Владимир Михайлович Семёнов

Каким был для меня XX век. Российский посол в отставке вспоминает и размышляет

Посвящаю дочери Марии, добивавшейся моего рассказа о прожитом,

а также всем, для кого своим будет век новый.

От автора

Вступили в новый век, того более — тысячелетие... Невольно задумываешься о том, что уходит вместе с веком, в котором прожил долгую жизнь. И о том, к чему идем.

Вперед заглянуть непросто. В том числе и тем, кто долго жил в теперь уже прошлом XX столетии, не раз строил прожекты на будущее и не раз разочаровывался. Уже не говорю о блистательных, но призрачных высотах, что обещали нам правители на протяжении того века. Слишком много разбитых иллюзий!

Коммунистическое братство и процветание нам сулили неоднократно, причем они всегда как бы уже маячили на горизонте. Однако линия горизонта, как известно, имела (и имеет) одну особенность. Она удалялась по мере того, как мы маршировали к ней по нашей грешной неухоженной земле. Так ничего путного на этом пути и не нашли, хотя и грозились всех догнать и перегнать, построить у себя нечто невиданное.

В общем-то, мы, что ни говори, старались, трудились и строили, но делали все как-то не так и не то, коль сейчас, по скончании этого грустного века, сидим у разбитого корыта. А ведь всех нас еще с детских лет мудрейший Пушкин Александр Сергеевич увещевал сказкой: не замахивайся лихо на судьбу и не требуй «саму золотую рыбку на посылках» — останешься у...

Но сделаем паузу, оглядимся вокруг и поразмышляем без лишней лирики или злословия об ушедшем веке. Вороша память, может быть, яснее увидим все хорошее и плохое, что пережито, подумаем еще раз, как найти себя в новом веке, в новой жизни.

Смею утверждать, что мой жизненный опыт (пошел восьмой десяток), наблюдения над жизнью — не только российской, но и разных стран, где находился много лет благодаря дипломатической службе, дают достаточно пищи для размышлений. Многократная перемена мест невольно заставляла размышлять, рассуждать, сравнивать. Да и профессия обязывала.

В нашей жизни случается всякое. Важное перемешано с мелочами, порой нелепыми и смешными. Память склонна хранить наряду с драматическим самое смешное. Я люблю коллекционировать в памяти забавное и даже глупое, чтобы при очередном чудном случае поиздеваться над самим собой. Самоирония, чувство юмора — великое лекарство. Мне, как и многим, не всегда удается стерпеть иронию других в свой адрес. Но тем более важно не отказывать себе в самоиронии. Вот с этим настроением и перебираю в памяти события, большие и маленькие. Порой кажется, что не логика, а мелочи и случайности управляют нашей жизнью. Мои размышления о серьезном, словно слоеный пирог, будут перемежаться легкомысленными зарисовками, занятными случаями.

Мои воспоминания о событиях ушедшего столетия и о моей жизни в нем интересны прежде всего мне самому. Стараюсь разобраться и понять, что было важным в прожитые годы, как устроен наш мир и куда этот мир движется.

Кому-то мой рассказ может показаться неинтересным, банальным, наивным. Кому-то не понравятся мои сентенции и умозаключения. Но я и не ставил своей целью понравиться, покрасоваться или навязать свои взгляды. Просто выговорился, поскольку считаю за грех совсем замолчать и схоронить все то, что я узнал и понял в своей жизни.

Все мы очень разные, и судьбы наши разные. И это — хорошо. Многоцветие судеб обогащает наше знание и понимание жизни, делает интереснее жизнь.

Буду рад, если мой рассказ покажется хотя бы занимательным.

Думаю, что начинать следует с наиболее важного, со своих корней, которые определяют многое в нашей жизни. Рассуждения на эту тему всегда бывают субъективны, так что покорнейше прошу не судить строго.

С чего начинается Родина

Человек без Родины, что соловей без песни.

Не единым хлебом жив человек.

Хорошо в гостях, а дома лучше.

Дома и солома едома.

Мы все появились в этом мире благодаря маме и папе, так что изначально наша Родина — это наши родители. А далее — тот дом, комната, где нас пеленали и учили ходить. Начальный отрезок жизни мы воспринимаем только логически, вряд ли эмоционально, поскольку образы в памяти формируются не сразу. Но детство в три — пять лет уже входит в память. На всю жизнь мы запоминаем свои первые игрушки, свой первый дом, двор или сад, улицу, где играли в прятки или «войну», то, что и называется малой Родиной. Позже — школа, школьные друзья. Начало жизни у многих схожее...

Но вот человек подрастает, и его влечет большой мир, даль за горизонтом. Редко кому удается избежать соблазна вырваться из дому и посмотреть еще неведомые края. И тогда — не нужен отчий дом, хочу быть свободным, «отвязанным», дайте мне весь мир!

Это пережили многие.

Затем приходит, рано или поздно, пора, когда любой человек начинает ощущать привязанность к «своей» Родине. Некоторые находят Родину совсем в другом месте, не там, где родились. Иные не могут оторваться от родного гнезда, а если оторвались — рвутся назад. О чем речь? А речь о том, что Родина — это очень личное, и любой обобщенный образ ее будет неточным.

Меня, как всех моих сограждан в России, на протяжении десятилетий воспитывали патриотами своей большой и великой Родины, имя которой — Советский Союз. Это чувство большой Родины часто заслоняло ощущение Родины малой, даже — родительской семьи, и на то бывали различные причины.

В первые, трагичные годы Великой Отечественной войны, когда гитлеровское нашествие грозило сокрушить и Москву, и всех нас, я, будучи подростком, остро ощутил то, что без этой большой Родины уже не будет ничего остального. С той поры много лет моя принадлежность к Советскому Союзу оставалась на первом плане. Целое поколение верило, что мы принадлежим нашему Советскому Союзу и должны, если что, жизнь положить, «чтоб жила страна родная». Подчеркну: мы принадлежим Советскому Союзу, не он принадлежит нам. Так нас воспитывали, и это казалось большинству вполне естественным.

Но не стало Советского Союза, которому мы принадлежали. Феерия кончилась. Был ли это «союз нерушимый республик свободных»? После него осталось больше вопросов, чем доброй памяти, особенно у народов тех республик, что радостно выскочили из него, либо были ловко вытащены местными вождями советского или постсоветского покроя.

Но этим дело не завершилось. На исходе XX века другие народы, остающиеся в составе по новой скроенной Российской Федерации, стали ставить вопрос о своей независимости, суверенности. Где-то это повод для торга или прихоть набравших силу местных вождей, а где-то — результат горького настроения людей, брошенных центральной властью на произвол судьбы.

Будем откровенны: жили мы скверно, но за державу все же «болели», а то и гордились. И видели, что с этой державой считались другие. А ныне в иной зарубежной стране отношение к паспорту гражданина РФ не лучше, чем к паспорту жителя какого-нибудь забытого всеми государства Африки или Азии.

Все это — на нашей памяти. Все это — XX век, который с первых лет не заладился для нашей Родины, Российской, затем Советской империи. Из нее мы произошли.

Отечественная война осталась позади, осталась как кошмар и как беспримерный подвиг. Она еще долго напоминала о себе в голодные, тягостные послевоенные годы. Но я уже стал студентом и затем сотрудником МИДа СССР и старался не возвращаться к переживаниям той поры. В первые послевоенные годы все с надеждой смотрели вперед, страна отстраивалась и переустраивалась, возникала уверенность, что она будет и дальше расти и крепнуть...

С юношеской поры меня стала интересовать динамика развития и роста Российского государства. Еще в школе в числе любимых была книга Алексея Толстого «Петр Первый», позже заинтересовала эпоха Екатерины Великой. Читал книги о российских путешественниках и первооткрывателях. В годы учебы в институте просиживал долгие вечера в читальном зале Ленинки, где заказывал редкие книги — описания жизни наших предков первыми заморскими гостями, посещавшими Московию. Постепенно формировался устойчивый интерес к узловым этапам развития Российского государства.

