеф-повар неравнодушен к изысканным меню, включавшим «турнедос Россини» и — смело для еврейского квартала — термидор из лобстера, хотя большинство жителей Grand Concourse были евреями во втором поколении, отказавшимися от ортодоксальных предписаний своих родителей.

Вестибюль и общественные помещения отеля были излюбленными местами встреч звезд нью-йоркской команды «Янки» со стадиона «Янки», расположенного всего в трех кварталах, а также политиков и бизнесменов Бронкса с их женами. Каждая еврейская девушка Бронкса мечтала выйти замуж в «Concourse Plaza», сыграв самую лучшую свадьбу, которую только можно было купить за деньги, а еврейские матери обещали своим маленьким мальчикам, что если они будут хорошо себя вести, то именно здесь пройдет их бар-мицва. К 1920-м годам еврейские семьи, жившие вдоль Grand Concourse, не имели ничего общего с семьями с Вест-Энд-авеню, работавшими в индустрии моды и развлечений, которые вели жизнь по принципу «здесь — сегодня, завтра — там». Напротив, это были солидные «белые воротнички» — врачи, юристы, дантисты, бухгалтеры, педагоги, фармацевты, государственные служащие — новая русско-еврейская буржуазия Америки.

Многие из них были выпускниками нью-йоркского Сити-колледжа. В начале 1900-х годов Сити-колледж стал еще одним способом бегства из Нижнего Ист-Сайда, но то, что он это сделал, было связано со многими противоречиями и аномалиями. Во-первых, Сити-колледж не был расположен вблизи того места, которое можно было бы назвать «еврейским районом». Он находился не в Бруклине, не в Бронксе, не в Вест-Сайде. Он находился на углу Лексингтон-авеню и Двадцать третьей улицы, рядом с фешенебельным парком Грамерси, и даже на новом метро было не так-то просто добраться до центра города с улиц Ривингтон или Гранд. Городской колледж не ставил перед собой задачу стать еврейским колледжем. Изначально он также не ставил перед собой задачу американизации или гомогенизации иностранцев. Два сменявших друг друга президента, Гораций Уэбстер и Александр Уэбб, были не только христианами, но и бывшими выпускниками Вест-Пойнта, еще с тех времен, когда Вест-Пойнт был совсем не гостеприимен к евреям. Кроме того, Уэбстер и Уэбб заложили традицию полувоенного управления учебным заведением, что должно было отталкивать молодых иммигрантов из полицейских штатов.

Во многих отношениях Сити-колледж занимал враждебную позицию по отношению к еврейским студентам. Например, евреям изначально было запрещено вступать в студенческие братства, что навсегда отвратило Бернарда Баруха, выпускника Сити-колледжа 1889 года. Поэтому трудно сказать, почему и как Сити-колледж сумел завоевать глубокую привязанность, почти страстную преданность еврейских иммигрантов. Тем не менее, это так. Для еврейской матери сказать, что ее сын учится в Сити-колледже, означало носить знак огромной гордости. Для самих молодых иммигрантов к началу 1900-х годов Сити-колледж стал ярким символом, как выразился один из выпускников, «паспортом в высшую и облагороженную жизнь». Страсти, которые Сити-колледж будоражил в груди своих выпускников, были сродни родительской преданности ребенку с серьезными отклонениями.

Его преподаватели были в большинстве своем посредственны. Физическое здание не отличалось ни красотой, ни вдохновением. Внешний вид был обшарпанным, интерьеры — мрачными, сантехника — примитивной, парты и стулья — шаткими и расшатанными, библиотека — неухоженной и несовременной. Ко всему прочему, Сити-колледж был даже не настоящим колледжем, а скорее комбинацией средней школы и колледжа. Например, если мальчик закончил гимназию, он мог сдать вступительные экзамены в Сити-колледж, и, если его проходной балл составлял 70, он мог быть принят в колледж как «недоучка». Затем, в течение года обучения на первом курсе, он должен был вместить в один год четыре года обучения в средней школе. Аналогично, если он закончил один год средней школы, он также мог подать заявление на зачисление на первый курс, и, если его экзаменационные оценки были достаточно хорошими, он мог быть принят на первый курс. Естественно, такая система подразумевала высокую текучесть кадров среди студентов, и если сотни молодых людей поступали в Сити-колледж на первый и второй курс, то через четыре-пять лет в выпускном классе оставалось всего два-три десятка человек. Выпускной класс 1906 года был типичным. В этом году его окончили сто сорок человек. Более тысячи поступили на первый и второй курс четырьмя-пятью годами ранее. Такой высокий уровень отсева означал и то, что конкуренция за успех была особенно острой. Городской колледж представлял собой курс выживания. Возможно, именно поэтому он вызывал столь горячую преданность у тех относительно немногих молодых людей, которые действительно его заканчивали, и именно поэтому он наделял своих выпускников почти мистической верой в то, что они принадлежат к привилегированной и особой категории избранных. Не школа и не ее преподавательский состав вдохновляли своих еврейских студентов. Вдохновляли сами студенты.

В 1880-1890-х годах к немногочисленным немецко-еврейским студентам, обучавшимся в Сити-колледже, присоединилась лишь небольшая горстка русско-еврейских юношей. Но с наступлением нового века слух о возможностях Городского колледжа начал распространяться. К 1903 году более семидесяти пяти процентов студентов Сити-колледжа составляли евреи, большинство из которых были сыновьями русских иммигрантов, а в выпускном классе 1910 года из 112 выпускников по меньшей мере 90 были евреями. Наконец, после Первой мировой войны, когда еврейские солдаты, повидавшие мир, вернулись домой, решив добиться большего в своей жизни, чем их родители, а также благодаря кредитам на обучение, Сити-колледж стал практически полностью еврейским учебным заведением. К тому времени, конечно, ограничительные положения, запрещающие евреям вступать в братства, потеряли смысл.

Кроме того, к тому времени значительно повысились академические стандарты Сити-колледжа и качество образования. Возможно, это был не совсем Гарвард или Колумбия, но близко к тому. И все это, вероятно, благодаря не столько усилиям администрации или преподавателей, сколько рвению и энтузиазму самих студентов, их стремлению влиться в американский мейнстрим.

8. МЕНЕСТРЕЛИ И ИХ МУЗЫКА

В 1919 году Ирвинг Берлин принял решение, которое сделало его миллионером, хотя в тридцать один год он уже был вполне благополучным молодым человеком. Он вышел за дверь работавшего на него музыкального издательства, для которого он с бешеной скоростью сочинял популярные песни и получал небольшие гонорары от продаж нотных изданий, и больше никогда туда не возвращался. Вместо этого он намеревался создать собственную музыкально-издательскую фирму «Irving Berlin, Inc.» для продажи своих песен.

История песенного творчества полна горьких историй о композиторах, написавших чрезвычайно популярные песни, даже ставшие классикой, но продавших права на них за гроши, умерших в нищете и похороненных на поле горшечника. Например, Джону Филипу Соузе за «Звезды и полосы навеки» якобы заплатили всего девяносто долларов. За «When You Were Sweet Sixteen» Джимми Торнтону заплатили тридцать пять долларов. А такие старые любимые песни, как «The Stories That Mother Told Me», появились в те времена, когда Гарри фон Тильцер и Энди Стерлинг продавали свои песни на Юнион-сквер по цене от двух до пяти долларов за штуку.

Но в музыкальном мире есть и более вдохновляющие истории, например, история миссис Кэрри Джейкобс Бонд, отважной чикагской домохозяйки, чей муж внезапно умер, оставив ее вдовой с маленьким сыном на руках. Сын устроился на работу по продаже газет, и миссис Бонд, всегда считавшая себя музыкальной натурой, решила попробовать себя в написании песен. Она писала песню за песней, отправляла свои композиции в издательство за издательством, но все они были единодушно отвергнуты. В конце концов, она решила издать их сама и, взяв двести долларов у друга и триста долларов из собственных сбережений, принялась за дело, сидя за кухонным столом. Так случилось, что одной из песен, над которой она работала в то время, была тоскливая, сентиментальная баллада «Конец идеального дня». При попытке выпустить песню на рынок у нее не хватило денег, чтобы заплатить печатнику, но она смогла занять еще пятнадцать сотен долларов у своего врача, который жил на соседней улице, пообещав ему выплатить часть прибыли, если таковая будет получена. Песня «The End of a Perfect Day» стала одной из самых продаваемых песен всех времен, и за первые пятнадцать лет было продано беспрецедентное количество экземпляров — пять миллионов, и к тому времени только ее врач заработал более ста тысяч долларов на своих инвестициях. Песню пели на свадьбах и на похоронах, в церковных хорах и на концертных площадках, ее переводили и записывали на всех языках, включая урду. Она до сих пор хорошо продается и ежегодно приносит неплохую сумму в наследство ее автору. Именно по пути Кэрри Джейкобс Бонд решил пойти Ирвинг Берлин.

Он родился в 1888 году в русской деревне Темум[20], которой больше нет, младшим из восьми детей. Поскольку ему было всего четыре года, когда его семья эмигрировала в Америку, у него не осталось никаких четких воспоминаний о старой стране, кроме одного: как он лежал на одеяле у дороги и смотрел, как его дом вместе с остальным городом сгорает дотла. О последовавшем затем отъезде семьи в Америку он вообще ничего не помнит.

Возможно, потому, что он был самым младшим в такой большой семье, он был довольно одиноким и замкнутым ребенком. По-видимому, он был не самым нянькой в семье, а тем, кого больше всего обделяла вниманием его занятая мать. В школе он учился неаккуратно, и даже городской колледж не привлекал его. Однако он научился плавать традиционным способом — его бросили в Ист-Ривер несколько ирландских юношей постарше — и стал настолько искусен в этом деле, что довел до совершенства один маленький трюк. В импровизированных бассейнах, созданных на заброшенных причалах Ист-Сайда, детям разрешалось плавать группами по пятьдесят человек в течение пятнадцати минут. Затем спасатель давал свисток, после чего все пловцы должны были выходить из бассейна, чтобы освободить место для следующей группы. Однако Исидор Бейлин разработал тактику, согласно которой при звуке свистка он погружался под воду и оставался под ней до тех пор, пока в бассейн не заходила следующая группа — это занимало три-четыре минуты. Затем он всплывал и продолжал плавание, оставаясь незамеченным. Он стал настолько хорошим пловцом, что однажды проплыл до Бруклина и обратно. Единственным его талантом в детстве было пение: он обладал приятным голосом сопрано и любил петь. Его кумиром стал Джордж М. Кохан, которого каждый еврейский мальчик той эпохи просто принимал за еврейского композитора и исполнителя.

В возрасте четырнадцати лет Иззи Бейлин без особых причин сбежал из дома. По всей видимости, его не очень-то и хватились, потому что убежал он не очень далеко — всего на несколько кварталов, на Бауэри. В те времена Бауэри не обладал той аурой трущоб, которая присуща ему сегодня. На самом деле, он был почти гламурным. Это был Бродвей Нижнего Ист-Сайда, заполненный барами, ресторанами и ночными клубами, где предлагались развлечения в стиле водевиля. Это была эпоха, когда «трущобы» были популярным развлечением для верхнего города, когда дебютантки и их сопровождающие одевались в самую потрепанную одежду и спускались на Бауэри, чтобы узнать, как живет другая половина, и получить удовольствие от общения с игроками, гангстерами и прочими обитателями Ист-Сайда. За счет трущоб и постоянных клиентов бары Бауэри делали процветающий бизнес. Иззи Бейлин решил, что сможет зарабатывать на жизнь, выступая в барах Бауэри в качестве «бускера».

Бускеры — это вольнонаемные артисты, которые ходили из бара в бар, пели песни, танцевали, исполняли комедийные номера, а затем передавали шляпу за гроши посетителям. В удачную ночь бускер мог заработать до доллара, что в районе, где пирог с бифштексом стоил пять центов, а комната в пансионе — четверть ночи, было достаточно, чтобы обеспечить себя едой и жильем и даже немного заработать на булавку. Некоторое время Бейлин работал в качестве своеобразной собаки-поводыря у слепого бродяги по прозвищу Слепой Сол. Он сопровождал слепого Сола в его певческих обходах баров, иногда составляя с ним дуэт, и получал за это долю от выручки слепого Сола. В течение короткого времени он также пел — за пять долларов в неделю — в составе странствующей водевильной труппы, которая называла себя «Three-Keatons-Three». Там была Ма Китон, которая играла на саксофоне. Па Китон выступал с комедийными номерами, а их ребенок, Бастер Китон, был комическим реквизитом, который вызывал смех, когда родители швыряли его туда-сюда по сцене.

Однако с точки зрения дальнейшей карьеры Иззи Бейлина наиболее значимым стало его трудоустройство в качестве поющего официанта в баре «Pelham Cafe» на Пелл-стрит, в самом центре Китайского квартала. Кафе «Пелхэм» имело совершенно ужасную репутацию. Начнем с того, что Чайна-таун, полный «зловещих восточных типов», опиумных притонов и тонг-войн, считался одним из самых опасных районов города, где полиция постоянно разоряла наркоманские группировки и пыталась раскрыть периодические непонятные перерезания горла. В центре всей этой неприглядной деятельности находилось кафе Пелхэм, известное широкой публике не под своим официальным названием, а под еще более неприглядным прозвищем «Nigger Mike's». Считалось, что «У черномазого Майка» — излюбленное место обитания всех самых отъявленных преступников и самых ярких и популярных проституток. В задней комнате «Ниггера Майка», как утверждали, проводились незаконные азартные игры, курился опиум и еще бог знает что. Именно неблагоприятная репутация «Ниггера Майка» и его предполагаемой «задней комнаты» (которой на самом деле не существовало) сделала его одним из самых востребованных мест в городе. Естественно, что «ниггер Майк» Солтер, управлявший этим заведением, ничего не делал для того, чтобы воспрепятствовать росту дурной славы своего заведения. А Майк Солтер, между тем, был вовсе не негром, а русским евреем, за смуглый цвет лица получившим это прозвище, против которого он совершенно не возражал. Более того, оно усиливало теневой имидж его салуна, который был его главной визитной карточкой.

Песни, которые Иззи Бейлин пел, работая поющим официантом в ресторане «Nigger Mike's», были пастишем. Как и Хелена Рубинштейн, он проявил себя как искусный адаптатор. Некоторые из них были просто популярными песнями того времени — «Дорогая старушка», «Ида, сладкая, как яблочный сидр», «Милая Аделина». Но иногда, для разнообразия, он добавлял к известным песням новые, немного нестандартные тексты, а также предлагал несколько мелодий, которые он просто сочинял в голове. В доме Ниггера Майка стояло потрепанное пианино, и, в свободное от работы время, он старательно набирал на клавиатуре эти новые песни, хотя, не умея читать и писать, он не знал, как записать свои мелодии в виде нот. В сущности, он так и не овладел игрой на фортепиано. Спустя годы, когда Ирвинг Берлин стал одним из самых популярных композиторов Америки, незнакомые люди были шокированы, узнав, что он умеет играть только в одной тональности «до диез» и никогда не учился ни читать, ни записывать музыку.

В то же время именно во время пения в ресторане Nigger Mike's Иззи Бейлин впервые столкнулся со славой. Принц Луи Баттенбергский приезжал в Нью-Йорк, и, судя по всему, дурная слава о салуне «Ниггер Майк» докатилась до Европы. Одной из достопримечательностей, которую принц хотел увидеть в городе, было знаменитое кафе Чайна-тауна. Сам Ниггер Майк не знал, как вести себя с таким именитым клиентом, и, когда принц и его спутница прибыли, он объявил, что выпивка будет за счет заведения. Когда принц собрался уходить, он поблагодарил хозяина, а затем дал чаевые поющему официанту. Бейлин, решив, что и он должен выглядеть таким же гостеприимным, как его хозяин, вежливо отказался от чаевых. Репортер Герберт Байярд Своуп, ставший впоследствии редактором газеты «New York World», освещавший визит принца Луи, решил, что это забавная история: официант-еврей-иммигрант, который отказывается от чаевых приезжего немецкого принца. Так имя Иззи Бейлина появилось в газетах на следующее утро.

Однако эта дополнительная реклама заведения нисколько не расположила Иззи Бейлина к Ниггеру Майку, который, когда был пьян, отличался ужасным нравом. Однажды вечером, когда Бейлин по долгу службы должен был следить за кассой, он задремал над полуоткрытым ящиком. Ниггер Майк застал его за этим занятием и без промедления уволил.

Но ему не составило труда найти другую работу, и в настоящее время он исполнял свои песни и пародии в другом баре — «У Джимми Келли» на Юнион-сквер. По внешнему виду он мало чем отличался от «Ниггера Майка», но находился по чуть более выгодному адресу и привлекал клиентов более высокого класса. Именно здесь Иззи Бейлин вместе с другом-пианистом Ником Николсоном, который знал человека, умевшего наносить ноты на нотную бумагу, написал песню «Мари из солнечной Италии», которая, по их мнению, была достаточно хороша, чтобы попытаться ее опубликовать. Они отнесли свою композицию музыкальному издателю Джозефу Стерну, который сразу же принял ее. В 1907 г. песня получила небольшую популярность в мюзик-холлах. Доход автора текста составил тридцать семь центов, а на нотах впервые появилась надпись «Слова И. Берлина».

Как Бейлин превратился в Берлина, навсегда останется загадкой даже для самого композитора. Возможно, это была ошибка нерадивого издателя. А может быть, это была вина самого Бейлина, ведь, по его собственному признанию, в идишском говоре Нижнего Ист-Сайда его фамилия звучала как «Берлин». Позже, когда скромное «И. Берлин» превратилось в Ирвинга Берлина, это была заслуга самого Берлина. Он решил, что и Исидор, и Израиль — его ивритское имя — звучат «слишком по-иностранному». Ирвинг звучит «более по-американски». Как бы то ни было, Джозеф Стерн воспользовался новым именем, назвав первую песню Берлина «про итальянскую девочку, написанную русским мальчиком, названную в честь немецкого города».

За «Мари» последовали еще две не слишком выдающиеся песни — «Queenie, My Own», написанная совместно с бродячим пианистом у Джимми Келли, и «The Best of Friends Must Part», которую Берлин написал в одиночку. Но именно с юмористическим куплетом под названием «Дорандо» Ирвинг Берлин почти случайно попал на «Аллею жестянщиков» (Tin Pan Alley), как назывался район вокруг Западной тридцать девятой улицы и Бродвея, где располагались офисы крупных музыкальных издательств. Песня «Дорандо» была заказана за десять долларов одним из исполнителей песен и танцев в ресторане «Kelly's», который хотел исполнить комический номер с итальянским акцентом об итальянском марафонце по имени Дорандо, который только что проиграл американскому индейцу по имени Лонгбоат. Берлинский куплет был посвящен итальянскому парикмахеру, который поставил на Дорандо все свои сбережения и, конечно же, проиграл. Но тот не выполнил условия сделки и отказался платить за заказ, и тогда Берлин отнес свои слова в офис легендарного в то время издателя Теда Снайдера.

По какой-то причине он был сразу же принят в кабинете великого человека, хотя у него даже не было предварительной записи, и прочитал свой стих. «Ну что ж, — сказал Снайдер, выслушав его, — полагаю, у вас есть мелодия к этому стиху». На самом деле у Берлина ее не было, но он быстро соврал и сказал: «Да». Затем Снайдер повел его по коридору в кабинет аранжировщика с указанием, что Берлин должен спеть свою мелодию для аранжировщика. Каким-то образом между кабинетом Снайдера и кабинетом аранжировщика Берлину удалось сочинить в голове несколько нот к словам, и родилась полноценная песня.

В течение следующих трех лет большая часть работ Ирвинга Берлина была связана со Снайдером или одним из его композиторов. Хотя за этот период появилось около сорока пяти новых песен Берлина, ни одна из них не является сегодня особенно запоминающейся, хотя многие из них, например, «Yiddisha Eyes», были любимыми в мюзик-холле того времени. За свою работу в офисе Снайдера Берлин получал комфортную для 1910 года зарплату в размере двадцати пяти долларов в неделю, плюс роялти от продаж нот каждого нового названия. Но только в 1911 г., когда он начал писать собственную музыку и тексты, не прибегая к услугам коллег, он стал обретать себя. Его первым большим хитом в том году стала песня «Alexander's Ragtime Band», которая оставалась популярной долгие годы и, казалось, стала славной увертюрой к грядущей эпохе джаза. Ему было всего двадцать три года.

Стали появляться песни Ирвинга Берлина, которые до сих пор поют в студенческих общежитиях, ночных клубах, пивных и на концертных площадках по всей стране: «Я хочу вернуться в Мичиган», «Как я ненавижу вставать по утрам», «Он собирает регтайм», «Красивая девушка похожа на мелодию» — теперь обязательная фоновая музыка для каждого конкурса «Мисс Америка», и так далее, и так далее. Что появилось первым — текст или мелодия? Это может произойти в любом случае. Генезис песни «I Want to Go Back to Michigan» заключался в том, что Берлин просто играл в своей голове куплет «Oh, how I wish again/That I was in Michigan». Это место, кстати, он никогда не посещал, когда писал песню в 1917 году.

Теоретики и историки музыки не устают разбирать и анализировать музыку Ирвинга Берлина, искать формы и ранние влияния, которые могли сформировать его талант. Это нелегкая задача, поскольку, помимо огромного количества сочинений, разнообразие форм и настроений Берлина поражает воображение. Он писал простые любовные песни («What'll I Do»), рэгтаймовые романсы («Everybody's Doin' It»). Он писал сентиментальные баллады («I Lost My Heart at the Stagedoor Canteen») и патриотические марши («This Is the Army, Mr. Jones»). Он писал грустные и веселые песни, джазовые композиции и романтические вальсы. Теоретики утверждают, что в музыке Берлина слышны отголоски других культур — например, негритянские спиричуэлс, что интересно, поскольку Берлин практически не был знаком с этим жанром. Другие считают, что в музыке Берлина есть связь со старыми народными песнями на идиш, хасидскими песнопениями и даже древней сефардской литургической музыкой из синагог Испании XIV века — все это маловероятные источники его вдохновения.

Возможно, и в этом случае музыку Ирвинга Берлина лучше всего воспринимать как пастиш — соединение того и другого, всего того, что входило в опыт американского плавильного котла. Многие его песни имеют еврейскую тематику, но он также писал песни с итальянской, французской, немецкой, ирландской, испанской, черной и американо-индейской внешностью. Нельзя назвать «еврейским» композитором человека, который отмечал главные христианские праздники Америки песнями «Белое Рождество» и «Пасхальный парад», а также славил саму Америку песней «Боже, благослови Америку», настолько популярной, что она стала практически вторым национальным гимном — до такой степени, что многие американцы считают ее государственным гимном. Как сама Америка, так и творчество Ирвинга Берлина, превратились если не в плавильный котел, то в салат из этнических влияний и традиций. Его песни настолько прочно вошли в американскую идиоматику, что их нелегко перевести на иностранные языки. Даже в Англии слушатели с трудом понимали песни Берлина — «What'll I Do», например, вызвала недоумение у англичан, которые задавались вопросом о значении слова «whattle». Что касается стиля Берлина, то лучшим прилагательным для него является «американский». Его современник и главный конкурент на песенном поприще Джордж Гершвин называл его «американским Францем Шубертом», но это несколько не соответствует действительности. Гарольд Арлен как-то сказал, что песни Берлина «звучат так, как будто они родились такими — дарованы Богом, а не написаны!». А Джером Керн, которого попросили определить место Ирвинга Берлина в американской музыке, ответил: «Ирвингу Берлину нет места в американской музыке. Он и есть американская музыка». И самое удивительное, что родился он в России.

Когда он покинул фирму Теда Снайдера и основал собственную компанию «Ирвинг Берлин, Инк.», он не только сделал шаг, который сделал его очень богатым человеком, но и перешел в русло американской системы свободного предпринимательства и исполнил мечту каждого американца — стать собственным боссом.

Тем временем на протяжении 1920-х годов в американском развлекательном бизнесе появлялись новые русско-еврейские имена и лица — певцы, актеры, комики, композиторы, лирики, танцоры. Их имена многочисленны: Теда Бара (Теодосия Гудман), Джек Бенни (Бенджамин Кубельский), Фанни Брайс (Фанни Борах), Гарри Гудини (Эрих Вайс), Эл Джолсон (Аса Йоэльсон), Софи Такер (Соня Калиш), Джордж Бернс (Натан Бимбаум), Эдди Кантор (Израэль Ицковиц), Либби Холман (Катерина Хольцман) — это лишь начало длинного и внушительного списка людей, в той или иной форме обративших свой талант к исполнительскому искусству. Почему восточноевропейские евреи так рвутся в шоу-бизнес? Объяснить это довольно сложно.

Начать с того, что, учитывая тягу большинства еврейских иммигрантов к солидной американской «респектабельности», к Grand Concourse через Сити-колледж, шоу-бизнес никак не считался респектабельной американской профессией. Артисты и другие театральные деятели занимали на статусной лестнице место лишь на ступеньку выше проституток и сутенеров. Более того, если для большинства уважающих себя американцев шоу-бизнес был низким призванием, то для большинства правомыслящих и благочестивых евреев он был еще более низким призванием. Раввины осуждали театр как форму поклонения идолам, а ивритское выражение «мошав лецим», означающее «место презрения», часто использовалось в России как синоним театра, а первый псалом предупреждал: «Блажен человек, который не ходит по пути нечестивых, не стоит на пути грешников, не сидит на месте презрения». Слово letz, или «презритель», часто использовалось для обозначения актера.

Конечно, здесь необходимо учитывать традиции идишского театра. В то же время, если театр на идиш был интересен как зрелище, то люди, связанные с его постановкой, были малоуважаемы, и хотя театр на идиш был перенесен в Нижний Ист-Сайд, он никак не может объяснить тот огромный всплеск таланта шоу-бизнеса, который появился у еврейских иммигрантов в США. В России также существовала традиция балаганов — уличных шутов, жонглеров, скрипачей, но балаган был фигурой презрения и насмешек, он был немногим лучше нищего, органного шлифовщика с обезьяной, слепого с чашкой. И все же, будучи поющим официантом, Ирвинг Берлин стал американским бадченом, так же как Эдди Кантор — пел, рассказывал анекдоты и имитировал их на свадьбах и бар-мицвах — тем самым открыл себя как комик.

Тем не менее, это не дает удовлетворительного объяснения феномену американских евреев в шоу-бизнесе. Можно, конечно, предположить, что отчасти это объясняется тем, что, как только евреи освободились от оков бедности и дискриминации, огромные залежи талантов, которые были вынуждены скрывать в старой стране, открылись в новой, и вместе с этим пришло стремление к большему, чем респектабельность, — к достижениям, признанию и славе, к имени в огнях Бродвея, к возгласам и аплодисментам публики. Но амбиции не всегда приводят к славе и не всегда сопутствуют театральному таланту.

Однако верно и то, что к 1920-м годам значительная часть деловой части шоу-бизнеса находилась в руках евреев. Многие легендарные продюсеры и импресарио на Бродвее, такие как Билли Роуз (Уильям Розенберг) и Флоренц Зигфельд, были евреями. Евреями были и многие театральные агенты. Сами же театры находились в руках грозных братьев Шуберт — Сэма, Ли и Джейкоба — сыновей сиракузского торговца-иммигранта, которые к 1920-м годам стали для бродвейских шоу-центров тем же, чем Рокфеллеры были для Standard Oil. Все это помогло еврейским артистам найти работу, не опасаясь антисемитизма, и среди тех, кому Фло Зигфельд дала старт карьеры, были Эл Джолсон, Эдди Кантор и Фанни Брайс. Кроме того, к 1920 г. большая часть торговли спиртными напитками, запрещенными законом, находилась в руках евреев, и немалое число «спикизи» и ночных клубов, где могли выступать будущие звезды, также принадлежало евреям. Но все же откуда взялось столько талантов? Как объяснить замечательные песни, которые, казалось бы, не были написаны, а просто «случились», у музыкально необученного Ирвинга Берлина?

Возможно, ответ на этот вопрос кроется в самих улицах Нижнего Ист-Сайда, где театральный талант — или смелая попытка его проявить — мог стать средством выживания. От еврейского ребенка требовались не только смелость и уличная мудрость, но и способность к импровизации, чтобы пережить обычный день издевательств и травли. Если еврейский юноша был небольшого роста и не отличался атлетическим телосложением (как Ирвинг Берлин), то потенциального мучителя часто можно было отвлечь не только кулаками, но и шарканьем мягкой обуви, ловкой мимикой, комедийной сценкой или песней. Отвлекшись на молодого исполнителя, мучитель оказывался обезоруженным и соглашался с шуткой. Взрыв талантов, вырвавшийся из Нижнего Ист-Сайда в 1920-е годы, скорее всего, вырос из искусства самозащиты.

Обнаружив, что может удержать аудиторию, молодой артист обнаруживал, что может продавать свое умение за гроши на улице, или в обшарпанных салунах на Бауэри, или в заведениях спекулянтов Бруклина и Гарлема. Следующим шагом мог стать ангажемент в одном из все более роскошных курортных отелей, таких как Grossinger's и Concord в «поясе Борща» на Катскиллз. Здесь отдыхающие еврейские семьи требовали всевозможных развлечений, когда не загорали в шезлонгах, не ели роскошных блюд и не любовались горными пейзажами. Здесь Мейер Лански открыл несколько приятных и нелегальных игорных салонов, здесь начинающие комики, певцы и актеры оттачивали свои техники и разрабатывали новые номера. В одной из таких гостиниц молодой комик Дэвид Дэниел Каминский, сын бруклинского портного русского происхождения, впоследствии ставший известным под именем Дэнни Кей, был нанят для того, чтобы в дождливые дни устраивать в вестибюле забавные представления, не позволяющие постояльцам покинуть отель. Кроме того, эти еврейские исполнители играли для еврейской аудитории и радовали ее своеобразной еврейской самопародией, которая поколением позже могла бы вызвать недоумение. Например, Фанни Брайс исполняла свои номера с сильным акцентом на идиш — с обилием «ой!» и «ой ве!», которому ей пришлось учиться самой, поскольку в ее семье не было идиш-говорящих. В комедиях Дэнни Кея много внимания уделялось высмеиванию русско-еврейских манер, шибболетов и речевых оборотов — особенно любимой была шутка о новом богатом еврейском бизнесмене с непроизносимым именем, а у братьев Маркс была шутка под названием «Негодяй Сэм, портной». А Софи Такер, завершая свое выступление исполнением песни «Моя еврейская мама», всегда могла зажечь зал. Именно на курортах Катскилла продюсеры и агенты искали свежие таланты, и для исполнителя следующим шагом мог стать водевиль, Бродвей или Голливуд.

Однако в Голливуде ситуация для еврейского исполнителя была несколько иной, чем в Катскилле или даже в Нью-Йорке. Хотя кинобизнес, возглавляемый такими людьми, как Голдвин, Луис Б. Майер, Уильям Фокс, Адольф Зукор, Маркус Лью и братья Уорнеры, стал в значительной степени еврейской индустрией, его национальная аудитория не была таковой. Еврейские шутки и еврейские темы могли быть популярны в «поясе Борща» или даже на Бродвее, но Голливуд, ориентированный на максимально возможные кассовые сборы, снимал тщательно десемитизированные фильмы для христианского большинства. В 1920-е и даже в 1930-е гг. еврейский актер вряд ли получил бы роль романтического героя, если только он был не «похож на еврея», как Джон Гарфилд (Джулиус Гарфайнкл). Отчасти это было связано с тем, что Голливуд в этот период был озабочен созданием вестернов, и предполагалось, что еврейское лицо или телосложение будет выглядеть неуместно в ковбойском костюме. Но существовал и реальный страх бизнеса перед тем, что христианская аудитория будет недоброжелательно относиться к еврейским звездам. Еврейство Теды Бары было тщательно охраняемым секретом, как и тот факт, что мать Дугласа Фэрбенкса была еврейкой. Была проведена тщательная работа по смене имен, в ходе которой Ирвинг Лархайм стал Бертом Ларом, Эммануэль Голдберг — Эдвардом Г. Робинсоном, Полин Ливи — Полетт Годдард и т. д. Одна из самых гениальных перестановок произошла, когда актер по имени Ли Джейкоб стал Ли Джей Коббом. В студийных кастингах использовался эвфемизм «средиземноморский тип», и если актер имел клеймо средиземноморского типа, то хорошие роли в кино ему обычно доставались с трудом. И Рудольфо Валентино, и Кларк Гейбл на ранних этапах своей карьеры с трудом получали роли из-за того, что «выглядели как средиземноморцы», хотя ни один из них не был евреем.

Единственной областью кино, где актеру могло сойти с рук быть евреем, или выглядеть евреем, или где можно было притвориться евреем, даже если он им не был — где быть евреем было даже преимуществом — была комедия, и поэтому не случайно, что некоторые из величайших комиков мира — Эдди Кантор, Джек Бенни, Фанни Брайс, братья Маркс — были евреями, которых Голливуд вскормил до известности. Долгие годы считалось, что величайший кинокомик Чарли Чаплин — еврей. Он должен был им быть, ведь он был таким смешным. Однако, он сошел в могилу, горячо опровергая эти слухи.

Но это интересный комментарий к робости и неуверенности еврейских магнатов Голливуда, которые к 1920-м годам стали самыми влиятельными распространителями массовой культуры в Америке, и, возможно, комментарий к их собственной этнической неловкости или даже откровенному стыду: единственный способ для еврея быть евреем на экране — это играть бродягу, клоуна, жулика или забулдыгу.

И все же следует признать, что роль бесталанного еврея помогла многим ярким молодым евреям пробиться через Нижний Ист-Сайд, выбраться из него и попасть на театральную сцену.

9. КРУПНЫЕ ИГРОКИ

Одним из даров Сэма Голдвина как режиссера был его гений в создании рекламы. Хотя он лично контролировал каждую деталь создаваемых им фильмов — от сценария и монтажа до причесок и макияжа актрис, — больше всего он любил, чтобы его имя, имя его студии, имена его звезд и названия его картин попадали в газеты. Одним из самых громких светских событий эпохи сухого закона стала свадьба в 1927 г. одной из звезд Голдвина, Вильмы Бэнки, и Рода Ла Рока, актера, работавшего по контракту с Сесилом Б. Демиллем. Свадьба была почти полностью срежиссирована и полностью оплачена Голдвином. Он обнаружил мисс Бэнки во время поездки в Будапешт, и после того, как она похудела на двадцать килограммов и нарастила зубы, Голдвин привез ее в Голливуд, чтобы сделать из нее звезду. (В те времена немого кино не имело значения, что она ни слова не говорила по-английски). В процессе работы Голдвин создал миф о том, что она была «венгерской графиней», хотя на самом деле он встретил ее, выходя из трамвая.

Для фальшивой графини было организовано множество предсвадебных приемов, все из которых оплачивал Голдвин. Для проведения обрядов он нанял пастора и выбрал церковь Доброго Пастыря, самую модную католическую церковь в Лос-Анджелесе. Он оплатил услуги хора из пятидесяти голосов, выбрал и оплатил свадебное платье невесты, а также предложил ей фату, позаимствованную из гардероба его студии (мисс Бэнки носила ее в фильме «Темный ангел»). Подружек невесты Голдвин подбирал с учетом их информативности: Милдред Ллойд, Норма и Констанс Талмадж, Норма Ширер, Мэрион Дэвис и Долорес Дель Рио. Луэлла Парсонс, самая влиятельная представительница прессы Голливуда, была почетной матроной. Том Микс прибыл на свадьбу в фиолетовом ковбойском костюме и фиолетовой десятигаллонной шляпе, на фиолетовой карете и четверке с лакеями в фиолетовых ливреях, и едва не украсил собой шоу. Когда все расселись в церкви и зазвучал Свадебный марш, невесты все не было. Она появилась с пятнадцатиминутным опозданием, как и велел Голдвин для большего драматизма.

После церемонии Голдвин устроил грандиозный свадебный завтрак и прием, на протяжении которого нервно спрашивал всех присутствующих: «Воскресенье — законный день? Является ли воскресенье законным днем?» Никто не понимал, о чем идет речь, но у Голдвина была причина для беспокойства, хотя она не имела никакого отношения к законности брака мисс Бэнки с Ла Роком. Похоже, что Ла Рок был вовлечен в неприятную тяжбу по поводу своего контракта с Демиллем, хотя Голдвин выбрал Демилля шафером Ла Рока. Голдвину пришло в голову, что эта несколько необычная договоренность может быть расценена юристами как своего рода сговор между двумя сторонами судебного процесса. Но беспокоиться не стоило, поскольку, как выяснилось, воскресенье — не юридический день.

На приеме было выпито много шампанского, и только когда гости почувствовали, что пора переходить к еде — на длинном столе были разложены огромные окорока, индейки, говяжьи ребра, — они обнаружили, что все яства — это гипсовые имитации, позаимствованные из реквизиторского отдела кинокомпании Goldwyn. Ни одно блюдо не было съедобным. Когда жениху и невесте пришло время уезжать, и новоиспеченная миссис Ла Рок бросила свой свадебный букет, его, по предварительной договоренности, поймала Норма Ширер. Это было связано с тем, что в конце того же года она должна была выйти замуж за Ирвинга Тальберга, главу кинокомпании Metro-Goldwyn-Mayer.

В первые годы своего существования компания Голдвина процветала за счет ряда ныне почти забытых хитовых фильмов. Голдвин нанял красивую оперную звезду Джеральдину Фаррар для участия в фильме «Поворот колеса», и она сняла для него ряд легких романсов. Из Оклахомы Голдвин привез кривоносого комика по имени Уилл Роджерс и представил его в фильме «Смеющийся Билл Хайд». Когда хорошенькая дочь конгрессмена из Алабамы победила на конкурсе красоты, Голдвин заключил с ней контракт и снял ее в фильме «Тридцать в неделю». Ее необычное имя было Таллула Бэнкхед. В качестве сценаристов Голдвин нанимал таких известных в то время людей, как Мэри Робертс Ринехарт, Рекс Бич, Гертруда Атертон и Руперт Хьюз.

Вначале финансирование его фильмов было проблемой, как и для других еврейских продюсеров, и каждый новый фильм оплачивался из доходов предыдущего, что означало, что каждый фильм был очередным броском костей. Крупные коммерческие банки на Востоке не проявляли особого интереса к зарождающемуся кинобизнесу. Он считался слишком рискованным, к тому же здесь присутствовал элемент снобизма и антисемитизма. Почти все восточные банки контролировались состоятельными протестантами, связанными в братство старыми узами с колледжами «Лиги плюща». По негласному джентльменскому соглашению они воздерживались от участия в еврейских предприятиях. Однако в Калифорнии Сэм Голдвин нашел исключение в лице итальянского банкира-католика по имени Амадео Питер Джаннини. В 1904 г. г-н Джаннини создал свой Банк Италии — впоследствии Банк Америки — с явной целью предоставления кредитов мелким фермерам и бизнесменам, особенно итальянским иммигрантам, которые испытывали аналогичные трудности с получением кредитов в таких старых калифорнийских банках, как Crocker, Anglo и Wells Fargo. Джаннини пошел наперекор банковским традициям и ортодоксальной практике, активно привлекая клиентов, а не наоборот, и его банк стал популярным банком «маленького человека». В лице А. П. Джаннини Сэм Голдвин нашел сочувственный прием, и вскоре картины Голдвина стали выпускаться в финансовом партнерстве с банком Джаннини.

Однако вскоре после войны в киноиндустрии начался один из периодических спадов, и у компании Голдвина возникли серьезные проблемы. Он временно исчерпал возможности заимствования в Bank of Italy, и нужно было искать новый источник оборотных средств. Поэтому, когда друзья Голдвина — владельцы бродвейских театров Ли и Джей Шуберты — рассказали ему о человеке, который, по словам Шубертов, обладает сверхъестественным умением делать деньги, Сэм сразу же заинтересовался и попросил привезти этого человека. Предполагаемого финансового гения звали Фрэнк Джозеф Годсол, и, познакомившись с ним, Голдвин сразу же привлек Годсола в качестве партнера. Нехарактерно, но — настолько острой была его потребность в готовых деньгах — Голдвин не предпринял никаких попыток выяснить биографию господина Годсола. В свете того, что должно было произойти, нельзя не задаться вопросом, не был ли Сэм втянут в схему братьев Шуберт, чтобы разорить его, хотя он и считал братьев своими друзьями. Шуберты, конечно, не были его конкурентами, но в то же время популярность кинофильмов сказывалась на кассовых сборах легальных бродвейских театров, на которые Шуберты практически имели монополию. Какой интерес мог быть у Шубертов в помощи испытывающему финансовые трудности кинопродюсеру? И если Фрэнк Джозеф Годсол был таким финансовым волшебником, то почему пронырливые Шуберты не прибрали его к рукам для своей собственной организации? Помимо туманного утверждения о том, что Годсол обладает талантом заставлять деньги расти на деревьях, Шуберты, похоже, не изучили и анкетные данные Годсола.

Джо Годсол был высоким, темноволосым, привлекательным и атлетически сложенным. Он обладал куртуазной континентальной манерой поведения и стилем речи, приобретенными, по его словам, в результате купания в благоухающих водах высшего света Европы. Он вскользь называл имена герцогов и графинь, с которыми был знаком. Иными словами, он выглядел именно таким грандом, каким стремился стать сам Голдвин. На самом деле он казался слишком хорошим, чтобы это так и было, но Голливуд и Голдвин быстро прижали Джо Годсола к своей груди.

На самом деле, если бы Голдвин навел справки о прошлом господина Годсола, то обнаружил бы несколько иную историю. Годсол вовсе не был европейцем, а родился в Кливленде, штат Огайо, в семье портного. Он попал в Европу, где сделал карьеру элегантного мошенника и афериста. Первое серьезное столкновение с законом произошло в 1905 г., когда он предстал перед парижским коммерческим трибуналом за продажу дешевой имитации жемчуга под видом настоящего. Тогда пресса назвала Годсола «самой колоссальной подделкой в истории ювелирного дела». С тех пор он то попадал в неприятности, то оказывался в тюрьме. Во время войны, будучи офицером французской армии, он был арестован за хищение средств французского правительства путем внесения изменений в ведомости на выплату жалования военнослужащим. Он был демобилизован и получил приказ покинуть Францию. Тем не менее, вскоре после войны Джо Годсол оказался вице-президентом кинокомпании Goldwyn Pictures Corporation.

Неудивительно, что деньги, которые Годсол обещал принести в компанию, появились не сразу. Однако у Годсола были связи еще со времен его яркой международной карьеры, которые не ведали о его сомнительном прошлом, и среди них были члены богатого уилмингтонского клана Дюпонов. С помощью Годсола Сэм Голдвин был представлен двум из многочисленных двоюродных братьев Дюпонов — Генри Ф. и Юджину Э. Дюпонам. Вместе Голдвин и Годсол смогли убедить Дюпонов, что кино делает богатыми всех, кто с ним связан, что вложение денег в кинокомпанию означает возможность общения с прекрасными актрисами, знаменитыми писателями и художниками, что кинопроизводство более гламурно, чем производство боеприпасов. В результате в компанию Goldwyn было влито три миллиона долларов из средств Дюпонов. Благодаря своим инвестициям оба Дюпона, а также г-н Э. В. Р. Тайер из Национального банка Чейза, вошли в совет директоров компании Сэма Голдвина. Вскоре к ним присоединился еще один представитель семьи Делавэр — Т. Колман Дюпон. Казалось, что все хорошо. Более того, казалось, что киноиндустрия наконец-то поднимается в мировом масштабе. Теперь она уже не ассоциировалась с иммигрантами-меховщиками и продавцами перчаток, а получила признание восточного делового истеблишмента.

Однако уже через несколько месяцев на горизонте вновь замаячила катастрофа. Сама индустрия оставалась в депрессии, а картины Голдвина особенно плохо шли в прокате. Дюпоны теперь ощущали на себе менее гламурную сторону кинобизнеса и нервно размышляли о том, что же стало с их трехмиллионными инвестициями, возврата которых, похоже, не предвиделось. В Нью-Йорке и Уилмингтоне были созваны собрания, на которых звучали требования о финансовой реорганизации и капитальном ремонте компании. Сэм Голдвин упорно сопротивлялся этому, и когда Дюпоны продолжили оказывать давление, Сэм представил совету директоров еще одно свое гневное заявление об отставке. Оно было принято.

Некоторое время президентом Goldwyn Pictures был Колман Дюпон, не имевший никакого опыта работы в кино, но когда дела без основателя компании не заладились, а даже ухудшились, раскаявшийся совет директоров со шляпой в руках обратился к Сэму Голдвину с просьбой вернуться. Тот милостиво принял приглашение. Прошло еще восемнадцать месяцев, но улучшений не последовало.

По мнению Голдвина, проблема заключалась в том, что во время его кратковременного отсутствия в компании Джо Годсол работал над укреплением своих позиций в компании Дюпонов. Возможно, в союзе с одним из крупнейших частных состояний в Америке Годсол видел для себя более надежное будущее, чем в качающейся судьбе молодой калифорнийской кинокомпании. Как бы то ни было, в череде еще более бурных ссор внутри совета директоров Годсол все чаще вставал на сторону Дюпонов против Голдвина. Очевидно, что очередная сцена отставки Голдвина, которой Голдвин, похоже, наслаждался все больше и больше, когда появлялся новый шанс для отставки, назревала, и в марте 1922 г. она произошла. Голдвин встал перед советом директоров и объявил, что уходит: «И на этот раз навсегда!». И добавил для убедительности: «И не пытайтесь вернуться ко мне на локтях».

Вместе с ним он забрал свой пакет акций Goldwyn Pictures, и это означало, что распри между Сэмом Голдвином и Goldwyn Pictures были далеки от завершения. Хотя Сэм и владел акциями, название компании ему больше не принадлежало. Будучи независимым продюсером, Сэм Голдвин не видел причин, по которым он не мог бы представлять фильмы под вывеской Samuel Goldwyn Presents. Однако компания Goldwyn Pictures возразила, что это ущемляет ее право выпускать фильмы под маркой Goldwyn Pictures Presents. Оба названия теперь имели определенную привлекательность в прокате, и зрители неизбежно спутали бы один продукт с другим. В ходе последовавшей за этим судебной борьбы было принято решение о том, что во всех фильмах Сэмюэля Голдвина, где бы ни появлялось его имя на экране, оно должно сопровождаться отказом от ответственности: НЕ СВЯЗАНО С GOLDWYN PICTURES. Более того, эти слова должны были быть напечатаны тем же шрифтом, что и остальные титры. Это не понравилось Сэму Голдвину. Это выглядело как бесплатная реклама его бывшей компании в его собственных картинах. Однако долго терпеть такое положение вещей ему не пришлось.

Тем временем в компании Goldwyn Pictures ирония судьбы заключалась в том, что Джо Годсол, с которого начались все неприятности, занял руководящую должность.

В 1924 году в мире шоу-бизнеса как Нью-Йорка, так и Голливуда ходили слухи о предстоящем гигантском слиянии кинокомпаний — первом по масштабу и значению. Маркус Лью из корпорации Metro Pictures поглотил шестилетнюю корпорацию Louis B. Mayer Pictures. Теперь Лоу стремился приобрести Goldwyn Pictures. Между Годсолом, Майером, Лоу и другими его партнерами, Джозефом и Николасом Шенками, Робертом Рубином, проводились секретные встречи, и 17 апреля 1924 года было объявлено о слиянии, в результате которого образовалась новая компания под названием Metro-Goldwyn-Mayer. Разумеется, единственным акционером Goldwyn, проголосовавшим против слияния, был сам вспыльчивый Сэм Голдвин. Он не доверял Лоу и Шенкам, а также имел неприязненные отношения с Майером, которого считал своим заклятым врагом. Однако его голосующих акций оказалось недостаточно для того, чтобы заблокировать слияние. Для того чтобы новая компания была создана, необходимо было выкупить Сэма Голдвина за наличные. Таким образом, к моменту создания Metro-Goldwyn-Mayer Сэм Голдвин не владел ни одной акцией большой компании, носящей его имя.

И это его вполне устраивало. Сэм Голдвин уже показал себя человеком, эмоционально не приспособленным к партнерству. Об этом свидетельствовал длинный список его разрушенных отношений с партнерами — Ласки, Демиллом, Лоу, Зукором, Селвинами, Годсолом, Дюпонами. Отныне его стиль будет отличаться независимостью, и в то время он изложил свою продюсерскую философию. «Продюсер, — заявил он, — не должен зависеть от мнения и решений совета директоров». И добавил: «Этот бизнес — собачий, и никто меня не съест».

Что не было объявлено при создании MGM, так это то, что было тайно разработано необычное соглашение, согласно которому три человека, стоящие во главе компании, получали привилегию делить пятую часть годовой прибыли между собой, прежде чем все остальные прибыли переходили к другим акционерам. Этот сочный кусок от вершины пирога прибыли должен был быть нарезан следующим образом: пятьдесят три процента — Луису Б. Майеру, что явно свидетельствует о его производственном превосходстве; двадцать процентов — Ирвингу Тальбергу, молодому протеже Майера и его творческой правой руке; двадцать семь процентов — Роберту Рубину, который считался финансовым мозгом компании. И где же, спрашивается, в этой стремительной перетасовке оказался Джо Годсол? На вопрос о том, какой будет должность Годсола в новой компании, Луис Б. Майер лишь улыбнулся и ответил: «Мистер Годсол больше не с нами». Так же таинственно, как и появился, Годсол исчез.

В том же году на голливудской сцене появился еще один грозный конкурент MGM и Сэма Голдвина в лице тридцатитрехлетнего Гарри Кона. Всего шестью годами ранее Кон пришел в Universal Pictures Карла Леммле в качестве секретаря. Теперь же Кон объявил о создании собственной корпорации Columbia Pictures.

Разумеется, с созданием компании Metro-Goldwyn-Mayer Сэму Голдвину больше не нужно было добавлять в титры своих картин неприятную строчку NOT NOW CONNECTED WITH... А в частном порядке ему было приятно и лестно, что новая корпорация решила поместить его имя, защищенное авторскими правами, на своей эмблеме. Несмотря на то, что он не имел никакого отношения к Metro-Goldwyn-Mayer, большинство людей, естественно, считали, что это он. Теперь каждая продукция MGM рекламировала его. Ему особенно нравилось, что его имя на бланке было выше, чем у его конкурента Л. Б. Майера, и он даже мог оправдываться тем, что его имя было самым лучшим из всех, «потому что Metro — это не чье-то настоящее имя». Он был в восторге от того, что компания сохранила его ревущего «льва» в качестве своего фирменного логотипа и товарного знака. Он видел в этом еще один кивок в сторону своего величия, своего бессмертия. Голдвин, чей день рождения был 27 августа, любил замечать: «В конце концов, Лев — это мой знак рождения»[21].

К 1925 году Голдвин и бывшая Бланш Ласки были в разводе уже десять лет, и никто из семьи Ласки не был в хороших отношениях с Сэмом. Как бы ни был горек развод, как бы ни тянулась борьба за маленькую дочь Рут, мать которой в конце концов получила право опеки, как бы ни затягивалась борьба за деньги, как бы ни сыпались на разводящихся обвинения в неверности и других злоупотреблениях, Сэм Голдвин по-прежнему признавался в любви к Бланш. Еще долго после того, как Бланш переехала обратно в Нью-Джерси и вернула себе девичью фамилию (она воспитывала их дочь как Рут Ласки, а остальным членам семьи было запрещено говорить Рут, кто ее отец), Сэм по-прежнему называл Бланш «моей сказочной принцессой». После развода Сэм встречался с актрисой Мейбл Норманд. Но затем, в начале 1925 года, он встретил двадцатиоднолетнюю белокурую актрису по имени Фрэнсис Ховард.

Фрэнсис Ховард родилась в Омахе в 1903 году, а вскоре после этого ее отец перевез семью в Южную Калифорнию, где Фрэнсис выросла в крошечном бунгало недалеко от Сан-Диего. Семья Говардов происходила из английского рода, они были католиками, и воспитание Фрэнсис Говард было строгим, спартанским и массовым. Однако уже в подростковом возрасте она увлеклась сценой, и ей разрешили поехать в Нью-Йорк, чтобы попытать счастья в театре. Ей удалось получить роли в двух малоуспешных бродвейских спектаклях — «Лебедь» и «Слишком много поцелуев» с Ричардом Диксом. Среди разных интересных мужчин, с которыми успела познакомиться юная красавица, был и Кудерт Наст, сын Конде Наста. Однажды вечером она была приглашена на ужин в манхэттенскую квартиру Конде Наста, которая к тому времени стала чем-то вроде салона, где собирались все молодые, талантливые и делающие что-то в Нью-Йорке, чтобы встретиться с иногородними молодыми, талантливыми и делающими что-то людьми. Для этого случая она купила платье за 310 долларов, которое не могла себе позволить. На вечеринке ее представили Сэмюэлю Голдвину, только что приехавшему из Голливуда и прибывшему к Настам с красивой женщиной на руках.

Их вступительные слова не были благоприятными. Голдвин, видевший Фрэнсис в фильме «Лебедь», подошел к ней и сказал: «Вы ужасная актриса». Фрэнсис холодно ответила: «Мне жаль, что вы так думаете», и уже собиралась отвернуться в поисках более приятной компании, когда Голдвин коснулся ее руки и спросил, не хочет ли она присоединиться к нему на званом вечере, который устраивался для Глории Суонсон и ее нового мужа, маркиза де ла Фалеза. Мисс Ховард уже собиралась отказаться, когда ее хозяин, мистер Наст, сказал: «Я отвезу вас туда, так что вы будете в сопровождении». На вечеринке у Суонсонов Сэм Голдвин сказал Фрэнсис: «Я хотел бы увидеть вас снова». На этот раз она поблагодарила его и очень твердо отказалась. Позже она сказала своей подруге Аните Лоос: «Угадайте, кто хочет пригласить меня на свидание. Этот ужасный Сэм Голдвин!».

И все же в этом человеке было что-то такое, что очаровывало ее — его грубость манер, его нахальная самоуверенность, его очевидная потребность доминировать в каждой сцене, в которой он оказывался, перед каждой женщиной, с которой он оказывался — несмотря на то, что он был старше ее более чем на двадцать лет. Когда через несколько дней он позвонил и предложил ей поужинать с ним, она согласилась. В то время она жила в небольшой квартире на углу Восемьдесят первой улицы и Вест-Энд-авеню. Когда она назвала адрес, он сказал: «Меня нельзя видеть в этой части города. Поезжайте на такси в мой отель «Амбассадор» на Парк-авеню». Несмотря на это, она поехала. Они поужинали в ресторане Colony, и на первом же настоящем свидании Сэм Голдвин сделал ей предложение.

Фрэнсис уже обсуждала с компанией Paramount возможность съемок фильма на Западном побережье, и поэтому ее ответом на его предложение было легкомысленное: «Ну, может быть, увидимся в Калифорнии». Но менее чем через четыре месяца, приехав в Голливуд, Фрэнсис Ховард стала второй миссис Сэмюэль Голдвин. «Дело было не в том, что он был каким-то милым», — говорила она позже. — «У него были самые отвратительные манеры. И не потому, что я хотела выйти замуж за кинопродюсера, чтобы попасть в кино. Он ясно дал понять, что единственная карьера, которую я собираюсь сделать, — это стать его женой. И уж точно не потому, что он был богат, потому что в то время, как я знала, он был по уши в долгах перед Bank of America. Но в нем было что-то такое, что отличало его от всех мужчин, которых я когда-либо знала. Он казался таким одиноким — самым одиноким из всех, кого я когда-либо знала. Может быть, это потому, что он пробудил во мне материнский инстинкт».