Вспоминаю, как студентом первого курса МГИМО готовил курсовую работу о торговле в Московском государстве в XVI — XVII веках и первых связях с Западной Европой. Нашел тогда в Ленинке редкое издание 1908 года «Записок о московитских делах» С. Герберштейна, которое буквально покорило меня описанием жизни россиян в годы правления великого князя Василия III, отца Ивана Грозного.

Сигизмунд Герберштейн, словенский дипломат, посещал Москву в 1516 — 1517-м и в 1525 — 1526 годах в качестве императорского посла к Василию III. В своих записках он оставил нам детальные зарисовки облика Москвы и ее окрестностей, описание различных событий и нравов того времени. Пересказ записок занял бы много места, но не могу не привести один откровенный пассаж: «Народ в Москве, как говорят, гораздо хитрее и лукавее всех прочих и в особенности вероломен при исполнении обязательств; они и сами отлично знают про это обстоятельство, поэтому всякий раз, как вступают в сношение с иноземцами, притворяются, будто они не московиты, а пришельцы, желая этим внушить к себе большее доверие».

И это — не единственное замечание, которое поразило меня и нанесло ощутимый удар по моему молодому идеалистическому восприятию российской истории.

Много откровений для себя я обнаружил и в описании магистром Адамом Олеарием своего путешествия из Шлезвик-Голштинского герцогства на Восток в 1633 — 1634-м и в 1635 — 1636 годах, уже при «тишайшем» царе Алексее Михайловиче, отце Петра Великого. Магистр был более дипломатичен в оценке россиян, но, описывая Москву, выражал удивление ее неопрятностью, хотя с восхищением отзывался о Кремле и постройках внутри него, о великолепных храмах.

Обстоятельное деловое описание Руси я нашел в «Сочинении о русской торговле» Иоганна Филиппа Кильбургера, который посетил Москву в составе шведского торгового посольства в конце царствования Алексея Михайловича, в 1674 году. Держа в уме торговлю с «Руссией», он отмечал, что около Москвы работали только две бумажные фабрики, да и продукция у них была плохая, а в самой Москве — два стеклянных завода да еще — Павловский, на пути в Клин, что «торговля вином горячим принадлежит казне», что «среди Москвы, близ нового Гостиного двора, есть еще другой, называемый Персидский», «во всей Руси есть только две типографии», в Москве и в Киеве, а «в Москве находятся пять лекарей, один хирург и две аптеки»... О системе торговли говорил особо: «Всякий может согласиться, что в городе Москве столько же лавок, сколько и в некоторых других европейских городах, хотя большая часть оных так малы и тесны, что купец едва может ворочаться между товарами».

И, тем не менее, Кильбургер, житель суровой окраинной Скандинавии, откровенно завидовал увиденному: «Разве есть ли где страна, которую бог так расположил между всеми морями света, как Россия?» Запомним это откровенное восклицание, оно нам пригодится.

Много лет спустя, став в некотором роде экспертом по Англии, я копался в публикациях, содержавших описания Российского государства первыми английскими купцами, и нашел в них немало сочных зарисовок.

Мореплаватель Ричард Ченслор, первым приведший корабли с английскими купцами в Двинскую губу (метил-то он попасть северным путем в Индию), так описывал Москву, в которой побывал в 1553—1554 годах, в царствование Ивана Грозного: «Сама Москва очень велика. Я считаю, что город в целом больше, чем Лондон с предместьями. Но она построена очень грубо и стоит без всякого порядка. Все дома деревянные, что очень опасно в пожарном отношении...»

А вот другие его нелицеприятные оценки россиян: «Русские по природе очень склонны к обману; сдерживают их только сильные побои. Точно так же от природы они привыкают к суровой жизни, как в отношении пищи, так и в отношении жилья. Я слышал, как один русский говорил, что гораздо веселее жить в тюрьме, чем на воле, если бы только не подвергаться сильным побоям. Там они получают пищу и питье без всякой работы, да еще пользуются благотворительностью добрых людей, а на свободе они не зарабатывают ничего. Бедняков здесь нечислимое количество, и живут они самым жалким образом... По моему мнению, нет другого народа, который вел бы такую суровую жизнь...»

Сэр Джером Горсей из «Русского общества английских купцов» несколько раз выполнял посольскую миссию между королевой Елизаветой I и царем Иваном Грозным, который одно время настойчиво предлагал королеве союз, а также руку и сердце. Гарсей оставил пространные описания Москвы 1571—1591 годов, самого царя, который «жил в постоянном страхе и боязни заговоров», «имея мысль сделать Англию своим убежищем в случае необходимости»...

Уже после смерти Грозного Горсей так отзывался о россиянах: «По природе этот народ столь дик и злобен, что если бы старый царь не имел такую тяжелую руку и такое суровое управление, он не прожил бы так долго, так как постоянно раскрывались заговоры и измены против него... Столь обширны и велики стали теперь его владения, что они едва ли могли управляться одним общим правительством и должны бы были распасться на отдельные княжества и владения, однако под его единодержавной рукой монарха они остались едиными, что привело к его могуществу, превосходившему все соседние царства...»

Кто знает, может быть, именно записки Джерома Горсея какой-нибудь глухой ночью читал в Кремле Сталин, который одно время интересовался правлением Ивана Грозного и высоко отозвался о нем... Сталин, кстати сказать, нередко заказывал книги из Ленинской библиотеки.

Коли речь зашла о ярких картинках давних отношений России и Англии, не могу обойти вниманием еще один колоритный эпизод, исследованный совсем недавно шотландцем Джереми Ховардом из университета Ст. Эндрюз.

Относится этот эпизод ко времени царствования первого Романова — Михаила Федоровича, с которым вел дружественную переписку король Яков I, желавший «установить теснейшие отношения с Россией» в духе «Договора о дружбе».

В этот период к царю прибыл с намерением получить работу известный шотландский часовщик, строитель и механик Кристофер Галовей, которому царь поручил за солидное вознаграждение соорудить надстройку над Царскими воротами (Фроловской башней) при въезде с Красной площади в Кремль. Ворота эти были возведены еще в 1491 году миланцем Солари. В течение 1624—1628 годов под руководством Галовея бригада мастеров установила корону, шпиль и часы, заменившие ударный механизм конца XVI века.

Надстройка Галовея превратила башню в изысканную архитектурную композицию, сочетающую исконно русские и европейские черты. Башня стала на века главными воротами в Кремль для царских и триумфальных шествий, крестных ходов. Даже после основания Петром I новой, северной, столицы коронования неизменно проводились по-прежнему в Кремле, и процессии следовали через эту башню.

Речь идет о Спасской башне Кремля, ставшей символом России, подобно «Биг Бену» в Лондоне или Эйфелевой башне в Париже. Для россиян она имеет, пожалуй, даже более важное, духовное значение.

Но было одно занимательное обстоятельство, касавшееся часов Спасской башни, суть которого раскрыл в письме, посланном в Лондон своему другу Роберту Бойлю, английский лекарь царя Алексея Михайловича Сэмуел Коллинз. Он писал: «У наших часов стрелка движется по направлению к цифре. В России же наоборот — цифры движутся по направлению к стрелке. Некий господин Галовей, весьма изобретательный человек, придумал первый циферблат такого рода. Объясняет он это следующим образом: «Так как они (русские) поступают не так, как все другие люди, то и произведенное ими должно быть устроено соответственно...»

Этот пассаж вызывает массу ассоциаций. Могло ли выше отмеченное обстоятельство быть известным Джонатану Свифту, опубликовавшему в начале XVIII века книгу «Путешествия Гулливера», в которой описано немало диковинок из далеких заморских земель. И еще: догадывались ли о феномене русских — «поступать не так, как все другие люди» — те российские марксисты-ленинцы-сталинцы, которые попытались поставить на них свой «великий коммунистический эксперимент»?

В XX веке, после того как Кремль был превращен в оплот и символ коммунизма с красными флагами и красными звездами, православная Россия, придавленная большевистской диктатурой, нуждалась в своем историческом символе, и со временем таковым стал по-русски лубочный и праздничный храм Василия Блаженного.

Построенный в 1555 —1561 годах в правление Ивана Грозного, повелевшего ознаменовать победу над Казанским ханством, этот храм олицетворял силу и могущество крепнувшего Российского государства. Возвели его всего за пять с половиной лет русские зодчие Барма и Постник (Яковлев), и назван он был Покровским собором, что на рву. Имя Василия Блаженного храм обрел в народе после того, как в него были перенесены мощи легендарного в ту пору московского юродивого Василия, причисленного к лику святых, и пристроена к собору в 1588 году небольшая церковь его имени.

Это уникальное сооружение из восьми столпообразных храмов, группирующихся вокруг центрального девятого (шатрового) столпа, необычно само по себе и столь же необычно размещено на едином основании. Первый ярус — это подклет и церковь Василия Блаженного. Второй — целый ансамбль из девяти церквей, объединенных внутренней и наружной галереями. Купола, венчающие главы храма, всем хорошо знакомы — разнофигурные, многоцветные. Центральная церковь Покрова увенчана шатром. Согласно легенде, царь Иван был столь восхищен красотой выстроенного храма, что спросил у зодчих, могут ли они построить другой такой же. Услышав утвердительный ответ, монарх по-своему оценил талант созидателей: велел выколоть им глаза, чтобы подобная красота не была повторена нигде и никогда...

Снизу, от Москвы-реки и Замоскворечья, храм смотрится особенно величественно, маня яркими куполами к древним стенам Кремля и обещая, подобно увертюре в опере, новый праздник красок за этими строгими стенами и на Красной площади. В то же время внутри храм строг и суров, как и подобает месту поминовения павших русских воинов и всех святых.

Здесь, у стен Кремля и перед встающей дыбом Красной площадью храм всем своим видом создает ощущение природной гармонии — подобно семейке грибов-боровиков, расположившейся у основания могучего дерева на краю солнечной поляны. Возможно, этот образ покажется кому-то неточным, но должно же быть объяснение тому обаянию, которое исходит от храма Василия Блаженного, ставшего теперь «визитной карточкой» России! Я для себя объясняю его так.

Снимки и рисунки куполов храма Василия Блаженного многократно использовались на обложках всяких буклетов и проспектов еще при Советской власти, которая при этом мало что делала для того, чтобы сохранить сам храм, хотя объявила его историческим памятником. Благодаря этому его не разорили тогда, когда объявили религию «опиумом для народа», и не взорвали, как взорвали храм Христа Спасителя.

Вот уже десяток лет строится новая Россия, руководители которой живут в большом согласии с православными иерархами, но собор, этот неповторимый символ России, по-прежнему лишен внимания и тех, и других. Всякий, кто видел великолепие обновленных дворцов Кремля и покоев Свято-Данилова монастыря, не может не дивиться контрасту с ветшающей национальной гордостью россиян.

Только к последнему году XX века была отреставрирована «на музейном уровне» центральная церковь на втором ярусе и восстановлена церковь во имя св. Василия Блаженного, где теперь по воскресеньям проходит поминальная служба. Все остальные помещения многие годы ждут реставраторов, а средства на это, как мне говорили, почти не выделяются...

Помню Москву довоенную, неяркую, но бойкую, когда мальчиком вместе с мамой посетил ее и восхитился более всего подземными дворцами метро. Помню ее в мрачном и голодном 46-м году, когда самостоятельно приехал в столицу на учебу. Вспоминаю, как она начала «оттаивать» от военного лихолетья в 1947 году, когда праздновала свое 800-летие. Улицу Горького (Тверскую) засадили тогда взрослыми липами и создали в пику поверженному Берлину свою «Унтер ден Линден» (жаль, что к 850-летию липы уже зачахли).

Засверкали тогда витринами «Елисеевский» (Гастроном № 1) и некоторые другие магазины на центральных улицах, заблистали начищенные ручки входных дверей «Националя», «Метрополя». Строили «сталинские дома» и «высотки», нас, студентов, мобилизовывали на помощь строителям нового комплекса зданий Московского университета. А за парадными домами пряталась облупленная и обветшавшая традиционная Москва с грязными дворами, советскими «коммуналками», сырыми подвалами.

Позже, в эпоху Хрущева началось выселение москвичей из подвалов, строили новую Красную Пресню, заменяя бараки панельными пятиэтажками, создавали Новые Черемушки и череду целых районов «хрущевок». В эпоху Брежнева Москве навязывали стекло и бетон «посохинского разлива» с Новым Арбатом, который в народе сразу окрестили «вставной челюстью Москвы». Исконная Москва по-прежнему оставалась облупленной и неухоженной.

Но пришла пора крепкого хозяина и коренного москвича Лужкова, который «носом чуял дух Москвы» и дал ей шанс вернуть свою природную красоту. К началу нового века мы наконец стали видеть столицу в ее естественном состоянии и понимать ее уникальность. Пусть в ней много мишуры и много лубка, а то и несуразицы, но она заблистала. А москвичи, коренные и некоренные, — это сплав россиян из всех земель страны. Это — моя Столица моей Родины.

Я бывал во многих столицах, десяток лет прожил в великолепном Лондоне, жил в Женеве, Оттаве, Сакраменто, Сингапуре, Джакарте. Все это прекрасные города. Но ничто не может заменить Москву с ее особенной, «расейской», красотой, особенно теперь, когда она стряхнула с себя «казарменность» прошлой эпохи.

Москва — более, чем любой другой город выражает дух и душу России, что бы ни говорили о том, что столицу, де, можно запросто «перебросить» в другое место.

В карты не играю, но картам верю

«Милей писать не с плачем, а со смехом, — ведь человеку свойственно смеяться».

Франсуа Рабле. «Гаргантюа и Пантагрюэль»

Ничего не высасывайте из пальцев, не вымыв рук.

История — это политика.

«Меняем неосвоенный земельный участок размером ’/6 часть суши».

М. Семёнов

Речь пойдет не об игральных, а о географических картах, к которым я питаю глубочайшее уважение с той школьной поры, когда по заданию учительницы заполнял контурные карты и при этом каждый раз мысленно пускался в увлекательное географическое путешествие. С годами все больше понимал, что карта — великий исторический документ, а старинные карты — к тому же и произведения искусства.

В дальние века карты украшали кабинеты и приемные залы королей и лордов наравне с полотнами знаменитых живописцев. Они могут рассказать нам многое.

Работая в 70-х годах в Англии, я наткнулся в книжных лавках Лондона на листы старых атласов с картами России давних времен. Хотя они стоили приличных денег, я не удержался от покупки нескольких карт. Позже что-то подарил друзьям. Но остались три, особенно дорогие мне. Часто рассматриваю их.

Эти карты — взгляд на мою страну со стороны, взгляд британцев, которые во всех отношениях никогда не были близки России. Если и бывали союзниками, то не надолго, если роднились царствующими домами, то не слишком серьезно. Чаще мы были соперниками. Посему британский взгляд, ревностный и критический, особенно ценен, как абсолютно сторонний.

Кстати, не разделяю я и сентиментальные рассуждения о «старой доброй Англии». Никогда она не была «доброй»: именно у англичан родилось изречение, что нет вечных врагов и нет вечных союзников, вечны лишь собственные интересы. Не свидетельствует о большой доброте и вся история Британского королевства, затем — Британской империи. В ней много крови и насилия.

Но это — к слову.

Самой интересной из этих карт мне кажется «Карта владений Великого князя российского — Московии», изданная в Лондоне в 1669 году Рихардом Блумом, который по приказу своего короля Карла II перевел на английский язык карту, составленную по приказу короля Франции географом монсеньером Санфоном. Использовалась эта карта Компанией торговцев с Московией, а сама Компания возникла веком ранее, когда вместе с мореплавателем Ченслером английские купцы добрались северными морями до Архангельска и затем — до Москвы, где от имени королевы Елизаветы I удачно установили отношения с Иваном Грозным.