Ее семья была потрясена. Сказывалась и разница в возрасте, и разница в вероисповедании. Тем не менее, Фрэнсис Голдвин должна была показать себя упрямой женщиной, которая знала, чего хочет, и, получив это, была полна решимости сохранить это. Она взяла с Сэма обещание, что все его дети будут воспитываться католиками. Она знала о репутации Сэма как кокетки и бабника, знала о его давней связи с Мейбл Норманд, но решила не придавать этому значения. Она знала о репутации Сэма как азартного игрока с высокими ставками и решила, что если не сможет изменить ситуацию, то будет жить с ней как можно лучше. Она знала о любви Сэма к показухе и демонстрации — он исходил из того, что чем больше денег ему должны, тем больше он должен тратить, чтобы конкуренты не заподозрили, что у него какие-то трудности, — и, пытаясь сократить его бюджет, заставила его избавиться от своего «выпендрежного локомотива». Она понимала воспитанный в гетто страх Сэма связывать деньги с недвижимостью, но она также была полна решимости, что они будут жить в доме, а не проводить всю жизнь, как это делал Сэм, в нескольких гостиничных номерах. Ее свадебный подарок был типично сдержанным и простым: дюжина галстуков от Macy's.

Фрэнсис Голдвин была одновременно в восторге и в ужасе от Голливуда середины 1920-х годов, который она обнаружила по приезде. Не успели они с Сэмом сойти с парохода Santa Fe Chief, как он сообщил ей, что вечером они приглашены на званый ужин. Поспешно выбрав розовое шифоновое платье, расшитое крошечными имитациями ракушек, она оказалась совершенно не готова к тому, что увидела, придя на вечеринку. Там была Пола Негри в тюрбане из серебристого ламе, платье, усыпанном блестками, и большая часть верхней части ее тела была усыпана бриллиантами. Была и Констанс Талмадж в белом атласе с водопадом орхидей десятков разных цветов, приколотых к плечу и свисающих до пола, так что при ходьбе ей приходилось отпихивать корсаж ногами. Ее сестра, Норма, тоже была в орхидеях и в длинном платье, расшитом опалами и лунными камнями. Здесь были Эрнст Любич, Кинг Видор, почти слишком красивый Джон Гилберт и — что было самым интересным для Фрэнсис — Эрл Уильямс, Роберт Редфорд своего времени. Фрэнсис Голдвин в детстве была отчаянно влюблена в Эрла Уильямса и хранила коробку конфет Huyler's, полную его фотографий, вырезанных из журнала Photoplay. Оцепенев от ужаса, она обнаружила, что сидит рядом с ним за обеденным столом. Но, усевшись, она обнаружила еще кое-что в своем кумире. Эрл Уильямс был совершенно не разговорчив. В отчаянии она пыталась затронуть одну тему за другой — политику, театр, фондовый рынок, последние книги, даже погоду. Эрл Уильямс отвечал тем, что хрустел палочками сельдерея. Наконец она решила попробовать затронуть тему коробки конфет от Хьюлера. Он сразу же был потрясен и захотел узнать больше. Какие фотографии ей больше всего понравились? Какой профиль она предпочитает? Не кажется ли ей, что у него слишком маленькие глаза? Предпочитает ли она, чтобы он улыбался или был серьезным? Она открыла для себя факт, который мог бы помочь ей в общении с любым голливудским актером: Эрла Уильямса интересовал только Эрл Уильямс. Заговорив о своих фотографиях, он стал многословен и монополизировал ее до конца вечера. Пожелав ей спокойной ночи, он сказал: «Вы самая очаровательная женщина, которую я когда-либо встречал!».

На той первой голливудской вечеринке Фрэнсис Голдвин узнала и другие, менее приятные вещи. Например, она обратила внимание на огромное потребление бутлегерского спиртного. Она заметила, что даже в 1925 году в голливудской светской жизни присутствовали какие-то другие химические вещества. «Они что-то нюхали и что-то курили», — вспоминала она. К своему ужасу, она также узнала, какое положение занимала женщина в столице кино. За столом, где она пыталась уловить как можно больше разговоров, когда Уильямс не рассказывал о себе, она слышала разговоры мужчин, и говорили в основном мужчины. Женщины улыбались, прихорашивались, кивали, изучали свое отражение в зеркалах своих косметичек. Мужчины говорили о том или ином собрании, о том, кто там был, и все по именам — «Джек», «Джо», «Ник», «Сесил», «Сэм», «Чарли», «Дэррил», «Дэвид», «Лью», «Даг». Потом кто-то добавлял, почти в качестве послесловия: «И, конечно, обычные жены». На этом званом ужине Фрэнсис Голдвин решила, что бы ни случилось, она не позволит себе стать еще одной «обычной женой» Голливуда.

Потому что, подобно польскому кронпринцу, которого он наблюдал в юности на улицах Варшавы, Сэм Голдвин теперь категорически отказывался носить с собой деньги. За него это делала Фрэнсис (даже когда они были помолвлены, ей приходилось платить за все, где требовались наличные). Теперь она стала вести его счета, выписывать чеки, балансировать книги, в которые уже пятнадцать лет не заглядывал ни один бухгалтер. Хотя он всячески старался держать в секрете от нее свои игорные долги, ей обычно все равно удавалось узнать о них и незаметно проследить, чтобы они были погашены — кардинальное правило Голливуда гласило, что игорные долги человека должны быть выплачены раньше всех остальных. Она провела ряд встреч с мистером Джаннини в его банке. Когда одна из подруг Сэма пригрозила неприятностями, Фрэнсис так же спокойно откупилась от нее бриллиантовым браслетом от Картье — «Не слишком дорогим. Я хотела сэкономить наши деньги». Сэм стал приносить домой сценарии фильмов, чтобы она их читала, и когда она критиковала их, он критиковал ее критику. Они спорили, но чем больше они спорили, тем больше Фрэнсис Голдвин узнавала о кинобизнесе.

На студии она стала замечать примеры расточительства и расточительности и предлагала методы сокращения расходов. Светильники, которые раньше оставляли гореть на всю ночь, было приказано выключать в конце рабочего дня. Пышные гримерки звезд были разделены, чтобы более экономно использовать пространство. Бюджеты на фильмы были сокращены, зарплаты сдержаны. Она также следила за техническим обслуживанием студии. Обнаружив неисправную сантехнику в мужском туалете, она тут же ее ремонтировала. Когда протекала крыша, она ее чинила. Словом, она делала то, о чем ни одна голливудская жена даже не мечтала.

Самое главное, что в неизбежных внутри- и межстудийных драках и стычках, которые постоянно вспыхивали, когда рога сцеплялись, а головы сталкивались, именно Фрэнсис хладнокровно брала на себя работу по латанию треснувших черепов. К тому моменту продюсерская карьера Сэма Голдвина стала совершенно очевидной: он с трудом находил общий язык с людьми, с которыми работал. Когда возникали трения, и казалось, что Сэм вот-вот взорвется, именно Фрэнсис Голдвин вступала в игру, чтобы тактично и дипломатично сгладить ситуацию. Осознавал он это или нет, но Фрэнсис Голдвин управлял Сэмом Голдвином. И, независимо от того, знал он об этом или нет, женившись на ней, он приобрел свой самый важный деловой актив. Хотя она всегда скромно отрицала это, вполне возможно, что, если бы не она, Сэм Голдвин потерпел бы полное фиаско как продюсер. Он занимался делом, к которому не подходил по темпераменту, поскольку оно требовало сотрудничества и координации. Этого он никогда не смог бы сделать. Но она смогла. После женитьбы на Фрэнсис Сэм Голдвин больше никогда не выходил со злостью из зала заседаний или совещаний. Когда он хотел сделать ей комплимент, он говорил ей, что она напоминает ему его первую жену, его сказочную принцессу. Она отмахивалась от него, понимая, что это неправда.

Тем временем Фрэнсис Голдвин все еще хотела, чтобы у них был дом, и, когда она не была на студии, она занималась поисками участка. Как обычно у Сэма Голдвина, не хватало свободных денег, но Фрэнсис удалось наскрести некоторую сумму, и уже через несколько месяцев она нашла участок на вершине холма с видом на Лорел Каньон в Беверли Хиллз. С холма открывался потрясающий вид: через долину, сквозь низкорослые кипарисы, виднелся Пикфэр — дом королевской семьи Голливуда, Дугласа Фэрбенкса и Мэри Пикфорд. На ровном участке можно было разместить обязательную площадку для игры в крокет. Продавец участка хотел получить за него семьдесят пять тысяч долларов. Но Фрэнсис — «я его ублажила» — купила его за пятьдесят две тысячи. Она руководила проектированием и строительством дома, а затем его меблировкой и оформлением. Сэм купил картину, которая, как ему сказали, была «подделкой под Пикассо». Фрэнсис изучила картину и, к своему восторгу, обнаружила, что это настоящий Пикассо. Картину повесили на стену в гостиной.

На протяжении всего строительства дома Сэм не проявлял особого интереса к проекту и был занят съемками фильмов. Более того, к моменту завершения строительства, когда дом был готов к первой годовщине свадьбы и Голдвины могли переехать в него, Сэм даже не посетил строительную площадку. Теперь дом был закончен, вплоть до мельчайших декоративных деталей, включая пепельницы, и Фрэнсис повела мужа осматривать их новое жилище. Он ходил по большим просторным комнатам, смотрел озадаченно и ничего не говорил. Он поднялся по изогнутой лестнице на второй этаж, где Фрэнсис предусмотрела один причудливый штрих, который, по ее мнению, мог бы его позабавить: на каждом из белых полотенец Porthault в ванной комнате она заказала вышить маленькую желтую золотую рыбку, чтобы напомнить ему о его прежнем имени. Она ждала внизу его реакции. Вдруг сверху раздался взрыв. «Фрэнсис!» — закричал он. «В моей ванной нет мыла!»

«Это было совершенно типично для него», — говорила позже Фрэнсис Голдвин. «Его первой жене, должно быть, было ужасно скучно с ним. Он был ужасным человеком. Но я любила этого ужасного человека».

Голдвин любил говорить, что его интересовало только производство «качественных» фильмов. «Качество» и «хорошее, чистое семейное развлечение» были двумя его главными девизами. И в значительной степени он был верен своему слову, создав такие вехи кинематографа, как «Вечный город», «Стелла Даллас» — сначала в 1925 г. как немой, а затем, в 1937 г., как звуковой фильм — «Додсворт», «Эрроусмит» и «Грозовой перевал». Он любил говорить, что одна из его целей в жизни — доказать, «что в кино можно делать прекрасные вещи, чистые вещи».

Мейера Лански также интересовало качество. Подобно тому, как он, обладая снобистскими наклонностями, предпочитал держать «высококлассные» игорные казино в подсобных помещениях шикарных курортов Кэтскилла, а свою бутлегерскую продукцию предлагать более солидным «спикесам» и ночным клубам, а не захудалым салунам, он также был озабочен тем, чтобы его покупатели спиртного получали высококачественный товар. До введения сухого закона алкогольный бизнес в США состоял из небольших семейных винокурен и торговцев, многие из которых были евреями, которые производили спиртные напитки и разливали их по бутылкам, не пытаясь обеспечить последовательность и контроль качества, и две бутылки спиртного под одной и той же этикеткой не были одинаковыми на вкус. Но поскольку американской публике это было безразлично, то, похоже, это и не имело значения. Некоторые виски до сухого закона разливались по бутылкам в том виде, в каком они выходили из бочек. Чаще его разбавляли новым виски, спиртом-сырцом и водой. В 1899 г. группой еврейских винокуров была организована Distilling Company of America — печально известный трест Whiskey Trust, которому некоторое время удавалось контролировать большую часть производственного бизнеса виски в Кентукки. Трест потерпел крах четырнадцать лет спустя, когда не смог конкурировать с более низкими ценами, предлагаемыми региональными винокурами в своих регионах. Кроме того, виски из Кентукки должны были выдерживаться три-четыре года, но затраты на содержание запасов трех-четырехлетней продукции стали непомерно высоки. Чтобы облегчить проблему с денежными потоками, трест продавал виски без выдержки дистрибьюторам в том виде, в каком он выпускался, предлагая дистрибьюторам самим позаботиться о выдержке. Дистрибьюторы, разливавшие виски под своими этикетками, по своему усмотрению либо выдерживали его, либо нет. Большинство из них этого не делали. В результате качество виски было низким или, в лучшем случае, неравномерным. Учитывая количество евреев, вовлеченных в эти недобросовестные сделки с алкоголем, было бы несправедливо сказать, что одним из негласных мотивов движения за запрет был антисемитизм, так же как в следующем году в США было успешно проведено движение по выводу кинобизнеса из-под «еврейского контроля» путем принуждения кинокомпаний к отказу от своих кинотеатров. Намек на то, что сухое право было отчасти антиеврейской реакцией, содержится в аргументах «сухих» о том, что пьянство было причиной большевизма. Большевизм означал Россию, а для большинства американцев Россия означала русских евреев.

Однако закон, вступивший в силу в январе 1920 г., привел к парадоксальному результату: в долгосрочной перспективе он улучшил качество спиртного, которое пили американцы. Запрет быстро заставил бутлегеров быть более осторожными и разборчивыми в том, что они продавали своим клиентам. Конечно, некоторые беспринципные продавцы могли предлагать ядовитый древесный спирт, замаскированный ароматизаторами, и называть полученную продукцию джином из терновника, но это был не самый лучший способ стимулировать повторный бизнес. Мейер Лански и его друзья вполне здраво рассудили, что не стоит распространять информацию о том, что Лански предлагает что-то, кроме настоящего. Точно так же люди, подобные Сэмюэлю Бронфману, стали гораздо тщательнее следить за тем, что они продают таким людям, как Мейер Лански. Некачественная партия виски могла привести к печальному эффекту домино, последствия которого распространялись от несчастного покупателя к местному бутлегеру, его поставщику и, наконец, производителю. На карту могут быть поставлены жизни и деньги. И вот «контроль качества» — понятие, неслыханное до 1920 г., — волей-неволей пришло в ликеро-водочный бизнес, навязанное ему «сухим законом».

Конечно, можно было играть в маленькие игры. Например, скотч, когда Лански только начинал заниматься бутлегерской торговлей, стоил ему около 25 долларов за ящик, включая накладные расходы — подкуп пограничников, наем лодок для перевозки контрабанды через Еврейское озеро, стивидоров для погрузки и разгрузки, а также складирование. Цена на бутлег-скотч составляла около 30 долл. за пятую часть, что давало Лански прибыль около 330 долл. за ящик, или 1500%. Вскоре, однако, ему удалось разработать систему, которая позволила увеличить прибыль в три раза — до 1000 долларов за ящик, или 4500 процентов.

Одна из лазеек в законе Волстеда заключалась в том, что, хотя алкоголь нельзя было продавать, врачи могли выписывать его пациентам, которым он требовался по медицинским показаниям. Поэтому медицинский спирт продолжал производиться в США совершенно легально, и сразу у многих врачей появилось огромное количество случаев, когда для поддержания здоровья пациента требовались ежедневные дозы алкоголя. В каждом крупном американском городе имелся хотя бы один лицензированный государством производитель медицинских спиртных напитков, и Лански со своей группой начал скупать эти компании. Позже Лански признавался, что иногда приходилось применять тактику «силового давления», делая «предложения, от которых невозможно отказаться», но в основном лицензированные производители охотно соглашались на новых партнеров, когда им сообщали о впечатляющих сверхприбылях, на которые они могли рассчитывать.

Система работала следующим образом: каждую кварту нелегально ввезенного шотландского виски смешивали примерно с двумя квартами недорогого, легального и дешевого спирта-сырца. Затем в полученную смесь добавлялись красители, которые придавали ей нужный оттенок. Лански нанял профессиональных химиков и дегустаторов, чтобы убедиться, что конечный вкус виски неотличим от настоящего. Очевидно, что смесь должна была продаваться в бутылках с этикетками, похожими на шотландские, поэтому Лански купил производителей бутылок и типографии, которые изготовили характерные формы бутылок и этикетки Johnnie Walker, Haig and Haig Pinch, Dewar's и т. д., которые были почти идеальными факсимиле. В процессе превращения одной бутылки настоящего шотландского виски в три бутылки поддельной шотландско-спиртовой смеси Лански вскоре занялся риэлтерским бизнесом, поскольку необходимо было также приобрести склады для хранения своих огромных запасов. По оценкам, в разгар сухого закона шестнадцать миллионов галлонов легально произведенного алкоголя использовались для изготовления сорока восьми миллионов галлонов виски «а-ля Мейер Лански».

О Лански часто говорили, что, если бы он выбрал более законное предприятие, он мог бы, обладая деловым гением, возглавить компанию General Motors. В 1925 году сам Лански хвастался, что его бизнес, возможно, больше, чем у Генри Форда, и, возможно, он был прав.

К середине 1920-х годов его доходы были огромны, но вместе с тем росли и расходы. Примерно сто тысяч долларов в неделю — или более пяти миллионов долларов в год — уходило на взятки и «подмазки» городским чиновникам, а также на другие формы защиты. Только в Нью-Йорке взятки полицейским составляли десять тысяч долларов в неделю и выплачивались по всей линии — от капитанов участков до патрульных. Тем не менее, Лански и его партнеры делили между собой чистый доход в размере более четырех миллионов долларов в год, в то время как соблюдение запрета по закону оставалось за кадром. За полтора десятилетия действия запрета федеральные агенты арестовали 577 тыс. подозреваемых в совершении преступлений, конфисковали более миллиарда галлонов бутлегерского спиртного, изъяли 45 тыс. автомобилей и 1300 лодок, предположительно участвовавших в незаконной торговле. И все же помощник министра финансов США Линкольн К. Эндрюс, отвечавший за исполнение закона Волстеда, подсчитал, что удается пресечь менее пяти процентов оборота спиртных напитков. Если посмотреть с другой стороны, то бутлегерство стало самым рентабельным бизнесом в мире.

В 1925 году у Лански возникла еще одна идея для получения денег. Его постоянно тянуло вернуться к своей первой любви — азартным играм, и теперь, хотя он всегда предпочитал иметь дело с состоятельными клиентами, у него возникла идея заработать на бедных. Эта идея пришла ему в голову в шикарном клубе Beverly Hills Supper Club, расположенном недалеко от Ньюпорта, штат Кентукки, — небольшого города, расположенного на берегу реки Огайо рядом с Цинциннати. Ньюпорт, которому благоволило свободолюбивое и подкупаемое городское правительство, превратил Цинциннати в нечто вроде туристического аттракциона, настолько близко он находился к месту, где открыто работали нелегальные игорные салоны, а чопорный и правильный Цинциннати смотрел на это сквозь пальцы. Наблюдая за тем, как официанты в белых халатах и крупье в черных костюмах в «Беверли Хиллз» обслуживают своих раскрученных клиентов, Лански вслух задавался вопросом, нельзя ли предложить такое же удовольствие от азартных игр тем, кто находится на другом конце экономической шкалы. В Италии, отметил он, и других латинских странах существуют национальные лотереи. У ирландцев есть тотализатор. Во всех этих играх за несколько пенни в день рабочий мог рискнуть выиграть огромный банк. Поначалу, когда Лански объяснил, что речь идет о ставках на копейки, его компаньоны отнеслись к этому скептически. Но чем больше он рассказывал о своей идее, тем больше их внимание привлекали машины. Они с Лаки Лучано просидели всю ночь, прорабатывая детали.

Идея была проста. Каждый день клиент должен был покупать трехзначный номер — от 000 до 999. Выигрышное число получалось из якобы не поддающегося проверке источника, который публиковался во всех газетах: например, последние три цифры общего объема продаж на Нью-Йоркской фондовой бирже или суммы ставок на том или ином ипподроме. Таким образом, ни один проигравший не сможет заявить, что его обманули. Выигрышный номер оплачивался с коэффициентом шестьсот к одному, что делало его привлекательным, а поскольку реальная вероятность выигрыша была меньше, чем один к тысяче, прибыль могла быть огромной. Так была изобретена игра в числа, или игра в политику. Лански предложил ввести эту игру в Гарлеме, куда после войны в поисках лучшей работы переехало множество бедных южных негров. Игра сразу же стала хитом в Гарлеме, чем и остается по сей день, а затем ее стали быстро внедрять и в других городских гетто — Кливленде, Детройте, Чикаго и т. д. и т. п.

Как будто таких схем было недостаточно, Лански также разработал то, что он язвительно называл «мой прачечный бизнес». И снова все было до гениальности просто. С доходов от незаконных операций снимались деньги и переправлялись в Швейцарию, где анонимно зачислялись на пронумерованные счета. Затем Лански договаривался о том, чтобы некоторые из его законных предприятий — риэлтерские, складские и т. д. — брали эти деньги в долг. Проценты по этим вполне законным займам перечислялись обратно в карманы Лански и компании. Кроме того, выплата процентов по этим займам являлась налоговым вычетом. По словам Лаки Лучано, «это было похоже на то, как если бы у нас был печатный станок для денег».

Тем временем в Канаде Сэм Бронфман, похоже, открыл для себя аналогичный печатный станок. В связи с расширением бизнеса ему приходилось тщательно следить за своим местонахождением, поскольку, если бы он провел в США не более шести месяцев в течение одного календарного года, его бы обложили американскими подоходными налогами. Кроме того, он стал экспертом и откровенным защитником американских и канадских купажированных виски. Он разработал интересную теорию: конгенеры, или химические альдегиды или эфиры, которые сохраняются в купажированном виски, имеют такую природу, что делают купажированный виски не только более мягким, но и более «безопасным» напитком. Иными словами, если пьющий весь вечер потягивал купажированный виски, он наслаждался приятной эйфорией, которую вызывает напиток, но при этом был менее склонен к опьянению. Кроме того, он меньше страдает от неприятного эффекта похмелья на следующее утро.

Результаты исследования, проведенного лабораторией Pease, похоже, подтверждали мнение Бронфмана, а в отчете Pease было высказано предположение, что купажированное виски, содержащее меньше конгенеров, лучше для здоровья, чем натуральное. Взволнованный Сэм Бронфман нанял психолога, чтобы тот провел серию тестов среди пьющих людей на севере штата Нью-Йорк. Тесты длились несколько недель, и ответы на них измерялись между мужчинами, пьющими натуральный виски, и мужчинами, пьющими купажи. Неудивительно — возможно, учитывая, кто ему платил, — что выводы психолога подтвердили догадки босса. Смеси оказались надежнее. Это доказал «доктор»!

Смеси, был убежден Сэм, можно сделать более приятными для женщин. Само слово «смесь» звучало мягче, уютнее, обнадеживающе, чем резкое «натурал». Джин, по его убеждению, делает пьющих злыми и ссорящимися, и он утверждал, что джин «дольше задерживается в организме», увеличивая тем самым вероятность похмелья. Бренди был «напитком алкоголика», и всякий раз, когда он встречал человека, который пил только бренди, Бронфман был уверен, что за углом находится тюрьма. Его личным напитком всегда был смешанный канадский виски, налитый в высокий стакан с водой или содовой, и чтобы продемонстрировать превосходство смешанных напитков — то есть то, что им можно «доверять», — мистер Сэм, как его теперь повсеместно называли, потягивал свой виски в течение всего рабочего дня и до вечера, и надо признать, что никто никогда не видел его пьяным. Его личные вкусы, разумеется, не мешали ему также торговать джинами и коньяками.

К 1925 году Сэм Бронфман был одним из самых богатых людей Канады, но единственное, что он никак не мог купить, — это статус, респектабельность, легитимность. В Монреале статус давали членство в клубе Mount Royal, директорство в Bank of Montreal, звание члена университета McGill. Но все эти почести каким-то образом ускользали от него. Более того, после того как он был приглашен на обед в Mount Royal Club одним из его членов, того попросили больше не приглашать Сэма Бронфмана в этот клуб. Дело было не только в том, что он был евреем, хотя это еще больше усугубляло неприязнь. Сэр Мортимер Дэвис, еще один монреальский еврей, не только состоял во всех лучших клубах — Mount Royal, Saint James's, Montreal Hunt, Montreal Jockey, Royal Montreal Golf, Forest and Stream, но и входил в совет директоров Королевского банка Канады, а в 1917 г. был посвящен Георгом V в рыцари. Сэр Мортимер занимался табачным бизнесом. Был ли табак более респектабельным, чем спиртное? В чопорной Канаде — да, но Сэм Бронфман, сколько бы он ни протестовал против того, что он всего лишь еще один честный бизнесмен, не мог избавиться от навешанных на него ярлыков «бутлегера» и «торговца ромом».

Отчасти проблема заключалась и в характере Сэма. Он мог быть обаятельным и доброжелательным, но часто ему было трудно скрыть свою грубую сущность. Известно, что у него был вспыльчивый характер, и, если ему перечили, он разражался эпитетами из четырех букв, которые заставили бы покраснеть даже монреальского стивидора. С подчиненными он был авторитарен, как Бурбоны древности, а с высшими чинами или теми, на кого хотел произвести впечатление, — снисходителен и угодлив. Человек, сотрудники которого жили в страхе перед недовольством своего босса, был также человеком, который в собрании людей, над которыми он не имел личного контроля, выглядел неуверенным, застенчивым, испуганным, не мог придумать, что сказать. Лучшее, что можно сказать о Сэме и Сэйде Бронфман в социальном плане, — это то, что они старались — давали пышные развлечения в своем замке в Вестмаунте, — но старались слишком сильно, слишком оборонительно. Они слишком часто выставляли напоказ свои руки, что всегда является фатальной ошибкой в искусстве социального восхождения. Их неуверенность в себе была слишком очевидна. На вечеринке невысокий, пухлый, лысеющий мистер Сэм Бронфман стоял на некотором расстоянии от центра событий, хмурился, сгорбив плечи, словно отгораживаясь от реальных или воображаемых упреков, которые неизбежно должны были последовать.

Хуже всего то, что Сэм Бронфман приехал в умный и цивилизованный Монреаль — город, который, как хотелось бы думать, сочетает в себе лучшие черты Парижа и Лондона, — из дикой западной Канады, с очень скудной историей, не говоря уже об образовании. Более того, история его семьи имела свои сомнительные моменты. В 1920 г. его брат Аллан был арестован за попытку дать взятку канадскому таможеннику, который остановил три неправильно зарегистрированных автомобиля, направлявшихся к границе с ликером Бронфмана. Затем, в 1922 году, шурин Сэма Пол Матофф, женатый на сестре Сэма Джин, был убит из обреза ружья на канадской железнодорожной станции, когда расплачивался за партию спиртного. Семья сразу же заявила, что мотивом убийства было простое ограбление, и убийство г-на Матоффа так и не было раскрыто, и создавалось четкое впечатление, что семья хотела, чтобы все так и было, и больше никаких вопросов не возникало.

Но в 1928 г. произошло событие, которое обеспечило Сэму Бронфману необходимую историю, пусть и заимствованную. В тот год он приобрел фирму «Joseph E. Seagram and Sons, Ltd». Seagram была старой канадской винокуренной компанией с прекрасным старохристианским именем. Теперь, когда винокуренный бизнес Бронфмана мог использовать имя Seagram, Сэм Бронфман мог включить уважаемую историю Seagram в свою собственную, и вскоре, в очень сильно отмытой корпоративной истории, Сэм мог заявить: «Наша компания берет свое начало в 1857 году в Канаде, когда Джо Сигрэм построил на своей ферме небольшой винокуренный завод и продавал свою продукцию в окрестностях».

То, с какой фамильярностью мистер Сэм обращался к «Джо» Сигрему, или «старому Джо», — например, «старый Джо гордился бы нами сегодня», — заставляло думать, что старый Джо был дедом Сэма Бронфмана. Но на самом деле даже история про «старого Джо» была не совсем верной. Действительно, бизнес Seagram ведет свою историю с 1857 года, когда на берегу реки Гранд-Ривер в Ватерлоо (Онтарио) был построен небольшой ликеро-водочный завод. Но строителями были два человека по имени Уильям Хеспелер и Джордж Рэндалл; в 1857 году Джозеф Э. Сиграм был еще шестнадцатилетним фермером из Онтарио, не имевшим никакого отношения к винокурне Хеспелера-Рэндалла. Связь появилась только в 1869 г., когда Сиграм женился на племяннице Уильяма Хеспелера, Стефани, и перешел на работу к дяде своей жены. Через год он выкупил долю Хеспелера в компании и изменил ее название.

Приобретая имя Seagram, Сэм Бронфман, как говорится, попытался сразу заделаться «старыми деньгами». Но приглашения вступить в клубы и занять места в правлениях банков так и не поступили.

Однако время приобретения Seagram нельзя было выбрать более удачно. Благородный эксперимент «сухого закона», с самого начала обреченный на провал, подходил к концу. Это знали все, и отмена Восемнадцатой поправки была лишь вопросом времени. Джин и виски Seagram's были хорошо известны и популярны в США. Промежуток между браком Seagram и Бронфмана и отменой поправки даст мистеру Сэму достаточно времени, чтобы подготовить Seagram's к возвращению — наконец-то законному — на американский рынок.

К этому стремились все иммигранты из Восточной Европы. Но, неожиданно столкнувшись с другой культурой и ценностями в капиталистических демократических странах Северной Америки, каждый русский еврей, пытаясь адаптироваться и ассимилироваться в Новом Свете, по-разному интерпретировал «йихес». Если Сэм Бронфман считал, что йихес достигается через членство в нужных клубах и корпоративных советах, то в старой стране его стремления были бы восприняты с насмешкой, как тривиализация очень сложного понятия.

В России слово «йихес» имело значение «родословная», «генеалогия», «семейный престиж», но это еще не все, поскольку йихес должен быть по праву, честно заслужен, а также унаследован от предков. Йихес не имеет ничего общего с богатством, славой или даже личными достижениями, хотя и имеет большое отношение к тому, из чего состоит аристократия — аристократия образованности, а не денег (как у американцев). В России существовали уровни йихов. Высшая степень икхэ присваивалась ученому талмудисту, божьему человеку, и шадхен, или сваха, тщательно выписывал список ученых, учителей или раввинов в родословной кандидата на брак, будь то мужчина или женщина. Чем длиннее список, тем выше йихес. Богатая еврейская семья предпочтет, чтобы ее дочери вышли замуж за раввинов, пусть даже бедных, а не за просто богатых мужчин. Точно так же она будет искать дочерей раввинов в качестве жен для своих сыновей.

Начиная с благочестивой образованности, далее по шкале йихес идет добродетель, или соответствие моральной чистоте, как божественному закону. Далее следовала филантропия, затем служение обществу добрыми делами. Однако наличие в родословной нескольких поколений йихов еще ничего не гарантировало. Тот, кто не соответствовал стандартам и рекордам своей семьи, быстро лишался йихе.

Роуз Стоукс, как и другие, стремилась к йихесу. Не добившись его в браке, она стремилась к нему через работу в коммунистическом рабочем движении. Но беда в том, что в славные благополучные 1920-е годы никто не хотел слушать о бедах угнетенных рабочих, об эксплуатации бедняков. Ее аудитория уменьшилась, а ее дело устарело. Страсти еврейского радикализма, впервые побудившие Роуз к действию, угасли, были направлены в другое русло, а сама Роуз была почти забыта, хотя ее страсти пылали все так же яростно, как и прежде.

В 1925 году ее имя вновь ненадолго появилось в газетах, когда Джеймс Грэм Фелпс Стоукс подал на развод со своей женой. Еврейская сказка о Золушке закончилась, стеклянная туфелька не подошла. Грэм Стоукс обвинил свою жену в «неправильном поведении», что обычно трактовалось как эвфемизм для обозначения супружеской измены, но в то время это было единственным основанием для развода в штате Нью-Йорк. Роуз тут же выступила с гневным заявлением, в котором отрицала какие-либо проступки со своей стороны, осуждала нью-йоркские законы о разводе и заявляла, что они с мужем уже много лет не расходятся во мнениях по многим вопросам, как политическим, так и другим. Ее горькое заявление не преследовало никакой цели, кроме того, что оно вновь вывело на страницы газет все старые дела, связанные с процессом по делу о мятеже в Канзас-Сити. Впрочем, это была попытка сохранить хоть какой-то последний обрывок отношений. В конце того же года Грэм Стоукс получил развод.

Вскоре после этого он женился на Леттис Сэндс, представительнице известной в обществе нью-йоркской семьи, которая через брак была связана с чикагской семьей Пири, основавшей компанию Carson, Pirie, Scott. Новоиспеченные мистер и миссис Стоукс поселились в квартире на Гроув-стрит, 88, в Гринвич-Виллидж, неподалеку от Университетского дома поселений, где он по-прежнему активно работал, и основанного им дома Хартли. Некоторое время после этого Роуз снимала квартиру на Кристофер-стрит, прямо напротив крошечного парка, разделяющего улицы Гроув и Кристофер, в пределах видимости от новой квартиры Стоуксов. Создавалось впечатление, что она поселилась там, чтобы следить за своим бывшим мужем и его новой женой. Новая миссис Стоукс, однако, не знала об этом, а ее муж если и знал, то никогда об этом не говорил. А вот кухарка Стоуксов, Анна, которая тоже работала у Роуз и которой она нравилась, была в курсе. Более того, это очень нервировало Анну. И только когда через несколько лет Роуз, наконец, оставила свое одинокое и злобное бдение на Кристофер-стрит и переехала в другой район города, Анна призналась Леттис Стоукс, что ей постоянно снился кошмар о том, что эти две женщины живут так близко друг от друга. Она боялась, что, когда Леттис будет выгуливать свою собаку, которая раньше тоже принадлежала Роуз, та узнает Роуз на улице, побежит к ней, и произойдет неприятная стычка. Но в анонимности нью-йоркских улиц этого не произошло, и жена с бывшей женой так и не встретились.

В конце 1920-х годов Роуз продолжала участвовать в забастовках, демонстрациях и рабочих митингах — маршировала, кричала, держала в руках плакаты, была всегда энергичным и пламенным боевиком. В 1929 г. ее снова арестовали во время забастовки швейников, и тогда же стало известно, что она тайно вышла замуж за восточноевропейского еврея Исаака Ромена, которого называли «преподавателем языка».[22] В том же году демонстрация против репрессий против народа Гаити переросла в насилие, и Роуз была госпитализирована с многочисленными ушибами и синяками. В то время она и ее новый муж жили на Второй авеню, 215, в мрачном районе рядом с Четырнадцатой улицей, где, как говорили, бедность стала ей привычна. Она выглядела еще более гордой и красивой, чем тогда, когда два десятка лет назад вышла замуж за богатого человека. Однако она продолжала пользоваться именем Роуз Пастор Стоукс, именем, которое сделало ее знаменитой, несмотря на то что журнал Social Register уже давно перестал присылать ей свою маленькую ежегодную анкету и убрал ее со своих страниц.

10. МАЛЕНЬКИЕ ЦЕЗАРИ

Почему, спрашивается, так много русско-еврейских бизнесменов и женщин, добившись успеха, стали более деспотичными и грозными, чем цари, от которых они бежали из России, цари, носившие славянскую форму титула «цезарь»? Потому ли, что они были слишком заняты построением своего бизнеса, чтобы изучать тонкие нюансы американской речи, манер и языка тела, которые присущи обычным, дипломатичным, мягко говорящим богачам? Потому ли, что успех пришел к ним с такой удивительной быстротой, что они не успели к нему привыкнуть? Может быть, дело в том, что они в большинстве своем были невысокого роста (их дети и внуки, благодаря лучшему питанию, были выше их), и у них развился так называемый комплекс Наполеона, свойственный невысоким мужчинам? Или потому, что они преуспевали в бизнесе, связанном с алкоголем, модой, косметикой, развлечениями, который казался им легкомысленным; в котором отсутствовала солидная протестантская респектабельность коммерческих банков, страхования, биржевого дела, автомобилестроения; которого они втайне стыдились и поэтому защищались? Все эти возможности предлагались для объяснения грубоватых качеств людей, сделавших состояние в первом поколении, и некоторые из них или все они могут быть применимы, но настоящий ответ, возможно, лежит глубже, в том ужасном компромиссе, который евреи в Америке должны были найти между своей новой ситуацией и своим прошлым. Это был компромисс как психологический, так и социологический. Как отмечал У. Х. Ауден, евреи Восточной Европы веками жили в условиях системы, при которой идентичность и ценность человека определялись его пожизненной принадлежностью к тому или иному классу. К какому именно классу — неважно, но это был класс, из которого его не могли вывести ни успех, ни неудача — разве что в маловероятно впечатляющих масштабах. Однако в изменчивом, конкурентном духе Америки любой класс или статус рассматривался как временный, обратимый. Любое изменение в достижениях индивида меняло его, и ощущение личной ценности зависело от постоянных взлетов и падений. В этой новой диаспоре, где ценности и желания бедных должны были в мгновение ока трансформироваться в ценности и желания богатых и потенциальных богачей, результатом могло стать сильное беспокойство. Хотя истории быстрого успеха восточноевропейских евреев в США могут показаться сказками, в реальной жизни они могут показаться кошмарами.

Чем еще, кроме беспокойства, можно объяснить очевидную двойственность личности такого человека, как, скажем, Сэмюэль Бронфман, который вне своего непосредственного бизнеса выглядит застенчивым, интровертным, потерянным и беспокойным малым, а в своем офисе — настоящим адом? Если Мейер Лански был Маленьким Цезарем преступного мира, то Бронфман был Маленьким Цезарем ликеро-водочных изделий. О его вспыльчивости ходили легенды. Для него пришлось установить специально укрепленный телефонный аппарат, так как он имел привычку, когда слышал что-то, что ему не нравилось или чему не верилось, сначала отводить трубку от уха, рычать на нее, как разъяренная дикая кошка, а затем с такой силой швырять ее в подставку, что разбивалось множество обычных аппаратов. Нередко он швырял телефон через всю комнату или в посетителя, выдергивая при этом шнур из стены. Однажды он швырнул тяжелое пресс-папье в сотрудника, который успел увернуться, и только металлическая створка не позволила предмету вылететь через окно на оживленную улицу. Пытаясь сгладить этот инцидент, сотрудники компании подготовили табличку, отмечающую место падения пресс-папье, в тоскливой надежде, что подобная выходка больше не повторится.

У него была привычка неожиданно врываться в кабинеты своих сотрудников с вопросами, на которые он требовал немедленных ответов. Горе тому, кто не знал ответа или, что еще хуже, делал вид, что знал, и пытался притвориться. Мистер Сэм обладал внушительным словарным запасом ругательств, и когда он приходил в ярость, то нанизывал эпитеты так, что «сукин сын» превращался в «этого паршивого, никчемного сукина сына». Один из руководителей Seagram сравнил его характер с характером тигра, но более точной была бы аналогия с акулой-людоедом. После одной особенно бурной вспышки на обеденном собрании Сэм начал швырять еду, а в конце концов свою тарелку и всю посуду, которая была на виду, в осатаневшего сотрудника, а затем уволил всех присутствующих в комнате. Позже его спросили, не стоит ли беспокоиться, не приведет ли его истерика к язве. Он прорычал в ответ: «Я не болею язвой. Я их причиняю». Он был прав.

Не будучи противником кумовства, он принял на работу в свою компанию нескольких членов своей семьи. Тем не менее, не было никаких сомнений в том, что Сэм — абсолютный хозяин. Племянник мог обращаться к брату Сэма как «дядя Аллан», но мистер Сэм всегда был «мистером Сэмом». И родственников увольняли с той же яростью, что и неродственников, если, по мнению Сэма, они не соответствовали его строгим стандартам. Он был отъявленным скупердяем, и зарплаты, которые он платил, были одними из самых низких в ликеро-водочном бизнесе, но, если кто-то жаловался, он терял работу. Сэм также неохотно раздавал титулы в награду за верную службу, и ряд ценных сотрудников, которые в другой ситуации могли бы стать вице-президентами, так и не получили этого звания в организации Бронфмана. Иногда, однако, он нехотя присваивал звание, если это означало альтернативу повышению, как это произошло с одним человеком, который спросил, не заслуживает ли он звания генерального менеджера. Сэм согласился, махнув рукой, но через несколько месяцев его уволили. «Этот чертов дурак... начал вести себя как генеральный менеджер, — объяснил Сэм. — А я и есть генеральный менеджер».

Его отношение к деньгам было, мягко говоря, своеобразным. Однажды, когда он готовил свой первый напиток за день, а это было около десяти утра, один из посетителей заметил, что газированная вода Schweppes, которую он использовал, наверняка стоила дороже виски. В ужасе Сэм позвонил своей секретарше и сказал, чтобы она больше не покупала Schweppes. «Это дорого!» — кричал он. «Тридцать пять центов за бутылку!» А ведь рядом с его офисом находилась полностью оборудованная кухня, где работал штатный повар, главной обязанностью которого было приготовление обедов для босса. Значительная часть рабочего дня Сэма была посвящена планированию полуденного приема пищи, и он долго обсуждал с секретаршей варианты меню, приправы, соусы, блюда, десерты. Свой желудок он почему-то называл «Мэри», и когда выбирал сочетание блюд, которое его устраивало, он потирал эту часть своего тела и говорил: «Мэри, сегодня ты будешь сыта!».

Он постоянно вырезал из газет и журналов купоны для экономии денег, постоянно участвовал в конкурсах с денежными призами, хотя, насколько известно, никогда ничего не выигрывал. В последние минуты рабочего дня он выключал свет в офисе, чтобы сэкономить на электричестве, хотя давал стодолларовые купюры носильщикам. Однажды во время шопинга в Нью-Йорке вместе с женой и одной из сестер Сэйди Бронфман любовался шляпкой в магазине. Шляпка стоила пятьдесят пять долларов, и Сэм сказал Сэйди, что она не может ее купить. Позже, вернувшись в свой номер в отеле, Сэм сказал Сэйди позвонить в магазин и заказать шляпку. На вопрос Сэйди, почему он передумал, он ответил: «Я не хочу, чтобы моя сестра знала, что я позволил тебе потратить такую сумму на шляпу».

И все же, несмотря на все свои промахи и тиранические замашки, мистер Сэм иногда проявлял и более мягкие стороны. Например, он очень любил поэзию Теннисона и мог по памяти цитировать ее с поразительной точностью. Кроме того, он обладал острым чувством юмора. Когда его спросили, что он считает величайшим изобретением человечества, он ответил: «Интерес!». А на вопрос, в чем, по его мнению, секрет его успеха, он ответил: «Никогда не увольняйте офисных работников!». Правда, особенно в нижних эшелонах своей организации он сформировал кадры сотрудников, готовых отдать за него жизнь.

Не меньшим деспотом была и Хелена Рубинштейн, которая, сделав свое первое состояние почти случайно в Австралии, существенно приумножив его благодаря Maisons de Beauté в Лондоне и Париже, теперь сделала Нью-Йорк своей штаб-квартирой для косметической империи, которая в 1920-е годы расширялась до ста стран. На протяжении 1920-х годов обострялась ее вражда со старшей, уже состоявшейся королевой красоты Элизабет Арден. В один прекрасный момент мадам Арден уволила весь штат продавцов Helena Rubinstein. Мадам Рубинштейн быстро приняла ответные меры и наняла бывшего мужа мисс Арден, Томаса Дж. Льюиса, на должность менеджера по продажам, заявив тогда: «Представьте себе, какие секреты он должен знать!» (Оказалось, что он знал не так уж много, и вскоре Льюис был уволен). После развода с первым мужем Хелена Рубинштейн вышла замуж за грузинского князя Арчила Гуриелли-Чкония, для которого создала линию мужских туалетных принадлежностей House of Gourielli. (По слухам, Гуриелли был бывшим парижским таксистом, но, тем не менее, он прекрасно играл в нарды, что помогло ему подняться во французском обществе. И, будучи на двадцать лет моложе Хелены Рубинштейн — никто точно не знал, поскольку ее возраст держался в таком же строгом секрете, как и возраст мисс Арден и их соответствующие формулы красоты, — он все еще оставался князем). В ответ мисс Арден вышла замуж за своего принца, князя Михаила Евланова. Хотя обе женщины никогда не были официально представлены друг другу, они часто устраивали состязания взглядов в залах модных нью-йоркских ресторанов, где метрдотели старались не сажать их слишком близко друг к другу. Отказываясь называть свою соперницу по имени, мадам Рубинштейн всегда называла Арден «другой».

Ярость мадам Рубинштейн была столь же известна, как и у Сэма Бронфмана, она всегда кричала «Тупица!». «Мерзавец!» «Ничтожный бездельник!» «Лжец!» «Обманщик!» и «Вор!» в адрес разбегающихся сотрудников своим громким, хриплым, с сильным акцентом голосом, который был слышен из одного конца офиса в другой. Новым сотрудникам старожилы советовали: «Старайтесь, чтобы она вас не заметила». Однажды новая секретарша — ко всем секретаршам работодательница властно обращалась «девочка» — искала дамскую комнату и случайно открыла дверь в помещение, где находился личный туалет мадам Рубинштейн. Раздался истошный крик, и незадачливая девушка была уволена на месте.

Даже двое ее собственных сыновей так и не научились с ней общаться — настолько сильно колебалось ее мнение о них изо дня в день. Особенно взрывоопасными были ее отношения с сыном Горацием. «Гораций — гений!» — восклицала она в один прекрасный день. «Гораций — мудак!» — заявляла она на следующий день. Но несомненно, что она была столь же проницательной, сколь и жесткой. Когда освободился тридцатикомнатный пентхаус на Парк-авеню, 625, в одном из самых роскошных зданий авеню, она захотела купить его, предложив наличные. Но ей сообщили, что совет директоров кооперативного дома не желает иметь еврейских жильцов. Поэтому Хелена Рубинштейн просто купила здание.

Тем временем ее политика в отношении заработной платы стала печально известной. Она требовала от соискателя узнать, какую зарплату он хочет получать, и когда тот называл цифру, мадам Рубинштейн предлагала ровно половину. Когда более умные соискатели пытались запросить вдвое больше, чем рассчитывали получить, мадам каким-то образом это чувствовала и предлагала четверть от этой суммы. Таким образом, структура заработной платы Рубинштейнов приобрела несколько сюрреалистический характер. Мадам, как и Сэм Бронфман, демонстративно следила за расходами на содержание офиса и примерно два раза в месяц устраивала внеплановые инспекционные поездки по своим кабинетам, выключая ненужный свет и копаясь в содержимом мусорных корзин, негодуя по поводу того, что рабочее время использовалось для личных дел, или по поводу сотрудников, не использовавших обе стороны листа бумаги. В то же время сотрудники, замеченные в задержке на рабочем месте, получали одобрительные отзывы.

Многие члены ее большой семьи в той или иной степени находились в штате компании, но даже родственные связи не защищали их от превратностей причудливой личности начальницы и ее жесткой деловой тактики. Когда ее сестра Стелла, отвечавшая за французские операции Рубинштейна, собиралась выйти замуж, мадам Рубинштейн попросила тысячу долларов из средств компании на покупку свадебного подарка Стелле. На вопрос, на чей счет должны быть перечислены эти средства, она ответила: «Конечно, на счет Стеллы!».

Она была женщиной, которая, увидев в магазине «Bloomingdale's» объявление о распродаже чулочно-носочных изделий по цене девяносто центов за пару, посылала свою секретаршу накупить столько пар чулок, сколько та могла унести. В то же время она собирала коллекцию картин стоимостью в миллион долларов (среди них было несколько портретов самой мадам) и еще одну впечатляющую коллекцию африканского искусства. Она утверждала, что мало заботится о своей внешности, и действительно, ее тушь часто растекалась, а помада размазывалась. Но она потратила еще одно состояние на одежду и другие личные украшения — бриллианты, рубины, сапфиры, гирлянды изумрудов, ярды жемчуга. Она извлекала из мусорных корзин многоразовые скрепки, одновременно покупая дома и поместья по всему миру и заполняя их антиквариатом. Вскоре, помимо триплекса на Парк-авеню, у нее появился таунхаус в Париже на острове Сент-Луи, загородный дом в Комб-ла-Вилле, таунхаус в Лондоне и поместье в Гринвиче, штат Коннектикут. Она часто проводила деловые встречи в своей спальне, сидя в постели и поедая куриную ножку.

Один из ее самых блестящих деловых переворотов произошел в 1929 году. Могла ли она каким-то образом предвидеть крах фондового рынка, который произойдет в том же году? Каким-то, возможно, сверхъестественным образом, потому что в начале 1929 года она договорилась о продаже своего американского бизнеса банковскому дому «Lehman Brothers» за восемь миллионов долларов. Затем она переехала в Париж, где планировала сосредоточиться на своих европейских операциях. Затем произошел крах, и акции компании «Helena Rubinstein» рухнули вместе со всеми остальными. Тем временем она выразила недовольство тем, как Lehman Brothers управляет ее американской компанией. Они выводили ее продукцию на «массовый рынок» — в небольшие бакалейные и аптечные магазины, тогда как раньше она продавалась только в престижных универмагах и специализированных магазинах. Она решила выкупить свою американскую компанию. Для этого она написала тысячи личных писем мелким держателям акций Rubinstein, большинство из которых были женщинами, и спросила их, «как одна женщина другую», считают ли они, что группа банкиров с Уолл-стрит может управлять женским косметическим бизнесом так же хорошо, как и сама женщина. Если они согласны с ней, не могли бы они отдать ей свои доверенности на голосование? Тем временем она выкупила по бросовым ценам столько акций Rubinstein, сколько смогла. Таким образом, в течение года она набрала достаточно акций и голосов, чтобы заставить Lehman Brothers продать ей компанию обратно по ее цене, которая составила чуть менее двух миллионов долларов. Ее прибыль составила более шести миллионов долларов. «Все, что для этого потребовалось, — пожимала она плечами, — это немного наглости».

«Я устанавливаю для тебя правило», — говорил Сэм Голдвин — это было одно из его любимых выражений, и он всегда «создавал правило», обычно тыча указательным пальцем в грудь оппонента. Когда его спрашивали, почему на съемочных площадках его фильмов всегда столько препирательств, суматохи и склок, он отвечал: «Я установилдля вас правило. Веселая компания делает плохую картину». Возможно, в его словах была доля правды, поскольку немало хороших и прибыльных картин появился у продюсерских компаний, которые, как известно, были несчастливы.

С ним, безусловно, было очень трудно работать. Например, у него была теория, что сценаристы и режиссеры не подходят друг другу, и что на любой картине они должны быть как можно дальше друг от друга. Это означало, что любое сотрудничество между сценаристом и режиссером должно быть тайным. Голдвин настаивал на том, чтобы руководить каждым этапом работы своей студии, и постоянно вмешивался в работу других людей. Кинг Видор в свое время отказался режиссировать картину Сэма Голдвина, если в контракте не будет оговорено, что Голдвин не будет присутствовать на площадке в течение всего времени съемок фильма.

Но Голдвин не обращал внимания на контракты. В военизированной структуре первых студий продюсер был верховным главнокомандующим, а сценаристы, рядовые, находились на самом нижнем уровне. Когда Сэм Голдвин захотел, чтобы Анита Лоос написала для него сценарий, он вызвал мисс Лоос и предложил ей годовой контракт с оплатой пять тысяч долларов в неделю, на что она быстро согласилась. Позже один из сотрудников компании воскликнул: «Боже мой, Сэм! Это же двести шестьдесят тысяч долларов в год!». Голдвин ответил: «Не волнуйтесь. Я смогу расторгнуть контракт, когда закончу с ней работать». И, надо сказать, он так и сделал.

Его постоянная вражда с Луисом Б. Майером из MGM стала легендарной. Однажды во время ссоры в раздевалке загородного клуба Hillcrest Майер, который был гораздо меньше Голдвина, сумел оттеснить того в угол, а затем толкнул его в корзину для белья, полную мокрых полотенец. К тому времени, когда Голдвин выбрался из корзины, Майер уже исчез. Эта вражда стала поводом для одного из самых удачных голдвиновских высказываний. Когда один из друзей укорил его за то, что между двумя мужчинами происходит много препирательств и драк, Голдвин выглядел потрясенным и удивленным. «Что?» — воскликнул он. «Мы как друзья, мы как братья. Мы любим друг друга. Мы готовы на все друг для друга. Мы даже готовы перерезать друг другу глотки!»

В офисе Сэму Голдвину дали кодовое имя «Панама» — за большие белые панамские шляпы, которые он часто носил, и в секретных записках, которые циркулировали по студии, его называли «Панама». «Панама на тропе войны!» — гласила записка, и это неизбежно означало, что он был на тропе войны, а когда он был на тропе войны, то был груб как со своими сотрудниками, так и с домашней прислугой. Ужины у Голдвинов часто сопровождались взрывами во главе стола, обращенными к дворецкому, горничной или повару. «Фрэнсис Голдвин, выступавшая в роли миротворца, спокойно объясняла повару: «Эти консервированные персики — не марка мистера Голдвина».

На студии приглашения за стол мистера Голдвина в столовой для руководителей были, естественно, командными. Однажды, когда Голдвин пригласил на обед своего сотрудника по имени Ривз Эспи, Голдвин удивил Эспи, появившись в дверях его кабинета, чтобы забрать его. Обычно все происходило наоборот. В то время Голдвин враждовал с арт-директором по имени Ричард Дэй, и Дэй, которому надоел Голдвин, грозился уволиться. Теперь Голдвин еще больше напугал Эспи, сказав: «Позвоните Дику Дэю и попросите его прийти на обед». Эспи был совершенно уверен, что Дэй подумает о таком приглашении. Проблема заключалась в том, что связь между офисами осуществлялась по внутренней связи, и, если бы Эспи подключил Дэя к внутренней связи, Сэм Голдвин смог бы услышать все, что скажет Дэй. Но Эспи поступил так, как ему было сказано, позвонил по внутренней связи Дэю и, услышав ответ, быстро сказал: «Дик, Сэм Голдвин хочет, чтобы ты присоединился к нам за обедом. Дик, мистер Голдвин стоит прямо здесь!».

В компании Goldwyn Pictures стало традицией, что каждый уходящий сотрудник получал от босса прощальный обед, а в Goldwyn Pictures люди приходили и уходили с определенной периодичностью. На этих обедах большую часть часа занимали речи, восхваляющие Сэма Голдвина, и на одном из них продюсер Фред Колмар сказал: «Сэм, это уже пятый такой обед за месяц. Можем ли мы получить еще один, когда вы уйдете?»

Искупили его, пожалуй, знаменитые голдвинизмы. Каждый новый пример ломаного английского языка передавался по Голливуду, высмеивался и приукрашивался. В результате некоторые из знаменитых высказываний являются апокрифическими, но большинство — правдивыми. Он действительно сказал: «Позвольте мне подытожить это двумя словами — невозможно!». И он действительно неоднократно говорил: «Позвольте мне указать вам приблизительную дату». Но хотя многие его люди воспринимали эти «голдвиновские» фразы как то, что босс немного мягкотелый, в большинстве из них всегда была доля правды и смысла. Когда он говорил: «Включите меня вон», это означало, что он хотел быть включенным в число тех, кто был исключен. Когда он сказал: «Устный контракт не стоит бумаги, на которой он написан», он был абсолютно прав — не стоит. Когда он сказал: «Я воспринял все это с порцией соли», — надо признать, что порция была не больше зерна. А когда, предлагая тост за приехавшего фельдмаршала Монтгомери, он встал, поднял бокал и сказал: «За долгую жизнь маршала-фельдмаршала Монтгомери Уорда!», можно понять замешательство того. Когда он сказал: «Каждого Тома, Дика и Гарри зовут Джон», он не ошибся. И нельзя было исключить долю сарказма, когда Эдна Фербер упомянула, что пишет автобиографию, а он спросил. «О чем она?».