Москва на этой карте чуть крупнее Архангельска, Новгорода или Киева. Сама Московия вокруг Москвы также очень невелика по сравнению с обширными другими землями: Вологдой, Черемисами, Вяткой, Казанью, Смоленском, Рязанью... На западе — земли Курляндии, Эстендии, Летгендии, на юге — Малой Татарии, на востоке, за черемисами и Казанью, — Булгария и Сибирия, а где-то на правом берегу истоков Оби — то загадочное Лукоморье, о котором мы с детских лет знаем от сказочника Пушкина.

Такой представлялась моя Родина три с лишним века назад жителям Англии и Франции, которые также не были тогда большими величинами, не прирастали еще новыми владениями, а богатство наращивали больше ремеслами, торговлей, мореплаванием, а то и морским пиратством.

Попутно упомяну более древнюю карту, на которой Московия — лишь малое пятнышко, теснимое с запада Литвой, Полонией, Подолией, Молдавией, с юга и востока — Тартарией, с севера — Холмогорами и Перми-ей. Так виделась начальная Русь итальянцу Паоло Джовио, и так она была прорисована на карте 1525 года, которую я сохранил на плохонькой ксерокопии.

Другая хранимая мною и дорогая мне карта, купленная в лондонской лавке на Чаринг-Кросс Роуд, — в четверть газетного листа, составленная английским географом X. Моллом в первой половине XVIII века. Называется она «Россия или Московия с ее приобретениями в Швеции и прочия, признанными в современной истории».

Настороженные англичане — как тогда, так и в наше время — не все брали на веру. Одно из пояснений на карте гласит: «Южная часть этой карты составлена по российским чертежам».

Но много интереснее дальнейшие пояснения, например следующее: «Наибольшее расстояние России в Европе составляет около 1530 миль. Ширина — 1050. Ее размеры столь велики, что исчисляются величиной, более чем в восемь раз превышающей размеры Франции. И столь велика она, что равна Франции, взятой вместе со всей Турецкой империей, и имеет предположительно около 16 миллионов населения». И далее: «Петербург, построенный покойным императором Петром Великим, является ныне столицей России, он расположен на балтийской части Финского залива: долгота — 30. 40, широта — 60. 35; 360 миль от Москвы, 367 миль от Архангельска, 1150 миль от Лондона».

И еще одна карта, также с Британских островов. Выполнена Г. X. Свонстоном в Эдинбурге, как можно предположить, в начале 60-х годов XIX века. Эту догадку я построил на том, что на карте прорисована первая в России железная дорога Петербург — Москва, открытая 1 ноября 1851 года, но еще нет последующих дорог, связавших Петербург с Варшавой, а Москву с Нижним Новгородом в конце 1862 года. Свонстон составил свою карту на основании, как он выразился, «Киперта и других», и озаглавил «Российская Империя». На карте в составе империи указана Аляска, проданная США в 1867 году за 7,2 миллиона долларов.

Эта карта, провисевшая над моим рабочим столом не один год, много раз провоцировала меня на тягостные размышления о большой Родине. На этой карте Россия — империя в ее самых значимых размерах. Империя, которая немного отдышалась после Крымской войны и еще не испытала унижения русско-японской в начале XX века. Россия, которая при Александре II освобождалась от крепостного права, по существу — остатков рабовладельческого строя. Россия, которая начала строить железные дороги, заводы и фабрики, осваивать богатства Сибири и была уверена в себе, во всяком случае не устраивала истерики вокруг вполне деловой сделки по Аляске.

Добавлю к карте почти живую картинку России начала XX века, которую нарисовал после ее посещения великий норвежский писатель Кнут Гамсун в книге «В сказочной стране». «Я побывал в четырех из пяти частей света, — писал он. — Конечно, я путешествовал по ним немного, а в Австралии я и совсем не бывал, но можно все-таки сказать, что мне приходилось ступать на почву всевозможных стран света, и я повидал кое-что; но чего-либо подобного Москве я никогда не видел. Я видел прекрасные города, громадное впечатление произвели на меня Прага и Будапешт; но Москва — это нечто сказочное.

В Москве около 450 церквей и часовен, и когда начинают звонить все колокола, то воздух дрожит от множества звуков в этом городе с миллионным населением. С Кремля открывается вид на целое море красоты. Я никогда не представлял себе, что на земле может существовать подобный город: все кругом пестреет красными и золочеными куполами и шпицами. Перед этой массой золота в соединении с ярким голубым цветом бледнеет все, о чем я когда-либо мечтал. Мы стоим у памятника Александру II (этот памятник был поставлен 30 мая 1912 года, но снесен вскоре после вселения в Кремль Ленина, по его прямому распоряжению. — В.С.) и, облокотившись о перила, не отрываем взора от картины, которая раскинулась перед нами. Здесь не до разговора, но глаза наши делаются влажными...»

Да, Россия удивляла, озадачивала, зачаровывала, о чем и свидетельствуют подобные заметки и карты, на которых я сосредоточил выше внимание. И сейчас я не раз обращаюсь мыслями к моим трем картам — трем образам России в разные ее времена, размышляя о том, куда мы идем и к чему придем.

Три карты, три карты (снова Пушкин), но какие! Исторические, а если и игральные, то играла ими сама судьба!

Помимо этих карт мне дороги гравюры, запечатлевшие — задолго до того, как появились первые фотографии, — важные события в жизни России и сам облик России и россиян. Особую любовь питаю к гравюрам француза де ля Барта, на которых виды Москвы в последние годы царствования императрицы Екатерины Великой. Одна из гравюр — «Вид Старой площади» — переносит нас в август 1778 года. На площади гулянье: господа, купцы со своим товаром, крестьяне, снопы пшеницы на телегах, лотошник торгует яблоками, в небе — стаи птиц на фоне кучевых облаков...

Чем оценивается значимость Родины, в чем она заключается? В имперском величии? Но это ли главное? Но как долго может длиться имперское величие? Ведь империи не вечны, им неизбежно приходит конец, очень часто — катастрофический, если правители и общество непростительно долго пребывают в плену иллюзий.

По долгу службы я жил в Лондоне два длительных срока: 1954 — 1959 годы и 1972 — 1978-й. Внимательно изучал Англию на протяжении более 30 лет. Храню много живых впечатлений от встреч и бесед с англичанами самого различного положения и взглядов.

Остались в памяти разговоры, формальные и неформальные, с Антони Иденом, Гарольдом Макмилланом, лордом Хьюмом, лордом Маунтбаттеном (дядя королевы), Гарольдом Вильсоном, Джеймсом Каллаганом, Дэвидом Оуэном, многими колоритными депутатами парламента, журналистами, артистами, художниками, лордами от бизнеса, не говоря уже об очень интересных, порой уникальных, так сказать, простых англичанах, шотландцах, валлийцах, ирландцах. Все они были очевидцами, а то и непосредственными участниками драматической истории распада во второй половине XX века Великой Британской Империи, над которой (было такое время) «никогда не заходило солнце». Лорд Маунтбаттен в конце Второй мировой войны был еще вице-королем Индии.

Нам, с нашим собственным имперским прошлым, есть о чем поразмышлять и есть чему поучиться — если, конечно, придерживаться того принципа, что предпочтительнее учиться на опыте и ошибках других. Неспроста один мой друг — валлиец Рон Хейуорд говорил порой при наших встречах в Лондоне: «Остановись, Владимир, остановись и оглядись». Он был не простой человек, как-никак — генеральный секретарь лейбористской партии, у него был опыт и он знал, что говорит.

Судьба свела меня близко также с голландцем знатного положения и рода, бароном де Вос ван Стинвиком, с которым мы беседовали по душам много раз в последние эти годы. Говорили и о давних тесных отношениях России с Нидерландами, установленных юным Петром три столетия тому назад.

Еще тогда почти юноша, вознесенный судьбой на царский престол, Петр осознал, что России крайне необходимо как можно быстрее покончить со своей замкнутостью, открыться Западной Европе, которая была центром прогресса, и начать перенимать знания, порядки и опыт. Делал он это как умел, часто варварски (такие нравы были, впрочем, не только в России), но, тем не менее, буквально «коленкой под зад» толкнул Русь далеко вперед.