Даже любимый голливудский голдвинизм оказался с примесью правды. Дело было так: Сэм и Фрэнсис собирались отправиться в круиз на Гавайи, и сотрудники его студии спустились на причал, чтобы проводить Голдвинов. Пока сотрудники махали ему с пирса, Сэм стоял у перил корабля, махал в ответ и призывал: «Бон вояж! Бон вояж! Счастливого пути!». И, конечно, через несколько дней после возвращения из отпуска большинство доброжелателей отправились в плавание по бурному морю безработицы.

Кроме того, все знали, что Голдвин никогда не обращал внимания на трехчасовую разницу во времени между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом. Поэтому, когда Голдвин позвонил сыну Маркуса Лоу Артуру в Нью-Йорк и разбудил его в два часа ночи, а Лоу сказал: «Боже мой, Сэм, ты знаешь, который час?», никто не должен был удивиться, услышав, что Сэм повернулся к жене и сказал: «Фрэнсис, Артур хочет знать, который час».

Еще более известным, чем «голдвинизмы», в киноиндустрии было умение Голдвина переходить в наступление в любой деловой сделке и немедленно пускать противника в бега. В MGM Дэвид Селзник отвечал за предоставление артистов во временное пользование, и типичный телефонный звонок от Голдвина начинался так: «Дэвид, у нас с тобой очень большая проблема». На вопрос, в чем проблема, Голдвин отвечал: «У вас есть актер, с которым заключен контракт, и он мне нужен для одной картины». Другая тактика заключалась в том, чтобы полностью запутать конкурента, выбить его из колеи, заставив думать, что он сошел с ума. Однажды Голдвин позвонил Дэррилу Зануку, чтобы заставить его расстаться с режиссером, с которым у Занука был контракт. Ему ответили, что Занук на совещании. Голдвин сказал секретарю Занука, что Занука надо вытащить с совещания, что дело срочное, чрезвычайное, вопрос жизни и смерти. Когда после долгой задержки Занук наконец подошел к телефону, Голдвин сказал ему приятное: «Да, Дэррил. Что я могу сделать для вас сегодня?» Тот же прием он применил к Лилиан Хеллман, чтобы заставить ее написать сценарий «Порги и Бесс». Потратив несколько дней на попытки найти ее и оставив срочные сообщения в разных местах, он наконец нашел мисс Хеллман в ее летнем доме на Винограднике Марты. Он начал разговор так: «Здравствуйте, Лилиан. Очень приятно, что вы позвонили. Чем я могу вам помочь?».

Хотя он во многом полагался на талант, его раздражало, когда актер, режиссер или сценарист пытался присвоить себе заслуги в успехе фильма, который он, Сэм Голдвин, продюсировал. Когда Эдди Кантор, уже ставший звездой радио, приехал в Голливуд, чтобы сняться в фильме «Малыш из Испании», от него остались одни неприятности. Он отказался занять отведенную ему гримерную комнату, потому что когда-то она принадлежала Элу Джолсону, карьера Джолсона пошла на спад, а Кантор был суеверен. Кантор также попытался привлечь к рекламе фильма свою жену Иду, тем самым разбавив рекламную кампанию самого Голдвина. Он дал интервью репортерам, в котором жаловался на политику студии Голдвина и на низкую зарплату, которую ему платил Голдвин. Тем не менее, когда фильм был закончен, Голдвин остался доволен им и на закрытом показе дал указание своим сотрудникам: «Никто не говорите Кантору, какой он хороший. Я хочу использовать его для другой картины». Затем, когда «Малыш из Испании» стал хитом, Эдди Кантор имел наглость заявить, что это произошло благодаря ему и популярности его радиошоу. Голдвин был в ярости. «Вы что, шутите? — набросился он на Кантора. — Маленькое радиошоу сделало большой фильм? Почему бы вам не сделать маленький фильм и не получить большое радиошоу?»

«У меня есть для тебя правило», — сказал он своему редактору Сэму Марксу, когда Маркс предложил купить роман «Граустарк», действие которого происходило в мифическом королевстве. «Я устанавливаю для тебя правило — никогда не приносить мне истории о мифических королевствах». Затем на конкурирующей киностудии MGM вышел фильм «Узник Зенды», действие которого происходило в мифическом королевстве и который стал большим хитом. И тут же Голдвин захотел купить и поставить «Граустарк». Когда переговоры по «Граустарку» были завершены, Голдвин сказал Марксу: «Слушай, кто придумал «Граустарк»? Я! Почему ты не подумал о «Граустарке»?». Маркс напомнил ему о недавнем правиле. «Я не имел в виду классику», — ответил Голдвин. Последнее слово должно было остаться за ним.

Иногда последние слова Голдвина выдавали его сугубую невинность. Когда ему предложили снять фильм «Ромео и Джульетта», Голдвину понравилась эта история, но он подумал, не может ли она иметь счастливый конец. В шутку один из помощников сказал: «Не думаю, что Биллу Шекспиру это понравится, Сэм». Голдвин ответил: «Заплати ему!». И вот, уже после того, как правило о запрете мифических королевств было отменено, Голдвин задумал снять фильм «Волшебник страны Оз» и приказал своему секретарю послать за экземпляром книги. Единственный экземпляр, который удалось найти, был детским изданием, напечатанным крупным шрифтом и с раскрывающимися иллюстрациями. Увидев Голдвина, внимательно изучающего этот экземпляр, помощник сказал: «Не трудись читать, Сэм. MGM уже купила эту книгу». Взбешенный, Голдвин поднял телефонную трубку и позвонил Л. Б. Майеру. «Л. Б., — сказал он, — мне жаль сообщать вам очень плохие новости. Вы купили книгу, которая мне нужна».

Когда Норман Таурог снимал для Голдвина фильм «У них будет музыка», Голдвин попросил показать ему набор ежедневных «набросков». Просмотрев их, он заявил, что не может понять сюжет. Таурог, протестуя против того, что сюжет ему совершенно ясен, в конце концов привел шестилетнего певца из детского хора, который выступал в фильме, и прогнал ему отснятый материал. Ребенок сказал, что понимает картину. «Ну и что?» — торжествующе сказал Голдвин. «Я снимаю картину для шестилетних детей?». И каким-то образом критическая догадка Голдвина относительно фильма оказалась верной. Фильм «У них есть музыка» (They Shall Have Music) оказался и критическим, и кассовым провалом: критики жаловались, что за сюжетом трудно уследить. В результате Голдвин больше никогда не брал на работу тех, кто был связан с этой картиной.

Одним из режиссеров, к которому Голдвин относился с большим трепетом, был легендарный Джон Форд. На самом деле репутация гения и темперамент Форда пугала Голдвина. Как и Кинг Видор, Форд оговорил в своем контракте, что Голдвин не должен вмешиваться в его съемки. Когда Форд снимал для Голдвина фильм «Ураган» с Джоном Холлом и Дороти Ламур в главных ролях, Голдвину удалось тайно увидеть «черновую» версию фильма, и он был обеспокоен тем, что Форд не использует достаточно крупных планов лиц актеров. Несколько дней он втайне переживал по этому поводу, а затем сказал своему помощнику: «Давай пройдемся и посмотрим на Джона Форда». Когда он подошел к Форду на площадке, Голдвин очень нервничал, и взгляд Форда, увидевшего приближающегося Голдвина, не был приветливым. Перемещая свой вес с одной ноги на другую, Голдвин затрагивал самые разные темы — погоду, здоровье Форда, здоровье его жены и т. д. В конце концов, Форд не выдержал и сказал: «Что у тебя на уме, Сэм? Выкладывай!» Застенчиво Голдвин упомянул о том, что, по его мнению, не хватает крупных планов. «Послушайте, — сказал Форд, — когда я захочу, я буду снимать актера отсюда и выше», — и он ткнул Голдвина пальцем в живот, — «или отсюда», — и ткнул его пальцем в грудь, — «или отсюда», — и ткнул пальцем в нос продюсера. Уходя с совещания, Голдвин сказал: «Ну, по крайней мере, я вбил ему в голову эту идею». Это не было последним словом, но оно было близко.

К 1920-м годам Дэвид Сарнофф еще не был в состоянии быть деспотом, ни доброжелательным, ни каким-либо иным. Он все еще осторожно продвигался по корпоративной лестнице. Вскоре после триумфа на «Титанике», продолжая работать на станции Marconi на вершине Wanamaker's, Сарнофф написал длинный меморандум своим работодателям, который начинался так: «У меня есть план развития, который сделает радио «бытовым прибором» в том же смысле, что и фортепиано или фонограф. Идея состоит в том, чтобы принести музыку в дом по беспроводной связи». Далее в записке описывалось то, что Сарнофф назвал «музыкальным радиоящиком», каков может быть радиус ее действия, как она может быть установлена, какая антенна для нее потребуется и сколько она может стоить. По оценкам Сарноффа, домашние радиоприемники можно будет продавать по цене около 75 долларов за штуку, и до ста тысяч американцев смогут приобрести музыкальные радиоящики. Пророческий меморандум был прочитан, убран в архив, и с ним ничего не было сделано.

Затем, в 1919 г., американская компания Marconi Company была реорганизована в «Radio Corporation of America» при финансовой поддержке General Electric, которая проводила собственные исследования в области радиотелефонии в своих лабораториях в Скенектади. Главой новой компании был назначен Оуэн Д. Янг, а Сарнофф получил должность коммерческого директора, хотя и не был включен в состав совета директоров. Г-н Янг, юрист, практически ничего не знал о радио, но, к счастью, его двадцативосьмилетний коммерческий директор знал достаточно много. С самого начала работы Янг стал обращаться к Сарноффу за техническими советами и предложениями.

Сарнофф тем временем активно искал новые способы популяризации радио как средства развлечения и продажи радио широкой публике. Ему нужен был еще один «Титаник», но желательно не мрачный, а такой, который был бы живым, интересным, веселым и популярным. В 1921 г. он решил, что нашел именно то, что искал.

2 июля того года — в субботу вечером в середине длинного уик-энда по случаю праздника Четвертого июля — чемпион мира в тяжелом весе американец Джек Демпси должен был сразиться с иностранным претендентом по имени Жорж Карпантье, известным как «человек-орхидея из Франции». Страна была охвачена патриотическим ажиотажем по поводу этого события. Ставки на миллионы долларов, многие из которых были сделаны Мейером Лански и его людьми, зависели от результата. Места на арене в Джерси-Сити, где должен был состояться поединок, были распроданы за несколько месяцев вперед, а спекулянты продавали билеты по тысяче долларов за штуку. Дэвид Сарнофф предложил компании RCA организовать прямую трансляцию поединка из зала ринга.

Некоторые руководители RCA отнеслись к этому с сомнением. Во-первых, у RCA не было радиостанции в окрестностях Джерси-Сити, и как можно было бы вести трансляцию? Кроме того, поскольку в стране существовала лишь небольшая горстка кристаллических радиоприемников, принадлежащих радиолюбителям, как широкая публика сможет принять передачу? Дэвид Сарнофф взялся за решение этих проблем, но времени на это у него было очень мало. Компания General Electric, как оказалось, только что завершила строительство самого большого в мире радиопередатчика, и Сарнофф предложил RCA «позаимствовать» его для поединка. Но тут возникла загвоздка. Передатчик GE был построен по контракту для ВМС США, которым он и принадлежал, а военно-морское начальство не желало предоставлять свой дорогостоящий новый аппарат для призовых боев. Однако житель Нью-Йорка Франклин Д. Рузвельт, занимавший при Вудро Вильсоне пост министра военно-морского флота, как предполагалось, все еще обладал определенным влиянием на своих бывших коллег по флоту. К Рузвельту обратились, и оказалось, что он тоже является поклонником Демпси. Ему удалось убедить представителей военно-морского ведомства расстаться со своим передатчиком ради поединка и «славы Америки».

Тем временем Сарнофф знал, что в результате проведенных ранее экспериментов с радиосвязью между движущимися поездами над железнодорожной станцией Хобокен, расположенной всего в двух с половиной милях от арены в Джерси-Сити, стояла неиспользуемая высокая передающая башня. Военно-морское оборудование было доставлено в Хобокен, подключено к вышке, и раздевалка носильщиков на железнодорожной станции в Хобокене превратилась в радиостанцию. Затем удалось убедить телефонную компанию провести линию между станцией и местом проведения боя.

Оставалась только одна проблема — как публика сможет услышать трансляцию, но Сарноффу казалось, что ответ достаточно прост — в кинотеатрах. Связались с Маркусом Лоу из MGM, отвечавшим за кинотеатры своей компании, и он быстрее других оценил коммерческие возможности этого проекта. За долю в кассовых сборах Лоу передал свою сеть нью-йоркских кинотеатров и установил в них дополнительные колонки и усилители.

Прямая трансляция прошла с большим аншлагом по всему мегаполису: семьи из других районов стекались в Нью-Йорк, чтобы купить драгоценные билеты. К большему счастью, Джек Демпси победил, как все и надеялись, нокаутировав красавца-француза в четвертом раунде. Честь Америки была защищена. Бокс получил первые миллионные кассовые сборы: более 90 000 зрителей заплатили за билеты на арене 1 700 000 долларов. Сам Демпси получил 300 000 долларов. Утешительный приз Карпентье составил 215 000 долларов. RCA и MGM заработали еще сотни тысяч на самой большой в истории аудитории радиослушателей. Гений молодого Дэвида Сарноффа снова стал предметом обсуждения за обеденными столами. Как и внезапный спрос на радиоприемники. Практически в одночасье RCA оказалась в бизнесе по производству радиоприемников. Сарноффу повысили зарплату и дали новую должность — генеральный менеджер RCA.

Конечно, этот новый всплеск славы и общественного признания Дэвида Сарноффа не обеспечил ему мгновенной популярности в корпоративных рамках компании. Напротив, корпоративная ревность, как она есть, вызвала неприятие в одних кругах и возмущение в других. Во-первых, это его очевидная молодость, очевидный ум, очевидный факт, что он был на слуху у генерального директора компании. Кроме того, он не имел даже диплома о среднем образовании и был евреем. Кроме того, несмотря на то, что он был очень почтителен и вежлив с теми, кто занимал более высокие посты, чем он, в отношении тех, кто стоял на ступеньку или две ниже, у него была довольно отстраненная манера поведения — немного нахальная и самоуверенная, если не сказать снисходительная. Его нельзя было назвать красивым молодым человеком, но у него были большие, яркие глаза, и казалось, что он всегда ухмыляется какой-то своей внутренней шутке. Иными словами, он выглядел весьма довольным собой, на что имел полное право, но сказать, что это нравилось его коллегам по работе, было бы далеко от истины. Более того, при любой возможности они нещадно его гоняли. На его стол попадали заведомо невыполнимые задания. В его кабинет направлялись как самые трудные, так и самые скучные продавцы. Если удавалось найти способ, пусть даже самый ничтожный, выставить Дэвида Сарноффа в смешном свете, а еще лучше — в ошибочном, — это делалось. Но — и это было самым раздражающим в этом человеке — несмотря на все это, его, казалось, невозможно было расстроить. Казалось, ничто не может стереть с его лица ухмылку, уверенность в себе и успех.

Если не сказать больше, самоуверенность Дэвида Сарноффа, казалось, становилась все более умопомрачительной. Он уже начал думать о себе в морских терминах — как о человеке «на мостике», шкипере большого корабля, лоцмане, прокладывающем курс радиосвязи через бурные моря будущего. Он проводил параллель между датой своего рождения в 1891 г. и «рождением электрона», как будто в результате совпадения этих дат его ждала какая-то космическая судьба, не обращая внимания на то, что изначально он выбрал для своей карьеры именно газетную работу, а не электронику.

Но несомненно, что в тридцать лет Дэвид Сарнофф уже был будущим магнатом.

В известном романе Бадд Шульберг обратился к вопросу «Что заставляет Сэмми бежать?». Но в случае многих из этих восточноевропейских историй успеха можно задать вопрос: бежали ли они за чем-то или от чего-то? В отличие от спокойных немецких евреев, которые приехали в Америку с намерением улучшить свое положение, потому что Америка была «страной золотых возможностей», потому что там в XIX веке можно было сколотить состояние, и они рассчитывали его сколотить, русские приехали по совершенно другим причинам. Они приехали, чтобы спасти свою жизнь и жизнь своих детей. Успех был последним, о чем они думали, тем более успех масштаба Сэма Голдвина, Сэма Бронфмана, Дэвида Сарноффа или даже Мейера Лански. Однако успех все равно пришел, причем так быстро и почти как безумное везение или случайность. Этого ли они хотели? Вначале, конечно, нет, а теперь это было сильнее, чем они когда-либо мечтали, и больше, чем ради ощущения психологического комфорта.

К тому же они были выходцами из русско-еврейской культуры, которая веками учила, что бедность — это высокая честь. Сама бедность была святой. Бедный человек благословеннее богатого — так учил Талмуд, так проповедовали раввины. Нельзя одновременно поклоняться Богу и мамоне. Быть евреем — значит быть бедным и страдать. Возможно, это помогает объяснить любопытное раздвоение личности этих ранних восточноевропейских магнатов, почему они могли быть любящими мужьями и отцами дома, но адскими дьяволами в офисе. У Сэма Голдвина была и своя нежная, щедрая сторона. Когда дальние родственники в Польше узнали об успехе своего родственника, они написали ему письмо, рассказав о своих проблемах. Вскоре он уже регулярно посылал за океан деньги и одежду людям, которых никогда не видел. И при этом он был человеком, который действительно верил, что «счастливая компания» не может сделать хороший продукт. Возможно, это происходило потому, что Америка давала таким людям, как Голдвин, больше, чем они просили, больше, чем их учили, что правильно, и им было неловко, даже стыдно, что их застукали за принятием этого тени и призраки их гордых, бедных предков.

Нигде эта еврейская дилемма не проявилась так ярко, как в истории Анзи Езерски. Коснувшись золотого жезла Голливуда, получив чек на десять тысяч долларов — больше денег, чем она когда-либо видела в своей жизни, попав на частный обед с Голдвином, получив потрясающий контракт от Уильяма Фокса, она повела себя, можно сказать, довольно глупо. На обеде с Голдвином она почти бессвязно лепетала об «искусстве». А когда ей предложили контракт с Фоксом, она просто сбежала. После голливудского опыта весь ее талант словно иссяк, и прошло несколько лет, прежде чем она снова смогла писать. Но Голливуд не был полностью виноват в этом.

В 1950 г., в возрасте 65 лет и практически забытая, она написала мемуары «Красная лента на белом коне», в которых попыталась разобраться в том, что произошло столько лет назад. Взволнованная продажей фильма, с десятитысячным чеком от Голдвина за продажу первого романа в руках, она с нетерпением бежала к отцу, ожидая от него похвалы, гордости или поздравлений. Ее ждало разочарование. Ее отец, старосветский Иеремия с Хестер-стрит, проводил дни в синагоге или в своей многоквартирной квартире над своими филактериями и священными книгами. Видя достижения дочери, он нещадно ругал ее за то, что она озабочена деньгами и земным успехом. По его мнению, единственная земная задача женщины — выйти замуж и родить детей. Она не сделала ни того, ни другого. С таким же успехом она могла бы умереть или, что еще хуже, никогда не родиться. Когда она вспомнила эту ужасную сцену:

«Горе Америке! — причитал он. — Только в Америке это могло случиться — с такой невежественной штучкой, как ты, писательницей! Что ты знаешь о жизни? Историю, философию? Что ты знаешь о Библии, основе всех знаний?»

Он встал, как древний патриарх, осуждающий неправедность. Черная ермолка оттеняла его белые волосы и бороду. «Если бы ты только знала, как глубоко твое невежество...».

«А что ты сделал со всеми своими знаниями? — спросила я. — Пока вы молились и превозносили свою Тору, ваши дети работали на заводе, зарабатывая на хлеб».

Его ослепленное Богом лицо возвышалось надо мной. «Что? Я должен был продать свою религию? Бог не продается. Бог превыше моей собственной плоти и крови..»..

«Ты не человек! — продолжал он. — Может ли эфиоп сменить кожу, или леопард — пятна? Не может быть добра и от вашего злого поклонения Маммоне. Горе! Горе! Бесплодное сердце твое смотрит из глаз твоих».

Его слова были солью на мои раны. В отчаянии я подхватила сумочку и перчатки и повернулась к двери.

«Я вижу, ты спешишь, готовая убежать. Бежать! Куда? Ради чего? Чтобы занять более высокое место в Вавилонской башне? Чтобы заработать больше денег на своем невежестве?»

«Бедность для еврея, как красная лента на белом коне. Но ты уже не еврейка. Ты — мешумедка, отступница, враг собственного народа. И даже христиане будут ненавидеть тебя».

Я бежала от него в гневе и обиде. Но это было бесполезно. Я никогда не могла от него убежать. Он был совестью, которая осуждала меня...».

Эта сцена иллюстрирует не просто столкновение культур. Это скорее конфликт верований, конфликт совести. В Америке переворачивалась с ног на голову целая история и система верований, а люди, которых учили верить в аристократию бедных, пытались приспособиться к обществу, принимающему аристократию богатых. Анзя Езерска оказалась недостаточно жесткой, недостаточно циничной, недостаточно бессердечной, чтобы избежать «осуждающей совести» своего отца-еврея. Зажатая между двумя мощными силами, она боролась недолго, а затем отказалась от борьбы.

Так что, возможно, одной из причин, заставивших Сэмми бежать, было жгучее внутреннее сомнение — чувство вины, которое никак не проходило, — в достойности успеха, вполне реальный страх, что успех — это зло, безбожие. Ассимиляция не была бесплатной. Одна из ее цен — постоянный внутренний конфликт, кризис совести, раздвоение души.

11. СДЕЛКИ

К 1928 году всем стало ясно, что отмена запрета — лишь вопрос времени. Он никогда не работал и, казалось, никогда не сможет работать. И хотя прошло еще пять лет, прежде чем Юта стала тридцать шестым штатом, ратифицировавшим поправку об отмене запрета в декабре 1933 г., эти пять лет дали Сэму Бронфману все необходимое время для разработки планов по выходу — наконец-то законным путем — на прибыльный американский рынок спиртных напитков. В 1928 г. он принял решение, которое превратило его из миллионера в миллиардера в буквальном смысле слова.

Он полагал, что до тех пор, пока действовал запрет, американцы будут мириться с «ротгутом» из сомнительных источников. Но после отмены запрета он полагал, что вкусы потребителей потребуют полностью выдержанного и созревшего виски и что американцы охотно заплатят за него. Исходя из этой теории, Бронфман начал выдерживать огромные запасы виски на своих канадских складах. Конечно, это была авантюра, и риск был немалый. Это означало, что его спиртные напитки не будут продаваться на оживленном и жаждущем рынке, а акционерам Seagram's придется затянуть пояса в этот неопределенный период. Предчувствие г-на Сэма могло оказаться ошибочным. Вкусы американцев могли настолько испортиться за почти пятнадцать лет действия сухого закона, что рядовому потребителю уже было все равно, что находится в его бокале. Но мистер Сэм, как обычно, был уверен, что не ошибся. И в результате, когда продажа спиртных напитков в США вновь стала легальной, компания Seagram's получила в свое распоряжение самый большой в мире запас полностью выдержанного ржаного виски и бурбона.

Тем временем были предприняты и другие подготовительные шаги. Были арендованы офисные помещения в новом престижном нью-йоркском здании Chrysler Building, на тот момент самом высоком небоскребе в мире. Узнав, что винокурня «Rossville Union Distillery» в Лоренсбурге, штат Индиана, выставлена на продажу, г-н Сэм приобрел ее за 2 399 000 долларов наличными. А в 1930 г. он привлек к сотрудничеству молодого шотландца Калмана Левина и присвоил ему старосветский титул, который Бронфман никогда ранее не использовал в своей компании, — мастер-блендер.

Калман Левин родился в России в 1884 году и в раннем возрасте вместе с семьей эмигрировал в Шотландию. Он был мягко воспитан, хорошо говорил с британским акцентом, которым восхищался мистер Сэм, и по его поведению можно было предположить, что он скорее университетский дон, чем эксперт по виски. Действительно, Левин долгое время занимался научным изучением спиртных напитков — не только их физических характеристик, таких как вкус, аромат, цвет, текстура и «ощущение», но и почти духовных ассоциаций, связанных с определенными вкусами, поскольку, в конечном счете, обоняние и осязание блендера основаны больше на интуиции, чем на чем-либо еще. Левин вырос в виски-бизнесе. Вместе со своим шурином он работал блендером в компании Ambassador Scotch, а некоторое время управлял собственной небольшой винокурней в Глазго под названием Calman Levine and Company, которая производила элегантный шотландский виски под названием Loch-broom. В качестве мастера купажа Lochbroom, — большинство шотландских виски являются купажами, — Левину приходилось ежедневно пробовать и выплевывать буквально тысячи различных комбинаций из огромной библиотеки маленьких бутылочек, прежде чем он приходил к формулам, которые, по его интуитивному мнению, были удовлетворительными. Мистер Сэм часто говорил об «искусстве» смешивания, но на самом деле знал о нем очень мало. Теперь Калману Левину предстояло стать его художником-резидентом. Он был представлен сотрудникам Seagram как приз корпоративного шоу-бизнеса, и, конечно же, выглядел соответствующим образом — джентльмен и ученый, занимающийся торговлей спиртными напитками в Северной Америке, зачастую смертельно опасной. Его назначение было в некотором смысле двойным. Его присутствие и титул должны были использоваться для обеспечения престижа и блеска имени Seagram, когда оно впервые респектабельно дебютирует на американском рынке. А в процессе работы ему предстояло создать флагманский бленд, который с гордостью понесет знамя Seagram по Соединенным Штатам.

Левину потребовалось почти четыре года, чтобы разработать формулу, которую он считал выигрышной, но торопиться было некуда. Искусство мастера купажа не может быть реализовано в сжатые сроки. Миллионы комбинаций были опробованы в ходе, казалось бы, бесконечно скучной рутины — нюхать, пить, катать виски на языке, выплевывать, делать заметки. Но, если продолжить художественную метафору, в конце поиска правильного расположения красок на холсте всегда ждала манящая награда художника. К началу 1934 года Левин и его сотрудники сузили свой выбор до примерно двух десятков различных образцов, которые были последовательно пронумерованы, и начались долгие часы сравнений, часто затягивавшиеся до ночи. Наконец, решение было принято. Победителем был признан образец номер семь. Теперь оставалось только дать новому виски название. «Мы не можем назвать его просто «Номер семь», — сказал кто-то, на что мистер Сэм ответил одним словом: «Корона». Так родился Seagram's Seven Crown.

Добавление слова «корона» было характерно для мистера Сэма. Он был в восторге от королевской власти и все еще хранил яростную надежду, что британская корона однажды сделает его рыцарем. Слова «Seagram» и «Seven», конечно, уже были аллитерационными, и, добавив слово Crown, компания Seagram's хотела сказать, что этот виски является их коронным достижением. Таким образом, компания Seagram's приподнимает шляпу перед королевской семьей. Это был один из многих подобных жестов. Ранее г-н Сэм приобрел винокурню Chivas в Абердине прежде всего потому, что Chivas также управляла подразделением по производству изысканных продуктов питания, которое поставляло продукты королевским особам во время их ежегодных летних визитов в замок Балморал. Таким образом, Chivas Foods заслужила королевский титул: «Поставщик продуктов и блюд для Его Величества короля». К сожалению, мистеру Сэму так и не удалось получить королевский титул на шотландский виски Chivas Regal, хотя он очень старался, используя слово «Regal», хотя ему бы очень хотелось, чтобы оно было изображено на его этикетке. Другие продукты Seagram также навевали мысли об английской аристократии — например, «Lord Calvert», «Crown Royal», «Royal Salute».

Но Seagram's Seven Crown было умным названием и по другим причинам. Например, мистический и магический смысл числа семь — семь морей, семь холмов Рима, семь искусств, седьмая печать в Откровении, семь смертных грехов, семь труб, означающих завершение Божьего замысла. Но семь также было популярным — хотя и без особой причины — числом лет выдержки виски. Seagram's Seven Crown не был виски, выдержанным в течение семи лет, и в его рекламе никогда не было такого утверждения.[23] С другой стороны, если покупатель решил сделать вывод, что цифра означает возраст виски, то это вполне устраивало и Seagram's, и мистера Сэма. Следующий ход г-на Сэма, после того как он назвал Seven Crown, был не менее остроумным. Он предложил вывести на рынок Seagram's Seven Crown вместе со второй маркой — Seagram's Five Crown, которая продавалась бы по более низкой цене. Таким образом, покупателя можно будет безболезненно ввести в заблуждение, что если «Семь корон» выдерживаются семь лет, то «Пять корон» — пять. «Кроме того, — добавил мистер Сэм, — я всегда люблю ставить на двух лошадей в каждом забеге».

Но когда Seagram's Seven Crown и Five Crown присоединились к другим брендам Seagram — Seagram's 83, Seagram's Gin, Seagram's Rye, Seagram's Bourbon и Seagram's V. O.[24] — на рынке, Seven Crown оказался настолько явным победителем, что, казалось, не было никакой необходимости во второй лошади. Уже через два месяца виски Seagram's обогнал по продажам все остальные в США, а через десять лет Seagram's Seven Crown стал самым продаваемым виски в мире. Виски Five Crown был тихо снят с производства, но Калман Левин хорошо выполнил свою работу.

Создавая дистрибьюторские и торговые компании в США, г-н Сэм, естественно, обратился к тем, кто лучше всех знал эту территорию. Как не удивительно, они оказались в рядах недавно уволившихся бутлегеров — людей, которые в течение предыдущих пятнадцати лет полностью или частично занимались преступной деятельностью. И все же, несмотря на то что репутация всех участников алкогольного бизнеса была более чем подмочена, фасад респектабельности приходилось поддерживать. Одним из способов этого были связи с общественностью и реклама, и первые американские рекламные ролики Seagram изобиловали излюбленными темами Сэма Бронфмана — золотыми коронами, шарами, скипетрами, причудливым староанглийским шрифтом и слоганом «Скажи Seagram's и будь уверен», который создавал впечатление, что другим маркам доверять нельзя. В серии «Men of Distinction» для линии Calvert компания Seagram's использовала репутацию выдающихся американцев, чтобы придать своей продукции класс, тон и снобистскую привлекательность.[25] Ее «Men of Distinction», как объявила компания, получали вознаграждение за свои рекомендации, но в виде взносов в их любимые благотворительные организации, которые есть у всех представителе настоящих «голубых кровей». (То, что в условиях углубляющейся экономической депрессии «Men of Distinction» выбрали себя в качестве любимой благотворительной организации, компанию Seagram's не волновало).

Тем не менее, поначалу проецировать имидж «высшего сословия» было трудновато. Вскоре после «отмены» министр финансов США Генри Моргентау-младший, который оказался немецким евреем, заявил, что канадские винокуры, такие как Бронфман, задолжали Соединенным Штатам около 69 млн. долл. пошлин и акцизов на спиртное, которое они нелегально ввозили в страну в засушливые годы. Между двумя странами разгорелся гневный спор, и в какой-то момент Моргентау пригрозил наложить эмбарго на все товары, импортируемые из Канады, до тех пор, пока не будет выплачен предполагаемый долг, который многие считали скромной суммой для уклонившихся от уплаты налогов. В конце концов Оттава согласилась выплатить двадцатую часть этой суммы, или три миллиона долларов, а Сэм Бронфман согласился выплатить половину этой суммы и выписал чек на 1,5 миллиона. Этим он объявил, что выплатил свой долг, хотя прибыль Seagram за годы сухого закона составила почти восемьсот миллионов долларов.

Во время сухого закона мистер Сэм был увлечен евреем американского происхождения по имени Льюис Розенштиль. Лью Розенштиль, казавшийся выше закона, в годы сухого закона смело переправлял контрабандные спиртные напитки из Англии, Европы и Канады через Сент-Пьер, а затем на грузовиках прямо в Цинциннати, родной город и центр деятельности Розенштиля. В процессе работы он создал гигантскую корпорацию Schenley Distillers. Бронфман и Розенштиль часто встречались во время поездок последнего в Канаду и стали друзьями, играющими в джин-рамми.

При этом, Лью Розенштиль отличался еще более деспотичным и неуравновешенным характером, чем мистер Сэм. По сути, он был, возможно, убежденным социопатом. Убежденный в том, что все в его организации находятся в заговоре против него, он прослушивал телефонные линии всех своих руководителей, а его дом был настоящим шпионским центром. В один из моментов своего долгого правления он решил проверить лояльность своих сотрудников. Он попросил секретаршу позвонить своим подчиненным и сообщить им, что ликеро-водочный барон умирает. Люди торжественно собрались в гостиной своего босса. Вскоре появилась секретарша и прошептала: «Его больше нет». Розенштиль в это время находился в спальне с подслушивающей аппаратурой. Подслушав, что о нем говорят, он с удовлетворением убедился, что все его подозрения подтвердились, и услышал, как его руководители ликуют и поздравляют друг друга с тем, что Мрачный Жнец наконец-то сделал то, что каждый из них всегда хотел сделать. Все еще в пижаме, он спустился по лестнице и уволил их всех.

Он пережил один бурный брак, но второй был еще более бурным. Он женился на бывшей Леонор Кон, бледно-красивой женщине значительно моложе его, которая рано пережила травму: во-первых, смерть матери в автокатастрофе в детстве, во-вторых, воспитание у калифорнийского дяди, который оказался легендарным деспотом Columbia Pictures Гарри Коном, и, в-третьих, непродуманный брак с богатым бизнесменом из Лас-Вегаса по имени Белден Кэттлман в юности.

Вскоре Лью Розенштиль снова травмировал ее. Хотя он обеспечивал ей все мыслимые виды роскоши, она была вынуждена расплачиваться за это унизительными способами. Когда она забеременела вторым ребенком — ее первая дочь была от г-на Кэттлмана, — Розенштиль пообещал выплатить миллион долларов за ребенка, когда он родится. Затем, разгневанный тем, что это была еще одна девочка, он отказался от обещания. Когда она попалась на глаза другому очень богатому человеку, которым оказался Уолтер Анненберг, она попросила у Розенштиля развода. Он отказался, а вместо этого за женой и Анненбергом стали следить детективы, пытаясь выведать грязные подробности о личной жизни издателя. Наконец, Ли попросила развода. Разгневанный Розенштиль конфисковал все предметы одежды, меха и украшения, которые он дарил ей во время брака. Когда же она окончательно ушла из его дома, чтобы выйти замуж за Анненберга, ей пришлось пройти через процедуру досмотра и обыска сумочки телохранителями Розенштиля.

Розенштиль и Бронфман часто обсуждали возможность объединения усилий, и в начале 1930-х годов, когда на горизонте замаячил отмена закона, два алкогольных лорда провели ряд встреч на тему слияния, которое, если повезет, обеспечит им верховный контроль над мировым рынком спиртных напитков. Розенштиль должен был привнести в партнерство знание американской торговли, а Бронфман — свои престижные связи с великими винокурами Шотландии. Партнерство должно было быть пятьдесят на пятьдесят, и с этой целью в 1933 г. Seagram's начала покупать акции Schenley.

Но переговоры стали срываться, когда вдруг выяснилось, что каждый из участников хочет получить пятьдесят один процент в предлагаемом слиянии, и, естественно, ни один из них не был из тех, кто согласился бы на сорок девять процентов. А до критической точки дело дошло, когда Сэм посетил один из заводов Schenley и обнаружил, что по крайней мере одна марка Schenley, Golden Wedding, разливается в бутылки «горячим» способом — прямо из печей, без выдержки. Сэм, конечно, делал это и в прежние времена, но теперь он стремился к легальности, респектабельности, и подобная практика совершенно не вписывалась в аристократический образ, который он хотел создать для Seagram. Бронфман обвинил Розенштиля в том, что тот лжет ему, пытается обмануть его, продает дешевый ротгут, а Розенштиль в ответ назвал мистера Сэма множеством непечатных имен. На последней встрече, посвященной вопросу слияния, они осыпали друг друга проклятиями и оскорблениями, каждый извещал другого о том, что вступил в половую связь с его матерью, и каждый поклялся навсегда уничтожить другого.

Впоследствии, когда Розенштиль говорил о мистере Сэме, он называл его «Сэм Бронф». Бронфман называл Розенштиля «Розеншлемиль»[26], или, попросту, «мой враг». Результатом размолвки стала яростная конкуренция между двумя гигантами за большую долю рынка, а также убежденность как Seagram's, так и Schenley's в том, что в их организации проникают вражеские шпионы, что некоторые сотрудники, возможно, являются «двойными агентами». Ценных сотрудников постоянно переманивали из одного дома в другой, предлагая деньги за то, что они поделятся своими секретами.

Но эта вражда была любопытна тем, что длилась только в рабочее время. Как Сэм Голдвин и Л. Б. Майер, которые яростно ссорились целыми днями, но при этом проводили много приятных вечеров за игрой в карты, мистер Сэм и Лью Розенштиль оставались приятелями. С девяти до пяти ни один из них не испытывал к другому ничего, кроме неприязни. Но по вечерам и выходным они по-прежнему играли в джин-рамми.

И, конечно, в природе ликеро-водочного бизнеса было много секретов, много тайн, много скелетов в шкафах. Из-за сухого закона этот бизнес стал бизнесом взяток, подкупов, тайных сделок, возможностей для шантажа. Например, во время своих поездок г-н Сэм настаивал на том, чтобы на полках барменов и в витринах винных магазинов марки Seagram's были размещены на видном месте, этикетками наружу. Это означало, что перед визитами г-на Сэма необходимо было посылать людей с авансом, а наличные деньги должны были проходить под прилавками продавцов и барменов. Кроме того, господин Сэм отказывался верить или делал вид, что не верит в необходимость таких взяток, и отказывался компенсировать своим людям эти расходы, а значит, чтобы оставаться в выигрыше, его люди должны были платить из своего кармана.

Затем было любопытное дело Джулиуса Кесслера — загадочное дело, над которым до сих пор иногда размышляют старожилы Seagram's, наряду с вопросом о том, кто и почему убил Пола Матоффа. Кесслер был расточительным и беззаботным человеком, вышедшим из старого треста Whiskey Trust, которого очень любили за его привычку весело раздавать деньги практически всем, кто просил. Однако кратковременная экономическая депрессия 1921 г. привела к банкротству его и без того шаткого ликеро-водочного бизнеса. Некоторое время он пробовал себя в других сферах, в том числе в продаже корсетов, но успеха не добился и в конце концов объявил о своем намерении уехать на пенсию в Будапешт, где дешевая еда, вино и женщины. Все оставшиеся у него средства он передал на попечение своей давней секретарши, некой мисс Бомер, в Нью-Йорке. Когда Юлиусу Кесслеру требовались деньги, мисс Бомер высылала их ему по телеграфу.

Однажды в 1930 г. в офис мисс Бомер явился таинственный посетитель, назвавшийся «венгром», и попросил занять двести тысяч долларов из денег Юлиуса Кесслера. Мисс Бомер связалась с Кесслером, чтобы получить инструкции. Кесслер довольно резко ответил, что венгр — его друг, и она должна дать ему все, что он пожелает. Мисс Бомер выписала чек на двести тысяч долларов, а затем отправила Кесслеру телеграмму, в которой сообщила, что на этом его американские деньги закончились. Кесслер ответил, что ему это известно, и тогда мисс Бомер поинтересовалась, как будет выплачиваться ее зарплата. Кесслер сообщил ей об этом в своем телеграфном ответе. Секретарь ему больше не нужен. Она была уволена. Мисс Бомер, дева, много лет проработавшая в компании Кесслера, в тот же вечер вернулась домой и, видимо, от отчаяния, проглотила яд и умерла.

В течение следующих двух-трех лет Кесслер периодически приезжал в США, чтобы найти старых друзей по ликеро-водочному бизнесу и предложить свои услуги в качестве «консультанта» всего за двести долларов в месяц. К тому времени ему было уже почти восемьдесят лет, и большинство его старых друзей, стесняясь, просовывали через стол чеки, отказываясь от его услуг. Кесслер с гордостью разорвал чеки и вернулся в Будапешт, в нищету.

Затем, в 1934 г., общий друг Кесслера и Сэма Бронфмана по имени Эмиль Шварцхаупт (возможно, тот самый загадочный «венгр»?) пришел к Сэму с предложением помочь стареющему и непутевому Кесслеру. Удивительно, но, едва познакомившись с Кесслером, мистер Сэм сразу же согласился, заявив, что «совершение этого доброго поступка послужит на пользу отрасли». Затем он объявил о создании дочерней компании Seagram Corporation — Kessler Distilling Corporation, президентом и председателем совета директоров которой стал Джулиус Кесслер. Мастеру-блендеру Калману Левину было поручено создать новый купаж под названием Kessler's Special, который должен был отличаться высоким качеством и продаваться в среднем ценовом диапазоне. Это было непростое задание, но в итоге Левину удалось разработать формулу, которая удовлетворяла всем требованиям — превосходный бленд, доступный по цене рабочему человеку.

Левин даже вышел за рамки своей обычной специализации и разработал специальную бутылку и специальную этикетку для Kessler's Special, а мистер Сэм, переглядываясь с ним через плечо, говорил: «Сделай название «Кесслер» больше-больше». Вместе они спланировали тщательно продуманную рекламную кампанию и стратегию продвижения Kessler's Special на национальном рынке. На самом деле никто в Seagram's не мог припомнить, чтобы г-н Сэм так усердно работал над запуском нового бренда и уделял ему столько своего личного времени со времен появления брендов Crown. Еще более необычным было использование на этикетке имени Кесслера. Ни один из брендов Seagram никогда не получал названия, хоть отдаленно напоминающие еврейские. Не существовало виски с названием «Bronfman's Special», и имя Бронфмана не фигурировало ни на одной этикетке Seagram даже самым мелким шрифтом. Почему мистер Сэм так стремился увековечить этого пожилого джентльмена?

Мистер Сэм даже объявил, что отныне Kessler's Special будет его личным напитком. Когда новая марка, на фоне громкой рекламы и шумихи, появилась на прилавках магазинов, она сразу же имела огромный успех. Юлиус Кесслер в свои восемьдесят лет стал миллионером. Кроме того, несмотря на разницу в возрасте — мистеру Сэму тогда было около сорока лет — он сразу же стал старым другом Сэма и Сэйды Бронфман и стал частым гостем во дворце Бельведер в Монреале. На самом деле Джулиус Кесслер стал частью часто рассказываемой семейной истории Бронфманов, иллюстрирующей первые признаки деловой хватки у старшего сына Сэма Эдгара, даже когда он был маленьким мальчиком. Маленький Эдгар, которому тогда было около шести лет, восхищался музыкальными часами, которые Юлиус Кесслер носил на цепочке. Кесслер сказал, что если часы понравятся Эдгару, то он подарит их ему на бар-мицву. Эдгар сказал: «Но вы уже старик, и вас может не быть на моей бар-мицве». С этими словами Кесслер снял часы и на месте подарил их Эдгару Бронфману.

В коридорах Seagram's, конечно же, ходило много шуток по поводу «особенного Кесслера». «Кесслер, конечно, особенный, — говорили они, — особенный для мистера Сэма». То, что боссу стоило таких огромных усилий, таких больших затрат, просто чтобы помочь восьмидесятилетнему человеку, которого все остальные списали в неудачники, казалось необъяснимым. Добрые дела такого масштаба были совсем не в стиле мистера Сэма. Если, конечно, речь не идет о шантаже, и у Кесслера «есть что-то» на Сэма еще со времен сухого закона, когда, как предполагалось, на перекрестке велась грязная работа, о которой Кесслер мог знать.

В головоломке было много интригующих деталей, но четкого решения не было. Кто, например, был этот загадочный венгр? Был ли он частью схемы, а двести тысяч долларов — его гонораром за помощь Кесслеру в ее реализации? Но между займом венгра и великодушным жестом г-на Сэма прошло четыре года. Или это время было дано лишь для того, чтобы запах остыл? И что делать с внезапным самоубийством мисс Бомер? Действительно, шел 1930 год, грянула Великая депрессия, ее давний босс обращался с ней очень плохо, и, возможно, она чувствовала себя на пределе своих сил. А может быть, это было вовсе не самоубийство? Может быть, мисс Бомер, говоря языком преступного мира, «слишком много знала», и от нее нужно было избавиться?

В этом случае неоднозначную роль играл Эмиль Шварцхаупт, который первым предложил г-ну Сэму сделать доброе дело. В том же 1934 году г-н Сэм заключил с г-ном Швартцхауптом довольно необычную для него деловую сделку. Шварцхаупту принадлежал ликеро-водочный завод Calvert в городе Релей, штат Мэриленд, и г-н Сэм хотел его купить. Вместо того чтобы сделать Шварцхаупту предложение, как это было бы принято, и ждать, пока Шварцхаупт вернется с более высокой ценой, а затем договориться о какой-то средней цифре, г-н Сэм сказал Шварцхаупту, чтобы тот назвал свою цифру. Какой бы она ни была, господин Сэм заплатит ее. Обычного торга не будет. Шварцхаупт назвал свою цену, и ему заплатили. Позже Шварцхаупт будет ворчать, что, возможно, он назвал слишком низкую сумму.

Однако у Шварцхаупта все было в порядке. Он уже стал вторым по величине акционером Schenley's, продав свою компанию Bernheim Distilling Company в Луисвилле Лью Розенштилю, злейшему конкуренту г-на Сэма.

1934 год, первый полный год отмены сухого закона, был суматошным для возрожденной американской ликеро-водочной промышленности, годом быстрых сделок, борьбы за рынки сбыта, ценовых войн, поспешного принятия новых законов и правил, а также внезапных перемен. Многие факты, которые могли бы стать известными, были безвозвратно утеряны в суматохе того смутного года, а все фигуранты «дела Кесслера» уже умерли. Корпорация Seagram, отвечая на запросы, по-прежнему официально не знает о каких-либо тайных сделках, которые могли или не могли иметь место, но также не желает пересылать такие запросы в Институт дистиллированных спиртных напитков, членом которого является Seagram's. Компания Seagrams предлагает только одно объяснение благодеяния г-на Сэма по отношению к Джулиусу Кесслеру: это было «доброе дело».

Если это так, то г-н Сэм, безусловно, был последователен. Даже после смерти Юлиуса Кесслера он остался верен виски Kessler's Special и уделял особое внимание рекламе и продвижению этой марки, громко заявляя: «Kessler's с содовой, пожалуйста!», когда заказывал напиток в общественном баре или ресторане. Но потом, в конце концов, виски Kessler's стал приносить прибыль компании Seagram's. И до сих пор приносит деньги.

Но, возможно, последнее слово в этом вопросе принадлежит самому мистеру Сэму. Просматривая гранки тщательно отмытой официальной истории своей компании, которая должна была войти в один из годовых отчетов Seagram's перед акционерами, г-н Сэм захлопнул страницы и сказал: «Все это полная чушь. Если бы я говорил только правду, я бы продал десять миллионов экземпляров!».

По мере того, как в Европе наступали мрачные 1930-е годы и росло могущество нацистской Германии, все больше американских евреев осознавали все более институционализированный антисемитизм, который приведет к гитлеровскому «Окончательному решению» в отношении евреев Европы. К 1933 году стало очевидно, что разглагольствования Гитлера — это не просто политическая риторика, и американцы с опаской наблюдали за ухудшением ситуации в Центральной Европе. Именно в тот год Роуз Пастор Стоукс заболела, и ее недуг был диагностирован как рак груди. Врач из Германии сообщил о больших успехах в лечении рака — немецкие врачи по-прежнему считались лучшими в мире, — и ее муж и друзья решили, что ее следует отправить в Германию для получения медицинской помощи. Конечно, это было сопряжено с немалым риском из-за нацистов, к тому же ни у Розы, ни у ее мужа не было денег.

В апреле того же года около пятисот ее старых друзей и поклонников собрались в нью-йоркском зале Webster Hall, чтобы попытаться собрать средства на заграничную поездку. Председатель собрания Александр Трахтенберг утверждал, что причиной рака Роуз стали жестокие пинки и побои, нанесенные ей полицейским во время забастовки швейников в 1917 году. Ее новый муж подтвердил этот инцидент, но сказал, что, скорее всего, он был лишь сопутствующим фактором. Было собрано достаточно денег, чтобы отправить Розу к немецкому врачу.

Хотя ей было всего пятьдесят три года, сейчас она выглядела гораздо старше. Ее знаменитая тициановская грива волос поредела и покрылась сединой, она носила ее небрежно, закрепив шпильками и гребнями. Казалось, она потеряла всякий интерес к своей некогда прекрасной внешности, а удивительно тонкая и стройная фигура, о которой так восхищенно писал журнал Harper's Bazar в 1905 году, потяжелела. На лице — она не пользовалась косметикой — появились морщины, а под глазами — темные круги. Лицо, хотя и более полное, грубое, казалось опечаленным и осунувшимся под тяжестью утраченных сил. Казалось, она была побеждена и любовью, и временем.

Несмотря на то, что ее называли предательницей и подстрекательницей, в душе Роуз была патриоткой. Ее патриотизм — как и патриотизм ее соратников по основанию Американской коммунистической партии — был, возможно, идеализированным, нереальным, непрактичным. Она видела недостатки американского общества, но средства, за которые она боролась, были предназначены для всех американцев, а не только для американцев еврейского происхождения. Она предвидела социальную революцию в Америке, и, конечно, ее видение оказалось ошибочным. В 1933 году, когда пятнадцать миллионов американцев остались без работы, страна была, пожалуй, ближе к революции, чем когда-либо в своей истории. Но она не произойдет.

Когда она оказалась в Германии, ее местонахождение держалось в секрете, чтобы защитить ее от преследований. Но было объявлено, что она отправляет домой два чемодана бумаг — автобиографию, которую она пишет. Если бумаги и были отправлены, то они так и не дошли. Она умерла в Германии 20 июня 1933 г., и ее крестовый поход, который она сама, возможно, не совсем понимала, закончился.

24 июля около четырехсот ее соратников-коммунистов собрались в старом убогом зале «Нью Стар Казино» на углу 107-й улицы и Парк-авеню, на грязной окраине Гарлема, на поминальную службу. Хотя об этом не было сказано ни слова, прошло всего несколько дней после двадцать восьмой годовщины ее свадьбы с Джеймсом Грэмом Фелпсом Стоуксом, чье старое нью-йоркское имя она продолжала носить с такой гордостью, и ее собственного пятьдесят четвертого дня рождения. Было заметно, что большинство присутствующих — женщины. Прах Роуз был доставлен на родину из Германии, урну несли в процессии в сопровождении специального эскорта и поставили на карточный стол, покрытый красной тканью, на помосте. С краткими речами выступили два видных члена партии — Клара Зиткина и Сергей Гусев. Хор исполнил революционные песни — «Луговые просторы», «Болотные солдаты».

Затем зрители стояли в молчании целую минуту. Романтика века и история Золушки из Нижнего Ист-Сайда была закончена.

Позже было объявлено, что написанием биографии Роуз Пастор Стоукс «занимается» человек по имени Седрик Белфрадж, автор книги «К югу от Бога». Биография так и не появилась.

12. ВОЙНА

По мере того, как новости из гитлеровской Германии становились все более тревожными, некоторые американские евреи задавались вопросом, почему из ряда важных мест не раздается голос протеста. Ничего не сказал президент Рузвельт, не сказал Сталин, не сказал Папа Римский. Многим казалось, что крик возмущения со стороны хотя бы одной крупной мировой державы может заставить Гитлера задуматься и изменить свой курс, но мировые державы хранили странное молчание, проводя своего рода политику выжидания и наблюдения. Гитлер, отмечали евреи, был человеком, который доказал, что его могут сломить гораздо меньшие люди. Генералиссимус Франко остановил гитлеровскую армию на испанской границе не более чем двусмысленными речами. А когда немцы заявили королю маленькой Дании, что они могут «очистить» Данию от евреев, король твердо ответил, что датчане никогда не потерпят такого преступления против человечества, да и он сам. Он сам надел опознавательную еврейскую желтую повязку и призвал своих подданных сделать то же самое. Они так и сделали, и датским евреям разрешили жить. Почему же президент Рузвельт не мог занять такую позицию? Если он не мог, то богатым евреям Северной Америки следовало бы сделать все возможное самостоятельно.

Однако для еврейского братства кинопродюсеров в Голливуде это была очень щекотливая тема. Они настолько убедили себя в том, что успех их фильмов зависит от их нееврейского характера, что не желали, как бы это ни мучило совесть, делать шаг вперед и отождествлять себя с еврейскими делами, какими бы насущными они ни были.

Более того, их позиция была подкреплена не кем иным, как человеком, которого Рузвельт назначил послом при Сент-Джеймсском дворе в 1937 году, — Джозефом П. Кеннеди. Только что вернувшись из Лондона, Кеннеди созвал тайную встречу с пятьюдесятью ведущими голливудскими кинопромышленниками, включая Голдвина, Майера, Шенков, Уорнеров, Фокса и Зукора. В жестких тонах Кеннеди заявил им, что они, как евреи, не должны протестовать против происходящего в Германии и должны держать свой еврейский гнев вне печати и экрана. Любой еврейский протест, настаивал Кеннеди, сделает победу над немцами невозможной. Это заставит мир и, в частности, американскую общественность почувствовать, что происходящее в Европе — это «еврейская война», а еврейская война не будет популярной идеей и фактически усилит антисемитские настроения в Соединенных Штатах. С тем же аргументом Кеннеди выступил перед группой нью-йоркских бизнесменов-евреев, работающих в банковской сфере и индустрии моды. В Нью-Йорке и Голливуде ведущие евреи безмолвно согласились с просьбой Кеннеди молчать и держать в тайне любые еврейские чувства, а также свое еврейство. Каковы бы ни были намерения Кеннеди, это был любопытный, даже леденящий душу совет.

Но многие голливудские мужчины, вероятно, с некоторым облегчением восприняли этот совет. Он избавлял их от чувства вины, которое они могли испытывать, и, в конце концов, исходил от очень высокопоставленного источника. Кеннеди был не только очень богат, но и занимал высокий государственный пост. Кроме того, он был влиятелен на Уолл-стрит, где возглавлял Комиссию по ценным бумагам и биржам, и многое в Голливуде зависело от того, что говорили на Уолл-стрит. Кроме того, благодаря Дэвиду Сарноффу, который был одним из самых влиятельных людей в кинобизнесе, он обладал значительной силой.

Еще в 1920-х годах Сарнофф предсказал, что радио и фонограф будут объединены, и будет создана национальная сеть — или «цепь», как он ее называл, — радиостанций, по которой программа, исходящая, скажем, из Нью-Йорка, будет одновременно передаваться с ряда мощных башен по всей стране. С появлением звука на кинопленке Сарнофф понял, что «говорящие картинки» — это бизнес и для RCA, поскольку все компоненты, которые использовались для создания звука в кино, на самом деле были побочными продуктами радиотехники. Сарнофф предложил RCA закрепиться в кинобизнесе, и с этой целью в 1927 г. он обратился к Джо Кеннеди.