Мои собственные размышления постоянно приводят меня к мысли, что преуспевают именно те народы, которые, никого не сторонясь, живут в общемировом потоке жизни и уже в силу этого вырабатывают особую стойкость и неисчерпаемый динамизм, что позволяет им не просто держаться на плаву, а грести зачастую впереди других.

Можно долго рассуждать на эту тему и приводить множество ярких примеров...

Звездными империями были и Голландия, и Англия, и еще кое-кто, не стоит перечислять. Но империи канули в историю, а их коренные народы, пережив «звездную болезнь», нашли в себе силы начать новую жизнь, причем более содержательную, вполне благополучную и цивилизованную.

Мое общение с британцами проходило в переломные для их страны периоды: 50-е годы — Суэцкий кризис, ударивший по престижу Англии не только на Ближнем Востоке, 70-е годы — признание Англией неспособности удерживать господствующее влияние в Азии, «к востоку от Суэца». Были такие моменты, драматические для британца, полного собственного достоинства, когда осенью 1956 года, в разгар Суэцкого кризиса, оказалось вдруг нечем заправить автомобиль. Британия тогда лишилась ближневосточной нефти. Помню сенсационное сообщение в лондонской газете о находчивом шотландце, который залил бутылку виски в опустевший бензобак и благодаря этому смог все же добраться до дома.

Непросто дался британцам распад империи и отход от «имперского мышления»... Сэр Уинстон Черчилль, еще будучи во главе страны, восклицал, что никогда не станет «председательствовать на роспуске империи», но все же и он смирился с потерей Индии, «жемчужины британской короны».

Однажды мне довелось стоять перед знаменитым британским лидером в роли переводчика беседы с ним советского посла Я. А. Малика. Черчилль был уже не у дел, просто — депутат парламента, согбенный, шаркающий ногами, с нетвердой речью, но прежним пронзительным взглядом. В нем чувствовалась некая внутренняя сила, которую нельзя было не уважать.

Известна история о том, что в последние годы жизни Черчилль после долгих уговоров согласился выступить перед учениками колледжа Харроу, который он когда-то кончал, и все его выступление свелось к одной эмоциональной и многозначительной фразе: «Никогда, никогда, никогда, никогда не сдавайтесь!»

Сэр Антони Иден отличался от прирожденного лидера Черчилля. Будучи премьер-министром в 1956 году, он оказался сломленным морально и даже физически Суэцким кризисом, который показал, что Великобритания не может более диктовать свою волю бывшим своим владениям. Позже, в 70-х годах, мне довелось дважды беседовать с сэром Антони на официальных приемах. Он был болен и как-то отрешен от действительности, его супруга всегда находилась рядом с ним. Международные темы его мало трогали, воспоминаний он избегал. Я заговорил о будущем Британии, он ограничился замечанием, что страна уже прошла через большие перемены. У меня осталось впечатление, что Иден болезненно переживал это и словно чувствовал за собой вину в том, что не сохранил имперское величие страны.

Куда более свободным в высказываниях, ироничным запомнился бывший премьер-министр Гарольд Макмиллан, с которым мы также беседовали в середине 70-х годов (а впервые встретились еще в 50-х) на одной из презентаций издательского дома «Макмиллан». Этому государственному деятелю был присущ философский подход к жизни, и трудно было представить себе, что он может оказаться придавленным тяжестью тех ответственных решений, которые ему приходилось принимать.

Макмиллан без лишних эмоций говорил о глобальных переменах не в пользу Англии и о важности для англичан партнерства с США. Распад империи он рассматривал как реальность, которую нужно принять, но при этом все же помнить о глобальной роли, которую страна продолжает играть на мировой арене. Не без лукавства он высказал опасение, как бы Советский Союз не увлекся «на свою беду» имперскими настроениями, заманивая в свой лагерь страны Азии и Африки, вставшие на путь независимости.

Лейбористские лидеры Гарольд Вильсон, Джеймс Каллаган, Майкл Фут, другие, с кем у меня были встречи в 1974 — 1978 годах, когда они был и у власти, воспринимали потерю Великобританией имперской роли и имперских позиций как историческую данность, и свои усилия направляли на то, чтобы выработать в новых обстоятельствах наиболее разумную концепцию новой роли страны в мировом сообществе. Их не устраивало жесткое советско-американское противостояние, низводившее Британию на положение подручного. Уже тогда британцы стали рассуждать о пагубности двухполюсного мира и необходимости многополюсности.

В эмоциональном плане примирение с новыми реалиями британцам давалось не просто. Оставалось еще много иллюзий. Созывались ежегодные конференции Британского содружества наций во главе с королевой Елизаветой II, где восседали лидеры новых государств Азии, Африки, Карибского бассейна, многие — в колоритных национальных одеждах. Но с каждым годом эти конференции становились все более формальными. В середине 70-х годов ликвидируется Министерство колоний, а знаменитый Форин Офис переименовывается в Офис по иностранным делам и по делам Содружества.

Вспоминаю посещения этого учреждения в моменты, когда его сотрудники переносили свои служебные шкафы и досье в комнаты примыкающего к Форин Офис здания Колониал Офис после соединения их в единый комплекс. В этом было нечто символичное: британские дипломаты окончательно прощались с недавней колониальной эпохой.

В те же 70-е годы в прессе название страны — «Великобритания» стало упрощаться до просто «Британия». Сейчас к этому уже все привыкли. Официальный справочник выпускается под названием «Британия». Пережили. Справились и с обстоятельствами, и с эмоциями. Хотя, не к чести британцев, отрыжки имперского духа возникали не раз, даже в последние годы уходящего века.

Я имею в виду как политику, так и настроения британцев. В 50-е годы было немало англичан, выступавших с позиций «имперских лоялистов», существовала даже такая организация, закипали имперским духом группки «молодых консерваторов». Однако постепенно эмоции остывали. Другое дело, что очень болезненно воспринималась возросшая иммиграция из бывших колоний, которая в 70-х годах носила массовый характер. Выходцы из Индии, Пакистана, Уганды открывали повсюду в Лондоне магазины и лавочки, а в тихом лондонском районе Ноттинг Хилл стали устраиваться красочные «Карибские фестивали», которые порой заканчивались стычками на расовой почве и погромами магазинов.

В 50-е годы я был свидетелем того, как не слишком привлекательные должности кондукторов автобусов стали быстро занимать чернокожие выходцы из Ямайки, Тринидата и Тобаго, других британских островов Карибского бассейна. Когда вновь приехал в Лондон в 70-х годах, британцы обсуждали проблему заполнения вакансий в рядах полицейских, «лондонских бобби», как их называли, и было принято историческое по тому времени решение: допустить в ряды «бобби» молодцов с черным цветом кожи. Вскоре англичане с любопытством и критически рассматривали их, прохаживающихся в форме по улицам Лондона.

Вспоминаю, как в знаменитом Ковентри почтенный старец Хочкинсон, родом, так сказать, из XIX века (он выбирался лорд-мэром еще тогда, когда город бомбили гитлеровские налетчики), указывал на быстро меняющийся облик лондонских кварталов и отмечал иронически, что рядом с «площадью Сталинграда» (в городе есть такая площадь в честь города-побратима) возник «Индийский океан». Он имел в виду массовое заселение соседних домов иммигрантами-индусами.

В одной из лондонских газет читал сетования туристки из Германии, которая поселилась в центральной лондонской гостинице специально для того, чтобы улучшить свое знание английского через общение с персоналом. К большому своему разочарованию, она обнаружила, что ни с кем не может поговорить по-английски; ей самой пришлось выступать переводчицей в разговорах официанта-турка с поваром-португальцем.

Так драматически за один век изменились облик и роль державы, которая в 1900 году охватывала 450 миллионов человек (четверть населения планеты того времени), не имея себе равных.

Теперь снова о нашей Российской (Советской) империи, которая на протяжении XX века то разрушалась, то строилась, то разрушалась вновь, и, как водится у нас, — чуть не до основания.