Кеннеди владел значительной долей в небольшой производственной компании «Film Booking Office», которая поддерживала дружеские отношения с крупной сетью кинотеатров «Keith-Albee-Orpheum». Кроме того, Кеннеди владел долей в другой кинокомпании — «Pathé Pictures». Однако в то время интерес Кеннеди к кино был обусловлен в основном его отношениями с Глорией Суонсон и желанием способствовать ее карьере. Дэвид Сарнофф предложил Кеннеди объединить Film Booking Office, Pathé и Keith-Albee-Orpheum в новую студию, которая могла бы конкурировать с существующей «большой пятеркой», добавив в нее полмиллиона долларов из средств RCA. Кеннеди эта идея понравилась, и в результате слияния возникла компания RKO Pictures (Radio-Keith-Orpheum). Это, безусловно, было выгодно Кеннеди, который увидел, как его акции RKO поднялись с 21 до 50 долларов за штуку незадолго до краха, когда он продал их на самом верху.

Позже Кеннеди утверждал, что идея создания RKO принадлежала ему, но его биограф Ричард Дж. Уолен в книге «Отец-основатель» опроверг это утверждение и назвал создание новой компании «грандиозным замыслом Сарноффа». За подобные перевороты Сарнофф был вознагражден президентством RCA в 1930 году. А в Голливуде, где Кеннеди стал президентом RKO, царило благоговение. Адольф Зукор спрашивал: «Банкир? Банкир в этом бизнесе? Я думал, это бизнес для меховщиков».

Кеннеди, когда не указывал голливудским продюсерам, что им следует или не следует делать, мог быть очень полезен и своим друзьям по кино. Будучи послом, он обзавелся высокопоставленными связями в Лондоне, а Англия в то время была вторым по значимости рынком для американских фильмов. В конфиденциальной записке, направленной Сэму Голдвину, Джозеф М. Шенк из нью-йоркского офиса MGM смог сообщить, что, работая по каналам Госдепартамента, а также в закодированных телеграммах, которые Кеннеди дал посмотреть Шенку, Кеннеди разрабатывает формулу, по которой киноиндустрия может снять и вывести из Англии гораздо больше денег, чем было разрешено законом. Для таких изъятий действовал потолок в пять миллионов долларов, но Кеннеди заверил Шенка, что этот потолок может быть увеличен до двадцати-тридцати миллионов. Кроме того, деньги будут выводиться из Англии в долларах, а не в английских фунтах, что было важно, поскольку фунт стерлингов находился в ослабленном, напуганном войной состоянии. Шенк предупредил Голдвина, чтобы тот не пытался вмешиваться в планы Кеннеди, поскольку, по словам Шенка, Кеннеди был «жестким клиентом и обижался на тех, кто пытался идти на поводу у Государственного департамента». В качестве посла Кеннеди должен был иметь дело непосредственно с канцлером казначейства Великобритании сэром Джоном Саймоном. Было ли все это законно? Кто знает? Но для нашего американского посла это выглядело странным внеклассным занятием. И это свидетельствовало о том, что Голливуд более чем немного побаивался г-на Джозефа П. Кеннеди.

Кеннеди окажется полезным для своих голливудских коллег и в других отношениях. После отмены сухого закона Кеннеди, как и другие участники торговли спиртными напитками, стал легальным импортером, и новым важным источником его богатства стал импорт шотландского виски под названием Black Tartan. Когда в 1939 году Великобритания объявила войну Германии, шотландский виски стало очень трудно достать в США. В то время как другие американские винокуры экспериментировали с так называемым «шотландским виски», очень плохой имитацией, у тех, кто имел связи с послом Кеннеди, никогда не возникало проблем с получением настоящего. Говорят, что отель «Беверли Хиллз» был одним из немногих мест в стране, где в течение всей войны всегда можно было купить хороший виски, и это всегда был Black Tartan. Как он был доставлен, кроме как дипломатической почтой, так и осталось невыясненным.

Евреи Голливуда по-разному отреагировали на эдикт Кеннеди о молчании по поводу обращения Гитлера с евреями. Сэм Голдвин, например, рассудил, что сообщения о концлагерях и массовых убийствах «вероятно, преувеличены», и другие придерживались этой утешительной точки зрения. Но, по крайней мере, один человек решил не бояться Кеннеди и высказаться на эту тему — непостоянный сценарист Бен Хехт. Родившийся в Нью-Йорке в семье русских эмигрантов, Хехт стал своего рода голливудским дикарем и призраком. В различных статьях для газет и журнала «Ридерз Дайджест» Хехт начал жаловаться на процесс «десемитизации», который он наблюдал в популярном искусстве, и «почти полное исчезновение еврея из американской художественной литературы, сцены и кино». Этот процесс, по его мнению, был призван подавить любое возмущение еврейской политикой Гитлера и максимально уменьшить человеческий подтекст слова «еврей». В Голливуде, однако, Бен Хехт считался немного сумасшедшим, как, впрочем, и все писатели. («Никаких писателей на сюжетных конференциях!» — таково было одно из знаменитых правил Сэма Голдвина).

Но протесты Хехта привлекли к нему внимание молодого еврейского активиста по имени Питер Бергсон. Бергсон, палестинец, был членом «Иргун Цеваи Леуми» — вооруженной антибританской организации, основанной Менахемом Бегином для помощи Израилю в его борьбе за свободу. Члены группы Бергсона приехали в США, чтобы собрать деньги для еврейских сил в Палестине. Сам Бергсон был учеником воинствующего сиониста Владимира Жаботинского, который родился в Одессе, но вырос в Италии, где испытал сильное влияние рисорджименто. В Палестине Жаботинский организовал еврейский легион, который немало поспособствовал укреплению морального духа евреев, но появился на сцене слишком поздно, чтобы нанести большой урон туркам или сместить британское присутствие. Жаботинский был убежден, что еврейские вооруженные силы необходимы для создания еврейского государства, к неудовольствию более консервативных сионистов, таких как Хаим Вейцман и Луис Брандейс. Проблема заключалась в том, что сионисты расходились во мнениях относительно приоритетов. Одни считали, что создание государства Израиль должно стоять на первом месте, чтобы евреям Европы было куда эмигрировать. Другие считали, что более актуальной задачей является спасение еврейских жизней любой ценой.

В начале 1940 г. Жаботинский приехал в США и перед многотысячной аудиторией евреев в Мэдисон Сквер Гарден заявил, что единственным выходом из тяжелого положения евреев Европы является создание еврейской армии, которая будет сражаться вместе с союзниками в качестве независимого подразделения, как «Свободные французы». Такая армия, утверждал Жаботинский, навсегда опровергнет утверждение о том, что евреи — плохие солдаты. Хотя Жаботинский привел в восторг свою аудиторию в Нью-Йорке, британский МИД был менее доволен его крестовым походом. В Лондоне опасались — и, как оказалось, не без оснований, — что Жаботинский действительно имел в виду еврейскую бригаду, сформированную, обученную, оплаченную и оснащенную Британией, которая впоследствии будет использована для вывода Палестины из-под британской опеки. Уже сейчас в Палестине англичане приняли ряд антисемитских законов. Так, например, было установлено, что в армию Его Величества может быть призван только один еврей на каждого араба. Поскольку арабы в армию не шли, это означало, что и евреи не могли. В Лондоне Жаботинский был назван «еврейским фашистом». Однако через несколько месяцев после выступления в Мэдисон Сквер Гарден Жаботинский умер от сердечного приступа. Знамя еврейской армии подхватил Питер Бергсон.

Воодушевленный статьями Бена Хехта, Бергсон связался с Хехтом, встретился с ним в Нью-Йорке и сразу же попросил его стать американским лидером великого дела. Нужны были средства не только на еврейскую армию, но и на проведение широкой кампании демонстраций и газетной рекламы, чтобы привлечь внимание американской общественности к бедственному положению евреев Европы. Одни из самых богатых евреев Америки, как отметил Бергсон, находились в Голливуде, и Хехт, имея все свои «влиятельные связи» в киностолице, наверняка мог бы с легкостью выбить «миллионы» у тамошних еврейских магнатов. Бергсон, конечно, не совсем верно представлял себе положение Хехта в голливудском сообществе. Хехт был всего лишь сценаристом, и уже одно это обстоятельство ставило его в самый низший эшелон голливудской элиты. Более того, в 1940 г. Хехт боролся с репутацией «ненадежного человека» и был в серьезных отношениях, по крайней мере, с двумя важными продюсерами за то, что якобы не справился с работой по переписыванию фильма «Колыбельная». Кроме того, Бергсон, вероятно, переоценивал богатство руководителей студии. Хотя они платили себе огромные зарплаты и жили как короли, большинство из них, как, например, Сэм Голдвин, в то же время были сильно задолжали нью-йоркским и калифорнийским банкам.

Тем не менее, лесть всегда была важным средством убеждения, и, несомненно, Хехту было приятно услышать от Бергсона, что он является столь значимой фигурой. Не раздумывая, Хехт согласился возглавить «Еврейскую армию» и в начале 1941 года отправился на Западное побережье, чтобы добиваться своего от продюсеров.

Первая реакция была далеко не радостной. Более того, она была громкой и гневной. Гарри Уорнер, например, приказал Хехту покинуть свой офис и пригрозил вызвать полицию. Общая реакция была такой: Бен Хехт сошел с ума? Евреи воюют как евреи? Если бы евреи хотели воевать, они могли бы воевать как американцы или англичане. Если англичане не разрешали палестинским евреям воевать, то должны ли американские евреи указывать такой великой стране, как Великобритания, как вести войну? Если бы руководители голливудских студий критиковали британцев, чьим испытаниям сочувствует каждый житель Америки, евреев ненавидели бы еще больше. Не был упомянут и Джо Кеннеди, чьи тайные операции с Лондоном обещали выманить из Британии больше доходов от кинопроката, и который ясно дал понять, что евреи Голливуда должны поддерживать как можно более низкий антигитлеровский профиль. Это был практически вопрос внешней политики Соединенных Штатов. Да, обнаружил Хехт, евреи всегда готовы помочь другим евреям в беде, но не помогать евреям создавать проблемы. Он обратился к двадцати руководителям различных студий, включая Майера и Голдвина, но реакция на его кампанию была единообразной и однозначно отрицательной.

Утомленный, Хехт обратился с этим вопросом к своему другу, режиссеру Эрнсту Любичу, единственному голливудскому еврею, который, казалось, хоть в малой степени поддерживал позицию Хехта. После того как Хехт перечислил свою череду неудач с одним влиятельным человеком за другим, Любич выразил удивление, что Хехт не обратился к Дэвиду О. Селзнику, который к тому времени был одним из самых влиятельных людей в городе. Селзник все еще находился на гребне популярности своего фильма «Унесенные ветром» 1939 года, который грозил стать одним из самых кассовых в истории кино. Будучи сыном продюсера-первопроходца Льюиса Селзника, Дэвид Селзник также заключил самый близкий к голливудской династии брак — с дочерью Луиса Б. Майера Ирен. Теперь, после таких успехов, Дэвид Селзник мог оказаться единственным человеком, обладающим смелостью своих убеждений, готовым встать на сторону еврея. Если, как заметил Любич, человека такого масштаба, как Дэвид Селзник, удастся убедить подписать телеграмму в качестве спонсора вместе с Хехтом митинга в поддержку еврейской армии, то все в Голливуде — звезды, режиссеры, руководители студий, пресса — придут на него. В Голливуде приглашение от Селзника было приказом. Бен Хехт в своих мемуарах рассказывает о том, что произошло:

«Я позвонил Дэвиду на следующий день и с радостью обнаружил, что в моем друге не было ни на йоту съежившегося безбилетного пассажира.. Тем не менее, он был полон аргументов. Это были аргументы не еврея, а нееврея.

«Я не хочу иметь ничего общего с твоим делом, — сказал Давид, — по той простой причине, что это еврейское политическое дело. А меня не интересуют еврейские политические проблемы. Я американец, а не еврей. Я интересуюсь этой войной как американец. Было бы глупо с моей стороны делать вид, что я вдруг стал евреем, с какой-то набившей оскомину еврейской психологией».

«Если я смогу доказать, что вы еврей, Дэвид, — сказал я, — подпишете ли вы телеграмму в качестве коспонсора вместе со мной?»

«Как вы собираетесь это доказать?» — спросил он.

«Я вызову любых трех человек, которых вы назовете, — сказал я, — и задам им следующий вопрос: как бы вы назвали Дэвида О. Селзника — американцем или евреем? Если кто-то из них ответит, что он назвал бы вас американцем, вы выиграли. В противном случае вы подписываете телеграмму».

Дэвид согласился на тест и выбрал три имени. Я позвонил им, при этом Дэвид подслушивал в трубку.

Мартин Куигли, издатель «Вестника кинопрокатчиков», ответил на мой вопрос быстро.

«Я бы сказал, что Дэвид Селзник был евреем», — сказал он.

Наннелли Джонсон несколько мгновений колебался, но в конце концов предложил тот же ответ. Лиланд Хейворд ответил: «Ради Бога, что случилось с Дэвидом? Он еврей и знает это».

Как и предсказывал Любич, когда имя Дэвида Селзника оказалось внизу телеграммы вместе с именем Хехта, заявки на участие в акции «Еврейская армия» посыпались со всех концов города. Сэм Голдвин немедленно отправил ответное письмо с просьбой «с удовольствием принять это достойное дело», а затем провел несколько часов с женой, обсуждая, что ей надеть на мероприятие — «одеться богато» или «одеться бедно». Телеграмма Хехта-Селзника, похоже, привела в более благожелательное состояние даже Гарри Уорнера, и хотя несколькими неделями ранее он приказал выгнать Хехта из своего кабинета, когда зашла речь о том же самом, теперь он ответил, что с большим удовольствием примет участие в мероприятии. Так же поступил и Чарли Чаплин, что стало еще большим сюрпризом. Чаплин всегда избегал участия в мероприятиях, которые могли бы показаться «еврейскими», чтобы не дать повод для упорных слухов о том, что он криптоеврей. Магическое имя Селзника помогло.

Митинг проходил в помещении магазина компании «Twentieth Century-Fox» весенним вечером 1941 года. Первым выступил сенатор Клод Пеппер из Флориды, который ранее обедал в загородном клубе Lakeview, в то время, как его калифорнийские хозяева ждали на улице — в соответствии с правилами клуба, запрещавшими пускать в ресторан евреев. Пеппер в серебристых тонах тепло отозвался о достоинствах и культуре евреев, и их роли в истории, но, к разочарованию Хехта и Питера Бергсона, не затронул тему еврейской армии. Следующим на трибуну поднялся полковник британской армии Джон Х. Паттерсон, DSO, который во время Первой мировой войны командовал Еврейским легионом, когда тот перешел Красное море и вошел в Палестину. Полковник Паттерсон в полном обмундировании, украшенном медалями и орденами, представлял собой внушительную фигуру, и когда он поднялся для выступления, ему аплодировали стоя, как и подобает настоящему британскому герою в тот вечер, когда благополучие Великобритании было главным в мыслях каждого американца.

Однако по мере того, как полковник начинал развивать свою речь, среди его слушателей появлялись растерянные лица. Он начал с восхваления храбрости Еврейского легиона и Владимира Жаботинского. Затем он перешел к подробному рассказу о том, как плохо обращались с Жаботинским англичане. Англичане, продолжал добрый полковник, были по сути своей антисемитами, и после того, как Еврейский легион храбро вошел в Палестину, Англия попыталась низвести легион до уровня простого рабочего батальона. Далее он приводил один за другим примеры британской нечестной игры и антисемитизма, а затем перешел к теме обещания британцев евреям сделать Палестину их родиной. По словам полковника, на самом деле британцы не собирались ничего подобного делать. Наоборот, под видом охраны порядка и защиты территории они готовятся захватить Палестину и изгнать оттуда евреев. Полковник Паттерсон продолжал и продолжал обличать вероломных, двуличных, коварных британцев, — своих соотечественников и свою страну, — и ненависть британцев к евреям.

Конечно, в словах полковника была доля правды, и, возможно, он предполагал, что его явный филосемитизм вызовет симпатию слушателей. Но время для этого было выбрано самое неудачное. Хотя Америка еще не вступила в войну, не было никаких сомнений в том, на чьей стороне американцы будут сражаться, если и когда это произойдет. В начале года президент Рузвельт предложил программу лендлиза для помощи Великобритании и ее союзникам в борьбе с державами оси. Слушатели полковника Паттерсона не могли поверить своим ушам. Никто и близко не был готов к подобному. Полковник мог любить евреев и восхищаться ими, но за счет лучшего друга Америки? Это было немыслимо, особенно сегодня, когда британцы переживали то, что Черчилль назвал бы их звездным часом. Настало время простить Британии ее грехи, совершенные и упущенные в прошлом. Внезапно из зала раздались крики и возгласы. Сэм Голдвин поднялся на ноги и приказал оратору: «Сядьте! Сядьте!» Несколько человек направились к двери — по крайней мере, один из них, чтобы позвонить в ФБР и сообщить о возмутительных событиях, происходящих в магазине Fox, — но оратор продолжал, обнажая все новые и новые примеры черноты британской души. Когда он, наконец, закончил свое выступление, в зале воцарилась ошеломленная тишина, аплодисменты не смолкали. Хехт и Бергсон заерзали на своих местах, а Дэвид Селзник бросил на своего соведущего убийственный взгляд. Он был прав. Это было время, когда евреи хотели быть в первую очередь американцами, а во вторую — евреями.

В программе были и другие ораторы: Берджесс Мередит, Питер Бергсон и Хехт, каждый из которых сделал все возможное, чтобы спасти то, что осталось от вечера. Когда выступления закончились, в зале царило всеобщее замешательство, пока над аудиторией не возвысился один четкий голос. Он принадлежал, как ни странно, Хедде Хоппер, обозревателю сплетен, которая четко произнесла: «Мы собрались здесь, чтобы внести свой вклад в общее дело. Я начну пожертвования с чека на триста долларов». А ведь мисс Хоппер даже не была еврейкой. Тут же остальные киномагнаты, не желая уступать женщине, да еще и гойке, начали делать взносы. Их размер варьировался от ста до пяти тысяч долларов, хотя Хехт с некоторым сожалением заметил, что среди тех, кто внес пять тысяч долларов, были такие люди, как Грегори Ратофф, Сэм Шпигель и еще один или два человека, о которых в то время было известно, что они находятся в состоянии сомнительной платежеспособности. Тем не менее, в течение часа было обещано 130 тыс. долл.

Конечно, это были не «миллионы», на которые рассчитывал Бергсон, и не сумма, достаточная для финансирования армии. Но этого было достаточно, чтобы вечер прошел с умеренным успехом. Однако в последующие недели, когда Хехт и его комитет попытались заставить киношников выполнить свои обещания, выяснилось истинное положение дел. Многие отказались от своих обязательств. В итоге наличными было собрано всего девять тысяч долларов, чего не хватило даже для размещения рекламы на всю страницу в газете New York Times.

В переводе с идиша это выражение звучит как «ша-ша», что можно условно перевести как «тише, не говори». В первые месяцы 1941 года Америка была охвачена почти истерическим патриотическим безумием, и любые настроения, которые не были глубоко и решительно проамериканскими, воспринимались как нелояльные или даже предательские. Всего за несколько месяцев до этого официально объявил о своем существовании Комитет «Америка прежде всего» — любопытная смесь людей, традиционно опасавшихся «иностранного вмешательства», политических радикалов и пацифистов, а также тех, кто, вероятно, тайно, если не открыто, выступал за Германию. Самым известным сторонником «Первой Америки» был американский герой из глубинки Чарльз А. Линдберг, который 14 сентября того же года произнес в Де-Мойне (штат Айова) речь, которая, безусловно, звучала как антисемитская. Так что сейчас было не время для разжигания еврейской политической активности. Это было время «ша-ша» — не для самих евреев, а для еврейства.

В Голливуде были особые основания для опасений. Было ли это прямым следствием встречи в магазине Fox или нет, но через несколько месяцев, в августе, за три тысячи миль от Вашингтона, Сенат США продвигал резолюцию Сената № 152, разрешающую «расследование пропаганды, распространяемой киноиндустрией, направленной на то, чтобы повлиять на участие США в настоящей европейской войне». Инициатором резолюции выступил сенатор Беннетт Чамп Кларк из штата Миссури, сторонник «первой Америки», который заявил: «Я протестую против того, что контроль над огромным агентством пропаганды находится в руках небольшой монополистической группы, стремящейся втянуть нашу страну в войну». Хотя сенатор Кларк, по-видимому, не очень хорошо понимал отношение Голливуда к войне, и хотя он не упоминал конкретно евреев, его комментарии имели антисемитский подтекст, поскольку он мрачно говорил о «пропаганде, которая еженедельно достигает глаз и ушей ста миллионов человек... в руках групп, заинтересованных в вовлечении Соединенных Штатов в войну», и о «державах... реальных или потенциальных, частичных или полных, экономических, политических или социальных, и торговых практиках, организациях производителей кинофильмов» и т. д. , что заставляло киношников выглядеть как участников злого заговора или, по крайней мере, кабалы.

Конечно, через четыре месяца японцы напали на Перл-Харбор, и Америка вступила в войну без помощи кинематографистов. Комитет «Америка прежде всего», оставшийся без дела, был распущен, а сенатское расследование, к разочарованию сенатора Кларка, было отменено. В Голливуде кинематографисты направили свои таланты на создание длинного потока патриотических фильмов военного времени.

Но еврейская армия во Второй мировой войне так и не появилась. Питер Бергсон утверждал, что это движение было фактически и окончательно убито американскими сионистами во главе с раввином Стивеном Уайзом, которые пытались связать спасение евреев Европы с эмиграцией евреев в Палестину, отвлекая тем самым внимание от нарастающего Холокоста. «Сионисты, — говорил Бергсон, — боролись с проектом не потому, что они против него, а потому, что они против нас». Стивен Уайз не потерпит, чтобы какая-либо другая еврейская организация, работающая на Палестину, отнимала у него почести и известность». Если это правда, то в этом можно усмотреть грустную иронию. И все же то, что американское правительство вообще предпринимало усилия по спасению евреев — например, существовал Военный совет по делам беженцев, который спонсировал миссию Рауля Валленберга по спасению венгерских евреев, — было во многом заслугой группы Питера Бергсона. Но, добавил Бергсон, «если бы еврейское руководство [Америки] приняло меры, число выживших было бы вдвое, втрое, вчетверо больше». И в своем самом леденящем душу обвинении Бергсон сказал, что если бы он был американским еврейским лидером в военное время, то «я бы перевернулся в гробу».

Это было суровое суждение, возможно, слишком суровое. Бергсон, в конце концов, был чужаком, а не американцем, и ретроспективно мог судить о чем угодно. Это было любопытное и зловещее стечение сил — некоторые логичные и необходимые, некоторые безумные — которые собрались вместе в 1941 году. Оно было треугольным и почти не поддавалось диаграмме. Великобритания находилась в состоянии войны с Германией; Германия приступила к осуществлению своей планомерной программы уничтожения евреев Европы; в Палестине еврейские партизаны боролись с англичанами за создание родины для евреев. Эти три силы казались не связанными между собой, если не считать времени, но при этом казалось, что катастрофа неизбежна на этом пути. Неудивительно, что американские евреи оказались перед почти ошеломляющей дилеммой выбора, приоритетов, лояльности. И усугубляло эту дилемму стремление американских евреев ассимилироваться в американской культуре, считаться лояльными американцами и забыть прошлое.

В Калифорнии одним из символов ассимиляции стал загородный клуб Hillcrest в Лос-Анджелесе. Зажиточные американцы, как обнаружили восточноевропейские евреи, наслаждались обществом загородного клуба, а восточноевропейцы охотно занимались популярными в Америке видами спорта — гольфом, теннисом, плаванием, верховой ездой. В Голливуде шутили, что киномагнаты прошли «путь от Польши до поло за одно поколение». Но в Лос-Анджелесе, как и в других городах, ведущий христианский клуб, Los Angeles Country Club, не принимал евреев даже в качестве гостей членов клуба, а неписаное правило исключало участие в кинобизнесе (хотя в случае с Уолтом Диснеем было сделано исключение). Поэтому евреи Голливуда создали свой собственный загородный клуб Хиллкрест.

Хиллкрест, как и другие еврейские загородные клубы, созданные в 1920-1930-х годах, был призван не только извлечь выгоду из плохой ситуации. Он был создан из глубокого внутреннего убеждения евреев в том, что любые попытки влиться в христианскую общину на социальном уровне, скорее всего, обречены на провал. Кроме того, он был построен из убеждения, что, поскольку это Америка, преуспевающий еврей имеет право на свой отдельный, но равноправный загородный клуб, где евреи могли бы наслаждаться американскими развлечениями в американской обстановке, не вторгаясь при этом в устоявшийся уклад христианского большинства.

В процессе «Хиллкрест» стал в гораздо большей степени обособленным от Los Angeles Country Club, чем быть равным ему. Поскольку клуб был более новым, его помещения были намного современнее и роскошнее, чем в Los Angeles Country Club, а на его кухнях готовились одни из лучших блюд в Южной Калифорнии. Клуб был таким же эксклюзивным, как и Los Angeles Country Club, и членство в нем было строго закрыто для христиан, хотя многие, включая Джозефа П. Кеннеди, пытались вступить в клуб. Вступительный взнос в размере двадцати двух тысяч долларов был самым высоким в стране, а когда на территории Хиллкреста была обнаружена нефть, клуб стал самым богатым загородным клубом Америки, каждый член которого стал акционером частной нефтяной компании.

«Хиллкрест» дал евреям Голливуда повод для гордости, подтвердив их соответствие американскому образу жизни. В то же время он стал одним из немногих центров еврейской идентичности в Голливуде, более важным для евреев киноиндустрии, чем любая синагога, благотворительная организация или политическая партия, или даже романтические легенды их собственных фильмов. Это был самый близкий к голливудской еврейской общине центр. Наряду с игрой в гольф и теннис, игрой в покер, бридж и джин-рамми в Хиллкресте велось множество дел. Шутки и оскорбления сыпались на идиш — языке, который никогда не использовался ни в офисе, ни на съемочной площадке. По сути, это было единственное место в Голливуде, где разрешалось прославлять иудаизм и где к нему не относились как к греховной тайне.

За пределами клуба и для всего мира фасад, который демонстрировали киношники, был фасадом нееврея. Однажды в MGM один недовольный режиссер пробормотал, что Луис Б. Майер — «еврейский сукин сын». Один из сотрудников сурово напомнил ему, что «в этом бизнесе нет такого понятия, как еврей, поэтому нет такого понятия, как еврейский сукин сын». Голливудские фильмы отмывались от еврейской тематики, равно как и от тем, связанных с любой формой расовых или религиозных предрассудков. Идея «фильмов-посланий» была предана анафеме, поскольку зрители ходили в кино, чтобы отвлечься от своих проблем, а не для того, чтобы им читали лекции о том, что в мире не так. «Если вы хотите передать сообщение, идите в Western Union», — говорил Сэм Голдвин. Но, конечно, Голдвин часто нарушал свои собственные правила, и самым близким к еврейской теме до Второй мировой войны был фильм «Земля и высокое небо» по роману Гвендолин Грэм. Но и в этом фильме тема религиозной нетерпимости была настолько приглушена, что почти незаметна.

Как Сэмюэль Бронфман предпочитал скрывать этническую принадлежность своей компании под мантией имени Seagram, а Дэвид Сарнофф — под великодержавно-шовинистическим названием «Radio Corporation of America», даже после того, как сам стал ее главой, так и кинокомпании давали себе названия либо патриотические (Columbia, Republic), либо этнически невинные, но многозначительные (Twentieth Century, Paramount, Universal, United Artists, RKO). Только компания Metro-Goldwyn-Mayer содержала узнаваемое еврейское имя (кто помнит Сэма Голдфиша, а тем более Гельбфиша?). И только Warner Brothers указывала имена своих основателей в названии компании. Хотя четыре брата были польскими евреями, фамилия Warner звучала вполне по-американски.

Но все это не означает, что голливудские евреи в начале 1940-х годов были слишком озабочены вопросами стиля, статуса и американской ассимиляции, чтобы заниматься филантропией. В Лос-Анджелесе киношники пожертвовали миллионы на создание великолепного храма на бульваре Уилшир, второго по величине еврейского молельного дома в мире. Они щедро одарили больницы Mount Sinai и Cedars of Lebanon. Они посылали крупные чеки в организацию United Jewish Appeal и, с меньшим энтузиазмом, в организацию B'nai B'rith, которую они считали «слишком воинственной». Они также жертвовали на нееврейские цели, например, на организацию «Бойскауты Америки».

У уроженца России Луиса Б. Майера были свои собственные своеобразные способы пожертвований. Например, он говорил, что предпочитает жертвовать в католические благотворительные фонды, а не в еврейские, объясняя это тем, что еврейские благотворительные фонды всегда публикуют размер его пожертвований, а католические — нет. (Это не так: на еврейские цели можно жертвовать так же тихо и анонимно, как и на любые другие). Флиртовал ли Майер с переходом в католичество? Некоторые люди так думали. Одним из его хороших друзей и частых спутников был кардинал Фрэнсис Спеллман. Но более практичным объяснением было то, что «Католический Легион Благопристойности» как никогда жестко преследовал вопрос о «морали» в голливудских фильмах. В фильмах нельзя было произносить слово «Бог», слово «грудь», нельзя было показывать беременную женщину, и даже, если по сюжету фильма мужчина и женщина поженились, их нельзя было показывать на одной кровати, даже если они просто сидели рядом, полностью одетые. Для Майера это был просто хороший бизнес — иметь друзей среди князей церкви. Майера также критиковали за то, что он публично потчевал откровенно антисемитского Генри Форда-старшего и позировал с ним на велосипеде, рассчитанном на двоих. С другой стороны, Майер хотел снять фильм «Молодой Эдисон», а музей Эдисона, который он хотел использовать для съемок, находился на территории г-на Форда.

Майер любил хвастаться тем, что он стопроцентный патриот Америки, и утверждал, что родился четвертого июля. (Правда это или нет, никто не знает.) И он мог обосновать, что является одним из главных благодетелей американской общественности в целом. К началу 1940-х годов зарплата Майера была самой большой среди всех частных лиц в США. А высокопоставленный чиновник Налоговой службы, как он утверждал, поздравил его со щедростью по отношению к самому себе. В конце концов, сказал этот неназванный сотрудник налоговой службы, если он будет платить себе меньшую зарплату, то и налогов заплатит меньше. А эти его большие налоги, с гордостью говорил Майер, шли на заботу о вдовах и сиротах по всей Америке и на помощь американским солдатам в войне против нацистов.

Филантропия Сэма Голдвина носила спорадический характер, и, конечно, он никогда не прощал обид. Он выглядел суровым и жестокосердным человеком и так и не смог простить своей первой жене развода с ним. Когда через много лет после развода их единственная дочь Рут, с которой он давно не общался, написала ему, уже будучи замужней домохозяйкой, живущей в Нью-Джерси: «Вам, наверное, покажется странным получить от меня весточку», — она сообщила ему, что у нее будет ребенок, его первый внук. На полях письма Рут Голдвин сердито нацарапал: «Не обращайте внимания на это письмо!». В то же время он продолжал регулярно отправлять чеки родственникам в Европу. Дядя в Варшаве получал сто долларов в месяц, такую же ежемесячную стипендию получала дальняя незамужняя кузина по имени Лили Линдер. Еще более дальние родственники получали ежегодные подарки на Хануку. Правда, в письмах, сопровождавших чеки, он часто ругал этих людей. Одна сестра, Нетти, представляла собой особую проблему. Нетти страдала от «нервов» и от мужа, который никак не мог найти работу. «Пожалуйста, перестань плакать! — писал он Нетти. — Я не выходил за твоего мужа — это сделала ты!» Тем не менее, с годами он увеличил пособие Нетти с пятидесяти долларов в месяц до шестидесяти пяти и, в конце концов, до ста. После вторжения Гитлера в Польшу в 1939 году письма от Нетти стали приходить реже. А потом они и вовсе прекратились. Что стало с ней дальше, можно только догадываться. Сэм Голдвин отказывался говорить о ней.

Конечно, не все состоятельные американские евреи оставались глухи к крикам о помощи евреев по ту сторону Атлантики. Например, в 1939 г. Мейер Лански, посетив Кубу, чтобы проконтролировать свои обширные игорные операции, узнал, что в гавань Гаваны вошло судно с еврейскими беженцами. Кубинское правительство не пустило их на берег, приказав депортировать, и некоторые из них, доведенные до отчаяния, прыгнули за борт и поплыли к берегу. Лански, не имевший недостатка влияния на кубинское правительство (его казино и отели были одними из главных работодателей острова, а президент Кубы получал долю от прибыли казино), просто пришел к инспектору иммиграционной службы и потребовал изменить политику. Он также пообещал платить по пятьсот долларов за каждого принятого беженца и дал гарантию, что если кто-то из беженцев станет обузой для кубинского государства, то он сам будет нести за это ответственность.

А в Монреале Сэм Бронфман, все больше уставая от постоянного отпора со стороны канадского истеблишмента, начал направлять все больше своей филантропической энергии на еврейские цели. Если христиане не хотят принимать его в число своих лидеров, то он будет работать на евреев. Вместе со своим братом Алланом он возглавил сбор средств на строительство еврейской больницы в Монреале. Их первоначальная цель состояла в том, чтобы собрать восемьсот тысяч долларов. К концу работы они собрали вдвое больше. Затем г-н Сэм был избран главой Канадского еврейского конгресса, который он занимал в течение 23 лет. В 1940 г. в связи с событиями в Европе г-н Сэм создал комитет конгресса по делам беженцев. Одним из достижений его комитета было убеждение канадского правительства принять закон, разрешающий въезд в Канаду двенадцати сот еврейских «сирот» из Германии, Австрии и Чехословакии. Затем, с известной долей изящества, г-н Сэм и его комитет потребовали — и получили — разрешение Оттавы принять также родителей, бабушек и дедушек еврейских сирот. В общей сложности усилиями г-на Сэма было спасено около семи тысяч жизней.

Но, как ни печально признавать, впечатляющих индивидуальных достижений было недостаточно: хотя число спасенных евреев исчислялось тысячами, число погибших исчислялось миллионами. И по мере того, как война с Германией продолжалась, а конечные цели гитлеровского антисемитизма становились все более кошмарными, в США происходило тревожное явление. Процесс десемитизации, который в 1920-30-е годы был заметен прежде всего в киноиндустрии, где к нему относились как к шутке, теперь, похоже, неумолимо распространялся на все сферы американской жизни. Казалось, что евреи уходят в подполье, их забывают, не замечают, списывают со счетов истории, и это уже не смешно. На курортах Катскилл еврейские комики отказывались от своих номеров про еврейского торговца и еврейского портного. Софи Такер завершала свое выступление уже не песней «My Yiddishe Mama», а зажигательно-патриотичной «God Bless America» Ирвинга Берлина.

Еще в 1939 году Дэнни Кей познакомился со своей будущей женой, композитором-лириком Сильвией Файн, в «летнем лагере для взрослых», который назывался «Тэмимент». Вместе они написали и исполнили в Тэмименте несколько еврейских пародийных песен, таких как «Станиславский» и «Павлова», и в том же году Кей получил свою первую бродвейскую роль в ревю «Соломенной шляпка» с Имоджен Кока. В 1940 году он открыл в Нью-Йорке ночной клуб La Martinique и стал сенсацией, используя многое из материала Тэмимента. Но к 1942 г., когда Сэм Голдвин нанял его на первую роль в фильме «С оружием в руках», настроение уже начало меняться, и в «С оружием в руках» не должно было быть ни еврейско-пародийного материала, ни еврейского персонажа.

Более того, Голдвин, специально приехавший в Нью-Йорк на один вечер, чтобы увидеть выступление Дэнни Кея в La Martinique, был настолько очарован игрой комика, что подписал с ним контракт на главную роль без обычной процедуры в виде кинопроб.

Только спустя несколько месяцев, когда сценарий фильма «С оружием в руках» был закончен, а ряд эпизодов с участием Дэнни Кея уже был перенесен на пленку, Дэнни Кей прибыл в Голливуд для участия в съемках и кинопробах. Когда Голдвин посмотрел первую пробу, он пришел в ужас. «Лицо Дэнни было все в углах, — вспоминал Фрэнсис Голдвин, — а нос был таким длинным и тонким, что напоминал нос Пиноккио».

«Он выглядит слишком...», — пробормотал Голдвин, не в силах заставить себя произнести слово «еврей».

«Ну, — напомнила ему жена, — он еврей».

«Но давайте посмотрим правде в глаза, — сказал Голдвин, — евреи выглядят забавно».

Затем Голдвин вызвал Кея к себе в кабинет. «Сделай что-нибудь со своим носом», — приказал Голдвин. Но Кей отказался. Если он нужен Голдвину, ему придется взять его с носом и все такое.

Были проведены еще испытания, и еще. В каждой из них пробовали новое освещение, новый грим. Но ни один из дублей не отвлекал внимание от носа, и Голдвин по-прежнему был недоволен внешностью своей звезды. Тем временем остальная часть группы «С оружием в руках» простаивала в ожидании своей звезды, а несколько человек на студии, которым Голдвин доверял и которых уважал больше всего, начали, — сначала нерешительно, а затем все настойчивее, — убеждать Голдвина смириться с потерей гордости и денег и отменить картину, забыть о каких-либо делах с Дэнни Кеем, выкупить его контракт и взять на эту роль кого-то другого. Дэнни Кей никогда бы не стал «выглядеть правильно» для кино. Он мог бы подойти для Бродвея и ночных клубов, но никогда не стал бы кинозвездой.

Голдвин мог смириться, хотя и с трудом, с потерей денег. Но проглотить свою гордость было невозможно. Он «открыл» Дэнни Кея. Он привел его в Голливуд. Потерять лицо в глазах своих коллег, признать ошибку было не в характере Сэма Голдвина. «В общении с моим мужем, — вспоминала позже Фрэнсис Голдвин, — нужно было помнить одну вещь. Вы можете быть правы. Но он не мог ошибаться». Однажды поздней ночью 1942 года Сэм и Фрэнсис Голдвин засиделись до рассвета; Голдвин ходил по дому в Лорел-Каньоне, споря с собой и с женой о том, как можно сделать Дэнни Кея пригодным для фотографирования. Утром, не выспавшись, Голдвины поехали на студию, чтобы в проекционной комнате еще раз прогнать длинную серию кинопроб Дэнни Кея. После, наверное, третьей пробы Голдвин вдруг вскрикнул, вскочил на ноги и закричал: «Я понял! Я понял!». Он схватил студийный телефон и запросил парикмахерский отдел. «Ждите Дэнни Кея через десять минут», — крикнул он, — он будет красить волосы в блондина». Так и было сделано. И волнистая грива светлых волос Дэнни Кея — до этого они были темными, рыжевато-коричневыми — стала его самым ярким отличительным признаком, на который карикатуристы будут обращать внимание долгие годы. Светлые волосы отвлекали внимание камеры и зрителей от заметного носа. Это придавало ему нордический вид. Он был похож на юркого датчанина. Он достиг такой славы и популярности, что, когда, по воспоминаниям его дочери Дины, письма поклонников из-за границы, адресованные просто «Дэнни Кей, США», приходили в Соединенные Штаты, почта доставляла их к его двери.

Неугомонный кинокритик Полин Кейл назвала мюзикл «С оружием в руках», который чуть было не сняли из-за еврейского носа, одним из дюжины или около того лучших киномюзиклов, когда-либо созданных. Мозговой штурм Сэма Голдвина по поводу прически был приведен в качестве примера продюсерского гения Голдвина.

Но в процессе работы над фильмом исчез еврей Дэнни Кэй.

В статье для журнала Commentary под названием «Исчезающий еврей нашей популярной культуры» Генри Попкин пишет об этой странной тенденции, наблюдавшейся во время войны и сразу после нее. Еврей в популярной культуре, отмечал он, стал «маленьким человеком, которого нет», и приводил несколько весьма язвительных примеров. В бестселлере Ирвинга Шульмана «Герцоги Амбоя» два персонажа носили имена Гольдфарб и Земмель, а в переиздании в мягкой обложке они стали Абботом и Сондерсом. Аналогичным образом в переиздании книги Джерома Вайдмана «Я могу достать это для вас оптом» персонаж Мейер Бабушкин превратился в Майкла Баббина, а мистер Пульвермахер стал мистером Пульсифером. Когда пьеса Бена Хехта «Передовица», написанная совместно с Чарльзом Макартуром, была впервые поставлена на Бродвее в 1928 г., а в 1931 г. по ней был снят фильм, комического персонажа звали Ирвинг Пинкус. Во второй киноверсии под названием «Его девушка Пятница» в 1940 г. Пинкус был переименован в Джо Петтибона. В фильме Джорджа С. Кауфмана «Человек с маслом и яйцами» другой комедийный персонаж носил имя Леман. Он по-прежнему носил имя Леман в первой киноверсии под оригинальным бродвейским названием в 1928 году, а также во второй киноверсии в 1934 году под названием «The Tenderfoot». Но к 1937 году, когда история Кауфмана в третий раз была воскрешена в кино под названием «Dance, Charlie, Dance», Леман, персонаж с фамилией выдающейся еврейской банковской семьи, стал Морганом, именем великого христианского банкира. А в четвертой инкарнации той же истории в 1940 г., «Ангел из Техаса», Морган стал Алленом. До войны популярный колумнист Уолтер Уинчелл периодически развлекался с комическим персонажем, говорящим на еврейском диалекте, которого он называл Мефуфски. К 1940 году Мефуфски исчез из колонок Уинчелла, и Уинчелл начал благочестиво осуждать дурной вкус диалектного юмора. Далее Попкин привел еще множество примеров этнического ревизионизма, или этнической уклончивости.

Америка, похоже, вновь вступила в эпоху викторианских тонкостей, когда мягкие выражения заменялись неприятными истинами; в эпоху эвфемизмов, когда «умереть» стало «уйти из жизни»; когда туалет стал комнатой отдыха, удобства или туалетной комнатой; когда нищие стали обездоленными или ущемленными; когда калека стал инвалидом, сборщик мусора — инженером-сантехником, а поражение — стратегическим отводом войск. Конечно, даже антисемит — это эвфемизм для антиеврея, поскольку истинный антисемит — это тот, кто выступает против всех семитских народов, включая арабов. И даже термин «еврей» может быть истолкован как уклончивый или оборонительный, поскольку не существует эквивалентных терминов, таких как «христианин» или «мусульманин». Гитлер сам любил эвфемизмы и вместо убийства говорил об окончательном решении проблемы.

Г-н Попкин не отметил, что эвфемизм — характерная форма выражения в тоталитарных странах, где убийство становится ликвидацией, вторжение — освобождением, а военный захват — уместным действием. Однако он пришел к выводу, что постепенное устранение еврея из американского общественного сознания — это не совсем антисемитизм. «Это, — писал он, — происходит не от ненависти, а от ошибочной благожелательности или страха... [и источником этого] является Гитлер». Когда Гитлер заставил американцев серьезно отнестись к антисемитизму, то, видимо, посчитали, что самым красноречивым ответом может быть мертвое молчание».

13. НАКОНЕЦ-ТО РОДИНА

В 1937 году Бенни Сигел, которого все называли Багси, хотя никогда не говорили ему в лицо, уехал с Востока в Голливуд с идеей стать кинозвездой. В конце концов, он был другом Джорджа Рафта, а Бенни знал, что тот красив и имеет более чем мимолётное сходство с Эрролом Флинном. Из актерских амбиций ничего не вышло, но зато он получил задание от своего старого друга Мейера Лански: установить собственный гоночный провод организации на Западное побережье, руководить там букмекерскими операциями и знакомить мексикано-американское население Лос-Анджелеса с игрой в числа Лански. Со всеми этими задачами он справился успешно.

Кроме того, он самостоятельно совершил несколько поездок, чтобы изучить маленький пыльный пустынный перекресток под названием Лас-Вегас. В 1931 году в Неваде были легализованы азартные игры, и ее столицей стал город Рино, расположенный на севере страны, где игорный бизнес практически полностью контролировался двумя-тремя христианскими семьями. Но когда в начале 1930-х годов федеральное правительство приступило к строительству плотины Гувера, ближайшим крупным городом, куда могли приехать строители, чтобы поиграть в азартные игры, стал Лас-Вегас. И когда плотина была закончена, подумал Сигел, у Лас-Вегаса появится то, в чем он отчаянно нуждался, чтобы поддерживать хоть какой-то рост — водоснабжение. Сигел начал мечтать о превращении Лас-Вегаса в огромный, роскошный курорт, предназначенный для азартных игр. Лас-Вегас находился всего в пяти часах езды от Лос-Анджелеса, и он должен был привлечь любителей кино. Кроме того, эти гламурные типы могли бы привлечь туристов. Сигел поделился своей идеей с Лански, и Лански она понравилась. Маловероятно, что он и его группа смогут вторгнуться на территорию, которую другие операторы казино уже застолбили за собой в Рино, но не было причин, по которым они не могли бы получить южную часть штата в свое распоряжение.

Лански продвинул идею Лас-Вегаса еще на один шаг вперед. Курорт должен был предлагать самые роскошные номера, самые элегантные рестораны и бары, развлечения высшего класса в ночных клубах — близость к Голливуду делала это вполне реальным — и все это по самым низким ценам, доступным практически каждому. Деньги, в конце концов, делались за игровыми столами. Планы по развитию Лас-Вегаса, возможно, не были бы реализованы еще в конце 1930-х годов, если бы не вмешалась война и военный дефицит.

Тем временем Бенни Сигел прославился в Голливуде. Он был безупречно одет, предпочитая спортивные пиджаки из кашемира, шелковые рубашки с монограммами от Sulka, галстуки и английские туфли ручной работы. Он был поглощен киношной толпой, его приглашали на все лучшие вечеринки, усаживали за лучшие столики в Romanoff's и Brown Derby, он встречался с Авой Гарднер, Ланой Тернер и Бетти Грейбл. Мейер Лански также снабдил его маленьким пухленьким помощником, ассистентом и телохранителем по имени Микки Коэн.

Коэн отнюдь не был таким щеголем и дебоширом, как его босс. Невысокий и круглый, с изжеванной сигарой, обычно застрявшей между зубами, он выглядел как персонаж, которого мог бы придумать Дэймон Рунян, и говорил тоже как он. Но было в Микки Коэне что-то такое милое, что поражало людей, особенно женщин. Он был плюшевым медвежонком, и с ним было весело находиться рядом. Микки Коэн без труда заводил друзей в киностолице и встречался с кинозвездами. Он пробуждал в них материнский инстинкт. Среди его знаменитых друзей были Джуди Гарланд, Бетти Грейбл, Элис Фэй, Дон Амече. Как преступник Микки Коэн был в некотором роде шутом, но шутом приятным. У него была невротическая мания чистоты, он мыл руки сотни раз в день. Даже в тюрьме, — по ошибке Коэн провел некоторое время в пенитенциарном учреждении, — его ежедневное потребление «Клинекса» и туалетной бумаги было колоссальным.

Но, как и его начальники, Лански и Сигел, Коэн настаивал на том, что считает себя не преступником, а человеком, занимающимся бизнесом в сфере услуг. В понимании Коэна преступление — это когда отец и его десятилетний сын выходят из самолета в аэропорту Лос-Анджелеса после отдыха на Гавайях, а их под дулом пистолета задерживает банда молодых хулиганов. Отец и сын отдали деньги, часы, кольца. Затем бандиты расстреляли их обоих, убив мальчика и парализовав отца на всю жизнь. Это произошло на самом деле, и, по мнению Коэна, это было преступлением — убийством без причины. Говорить о таких вещах в одном ряду с тем, чем зарабатывал на жизнь Микки Коэн, означало испортить ему жизнь. Такой преступник, по его словам, «не годится ни для чьего имиджа».

В Голливуде Микки Коэн был хорошим другом, причем не только в том, что помогал делать ставки на иногородних ипподромах. Если кто-то надеялся на определенную роль в кино, или испытывал трудности с заключением контракта, или имел проблемы с профсоюзом на одной из студий, Микки мог сделать пару телефонных звонков и все уладить. Он был голливудским «Мистером Исправителем». В качестве примера того, какой властью он обладал, можно привести случай, когда молодой и амбициозный калифорнийский политик Ричард Никсон обратился к Коэну за поддержкой. Но Никсон не понравился Коэну, который, как он писал, напоминал ему «трехкарточного дилера Монте... какого-то грубого барыгу».

У Микки Коэна был свой «этический кодекс», о чем свидетельствует его рассказ о том, как он стал другом Бетти Грейбл. В начале своей карьеры по приказу Лански и Сигела Коэн организовал захват ночного клуба в Лос-Анджелесе, которым управлял некий Эдди Нилс, не «сотрудничавший» с ним по части выплат за защиту. Коэн держал ружье на прицеле, в то время как остальные были вооружены пистолетами. Пациентам было приказано положить свои кошельки и драгоценности на столы, где они и были собраны. Одной из самых известных дам в клубе была мисс Грейбл. Позже, когда Коэна перевели на менее ответственную работу в организации, он встретился с мисс Грейбл в обществе и, как подобает джентльмену, извинился перед ней за инцидент в заведении Эдди Нилса. Мисс Грейбл хихикнула и призналась, что ей и ее друзьям все это показалось очень интересным. Затем она прошептала на ухо Коэну: «Мы все равно были застрахованы».

Микки Коэн также стал хорошим другом и оказывал услуги Бену Хехту. Но о том, как они подружились и в чем заключались эти услуги, каждый из них рассказывал по-своему.

В своей автобиографии 1954 года «Дитя века» (A Child of the Century) Хехт писал, что Микки Коэн впервые обратился к нему в 1941 году, вскоре после неудачного сбора средств в зале студии Fox для «Еврейской бригады» Питера Бергсона. По словам Хехта, у Коэна также было представление о том, что с руководителей студии можно собрать «миллионы» на дело Бергсона, хотя, предположительно, Коэн имел в виду несколько иную тактику сбора средств. По словам Хехта, когда он объяснил Коэну, что такая попытка уже предпринималась и потерпела неудачу, Коэн ответил: «Выдвигают свои предложения, да?».

Однако, в своей собственной автобиографии 1975 года, Микки Коэн изложил такую версию их встречи и ее цели: «Прежде всего, — сказал Коэн, — Бен Хехт обратился к нему, а не наоборот. И год был не 1941-й, а 1947-й — существенная разница, если учесть, что в это время началась и закончилась целая мировая война. На тот момент, по словам Коэна, он никогда не слышал о Хехте, а узнав, что писатель хочет с ним встретиться, спросил: «Кто такой Бен Хехт?». Наконец, Коэн вспомнил совершенно иную причину встречи. Она не имела никакого отношения к «Еврейской бригаде» Бергсона, которая к тому времени уже была мертвой темой, а заключалась в том, что Коэн хотел заручиться поддержкой Израиля в его горькой войне за независимость. Казалось бы, в этом есть смысл, ведь к 1947 году Хехт стал воинствующим сионистом.

В Соединенных Штатах в то время было почти столько же разновидностей сионистов, сколько и евреев. Были религиозные сионисты, рабочие сионисты, умеренные сионисты, боевые сионисты. Отколовшиеся от сионизма группы действовали как в условиях междоусобного конфликта, так и в условиях сотрудничества. Еврейские социалисты склонны были видеть в сионистском движении конкурента своему движению, отвлекающего внимание и энергию американского еврейства от более важной, по мнению социалистов, цели — улучшения условий жизни и труда народных масс. Социалисты рассматривали создание государства Израиль как по сути буржуазное, капиталистическое предприятие.

В 1947 г. Палестина находилась на осадном положении, поскольку дни британского мандата подходили к концу, и стало ясно, что Великобритания не намерена выполнять принятую тридцать лет назад Декларацию Бальфура, в которой говорилось, что Лондон и правительство Его Величества будут «благосклонно смотреть на создание в Палестине национального дома для еврейского народа». Между арабами и евреями Палестины шла гражданская война, и против британских войск совершали террористические акты как арабские, так и еврейские партизаны. Один из еврейских партизанских отрядов, «Хагана» («Оборона»), был организован Давидом Бен-Гурионом, и в его состав входили люди, которых англичане во время войны обучали тактике «коммандос» для выполнения заданий в тылу врага. Теперь эта британская подготовка использовалась, как и опасались англичане, в рейдах и вылазках против британских войск, для атак и подрывов мостов, железных дорог и радарных установок. «Хагана» была сформирована совершенно незаконно, тем не менее она считала себя «законной» еврейской армией.

Менее легитимными партизанскими отрядами были так называемая «банда Штерна» и агрессивный «Иргун Цеваи Леуми» Менахема Бегина. В период с 1943 по 1947 год «Иргун» Бегина вел неустанную войну против британского владычества, и Бегин стал восприниматься, а возможно, и сам стал восприниматься как некое олицетворение еврейской храбрости, выносливости и военной беспощадности, как еврейский Аттила или Чингисхан. Бен Хехт, писал Микки Коэн, пришел к нему, чтобы попросить помощи в сборе средств для Бегина и террористов «Иргуна».

В то время, по признанию Коэна, он не слишком внимательно следил за международными делами и за тем, что происходило в Палестине. Но Коэн считал себя хорошим евреем, и когда он встретился с Хехтом и когда Хехт в драматических выражениях объяснил ему цели и значительные успехи «Иргуна», Коэн быстро воодушевился и добровольно предложил свои услуги в деле «Иргуна». Насильственный характер деятельности Иргуна, очевидно, пришелся по душе гангстеру Коэну. Как он писал: «Этот парень меня чертовски взволновал. Он начал рассказывать мне, что они действительно сражаются, как рэкетиры. Они не просят четвертак и не дают четвертак. И я был в полном восторге от них».

Коэн также мог понять, почему некоторые представители голливудской верхушки не проявляли особого энтузиазма по поводу возможности создания независимого Израиля. «Евреи, — писал он, — очень самодовольны, особенно когда они занимают высокое положение в обществе, в своей сфере деятельности». Это было правдой. Чем больше русские продвигались вверх в социальном и экономическом плане, тем больше они, казалось, думали и вели себя как старая гвардия, антисионистски настроенные немцы. (Хотя даже у немцев была своя сионистская концепция. Хотя они отвергали идею еврейского государства как нереальную фантазию, а американские реформистские раввины приняли резолюцию, в которой заявили о своем «безоговорочном» неприятии такой идеи, они характерно добавляли: «Америка — это наш Сион»).

К 1940-м годам все больше преуспевающих россиян отказывались от традиционности и присоединялись к «более американским» реформистским храмам немцев. Правоверный иудаизм стало синонимом бедности, отсутствия прогресса — той партийной линии, которую немцы приняли более, чем на поколение раньше. Писательница Дорис Лилли сформулировала этот феномен иначе: «Когда у человека есть десять миллионов долларов, он уже не еврей». Этот процесс десемитизации, заметный по мере приобретения богатства и статуса, был также назван законом убывающей озабоченности.

Но Коэн по-прежнему считал себя членом борющегося еврейского низшего класса и пообещал Хехту, что сам организует сбор средств для «Иргуна». Мероприятие было организовано в голливудском ресторане Slapsie Maxie's, доля в котором принадлежала Коэну. Разумеется, были приглашены главы крупных студий, такие как Голдвин и Майер, но, как и предполагал Коэн, они отказались, хотя адвокат Коэна пришел к нему с сообщением, что Голдвин и другие могут быть более благосклонны, если Коэн перейдет на сторону более умеренной и менее террористической «Хаганы». Но Коэн не захотел этого делать. В результате в ресторане Slapsie Maxie's собралась не та элита, что шесть лет назад в магазине Fox. Зато собрался солидный контингент кинозвезд, включая Бетти Грейбл и Гарри Джеймса, а также все известные в округе игроки, плюс несколько видных судей, поскольку в работе Микки Коэна было важно иметь друзей среди представителей судебной власти. (Хотя в близлежащем Бербанке азартные игры были запрещены, игорные салоны, управляемые Лански, открыто процветали, и неудивительно — шерифское управление Бербанка, полицейское управление и даже некоторые чиновники штата в Сакраменто были в доле). Один судья, который даже не был евреем, приехал из Галвестона, чтобы доставить свой личный чек на пять тысяч долларов. В отличие от дела Фокса, на этом собрании не принимались никакие обещания — только наличные. И, в отличие от «дела Фокса», вечер Коэна имел оглушительный успех: до его окончания для бойцов «Иргуна» было собрано более полумиллиона долларов.