Как это у Льва Николаевича Толстого? «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»... Так и мы со своим имперским прошлым несчастливы по-своему.

К концу века разрушились один за другим внушенные россиянам мифы: «Построим светлое коммунистическое будущее», «Догоним и перегоним Америку», «Одна из двух супердержав», «Союз нерушимый республик свободных», «Перестроимся под новым, просвещенным руководством КПСС в демократическое общество», «Каждому — кусочек Родины — ваучер»... Перечень развеселит кого угодно! Было бы чувство юмора.

Не много ли разочарований для одного поколения?

Я прожил достаточно лет, прошел через всю эту вереницу мифов, и не питаю ложных иллюзий по отношению к будущему, но и не одобряю тех, кто мечтает о реставрации и реванше. История не любит рывков назад и мстит за них. История благоволит тем, кто учится у нее.

Путь от великой империи и могучей державы к вполне уютной Британии, Франции, Голландии, Швеции, Австрии или Португалии не заказан никому, когда страна теряет «имперскую силу». Различно проходят этот путь и различным бывает результат. Причем о результате можно говорить только применительно к сегодняшнему дню. Жизнь не стоит на месте, и та же Британия меняется на наших глазах. Кажется, возможно ли далее «клеточное деление» такой островной нации, как британцы? События свидетельствуют, что многовековое тесное сожительство англичан, шотландцев, валлийцев, ирландцев не стерло национальных различий, не погасило проявления национального соперничества и даже неприязни.

Шотландцы настаивают на самоуправлении, они уже давно печатают свой, шотландский, фунт стерлингов, хотя его отличие от общебританского — всего лишь в изображении. Есть свидетельства того, что и англичане начинают занимать позицию самообороны и подчеркивать свои национальные особенности. Конец XX века был отмечен таким «национальным» проявлением чувств, казалось бы, невозмутимых англичан, как футбольный вандализм, пятнающий имя старой доброй Англии чуть ли не на всех международных чемпионатах.

Вполне очевидно, что национализм (особенно когда национальное самолюбие ущемлено) не только не уйдет в прошлое, но и создаст немало драматических ситуаций в новом столетии.

Древняя история человечества была озарена могуществом Египетской империи, которая возникла более пяти тысяч лет тому назад и просуществовала три тысячи лет, но к началу эры Христа пришла в упадок и была завоевана возвысившейся к тому времени Римской империей. Римляне крепили свою империю на протяжении ряда столетий, во II веке нашей эры она простиралась в Европе даже на Британские острова, но стала чахнуть, распадаться. Восточная Римская империя под названием Византия просуществовала еще тысячу лет, была предметом зависти князей Киевской Руси, но и ей пришел конец.'

Сейчас можно вспоминать и канувших в историю Римскую империю с Византией, и Александра Македонского, и Чингисхана... Можно вспомнить могущество Великих Моголов и великолепие китайских императоров... Важно не растеряться и не потеряться на своем пути. Смотреть вперед, не назад. Мудрый человек высказал простую истину, что нельзя идти вперед, повернув голову назад. Хотя оглядываться не вредно, как и осматриваться по сторонам. История дает много примеров возрождения могущества наций в какой-то новой ипостаси благодаря силе воли и труду, что не заказано и россиянам. О том же свидетельствует и горький опыт хладнокровных британцев или голландцев.

Вряд ли россияне, вступая в XXI век, могут рассчитывать на поблажки от истории, ожидать особой судьбы, отличной от судьбы других умерших империй. Но и в «ущербные» нации не стоит записываться. Уже сама история освоения нашими предками гигантского и сурового евро-азиатского пространства — есть история мужественного и стойкого народа, достойного большой цели и большой судьбы. А следовательно, и должного уважения. Почаще нужно говорить о величии духа, а не о величии нации. Первое приведет и ко второму.

Ну, а если вернуться к нелестным оценкам российских нравов прошлого, то их стоило бы скорректировать на нравы того времени. Разумеется, поведение московитов эпохи Ивана Грозного не могло вызвать восторгов западноевропейских гостей. Но Русь тогда еще только оттаивала от трехвекового татаро-монгольского ига, и небыстро возрождалось доверие к пришельцам, теперь уже с Запада, иначе говоря — с другого края света. А сами пришельцы, очевидно, выплескивали в своих рассказах разочарование от того, что при общении с загадочными московитами не удавалось, как в других экзотических туземных землях, разменять стеклянные бусы на горсть драгоценных камней.

Россия сегодня подобна джину, выпущенному из бутылки

России нужен не царь во главе, а царь в голове.

«И дым Отечества нам сладок и приятен».

А. Грибоедов

«У нас удивительная страна. У нас не как в Греции «все есть». У нас все может быть».

О. Попцов

«Все, соединенное вместе, рано или поздно разваливается».

Закон Саймона

Бутылка разбилась. Разом лопнула, разлетелась на куски: где — Украина, где — Прибалтика, а где — Бухара или гора Новый Афон, попавшая в «ничейную зону».

Взбирался я на легендарную гору Новый Афон в далеком 1952 году, когда мне было немногим за двадцать. Впервые тогда я оказался у Черного моря, причем — в доме отдыха, который размещался в легендарном древнем монастыре на склоне этой горы, дорогой всякому православному россиянину. Жил в келье на двоих, на пару с коллегой по работе, с которым учились ранее на одном курсе.

Весь день мы болтались внизу, на берегу моря, а порой карабкались по крутым склонам вверх, где располагалось абхазское поселение. Однажды на большую компанию взяли здоровую бутыль местного красного вина «Мочара», но не смогли «прикончить» ее, и тогда два местных старца пообещали сделать это к вечеру за нас. Пытались попасть в знаменитые пещеры, но доступ в них тогда был закрыт (говорили о минах, оставшихся от войны). Выезжали на экскурсии в Сухуми, дивились обезьяннику и тенистому ботаническому саду. А Черное море даже в ноябрьские дни было таким ласковым. Там я понял на всю жизнь, что лучше гор и моря могут быть лишь другие горы и другое море.

Мне повезло: в последующие годы мог плавать снова в Черном море на побережье Крыма и карабкаться там по склонам Ай-Петри. Мог в Железноводске взбираться на Бештау и Железную, а в Пярну и Юрмале — долго брести по мелководью Балтики. В другое время не раз бывал в Гастингсе, Маргейте, Брайтоне, освежаясь студеным Северным морем. Плавал в не менее студеной воде северной Атлантики, посещая Галифакс и Шарлоттаун. А то — мчался на горных лыжах по крутым склонам горного парка Гатино, что под Оттавой, либо — на горном велосипеде по лесистому склону Аппалачей. Пытался испытывать судьбу в высоких волнах Бенгальского залива около Мадраса и в высоченных пенистых бурунах Индийского океана на южной Яве. Расслаблялся на тишайших гладях Китайского моря в Сингапуре, а затем — Яванского моря на Бали и на Ломбоке, а однажды — в сонном спокойствии Тиморского моря на Сумбаве и... снова — в Китайском море. Окунался в воды Средиземноморья, в которых некогда родилась красота божественной Афродиты, ставшей символом Кипра.

Да, чуть не забыл, как наслаждался утренним ароматом высокогорной чайной плантации «Пунчака», что на Яве, около Богора. Плескался также ранним утром в чистейшем высокогорном озере Тобо, возникшем в кратере гигантского вулкана на севере Суматры. Пробирался в горах «Пунчак» сквозь нетронутые джунгли, чтобы увидеть редкостный водопад, а затем свалиться с приступом экзотической лихорадки дэнгэ...

Каюсь, не могу не удержаться оттого, чтобы не перебрать в памяти все эти восхитительные моменты... Я, возможно, похож на рыбака, который взахлеб перечисляет всех диковинных рыбин, что попались на его крючок и даже тех, что сорвались. Однако возвращаюсь к прекрасной, но теперь горем убитой Абхазии.