Вскоре Микки Коэн стал тратить столько времени и сил на поддержку «Иргуна» и независимости Израиля, что ему пришлось свернуть свою обычную деятельность. Но Мейера Лански, который также поддерживал израильское дело, это вполне устраивало. В сферу влияния Лански входило Восточное побережье, в частности, доки Нью-Йорка и Нью-Джерси, где он обладал более чем значительной властью. После окончания войны в Европе в порты Восточного побережья прибывали грузы военной техники — пулеметы, гранаты, мины, взрывчатка и прочее имущество — с европейского театра военных действий, чтобы поставить их на консервацию. Часть этого оборудования уже участвовала в боевых действиях, но большая часть была совершенно новой и никогда не использовалась. Были и пулеметы, которые никогда не собирались и были упакованы в масло и солому. Лански, имея влияние в доках, без труда добился того, что эти грузы были перенаправлены не по назначению и попали прямо к израильским боевикам. Ему помогали Альберт Анастасия, отвечавший за нью-йоркские доки, и Чарли «Еврей» Юльновски, занимавшийся Нью-Джерси.

Это была удивительно отлаженная операция. Например, в один прекрасный момент крупная партия динамита была беспрепятственно перенаправлена из Ньюарка в Хайфу. Затем из Палестины пришло сообщение, что еврейские партизаны неправильно используют динамит. У Микки Коэна было решение. У него был друг по прозвищу «Чопси», который специализировался на взрывах. Чопси был немедленно отправлен в Палестину, где в течение одиннадцати месяцев давал уроки израильским войскам по обращению со взрывчаткой.

Через своих информаторов Мейер Лански узнал, что, пока разрозненные израильские армии сражались с египетскими войсками в секторе Газа и на Синайском полуострове, некие американские торговцы оружием каким-то образом умудрялись контрабандой переправлять его в Египет. Это было незаконно, поскольку существовало эмбарго, запрещающее поставки оружия из любой точки США на Ближний Восток, якобы для справедливости по отношению ко всем сторонам конфликта. Но закон не работал. На самом деле арабским странам удалось закупить излишки американского оружия на сумму более четырнадцати миллионов долларов. Британцы также продавали оружие арабам и делали на этом выгодный бизнес, арабы могли покупать оружие и у других европейских стран.

Чтобы исправить ситуацию, Лански, как обычно, взял закон в свои руки. Главным виновником контрабанды была признана одна из питтсбургских фирм по производству боеприпасов, и с помощью грузчиков Нью-Йорка и Нью-Джерси с грузами этой фирмы, направлявшимися в Египет, стал происходить ряд непонятных происшествий, когда они попадали в порты Восточного побережья. Некоторые грузы падали за борт во время погрузки. Другие таинственным образом исчезали. Другие грузились на те корабли, которые обычно направлялись в Хайфу.

Тем временем Микки Коэн, любивший все, что связано с вечеринками, занимался сбором средств в Америке и устраивал различные мероприятия в Нью-Йорке, Филадельфии, Бостоне, Кливленде, Детройте и Майами, путешествуя с Беном Хехтом в качестве главного оратора[27].

Но иногда Коэну приходилось обращать свое внимание на менее праздничные дела. Когда в одном из случаев три молодых партизана «Иргуна» были убиты британскими солдатами и повешены на площади в Палестине, Коэн решил немедленно отомстить. Связавшись со своими друзьями из «Иргуна», Коэн приказал убить и повесить на той же площади такое же количество британских офицеров. Так и было сделано.

Насколько американские евреи в 1947 г. были осведомлены о роли организованной преступности в борьбе за независимый Израиль, неясно. Вероятно, большинство не знало. Те же, кто знал, оцепенев от сообщений о Холокосте, которые наконец-то появились в американских СМИ, предпочитали отводить глаза или считать, что цель оправдывает средства. Но Мейер Лански и Микки Коэн всегда настаивали на том, что вся их деятельность в этот период осуществлялась с молчаливого благословения президента Гарри Трумэна. Трумэн, по мнению обоих, должен был знать о происходящем. Конечно, он не мог публично потворствовать или одобрять это. Но он симпатизировал израильскому делу. И, просто ничего не делая, он сумел оказать молчаливую поддержку и израильским бойцам, и работе американцев, которых уже называли «Кошер Ностра». «Для меня он был величайшим человеком в мире, Гарри Трумэн, — писал Микки Коэн на своем жестком английском, — за то, что он сделал для Израиля, и за то, что он сделал для нас».

Когда 14 мая 1948 г. Израиль официально стал государством, а Великобритания вывела свои войска, в этой части Ближнего Востока было много поводов для радости. После почти двух тысяч лет безгражданства и рассеяния, спустя полвека после первого сионистского конгресса в Базеле (Швейцария), образ евреев как «бескорневой» группы «потерянных» племен, казалось, был навсегда вычеркнут из истории. Предыдущие десять лет были самым трагическим десятилетием в еврейской истории. На европейском континенте из 8 255 000 еврейского населения нацисты уничтожили 5 957 000 человек. Теперь эти мрачные годы заканчиваются на триумфальной ноте. Цена была огромной, но теперь счет, похоже, сведен. Старые споры между сионистами и антисионистами казались теперь не только устаревшими, но и не имеющими смысла. Как и бесконечные дискуссии о том, представляют ли евреи собой расу, религию, нацию или нечетко определенный «народ». Теперь они стали национальностью и должны были иметь паспорта, подтверждающие это.

По всей новой стране проходили вечеринки, танцы на улицах, размахивание флагами и звуки автомобильных гудков. Одна сабра — еврейка, уроженка Палестины, живущая сейчас в Америке, вспоминает первый долгий вечер веселья, который для нее и ее молодых друзей закончился на пляже под Тель-Авивом, когда солнце поднялось над Кесарийскими холмами и осветило Средиземное море в первый полный день существования государства Израиль. «Мы говорили о нашей новой стране так, как будто это будет новый рай на земле, — рассказывала она позже, — своего рода волшебная Страна Оз, новый Эдем, где для евреев навсегда наступят мир, свобода и счастье. Но потом мы стали щипать себя и напоминать друг другу, что надо смотреть в лицо реальности. Мы должны были помнить, что теперь, когда у нас есть своя страна, это будет такая же страна, как и все остальные, со всеми проблемами, с которыми сталкивается любая страна. Да, там будут израильские герои, но будут и израильские грабители, израильские насильники, израильские грабители, израильские сутенеры и израильские проститутки, израильские полицейские, которые будут преследовать израильских похитителей сумок, и израильские солдаты, которые будут сражаться, убивать и будут убиты — возможно, в большем количестве израильских войн...».

Тем временем из нового государства Израиль его первый премьер Давид Бен-Гурион распахивал объятия евреям всех национальностей, призывая, умоляя их «вернуться домой» в Израиль. Чтобы облегчить возвращение, не требовалось никакой бюрократической бумажной волокиты. Приглашались все, кто считал себя евреем. Но для большинства американских евреев идея возвращения «домой» в Израиль была малопривлекательной. Дом был не там, а здесь, и представить себе Израиль было трудно, разве что очень абстрактно.

Кроме того, существовала некоторая путаница — сложная панорама смешанных эмоций. Например, для еврейского социалистического движения факт существования Израиля в значительной степени выбил ветер из его парусов. Какой смысл теперь жаловаться на несправедливость американской капиталистической системы? Если еврейские социалисты были недовольны положением дел в Америке, то теперь у них была своя страна, куда они могли вернуться, где они могли торговать своими политическими товарами.

Для состоятельных людей эмиграция из Восточной Европы в США оказалась самой золотой из всех диаспор — и самой удачливой. Путь от полуразрушенных штетлов и гетто России и Польши до гаражей на две машины и счетов в «Saks Fifth Avenue» был почти чудесным образом коротким. Кто из бабушек или даже неграмотных матерей поверил бы в то, что их отпрыски ездят на «кадиллаках» и выгуливают пуделей в Центральном парке? Собаки как домашние животные? Эта идея была бы немыслима всего лишь одним поколением раньше, когда собака была свирепым приятелем погромщика. И все же это произошло. Каким-то образом восточноевропейцы оказались в Америке именно в тот момент, когда их таланты и энергия — в швейной промышленности, киноиндустрии, радиовещании, издательском деле, ликеро-водочном бизнесе — оказались наиболее востребованными. Успех, даже для самых предприимчивых, был просто неизбежен, и это казалось более удивительным, чем создание в другой части света государства под названием Израиль.

Да, для большинства американских евреев было приятно осознавать, что Израиль существует для тех, кто в нем нуждается, и является альтернативой ассимиляции, местом, куда можно вернуться, если жизнь в Америке по каким-то причинам станет невыносимой. Но большинство евреев считали, что они достаточно хорошо ассимилировались, и что Америка была добра к ним. Что еще, собственно, мог предложить им Израиль? У них не было потребности в убежище, хотя это убежище находилось рядом, маня и требуя их внимания и поддержки. Большинству было бы интересно посетить Израиль из любопытства, в качестве туристов. И, в качестве уступки старым и почти забытым привязанностям, большинство было бы готово купить облигации господина Бен-Гуриона. Но этим дело и ограничивается; большинство не испытывает столь глубоких чувств к Израилю, чтобы обрубить свои теперь уже прочные американские корни и уехать туда жить.

Даже самые недавние американские переселенцы — те, кто едва успел спастись от Гитлера, — чувствовали себя именно так. Анна Апфельбаум Поток, например, приехала в США в 1940 г., т.е. за восемь лет до создания государства Израиль. Она родилась в Варшаве в 1897 году и принадлежала к третьему поколению видных польских меховщиков. Маленькой девочкой она часто бывала в мастерской своего деда, где он разрешал ей играть с шелковистыми шкурками, и там она научилась любить прикосновения, особенно к соболям, и даже резкий запах сырых и необработанных шкурок. Не было сомнений, что Анна и ее старший брат Максимилиан примут участие в семейном меховом бизнесе, а после смерти отца в 1921 г. они возглавили его. Семья Апфельбаумов без особых неудобств пережила царские погромы, поскольку Апфельбаумы поставляли шубы польской знати и всем высокопоставленным чиновникам страны. Их клиентами были мэр Варшавы и президент Польши. После революции в России они не испытывали никакого давления, поскольку руководители коммунистической партии приезжали из Москвы и Ленинграда, чтобы получить шубы из соболя, рыси и каракуля от Апфельбаумов. Даже после раздела Польши в 1939 г. и сдачи Варшавы немцам Апфельбаумы продолжали чувствовать себя в безопасности, и, хотя их признавали евреями, им разрешалось свободно ездить по Европе, например, на меховой рынок в Лейпциг, как неевреям.

Однако к 1940 г., когда Франция, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Дания, Норвегия и Румыния были захвачены немцами, а гитлеровская программа «Окончательное решение» начала принимать мрачные обороты, ситуация изменилась. Было необходимо, чтобы Апфельбаумы покинули Европу или погибли. В спешном порядке было проведено семейное совещание, на котором обсуждались пути отступления. Но в течение нескольких недель из Варшавы не было железнодорожных билетов. Тогда удалось раздобыть два билета в Швейцарию, по которым Анна и брат Макс должны были добраться до Цюриха, получить деньги в швейцарских банках и отправить за остальными членами семьи — мужем Анны, Леоном Потоком, их сыном, женой брата и их дочерью.

Из Цюриха Анна и ее брат отправились в Париж, где планировали послать за остальными, но обнаружили, что Париж только что оккупирован немцами. Тогда Анна и Макс приняли ужасающее решение вернуться в Варшаву и лично забрать остальных членов семьи. Каким-то образом — благодаря тому, что они оба в совершенстве владели немецким языком, — им это удалось, и клан перегруппировался в Варшаве. В итоге пять человек — Анна, ее муж, брат и двое детей — отправились в небольшой машине с одним чемоданом неизвестно куда. Жена Макса согласилась остаться. В машине для нее места не было, да и важно было, чтобы все выглядели как обычные путешественники, а не как беженцы; за ней придут позже. Макс больше никогда не видел свою жену.

Сначала маленькая машина направилась на юг, в сторону Румынии и возможного черноморского порта, например, Одессы, откуда можно было бы добраться до нейтральной страны, например, Испании. На румынской границе их остановили нацистские солдаты. Тогда, быстро приняв решение, они снова повернули на север и направились в Литву, где им удалось пересечь границу. Оттуда маленькой группе удалось заказать проезд через Балтийское море в Швецию, где благодаря вмешательству американского консульства в Стокгольме они смогли получить визы на въезд в США через Монреаль. Для оформления документов консульство работало всю ночь.

Анна Поток и ее брат Макс часто говорили о внедрении высокой моды в их меховой бизнес, и Макс Апфельбаум, начитавшись о гламурных американских кинозвездах и их роскошных вкусах, решил, что было бы неплохо попробовать этот подход в Нью-Йорке. Ему надоело создавать меховые изделия для польских и российских бюрократов и их пухлых жен, и Анна, изучавшая искусство в Польше, взялась за эскизы. Их первый салон на Пятьдесят седьмой улице был небольшим, но первая выставка роскошных меховых изделий имела огромный успех. Их первоначальная клиентура состояла не совсем из кинозвезд, но среди них были такие, как миссис Уильям С. Пейли, Тельма Крайслер Фой, Марджори Мерриуэзер Пост, миссис Лоэл Гиннесс и герцогиня Виндзорская, которые стали постоянными покупателями мехов с лейблом «Maximilian». Выбор ярлыка был случайным и гениальным, поскольку он нес в себе коннотацию величественного, дорогого, европейского имперского великолепия. Интересно, добилась бы такого же успеха команда меховых дизайнеров, состоящая из брата и сестры, с маркой «Furs by Apfelbaum»?

Думала ли «мадам» Анна Апфельбаум-Поток, как теперь называют пожилую восьмидесятилетнюю главу Maximilian Furs, после того бешеного, пугающего, зигзагообразного путешествия по Европе эмигрировать в Израиль, где евреи наконец-то обрели родину? «О, никогда, — отвечает она. — Нам здесь нравилось, мы были счастливы, нам везло, и мы были успешны практически с первого момента нашего приезда». И с улыбкой добавляет: «Здесь мы нашли своих дам», — и показывает на фотографии с автографами первых леди США, которых она одевала в меха, в том числе Жаклин Кеннеди (чьи инаугурационные паранджи были разработаны ею), леди Берд Джонсон и Нэнси Рейган.

Таким образом, для большинства американских евреев, считавших себя частью всей истории американского успеха, новое государство Израиль имело в основном символическое значение. Оно не было их родиной. С другой стороны, оно стало полезным убежищем для гонимых, неудачников, фанатиков, радикалов и недовольных, местом для менее удачливых евреев или, скорее, тех, кому повезло больше, чем действительно несчастным, погибшим от рук Гитлера, — местом для выживших в Холокосте. И американцы, потерявшие в Холокосте родных и близких, тоже испытывали определенную горечь и чувство, что Израиль был предложен в качестве родины слишком поздно.

14. ПРИКОСНОВЕНИЯ К КЛАССУ

«Если война и принесла что-то хорошее, то это то, что она сплотила американскую еврейскую общину. Старая социальная граница между немецкими и русскими евреями просто растаяла».

Эта банальная фраза, сформулированная в разных вариантах, стала общим местом в годы, последовавшие за Второй мировой войной, но, увы, так и осталась банальностью. Социальная грань между немцами и русскими оставалась такой же жесткой, как и прежде. Когда стало очевидно, что христианская община в плане социальных клубов не желает смешиваться с евреями как с классом, евреи просто создали свои собственные социальные клубы. Но теперь почти в каждом американском городе любого размера существовало как минимум два еврейских загородных клуба — «хороший» (немецкий) и менее хороший (русский). В Нью-Йорке лучшим еврейским загородным клубом был загородный клуб немцев Century Country Club в пригороде Уайт-Плейнс. Вторым по качеству был русский гольф-клуб Sunningdale в Скарсдейле. Был даже третий лучший, тоже русский — Old Oaks Country Club. В городе элитным еврейским мужским клубом был «Гармония» (немецкий).

Даже еврейские синагоги оставались разделенными по тому же принципу. Великолепный нью-йоркский храм Эммануэль на Пятой авеню, одна из самых больших еврейских синагог в мире и, безусловно, самая дорогая, была основана в начале другого века немецкими евреями, состояние которых пришло после Гражданской войны. Конечно, Храм Эммануэль не мог запретить посещать службы ни евреям, ни неевреям. Но, поскольку попечительский совет храма состоит из представителей немецко-еврейских семей «старой гвардии», он мог создать впечатление, что не приветствует русско-еврейских прихожан. Во-первых, все лучшие скамейки принадлежали немецким семьям. Разделительная линия проходила еще глубже. В таких основанных немецкими евреями больницах, как нью-йоркская Mount Sinai, русско-еврейские врачи не приветствовались в штате. Такая ситуация раздражала всех, кроме самых бесчувственных. Если к американским евреям в целом относились в социальном плане как к людям второго сорта, то русские были гражданами третьего сорта.

Все это лишь усугубляло двойственное отношение русских к своему еврейству. Если, как казалось, они, даже со всеми своими деньгами, не считались достаточно хорошими для того, чтобы примыкать к гойской элите, то, возможно, на то была причина. В конце концов, в прежней стране их тоже не считали достаточно хорошими.

Возможно, конечно, это было связано с тем, в каких сферах деятельности работали русские. Швейная промышленность, в конце концов, даже когда она создавала соболиные шубы Максимилиана за сотни тысяч долларов, все равно была известна как шматтес бизнес, или «торговля тряпками»; Максимилиан был просто прославленным модельером. Индустрия развлечений была, в конце концов, просто «шоу-бизнесом», и даже такая «великая леди экрана», как Джоан Кроуфорд, начинала свою карьеру с проституции и съемок порнофильмов. Ликеро-водочный бизнес остался серьезно подпорченным «сухим законом», и так далее. Ни один еврей не мог сказать: «Я — президент Manufacturers Trust Company», «Я — председатель Aetna Life Insurance Company», «Я — старший партнер Sullivan and Cromwell». Вместо этого еврей был вынужден представлять себя внешнему миру, слегка пожимая плечами и слегка ухмыляясь, что было почти извинением. Даже Фрэнсис Голдвин, объясняя, чем зарабатывает на жизнь ее муж, говорила: «О, он просто старый кинопродюсер».

Для борьбы с этим чувством социальной и профессиональной неполноценности новые русско-еврейские миллионеры использовали различные тактики. Хелена Рубинштейн, ставшая к 1947 году одной из самых богатых женщин мира, в офисе всегда была «мадам» Рубинштейн. Но за его пределами, встречаясь с незнакомыми людьми, она всегда напоминала своему сопровождающему: «Не забудьте представить меня под моим добрым именем», которым была княгиня Арчила Гуриелли. В семье Самуила Бронфмана существовало несколько табу. Нельзя было употреблять слово «выпивка», а также выражения «бутлегер» и «румраннер». Из семейного лексикона было изгнано и слово «запрет». А дети Бронфмана, которые были слишком малы, чтобы помнить об этом — старший из них родился в 1925 г., — воспитывались так, как будто сухого закона никогда не существовало, и хотя со временем они узнали, что он существовал, им так и не сказали, что он как-то повлиял на судьбу семьи. (Такое переписывание семейной истории для детей, очевидно, сработало. В 1969 г., в возрасте сорока лет, сын Сэма Эдгар напишет в Columbia Journal of World Business, что до отмены сухого закона семья не вела никаких дел за пределами Канады, и напишет это с такой искренностью, что будет видно, что он в это верит.) Аналогичным образом, дети Бронфманов выросли, полагая, что Джозеф И. Сигрэм был каким-то далеким канадским предком, и поскольку им было туманно объяснено, что они евреи, дети предположили, что Джозеф И. Сигрэм тоже еврей.

И все же в очень приватные моменты, в кругу старых и надежных друзей, глаза мистера Сэма приобретали далекий взгляд, он нахмуривал брови и говорил: «Как вы думаете, сколько времени пройдет, прежде чем меня перестанут называть проклятым бутлегером?».

В Голливуде киномагнаты были особенно чувствительны к сплетням, в которых их представляли неграмотными или хамами. И все же, когда они пытались быть благовоспитанными и утонченными, результат часто оказывался не слишком удачным. Например, одним из любимых слов Луиса Б. Майера было «класс». Он признавал его в других и стремился приобрести сам. Одной из любимых актрис в его конюшне была Грир Гарсон, которая, с ее мягкой скромной внешностью и отточенным английским акцентом, казалась ему олицетворением класса. Но когда Майер, бывший торговец хламом, родившийся в деревне под Минском, пытался быть стильным сам, это выходило неловко и неумело. Кто-то сказал ему, что гольф — это стильный американский вид спорта, и он тут же занялся им. Но он так и не понял, что в гольфе счет идет на удары, и, похоже, воспринимал его как некий забег по гольф-полю. Чтобы увеличить свою скорость от первой до последней лунки, он играл с двумя кэдди. Когда он ударял по мячу, один кэдди становился на фарватере, чтобы сразу же обнаружить мяч. В это время второй кэдди бежал вперед, чтобы занять позицию для следующего удара, а Майер бежал позади. В конце игры Майер проверял свои часы и восклицал: «Мы сделали это за один час и семь минут! На три минуты лучше, чем вчера!»

Он заметил, что большинство американцев из высших слоев общества голосуют за республиканцев, поэтому Майер стал горячим сторонником республиканских идей как в Калифорнии, так и на национальном уровне. Убежденный в том, что после долгого президентства Рузвельта американцы поставят в Белый дом республиканца, Майер внес крупные суммы на продвижение кандидатуры Томаса Э. Дьюи. Подобно Сэму Бронфману, втайне мечтавшему о посвящении в рыцари, Майер имел тайную амбицию — получить должность американского посла в какой-нибудь важной зарубежной стране. Тогда он получил бы право на звание «почетного». Есть сведения, что Дьюи обсуждал с ним такое назначение, но, увы, Дьюи так и не попал в Белый дом.

Майер также слышал, что разведение породистых скаковых лошадей — занятие истинных аристократов, спорт королей. И шоу-бизнес в мире скачек также привлекал его. Он совсем ничего не знал о лошадях, пока его друг, писатель-продюсер Леон Гордон, не пригласил его на скачки, в которых участвовала лошадь Гордона. Лошадь Гордона победила, и под бурные аплодисменты Гордон спустился в круг победителей, где его наградили похвальными грамотами и преподнесли венки из цветов. Г-н Майер решил, что и сам хотел бы быть там — в центре сцены и в центре всеобщего внимания.

Он немедленно выписал все книги по уходу, кормлению и разведению скаковых лошадей, которые только можно было найти. Их оказалось довольно много. Конечно, читать все эти объемистые тома было некогда, поэтому он приказал своему сюжетному отделу свести каждую книгу к одно-двухстраничному конспекту, как это делалось с романами, которые он собирался приобрести для экранизации. Не располагая более никакой информацией, Майер купил породистого скакуна по кличке Бушер. Бушер стал первой западной лошадью, участвовавшей в Кентуккийском дерби. К сожалению, Бушер не выиграл. Тогда Майер решил сосредоточиться на разведении и приобрел Бо Пера, известного австралийского конюха.

Разведение скаковых лошадей, как он любил говорить, было азартной игрой, очень похожей на шоу-бизнес. Можно скрестить призового жеребца с призовой кобылой, но все равно нет никакой гарантии, что в результате получится победитель. С такой же легкостью можно было оказаться неудачником. Это все равно что поставить Уильяма Пауэлла в картину с Мирной Лой, Трейси в пару с Хепберн или Джинджер Роджерс с Фредом Астером. Если «химия» сочетания была правильной, получался хит — и далее, если повезет, череда хитов. Неудивительно, что Майер называл своих контрактников из MGM «конюшней».

Сэм Голдвин также был щепетилен в вопросе отсутствия у него формальной элегантности и формального образования. Когда каждый новый голдвинизм становился достоянием общественности, вместо того чтобы посмеяться над ним, он решительно отрицал, что говорил что-либо подобное, что только подливало масла в огонь и заставляло еще больше людей смеяться над ним. Он был в лучшем случае неважным орфографом, но его секретари усвоили, что поправлять босса неразумно, и поэтому в его рукописных записках, которые рассылались, «research» становилось «researsh», «immediately» — «immediantly» и так далее. Он часто с трудом читал сценарии, которые клали ему на стол сценаристы, и однажды, когда речь шла о фараонах Древнего Египта, Голдвин запротестовал, что раб не стал бы отвечать своему хозяину «Yessiree!». Сценарист вежливо объяснил, что в диалоге было написано: «Да, сир». Так же часто он ошибался в именах своих актеров, но не любил, когда его поправляли и в этом. Лоретту Янг он всегда называл «Лореллой», а Джоэла Макрея — «Джо Макрейлом». Однажды на встрече Макрей тихо сказал: «Я Джоэл Макрей, мистер Голдвин». Голдвин воскликнул: «Смотрите! Он говорит мне, как произносить его имя, а у меня с ним контракт!».

Он всегда был уверен, что его конкурент Л. Б. Майер замышляет грязные делишки. Когда в 1940-х годах компания Metro-Goldwyn-Mayer начала использовать слоган «Больше звезд, чем на небе», это было уже слишком. «Фрэнсис! — кричал Голдвин своей жене, — узнай, сколько звезд на небе. Л. Б. говорит, что у него их больше». Когда Фрэнсис ответила, что ответ, вероятно, составляет миллиарды, если не триллионы, Голдвин позвонил своему адвокату, чтобы узнать, можно ли подать на MGM в суд за использование ложной и вводящей в заблуждение рекламы. Когда адвокат сообщил ему, что MGM просто использует «гиперболу» и что с этим ничего нельзя поделать, Голдвин ответил: «Вот и весь Майер — чертов гиперхулиган!» Он кипел из-за этого несколько недель.

В Голливуде Луэлла Парсонс была наиболее близка к светскому обозревателю, и хотя ее собственное владение королевским английским языком было ограниченным, она обладала огромной властью благодаря своей общенациональной колонке.[28] Сэм Голдвин враждовал с мисс Парсонс на протяжении многих лет, попеременно обрушивая на нее свои оскорбления и осыпая ее похвалами. Когда она писала пренебрежительные отзывы о нем, его фильмах или его звездах, он писал ей гневное письмо. И все же, когда однажды она попала в больницу на небольшую операцию, он засыпал ее палату цветами. А когда она появилась на съемочной площадке Голдвина, чтобы посмотреть на съемку важного эпизода, Голдвин навис над ней, бормоча: «Как давно мы с тобой знакомы, Луэлла?.. Как давно мы с тобой друзья?».

Когда в 1946 г. на экраны вышел фильм Сэма Голдвина «Лучшие годы нашей жизни», он получил больше премий «Оскар», чем любой другой фильм за всю историю кинематографа. Для пятидесятичетырехлетнего (или пятидесятисемилетнего) продюсера это стало венцом его карьеры и, безусловно, предметом большой гордости. Лично для него фильм стал большим шагом к «классу». Кроме того, хотя Л. Б. Майер мог претендовать на большее количество звезд, чем было на небесах, картина Голдвина собрала больше «Оскаров», чем любая другая когда-либо. И хотя Голдвин всегда утверждал, что из всех его фильмов больше всего ему нравится «Грозовой перевал» — стильная английская классика, написанная английской джентльменкой, — несомненно, что все похвалы критиков и зрителей в адрес «Лучших лет» очень сильно укрепили его эго.

Вышедший в конце войны и рассказывающий о возвращении домой искалеченного войной солдата, «Лучшие годы» был назван некоторыми критиками антивоенным фильмом — картиной, в которой, как утверждал Сэм Голдвин, больше всего презирается посыл. Голдвин вовсе не считал ее таковой. Для него это была дань уважения самоотверженности и храбрости американских бойцов, свидетельство ценностей, сделавших Америку великой: суть американской семьи, ее трагедии и триумфы, особенно в маленьких общинах по всей стране, ее сила, ее стойкость, а главное, ее долговечность — «своего рода песня любви к этой нашей стране, — сказал он однажды, — на войне или вне ее, неважно». Военная тема здесь совершенно случайна». (Вероятно, он имел в виду «случайность»).

Находясь в эйфории от похвалы критиков и кассовых сборов фильма «Лучшие годы», Голдвин получил письмо с почтовым штемпелем, о котором он не вспоминал уже много лет: Гловерсвилль, Нью-Йорк. Письмо было от мэра Гловерсвилля. Мэр слышал, что великий кинопродюсер, создатель новой классики патриотического кино, собирается приехать на Восточное побережье. Не сможет ли г-н Голдвин приехать в Гловерсвилль на банкет, который город хочет устроить в его честь? Гловерсвилль хотел назвать Сэма Голдвина своим любимым сыном.

Своим любимым сыном! Это было поразительно. Сэм Голдвин, конечно, не забыл Гловерсвилль, но казалось немыслимым, что Гловерсвилль помнит его. И вот теперь не кто иной, как мэр маленького города на севере штата, вспомнил о нем и пожелал сделать бедного юношу-иммигранта из Польши почетным уроженцем. Он был ошеломлен.

Сэм и Фрэнсис Голдвин к тому времени уже неоднократно обедали в Белом доме Рузвельта. В собственном доме по адресу 1200 Laurel Lane они принимали таких гостей, как герцог и герцогиня Виндзорские и королева Мария Румынская. Можно было бы предположить, что Голдвин спокойно воспринял приглашение посетить Гловерсвилль (население 19 677 человек). Но это совсем не так. Он отреагировал на письмо мэра так, словно его включили в список почетных гостей на день рождения короля Англии. Для него это было почти слишком. Несколько дней он мучился над формулировкой своего ответа на приглашение мэра, прежде чем убедился, что все сделал правильно, а затем смиренно написал мэру письмо, в котором согласился на высокую честь.

Следующие несколько недель прошли в неистовой подготовке к поездке и самому мероприятию. В течение нескольких дней он ломал голову над тем, что надеть Фрэнсис — платье или костюм? Порывшись в ее шкафах, он наконец остановился на темно-синем костюме. Когда с этим было решено, какое пальто выбрать? Поскольку на дворе была осень, а в предгорьях Адирондака может быть прохладно, Фрэнсис предложила свою норку. «Слишком вычурно», — сказал Сэм, хотя норка уже давно не была новой. Тогда Фрэнсис предложила несколько более старую нутрию. В конце концов, муж решил, что это все-таки будет норка, но без украшений. И хотя для этого нужно было просто снять наручные часы, она сделала то, что ей было велено. Потом Сэм никак не мог решить, какой костюм, рубашку и галстук надеть ему самому.

Голдвины договорились ехать из Нью-Йорка в Саратога-Спрингс поездом, а оттуда в Гловерсвилль на наемном автомобиле с шофером. В поезде Сэм был напряжен и суетлив, не произносил ни слова. Когда Фрэнсис предложила перекусить в вагоне-ресторане, он не смог есть. Когда они добрались до Саратоги, он был настолько бледен, что Фрэнсис забеспокоилась, не заболел ли он.

В машине он несколько раз завязывал и поправлял галстук, возился с носовым платком в нагрудном кармане. Несколько раз ему приходилось просить водителя съехать на обочину, чтобы опорожнить свой нервный мочевой пузырь. Когда лимузин Голдвина приблизился к окраине маленького фабричного городка, Сэм Голдвин вдруг начал кричать: «Поворачивай назад! Поверните назад! Я не могу больше ехать!» Жена мягко напомнила ему, что теперь уже поздно поворачивать назад. Весь город будет ждать его.

В течение многих лет Сэм Голдвин рассказывал жене о Гловерсвилле: о своем боссе, мистере Аронсоне, о доме, где он жил, и особенно о великолепии самого гордого отеля Гловерсвилля — «Кингсборо». Сэм никогда не останавливался в «Кингсборо» и не ел там — это стоило бы целый доллар, — но он близко познакомился с его великолепным вестибюлем и описал его Фрэнсис в мельчайших подробностях: Полы были из мрамора, стены — из резного красного дерева. Здесь были пальмы в горшках, полированные латунные плевательницы, огромные кожаные кресла и диваны, высокие окна из пластинчатого стекла, через которые, стоя на улице субботним вечером, молодой Сэм Голдвин наблюдал за тем, как элита Гловерсвилля развлекается в своих вечерних нарядах. Ужин в честь Сэма, разумеется, должен был состояться в отеле «Кингсборо».

Хотя, когда они приехали, Фрэнсис Голдвин не обнаружила, что отель «Кингсборо» является тем самым дворцовым заведением, о котором вспоминал ее муж, в нем было очень многолюдно. Церемоний было немного. Фрэнсис Голдвин вручили коробку с парой гловерсвилльских перчаток, которые она быстро надела. Присутствовал старый начальник Сэма, мистер Аронсон, и Сэма представили мистеру Либглиду, который спросил, помнит ли Сэм его. Сначала Сэм не мог вспомнить г-на Либглида, но потом они попали в объятия друг друга. Господин Либглид был тем самым благотворителем в Гамбурге, который в гетто собрал для Сэма деньги на проезд в Англию. Г-н Либглид эмигрировал в Америку и Гловерсвилль во времена Гитлера. Все это было очень эмоционально.

За ужином Сэм вспоминал со своими старыми друзьями и бывшими сотрудниками о былых временах, о том, как он начинал мальчиком на побегушках, стал раскройщиком перчаток, а затем продавцом в долине Гудзона. Были и более серьезные разговоры о современном состоянии перчаточного бизнеса, о тенденциях рынка и моды, о качестве шкурок, раскрое и т. д. По тому, как Сэм Голдвин присоединился к разговору о бизнесе, у Фрэнсис сложилось четкое впечатление, что ее муж мог бы и дальше неплохо зарабатывать в перчаточном бизнесе, если бы необходимость заставила его вернуться к нему.

Наконец пришло время Сэму произнести свою речь. Его представил мэр, и он начал подниматься по проходу, неся свою шляпу. На полпути он уронил шляпу, и ему пришлось опуститься, чтобы поднять ее. Затем он на мгновение замер, не зная, вернуться ли ему назад и положить шляпу на стул или продолжить подниматься с ней на сцену. Он решил выбрать последнее и донес шляпу до трибуны, где и положил ее на сцену, где она выглядела несколько неловко и бросалась в глаза. Затем он попытался положить шляпу под пюпитр, но она снова упала на пол. Он оставил ее там. Затем он повернулся лицом к аудитории, замер на мгновение и начал: «Я всегда был честен...».

Затем он разрыдался.

Война пробила большую брешь в игорном бизнесе. Азартные игры, по мнению Мейера Лански, были порождением туристической индустрии, а туризм в военные годы, понятно, заглох. Столицей игорной империи Лански была сверкающая курортная столица довоенной Гаваны, где группа Лански владела контрольным пакетом акций ряда казино, включая крупнейшее в отеле «Насьональ». Кроме того, существовали и другие казино — как легальные, так и нелегальные — на Карибах, в Катскиллз и Адирондак, в Нью-Джерси, в Кентукки, в Калифорнии, на игорных судах, стоящих на якоре у берегов Флориды. Все это можно было и нужно было возродить из военного штиля. Но существовала и другая, более насущная проблема бизнеса.

В годы войны, пока Лански, Микки Коэн и их друзья — теперь их стали называть «синдикатом» — отдавали много сил и средств делу независимости Израиля, огромные запасы капитала лежали нетронутыми на счетах в швейцарских банках, спокойно начисляя проценты. На личных счетах Лански хранилось около тридцати шести миллионов долларов, большая часть которых была получена от прибыли, полученной в результате запрета. Все это было прекрасно, хотя Лански и не считал получение процентов очень интересным способом зарабатывания денег. Проблема заключалась в том, что синдикат был беден наличными. У него был избыток венчурного капитала, но не было нового предприятия, в которое можно было бы его вложить. Тем временем на чертежных досках появилась идея Бенни Сигела о Лас-Вегасе.

Она казалась естественной. В Неваде были легальны не только азартные игры, но и проституция. Лански не одобрял этого, но согласился с тем, что проститутки придадут Лас-Вегасу дополнительную привлекательность. К тому же ему нравилась концепция Бенни Сигела, согласно которой Лас-Вегас должен был стать роскошным курортом для «маленького человека». Лас-Вегас не должен был отказывать крупным игрокам, но в первую очередь он должен был привлекать американцев со средним и низким уровнем доходов. Для этого он должен был быть не только недорогим, но и проецировать на американцев со средним и низким уровнем дохода тот классовый стиль, который ассоциировался у них с образом жизни богатых людей, который они видели в кино: люстры, зеркала, бассейны, парящие слуги, утопленные ванны, позолота, бархат, плюш, велюр. После войны на рынке появилась новая роскошь. Она называлась «кондиционирование воздуха». Лас-Вегас должен был получить его — и, более того, нуждался в нем.

К первоначальной концепции Сигела Мейер Лански добавил несколько своих изюминок. По его мнению, представление среднего американца об игорном казино опять-таки пришло из кино — шикарные казино в Эвиане и Монте-Карло, где мужчины носили белые галстуки, фраки и монокли, а женщины — диадемы и драгоценные портсигары. Курорт в Лас-Вегасе, по его мнению, не должен быть таким пугающим. Там не должно быть дресс-кода. По желанию посетителя казино он может зайти в казино в плавках или ночной рубашке. В разгар роскоши расцветало бы настроение либидинозной раскованности. Лански также рекомендовал, чтобы нигде на территории курорта не было часов, поскольку ничто так не отвлекает азартного игрока, как осознание хода времени. Для этого казино должно располагаться в самом центре отеля, без окон, где ночь сменяется рассветом, и никто не замечает разницы. Это также означает, что ни один гость не сможет пройти от стойки регистрации к лифтам, от бассейна к теннисному корту, от бара к столовой, не пройдя через казино.

Никто не знал об азартных играх больше, чем Мейер Лански. У него были и другие предложения. В частности, он предложил установить игровые автоматы у выхода на посадку в аэропорту Лас-Вегаса. Они должны быть настроены на высокий процент отдачи, чтобы прилетевший посетитель, опустив в автомат десять центов, обычно получал в награду горсть блестящих монет. Окрыленный возможностью крупного выигрыша, он тут же отправлялся в казино, где, разумеется, шансы на выигрыш были гораздо ниже. Все эти детали были проработаны на собрании синдиката в 1945 году, и Бенни Сигел был назначен ответственным за проект Лас-Вегаса с бюджетом в миллион долларов.

Между тем Сигел и Лански часто наблюдали за танцами и точными маршами дрессированных фламинго на поле ипподрома в Хиалеа. Фламинго были не только красивой и экзотической птицей, но, как утверждали индейцы семинолы, они считали фламинго символом удачи, и убить фламинго означало навлечь на себя несчастье. Что может быть лучше названия для самого большого игорного дворца? Было решено, что курорт Сигела в Лас-Вегасе будет называться «Фламинго».

Бенни Сигел был очевидным выбором для того, чтобы возглавить проект «Фламинго». Лас-Вегас был его детищем с самого начала, и он хорошо послужил Лански и синдикату за годы работы в Южной Калифорнии. Не было никаких причин не доверять ему миллион долларов денег синдиката. С другой стороны, в 1945 году в личной жизни Сигела происходило нечто такое, о чем Лански и его партнеры знали, но предпочли не замечать. Бенни Сигел всегда был отъявленным бабником и в свое время снял практически всех звезд Голливуда. При этом у него была симпатичная еврейская жена, бывшая Эстер Краковер, которая всем нравилась, и две прелестные дочери. Поскольку Эстер Сигел наверняка знала о широко разрекламированных похождениях своего мужа и, похоже, принимала их, а после каждой интрижки Бенни всегда возвращался домой к Эстер, никто не считал нужным критиковать поведение Бенни.

Однако недавно Бенни завязал роман, который показался ему гораздо более серьезным, чем все, во что он был вовлечен ранее. Ему тогда было сорок лет, и, возможно, он переживал какой-то кризис среднего возраста, но, во всяком случае, он влюбился по уши. Девушку звали Вирджиния Хилл, и она даже не была кинозвездой. Это была пустоголовая блондинка, которая была то моделью, то шоу-герл, то игрушкой, которая нравилась гангстерам. Большинство членов мафии в то или иное время переспали с Вирджинией, и никто не мог понять, как Бенни Сигел мог так влюбиться в нее. Тем не менее, согласно кодексу Старого Света, которого придерживались как русские, так и итальянцы, состоящие в организации, сексуальная и домашняя жизнь мужчины — его личное дело, и никому не приходило в голову критиковать выбор Бенни подруг. Кроме того, Бенни приходилось бороться с его вспыльчивым характером — он убивал людей в спорах по гораздо более пустяковым поводам. Тем не менее, за спиной Бенни его приятель Микки Коэн называл Вирджинию «та еще девчонка».

О том, что между Бенни и Вирджинией все серьезно, Мейер Лански узнал, когда в том же году к нему пришла Эстер Сигел и спросила, не может ли он что-нибудь сделать, чтобы прекратить этот роман. К сожалению, Лански ответил, что ничего, но предложил одну идею. Если Эстер пригрозит Бенни разводом и потребует опеки над двумя девочками, это может образумить Бенни. Эстер последовала совету Лански, и, к ее ужасу, Бенни согласился на развод на любых условиях.

Тем временем строительство «Фламинго» продолжалось. Как и было обещано, отель должен был стать верхом роскоши. В отделке использовались самые лучшие породы дерева, самый дорогой мрамор, самая роскошная фурнитура. В каждой ванной комнате будет не только утопленная ванна, но и индивидуальная система водопровода, и, что самое неприличное, привнесенное из европейских отелей, — собственное фарфоровое биде. Не жалея средств, поставщики из таких далеких городов, как Денвер, Сан-Франциско и Солт-Лейк-Сити, доставляли свои товары во «Фламинго». В то время как другие строители все еще испытывали послевоенный дефицит и задержки, друзья Лански и Сигела в профсоюзе Teamsters нашли способ облегчить поставки. Однако Бенни Сигел был встревожен, когда объявил, что Вирджиния Хилл была назначена ответственной за внутреннее убранство отеля, и ей была предоставлена свобода действий.

В начале 1946 г. было созвано собрание спонсоров отеля, на которое не был приглашен Бенни Сигел, чтобы обсудить то, что теперь называлось уже не «проектом», а «ситуацией». Мрачный Мейер Лански открыл заседание, сообщив, что бюджет «Фламинго» превышен на пять миллионов долларов, и, похоже, конца-края этому не видно. На самом деле отель не был достроен даже наполовину. Необходимо отметить еще один факт. Вирджиния Хилл совершила несколько поездок в Европу. Она оправдывалась тем, что закупала мебель и ткани для отеля, однако существовала вероятность того, что они с Бенни умыкнули часть средств, выделенных на строительство, и Вирджиния перевела эти деньги в швейцарские банки. Эти подозрения подтвердились, когда осведомитель Лански в Швейцарии сообщил, что Вирджиния положила около пятисот тысяч долларов на номерной счет в Цюрихе.

Ситуация стала очень серьезной. На встрече в 1946 году один из инвесторов — неясно, кто именно, — высказал предположение, что решением проблемы может стать «удар по Бенни Сигелу».

Лански, однако, посоветовал проявить терпение. Ему никогда не нравилась идея убийства людей, и уж точно не нравилась идея убийства Бенни Сигела — еврея, одного из его самых старых друзей. Он был шафером на свадьбе Бенни. По его словам, главное — открыть отель и заставить его приносить деньги. Потом, если выяснится, что Бенни обманывал своих партнеров, Лански сможет разобраться с этим и заставит Бенни вернуть деньги.

Конечно, логично предположить, что кто-то мог предложить «наехать» на Вирджинию Хилл. Но убить женщину было ниже достоинства синдиката. С другой стороны, мысль о том, что простая женщина может обладать достаточной властью над своим любовником, чтобы заставить его предать и обокрасть своих подельников, была нестерпимым оскорблением для мужского пола.

С этой встречи Лански понял, что его друг Бенни попал в серьезную беду, поскольку не все, кто вкладывал деньги в предприятие «Фламинго», были столь же умеренно настроены, как он. Он немедленно предупредил Сигела, чтобы тот сделал все возможное для скорейшего завершения строительства отеля, его открытия и получения прибыли. Никаких задержек и перерасходов средств не будет.

Сигел понял, о чем идет речь, и его деятельность по завершению строительства «Фламинго» стала лихорадочной и бешеной. Он переехал из дома по адресу 810 North Linden Drive в Беверли-Хиллз, который снимал для своей возлюбленной, на строительную площадку, где мог лично контролировать ход работ. Рабочим теперь платили сверхурочные и двойную зарплату, а также предлагали специальные поощрительные премии, чтобы отель был готов к заселению и проведению азартных игр к намеченной дате — Рождеству 1946 года. Новая срочность в открытии «Фламинго», конечно же, привела к еще большему росту затрат. А в офисах членов синдиката лица становились все длиннее и мрачнее, пока Лански умолял своих партнеров дать Бенни хотя бы шанс открыть свой отель.

Сигел объявил о торжественном открытии «Фламинго» на неделю между Рождеством и Новым годом и отчаянно старался успеть к этому сроку. Позже будут утверждать, что он ошибся с выбором времени и что для бизнеса развлечений дни между двумя праздниками всегда считались самым мертвым периодом в году. Сигел, если он еще сохранял здравый рассудок, возможно, считал, что открытие нового впечатляющего отеля могло бы послужить исправлением этой мертвой ситуации. Но по мере приближения даты открытия стало ясно, что не все так просто.

К середине декабря отель был еще далеко не достроен и не готов к заселению. Лишь несколько номеров были полностью обставлены. А тут еще невезение усугубило ситуацию. Сигел нанял небольшой парк самолетов Constellation, чтобы доставить знаменитостей из Голливуда на торжественную вечеринку по случаю открытия отеля 26 декабря. В день вылета из-за плохой погоды в Лос-Анджелесе рейсы были отменены. Несколько кинозвезд успели прилететь — Чарльз Кобурн, Джордж Сандерс, старый друг Сигела Джордж Рафт, — но их встретили в холле, который все еще был увешан малярными тряпками и шумел от ударов плотницких молотков, и в номерах, которые были отделаны наполовину, а в некоторых из них не было ни простыней, ни полотенец. В некоторых ванных комнатах были биде, в других — просто открытые полы. Кондиционеры работали с перебоями, и гости страдали от жары в пустыне. Зеленый и необученный персонал не освоил ни планировку отеля, ни свой распорядок дня, ни свои обязанности, и обслуживание было от медленного до полного отсутствия.

Вернувшись на Восток, Лански и другие партнеры получили мрачное известие: дебют Бенни Сигела обернулся катастрофой. Как обычно, у «гения», как называли Лански, было временное решение. Отель должен был немедленно закрыться, а корпорация — перейти в ведение нового управляющего. Тогда первоначальные инвесторы смогут выкупить свои акции по десять центов за доллар, а для достройки отеля будет привлечен необходимый капитал. Но не все партнеры были довольны, и Лански связался с Микки Коэном, предупредив его, чтобы он никогда не покидал Бенни Сигела. Его жизнь, предупредил Лански, была в опасности.

К февралю 1947 г. «Фламинго» все еще не был обставлен мебелью, и в марте, когда отель вновь открылся, дела обстояли ненамного лучше, а постояльцы выезжали из него, жалуясь на шум стройки, на не пришедшие заказы на обслуживание номеров, на подгоревшую еду с кухни, на неработающие телефоны и не смывающиеся унитазы. Однако к апрелю ситуация несколько улучшилась, и доходы стали превышать расходы. Однако партнерство все еще оставалось в минусе, гостиница, похоже, была далека от того, чтобы приносить прибыль, которую прогнозировали Сигел и Лански, и все еще страдала от плохих отзывов о ней в первые месяцы работы.

Весной того года Бенни Сигел и Вирджиния Хилл прилетели в Мексику и поженились. Наконец-то он сделал из нее честную женщину. Но теперь казалось, что их пара обречена судьбой. В Мексике Вирджиния якобы умоляла Бенни полететь с ней в Париж. Понимая, что ее новый муж — человек, отмеченный в США, она предложила ему прожить всю жизнь в Европе на деньги, которые она припрятала в швейцарских банках. Если это действительно произошло, то что-то — возможно, бравада мачо, а возможно, фатализм — заставило Бенни настоять на возвращении в Лос-Анджелес, чтобы встретить все, что его ожидает. Возможно, ему казалось, что в последнем проявлении мужества он сможет продемонстрировать своим партнерам, что он все-таки может вести себя как мужчина, а не как сексуально озабоченный подросток.

В течение нескольких недель после возвращения для молодоженов наступил период относительного спокойствия. В отеле «Фламинго» все шло своим чередом. Май оказался лучше апреля как по качеству обслуживания, так и по прибыли, поскольку был уложен последний квадрат толстого ковра, повешена последняя сверкающая люстра, нанесены последние кусочки позолоченной краски и антикварных зеркал. Возможно, у Сигела были все основания считать, что кризис наконец-то миновал. К середине июня он был в приподнятом настроении. В бухгалтерской книге «Фламинго» появилось больше черных чернил. Эстер Сигел согласилась отпустить двух дочерей Бенни на лето к нему. Днем 20 июня Бенни сделал обычный еженедельный маникюр в парикмахерской Гарри Друкера в Беверли-Хиллз и с энтузиазмом рассказывал о том, как хорошо идут дела во «Фламинго», и о том, что все части его жизни, кажется, наконец-то встали на свои места. В тот вечер в большом доме на Норт Линден Драйв Бенни Сигел отдыхал в гостиной со старым другом Алленом Смайли. Наверху, в одной из спален, брат Вирджинии, «Чик» Хилл, был с подругой. Вирджиния была в одной из своих поездок в Европу, но через несколько дней должна была вернуться домой. Микки Коэн, получивший от Лански указание никогда не отходить от Бенни, загадочным образом отсутствовал. Через несколько минут после десяти часов сквозь оконное стекло гостиной пробился ствол карабина калибра 30-30, и раздалось восемь выстрелов. Одна пуля пробила череп Бенни, вырвав глаз, четыре других попали в верхнюю часть тела, в сердце и легкие. Еще три пули прошли мимо, и Аллен Смайли не пострадал. Вечером того же дня сотрудникам «Фламинго» сообщили, что отель перешел под новое управление, назначенное компанией «Лански и компания».

Убийство Бенни Сигела так и не было раскрыто. В ходе последующего расследования было выдвинуто предположение, что заказчиком убийства был Лански. Мол, он был стержнем мафии, и никто другой не посмел бы этого сделать. С горечью Лански всегда отрицал, что он когда-либо совершал подобные действия. Он любил Бенни Сигела, утверждал он, так же сильно, как любил своих собственных сыновей, братьев, отца. Он сделал все возможное, чтобы предупредить Сигела о том, что некоторые члены синдиката недовольны его работой, что было предложено его убийство. Он также сделал все возможное, чтобы убедить своих партнеров дать Сигелу время на то, чтобы превратить отель в успешное предприятие, и что, по сути, отель уже готов. Эстер Сигел на допросе также защищала Лански как человека, который меньше всего хотел бы видеть своего бывшего мужа мертвым.

Другая возможность заключалась в том, что заказчиком убийства был Лаки Лучано. Из своего изгнания в Италии Лучано отверг эту версию. Как он мог подстроить такое, находясь за семь тысяч километров? Тем не менее, Лучано по-прежнему обладал огромной властью в организации, личной и финансовой, и был одним из важных молчаливых партнеров в предприятии Flamingo. Утверждалось, что только Лучано обладал достаточным влиянием, чтобы в ночь убийства Микки Коэн, вопреки приказу Лански, находился в другом месте. Что касается Коэна, то он просто пожал плечами и сказал, что не следил за Сигелом, поскольку и он, и Сигел полагали, что жара спала.

Но жара не спала. Было множество недовольных инвесторов Flamingo, которые могли решить, действуя самостоятельно, ни с кем не советуясь, что Бенни Сигела нужно устранить. Не все в синдикате так любили Бенни, как Мейер Лански. А Бенни совершил кардинальный грех — нарушил кодекс чести вора. Он украл у своих собратьев. Как бы то ни было, убийство 1947 года позволило Бенни Сигелу отличиться: он стал первым членом совета директоров синдиката, застреленным одним из своих.

В результате убийства Вирджиния Хилл Сигел осталась одна и беззащитная, предположительно очень напуганная женщина. Но Лански знал, как с ней поступить. Когда пыль улеглась, он тихо подошел к Вирджинии и попросил ее вернуть все деньги, которые Сигел передал ей из бюджета строительства отеля. Вирджиния, которая знала, с какой стороны ей намазывать хлеб маслом, немедленно подчинилась. Все было очень просто.

После смерти Сигела Вирджиния, настаивая на том, что Бенни был единственным мужчиной, которого она по-настоящему любила, впала в глубокую депрессию и безуспешно пыталась покончить с собой. Затем последовали годы алкоголя и наркотиков, после чего она вернулась к своей прежней профессии. Ей не нужно было много работать. Давний знакомый чикагский мафиози по-прежнему содержал ее на регулярном ежемесячном пособии. В 1966 году она покончила с собой, приняв лошадиную дозу барбитуратов.

К тому времени, конечно, «Фламинго» в Лас-Вегасе превратился в огромную финансовую удачу, о которой все время говорили Бенни Сигел и Мейер Лански, и все инвесторы были очень довольны. «Фламинго» также стал прототипом Лас-Вегаса, краеугольным камнем Стрипа — аляповатой полосы необычных отелей, которая простирается на четыре мили к западу от города в пустыне округа Кларк. Начиная с «Фламинго», отель следовал за отелем, казино — за казино, и каждый из них старался превзойти и переплюнуть предыдущий в экстравагантности, преувеличении и «высоком классе» Лас-Вегаса. С первых дней существования «Фламинго» Лас-Вегас превратился из пыльного перекрестка песков и полыни в сверкающий мегаполис, похожий на страну Оз, с постоянным населением более полумиллиона человек; целый город, который поддерживается и посвящается одному развлечению — азартным играм. Это город Бенни Сигела.

Сегодня в Лас-Вегасе его имя произносят с благоговением и трепетом. Он для Лас-Вегаса то же, что Бенджамин Франклин для Филадельфии. Лас-Вегас был видением Бенни Сигела, его грандиозным проектом. Если бы не его мечта, возможно, там вообще ничего бы не было».

15. ВСЕ, ЧТО МОЖНО КУПИТЬ ЗА ДЕНЬГИ

К концу 1940-х годов социальное и экономическое доминирование немецких евреев в американской еврейской общине практически исчезло, но мало кто из старой немецко-еврейской верхушки готов был признать, что это произошло. В тесном и взаимосвязанном кругу немецко-еврейских семей, где династия скрещивалась с династией на протяжении ста и более лет, поддерживался миф о том, что немцы — «лучшие» евреи, а русские — «отбросы». Немцы соглашались лишь с тем, что русские теперь превосходят их по численности, причем на несколько миллионов человек; труднее было смириться с тем, что русские евреи также превосходили их почти во всех областях — от рынка до филантропии.

Некоторые считают, что конец немецко-еврейского господства наступил еще в 1920 году, когда умер патриархальный Джейкоб Х. Шифф, которого называли совестью американской еврейской общины. Миссия Шиффа заключалась в том, чтобы периодически напоминать евреям, что они действительно евреи и несут еврейские обязанности, и именно он возглавлял большинство еврейских программ социального обеспечения, которые помогали русским иммигрантам начала века. Шифф передал мантию еврейского лидерства другому немецкому еврею, Луису Маршаллу, выдающемуся нью-йоркскому юристу, но г-н Маршалл не обладал таким властным авторитетом и личной харизмой, как Джейкоб Шифф. Однако именно под руководством Маршалла элитная немецкая община «Temple Emanu-El» начала планировать переезд своего молельного дома с Сорок пятой улицы и Пятой авеню на еще более величественный адрес в верхней части города, на пересечении Пятой авеню и Шестьдесят пятой улицы, напротив Центрального парка.

В то время причиной переезда был шум. Пятая авеню и Сорок пятая улица стали одним из самых оживленных торговых районов города. Торговый шум, по словам Маршалла, не мешал христианским церквям, расположенным по соседству, поскольку службы в них проходили по воскресеньям. Но суббота была днем активного шопинга, и прихожане синагоги Эммануэль утверждали, что шум улицы мешает им в день богослужения. Не было сказано и о том, что переезд в верхнюю часть города был также попыткой социально отмежеваться от продолжающегося движения в верхнюю часть города бывших жителей Нижнего Ист-Сайда, от натиска «парвеню», или «нового элемента», как иногда называли русских. В то время верхняя часть Пятой авеню была практически уделом исключительно богатых христианских семей и немецких евреев из старой гвардии. Ширина Центрального парка отделяла Храм Эммануэль от «русской стороны», расположенной на западе Центрального парка, — так рассуждали специалисты.

На самом деле проблема заключалась в том, что реформистский иудаизм стал слишком популярным и успешным — настолько успешным, что «Эммануэль» было трудно сохранить свою традиционную немецко-еврейскую исключительность. Когда в 1845 г. община только образовалась, в ее казне было всего 28,25 доллара, а первые службы проходили в квартире в нижнем Ист-Сайде на углу улиц Гранд и Клинтон. Но прихожане быстро переезжали в более удобные помещения, и к 1868 году смогли построить за шестьсот тысяч долларов целое здание на Пятой авеню — главной улице Нью-Йорка, где находились все самые модные христианские церкви.

Однако к 1930 году, когда новое грандиозное здание стоимостью семь миллионов долларов открыло свои двери, возможность эксклюзивности исчезла. Мобильность выходцев из Восточной Европы была настолько стремительной, что русские евреи могли позволить себе более высокую арендную плату в фешенебельном Верхнем Ист-Сайде и переезжали туда в большом количестве. По иронии судьбы, первая служба в новом храме была посвящена похоронам Луиса Маршалла, а надгробную речь произнес его первый главный раввин из числа русских евреев.

Старая гвардия уступила место новой, которая победила за счет своей численности.

На протяжении 1930-40-х гг. синагога Эммануэль как магнитом притягивала к себе прихожан из Восточной Европы, пока к концу 1940-х гг. число русских не превысило число немцев в соотношении примерно пять к одному. Причин такого резкого перехода от маленьких ортодоксальных синагог Нижнего Ист-Сайда к этому оплоту американского реформистского движения было несколько. Во-первых, это физическое великолепие нового храма Эммануэль с его великолепным розовым окном и алтарем, обрамленным и украшенным резным деревом и сверкающей мозаикой ручной работы. По своим размерам он уступал только собору Святого Иоанна Божественного и собору Святого Патрика в Нью-Йорке, вмещал двадцать пять сотен человек в главном святилище и еще не менее тридцати пяти сотен в прилегающей часовне и зрительном зале для проведения праздников. В архитектурном плане он излучал уверенность в себе и значимость.

Кроме того, «Эммануэль» долгое время считалась самой модной еврейской общиной Нью-Йорка, и нельзя было исключать, что модность привлекает семьи, продвигающиеся вверх по экономической шкале. Все руководители крупных еврейских благотворительных организаций традиционно являлись членами конгрегации Эммануэль: президенты Федерации еврейских благотворительных организаций, Bonds for Israel, United Jewish Appeal, American Jewish Committee, Friends of Hebrew University, советы директоров Hebrew Union College, больниц Montefiore и Mount Sinai, Американского еврейского исторического общества. Общение с лидерами общины также имело свои преимущества.

Но самая главная привлекательность Эммануэль и реформистского движения заключалась в том, что они представляли собой шаг в процессе ассимиляции, часть стремления русских приспособиться к господствующему укладу и среде. Реформизм был более «современным», более «просвещенным», более «американским». Если многие иммигранты первого поколения по привычке, из страха, из ностальгии стремились удержаться в Старом Свете, исповедуя традиционализм, то второе поколение хотело слиться с ним, идти в ногу со временем. Фраза «Мои родители были ортодоксами, но я — реформист» стала нарицательной. Реформировать — значит идти в ногу со временем. Все знали, например, что еврейские кошерные законы к двадцатому веку стали анахронизмом, а в Соединенных Штатах и вовсе неприятностью. Реформистские евреи прямо заявили об этом, и к 1940-м годам любой еврей, продолжавший вести кошерное хозяйство, в глазах реформистов был либо сентименталистом, либо фанатиком. Типична реакция домохозяйки со Среднего Запада: «Раньше я готовила кошерные блюда, когда к нам на ужин приходили мои свекры, но после их смерти я перестала это делать». Возможность подавать на стол то, что нравится, и питаться в ресторанах, где хочется, была частью вхождения в американский мейнстрим.

Тем временем признаки того, что русские евреи стали доминирующей группой в Храме Эммануэль, проявлялись и в самом храме. Некоторые изменения носили косметический характер. Например, во времена немецко-еврейского руководства попечительский совет храма одевался в черные галстуки на свои заседания в обшитом панелями, увешанном портретами зале заседаний. Русские отказались от этой практики, сочтя ее душной и старомодной. Русские также предложили освещать фасад здания в ночное время. Немецкое меньшинство отвергло это предложение, посчитав его «слишком показушным». Но русские возразили, что если освещать прожекторами фасад здания на Пятой авеню, то во время вечерних богослужений через витражное окно с розами будет литься прекрасный свет. В итоге архитектура здания не позволила реализовать этот проект. Витраж «Роза», судя по всему, был выполнен из самого тяжелого стекла, чтобы противостоять лучам полуденного солнца. Ночью сквозь стекло мог пробиться только прожектор с интенсивностью солнечного света.

Другие изменения носили литургический характер. Новое восточноевропейское руководство решило, что было бы неплохо еженедельно транслировать вечерние пятничные службы храма по нью-йоркской радиостанции WQXR. Немцы снова выступили против, назвав эту идею «пиаром» и «евангелизацией через СМИ». Но предложение было принято, и русские могли похвастаться своей новой, гораздо более многочисленной «радиообщиной». (Когда радиоприхожане стали присылать в храм чеки, ропот немцев несколько поубавился). В 1872 г. тогда еще полностью немецкий храм отказался от практики проведения бар-мицвы как «варварской». Но русским, судя по всему, бар-мицва нравилась, и при новом руководстве она была возобновлена.

Столкнувшись с такими переменами, некоторые старые немецкие семьи отказались от поддержки храма Эммануэль. Увы, это не имело большого значения. В их поддержке больше не нуждались. Другие же просто капризничали и жаловались, называя русских новичков «Эммануэльбоуерами — они пролезли сюда локтями». Правда это или нет, но им предстояло остаться.

К 1940-м годам бастионы немецко-еврейского превосходства рушились со всех сторон. На Уолл-стрит это почувствовала и старая инвестиционно-банковская фирма «Goldman-Sachs». (Взаимосвязанные семьи Голдман и Сакс были одними из первых немецких евреев в Америке). В течение многих лет все партнеры фирмы были либо Голдманами, либо Саксами, но затем, только что окончив школу № 13 в Бруклине, в нее пришел яркий молодой человек по имени Сидни Вайнберг. Парень русского происхождения провел некоторое время, глядя через гавань на возвышающийся финансовый район нижнего Манхэттена, и решил, что именно там находятся деньги. Он поднялся, по его собственным словам, «на вершину самого высокого здания» в этом районе и начал спускаться вниз, этаж за этажом, спрашивая работу на каждой остановке лифта. Он спустился до второго этажа, прежде чем нашел компанию «Goldman-Sachs», где его приняли на работу в качестве офисного работника. К 1947 г. Сидни Вайнберг стал старшим партнером фирмы и главным архитектором высокофинансового плана, благодаря которому наследники Генри Форда-старшего смогли сэкономить сотни миллионов долларов на налогах на наследство. По замыслу Вайнберга, наследникам Форда оставался контроль над Ford Motor Company, а основная часть наследства в размере 625 000 000 долл. была помещена в Фонд Форда, что сделало его самой богатой филантропической организацией в мировой истории. Наследники Форда заплатили федеральные налоги в размере всего 21 000 000 долл. при налогооблагаемой сумме состояния в 70 000 000 долл. Счет Сиднея Вайнберга за эту услугу? Чуть более 2 000 000 долларов США[29].

Рушились и социальные барьеры против русских евреев. В загородном клубе Century, который считался не только лучшим еврейским клубом Нью-Йорка, но и лучшим еврейским загородным клубом на земле, и где антирусские предрассудки были практически записаны в уставе на протяжении многих поколений, теперь с осторожностью принимали в члены нескольких русских, одним из первых в 1948 г. стал уроженец Флэтбуша доктор Герман Тарновер, сын русских эмигрантов. В то время отклонение клуба от общепринятой практики объяснялось тем, что Тарновер был «приятным врачом», многие пациенты которого были членами Century. Но факты были экономическими: по мере того, как немецкие евреи вымирали или тихо переходили в христианство, «Century» нуждался в новых членах, которые могли бы его поддержать. Единственными кандидатами были русские.

То же самое происходило и в столь же эксклюзивном мужском клубе «Гармония» на Манхэттене. Основанный немецкими евреями в 1852 году, клуб «Гармония» вплоть до вступления Америки в Первую мировую войну вел протоколы и записи на немецком языке, а в вестибюле на видном месте висел портрет кайзера Германии. Роскошный клуб с такими спортивными сооружениями, как площадки для игры в сквош и плавательный бассейн, располагался на дорогостоящем участке недвижимости на Восточной Шестидесятой улице, недалеко от Пятой авеню, и, если уж на то пошло, его содержание и обслуживание обходилось еще дороже, чем Century. Требовалось вливание новой крови и денег. Этого можно было добиться только за счет приема русских членов. Прошло совсем немного времени, и член правления «Гармонии», выступая на собрании с тяжелым русским акцентом, поинтересовался, почему, если «Гармония» изначально была немецко-еврейским клубом, а теперь стала русско-еврейским, меню в столовой печатается на французском, а не на понятном всем идише.

В 1937 году Американская радиокорпорация повысила зарплату своему президенту до ста тысяч долларов в год, что сделало Дэвида Сарноффа одним из немногих американцев с шестизначным доходом в тот депрессивный год. Его зарплата была больше, чем у президента США. В том же году Сарнофф и его жена Лизетт приобрели свой первый дом на Манхэттене по адресу 44 East Seventy-first Street, в квартале от Пятой авеню и Центрального парка и в нескольких кварталах от храма Эммануэль, где Сарнофф также стал попечителем.

Дом, расположенный в самом сердце страны богачей, хотя поблизости проживало несколько немецко-еврейских семей Лоебов, Леманов, Льюисонов и Варбургов, был одним из самых лучших в городе. В нем было более тридцати комнат на шести этажах, соединенных отдельным лифтом. Потолки были высокими, масштабы грандиозными. На первом этаже находилась обшитая панелями парадная столовая, из которой французские двери выходили в просторный частный городской сад, усаженный самшитами, вечнозелеными и плодовыми деревьями. На втором этаже располагалась главная гостиная, оформленная в восточных мотивах, заимствованных из серии древнекитайских фресок, которыми были украшены стены. На этом же этаже находился просмотровый зал, где Сарноффы могли развлекать своих гостей предварительными просмотрами новейших фильмов RKO, доставленных им из Голливуда. Здесь же находился «радиоцентр» Дэвида Сарноффа, оборудованный таким образом, что он мог принимать практически любую радиостанцию в мире, а также прослушивать и контролировать происходящее в репетиционных студиях National Broadcasting Company.

Третий этаж был семейным, здесь находились спальни, гардеробные и ванные Сарнофф, а также спальни и ванные их трех сыновей — Бобби, Эдди и Томми. Четвертый этаж, однако, полностью принадлежал Дэвиду Сарноффу и представлял собой самую необычную коллекцию комнат в доме — его личный шейхдом. Это был частично кабинет, частично библиотека, частично клуб, частично святыня, посвященная личным достижениям Сарноффа. Длинная центральная галерея была заполнена свидетельствами и памятными вещами — наградами, цитатами, дощечками, медалями и почетными университетскими степенями, которыми его награждали, хотя он никогда не получал аттестата о среднем образовании. На полках и в подсвеченных витринах стояли серебряные и бронзовые кубки, чаши, мензурки и статуэтки, которыми он был награжден. На полках в толстых кожаных переплетах лежали переплетенные копии всех его выступлений, другие кожаные альбомы были заполнены газетными вырезками, рассказывающими о его карьере. Повсюду в серебряных и кожаных рамках стояли фотографии с автографами Дэвида Сарноффа, на которых он улыбался и пожимал руки важным людям — Вудро Вильсону, Уоррену Г. Хардингу, Калвину Кулиджу, Герберту Гуверу, Франклину Рузвельту, Альберту Эйнштейну, Гульельмо Маркони, Артуро Тосканини, а также всем звездам радио NBC.

За галереей, похожей на музей, или «комнатой воспоминаний», как называл ее Сарнофф, находилась клубная гостиная с полностью оборудованным баром (хотя Сарнофф был приверженцем трезвого образа жизни), карточными столами (хотя он никогда не играл в карты), множеством глубоких кожаных кресел и диванов, а также хьюмидором с регулируемой температурой для огромных сигар, которыми он постоянно попыхивал. Из этой части дома можно было также составить впечатление, что неатлетичный Сарнофф был любителем активного отдыха и охоты на крупную дичь. Головы, бивни и рога диких зверей украшали стены — льва, пантеры, импалы, леопарда, кабана. Из слоновьей ноги была сделана корзина для мусора. Над барной стойкой возвышался гигантский марлин, набитый чучелом и закрепленный на крючке, а в банках-колоколах позировали мумифицированные дикие птицы. Таксидермический зверинец в этой трофейной комнате, однако, вводил в заблуждение. Сарнофф, если бы на него надавили, признался бы, что никогда в жизни не нажимал на курок и не ловил рыбу на крючок, а все трофеи были добыты другими.

На пятом этаже располагались комнаты для прислуги, а на последнем этаже дома спальни для гостей выходили в огромный сад на крыше, увитый шпалерой, откуда открывался великолепный вид на центр города, включая новое здание RCA. И на этом этаже Дэвид Сарнофф сделал себе особую поблажку — личную парикмахерскую.

В то же время по всему дому, на каждом уровне и практически в каждой комнате, стояли телевизоры. Некоторые из них были спрятаны за раздвижными дверями, а другие воспринимались как предметы мебели. Подсчет телевизоров никогда не велся, так как их часто меняли, переставляли и заменяли, но обычно в доме Сарноффа в каждый момент времени находилось не менее трех десятков. Конечно, для большинства американцев телевидение стало феноменом после Второй мировой войны, но Сарнофф испытывал различные телевизионные приемники с начала 1930-х годов, и телевидение было для него чем-то большим, чем просто проблеск в глазах еще в 1923 году, когда в меморандуме для своей компании он размышлял о будущем средства массовой информации, каким он его видел тогда:

«Я полагаю, что телевидение, которое является техническим названием для того, чтобы видеть вместо того, чтобы слышать по радио, со временем станет реальностью».

Уже сейчас по радио через Атлантику передаются фотографии. Конечно, экспериментально, но это указывает путь к будущим возможностям...

Я также считаю, что в ближайшее десятилетие будет отработана передача и прием кинофильмов по радио. Это приведет к тому, что важные события или интересные драматические представления будут буквально транслироваться по радио, а затем приниматься в отдельных домах или аудиториях, где оригинальная сцена будет воспроизводиться на экране, что во многом будет напоминать современные кинофильмы...

Технически проблема аналогична проблеме радиотелефонии, хотя и более сложна, но находится в пределах технических возможностей. Поэтому, возможно, в будущем каждый радиовещательный приемник, предназначенный для домашнего использования, будет оснащен телевизионной приставкой, с помощью которой можно будет не только видеть, но и слышать, что происходит на вещательной станции».

Если такое описание телевидения звучит несколько неубедительно и неточно, то Сарнофф лучше понял идею годом позже, когда в 1924 г. выступал перед аудиторией университета штата Миссури: «Подумайте о том, что ваша семья, сидя вечером в уютной обстановке собственного дома, не только слушает диалог, но и видит действие пьесы, разыгрываемой на сцене за сотни миль; не только слушает проповедь, но и наблюдает за каждой игрой эмоций на лице проповедника, когда он увещевает прихожан встать на путь религии». А к 1927 году он еще больше расширил эту идею и сказал: «Если мы дадим волю нашему воображению, мы сможем мечтать о телевидении в точных цветах».

Дэвид Сарнофф не был ни ученым, ни изобретателем, поэтому нельзя утверждать, что он или ученые и инженеры, работавшие в RCA, действительно изобрели телевидение. Еще в 1880 году Александр Грэм Белл, изобретатель телефона, получил патенты на телевизионные устройства, а в середине 1920-х годов и General Electric, и American Telephone Company добились успеха в передаче движущихся изображений на значительные расстояния. Гений Сарноффа заключался не в том, чтобы изобретать вещи, а в том, чтобы видеть коммерческие возможности чужих изобретений. Как и многие другие восточноевропейские предприниматели, он умело адаптировал чужие идеи. Так, его компания первой вложила серьезные средства и время в развитие телевизионного вещания, а сам Сарнофф стал самым ярким представителем нового средства массовой информации в стране. На протяжении 1930-х годов ученые и техники RCA работали над совершенствованием передачи и приема телевизионного сигнала, и в 1939 г. на Всемирной выставке в Нью-Йорке Сарнофф с присущей ему демонстративностью представил устройство компании в павильоне RCA.

Павильон RCA стал одной из главных достопримечательностей выставки, и длинные очереди выстраивались, чтобы посмотреть на новые удивительные гаджеты, называемые телевизорами. (Камеры были расположены таким образом, что посетители ярмарки могли видеть, как они сами проходят через крошечные экраны). В результате популярности павильона несколько сотен человек приобрели довольно дорогие телевизоры RCA — около шестисот долларов за штуку, и, хотя дальнейшее развитие коммерческого телевидения было приостановлено войной, несколько американцев смогли смотреть очень ограниченное количество программ в военные годы.

Конечно, не обошлось и без проблем. Конкурирующая с NBC сеть Columbia Broadcasting System не производила телевизоров. Компания Сарноффа, напротив, производила, а после окончания войны планировала наладить их широкое производство и сбыт. Таким образом, пока две сети выстраивались в битве за телевизионные программы, телезрители военного времени ежедневно получали любопытные объявления от телестанций CBS:

«Добрый вечер. Мы надеемся, что вам понравятся наши программы. Однако Columbia Broadcasting System не занимается производством телевизионных приемников и не хочет, чтобы вы рассматривали эти передачи как побуждение к приобретению телевизоров в данный момент. В силу ряда не зависящих от нас обстоятельств мы не можем предвидеть, как долго продлится этот график телевещания».

Возможно, зрители и не поняли, что хотела сказать CBS, но для RCA все было предельно ясно — не покупайте телевизоры, еще много недоработок, и мы совсем не уверены, что телевидение останется. Сарнофф, разумеется, выступал с противоположным посланием, пытаясь привести американцев в неистовое возбуждение и ожидание эры телевидения, которая наступит, как только закончится война. В то же время RCA и Сарнофф видели, как растет конкуренция со стороны других производителей электроники — General Electric (которая уже не была связана с RCA), Philco, Dumont и ряда более мелких компаний. Однако Сарнофф был полон решимости сделать RCA синонимом телевидения. И ему это почти удалось.

Однако одним из самых серьезных препятствий, которое предстояло преодолеть всей телевизионной индустрии, было яростное сопротивление частных американских радиостанций. Большинство владельцев радиостанций не соглашались с мнением Сарноффа о том, что телевидение и радио могут совместно использовать эфир и сосуществовать. Большинство из них было убеждено, что телевидение уничтожит радиоиндустрию. В редакционных статьях радиостанций по всей стране Дэвид Сарнофф осуждался как «телевизионщик», а слушатели уверенно заявляли, что телевидение никогда не будет работать. По крайней мере, в одной из национальных реклам, выпущенных ассоциацией радиовещателей, Дэвид Сарнофф был изображен в виде Кинг-Конга, раздавившего бедное маленькое радио под своей хищной пятой. Не обращая внимания на эти крики, Сарнофф и RCA продолжали развивать телевидение.

В 1944 г. Ассоциация телевизионных вещателей вручила Сарнову еще одну из длинного ряда наград и почестей, и, возможно, именно эта награда порадовала его больше всего. На ежегодном обеде ассоциации Сарнофф был назван «отцом американского телевидения». Награда попала прямо на стену его галереи на четвертом этаже дома на Восточной Семьдесят первой улице.

К концу 1940-х годов было доказано, что он прав и в отношении радио. Радио и телевидение могли сосуществовать, а новые телевизоры RCA содержали не только телевизионные экраны, но и панели радиоприемников. Конечно, телевидение могло кардинально изменить радиопрограммы, был период перенастройки, когда мыльные оперы и комедийные шоу уходили на телеэкраны, а радио переходило на музыку, новости и разговоры. И теперь, когда телевидение окончательно достигло своего совершеннолетия, Сарнофф не возражал против того, что многие обыватели, — помня, с каким восторгом они впервые увидели его в павильоне RCA, — считали, что телевидение — это изобретение RCA, и не протестовал против того, чтобы его называли «отцом» телевидения. Его вклад был, пожалуй, даже более важным. Он узнал о телевидении так же, как и о радио, догадался, что его можно заставить работать тем или иным способом, и упорно продолжал заниматься этим в своей компании, пока не сделал это.

Все эти годы Голливуд, как ни странно, был гораздо менее дальновиден. В конце 1930-х годов Сэм Голдвин говорил: «Я не думаю, что эта телевизионная затея сработает. Но какого черта — если окажется, что оно работает, мы просто купим его».

Однако к 1950 г. «Radio Corporation of America» не продавалась.

Телевизор и дом в пригороде — вот две вещи, которые, казалось, больше всего хотели иметь американцы в годы, последовавшие за войной, а лес телевизионных антенн стал одним из символов пригорода. Исторически сложилось так, что после войны стоимость недвижимости падает, и многие экономисты предсказывали, что так будет и после Второй мировой войны. Однако, отчасти благодаря кредитам GI, рынок недвижимости пережил бум, особенно в пригородах крупных городов, и новые дома строились сотнями тысяч.

Война изменила и демографическую ситуацию в таких городах, как Нью-Йорк. Как и после первой войны, из сельских районов Юга хлынул новый поток бедных негров, а с острова Пуэрто-Рико прибыла еще одна волна иммигрантов. Бледные, прищуренные лица жителей Нью-Йорка, на которые Хелена Рубинштейн обратила внимание несколькими годами ранее, теперь были менее заметны, а город приобрел явно смуглый оттенок. Новое черное население мегаполиса расширило традиционные границы Гарлема на север, юг и запад, и теперь практически вся недвижимость Манхэттена к северу от Девяносто шестой улицы, между Ист-Ривер и Вашингтон-Хайтс, попала под определение «Гарлем». Гарлем теперь простирался даже на Южный и Восточный Бронкс, а некогда гордый район Grand Concourse и его жемчужина — отель «Конкурс Плаза» — приобрели печальный и унылый вид, поскольку евреи среднего класса покидали его в связи с наплывом чернокожего населения. Подобная картина наблюдалась в ряде американских городов: сначала район становился «еврейским», а затем, освобождая место для следующей этнической группы, выбивающейся из нищеты, «становился черным». А поскольку евреи часто сохраняли свою собственность в прежних районах, становясь заочными домовладельцами, возникала социальная проблема между черными и евреями, которая проявляется и по сей день.

Из Южного и Центрального Бронкса некоторые еврейские семьи переехали на запад, в лесистые и приятные районы Западного Бронкса и Ривердейла, выходящие на реку Гудзон. Еще большее число семей переехало на север, в пригородный округ Вестчестер, и владение домом в Вестчестере стало новейшим символом еврейского статуса. В Вестчестере состоятельные христианские семьи уже прибрали к рукам самые желанные участки на берегу Гудзона и Лонг-Айленд-Саунд, но приятные сельские районы в глубине округа — Скарсдейл, Харрисон, Перчейз и Уайт-Плейнс — все еще оставались доступными для застройки. Конечно, в некоторых внутренних районах, в частности в Бронксвилле, евреям по-прежнему запрещалось жить по джентльменским соглашениям. (Еврейские торговцы Бронксвилля не могли жить в Бронксвилле). А давние жители округа Вестчестер, исповедующие христианство, жаловались, что послевоенное переселение в округ привело к «бронксификации» Вестчестера, поскольку в пригородах появилось больше торговых центров, ресторанов, баров, мотелей и многоэтажных жилых домов.

Тем не менее, Вестчестер оставался клубным местом. Большая часть общественной жизни вращалась вокруг его клубов, а гольф и теннис были его символами — здесь было проложено первое в Америке поле для гольфа. Хотя было много клубов, которые не принимали в свои ряды евреев, еврейских клубов было почти столько же, причем многие из них были весьма роскошными. Даже огромный, блестящий Westchester Country Club, где преобладает римско-католический климат, в тяжелые финансовые времена Депрессии принял несколько еврейских семей, и после того, как барьер был преодолен, его было трудно поставить снова. Одна из привлекательных сторон Вестчестера заключалась в том, что он представлялся районом, где евреи и христиане могут приятно и комфортно жить бок о бок. Например, в городе Скарсдейл к началу 1950-х гг. население примерно поровну делилось на евреев и христиан, а сам Скарсдейл считался прототипом высококлассного пригорода Нью-Йорка.

Еще одной привлекательной чертой Вестчестера была репутация отличной системы государственного школьного образования. Средняя школа Скарсдейла могла похвастаться успеваемостью, не уступающей таким лучшим школам-пансионам Новой Англии, как Эксетер и Андовер, и регулярно направляла своих выпускников в ведущие колледжи «Лиги плюща» и «Семи сестер».

В послевоенные годы также наблюдалось переселение евреев в ближайшие пригороды Лонг-Айленда. И в этом случае «золотой берег» северного побережья округа Нассау с его высокими обрывами, с которых открывается вид на Лонг-Айленд-Саунд, был захвачен христианскими богачами (хотя Отто Кан, немецкий еврей, имел большое поместье в Колд-Спринг-Харборе). Однако на более ровных участках южного берега, особенно в районе гавани Хьюлетт, имелась привлекательная недвижимость. Пять городов — Хьюлетт, Сидархерст, Вудмир, Лоренс и Инвуд — стали уютным анклавом для новых еврейских денег. Те, кто начинал свою жизнь в Нижнем Ист-Сайде и проходил через Гранд-Конкурс, как правило, продолжали свой путь на север, в округ Вестчестер. Другие выходцы из Нижнего Ист-Сайда, перебравшиеся в Бруклин, тяготели дальше на восток острова, в Пять городов.

Сегодня многие американские евреи, переехавшие в еще более престижные места, вспоминают уютные послевоенные времена «Пяти городов» с горько-сладкой ностальгией. Для детей взросление в «Пяти городах» было совершенно особенным. Казалось, все знали почти всех, родители детей ходили друг к другу в гости. Соседство и близость были как в Нижнем Ист-Сайде, только с деревьями, газонами, садами, иногда бассейном, чистыми тротуарами и тихими, хорошо охраняемыми улицами. Вместо пожарной лестницы — внутренний дворик. Некоторые жители «пяти городов» жили в квартирах, но каждая семья, которая могла себе это позволить, хотела иметь свой собственный дом, свой кусочек Америки.

Архитектурные стили пяти городов тщательно соответствовали тем, которые предпочитало христианское большинство — аккуратные колониальные дома, георгианские дома из красного кирпича, тюдоры с открытыми балками — немного Маунт-Вернона здесь, немного Нантакета там, и немного старой Англии впридачу. Мало что в Пяти Городах было построено в испанском, итальянском или французском стиле, не было ничего восточного, мавританского или, Бог знает, русского. И все же в жизни Пяти Городов было что-то такое, что сковывало и изолировало, ощущение физической и эмоциональной обособленности: ты находишься прямо в русле нью-йоркской жизни, и в то же время как-то отрезан от нее. Хотя район не был отделен стенами, невидимый барьер гетто ощущался за ухоженными кустами, хорошо оформленными витринами и новенькими трехколесными велосипедами. Этот район, расположенный не на главной ветке железной дороги Лонг-Айленда, а на ветке Рокавей, называли «полуостровом», потому что это был тупик — не по дороге куда-либо, а по месту назначения. Писательница Сью Кауфман, выросшая в Лоуренсе, сжимала кулаки от досады, когда ей напоминали о «Пяти городах». Для нее это был удушающий опыт. Она называла эти города «золотым гетто».

Но другие вспоминают об особой уединенности городов. «Будьте вежливы, но отстранены от соседей», — советовала своим детям одна мама. А еще — это берег моря, близость к природе, Атлантический океан и, как считалось, благотворное влияние «хорошего морского воздуха». Нельзя сказать, что «Пять городов» представляли собой абсолютно однородное сообщество. Напротив, между различными поселками существовали заметные различия. В Хьюлетте, например, евреи были в меньшинстве, и, по крайней мере, в одном из районов Лоуренса их проживание было ограничено. В Вудмире проживало значительное немецко-еврейское население, и восточному европейцу было трудно стать членом таких немецко-еврейских клубов, как Inwood Beach Club. И все же из всех пяти общин Вудмир обладал наибольшим статусом.

В Сидархерсте и Лоуренсе соотношение между немцами и русскими было более равным, и, хотя данные переписи населения не показывают таких различий, в Лоуренсе, вероятно, было больше русских, чем немцев — по крайней мере, те, кто помнит ситуацию, считали именно так. И все же и в пляжном клубе Лоуренса, и в пляжном клубе Атлантики существовали ограничения для евреев.

Инвуд имел наименьший социальный статус из всех пяти общин. Именно в Инвуде, а также в некоторых районах Сидархерста и Лоренса — буквально по ту сторону железнодорожных путей Long Island Rail Road — жили шварцы, или негры, которые помогали по хозяйству более обеспеченным людям. Также в Инвуде проживало множество итальянских семей и ирландских, многие из которых изначально приехали на строительство железной дороги, а затем остались работать в качестве прислуги, садовников, строителей, плотников и маляров. Некоторые районы Инвуда действительно считались опасными, и еврейских детей предупреждали, чтобы они не гуляли в темное время суток по черному району «Сахарный холм». Тем не менее, Инвуд был неотъемлемой пятой частью остальных четырех городов. Это были кварталы для слуг.

Скрепляла это маленькое скопление поселков, придавая им ощущение особости и клубности, частная дневная школа Woodmere Academy. Несмотря на то, что в «Пяти городах» были отличные государственные школы, в период своего академического расцвета в конце 1940-х годов Woodmere Academy была приравнена к подготовительным школам Новой Англии, а ее школьный дух считался выдающимся. Выпускники Вудмира отправлялись в Гарвард, Принстон и Колумбийский университет, где сыновья портных, ставших фабрикантами одежды, учились на юристов, врачей и инженеров. Если этнический состав Woodmere Academy казался более восточноевропейским, чем немецким, то, возможно, это объяснялось тем, что родители-иммигранты были особенно амбициозны в отношении своих детей и не соглашались на меньшее, чем академическое образование. То, что в 1920-х годах означал Городской колледж, в 1940-х годах означала Академия Вудмир. Принятие в Вудмир было очень престижным, и в результате школа стала снобистской и клановой, что в немалой степени способствовало возникновению ощущения замкнутости «Пяти городов». В Вудмире они становились нами, а остальные — просто остальными.

Самое главное, когда человек переезжал из одного из пяти районов Нью-Йорка в один из Пяти городов на Лонг-Айленде, это казалось воплощением американской мечты — ведь что символизировало американскую мечту после войны лучше, чем пригороды? Собственный дом, неслыханный в старой стране, с этим чудесным капиталистическим изобретением — ипотекой; автомобиль; прислуга; прекрасная частная школа; загородный клуб — чего не хватало? Пожалуй, только чувства истории. Бизнесмены «Пяти городов», собиравшиеся каждое утро на пригородных платформах Long Island Rail Road, занимались разными делами, но главным занятием «Пяти городов», похоже, было стирание памяти. «Пять городов» были местом, где можно было забыть о прошлом толкачей, и хотя на самом деле оно не могло быть забыто, его погружали как можно глубже в сознании. Именно обыденность, повседневность этого места, казалось, так резко контрастировала с той борьбой, которая была затрачена на то, чтобы добраться до него. Только старые бабушки и дедушки, живущие в гостевых комнатах с красивыми обоями, удобными креслами и радиоприемниками, могли рассказать, как это было и что все это значило, но дети были слишком заняты, чтобы слушать. А когда дети спрашивали у бабушек и дедушек, каково им было расти в Нижнем Ист-Сайде или в России, те отвечали: «Не спрашивайте!».

Спустя годы, в 1980-х, когда район к югу от Хьюстон-стрит на Манхэттене под названием Сохо стал по-настоящему модным, а молодые люди переделывали лофты Нижнего Ист-Сайда в просторные студии и квартиры, внучка жительницы Пяти городов сказала бабушке, что переезжает в лофт в Сохо. Пожилая женщина посмотрела на внучку с шокированным недоверием. «А мы с твоим дедушкой так старались, чтобы выбраться с Хестер-стрит!» — воскликнула она.

Часть третья. Вот мы и здесь: 1951-

16. КНЯЗЬЯ КОРОНЫ

Некролог, опубликованный в газете New York Times в конце 1960-х годов, рассказывал интересную историю для тех, кто любит читать между строк. В нем сообщалось о смерти миссис Роберты Леви, общественного деятеля, 69 лет. «Миссис Леви, — говорилось в сообщении, — активно участвовавшая в общественной и филантропической деятельности, родилась в Нью-Йорке 27 сентября 1897 года, дочь Джесси Изадора Штрауса и Ирмы Натан Штраус». Штраусы были гордой старинной нью-йоркской немецко-еврейской семьей, но мать г-жи Леви происходила из еще более гордой еврейской семьи — сефардских Натанов, которые вели свою родословную от первых еврейских поселенцев в Америке в 1654 г., а по мнению одного генеалога семьи Натанов — еще дальше, к союзу между царем Соломоном и царицей Савской. Таким образом, для Джесси Изадора Штрауса этот брак представлял собой социальную ступеньку. «Ее отец, — говорилось далее, — был президентом компании «R. H. Macy & Company, Inc.» и занимал пост посла США во Франции с 1933 по 1936 год». В некрологе не упоминалось о том, что дед г-жи Леви был тем самым Изадором Штраусом, который затонул вместе с «Титаником», и что отец г-жи Леви был одним из немногих привилегированных жителей Нью-Йорка, которым разрешили войти в радиостудию Дэвида Сарноффа на вершине здания Wanamaker's, чтобы дождаться вестей о выживших. Некролог продолжился несколькими словами о карьере мужа Беатрис Натан Штрауса Леви, известного кардиолога, и их оставшихся в живых детях, и завершился словами: «Поминальная служба по миссис Леви будет проведена... в епископальной церкви Святого Джеймса, Мэдисон-авеню и 71-я улица».

Таким образом, три великих еврейских рода объединились в Америке — сефардские Натаны, немецкие Штраусы и скромные русские Леви — только для того, чтобы заслужить погребение в церкви Святого Джеймса, самой фешенебельной протестантской церкви Манхэттена. Это была история, можно сказать, полной ассимиляции. И она добавила горько-сладкий постскриптум к утверждению «kol Yisrael hem chaverim» — все в Израиле братья.

И все же христианизация Натана/Штрауса/Леви — это лишь часть истории о том, что происходило с евреями в Америке во второй половине ХХ века. Не прошло и нескольких лет, как в Цинциннати, в фешенебельном храме на Плам-Стрит, реформистской общине, основанной раввином Исааком Майером Уайзом, состоялся бар-мицва юного Калмана Левина II. Хотя молодой Левин был единственным из пяти братьев, выбравших этот обряд, он также представлял собой еще одну форму ассимиляции — переход от ортодоксальности своего тезки-деда к «либеральному просвещению» американского реформистского иудаизма. Для старшего поколения этот обряд мог восприниматься как своего рода некролог. И если различные Натаны и Штраусы — не говоря уже о Леви — могли бы перевернуться в гробах при известии о епископальном мемориале, то же самое мог сделать и отец настоящего Калмана Левина, узнав об обращении его правнука в реформаторскую веру.

Калман Левин умер ожесточенным человеком, жертвой, как он всегда считал, долгой борьбы Сэма Бронфмана за респектабельность, за принятие — ассимиляцию — в общество богатых, культурных и филантропических мужчин и женщин США и Канады, частью которого он так отчаянно хотел стать, за избавление от ярлыка «проклятый бутлегер», который, казалось, прикрепился к его имени. Он пробовал использовать высококлассную рекламу. Он даже попытался применить благочестивый подход, призывая американцев меньше пить. Связав эту тему с главным христианским праздником — Рождеством, когда принято пить и веселиться, он еще в 1934 году начал ежегодную рекламную кампанию Seagram's в сотнях газет по всем Соединенным Штатам, которая провозглашала: «Мы, производители виски, говорим: пейте умеренно». Высокий моральный тон этой рекламы и позиция Seagram в отношении пьянства вызвали одобрение как со стороны «мокрых», так и «сухих», духовенства и судебной системы, но не привели Сэма в Mount Royal Club. Стало казаться, что уже ничто не поможет.

Мистер Сэм также пытался отполировать свой запятнанный имидж, принимая на работу известных христиан и ставя их на высокие посты в своей компании. Бригадный генерал Фрэнк Швенгель, служивший в резерве армии США, был принят на работу и назначен ответственным за продажи в США в компании Seagram's. Фред Уилки был привлечен к руководству производством Seagram's на ликеро-водочном заводе компании в Луисвилле. Главными достоинствами г-на Уиллки, претендовавшего на эту должность, было то, что его брат, Уэнделл Л. Уиллки, был кандидатом в президенты США от республиканцев, а также то, что Уиллки — потомки старинного нью-йоркского рода Уэнделлов голубых кровей и состояли в Социальном реестре.

Именно приход Фреда Уиллки в Seagram's означал конец карьеры Калмана Левина в компании. Эти два человека с самого начала не сошлись во взглядах. Кроме того, по замыслу г-на Уиллки, для контроля за смешиванием продукции Seagram's должны были привлекаться ученые. Он полагал, что знаменитого нюха и вкуса г-на Левина недостаточно для того, чтобы обеспечить научное единообразие купажей. Г-н Левин, понятное дело, яростно защищал свое древнее ремесло мастера купажа. Но г-н Уиллки не согласился с ним, и, несмотря на часто повторяемую г-ном Сэмом сентенцию о том, что «дистилляция — это наука, а купажирование — искусство», он, видимо, склонил г-на Сэма на свою сторону. Г-н Левин написал несколько меморандумов г-ну Сэму, в которых жаловался на новый порядок вещей при режиме Уиллки в Луисвилле. Как правило, они оставались без ответа, равно как и любые выражения несогласия с политикой компании. (Мистер Сэм достаточно недвусмысленно объяснял, что это такое: «Я — политика компании!»). Наконец, Левин написал письмо, которое было равносильно ультиматуму: либо он, либо Фред Уиллки должны уйти. Ответ сверху гласил, что г-н Левин будет освобожден от своих обязанностей в Луисвилле и отправится в ораторское турне по стране, чтобы восхвалять превосходство смесей Seagram's.

Человеку, создавшему самый продаваемый бренд Seagram, эта ситуация пришлась не по душе, и вскоре информация о недовольстве Калмана Левина достигла слуха одного из информаторов Льюиса Розенштиля. В ответ на это Розенштиль сделал Левину выгодное предложение в Schenley's, и Левин решил его принять. Он сообщил о своем решении мистеру Сэму.

Мистер Сэм вскочил с кресла в своем офисе на Крайслер-билдинг с криком: «Ты идешь к моему врагу!». После этого он обрушил на своего давнего сотрудника одну из самых взрывоопасных тирад, состоящую из проклятий, угроз, порицаний и словесных оскорблений. Тирада продолжалась около получаса, и к концу ее Левин был близок к слезам. Затем г-н Сэм приказал вывести Левина из кабинета.

Несмотря на то, что работа в Schenley обеспечивала гораздо более высокую зарплату — Лью Розенштиль был менее скуп, чем мистер Сэм, — Калман Левин так и не смог оправиться от эмоционального потрясения, которому он подвергся в тот день, и до конца своих дней оставался обиженным на Seagram.

Помимо разработки флагманского виски Seagram, Левин оказывал мистеру Сэму множество дополнительных услуг, выходящих далеко за рамки обычных служебных обязанностей. Однажды, когда польский ученый в Италии заявил, что изобрел ликер, который дает приятный кайф, но не опьяняет — «эйфория без опьянения», — господин Сэм попросил Левина проверить это. Левин совершил специальную поездку в Италию и Вену, чтобы встретиться с этим человеком, но не был впечатлен его рецептом, который, помимо прочих свойств, оставлял неприятную пленку на внутренней поверхности стакана. Левин рекомендовал не приобретать патент. (Позднее ученый был признан сумасшедшим.) Левин также сыграл важную роль в обуздании некоторых наиболее причудливых идей г-на Сэма. Никто в компании Seagram не знал, как возникла популярная мода заказывать «Seven and Seven» —«Seven Crown», смешанный с «Seven-Up», — хотя, судя по всему, эта тенденция зародилась на Среднем Западе. Как только этот заказ в баре получил широкое распространение, мистеру Сэму стало неприятно, что его виски бесплатно рекламирует компанию, производящую безалкогольные напитки. Он попросил Калмана Левина изучить возможность создания игристого виски — Seven Crown со вкусом и блеском Seven-Up, встроенного прямо в бутылку. Используя обычный сифон с картриджем с углекислым газом, Левин смог продемонстрировать, что газирование виски отрицательно сказывается на его вкусе.

Наконец, разрыв с Seagram огорчил Левина, поскольку он считал мистера Сэма своим личным другом. Левин и его жена часто обедали с Бронфманами в замке Бельведер. В праздничные дни обе семьи регулярно обменивались подарками — фруктами и деликатесами. Дети Бронфманов и Левинов вместе ездили в летний лагерь Camp Algonquin в Адирондаках, а гувернантка Левинов стала гувернанткой Бронфманов. Но Сэм Бронфман никогда не простил предательства, и с этого момента общение между двумя семьями прекратилось. Обида перешла в следующее поколение. Спустя годы дочь Калмана Левина Рита попыталась позвонить в Нью-Йорк одному из своих старых друзей, но секретарша ответила: «Этот звонок нежелателен».

Подобно древним фараонам, которые стирали имена и достижения своих предшественников с памятников и храмов, имя Калмана Левина, который усовершенствовал американский купажированный виски и произвел революцию в питейных вкусах и привычках американцев, было вычеркнуто из корпоративной истории компании Joseph E. Seagram and Sons. В книге «История виски Seagram's Seven Crown», опубликованной компанией в 1972 году, имя Левина не упоминается. Вместо него изобретателем смеси стал Сэмюэль Бронфман.

Тем временем у самого Сэма Бронфмана, возможно, были веские причины для горечи. Ни одна из тех почестей, которых он ожидал от Канады, не была ему оказана. Рыцарское звание, членство в Университете Макгилла, директорство в Банке Монреаля (где он был крупнейшим вкладчиком), членство в клубах, место в канадском Сенате, которое он пытался купить, должности послов — все это так и осталось незамеченным. В 1951 г., когда ему было уже за шестьдесят и, возможно, он устал от своего долгого и безуспешного социального восхождения к северу от границы, г-н Сэм приобрел большое поместье в Тарритауне, в нью-йоркском округе Вестчестер. Поскольку из его окон открывался вид на Гудзон у Таппан-Зи, он назвал этот новый замок Бельведером и, устраивая тщательно продуманные вечеринки, стал заводить новых американских друзей.[30] По соседству с Бельведером Сэма стоял Линдхерст — замок, построенный железнодорожным магнатом Джеем Гулдом. В нем жила дочь Гулда Анна, к тому времени герцогиня де Таллиран-Перигор. Однако герцогиня не приглашала новых соседей на свои развлечения.

Затем, в 1953 году, произошли два события, которые несколько подняли настроение Сэма Бронфмана. Первое — это свадьба его старшей дочери Минды с французским банкиром бароном Аленом де Гинцбургом, с которым она познакомилась еще во время учебы в Гарвардской школе бизнеса. В Париже Гинцбурги, которые были немецкими евреями, считались банкирами почти, если не совсем, на уровне Ротшильдов, с которыми они состояли в дальнем родстве. (Мать барона Ги де Ротшильда приходилась троюродной сестрой бабушке Алена де Гинцбурга). Теперь хоть у кого-то в семье был титул, пусть и не у мистера Сэма, хотя обращение новой баронессы со своим званием на свадьбе выглядело несколько жестоким. Когда отец полез целовать невесту, Минда сказала: «Но отец, разве ты не знаешь, что баронессе надо кланяться?».

Вторым, не менее ярким событием того года стала женитьба старшего сына г-на Сэма, Эдгара, на Энн Маргарет Лоеб, немецко-еврейской дочери Джона Л. Лоеба из Нью-Йорка и внучке основателя инвестиционного дома «C. M. Loeb Rhoades and Company». Мать мисс Лоеб была Леман, ее бабушка по материнской линии — Льюисоном, а бабушка по отцовской линии — сефардом Моисеем, чья семья была владельцем плантаций на Старом Юге. Союз Бронфмана и Лоеба шокировал немецко-еврейскую старую гвардию Нью-Йорка. «Но эти Бронфманы, — сказала миссис Артур Леман, — только что спустились с деревьев». С уверенностью предсказывалось, что этот брак не будет долговечным. И действительно, не продлился.

Всего за три года до этого другой межгалактический брак не менее сильно потревожил немецко-еврейскую старую гвардию. После женитьбы и развода с популярной молодой светской львицей Эсме О'Брайен сын Дэвида Сарноффа Бобби женился на Фелиции Шифф Варбург. Немецкая родословная мисс Варбург была даже более знатной, чем у мисс Лоеб. Ее дядей был банкир-яхтсмен-филантроп Феликс Варбург. Ее дедом был Джейкоб Х. Шифф. Одним из ее прадедов был Соломон Лоеб, партнер-основатель «Kuhn, Loeb» и один из «старых» Лоебов. Джон Л. Лоеб, приехавший из Германии позже и не имевший родственных связей, был «новым» Лоебом. Двоюродными братьями Варбург были Селигманы, Каны и Куны. Во время бракосочетания Варбург и Сарноффа Роберт Сарнофф был назван одним из представителей немецко-еврейской клана «сыном того русского радиста». Предсказывали, что и этот русско-немецкий мезальянс не продержится долго, и, действительно, он не продержался.

Конечно, нелегко было быть сыном магната-самородка. «Кому-то наверху он нравится» — так шутили в NBC по поводу стремительного взлета Бобби Сарноффа из отдела продаж в 1948 г. до поста президента телекомпании в 1955 г., после чего он начал подниматься по корпоративной лестнице материнской компании. В 1970 г., когда ему еще не было и пятидесяти двух лет, он стал председателем совета директоров и генеральным директором RCA. Все эти продвижения происходили под пристальным вниманием и властным родительским пальцем отца-основателя. Отношения между отцом и сыном были неоднозначными. С одной стороны, Дэвид Сарнофф гордился тем, что его сын смог занять его место. С другой стороны, он относился к сыну с подозрением, подвергая сомнению каждый его шаг и каждую идею, открыто критикуя некоторые из наиболее надуманных «предсказаний» Роберта Сарноффа.[31] В результате отношения были, в лучшем случае, непростыми, каждый из них постоянно бросал вызов и испытывал другого.

Одна из проблем сэлфмэйдов заключалась в том, что по мере того, как их компании превращались из виртуальных «единоличных» предприятий в гигантские транснациональные корпорации, их бизнес выходил за рамки их личного понимания. Человек, стоящий во главе компании, уже не мог держать руку на пульсе и следить за тем, что делает каждый руководитель отдела. К 1950-м годам сентенция Сэма Бронфмана «Я — политика компании» перестала иметь смысл, поскольку, имея тысячи акционеров, перед которыми нужно было отчитываться, штат юристов, ученых и экспертов по рекламе, чьи советы необходимо было принимать во внимание, политика компании Seagram фактически полностью вышла из-под контроля Сэма. Его компания жила своей собственной гигантской жизнью, и Сэм был для нее не более чем элементом. Тем не менее, такие люди с трудом отказываются от своей единоличной и окончательной власти. Ему было трудно делегировать полномочия другим, трудно смириться с тем, что некоторые решения будут приниматься без него.

Тем не менее он продолжал пытаться руководить Seagram's в одиночку, постоянно заглядывая в кабинеты, чтобы убедиться, что его люди выполняют порученную им работу, требуя отчетов от руководителей региональных отделов продаж и менеджеров по работе с клиентами, внимательно изучая контракты и документы о слиянии, которые он уже не понимал до конца, всегда уверенный, что стоит ему отвлечься, как за его спиной будут провернуты грязные сделки. Г-н Сэм часто говорил, что один из секретов его успеха — «работа, тяжелая работа», и ему было трудно смириться с тем, что самую тяжелую работу теперь выполняют команды других людей или сложные машины; что большая часть его компании автоматизирована и больше не нуждается в его личном контроле. И все же он не хотел отпускать бразды правления.

Из-за переменчивого характера босса сотрудники руководящего состава Seagram жили в состоянии вечного страха и вечно вращающейся двери. Даже выходные не были свободными, ведь мистер Сэм не задумывался о том, чтобы позвонить секретарю в субботу вечером или в воскресенье утром и отдать приказы и распоряжения. Вышестоящие руководители поняли, что самый эффективный способ борьбы с Сэмом — это обходить его стороной. В книге «Династия Бронфманов» канадский писатель Питер К. Ньюман рассказывает о Фрэнке Маршалле, директоре по экспортным продажам, который так боялся столкновений с боссом, что организовывал отъезд из города, когда в нем находился мистер Сэм, что было несложно сделать, поскольку по долгу службы Маршалл мотался по всему миру. Маршалл даже держал в своем кабинете собранный чемодан, чтобы в случае неожиданного визита Сэма успеть выскочить за дверь и отправиться в аэропорт и на какой-нибудь иностранный берег, где компания Seagram's вела свой бизнес, прежде чем босс свяжется с ним.

Однако через некоторое время мистер Сэм начал понимать, что давно не видел своего директора по экспорту, и прозвучал приказ: «Найдите Маршалла. Мистер Сэм хочет его видеть». Однако Маршаллу удалось остаться неуловимым.

В 1951 году компания Seagram's отпраздновала «официальное» шестидесятилетие Сэма, хотя на самом деле ему было шестьдесят два года, торжественным ужином в бальном зале монреальского отеля Windsor. Как обычно, звучали заводные речи и презентации, восхваляющие гений и щедрость достойного основателя компании, перечислялись успехи всех прошедших лет. Затем вечер перешел к более легкомысленным темам. Был подготовлен сложный фильм, отражающий деятельность руководителей Seagram's. Опустили экран, приглушили свет, начался фильм, и, как рассказывает Питер Ньюман, Сэм сидел в первом ряду:

«Сэм сидел в первом ряду... он получал огромное удовольствие и смеялся, наблюдая за сценами, как слегка подвыпившие офицеры египетской армии поднимают друг за друга тосты с Crown Royal на террасе отеля Shepheard's в Каире». Затем последовал длинный кадр бедуина, едущего на верблюде в сторону пирамид с бутылкой в бурнусе. Верблюд приблизился к камере. Сэм вдруг присел, вглядываясь в покачивающегося наездника. Теперь фокус был гораздо плотнее, и стало ясно, что «бедуин» — это не кто иной, как Фрэнк Маршалл в длинной ночной рубашке, с тарбушем на голове, с бутылкой V. O.

Сэм вскочил со стула. Взволнованно указывая на изображение своего непутевого менеджера по экспорту, он крикнул в экран: «Вот сукин сын! Вот где он проводит время! Ездит на чертовом верблюде!»

Прошло некоторое время, прежде чем Сэм успокоился, и фильм можно было продолжать».

Кто-то в компании должен был взять на себя обязанность быть прислужником мистера Сэма и постоянно находиться в его распоряжении. В Голливуде сложилась похожая система ухода и кормления киномагнатов. Сэм Маркс, бывший редактор сюжетов в MGM, вспоминал, как однажды на территории студии он столкнулся с Л. Б. Майером, прогуливающимся по тротуару с внимательной секретаршей под боком. Майер и Маркс разговорились, и секретарша отлучилась. Затем они расстались и разошлись в разные стороны. Вскоре секретарша снова появилась, побежала по тротуару вслед за г-ном Марксом с возгласом: «Где Л. Б.?». Маркс ответил, что в последний раз видел его уходящим в северном направлении. «Боже мой! — вскричала секретарша. — Его ни в коем случае нельзя оставлять одного!»

С мистером Сэмом дело обстояло иначе. В его поездках приходилось выделять подчиненного для сопровождения. Для одного короткого авиаперелета, во время которого не подавали еду, был запланирован тщательно продуманный пикник в воздухе. Но когда они уже были в воздухе, и мистер Сэм объявил, что готов поесть, незадачливый помощник понял, что забыл корзину для пикника в багажнике своего автомобиля. Мистер Сэм вскочил со своего места и начал маршировать по проходу самолета, указывая на своего трусящего помощника и крича всем остальным пассажирам: «Видите его, вот он! Вот проклятый дурак! Я окружен сумасшедшими!».

Хотя в книге Питера Ньюмана, начиная с ее названия, делается попытка доказать, что Сэм Бронфман считал себя основателем семейной «династии», большинство восточноевропейских магнатов, по-видимому, были скорее неохотными династами. В отличие от европейского дома Ротшильдов или взаимосвязанных немецко-еврейских семей Нью-Йорка, где власть и доверие передавались членам семьи из поколения в поколение, российские евреи, если и практиковали кумовство, то, как правило, давали своим родственникам большие титулы, но мало полномочий, и держали их поближе к дому, где они могли быть ограждены от неприятностей, и контролировали каждый их шаг. Сын Сэма и Фрэнсис Голдвин, Сэм-младший, получил титул продюсера в организации Goldwyn, но практически ничем важным не занимался. Хелена Рубинштейн, имевшая в штате не менее десятка родственников — сестер, племянниц, племянников, — никогда не забывала, что все окончательные решения принимала она и только она. В отношении двух своих сыновей, Горация и Роя, она продолжала то горячиться, то остывать, на одном дыхании восхваляя их как гениев, а на другом называя тупицами. В один день мальчикам давали сложные задания, а на следующий день их отбирали. Тем временем, по мере роста ее косметической империи, командным пунктом стала спальня мадам Рубинштейн на нижнем этаже ее трехэтажного дома на Парк-авеню. Здесь, на необычной кровати из люцита, изголовье и изножье которой жутко освещалось скрытыми люминесцентными лампами, маленький пухленький президент нажимала телефонные кнопки, писала неуверенные меморандумы, обедала, вытирая пальцы о покрывало и сморкаясь в атласные простыни, а с возрастом работала над своим завещанием. Этот массивный документ переписывался практически ежедневно, поскольку родственники, которые временно были ей неприятны, выписывались из него, а затем, если им удавалось искупить свою вину, снова вписывались в него. Это было завещание, по которому после ее смерти в 1965 году она станет одной из самых богатых женщин в мире. Ей было то ли девяносто четыре, то ли девяносто девять лет, и ее личное состояние составляло более ста миллионов долларов. Большая его часть досталась не ее сыновьям, а фонду «Женщины и дети».