Ныне это — другая страна, народ которой никак не может вернуться к счастливой или просто нормальной жизни. Вспоминаю непременно об этом теплом крае бывшей «Большой России» глубокой осенью, когда московские рынки наполняются мандаринами из Абхазии с их неповторимым чуть кисловатым вкусом. Как хотел бы, чтобы там вновь воцарился мир, созвучный священной горе Новый Афон!

Позже не одним летом я отдыхал в Крыму. Дважды с женой мы путешествовали туда на своем первом «Москвиче», который однажды отказался затормозить на дорожных серпантинах (называли их «тещины языки»). После долгого пути почти рядом с нами — Феодосия, со склона можно видеть ее окраину, а я, потный и запыленный, лежу под машиной и прокачиваю тормоза, жена нажимает педаль. Но починили, доехали... Какой замечательный Золотой пляж за Феодосией, чистейший песок, чистейшее морское мелководье...

Совсем недалеко — Коктебель с его знаменитым домом поэта, художника, искусствоведа и по сути своей мага Максимилиана Волошина, домом, который был задуман им, по его собственным словам, как «колония для художников, поэтов, композиторов, путешественников, в общем, для бродяг в лучшем смысле слова». Еще до революций 1917 года здесь бывали в разное время Горький, Андрей Белый, Мандельштам, Цветаева, Алексей Толстой, Эренбург, Брюсов, Грин, Петров-Водкин, А. Бенуа... Позже в Волошинский «бесплатный дом отдыха» приезжали многие деятели искусства и культуры советских времен, вплоть до смерти Волошина в 1932 году, после чего дом перешел в руки Союза писателей и позже был превращен в дом-музей. В конце 50-х годов, когда мы бывали в Коктебеле, он, к сожалению, был закрыт.

Память о Коктебеле хранит в моем доме небольшая акварель работы М. Волошина «Крымский пейзаж», которую при содействии друга-художника я приобрел в комиссионном магазине в 1976 году (за 120 р.!). Акварель — одна из многих (и похожая на многие, как я убедился, рассматривая позже книгу репродукций волошинских акварелей), но ценная обстоятельной подписью на ней рукой Волошина: «Осень, Коктебель, 17. XI. 29. Другу Османову».

Не раз посещал я Ливадийский дворец в Ялте. Обаяние дворца и его окрестностей знакомо многим. Здесь жила царская семья, и по сей день сохранилась «царская тропа» над морем, по которой особенно хорошо пройти ранним утром. Здесь состоялась историческая Ялтинская конференция глав четырех держав, определявшая в конце Второй мировой войны послевоенное устройство Европы, и не только Европы.

Крым — это и героический Севастополь, город морской славы, крепость, основанная еще при Екатерине II в конце позапрошлого века. Рядом Балаклава, которую англичане пытались захватить во время войны 1854— 1855 годов. Новая Севастопольская оборона — от гитлеровских войск в 1941 — 1942 годах. Я был в Севастополе в 1953 году, когда еще половина города-крепости оставалась в руинах.

Вы спросите, к чему эта ностальгия? А к тому, что сегодня мы должны идти куда-то в новое посольство за визой, чтобы посетить места, которые не так давно были частью единого целого и частью нас самих. И не мы одни. Те же британцы и голландцы ходят за визами на поездку в места, где родились или жили детьми. Но нам хочется жить так же, как теперь живут британцы или голландцы, но в то же время чтобы и недавнее наше большое общее пространство осталось за нами. Прямо по английской поговорке: «Хочу так, чтобы и съесть пирог, и чтобы он остался».

Слушая порой стенания по Крыму, по «истинно российскому» городу-герою Севастополю, вспоминаю, как горевали в свое время англичане по Суэцу, по скале-крепости Гибралтару, по Сингапуру, этой мощной опорной базе британского флота на всем Востоке. Но пережили. Мы не первые и не последние, мы тоже переживем.

Меня не меньше любого другого россиянина потрясли события, приведшие к развалу великой страны, которая по определению была империей или полу-империей или походила на империю. Не в этом дело. И причина не в сговоре троих в Беловежской Пуще, хотя это была позорная страница в российской истории. За одну шальную ночь державу не развалишь! Простого объяснения не найти, даже если долго перебирать осколки разбитой бутылки. Сколько же можно утыкаться в них лицом, не думая о том, что жизнь идет вперед!

Очень важно понять, что та страна, которая осталась, в любом случае — великая страна, не только и не столько своими гигантскими размерами, сколько народом, культурой, историей, тем более что Россия никогда не была империей, жировавшей и пухшей на колониальных товарах и дармовом рабском труде жителей колоний.

Позволю себе высказать здесь суждение о Российской империи.

На исходе XX века многие начитанные россияне стали утверждать, что Россия, Советский Союз — не империя и никогда не были империей. С чего бы такая стеснительность?

Напомню, что в начале века никому в голову не приходило отрицать это. Другое дело, что одни — гордились могучей и обширной Российской империей, а другие — обличали ее как «тюрьму народов».

Большевики, захватив власть, помышляли вначале о мировой революции, и по этой причине империя казалась им ненужной, коль скоро их власть вот-вот распространится на весь мир. Мировая революция, однако, не разгорелась, и тогда под железной рукой Сталина стал строиться и расширяться Советский Союз. Национал-большевизм воссоздал Российскую империю, включая Прибалтику и часть польских земель, а после победы в Великой Отечественной войне стал шаг за шагом «осваивать» Центральную Европу, целился и на Восток.

Верный соратник Сталина В. М. Молотов, по рассказам его доверенного — Феликса Чуева, гордился тем, что за весь период своей деятельности на высших государственных постах он «не отдал ни пяди российской земли», а лишь приращивал ее. Те, кто знал А. А. Громыко, подтвердят, что он еще четверть века неуклонно продолжал ту же молотовскую линию.

Так что до 90-х годов империя жила и имперское мышление жило. Другой вопрос, какой была эта империя. Россия с ее особенной историей и географией не могла быть похожей, скажем, на британскую, французскую, португальскую или голландскую империи.

Да, Россия на протяжении веков, вплоть до конца XX века, была империей, но не колониальной, в том классическом понимании, которое сформировалось на Западе, где метрополии наживались на отсталости заморских колониальных народов. Российские цари не посягали на самобытность окраинных народов. Некоторые из этих народов сами просились под покровительство русской короны. Хотя мы помним также многолетнюю борьбу за свою независимость поляков и прибалтов, не забывающих о прошлом величии, в том числе и господстве, пусть недолгом, на русских землях. Помним и о том, что чеченские войны тянутся с времен Шамиля.

В эпоху Советского Союза лучшие специалисты из России отправлялись в национальные республики, создавали там школы и больницы, сооружали грандиозные производства, прокладывали дороги и каналы. Советские национальные республики многим обязаны обитателям Центральной России. Это была своеобразная империя.

Поговорим о масштабах и размерах.

Нынешняя Россия остается крупнейшей по площади страной с крупнейшими по своему богатству недрами. И как тут не вспомнить восклицание шведа Кильбургера: «Разве есть ли где страна, которую Бог так расположил между всеми морями света, как Россия?»

При населении в 147 миллионов Российская Федерация простирается на 17 миллионов квадратных километров, 45% которых покрыто все еще лесами, 19% — оленьими пастбищами, а 13% составляют сельскохозяйственные угодья. Около 40 миллионов россиян живут в сельской местности, свыше 100 миллионов — в городах. 13 городов имеют население свыше миллиона. А плотность населения в стране — 8,6 человека на один квадратный километр. Чтобы ощутить, много это или мало, взглянем на показатели других стран.

Голландия, умостившаяся в прибрежных топях северной Европы, при 15 миллионах населения имеет плотность 364 человека на квадратный километр. В Британии с населением 58 миллионов плотность — 238 человек. В Сингапуре, на крохотном островке размером в две трети Москвы, где нет никаких природных ресурсов и даже пресной воды, живут безбедно три с лишним миллиона человек, что дает плотность населения 4762 человека на квадратный километр. А вот в Канаде, которая во многом сродни России, при 30 миллионах населения показатель плотности 3,26 человека. Вспомним, в России — 8,6 человека на квадратный километр. Видимо, не в размерах дело.