Предполагалось, что в компании Seagram наследным принцем и наследником будет старший сын г-на Сэма — Эдгар. Но и в этом случае Эдгар Бронфман получил титулы в компании, но практически не пользовался властью, поскольку Сэм продолжал проверять «готовность» своего сына. Физически Эдгар совсем не походил на своего пузатого отца. Высокий, стройный, смуглый, красивый, даже щеголеватый, он был похож на молодого актера Джозефа Коттена. Он также имел репутацию любителя роскошной жизни — ночных клубов, быстрых машин, мотоциклов и компании кинозвезд. Отец часто обвинял его в том, что он «плейбой». Однако в Эдгаре была жесткость, унаследованная от отца, и вспыльчивость, поэтому сотрудники Seagram быстро научились относиться к Эдгару Бронфману с большим уважением. Эдгар был проницателен. Он дождался своего совершеннолетия, что напоминает о временах принудительного призыва русских евреев в армию при царях, чтобы избежать призыва в армию США, и только после этого стал американским гражданином. Затем он вместе с женой приступил к строительству первого за последние несколько поколений полноценного поместья в округе Вестчестер — усадьбы, теннисного корта, конюшен, гаражей, бассейна, бильярда, вертолетной площадки — рядом с семейным комплексом немецко-еврейских родственников его жены, Леманов, Льюисонов и Лоебов.

В 1950-х годах один из авторов старого журнала Holiday назвал новый дом Эдгара «огромной георгианской громадой», и Эдгара это не позабавило. Редактор Holiday Тед Патрик был срочно вызван вместе с автором статьи в офис Эдгара, чтобы извиниться за оскорбление. В случае невыполнения этого требования компания Seagram's отменит всю свою рекламу во всех журналах Curtis. К ним в то время относились не только Holiday, но и Saturday Evening Post. Ультиматум Бронфмана был вручен Теду Патрику, когда тот находился в поезде, следовавшем из Нью-Йорка в Вашингтон. Ответ Патрика гласил: «Передайте мистеру Бронфману, чтобы он сам себя трахал».

Позже Патрик признавался, что принял это решение с некоторым трепетом. Газета Saturday Evening Post и так находилась в шатком финансовом положении, а потеря рекламы Seagram составила бы несколько миллионов долларов в год. Но, в конце концов, предчувствие Патрика оказалось верным. Seagram не отменил бюджет Curtis — по слухам потому, что мистер Сэм вызвал сына в свой кабинет и отчитал его за превышение полномочий, хрипловато пробормотав: «Мы размещаем рекламу в этих журналах, потому что они нам нужны, а не потому, что мы нужны им».

Но хотя этот эпизод закончился как буря в чайнике, он показал, что Эдгар Бронфман был человеком, с которым нужно считаться.

Летом 1957 года двадцативосьмилетний Эдгар Бронфман обратился к своему отцу и заявил, что ему пора стать президентом компании «Joseph E. Seagram and Sons». Мистер Сэм не согласился и высказал мнение, что Эдгару лучше работать в другой сфере, а не в ликеро-водочном бизнесе. Последовала бурная сцена, в конце которой Эдгар встал и сказал: «Если вы говорите, что компания недостаточно хороша для меня, то я не хочу в ней работать». Это прозвучало как очередной ультиматум, и мистер Сэм, посоветовавшись с женой, уступил и дал Эдгару то, что он хотел.

Однако этого могло и не случиться, если бы за несколько лет до этого мистер Сэм не совершил важную маркетинговую ошибку Seagram's — одну из немногих ошибок, если не единственную, которую он признал в своей жизни. Он отказался всерьез воспринимать растущую популярность водки в США. Другие сотрудники компании, в том числе и его сын, неоднократно говорили ему о том, что водка становится все более популярной, и предлагали заняться водочным бизнесом. Но Сэм, убежденный в превосходстве купажированного виски, не хотел мириться с тем, что американцы будут пить напиток, который не имеет ни вкуса, ни аромата, да еще и ассоциируется с Советской Россией. К концу 1950-х годов, когда конкурирующие компании стали наживаться на новом увлечении водкой, г-н Сэм, упорно считая, что это увлечение не продлится долго, нехотя согласился с тем, что его суждение было ошибочным. Его сыну потом было очень приятно сказать своему властному отцу: «Я же тебе говорил».

Многое написано об итало-американских «преступных семьях», в которых сыновья обучались идти по стопам отцов. Но у еврейских преступников, с которыми итальянцы часто имели дело, были другие представления. Хотя, как и итальянцы, они были семейными людьми, у евреев не было династических амбиций по поводу того, что их сыновья станут их преемниками в преступной жизни — так сказать, синдром «крестного отца». Напротив, еврейские гангстеры обычно заботились о том, чтобы их дети получали образование в лучших школах-интернатах и колледжах, а в остальном их направляли в русло традиционной американской респектабельности и гражданской правоты. Их сыновья получали образование врачей, юристов, ученых, а дочери выходили замуж за солидных, добропорядочных молодых людей с расчетными счетами в Brooks Brothers. В большинстве своем семья еврейского гангстера не знала, чем зарабатывает на жизнь кормилец. («Занимается недвижимостью», — говорила жена Мейера Лански, что в определенном смысле было правдой). По словам Микки Коэна, «у нас был этический кодекс, как у банкиров и других людей в других сферах жизни: никогда не привлекать к работе свою жену или семью». Как социалисты и реформаторы, еврейские гангстеры видели, что американская система перекошена и прогнута в пользу богатых и состоявшихся людей, а карты сложены против иммигрантов и бедняков. Гангстеризм предлагал простой путь, вне системы, к деньгам, власти и социальной мобильности. После достижения этих целей следующее поколение должно было создать семье «доброе имя».

В то же время в еврейской общине в целом сохранялось некое нескрываемое восхищение еврейским преступником. Во-первых, он вступил в физическую конкуренцию с нееврейским противником, показав враждебному и жестокому антисемиту, что его можно победить в его же игре. Когда евреи Европы находились под угрозой уничтожения, гангстер предлагал американским евреям тайное и косвенное чувство удовлетворения и гордости.

Дело в том, что гангстеры оказывали реальную социальную услугу еврейской общине, выступая в роли покровителей и защитников своего народа. В то время, когда Америка была наводнена антисемитизмом, исходящим из самых высоких кругов — Генри Форд, Ку-клукс-клан, Джеральд Л. К. Смит, отец Чарльз Кофлин, Немецко-американский бунд, — еврейская община ценила любого, кто вставал на ее защиту, невзирая на средства. Люди Мейера Лански помогали разгонять митинги Бунда в Нью-Йорке и Нью-Джерси. В Детройте еврейские мафиози спасали еврейских торговцев и владельцев магазинов от необходимости платить деньги за защиту польским и итальянским хулиганам. В Чикаго более пяти тысяч евреев пришли на похороны связанного с Лански гангстера Сэмюэля «Гвозди» Мортона, чтобы выразить свою благодарность за то, что он помог защитить бедные кварталы от набегов антисемитски настроенных и придирающихся к евреям ирландцев и итальянцев. В каком-то смысле такие люди, как Мортон, были служителями общества, а в каком-то — хорошими американцами. А их дети будут еще лучше.

Такого мнения придерживался и Мейер Лански. Лански любил вспоминать, как мальчиком он с недоумением наблюдал, как пожилые евреи в его районе Деланси-стрит проходили мимо в ермолках и молитвенных платках, с бородами и пейсами, совершая ежедневный обход синагог и ешив. «Куда они идут, — спрашивал я себя? — Куда они попали в новом мире? Они просто перевезли старый мир через океан. Они никуда не шли. Они шли в никуда. Они были в тупике».

Лански, ушедший далеко вперед, был уверен, что его дети пойдут еще дальше. Он был потрясен, когда его первый сын, Бернард, получил родовую травму, в результате которой ему был поставлен диагноз ДЦП, и Лански сказали, что Бадди, как его называли, будет тяжелым инвалидом до конца своих дней. Но второй сын, Пол, к большому облегчению Лански, родился нормальным и здоровым, и именно на Поле он сосредоточил свои амбиции. В то же время он очень любил свою дочь Сандру, которую называл Салли. Но дети вскоре стали причиной разногласий между Лански и его женой.

Так, Анна Лански обвинила мужа в том, что он винит ее в жалкой инвалидности Бадди. Она также обвиняла его в том, что он балует Салли множеством дорогих игрушек и подарков. А что касается Пола, то Анна Лански хотела, чтобы ее сын стал раввином. У Лански были совсем другие планы в отношении Пола. Он хотел отправить своего здорового сына в Вест-Пойнт, чтобы тот стал офицером американской армии. Эти разногласия закончились в 1947 г. разводом Лански. В следующем году он женился на Тельме Шир Шварц, симпатичной блондинке, которая работала его маникюршей в парикмахерской отеля Embassy в Майами-Бич. «Тедди» Лански был на пять лет моложе и на несколько сантиметров выше своего нового мужа, но эти несоответствия, похоже, нисколько не смущали молодоженов, и их брак был долгим и необыкновенно счастливым.

Из троих детей он разрешил работать в своей организации только калеке Бадди, и Лански следил за тем, чтобы Бадди работал только в легальном бизнесе — в одной из гостиниц, которыми Лански легально управлял во Флориде, Неваде или на Кубе, где Бадди работал оператором коммутатора. Разумеется, тут же возникало предположение, что коммутатор — это нервный центр отеля, а настоящая задача Бадди — прослушивать и отслеживать звонки между представителями преступного мира и другими важными гостями. Сам Лански высмеивал это предположение, указывая на то, что простая, сидячая работа телефониста — это, пожалуй, единственная работа, которую бедный Бадди сможет выполнять в жизни. Но даже на этой работе Бадди был удручающе медлителен.

Салли Лански отправили в эксклюзивную школу «Pine Crest» в Форт-Лодердейле, где она получала очень хорошие оценки. После окончания школы она порадовала Лански своим браком с еврейским парнем по имени Марвин Раппапорт. Раппапорты были старыми друзьями семьи со времен сухого закона и теперь занимались легальным и респектабельным алкогольным бизнесом.

Тем временем Лански продвигался вперед в реализации своего плана поступления Пола в Военную академию США.

Сын гангстера в Вест-Пойнте! Это казалось идеей из голливудского фильма. Это казалось несбыточной мечтой. Но Лански хотел, чтобы Пол стал настоящим американцем и служил своей стране. (Такой непоколебимый патриотизм был весьма характерен для еврейских гангстеров несмотря на то, что они разбогатели, нарушая законы Америки). И мечта сбылась, как и все в жизни Мейера Лански. Несмотря на глубокий антисемитизм, царивший в Вест-Пойнте, Пол Лански получил свое назначение. (Как и многие сыновья иммигрантов, Пол был выше, крепче и красивее своего отца). Как Лански удалось это сделать? Естественно, ходили слухи, что он знал и имел дело с рядом важных вашингтонских политиков, многие из которых были подкуплены. Мейер Лански всегда горячо отрицал, что в назначении Пола участвовали какие-либо взятки или уговоры; он получил его за свои собственные академические и спортивные заслуги, и, похоже, так оно и было.

В Вест-Пойнте Пол Лански вел себя достойно. Одним из его соседей по комнате был сын полковника Монро Э. Фримена, помощника генерала Эйзенхауэра. После окончания университета в 1954 г. Пол стал капитаном ВВС и летчиком-асом в Корейской войне. После этого он гастролировал по студенческим городкам американских колледжей и университетов в качестве лектора и вербовщика. В последнем качестве он считался одним из лучших военных — продавцом американских идеалов в войне и в мире.

Когда Пол женился и у Мейера Лански родился первый внук, Пол сообщил отцу, что ребенок будет назван Мейером Лански II. Лански был потрясен и умолял сына не делать этого. По его мнению, вокруг имени Мейера Лански сложилась такая дурная слава, что несправедливо просить ребенка нести это бремя всю оставшуюся жизнь. Но Пол был непреклонен. Он гордился своим отцом и хотел почтить его таким образом. Лански был глубоко тронут.

Когда в 1952 году Эйзенхауэр был избран президентом, Мейер Лански был весьма удивлен, получив через полковника Фримена приглашение на инаугурацию и бал. Полагая, что человеку с запятнанной репутацией будет неуместно присутствовать на церемонии вступления в должность президента США, Лански отказался. Полковник Фримен написал в ответ: «Разве вы не знаете, что в наших клубах мы играем на тех же игровых автоматах, что и в ваших казино, и что мы пьем ваше бутлегерское виски?».

Лански тоже был тронут этим чувством. Но, будучи всегда джентльменом и приверженцем благопристойности, Мейер Лански, тем не менее, прислал в ответ свои сожаления.

17. ОХОТА НА ВЕДЬМ

1950-е годы были неспокойным временем для индустрии развлечений. Когда война закончилась, но энергия военного времени все еще была на пике, Америка вновь с суперпатриотическим рвением взялась за искоренение врагов, реальных или мнимых, у себя дома. Это были те же самые настроения, которые охватили страну после первой войны и которые привели Роуз Пастор Стоукс к суду за подстрекательство к мятежу. Советская Россия была союзником Америки во второй войне, но теперь это уже не имело значения, и Россия снова стала ее заклятым врагом. Коммунисты и сочувствующие им подозревались в том, что они скрываются в высших эшелонах власти, и объектом охоты красных стал шоу-бизнес, в частности «всепроникающий формирователь американской мысли» — киноиндустрия.

Преследования коммунистов в начале 1950-х годов не были мотивированы антисемитизмом — по крайней мере, ни у кого из членов Комитета по антиамериканской деятельности не хватило смелости прямо заявить об этом. Но поскольку кинобизнес был в значительной степени еврейским, и большинство мишеней HUAC в Голливуде были евреями, эффект был тот же. И хотя дело русско-еврейского радикализма в Голливуде и других местах затихло по меньшей мере на десяток лет, поскольку американские коммунисты разочаровались в партии после известий о бесчинствах Сталина в 1930-е годы, фраза «еврейский радикал» все еще имела подстрекательский оттенок. Идею о том, что еврейские радикалы проникают в киноиндустрию, комитету было легко продать общественности, которая была доведена до исступления страхом перед тем, что Россия вот-вот завоюет мир. И, конечно, Голливуд со всеми его коннотациями богатства, гламура и излишеств представлял собой явно заманчивую мишень для HUAC. Вызов в суд кинозвезд для дачи показаний об их политических пристрастиях гарантировал комитету, что его обильное антикоммунистическое рвение будет широко освещено.

Голливуд предвидел проведение слушаний в комитете. Еще в 1947 году в нью-йоркском отеле «Уолдорф-Астория» состоялась встреча руководителей киностудий. Имея далеко не самые лучшие намерения, но надеясь очиститься от левацких недотеп, пока Вашингтон не вмешался и не стал указывать, что делать, эта группа киношников составила «Черный список Голливуда», в который были внесены имена примерно трехсот мужчин и женщин, известных или подозреваемых в коммунистических симпатиях. Последствия создания «черного списка» были незамедлительными и плачевными. Список распространился от Голливуда до Бродвея, от телестудий до рекламных агентств на Мэдисон-авеню, и все, кто в него попал, были уволены с работы в кино, на радио, телевидении и в театре. По миру развлечений пробежал холодок, старые друзья и соратники с опаской поглядывали друг на друга, не будучи уверенными, кто из них назовет или не назовет имена других левых, чтобы спасти свою карьеру. Пострадало качество телевизионных программ и фильмов.

Попавшим в «черный список» приходилось либо работать под псевдонимами, либо менять имя, либо работать за бесценок. В книге «Время негодяев» Лилиан Хеллман пишет, что после того, как она попала в «черный список», ее годовой доход упал со 140 тыс. до 10 тыс. долларов, а после того, как он упал еще ниже, она была вынуждена работать неполный рабочий день в универмаге, чтобы свести концы с концами. Одним из ее антиамериканских «преступлений», как оказалось, было написание антинацистской пьесы «Дозор на Рейне». В Голливуде в «черный список» попал режиссер Ирвинг Пичел за «неамериканский» фильм «Медаль для Бенни», в котором в сочувственном свете изображались американцы-мексиканцы.

Несмотря на то, что количество людей, попавших в этот список, составило лишь половину одного процента от общего числа занятых в индустрии развлечений, последствия оказались огромными. Некоторые люди сменили профессию, некоторые эмигрировали, а некоторые покончили с собой. Пострадали даже те, кто не попал в «черный список». Так, режиссер Льюис Майлстоун, родившийся в России, не был включен в «черный список», но имел наглость нанять для написания одного из своих фильмов Ринга Ларднера-младшего — одного из так называемой «голливудской десятки», отказавшегося сообщить комитету, являются ли они коммунистами или нет. Это вызвало ассоциацию вины, и Хедда Хоппер написала в своей колонке: «Давайте посмотрим на нового босса Ларднера. Он родился в России и приехал в эту страну много лет назад... У него прекрасный дом, в котором он проводит левацкие митинги, он женат на американке и имеет здесь состояние. Но все равно его сердце тоскует по России. Интересно, принял бы его Джо [Сталин] обратно?». В течение следующих одиннадцати лет Майлстоун оставался без работы.

Оглядываясь назад, можно сказать, что некоторые из показаний, выслушанных в трезвом виде на слушаниях в HUAC, кажутся настолько абсурдными, что остается только удивляться, почему их не высмеяли в суде. Но к тому времени уже никто не смеялся. Далтон Трамбо, который в действительности вступил в коммунистическую партию в 1943 году, был еще одним из «голливудской десятки» — все они получили тюремные сроки, и комитет услышал, как заплаканная мать Джинджер Роджерс, Лела Роджерс, рассказывала, как ее дочь заставляли произносить «коммунистическую фразу» в фильме Трамбо «Нежный товарищ»: «Делить и делиться одинаково — вот это демократия». Тот факт, что в названии романтической комедии фигурировало слово «товарищ», не остался незамеченным.

В мрачные годы слушаний в HUAC, казалось, не имело значения, как человек дает показания. Отрицал ли он, что когда-либо был коммунистом; отказывался ли давать показания; выступал ли в качестве «доброжелательного свидетеля»; признавался ли, что когда-то был коммунистом, но с тех пор убедился в ошибочности своего пути; признавался ли, что все еще является коммунистом; искал ли защиты в рамках Первой и Пятой поправок — результат был один и тот же. Сам факт того, что человека вообще вызвали в комитет, был достаточным для того, чтобы сделать его безработным изгоем в индустрии развлечений.

Случай с актером Говардом Да Силвой был типичным. Урожденный Говард Сильверблатт снялся в более чем сорока фильмах в период с 1939 по 1951 год и работал на всех крупных студиях. Но когда на слушаниях HUAC в Голливуде актер Роберт Тейлор, выступавший в роли доброжелательного свидетеля, показал, что Да Силва «всегда что-то говорит в неподходящий момент» на собраниях Гильдии актеров экрана, этого, казалось бы, мелкого и безобидного замечания оказалось достаточно, чтобы завершить карьеру Да Силвы в Голливуде. Он только что закончил съемки фильма «Убойная тропа» для компании RKO. После показаний Тейлора продюсер фильма объявил, что роль Да Силвы будет вырезана из фильма и переснята с другим актером. Да Силва переехал в Нью-Йорк и попытался работать на радио, но посты Американского легиона по всей стране завалили его спонсоров таким количеством враждебной почты, что его бросили. Он оставался без работы более десятка лет и нашел главную роль только в 1976 г., когда его взяли в бродвейский мюзикл «1776» — по иронии судьбы, на роль американского патриота Бенджамина Франклина.

Попав в «черный список» в начале 1950-х годов, Зеро Мостел отрицал, что когда-либо был коммунистом, хотя и поддерживал такие организации, как Национальный негритянский конгресс и Обращение Объединенного антифашистского комитета по делам беженцев из Испании. Его опровержения не возымели действия, и актерская карьера была прервана. Он обратился к живописи. Звезда пришла к нему только в 1964 г., когда он сыграл легендарного Тевье в бродвейском спектакле «Скрипач на крыше». Еще более жалким был случай с Джоном Гарфилдом. Уроженец Бронкса, он обладал симпатичной внешностью и уличной манерой поведения, что сделало его главной кинозвездой в ролях крутых парней. По общему мнению, Гарфилд не отличался особым умом, а его поведение на заседании HUAC не было ни жестким, ни героическим. Смиренно заявив, что он никогда не был коммунистом и поэтому не может назвать ни одного имени членов партийной ячейки, он, тем не менее, попытался заискивать перед комитетом, поблагодарив его за хорошую работу по защите невинных граждан от «красной угрозы». Его отрицание не нашло отклика в голливудском истеблишменте. Попав в «черный список», он не смог найти никого, кто бы взял его на работу. Он обратился к Бродвею, где работал за небольшую зарплату в сто долларов в неделю. Но HUAC не успокоился. Его снова вызвали в комитет в связи с аннулированными чеками, якобы выписанными им на имя коммунистической партии. Хотя эти доказательства так и не были представлены, Гарфилд решил действовать по принципу самобичевания и нанял специалиста по связям с общественностью, чтобы попытаться очистить свое имя. Для журнала Look была написана исповедальная статья под названием «Я был лохом для левого крючка», в которой он утверждал, что его невольно обманули, приобщив к левым идеям. Не успев напечатать эту статью, Джон Гарфилд умер от сердечного приступа в возрасте тридцати девяти лет.

Наиболее трагичным оказался случай с актером Филиппом Лоебом. К 1948 году сериал «Голдберги» с Гертрудой Берг в главной роли стал самым продолжительным дневным радиосериалом. Он выходил в эфир с 1929 года. В 1949 г. «Голдберги» перешли с радио на телеэкран и стали одним из самых первых телевизионных хитов. Филипп Лоеб практически с самого начала играл мужа Молли Голдберг, а к 1950 году он зарабатывал тридцать тысяч долларов в год и был признан Клубами мальчиков Америки «Отцом года на телевидении». Но в том же году его имя семнадцать раз появлялось в «Красных каналах» — списке предполагаемых коммунистов, работающих на телевидении, который публиковала независимая группа профессиональных «красных охотников».

Филипп Лоеб был ветераном Первой мировой войны, служил в Европе в составе медицинского корпуса армии США. Как актер он больше всего занимался политической деятельностью в своем профсоюзе Actors Equity. Однако в 1940 г. Комитет Диса обвинил профсоюз Equity в том, что им руководят коммунисты, на что Лоеб ответил: «Я не коммунист, не сторонник коммунизма и не попутчик, и мне нечего бояться беспристрастного расследования».

Шоу «Голдберги» продержалось весь сезон 1950-1951 гг., но под сильным давлением спонсора, компании General Foods, Лоеб был вынужден отказаться от участия в шоу. Гертруда Берг, без которой не было бы шоу, поговорила со своим коллегой и убедилась в его невиновности. Вместе они решили дать отпор. Но в 1951 году компания General Foods выполнила свои угрозы и отказалась от спонсорства, а шоу было снято с эфира CBS. Дэвид Сарнофф, уверенный, что и шоу, и карьера Филиппа Лоеба можно спасти, быстро взял его на NBC, но к тому времени других спонсоров найти не удалось. С неохотой Гертруда Берг решила, что лучше уволить одного актера из шоу, чем закрыть его совсем и оставить без работы еще около сорока актеров, и предложила Лоебу восемьдесят пять тысяч долларов за остаток контракта. Лоеб отказался от денег, но согласился покинуть шоу. В 1952 году «Голдберги» вернулись в эфир с другим актером, Гарольдом Стоуном, в роли Джейка Голдберга. Но прежней химии двух актеров уже не было. Рейтинги упали, и в 1955 году шоу было снято с эфира.

Тем временем Филипп Лоеб мог воспользоваться деньгами. Сын-шизофреник в частной психиатрической клинике обходился ему в двенадцать тысяч долларов в год, и теперь не только HUAC, но и Налоговая служба преследовала его, расследуя возможные налоговые нарушения. Кроме того, его проблемы обходились ему в значительную сумму на судебные издержки. Лоеб забрал сына из частного санатория и поместил его в госпиталь Управления по делам ветеранов. Он не мог найти работу. На некоторое время он поселился у своих старых друзей Кейт и Зеро Мостел. Находясь в глубокой депрессии, он начал говорить о том, что жаждет «долгого покоя». 1 сентября 1955 г. он поселился в старом и грязном отеле «Тафт» на Бродвее под псевдонимом Фред Ланге из Филадельфии — имя, которое можно приблизительно перевести как «долгий покой». Там он проглотил смертельную дозу снотворного.

Интересно, что при всем этом вершители судеб развлекательного бизнеса — Сэм Голдвин, Л. Б. Майерс, Дэвид Сарнофф — никогда не подвергались сомнению в своей лояльности, не обвинялись в принадлежности к красным, не заносились в черные списки, хотя все они были русского происхождения, как и Льюис Майлстоун. Преследованию подвергались только подчиненные — писатели, режиссеры, актеры, которые получали приказы сверху. Это было странно, поскольку можно было сделать вывод, что HUAC предполагал, что крупные продюсеры кино и телевидения не знали о том, какую красную пропаганду они выпускают, что руководители студий и президенты телевидения были подчинены теми, кто стоял ниже по корпоративной лестнице, — на первый взгляд, это маловероятно. Конечно, существовал и тот факт, что первоначальный «черный список» был составлен самими руководителями студий. Это означало, что они охраняли свои организации от неугодных и нелояльных элементов, а значит, их собственная преданность флагу не могла быть поставлена под сомнение.

Но есть и другой, более тонкий факт, который необходимо учитывать при изучении того, почему магнаты индустрии развлечений избежали необходимости отчитываться за свою политику перед такими группами, как HUAC, в то время как наказание было переложено на их наемных работников. Дело в том, что большинство руководителей индустрии переступили невидимую грань, отделявшую «еврея» от «американца», что, в свою очередь, означало христианина. В эпоху HUAC и последовавшего за ней периода маккартизма лучше было быть христианином, чем евреем. На слушаниях часто ссылались на христианского Спасителя. Как будто воины Христа маршировали под американским знаменем, а Россия была антихристом. Хедда Хоппер, хотя, несомненно, невольно, выразила это настроение, назвав Льюиса Майлстоуна «русским», а его жену — «американкой». На первый взгляд, это нелепое различие. Льюис Майлстоун был американским гражданином в таком же самом положении, как и мисс Хоппер. Но Майлстоун не родился американцем. Это был случай «коренной житель» и «иностранец».

Но почему же тогда Льюис Майлстоун был более иностранцем, чем, скажем, уроженец России Луис Б. Майер или Сэмюэль Голдвин? Во-первых, и Майер, и Голдвин пошли дальше. Они не только женились на американках, но и вышли замуж за американцев нееврейского происхождения. Это означало, что они изо всех сил старались быть настоящими американцами, не так ли? Их сердца и их лояльность должны были находиться в правильных местах, в то время как другие, как Льюис Майлстоун, просто использовали свой символический американизм как прикрытие для гнусных и чуждых мыслей, идеологий и поступков. Их гражданство не имело значения. Они находились в Америке, полагала мисс Хоппер, только под каким-то сфабрикованным предлогом, который, вероятно, носил подрывной характер, и только на время. Если они не могут думать и вести себя так же, как все мы, говорила она, то лучше от них избавиться. В своей маленькой статье для колонки сплетен, которая разрушила карьеру Майлстоуна, она по рассеянности написала своего рода некролог для русских евреев Америки, которые не ассимилировались в достаточной степени.

В то же время в 1950-е годы никто не усомнился бы в американской лояльности Ирвинга Берлина, родившегося в России, и это не имело никакого отношения к откровенно патриотическому характеру некоторых наиболее популярных песен Берлина. Он тоже проявил себя, женившись на американке и христианке. Это была молодая нью-йоркская писательница Эллин Маккей, но история ее была не только в этом. Она была внучкой ирландского иммигранта-католика Джона Уильяма Маккея, который в 1840-х годах разбогател на руднике Comstock Lode и стал владельцем двух пятых акций самого богатого в мире золотого и серебряного рудника. Его сын, Кларенс Маккей, отец Эллин, вошел в американскую аристократическую элиту, женился на аристократке Кэтрин Александр Дуэр и стал вести праздную жизнь в Харбор-Пойнте, своем поместье на северном побережье Лонг-Айленда, где в 1924 году Маккеи устроили незабываемый частный ужин и бал для принца Уэльского.

Через год после этого бала в статье для журнала «New Yorker» под названием «Угасающая функция» Эллин Маккей писала: «Современные девушки осознают важность собственной личности и выходят замуж за тех, кого выбирают, удовлетворяя себя. Они не так остро, как их родители, осознают огромную разницу между блестящей парой и мезальянсом».

Спустя год после публикации этих пророческих слов и к немалому огорчению своих родителей-католиков, она доказала, что имела в виду то, что говорила, когда заключила свой мезальянс с молодым русско-еврейским композитором. Бракосочетание Берлина и Маккея вызвало еще больший ажиотаж в прессе, чем брак Стоукса и Пастора, состоявшийся двумя десятилетиями ранее. Но союз Берлиных оказался прочным.

Разумеется, человек не перестает быть евреем, просто выйдя за пределы своей веры, и к 1950-м годам произошло еще более интересное явление.

Дороти Шифф, бывший издатель газеты New York Post, как-то сказала: «Что касается еврейства, то, как писал К. П. Сноу, как только вы достигаете определенного финансового уровня, люди не считают вас никем иным, кроме как богатым». Г-жа Шифф говорила как немецкая еврейка, чей дед, уроженец Франкфурта, легендарный Джейкоб, эмигрировал в Америку в 1865 году. Но к 1950-м годам стало казаться, что российские евреи, эмигрировавшие на целое поколение позже, решили пойти по немецкому пути. Самые богатые восточноевропейцы стали теми, кого их родители, бабушки и дедушки когда-то осуждали в отношении немцев — «только немного евреями». Их еврейство было ограничено рамками их домов, семей и синагог, если таковые имелись. Их публичный фасад был фасадом американцев — успешных, богатых американцев. Если бы Бен Хехт провел свой небольшой опрос трех человек о Дэвиде Селзнике в 1950-х, а не в 1940-х годах, он, возможно, получил бы совсем другой консенсус.

В Голливуде, как мы видели, великие кинопродюсеры испытывали глубокое двойственное отношение к своему еврейству, особенно когда становились богатыми. Под конец жизни Луис Б. Майер, возможно, под влиянием своего друга кардинала Спеллмана, всерьез задумался о переходе в католицизм. Как человек, получавший самую высокую зарплату среди всех в США, он как-то заметил, что считает себя в будущем неплохим кандидатом в святые. Гарри Кон, деспотичный глава Columbia Pictures, вступил в жизнь русским евреем, а вышел из нее римским католиком. Жена-католичка Сэма Голдвина как-то рассказала, что ее муж выразил желание, чтобы они оба стали епископалами. «В конце концов, — сказал он, — Голдвин не похожа на еврейскую фамилию», — что, конечно, и послужило причиной его выбора. Но к 1950-м годам это уже не имело значения. Он был богат.

В мире радио и телевидения этот сознательный несемитский фасад стал, пожалуй, еще более выраженным, как будто новые СМИ решили следовать установкам по десемитизации, заложенным старым Голливудом. Несмотря на то, что залы заседаний советов директоров трех крупнейших телеканалов стали в значительной степени населены потомками российских евреев, перед глазами публики оставались христианские лица Уолтера Кронкайта, Джона Ченслера, Дэвида Бринкли, Чета Хантли, Дэна Рэзера, Роджера Мадда, Гарри Ризонера и Говарда К. Смита. В результате широкая общественность будет воспринимать телевидение не как еврейское предприятие, а просто как богатое.

Между тем, если бы Роуз Пастор Стоукс существовала в 1950-е годы и была бы кинозвездой или сценаристом, она была бы сидячей уткой для такого органа, как Комитет по антиамериканской деятельности при Палате представителей. Она не была богата (она упустила этот шанс). Она была заядлой коммунисткой (основательницей Американской коммунистической партии), хотя ее крестовый поход можно было признать неудачным. Да и антироссийские настроения в США были гораздо сильнее, чем во времена расцвета Роуз. Скорее всего, ее посадили бы в тюрьму, а Хедда Хоппер, возможно, добивалась бы ее депортации.

В конечном счете, конечно, маленький некролог мисс Хоппер для русских евреев, которые не совсем «успели», не был бы воспринят всерьез. Но это было бы своего рода слепым пятном ксенофобии, которое иногда обнаруживали и другие американские неевреи. Евреи были иностранцами, гражданами США или нет.

Вторая жена Джеймса Грэма Фелпса Стоукса, христианка, много лет спустя напишет такой же невинный некролог о Розе и ее «породе». Леттис Сэндс Стоукс, демонстрируя ту же слепую зону и то же непонимание того, чем была Роза, в своей оценке Розы также умудрилась перепутать некоторые факты.

Джеймс Г. Фелпс Стоукс умер в 1960 г., оставаясь членом всех своих престижных клубов — университета, церкви, пилигримов, сыновей американской революции, Общества колониальных войн. К тому времени его вдова могла лишь смутно говорить о роли Роуз в жизни своего покойного мужа. «Я бы хотела с ней познакомиться, — вспоминала она, — потому что, насколько я слышала, она была очень колоритной личностью, красивой, с великолепными рыжими волосами. Но мой Грэм [миссис Стоукс, похоже, делает различие между своим Грэмом и Грэмом Роуз] никогда не любил говорить о ней. Его интересовала работа по расселению, улучшению условий жизни и труда в Нижнем Ист-Сайде, и она тоже. Он восхищался ею и хотел ей помочь. Но он чувствовал, что не может просто дать ей денег, и поэтому, чтобы помочь ей, он женился на ней. Как я понимаю, это не была страстная любовь, как это бывает в большинстве случаев. Это была скорее встреча взглядов, я полагаю. Но потом она заинтересовалась большевистским восстанием, присоединилась к нему и поехала в Россию, чтобы сражаться вместе с ними. [На самом деле Роуз не принимала активного участия в русской революции, хотя впоследствии она посещала Россию, чтобы посмотреть, как работает новый строй]. Вернувшись домой, она попыталась помешать военным действиям и призыву в армию — мой Грэм в то время служил в Четырнадцатом эскадроне Национальной гвардии США — и попала в Форт-Ливенворт. Моему Грэму стоило немалых трудов вытащить ее оттуда». [На самом деле Роуз так и не посадили в тюрьму, и она была освобождена под залог в ожидании апелляции]. Ему было очень тяжело. Каждый раз, когда кто-то из них выходил из дома, его встречали фотографы и репортеры, задававшие вопросы. Она стала полноправной коммунисткой. Мой муж до самой смерти интересовался социальными проблемами, но никогда до такой степени. Он никогда не был радикалом. Они долго жили раздельно, и развод прошел тихо, без скандала. Но это была трагическая история. Она была иностранкой, не привыкшей к нашим порядкам.

18. «ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ТВЕРДЫ»

Для американских евреев в целом, во втором и третьем американских поколениях, возник новый наболевший вопрос о том, какой степени приверженности новому государству Израиль — или неприятия его — от них ожидают. Несомненно, создание Израиля повысило самооценку американских евреев, но это еще не все. Вместе со сдержанным чувством гордости за свою нацию пришла и более отрезвляющая ответственность, ведь теперь от евреев во всем мире требовали или ожидали, что они возьмут на себя критику, если Израиль окажется замешанным в чем-то менее благородном — например, в еврейских террористах, — и возмущались тем, что их несправедливо просят разделить вину за любые ошибки Израиля. Если бы можно было рассчитывать на то, что Израиль всегда прав, это было бы одно. Но это несбыточная надежда для любой страны, новой или старой, и если вдруг Израиль окажется явно неправ, это будет дискредитировать американских евреев? Увы, похоже, что так. Осознание того, что от евреев ждут либо патриотизма, либо извинений, в зависимости от того, как в тот или иной момент воспринимается Израиль в глазах остального мира, порождает еще одну тонкую причину еврейской чувствительности, обидчивости. Если американские евреи уже научились жить в двух сообществах, то Израиль добавил третий вид эмоционального гражданства. Это был большой заказ.

Многие видные американские евреи взяли за правило совершить хотя бы одну символическую поездку в Израиль в знак поддержки новой страны. Дэвид Сарнофф совершил ее летом 1952 г., когда Научный институт Вейцмана вручил ему первую почетную стипендию. В 1957 году Сэм Бронфман передал в дар Израилю Библейский и археологический музей, но посетил страну только через пять лет, когда председательствовал на открытии нового крыла Израильского музея в Иерусалиме, на которое он выделил еще миллион долларов. Но основные его пожертвования остались на североамериканском континенте: Культурный центр Сэйды Бронфман в Монреале и Научный центр Бронфман при колледже Уильямса в Массачусетсе.

Другие, однако, были настроены более неоднозначно. Характерно, что Джек Розенталь, заместитель редактора редакционной полосы газеты New York Times, сказал:

«Я родился в Палестине, но у моих родителей хватило ума быстро уехать оттуда, когда мне было три года. У меня нет никаких воспоминаний об этом, и я никогда туда не возвращался. Я не чувствую никакой эмоциональной привязанности к Израилю — только некое абстрактное любопытство. То же самое я чувствую по отношению к Токио — еще одно место, которое я хотел бы когда-нибудь посетить».

Но по крайней мере один состоятельный американский еврей жаждал мирного убежища в Израиле, и, по иронии судьбы, ему в этом было отказано. Это был Мейер Лански. Лозунг «Америка — люби ее или оставь» был выдвинут некоторыми суперпатриотичными типами в 1960-х годах в ответ на демонстрации «новых левых». Но в случае с Лански, по крайней мере, в отношении правительства США, принцип выглядел так: «Америка — люби ее или оставайся». В прессе и в судах его обвиняли практически во всех отвратительных преступлениях против общества: в торговле наркотиками, проституции, организации номерных и протекционных рэкетов, незаконных азартных играх, краже произведений искусства, вымогательстве и, конечно же, в заказе убийства Бенни Сигела. Его называли главой мафии, мозгом мафии и врагом народа номер один. Правительству удалось добиться депортации в Италию старого друга Лански — Лаки Лучано. Можно было бы предположить, что правительство с не меньшим энтузиазмом отнеслось бы к высылке Лански на какой-нибудь еще более далекий зарубежный берег, тем более что он хотел отправиться туда за свой счет. Но, как ни нелогично, власти Соединенных Штатов, казалось, были полны решимости сохранить американскую угрозу в самой Америке.

Проблема заключалась в том, что федеральное правительство не смогло предъявить Лански ни одного из множества обвинений. И вот, разочаровавшись, оно продолжает попытки.

Куда бы он ни пошел, его везде преследовали федеральные агенты. В своих домах в Нью-Йорке и Флориде он уже привык к периодическим ударам в дверь, крикам «Откройте именем закона», к встречающим офицерам с повестками, вызовами и ордерами на обыск. Его дом так часто подвергался обыскам, что он смирился с этим. Когда он путешествовал, его регулярно досматривали и обыскивали в аэропортах. Когда он попытался отдохнуть в Акапулько, федеральные агенты последовали за ним, вторглись в его гостиничный номер, обыскали его и даже вырезали обшивку его чемоданов в поисках контрабанды. Повсюду прослушивались его телефонные линии, записывались разговоры, так что для любого важного телефонного звонка ему приходилось пользоваться будкой-автоматом. Во время обыска в аэропорту агенты, рывшиеся в его багаже, наткнулись на флакон с белыми таблетками в его туалетном наборе. Они торжествующе закричали: «Наркотики!». Это оказалось лекарство, которое врач прописал ему от язвы желудка, которую Лански, безусловно, заработал за свою карьеру. Лански всегда старался быть приятным и готовым к сотрудничеству во время таких вторжений, но его повседневная жизнь превратилась в испытание, и это сказалось и на его терпении, и на здоровье.

Кроме того, защита от различных исков, предъявляемых ему правительством, не давала покоя его адвокатам и заставляла Лански платить огромные судебные издержки. Но и доходы его были немалыми, и, как показывают бухгалтерские книги, большую их часть он получал от вполне законных долей собственности в различных казино и отелях Лас-Вегаса. Помимо «Фламинго», Лански владел долями практически во всех заведениях на знаменитой улице Стрип, включая «Десерт Инн», «Сэндс», «Стардаст» и «Фримонт». Но почему, спрашивал он, каждое новое легальное предприятие такого человека, как он, неизменно описывается как «проникновение», как будто сам факт легальности в его случае был каким-то подрывным.

Что же касается того, что не попало в книги Лански, то эта информация была надежно заперта в хорошо охраняемом хранилище — мозгу Мейера Лански. Без ключа к нему все попытки найти доказательства правонарушений оказывались тщетными.

Уклонение от уплаты подоходного налога, конечно, было гибелью многих других преступников. Оно стало гибелью Микки Коэна, которого за это преступление приговорили к пятнадцати годам заключения в Алькатрасе, после чего Коэн стал жаловаться, что все его неприятности начались с того момента, когда он начал платить налоги, что стало первым сигналом для правительства о том, что у него вообще есть доход. Лански, однако, всегда скрупулезно платил свои большие налоги с тех больших доходов, о которых он сообщал. Если существовал дополнительный доход, о котором он не сообщал, правительство просто не могло его найти, и это было вопросом догадок. Правительство подозревало наличие больших сумм неучтенного дохода, но не смогло найти ни одного доказательства.

Более того, несмотря на репутацию мастера преступлений, которая теперь преследовала его повсюду, Мейер Лански был осужден за правонарушения лишь однажды. Это произошло в 1953 году, когда Лански был арестован за организацию нелегального игорного казино в гостинице «Arrowhead Inn» в окрестностях Саратога-Спрингс. Он признал свою вину и был приговорен к девяноста дням тюремного заключения — незначительное обвинение и незначительное наказание. Отсидев шестьдесят дней, он был освобожден за примерное поведение. Позже Лански рассказывал трем своим биографам — Деннису Айзенбергу, Ури Дану и Эли Ландау — что в том аресте он винил «неудачное время». В Адирондакских горах существовали игорные заведения — Лански был совладельцем, по крайней мере, еще одного, помимо Arrowhead Inn, и они были популярными туристическими объектами. Но Комитет Кефаувера только что закончил свой доклад об организованной преступности, и, по словам Лански, «я уверен, что причиной внезапных действий полицейских в Саратоге стало то, что губернатор Дьюи приказал провести расследование из-за доклада Кефаувера». Это единственное преступление так и осталось — и остается по сей день — судимостью Мейера Лански.

Конечно, одна из причин, по которой на Мейера Лански трудно было что-то повесить, может быть связана с его внешностью и характером. Подтянутый, миниатюрный парень никак не соответствовал представлению о мастере преступлений. Он не носил ярких галстуков, броских украшений, белых рубашек и костюмов в полоску с широкими лацканами. По внешнему виду он выглядел не более опасным и грозным, чем семейный стоматолог. По манере поведения он был доброжелательным, дедовским. (Микки Коэн был склонен к частым вспышкам гнева и нецензурным выражениям, а его лицо с перебитым носом выглядело так, словно было создано для плаката «Разыскивается» на почте). Он сразу же нравился большинству встречных, в том числе и сотрудникам ФБР, которым было поручено следить за ним и которые иногда, хотя и с некоторым стыдом, позволяли ему угощать их выпивкой или приглашать на ужин в рестораны, где Лански, щедрый на не экстравагантные чаевые, всегда был привилегированным клиентом. В Imperial House в Майами-Бич, где у Лански и его жены был большой и удобный, но не показной кондоминиум, Лански считались идеальными соседями. Более того, его присутствие в доме создавало у других жильцов дополнительное ощущение безопасности. Одна из соседок, знавшая его совсем немного, вспоминает о нем как о «совершенно милом человечке». У «Врага народа номер один» не было заметных пороков. Он не пил, хотя и курил. Он был верным мужем, преданным отцом своих троих детей. Он любил животных и выгуливал свою собаку, крошечную ши-тцу, когда выходил с ней на прогулку, а обычные люди из ФБР стояли в нескольких почтительных шагах позади, ожидая, когда он будет пойман за каким-нибудь преступным деянием.

Его личная жизнь практически не сопровождалась скандалами. Когда в одном из отчетов Бюро дочь Лански Сандру назвали «разведенной жительницей Нью-Йорка сомнительной репутации», Лански был возмущен. Он возразил, что его дочь действительно разведена, и, конечно, это его огорчило, но это не делает ее репутацию «сомнительной». Сандра была законопослушной домохозяйкой, хорошей, добропорядочной еврейской женщиной. Самым близким к скандалу событием в жизни Лански стало убийство в 1977 году одного из их пасынков, Ричарда Шварца, который был застрелен в своей машине за рестораном, принадлежавшим ему во Флориде. Шварц должен был предстать перед судом за предполагаемое убийство молодого человека по имени Крейг Териака четырьмя месяцами ранее, когда в баре между ними разгорелся спор о том, кто будет оплачивать чек, и Шварц достал пистолет и выстрелил Териаке в грудь.

Пресса, используя еврейские и итальянские имена, назвала убийство Шварца гангстерской местью, а отца Териаки — членом мафии. Возможно, так оно и было, но у Лански было другое объяснение. «Видите ли, Ричард слишком много пил. Он действительно был алкоголиком, а носить оружие в нетрезвом состоянии — это безумие, не говоря уже о том, что у него была лицензия. За несколько месяцев до смерти он стал часто размахивать пистолетом. Я думаю, оно случайно выстрелило и убило человека, с которым он пил. У Ричарда было четверо детей — один из них, кстати, провел два года в кибуце в Израиле. Я уверен, что его смерть не была местью мафии. Скорее всего, это было самоубийство, обычная семейная трагедия».

К 1970 году Лански начал уставать от постоянной слежки, которую за ним вело правительство. Ему было 68 лет, сердце давало о себе знать, да и язва желудка не давала покоя. На протяжении многих лет он был очень щедр к Израилю — не только личными пожертвованиями, но и тем, что регулярно предоставлял свои отели и казино в Лас-Вегасе для проведения митингов Bonds for Israel. Израиль продолжал предлагать себя в качестве страны-убежища для евреев любой национальности. Там были похоронены дедушка и бабушка Лански. Он решил, что именно туда он и его жена поедут, чтобы спокойно дожить свои последние годы. Хотя правительство США все еще безрезультатно выдвигало против него различные обвинения, Лански начал опасаться, что его удача на исходе. Он был убежден, что, если он останется в США, ФБР найдет тот или иной способ упрятать его за решетку. Он начал считать себя, справедливо или нет, жертвой антисемитизма — и это действительно было так, поскольку в ряде отчетов ФБР о его деятельности он упоминался как часть «еврейского элемента» в организованной преступности. Лански подал заявление на получение израильской туристической визы, получил ее и вместе с женой вылетел в Тель-Авив, где планировал подать заявление на получение израильского гражданства. Срок действия визы составлял два года.

Лански провел два туристических года в Израиле, дергая за все ниточки, используя все возможные контакты и связи, чтобы получить гражданство. Он даже попросил своего друга, который был в хороших отношениях с Голдой Меир, передать его дело непосредственно премьер-министру. Госпожа Меир отнеслась к нему с пониманием и согласилась с тем, что обвинение в азартных играх, за которое Лански был осужден, было, безусловно, незначительным. Но она отказалась брать на себя обязательства. В 1950 году в первоначальное приглашение, адресованное всем евреям, была внесена досадная поправка, запрещающая въезд «нежелательным» евреям. ФБР настояло на том, чтобы именно в эту категорию израильтяне поместили Лански, дабы его можно было вернуть в США для предъявления различных обвинений, которые его ожидали.

В итоге, как пишут его биографы, Лански стал разменной монетой в международном маневре, разыгрывавшемся между Израилем и США. Шестидневная война закончилась, но Россия начала продавать ракеты египтянам, и госпожа Меир была обеспокоена наращиванием вооружений на Синае. Франция, тем временем, отказалась продавать Израилю реактивные самолеты «Мираж», которые так помогли ему в войне. Однако в ближайшее время должна была быть заключена сделка с Вашингтоном, в рамках которой Израиль мог бы приобрести несколько истребителей-бомбардировщиков Phantom 1140-E. ФБР было настолько решительно настроено вернуть Мейера Лански в свою юрисдикцию, что, хотя это и казалось невероятным, частью цены Вашингтона за самолеты было возвращение Мейера Лански. Израиль был предупрежден, что если он предоставит Лански убежище, то самолеты могут быть не получены. А Голда Меир хотела получить свои истребители больше, чем помочь Мейеру Лански.

В ноябре 1972 г., за несколько дней до истечения срока действия визы, Лански понял, что его дело безнадежно. Если он не нужен Израилю, решил он, то покинет страну добровольно. Вооружившись пачкой авиабилетов и въездными визами в ряд южноамериканских стран, которые, как он надеялся, могут его принять, он направился в аэропорт Тель-Авива. Однако не успел он пройти паспортный контроль, как к нему присоединились агенты ФБР, которые отправились за ним в зигзагообразное путешествие через полмира — в Женеву, Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айрес, Парагвай, где на каждой остановке ему отказывали во въезде, несмотря на действительные документы. Последней надеждой была Панама, куда у него также была виза. Увы, во въезде в Панаму ему было отказано. ФБР хорошо выполнило свою предварительную работу. Следующей остановкой был Майами.

Ирония судьбы заключалась в том, что за последующее десятилетие ни по одному из дел, возбужденных против него правительством, оно не смогло добиться обвинительного приговора. Миллионы долларов американских налогоплательщиков были потрачены на то, чтобы дело за делом прекращалось за недостаточностью улик. И вот, в конце концов, официально признанный невиновным во всех своих преступлениях, Лански был отпущен доживать свой век на пенсии в Imperial House, ему запретили покидать страну, аннулировали паспорт, запретили выезжать в Израиль — и человек, который, возможно, был самым успешным преступником в истории Америки, был приговорен к пожизненному заключению в Майами-Бич. К моменту своего вынужденного возвращения Лански относился с горечью и философией. «Такова жизнь, — сказал он журналистам. — В моем возрасте уже поздно беспокоиться. Что будет, то будет. У еврея в этом мире мало шансов». Он умер в Майами в январе 1983 года в возрасте 81 года.

Когда Лански однажды спросили, что он считает своим главным подвигом, он не назвал ни своих бутлегерских миллионов, ни своего вклада в Израиль и его войну за независимость, ни даже своей необыкновенной способности не попадать в федеральные тюрьмы. Он не упомянул о своем умении в бизнесе, где жизнь часто обрывалась исключительно рано, оставаться в живых до глубокой старости. Не упоминал он и о своем сыне, выпускнике Вест-Пойнта, и о дочери, матроне из пригорода, и о своих законопослушных внуках. Напротив, он считал, что самым значительным его вкладом было нанесение ударов по социальному антисемитизму в Америке. «Мы с Багси никогда не могли терпеть лицемерия, — рассказывал он своим биографам. — Люди приходили в наши казино, играли в азартные игры, а потом возвращались в Вашингтон или Нью-Йорк и произносили благочестивые речи о том, как аморальны азартные игры. Но они не произносили речей о том, что, на мой взгляд, было гораздо хуже. Когда мы начинали свою деятельность, большая часть Флориды и многие курорты в других частях страны были недоступны для евреев. До Второй мировой войны евреям запрещалось заходить в некоторые отели, казино и жилые дома. Наши казино были приятными местами и открытыми для всех. Евреи, христиане, арабы — любой мог прийти и поиграть».

Сидя в сине-белой гостиной квартиры Imperial House с видом на Майами-Бич, вдова Мейера Лански, которую все в доме ласково называют Тедди, вспоминает о своем муже. В свои семьдесят с небольшим лет она сидит в окружении коллекции хрустальных изделий Lalique и Steuben — предмета ее особого увлечения. Книги по стеклу Lalique украшают журнальный столик со стеклянной столешницей. Тедди Лански считает, что ее покойный муж был, возможно, по понятным причинам, неправильно понят публикой и сильно опошлен прессой. «Большинство из того, что о нем писали, было выдумкой, — говорит она своему гостю, — в том числе и то, насколько он был богат. Сотни миллионов! Из какой шляпы они вытаскивают такие цифры? Одна из его бед заключалась в том, что он раздавал деньги всем, кто просил». Наверное, моя жизнь с Мейером казалась сложной, но она не была сложной для меня, потому что я любила этого человека. Однажды, когда я возвращалась из Европы, одна женщина-репортер, кажется, с CBS, сунула мне в лицо микрофон и спросила, каково это — быть крестной матерью. Боюсь, что я поступила очень не по-женски».

Тедди Лански показывает гостье свою ультрасовременную кухню. Одно из ее увлечений — кулинария, и друзья призывают ее написать кулинарную книгу. Когда жил ее сын, они с невесткой делали всю выпечку для ресторана The Inside, которым управлял Ричард Шварц, и г-жа Лански до сих пор поставляет выпечку в это заведение. Еще одно ее хобби — садоводство, и в квартире также растет множество пышных тропических растений. «И все же ко мне приходят люди, которые хотят поговорить об «Murder Incorporated», — говорит она. — Это было еще одно изобретение средств массовой информации. Одна из причин, по которой правительство не смогло довести до ума ни одно из своих дел против него, заключалась в том, что он говорил правду. В одном случае меня вызвали в качестве свидетеля, и правительство проиграло дело только потому, что я сказала правду». Она достает фотографию своего покойного мужа, сделанную, когда ему было за пятьдесят, и говорит: «Скажите мне, что вы видите в этом лице?». Затем она отвечает сама. «Характер. Силу характера. Честность. Он не был большим болтуном, но обладал сухим, спокойным умом. Он был из тех людей, которые могут находиться в комнате, полной людей, все разговаривают, а Мейер говорит что-то, и все замолкают, чтобы послушать, что он скажет. Можно было услышать, как падает булавка. Да, он был маленьким человеком — маленького роста. Но он был и большим человеком — большим во всех других смыслах. Обижался ли он на то, как с ним обошлось правительство? Никогда! Это все было политикой, понимаете. Он это понимал и прощал».

Из четырех детей Сэма Бронфмана «артистической» была младшая из двух его дочерей, Филлис. Она окончила Вассарский университет по специальности «история» и была недолго замужем за обходительным финансистом европейского происхождения по имени Жан Ламберт. Но к началу 1950-х годов, когда ее старшая сестра, баронесса де Гинцбург, активно пробивала себе место в парижском высшем обществе, Филлис Бронфман Ламберт была одинокой разведенной женщиной, живущей в скромном ателье на Левом берегу и изучающей живопись и скульптуру. Минда де Гинцбург стала завсегдатаем показов французских кутюрье, но униформой Филлис была пара плотницких комбинезонов с нагрудником и потертые кроссовки. Ее отец беспокоился, что она превращается в богатого битника-эмигранта.

В 1954 году, чтобы дать ей занятие, а также по другой причине, отец прислал Филлис архитектурный проект нового здания штаб-квартиры Seagram's, которое он планировал возвести на приобретенном им участке по адресу Парк-авеню, 375, напротив элитного нью-йоркского клуба «Racquet and Tennis Club», и спросил, что она думает об этих чертежах.

Филлис с радостью согласилась. По ее мнению, проект нового здания был просто ужасен, и она написала отцу пространную критику, объясняя, почему она так считает. Впечатленный, отец поручил ей разработку проекта нового здания, и в течение следующих трех лет Филлис работала на полную ставку.

Она изучала современных архитекторов, посещала их мастерские, брала у них интервью, изучала их макеты и эскизы, исследовала их здания. Она консультировалась с руководителями музеев и специалистами по градостроительству, перелистывала тома архитектурных книг и журналов. Она записалась на курсы в Йельскую школу архитектуры. В конце концов она решила, что проект нового офисного здания ее отца должен разрабатывать только один человек — сам мастер, Людвиг Мис ван дер Роэ. Ван дер Роэ согласился, и ему была предоставлена свобода действий при реализации проекта стоимостью сорок один миллион долларов. Господин Сэм поставил лишь одно условие — «сделать это здание венцом как вашей, так и моей жизни». Небольшая заминка возникла, когда выяснилось, что знаменитый Мис, находившийся на пике своей карьеры в возрасте 68 лет, не имел лицензии на архитектурную практику в штате Нью-Йорк. Он был полностью самоучкой, даже не посещал среднюю школу, но для получения необходимых разрешений на строительство архитектор должен был получить лицензию, а для ее получения Людвигу Мису ван дер Роэ необходимо было сдать экзамен, как обычному государственному служащему. Великий человек с трудом согласился выполнить это унизительное бюрократическое условие. Но проблема была решена благодаря Филлис — нью-йоркский архитектор Филипп Джонсон был назначен соавтором Миса.

Когда в 1957 г. башня Seagram из бронзы и стекла открыла свои двери, она была названа художественными и архитектурными критиками всего мира не только венцом карьеры Мис ван дер Роэ, но и венцом Нью-Йорка и, возможно, одним из самых поразительно красивых офисных зданий в мире. Пышное — даже расточительное, с экономической точки зрения, — здание отделено от огромной общественной площади из мрамора и розового гранита, привлекательной благодаря нескольким фонтанирующим отражающим бассейнам. Через большую часть главного этажа, которую менее щедрый проектировщик отдал бы под магазины и другие коммерческие помещения, проходит эффектный ресторан Four Seasons длиной в квартал. Были и неожиданные преимущества дизайна. Опять же под руководством Филлис, которая занималась деталями интерьера, включая мебель, окна ресторана, выходящие на улицу и площадь, были увешаны тысячами ярдов бронзовых и золотых часовых цепочек, петлеобразными фестонами, создающими эффект австрийских теней. Когда включали систему циркуляции воздуха, обнаруживалось, что при этом ярусы цепей дрожат и переливаются в вечном движении, что вызывало восторг как в самом ресторане, так и у прохожих на улице. «Это здание, — с гордостью заявил Эдгар Бронфман, ставший в том году президентом компании «Джозеф Э. Сигрэм и сыновья», — является нашим величайшим рекламным и пиар-средством. Оно раз и навсегда утвердило нас во всем мире как людей солидных и заботящихся о качестве».

Да, в каком-то смысле так оно и было, хотя Эдгар Бронфман, казалось, все еще лип к паутине рвачества и скандалов, которая прилипла к семье и ее бизнесу еще со времен сухого закона и бутлегерства. Кто-то мог бы возразить, что, видимо, в характере семьи Бронфман есть что-то такое, что постоянно дает ей повод для нежелательных заголовков, и с каждым новым заголовком какой-нибудь дотошный репортер возвращается к нераскрытому убийству Пола Матоффа в 1922 году. Например, в 1965 г. партнеры бывшего мужа Филлис Ламберт оказались вовлечены в сложнейшие сделки, которые завершились банкротством корпорации «Atlantic Acceptance Corporation» стоимостью семьдесят пять миллионов долларов, которую помог организовать Жан Ламберт. К тому времени они с Филлис были в разводе уже более десяти лет, и сам Ламберт был отстранен от причастности к этому банкротству, однако известно, что стартовым капиталом в его предприятиях был миллионный кредит, полученный Ламбертом от своей супруги.

Были в жизни Эдгара Бронфмана и события, которые пурист, вероятно, не стал бы рассматривать как поступки «солидных людей», к которым стремился Эдгар. Как и его отец, Эдгар Бронфман отличался вспыльчивым характером и нередко носил на плече нечто большее, чем просто мелкую стружку. В колледже Уильямса, куда он поступил в 1950 г., Эдгар был привлекательным и любимым первокурсником, и большинство его однокурсников даже не подозревали, — поскольку у Эдгара было очень мало денег на расходы, — что его семья состоятельна. На самом деле, чтобы заработать дополнительные деньги на булавки, Эдгар работал кэдди на поле для гольфа в Уильямстауне. Однако, впечатление о нем резко изменилось, когда в университетский городок приехали его родители, чтобы забрать сына домой на рождественские каникулы в «Роллсе» с шофером и лакеем, а на заднем сиденье был расстелен норковый плед. После этого бар в доме братства Эдгара «Delta Phi» стал щедро снабжаться продукцией Seagram, любезно предоставленной мистером Сэмом.

Никто точно не знает, что послужило причиной взрыва Эдгара на первом курсе в 1949 году. Ходили слухи, что один из его братьев по братству сделал антисемитское замечание (что маловероятно, поскольку Delta Phi была преимущественно еврейским братством) или комментарий типа: «Мы приняли тебя только потому, что твой отец дает нам выпивку». В любом случае, Эдгар ответил на это тем, что поздно ночью проехался на мотоцикле не только по окрестностям, но и по комнатам братства, причинив значительный ущерб и нарушив спокойствие студенческого городка Новой Англии. На следующее утро его попросили уехать. Мистер Сэм попытался вмешаться, обратившись к Джеймсу А. Линену, который в то время был издателем журнала «Time» и попечителем Уильямса. Вмешательство Линена спасло Эдгара от официального исключения, но было решено, что он продолжит образование в Университете Макгилла, где в 1951 г. ему была присвоена ученая степень. Несколько лет спустя его подарок Уильямсу в виде научного центра имени Бронфмана стоимостью 3,5 млн. долл. был воспринят как его мирное предложение школе.

К началу 1970-х годов брак Эдгара с бывшей Энн Лоеб был не очень удачным. Но со времени своей выходки в колледже, за исключением одного-двух вызывающих жестов, Эдгар оставался под большим влиянием отца. Когда речь заходила о разводе, отец и слышать не хотел об этом. Он возлагал на Эдгара все свои династические надежды. Эдгар и Энн Бронфман произвели на свет пятерых прекрасных детей, четверо из которых были сыновьями. Кроме того, одного развода в семье было достаточно. «Я устроил все гораздо лучше, чем Ротшильды», — сказал однажды Сэм. «Они разделили детей. А я держу их вместе». Под этим он подразумевал, что деньги и власть в семье он держал строго по своей прямой линии. Его братьям и их детям были позволены лишь остатки.

Но патриарх старел, болел и терял хватку. К 1970 году даже он знал, что умирает от рака. Он умер летом 1971 г., так и не получив рыцарского звания, оставшись чужим как для американских, так и для канадских общественных институтов, в которые он пытался влиться всю свою жизнь.

Мантия перешла к Эдгару, которому тогда было сорок два года. В ответ на это он почти сразу же стал поступать так, как это обычно не свойственно «людям солидным». Но тогда он, несомненно, считал, что заслужил свою репутацию и теперь, когда он сам себе хозяин, имеет право пользоваться всеми привилегиями, которые полагаются при руководстве большим семейным бизнесом.

Однако на первом месте у него были личные приоритеты. Он немедленно принял меры к разводу с женой, и в 1973 г. брак был расторгнут. Вскоре после этого его имя сенсационно появилось в газетах. Он был помолвлен с красивой, белокурой двадцативосьмилетней титулованной англичанкой леди Каролин Тауншенд. Леди Каролин описывалась как потомок виконта Тауншенда из Рэйнхэма, который в 1730 г. ввел в Англии научное веерное пастбище, кормя свой скот репой в зимние месяцы, за что и получил прозвище «Тауншенд с репой». Леди Каролин уже была замужем и развелась, а с Эдгаром они были знакомы с 1968 года, когда она поступила на работу в лондонский офис компании Seagram.

Добрачное соглашение Эдгара с Ее Сиятельством, которая объяснила, что любит финансовую безопасность, было щедрым и широко разрекламированным. Она получала 1 000 000 долларов наличными, на ее имя оформлялось право собственности на загородное поместье Эдгара в округе Вестчестер, ей разрешалось выбрать ювелирные украшения на сумму 115 000 долларов, а в дополнение ко всем расходам на ведение домашнего хозяйства она получала пособие в размере 4 000 долларов в месяц в качестве личных карманных денег, которые она могла тратить по своему усмотрению. Пышная свадьба состоялась в декабре 1973 года в нью-йоркском отеле Saint Regis. Однако, как свидетельствуют судебные показания, последовавшие вскоре после этого, свадьба была не столь веселой.

В брачную ночь леди Каролин изгнала Эдгара из своей квартиры на Манхэттене и отказалась лечь с ним на брачное ложе. Эта ситуация, по словам Эдгара, продолжалась и во время медового месяца в Акапулько. Получив отказ, Эдгар обратился в суд с иском к леди Каролин о расторжении брачного договора. Свидетельские показания были, мягко говоря, пикантными. По словам леди Каролин, в Акапулько Эдгар прямо сказал о своих желаниях, что, по мнению леди Каролин, был не очень-то джентльменский и романтический подход. «Я сказала Эдгару, что он не очень ласков со мной», — заявила она. Эдгар отрицал это и, в свою очередь, утверждал, что его невеста «испытывает неприязнь к сексу после свадьбы», добавляя, что в период ухаживания она не проявляла подобных сексуальных запретов. Создавалось впечатление, что леди Каролин потеряла интерес к сексу сразу же после подписания брачного контракта. В итоге суд встал на сторону Эдгара, и леди Каролин было предписано вернуть миллион, завещание и драгоценности. Эдгар согласился на алименты в размере сорока тысяч долларов в год в течение одиннадцати лет. Естественно, нашлись люди, которые выразили удивление тем, что молодой президент Seagram's обратился в суд, чтобы так публично афишировать свою сексуальную жизнь, но, как объяснил Эдгар, «я ненавижу, когда меня имеют».

Следующая сенсация Бронфмана произошла спустя всего год, летом 1975 года. Его двадцатитрехлетний сын, Сэмюэль Бронфман II, покинул вечером семейное поместье в Вестчестере, чтобы навестить друзей, а через несколько часов позвонил дворецкому и сказал: «Позвоните моему отцу. Меня похитили!». В течение нескольких последующих дней поместье Бронфманов было центром штурма, где бешено сновали полицейские машины, вертолеты и агенты ФБР, а сотни газетных репортеров расположились лагерем у ворот. В конце концов было получено требование о выкупе — 4,5 млн. долларов в двадцатидолларовых купюрах, что стало самым крупным выкупом за всю историю похищений в Америке. Собрать деньги, по словам Эдгара Бронфмана, не составит труда. Проблема заключалась в логистике, поскольку такой объем денег в мелких купюрах заполнил бы четырнадцать чемоданов обычного размера. В итоге сумма выкупа была уменьшена вдвое — до 2,3 млн. долларов, и августовской ночью Эдгар передал эту сумму, упакованную в два больших мусорных пакета, одинокой фигуре у нью-йоркского моста Квинсборо, которая быстро уехала с деньгами. На следующий день, получив сигнал от водителя лимузина по имени Доминик Бирн, который участвовал в схеме, но струсил, полиция обнаружила молодого Сэма, связанного и с завязанными глазами, в бруклинской квартире пожарного по имени Мел Патрик Линч. Юноша не пострадал.

В ходе последовавшего затем длительного судебного разбирательства история становилась все более причудливой и странной. Линч утверждал, что впервые познакомился с молодым Бронфманом в гей-баре на Манхэттене и что они стали гомосексуальными любовниками. Вместе, при содействии Бирна, они придумали схему похищения, чтобы получить деньги от отца юного Сэма. Юный Сэм горячо отрицал это и утверждал, что провел все дни в квартире Линча, привязанный веревкой к стулу, не в силах пошевелиться и в страхе за свою жизнь. Однако эта история стала казаться не совсем правдоподобной, когда один из присяжных попросил осмотреть веревку, которой был связан Сэм, рост которого составлял метр восемьдесят три. Когда присяжный взял веревку в руки, она распалась в нескольких местах. Почему же Сэм, оставленный на несколько дней в одиночестве, не смог освободиться? Кроме того, вызывало недоумение записанное на пленку послание юного Сэма отцу, в котором Эдгар умолял его как можно скорее заплатить выкуп. В конце этой мольбы было слышно, как юноша повернулся к своим похитителям и сказал обычным тоном: «Подождите, я еще раз». В итоге присяжные оправдали Линча и Бирна по обвинению в похищении, но признали их виновными по менее тяжкому обвинению — в попытке вымогательства.

Сразу же после суда Эдгар и молодой Сэм провели гневную пресс-конференцию в Seagram Building, на которой они защищали честь молодого Сэма, его гетеросексуальность, отсутствие мотива — у него и так были все деньги в мире, отметил молодой Сэм, — и осуждали всех, кто имел отношение к процессу: судью, присяжных, полицию, ФБР и, для пущей убедительности, саму прессу.

Через три дня история с похищением Бронфмана завершилась с оттенком мыльной оперы — торжественной свадьбой Эдгара Бронфмана с мисс Джорджианой Эйлин Вебб в Вестчестере. Как и предыдущая миссис Бронфман, она была моложе своего мужа — всего на два года старше юного Сэма — и англичанкой, хотя ее происхождение несколько отличалось от происхождения леди Кэролин Тауншенд. Ее отец держал паб в Финчингфилде, к северо-востоку от Лондона, где невеста работала буфетчицей. Паб назывался «Ye Olde Nosebag», и пресса с удовольствием писала о том, что «ликерный барон женится на буфетчице». Новоиспеченная миссис Бронфман объявила о своем намерении перейти в иудаизм, чтобы порадовать мужа. Тем временем кому-то стало известно, что поместье старого мистера Сэма Бронфмана в Тарритауне было продано и превращено в американскую штаб-квартиру преподобного Сун Мён Муна.

Вскоре после этого молодой Сэм Бронфман женился на еврейской девушке по имени Мелани Манн.

В то время как личная жизнь семьи Бронфманов приобретала атмосферу цирка с тремя кольцами, Эдгар Бронфман также демонстрировал способность попадать в заголовки финансовых газет. Он всегда был неравнодушен к сцене, и в 1960-х годах, вопреки желанию отца, объединил усилия с продюсером Стюартом Остроу для создания компании Sagittarius Productions, в которую вошли мюзиклы «1776», «Яблоня» и «Пиппин», а также несколько более забытых провалов. Затем, в 1967 г., Эдгар решил купить Metro-Goldwyn-Mayer — еще одно решение, против которого категорически возражал его отец. После того как компания Seagram's выложила около сорока миллионов долларов за попытку поглощения, мистер Сэм нервно отозвал сына в сторону и сказал: «Скажи мне, Эдгар, мы покупаем все эти акции MGM только для того, чтобы ты мог переспать?». На что Эдгар беззаботно ответил: «О, нет, папа. Секс не стоит сорока миллионов долларов». Хотя Эдгару и удалось на короткое время войти в совет директоров MGM, поглощение в конечном итоге провалилось, и сколько компания потеряла в результате этого, так и не было известно, хотя финансовая пресса называла цифру в районе десяти миллионов долларов.

К 1981 г. Сэма Бронфмана уже не было в живых, и именно в этом году Эдгар решил совершить еще одну гигантскую авантюру, оказавшись в центре одной из величайших битв за поглощение корпораций того года. Компания Seagram's, как оказалось, располагала нехилой суммой в 3,7 млрд. долл. Целью Эдгара стала небольшая, но очень прибыльная нефтяная компания Conoco. Другой гигантской корпорацией, которая также положила глаз на Conoco, была компания DuPont из штата Делавэр. В ходе последовавшей за этим битвы гигантов Seagram приобрела двадцать семь процентов акций Conoco, после чего DuPont удалось переиграть ее. Но поединок закончился примерно вничью, и Эдгар не был совсем недоволен таким исходом. Потери Seagram также не были такими, как в случае с MGM. В результате конвертации акций Conoco в акции DuPont, последовавшей за приобретением, Seagram стала владеть двадцатью процентами акций DuPont — больше, чем кто-либо из членов семьи дюПон[32] , и этого оказалось достаточно, чтобы Эдгар Бронфман вошел в совет директоров DuPont.

Сегодня Эдгар Бронфман продолжает плыть по течению в самых рискованных финансовых водах, воспринимая свои победы и поражения с той же почти наглой элегантностью. Как и его отец, который однажды сказал, что величайшим изобретением человечества было не колесо, а процент, Эдгар является автором часто цитируемой эпиграммы о деньгах: «Превратить сто долларов в сто десять долларов — это труд. Превратить сто миллионов в сто десять миллионов — это неизбежность». Так богатые становятся еще богаче. Во время борьбы с Conoco, когда все эти деньги Seagram прожигали дыры в его карманах, он сказал журналисту, что задал себе вопрос: «Как бы поступил мой отец?». И тут же сам ответил на свой вопрос: «Черт возьми, у него никогда не было трех с половиной миллиардов!»

19. ИЗ ПОЛЬШИ К ПОЛО

Несмотря на то, что они были благословлены — или прокляты, в зависимости от того, как на это смотреть — необычайным долголетием, основоположники российско-еврейских магнатов, люди, которые, как говорили, прошли путь от Польши до поло за одно поколение, уходили один за другим. В январе 1973 года Адольф Зукор сидел в номере люкс отеля Beverly Hilton в Лос-Анджелесе и ждал, когда спустится вниз, чтобы принять участие в торжественном ужине, который устраивала компания Paramount Pictures в честь столетия своего основателя. На вечеринку не жалели средств: семьдесят ящиков лепестков роз, тридцать штук воздушных шаров и праздничный торт высотой четырнадцать футов, сделанный, как и положено, из фанеры, покрытой глазурью.

Понятно, что в ходе многомесячной подготовки и планирования этого мероприятия, когда на нем должны были присутствовать такие люди, как Джек Бенни и Мэри Ливингстон, Энн Бакстер, Лив Ульман, Джимми Стюарт, Барбара Стэнвик и Бетт Дэвис, у совета директоров Paramount возникли опасения, что пожилой почетный гость может не дожить до своего столетнего юбилея. А наверху, в своем номере, господин Зукор был зол. Хотя он двигался медленно, но был в состоянии без посторонней помощи добраться два-три раза в неделю от своей машины до карточного зала загородного клуба Хиллкрест, где, хотя сам он уже не играл, ему нравилось наблюдать за игрой своих друзей в бридж и время от времени негромко переговариваться. Его здоровье было в порядке, утверждал он. Но теперь, из предосторожности, люди, управлявшие его компанией, настаивали на том, чтобы он выехал на сцену в инвалидном кресле, как инвалид. Более того, чтобы он не перевозбудился, его выход должен был быть отложен до того момента, когда на сцену вынесут огромный торт. За остальным праздничным действом Зукор должен был наблюдать по закрытому телевизионному экрану. В ярости он наблюдал за тем, как его гости потягивают коктейли и иным образом развлекаются в бальном зале внизу. Наконец, Адольф Зукор не выдержал. Стукнув тростью по полу, он воскликнул: «Черт побери, если я должен быть звездой этого шоу, я не собираюсь проводить все свое время в ожидании в кулисах! Снимите меня!» Его сняли. Он умер через четыре года, в возрасте ста четырех лет.

А тем временем на смену старому пришло новое русско-еврейское поколение, которое в конечном итоге затмило достижения стариков. Дерзкие и молодые, амбициозные и смелые, готовые попытать счастья, не все эти новые предприниматели были наследниками огромных семейных состояний, как Эдгар Бронфман. Некоторые начинали, как и их предшественники, с нуля, не имея ничего, кроме яркой идеи и азартной жилки. И снова целью была ассимиляция, и, как выяснило старшее поколение, ассимиляция предполагала сначала финансовый успех, а затем, как надеялись, некоторое социальное признание со стороны американского истеблишмента. Но в случае с молодым поколением ассимиляция вновь оказалась обоюдоострым мечом, связанным с эмоциональным выбором того, сколько еврейства сохранить и от чего отказаться на пути к восходящей мобильности. Иногда для того, чтобы ассимилироваться в новой культуре или новом экономическом слое, необходимо полностью отречься от старого, и при этом можно потерять нечто ценное — ощущение того, кто ты есть на самом деле, откуда пришел. Ведь ассимилировать — значит сделать себя похожим, приспособиться, вписаться в окружающую среду, принять ее тон, стиль и окраску. Но каковы границы ассимиляции? В какой момент ассимилянт становится отступником? В какой момент ассимилянт прощается, например, со своими бабушками и дедушками или даже с родителями? На эти вопросы в 1970-е годы затруднялись ответить многие молодые и успешные американские евреи русского происхождения.

Ральф Лорен (Ralph Lauren), например, предпочел бы говорить о своем значительном успехе в качестве дизайнера, а не о том, является он евреем или нет. «Мне так надоело, что меня описывают как бедного еврейского мальчика из Бронкса, который добился успеха, — говорит он. — Да, я родился в Бронксе, но в хорошей части, в западном Бронксе, в районе Мосхолу Парквей, недалеко от Ривердейла, и у меня было замечательное детство. Мои родители не были богаты, но и не были бедны». Его отец был художником, специализировавшимся на фальш-буа и фальш-марбре, и иногда делал фрески в промышленных масштабах. «И мне надоело слушать о том, как я изменил свою фамилию. Фамилия была Лифшиц. Знаете, каково это — расти в Нью-Йорке с такой фамилией? В ней есть слово «дерьмо». И я не менял фамилию. Это мой старший брат предложил, когда мне было шестнадцать. Мы все поменялись. Тем не менее, — добавляет он, — мне говорили, что фамилия Лифшиц — очень уважаемая в России»[33].

После окончания Сити-колледжа, где он специализировался на бизнесе, который он ненавидел — «моя мама хотела, чтобы я стал врачом, юристом или хотя бы бухгалтером», — он работал клерком в различных нью-йоркских магазинах, в том числе в Brooks Brothers, где ему удавалось покупать одежду классического стиля со скидкой.

В то же время, будучи младшим из трех мальчиков в семье, Ральф Лорен часто получал одежду из рук в руки. И хотя иногда эти наряды выходили из моды, Лорен научился извлекать из этого максимальную пользу. Например, старому пиджаку Norfolk с поясом можно было с помощью поднятого воротника и яркого шарфа придать элегантный вид. Плиссированные брюки, возможно, уже стали немодными, но при правильно подобранном ремне, обуви, рубашке и других аксессуарах молодой Ральф Лорен, — с его аккуратно подстриженными темными волосами, голубыми глазами, идеальными зубами и стройным телосложением, — мог придать им спортивный и сексуальный вид. Девушки, в частности, стали говорить ему, что им нравится, как он одевается, потому что он выглядит «по-другому». Все это происходило в конце 1950-х годов. В то время как его современники носили кожаные куртки, водили мотоциклы и слушали рок-музыку, Лорен придерживался более ранних традиций — 1920-х годов, «Великого Гэтсби» и «Лиги плюща». Он уже тогда, как и Хелена Рубинштейн поколением раньше, показал себя умным адаптатором — мастером сопоставления и пастиша, берущим старые стили из американского прошлого, английской деревенской и охотничьей моды и придающим им новое звучание.

Его первой работой на производстве стала компания «Beau Brummel Ties», выпускавшая недорогие застегивающиеся галстуки-бабочки. Лорен, кумирами моды которого были такие звезды старинного кино, как Фред Астер, Дуглас Фэрбенкс-младший и Кэри Грант, а также такие общественные деятели, как Джон Лодж, Джон Ф. Кеннеди и герцог Виндзорский, спросил у компании Beau Brummel, не разрешат ли они ему поэкспериментировать с маркетингом широких галстуков, таких, какими прославился герцог Виндзорский. Бо Бруммель согласился, и однажды Лорен и его брат Джерри до поздней ночи сидели за кухонным столом, обдумывая идеи для названий. «Мы хотели, чтобы в них звучало что-то твидовое, спортивное, элегантное, английское, дорогое», — говорит Лорен. Выбор имен стал сужаться до имен, связанных со спортом. Крикет, регби, охота на лис и стрельба по перепелам были рассмотрены и отвергнуты. Наконец, Джерри Лорен предложил поло — самый элитный, дорогой, эксклюзивный вид международного спорта в мире. Поначалу продажи линии галстуков Ralph Lauren's Polo шли плохо. Тогда в моде были узкие галстуки, а его галстук был шириной целых четыре дюйма. На своем подержанном спортивном автомобиле Morgan с широким кожаным ремнем через капот на манер старого MG Лорен разъезжал по северному побережью Лонг-Айленда с галстуками в чемодане, пытаясь убедить владельцев магазинов, что именно такие галстуки носил бы Джей Гэтсби. Затем в поле зрения появился магазин Bloomingdale's с небольшим заказом. Не успели галстуки Polo появиться на витрине, как их уже расхватали.

Ральф Лорен первым признает, что в то время галстуки шириной четыре дюйма не совсем соответствовали господствовавшей тогда моде на мужскую одежду. «Я видел, что к галстукам нужны рубашки и костюмы», — говорит он. Но он также не был настоящим дизайнером. Его способности к рисованию были в лучшем случае дилетантскими. Он ничего не знал о размерах одежды. Он не умел шить и даже не мог подшить подол. Ему нужен был человек, который воплотил бы его идеи в жизнь. Но Beau Brummel, консервативная, старомодная фирма, не желала выходить за рамки производства шейных платков. И вот в 1969 г., все еще работая в ящике стола — «не в офисе, а в ящике» — в нью-йоркском квартале одежды, Лорен обратился к Норману Хилтону, известному производителю мужской одежды, с идеей выпустить полную линию мужской одежды под маркой Polo. В ответ Хилтон предложил Лорену кредит в размере пятидесяти тысяч долларов и партнерство в бизнесе.

Расставание с Бо Бруммелем было дружеским, и Нед Брауэр, президент компании, с радостью позволил Лорену забрать с собой название Polo, а также небольшой запас галстуков. Сегодня, конечно, Нед Брауэр вспоминает о своей щедрости 1969 года с некоторой долей сожаления. «Оглядываясь назад, учитывая то, что произошло с тех пор, — говорит он, — я жалею, что не попросил пять процентов акций. Но если бы я сохранил имя и потерял человека, стоящего за ним, все могло бы быть иначе».

Что произошло, по словам Ральфа Лорена, «так это то, что я получил возможность создать свой собственный образ. Никто до меня не делал целую линию мужской одежды, в США до меня не было дизайнеров мужской одежды». И когда в 1973 году Ральф Лорен запустил свою линию одежды для женщин, он стал первым дизайнером, который перешел от мужской одежды к женской, а не наоборот. Другие популярные дизайнеры мужской одежды — Пьер Карден, Билл Бласс, Олег Кассини, Кельвин Кляйн, Ив Сен-Лоран, Харди Эмис — начинали с создания одежды для противоположного пола.

Стремительный взлет Лорена от странствующего торговца галстуками до его нынешнего выдающегося положения на сцене моды не обошелся без ухабов. Например, Теони В. Олдредж — известный художник по костюмам для бродвейской сцены и фильмов. Когда было объявлено, что она будет разрабатывать одежду для ремейка фильма «Великий Гэтсби» 1973 года с Робертом Редфордом в главной роли, звезда Лорена только начинала восходить, но фильм казался ему естественным. Он позвонил мисс Олдредж и попросил о встрече. Они встретились, она восхитилась его одеждой, и он получил задание создать мужскую одежду для фильма, включая знаменитый розовый костюм Джея Гэтсби. Мисс Олдредж говорит: «Я сделала все эскизы, подобрала все цвета и ткани. Я получила полную награду как художник по костюмам и «Оскар» за это. Ральф Лорен получил гораздо меньший приз — «Мужская одежда, созданная...». Есть большая разница между дизайном и исполнением чужого дизайна». Проблема заключалась в том, что фильм был одним из тех, в которых одежда получила больше похвал критиков, чем игра актеров. По словам мисс Олдредж, Ральф Лорен попытался извлечь из этого выгоду, заявив, что он «создал образ Гэтсби». В прессе стало появляться так много рекламы на этот счет, что мисс Олдредж пришлось горько жаловаться в Paramount и Лорену, чтобы они прекратили это.

Восхождение Ральфа Лорена к огромному успеху не обошлось без эмоциональных потрясений. И он, и его жена Рики, с которой он познакомился, когда она работала секретаршей у его глазного врача, утверждают, что они полные перфекционисты. Когда они приобрели свой огромный дуплекс на Пятой авеню с великолепным видом на Центральный парк и водохранилище, Ральф Лорен признался другу, что «практически попал в больницу с нервным срывом» из-за того, что не мог придумать дизайнерское решение для такого большого пространства. В итоге был привлечен дизайнер интерьеров Анджело Донгиа, и получился суровый минимализм, все белое, зеркальное, со стеклянной и хромированной мебелью, множеством банановых деревьев и пустых пространств. «Квартира кажется им совершенно неподходящей», — говорит другой друг. — Возможно потому, что они оба небольшого роста, они кажутся потерянными в ней, как пришельцы с другой планеты. Они спорят, на каком огромном белом диване им лучше сидеть. Но они очень стараются. Когда Architectural Digest фотографировал квартиру, Ральф заставил Рики переодеться, как будто то, что на ней было, было неправильно. Я никогда не видел, чтобы два человека пытались вести такую безудержно идеальную жизнь».

Между тем, то, что начиналось с производства чемоданов, всего за десять лет расширилось до целых линий мужской и женской одежды и обуви, одежды для мальчиков и девочек, линий Western Wear и Rough Wear, багажа и мелких кожаных изделий, мужских и женских ароматов и косметики, а также товаров для дома — простыней, полотенец, наволочек и даже стеклянной посуды. По франчайзингу работают около двадцати двух розничных магазинов Polo by Ralph Lauren по всей стране, сосредоточенных в таких богатых местах, как Кармель, Беверли-Хиллз и Палм-Бич, и еще больше находится в стадии разработки. Внезапно возникшая империя Лорена обеспечила Ральфу и Рики Лорену и их трем детям, помимо необычной квартиры, дом в Хэмптоне — «Восточный Хэмптон, самый лучший Хэмптон», — отмечает Лорен; зимнее убежище в Раунд-Хилле (Ямайка), ранее принадлежавшее министру финансов Дугласу Диллону; обширное ранчо для лошадей и скота на юго-западе Колорадо, которое, по признанию Лорена, он не знает, чем занять; и личный самолет, чтобы перевозить Лоренов между этими местами.

Интересно, что думают родители Лорена, родившиеся в России и эмигрировавшие в США после революции, о том, что стало с маленьким Ральфи Лифшицем, который играл в «ступ-бол» и «стикбол» в Бронксе. Но, несмотря на неоднократные попытки журналистов найти ответ на этот вопрос, родители Ральфа Лорена остаются той сферой его жизни, которую он не желает обсуждать.

Конечно, можно возразить, что Ральф Лорен в свои сорок четыре года еще не успел вжиться и освоиться в роли бизнес-магната. И хотя между Лореном, торговавшим галстуками в подержанном автомобиле в 1960-е годы, и Дэвидом Сарноффом, продававшим газеты в переделанном упаковочном ящике в 1900 году, пожалуй, не так уж много разницы, Дэвид Сарнофф к 1960-м годам стал учтивым и самоуверенным отцом семейства радио- и телекоммуникационной индустрии, дозрев до своего положения. Его личными визитной карточкой стали тяжелая золотая часовая цепочка, украшавшая его широкую грудь, большая сигара в мундштуке из слоновой кости, неизменно зажатая между двумя пухлыми пальцами, а на лацкане — та или иная лента и награды, которыми его награждали американские и иностранные правительства, в том числе и бригадный генерал во время Второй мировой войны, когда он служил начальником связи у Эйзенхауэра. При этом у него развилось огромное самомнение.

По мере приближения к концу жизни он стал воспринимать ее как некую притчу, или эзопову басню, в которой каждое событие в конце имело некую мораль. Например, странная история о загадочной женщине, которая передала ему двести долларов на покупку его первого газетного киоска. Эта история принесла свои плоды много лет спустя, когда сам Сарнофф стал филантропом, десятки колледжей и университетов присвоили ему почетные степени в области науки и искусства, а нью-йоркская школа «Stuyvesant High School» вручила ему почетный диплом, чтобы компенсировать тот, который он так и не заработал. Однажды вечером Сарнофф присутствовал на собрании еврейских филантропов и вдруг «обнаружил, что смотрит на седовласую женщину с милым лицом, очевидно, социального работника». Он узнал в ней свою благодетельницу с улицы Монро.

Она рассказала, как все произошло. В то время она работала секретарем «у одного богатого человека с большим сердцем, который хотел анонимно помогать людям». Ее направили в Нижний Ист-Сайд для поиска достойных адресатов. Имя Сарноффа ей сообщил не кто иной, как директор школы Джулия Ричман, на которую произвела впечатление дерзкая позиция юного Сарноффа в борьбе с учителем английского языка, язвительно осуждавшим «еврейские черты» Шейлока. Как правило, рассказывая эту историю, Сарнофф не называл ни имени «социального работника/секретаря», ни имени ее «великодушного» работодателя, но мораль была очевидна: тот, кто стойко противостоит фанатизму, получит духовное и материальное вознаграждение.

Выступая в роли моралиста или, возможно, баснописца, он не оставлял и роли пророка. В 1958 году в журнале Wisdom он рассказал о том, что предвидит на 1978 год, до которого он сам не доживет. Среди прочего он предсказал эффективное использование солнечной энергии; глобальное полноцветное телевидение; автоматизацию (включая людей, работающих всего два часа в день, и роботов, выполняющих девять миллионов канцелярских обязанностей); «выращивание питательных продуктов в океанах»; продолжительность жизни «на расстоянии града от столетнего рубежа»; конец советской республики и коммунистической иерархии; всеобщая связь и скоростной транспорт, сжимающие весь мир до соседства; запрет войны как инструмента международной политики; и, самое главное, «подъем духовной жизненной силы произойдет как реакция против нынешнего цинизма и материализма».

Но Сарнофф-провидец до самого конца оставался и Сарноффом-хитрым бизнесменом. В 1965 году, когда Беннетт Серф и Дональд Клопфер, руководители издательства Random House, хотели продать свою компанию, Сарнофф решил, что Random House, издававший таких выдающихся авторов, как Уильям Фолкнер, Роберт Пенн Уоррен и Джордж Бернард Шоу, станет элегантным завершением коммуникационной империи RCA. Естественно, он хотел приобрести эту жемчужину за как можно меньшие деньги.

Его первое предложение состояло из половины акции RCA за каждую акцию Random House. Это предложение было отвергнуто Серфом как слишком низкое. Вскоре Сарнофф вернулся с другим предложением — три пятых акции RCA за каждую акцию Random, шестьдесят процентов вместо пятидесяти, и значительная прибавка. Но это все равно не удовлетворило Серфа и Клопфера, которые попросили шестьдесят две сотых акции вместо шестидесяти сотых. Две сотые доли акции, может быть, и не показались бы предметом торга, но в деньгах это составляло более миллиона долларов.

В течение нескольких недель переговоры оставались в тупике. Затем на воскресенье в декабре была назначена встреча в полдень в городском доме Сарноффа на Восточной Семьдесят первой улице. Приехав на встречу, Серф застал жену Сарноффа за просмотром скучного и неважного футбольного матча на канале NBC. Серф напомнил ей, что хорошая игра в этот день идет по каналу CBS. «Я не смотрю CBS», — преданно ответила Лизетт Сарнофф, а затем, вспомнив о давних связях Беннета Серфа с конкурирующей сетью, добавила: «Единственное, что я смотрю на CBS, — это «Какова моя линия?».

Затем оба бизнесмена перешли к обсуждению вопроса. Сарнофф был непреклонен. Шестьдесят процентов — это максимум, на что он готов пойти. Серф был столь же тверд. Шестьдесят два процента — это минимум, на который он готов пойти, и, добавил Серф, поскольку ситуация, похоже, зашла в тупик, они могут забыть о сделке и сесть поудобнее, чтобы насладиться игрой. Сарнофф расхаживал по комнате, тихо дымя. Наконец он взорвался.

«Возможно, вы не осознаете этого, Беннетт, — крикнул он, — но вы имеете дело с очень высокомерным и самовлюбленным человеком!»

Серф спокойно ответил: «Генерал, я такой же высокомерный и самовлюбленный человек, как и вы. Давайте посмотрим игру».

«Нам лучше поговорить завтра», — сказал Сарнофф, на что Серф ответил, что дальнейшее обсуждение не имеет смысла, и, кроме того, на следующий день он уезжает в Калифорнию на отдых.

Сарнофф был поражен и сказал: «Вы хотите сказать, что, когда сделка находится под угрозой срыва, вы собираетесь уехать в отпуск?».

Серф напомнил ему, что никакой сделки не было, поскольку он уже отклонил последнее предложение Сарноффа.

Последовало несколько недель молчания со стороны председателя совета директоров RCA, в течение которых Серф начал всерьез задумываться о том, не переиграл ли он и не потерял ли при этом сделку, которая могла бы составить около сорока миллионов долларов. Но несколько недель, казалось, были тем периодом, который требовался Сарноффу для спасения лица и самолюбия, прежде чем он мог капитулировать. В конце концов, Сарнофф вернулся, ворча, что Серф ведет себя очень сложно, и в качестве жеста великодушия предложил ему то, что Серф просил все это время — шестьдесят два процента.

Используя множественного число королевского первого лица, Сарнофф высокопарно заявил: «Мы не собираемся спорить с вами из-за этих двух сотых доли».

Эго — оно могло бы занять место почти религии. Поскольку приписать божеству щедрую удачу, свалившуюся на плечи этих восточноевропейских иммигрантов, было невозможно и даже теологически нецелесообразно, оставалось прославлять «Я». Оглядываясь на свою жизнь и видя удивительность всего происшедшего, нельзя было даже отдать должное предкам или важности хороших генов. Предки, почти во всех случаях, были бедными, не высокомерными на протяжении нескольких поколений, которые никто не мог сосчитать, и лежали на неизвестных заросших бурьяном кладбищах с ивритскими надписями, наклоненными в изголовьях; — в местах, названий которых уже не было ни на одной карте. Кому еще мог поклоняться человек, создавший себя сам, как не себе? «Очень высокомерный и самовлюбленный человек...». Ближе всего к религиозным праздникам стали юбилеи самого себя — дни рождения, свадьбы, похороны.

Для похорон Сэма Бронфмана в 1971 г. еврейские традиции были полностью отброшены. Иудаизм рассматривает смерть как очень личное дело, не приемлет пышности и ораторского искусства и особенно не приемлет публичного выставления останков умершего. Но г-н Сэм в серебряном саване и открытом гробу покоился в центре большой ротонды монреальской штаб-квартиры Канадского еврейского конгресса. На похоронных службах надгробные речи следовали за надгробными речами видных мирян, вопреки еврейскому обычаю, предписывающему простую проповедь раввина. Руководители Seagram, спланировавшие церемонию, позаботились о том, чтобы среди скорбящих было как можно больше христианских лидеров из деловых, политических и научных кругов Канады и США, ирония заключалась в том, что многие из этих людей всю жизнь обходили его стороной.

В Калифорнии Фрэнсис Голдвин на протяжении почти пятидесяти лет устраивала пышные вечеринки по случаю дня рождения своего мужа, а в большом доме на Лорел-Лейн, 1200, проходило множество других грандиозных мероприятий. Здесь обедали Уинстон Черчилль, президент и миссис Джон Ф. Кеннеди, не говоря уже о представителях кинокоролевства — Мэри Пикфорд и Дугласе Фэрбенксе, Глории Суонсон, Джордже Кьюкоре, Кэтрин Хепберн, Спенсере Трейси и т. д. и т. п. Но к концу лета 1973 года ухоженная площадка для игры в крокет у подножия покатой лужайки опустела, и в доме воцарилась странная тишина. Слышны были лишь периодические гудки электронной системы наблюдения, патрулировавшей территорию, да перешептывания медсестер и врачей, круглосуточно ухаживавших за девяностолетним (или, скорее, девяностотрехлетним) стариком, который лежал в спальне наверху, страдающий недержанием и ничего не понимающий: Сэм Голдвин. В начале года он не смог присутствовать на праздновании сотого дня рождения своего бывшего партнера Адольфа Зукора (Adolph Zukor) и, скорее всего, не знал об этом. В таком состоянии он пролежал более пяти лет.

Внизу Фрэнсис Голдвин, приветствуя друзей, заглянувших к ней на короткое время, пыталась придать происходящему как можно более жизнерадостное выражение. «О, у нас есть свои маленькие волнения, — сказала она. — В хорошие дни мы стараемся вывезти его на верхнюю площадку, чтобы подышать свежим воздухом и солнцем. На днях, когда медсестры не смотрели, он упал с инвалидного кресла и порезался. О, да, всегда что-то происходит. Он не был бы Сэмом, если бы это было не так». За несколько месяцев до этого президент Никсон приехал в дом, чтобы вручить Сэму Голдвину медаль за достижения. Старого продюсера удалось переодеть и сфотографировать вместе с президентом, вручающим медаль. Изредка случались даже вспышки былого огня, краткие моменты прозрения, когда старик, казалось, осознавал происходящее, и в них даже присутствовали нотки юмора. Ричард Занук приехал в гости, и Голдвин вдруг начал ругать его за то, что он снял «такую дрянь, как «Хелло, Долли!». Занук ответил, что, хотя он действительно планирует снять «Хелло, Долли!», съемки еще не начались, и почему Сэм должен называть легкий мюзикл «куском грязи»? Сэм был настойчив — «Хелло, Долли!», по его словам, была «дешевой порнографией». Наконец, Занук решил, что видит связь, и сказал: «Сэм, ты говоришь о «Долине кукол»?». И Сэм, верный замечанию своей жены, что, хотя ты можешь быть прав, он не может ошибаться, ответил: «Именно так — «Хелло, Долина кукол».

В 1972 году, когда Чарли Чаплин закончил свое двадцатилетнее изгнание из Америки и вернулся в Голливуд, чтобы получить специальный «Оскар» от киноакадемии, ему было уже восемьдесят три года, и он сам был почти дряхлым. Его фотография была опубликована в газете Los Angeles Times, и экземпляр газеты случайно оказался рядом с кроватью прикованного к постели Сэма Голдвина. Вдруг Голдвин заметил его, приподнялся и хрипло сказал: «Это Чарли? Это Чарли?». Затем, рухнув обратно на подушку, он пробормотал: «Он выглядит ужасно».

В течение многих лет, во времена «золотой эры», Сэм и Фрэнсис Голдвин представляли собой один из самых прочных партнерских союзов в Голливуде, городе, не отличавшемся долгими и прочными браками. Он, как она часто говорила, принимал «все главные решения, а я следила за тем, чтобы все детали были в полном порядке». С несвойственной ей скромностью Сэм заявила, что это слишком ограниченная оценка ее роли. «Без Фрэнсис я бы пропал, — сказал он. Она — единственный настоящий, близкий партнер, который у меня когда-либо был». Действительно, она была одним из немногих людей в Голливуде, с которыми он мог ладить. Но последующие годы были нелегкими. В 1969 г., пережив серию болезней, связанных с нарушением кровообращения, Голдвин поручил своей жене взять на себя управление студией и личным состоянием, оценивавшимся тогда в двадцать миллионов долларов. По решению суда Лос-Анджелеса Фрэнсис Голдвин была назначена опекуном своего мужа, а компания Samuel Goldwyn Productions была передана в ее руки, что не устраивало единственного сына супругов, Сэма-младшего, но, в конце концов, соглашение было достигнуто. Но с тех пор отношения между матерью и сыном были напряженными.

«Может, пойдем к нему?» — неожиданно предложила Фрэнсис Голдвин своей гостье. Они вместе поднялись по изогнутой лестнице и вошли в тускло освещенную спальню Сэма Голдвина. Он лежал — огромный мужчина, ожиревший от недостатка физической нагрузки, — руки сложены на животе, взгляд устремлен в какую-то неопределенную даль, по бокам — аппараты жизнеобеспечения. «Это я, Сэм», — сказала Фрэнсис. Никакой реакции не последовало.

Позже, потягивая один из своих особых мартини, которые она никому не разрешала делать — особая пропорция джина и воды, понятная только ей, — она сказала: «Врачи говорят, что его сердце такое же сильное, как у двадцатилетнего парня. Конечно, я думаю, что в основном это мужество и гордость, которые поддерживают его жизнь. Это может продолжаться годы и годы». Затем, отвернувшись, чтобы расстегнуть молнию, Фрэнсис Голдвин приготовилась снова подняться наверх, переодеться в халат и поужинать на подносе рядом с молчаливым мужем.

Это не продолжалось годами. Не прошло и года, как Сэм Голдвин умер во сне. Друзья, надеявшиеся, что теперь Фрэнсис сможет наслаждаться заслуженной свободой и путешествовать, были потрясены, когда вскоре после смерти мужа у нее случился сердечный приступ. Теперь уже она лежала без слов и обездвиженная в палате наверху под круглосуточным присмотром медсестер и могла общаться только с помощью записок на листках бумаги. Она умерла через два года, летом 1976 года, в возрасте семидесяти трех лет.

Незадолго до смерти она сказала подруге: «Подумать только — более тридцати миллионов долларов в наследстве! Ему было чем гордиться. Я всегда думала, что всем, что у нас есть, мы обязаны банку мистера Джаннини!»

Галерея

Иммигранты, прибывающие на остров Эллис. Офтальмологическое обследование на наличие трахомы вызывало большой страх.

Приталенные платья «Gibson Girl», модный тренд начала 1900-х годов.

Сэм Голдвин.

Второе поколение: Эдгар Майлз Бронфман, которому перешла мантия его отца.

Бенни «Багси» Сигел.

Примечания

1

Позже колледж был переименован в Хантер-колледж.

2

До открытия в 1892 г. острова Эллис в качестве иммиграционного центра иммигрантов принимали в Касл-Гардене, бывшем форте и концертном зале, который стоял на острове, впоследствии соединенном с Манхэттеном с помощью свалки, недалеко от Бэттери.

3

Суффикс «ий» или «и» означает «житель». Таким образом, Пинский — это житель Пинска, а Минский — житель Минска. Но в восточноевропейских фамилиях есть и нечто большее. Иммигранты из собственно России считали себя выше выходцев из русской Польши. Поэтому лучше было иметь фамилию, оканчивающуюся на «ий», обозначающую русского, чем на «и», обозначающую поляка. Аналогично, имя, оканчивающееся на ов (русский стиль), имело больший престиж и авторитет, чем на офф (польский).

4

«Tageblatt» дословно переводится как «Ежедневная страница».

5

Позже он хвастался, что сумел переплыть Одер, хотя никогда не умел плавать.

6

Мировая скорбь.

7

Пожар мисс Ричман был вымышленным. Через три года после их написания пожар в Треугольнике сделал ее слова пророческими.

8

Обвинения евреев в ритуальном убийстве детей и каннибализме восходят к дохристианским временам, наряду со странным утверждением, что человеческие жертвоприношения одобряются Талмудом. Эта ложь повторялась на протяжении веков, а в XIV веке даже попала в «Рассказ настоятельницы» Чосера: «О, юный Хью из Линкольна, тоже убитый, проклятыми евреями…».

9

Неопределенность с реальным возрастом Сэма могла объясняться не только личным тщеславием, но и более пикантным объяснением. В России еврейские родители часто подделывали возраст своих детей мужского пола, чтобы как можно дольше отсрочить возраст принудительного призыва в царскую армию. В одной из общин под Киевом еврейская община фактически сожгла свою синагогу, чтобы уничтожить записи о рождении. Оказалось, что в тот год девочек родилось больше, чем мальчиков, и община опасалась репрессий со стороны властей, если обнаружится нехватка мужского населения.

10

В честь кого звездная мать Дастина Хоффмана назвала своего сына.

11

Дама, путешествовавшая с г-ном Гуггенхаймом, миссис Гуггенхайм, была спасена.

12

Эмма Голдман и польско-американский анархист Александр Беркман основали анархистский журнал Mother Earth в 1906 году, вскоре после того, как Беркман вышел из тюрьмы за покушение на убийство — застрелилГенри Клея Фрика в 1892 году во время забастовки на сталелитейном заводе Карнеги-Фиппса в Пенсильвании. В 1917 г. газета «Mother Earth» была закрыта, а ее редакторы посажены в тюрьму. Через год после суда над Роуз Стоукс, и Голдман, и Беркман действительно были высланы в Россию.

13

В период с 1933 по 1940 год в США прибыло около 140 тыс. еврейских беженцев от нацистов, в основном из Германии и Австрии. Затем, после Второй мировой войны, в США прибыли еще 150 тыс. евреев, которым каким-то образом удалось избежать концлагерей. Около 12 тыс. из них были выходцами из Восточной Европы и ультраортодоксальными евреями-хасидами с пейсами, в черных шляпах, костюмах и шинелях, которые поселились в районе Вильямсбурга в Бруклине.

14

Мать этого автора, возвращаясь из Европы, благополучно прошла путь, хотя и с легким звоном и несколько полноватым видом, с бутылками, воткнутыми за пояс, и по бутылке в каждой чашечке бюстгальтера.

15

Конспирологические теории двух убийств Кеннеди отмечают давнюю вражду Кеннеди и Лански, предполагая, что за обоими убийствами стояла организованная преступность. К этому добавляется тот факт, что Джек Руби был еврейским барменом, который мог иметь, а мог и не иметь связей с Лански. Многие еврейские бармены имели такие связи.

16

Для Бронфманов «поощрительная» премия в размере 180 тыс. долл. в месяц. Неплохо.

17

Макс Фишер не является родственником (христианских) Фишеров из компании Fisher Body, в честь которых названы автострада, улица и здание. Но он не возражает против такого совпадения.

18

Элизабет Арден (настоящее имя Флоренс Найтингейл Грэм (1884-1966) — канадская предпринимательница, косметолог, основательница косметической империи «Elizabeth Arden, Inc.» в США. (прим. ред.)

19

Патрик О'Хиггинс однажды спросил мадам Рубинштейн, что входит в состав ее Crème Valaze. Она поэтично ответила: «Он сделан из удивительной смеси редких трав, эссенции восточного миндаля, экстракта коры вечнозеленого дерева...». Позже я наткнулся на формулу, но не нашел в ней ни одного из перечисленных экзотических ингредиентов. Вместо них в формуле были указаны такие обычные материалы, как церезиновый воск (производное нефти, используемое в качестве заменителя пчелиного воска), минеральное масло и кунжут.

20

На самом деле Израиль Бейлин родился в местечке Толочин, Оршанского уезда, Могилевской губернии в семье синагогального кантора Моисея Бейлина. В своих интервью 1930—1940 годов И. Берлин рассказывал, что появился на свет в г. Могилеве. На тюменских сайтах можно встретить утверждения, что Ирвинг Берлин родился в Тюмени. (прим. ред.)

21

Астрология не была его сильной стороной. На самом деле он был Девой.

22

По крайней мере, так его описывала газета New York Times. Возможно, из-за того, что сама Роуз к тому времени погрузилась в безвестность, существует некоторая путаница в отношении личности ее теневого второго мужа. В Универсальной еврейской энциклопедии (1943 г.) его зовут В. Дж. Джером, и он описывается как «марксистский писатель и редактор».

23

Однако существовали способы сделать это утверждение подсознательно. В 1941 году была проведена рекламная кампания под заголовком «Семь лет». Более мелким шрифтом было указано, что речь идет о семи годах «с момента отмены».

24

Еще одно несколько вводящее в заблуждение название марки. Ряд европейских спиртных напитков, в частности бренди и коньяки, использовали инициалы после своих названий — например, «V.S.O.P.», что означает Very Special Old Pale. Большинство несведущих людей полагали, что «V.O.» означает «Very Old». На самом деле, Сэм Бронфман унаследовал эту этикетку от старого Джо Сигма в XIX веке и, как говорят, использовал инициалы для обозначения «Very Own».

25

Интересно, что никогда не было выдающегося еврея.

26

В буквальном переводе «розовый простак». Или даже «дурак», «мудак» и пр. (прим. ред.)

27

За деятельность Хехта в интересах «Иргуна» его книги в течение нескольких лет были запрещены в Великобритании.

28

Однажды в своей колонке она упомянула поэта Роберта Браунинга и процитировала его слова: «О, как бы побывать в Англии, когда на дворе май». На следующий день она радостно признала свою ошибку и написала, что эта строка должна звучать так: «О, быть в Англии теперь, когда наступил май».

29

То, что наследство пионера автомобилестроения должно было нанять Вайнберга для укрытия от налогов, само по себе удивительно, учитывая неприкрытый антисемитизм старшего Форда.

30

Однако он так и не оформил документы на американское гражданство в слабой надежде на то, что канадские почести все же когда-нибудь будут оказаны.

31

В 1959 году Роберт Сарнофф, например, предсказал, что «для домашнего использования телевизор 1969 года заменит нынешнюю зрительную трубу тонким плоским экраном, который можно будет повесить на стену, как картину».

32

Которая не пишет букву «d» с большой буквы, как это делает компания.

33

Лорен не был последователен в объяснении смены имени. Вскоре после того, как он сообщил этому автору, что фамилию сменил его старший брат, он сказал репортеру журнала New York Times (номер от 18 сентября 1983 г., стр. 112), что смена фамилии была произведена их отцом.

Content

Бирмингем Стивен Другие из нас. Восхождение восточноевропейских евреев Америки

Предисловие

Часть первая. Начало: 1880-1919 гг.

1. «ОГНЕННЫЙ МАГНАТ» АПТАУНА

2. ПОЧЕМУ ОНИ ПРИЕХАЛИ

3. ЕВРЕЙСКАЯ ЗОЛУШКА

4. ЗАНЯТИЕ ДЛЯ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ

5. ГЕРОИ И ГЕРОИНИ

Часть вторая. Выход в свет: 1920-1950 гг.

6. ЕВРЕЙСКОЕ ОЗЕРО И ДРУГИЕ ТВОРЕНИЯ

7. ВПИСЫВАНИЕ В ОБЩЕСТВО

8. МЕНЕСТРЕЛИ И ИХ МУЗЫКА

9. КРУПНЫЕ ИГРОКИ

10. МАЛЕНЬКИЕ ЦЕЗАРИ

11. СДЕЛКИ

12. ВОЙНА

13. НАКОНЕЦ-ТО РОДИНА

14. ПРИКОСНОВЕНИЯ К КЛАССУ

15. ВСЕ, ЧТО МОЖНО КУПИТЬ ЗА ДЕНЬГИ

Часть третья. Вот мы и здесь: 1951-

16. КНЯЗЬЯ КОРОНЫ

17. ОХОТА НА ВЕДЬМ

18. «ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ТВЕРДЫ»

19. ИЗ ПОЛЬШИ К ПОЛО

Галерея

Примечания