Кто может сказать, что у россиян земель меньше, чем у других развитых стран? Кто может сказать, что у нас меньше ресурсов, чем у голландцев, что природа суровее, чем у канадцев, что по культурному наследию мы уступаем сингапурцам, что у нас меньше, чем у них, проблем с многонациональным составом населения, что россияне менее образованны, чем люди других земель?

Задаю эти вопросы самому себе и продолжаю искать ответы. Почему вот уже который год, как «джинн выпущен из бутылки», а вырвавшаяся на просторы демократии российская нация все мается и никак не осознает себя?

Страна больше всех в мире производит и экспортирует газа и занимает четвертое место по производству электроэнергии, но сотни городов замерзают от нехватки тепла, сотни и сотни деревень не имеют газа, а то и электричества, не говоря уже о водопроводе, канализации. Велики сельскохозяйственные угодья (700 млн. га, то есть по 4,6 га на каждого жителя), но продуктов питания не хватает. По жизненному уровню население России в начале 2000 года занимало 71 -е место в мире.

Да, России досталось тяжелое наследство от далекого и совсем недалекого прошлого. Да, мешают ошибки первых лет головокружения от свободы. Да, присутствует «имперский синдром», затрудняющий реальную оценку меняющегося мира. Но сколько же можно прозревать и вызревать, топтаться на месте, а по существу — катиться вниз!

Вряд ли нужно удивляться тому, что «сильные мира сего» не упускают случая погреть руки на развале Советского Союза, России. В недавнем прошлом советские лидеры призывали к тому, чтобы бороться с колониализмом и ускорять развал британской, французской, португальской, голландской империй. Теперь россияне дождались «ответной благодарности».

Вспоминаю, как, будучи первым секретарем Советского посольства в Канаде, в феврале 1963 года я был приглашен Адамом Бромке, профессором Карлтонского университета в Оттаве, «составить дуэт» тогда мало известному американскому профессору Збигневу Бжезинскому при обсуждении в студенческой аудитории темы образования в СССР и в США.

Нужно на минуту представить себе то время: Америка все еще переживала исторические полеты в космос в 1961 году Юрия Гагарина и Германа Титова, а также Кубинский кризис осени 1962 года. Американцы были взъерошены и озадачены подобными вызовами их национальному достоинству. Канадцы также недоумевали и в то же время были не прочь позлословить по адресу чванливых янки.

В общем, диалог русского с американцем перед студентами был задуман не столько как дуэт, сколько как дуэль, и мне пришлось это почувствовать уже при входе в переполненную аудиторию, вдобавок ярко освещенную софитами канадского телевидения.

Первоначально Бромке предложил нам выступить по очереди с «экспозе» систем образования в СССР и в США, вслед за чем мы оба должны были отвечать на вопросы аудитории. Однако в последнюю минуту явно под влиянием журналистов было объявлено, что на сцене русский и американец будут в форме диалога обсуждать тему, обозначенную так: «Что знает Иван, но не знает Джонни» (What Ivan knows that Johnny does not).

У меня, разумеется, имелись заготовки для выступления, но в изменившейся ситуации было не до них. Я все же в тезисной форме рассказал о всеобъемлющей и бесплатной системе образования и здравоохранения, о системе школьных кружков по интересам, домах пионеров, содержательных многотиражных журналах для молодежи. Бжезинский сделал акцент на свободных формах обучения, многочисленности и доступности библиотек. Аудитория, однако, не медля, задала свою тему: почему Советы обогнали Америку в космосе и чего ждать дальше? Дискутировали вежливо, но горячо, и я чувствовал поддержку аудитории, которая в силу упомянутых выше обстоятельств явно симпатизировала мне, что нашло потом отражение и в заметках журналистов, назвавших мои доводы более убедительными.

Я постоянно помнил этот диалог в последующие годы, следя за восходящей звездой Збигнева Бжезинского, авторитетного политолога, приближенного нескольких президентов США. Прошло много лет, развалился Советский Союз, начала просить на Западе кредиты обнищавшая Россия, а у меня перед глазами лицо молодого тогда еще американского профессора, недоуменное и даже ожесточенное к концу нашей полемики в университете.

Мне очень хотелось бы и дальше выглядеть более правым, чем он, но не получается. Возможно, Иван действительно знает больше, чем Джонни, но вот в жизни получается так, что Иван при всех его знаниях делает что-то не то, а в результате и живет как-то «не так».

И все же свой диспут с ныне маститым профессором хочу продолжить, хотя бы на бумаге.

Полистал я как-то недавнюю книгу 3. Бжезинского «Великая шахматная доска. Первенство Америки и его геостратегические императивы» и тут же подумал: первенство Америки у него все время на уме. Ну, дай Бог, не желаю лиха Америке, лишь бы она не желала лиха другим.

В книге, однако, вижу иной ход мыслей: перед Америкой ставится задача «удержать контроль над Евразией». Это нужно понимать так: не позволить России возродиться в качестве «евразийской империи, способной помешать американской геостратегической цели формирования более крупной евро-атлантической системы, с которой в будущем Россия могла бы быть прочно и надежно связана».

Бжезинскому будущая Россия видится «свободной конфедерацией», состоящей из «собственно России» в ее европейских размерах, «Сибирской республики» и «Дальневосточной республики»... Выходит, дальше разваливать Российскую Федерацию?

Продолжаю думать о своем давнем диспуте с профессором уже с беспокойством. Мы с ним почти одногодки. Я со временем прихожу, как мне кажется, к здравой мысли, что империи не имеют будущего, а он, похоже, подвержен имперской болезни, да еще отягощенной синдромом «разрушения Карфагена».

Упаси Господь Америку от этой болезни, до добра она не доведет!

Теперь, в конце века, ослабевшая, но умудренная горьким опытом Россия предостерегает могучую Америку от великодержавного головокружения.

Но сейчас меня тревожат не столько посягательства извне, сколько собственное здоровье России. Скончание империи она переживет. Но нельзя так долго «запрягать», пора поспешать ехать. Академические эксперименты с демократией и экономикой должны у входа в новый век уступить место реальной демократии и реальной рыночной экономике, не лишенных при этом человеческого лица.

На повестке дня само здоровье нации. Назовем ее нацией россиян, поскольку с русскими веками бок о бок живут граждане других национальностей, разных вероисповеданий, только мусульман сегодня 20 миллионов, если не больше. Само слово «россиянин», как имя существительное, при обозначении представителя нации вернее, логичнее слова «русский» (всего лишь прилагательное). Россиянин не выбивается из ряда: француз, немец, голландец, американец и т. д. Везде одни существительные!

России срочно требуется укреплять здоровье в прямом смысле этого слова. Тягостное впечатление производят показатели демографического состояния нации, как они были представлены в канун 1999 года комиссией при Президенте России. Смертность на протяжении шести лет подряд превышала рождаемость, в результате чего население страны сократилось на 3,4 миллиона человек. Если этот темп сохранится, к 2015 году число россиян сократится еще на 9—17 миллионов.

Здесь стоит вспомнить беспримерный рост населения России в начале XX века — скачок со 139 миллионов человек в 1902 году до 175 миллионов в 1913 году, когда Россия встала на третье место в мире после Китая (365 миллионов) и Индии (316 миллионов). Известный французский экономист Эдмон Тэри прогнозировал тогда: «Население России к 1948 году будет выше, чем общее население пяти других больших европейских стран», то есть около 344 миллиона человек (Э. Тэри. «Россия в 1914 г. Экономический обзор». Париж, 1986).

К началу XXI века в Китае проживало свыше 1,2 миллиарда человек, население Индии приблизилось к миллиарду, а россиян осталось даже менее половины от тех 344 миллионов, которых можно было ожидать уже в середине века.

Эксперты ООН в канун XXI века прогнозировали, что к его середине население России может сократиться до 102,5 миллиона человек. Более всего пострадают Дальний Восток, Северо-Запад страны, Центральные регионы.

Что предопределило эти мрачные прогнозы? В России высокая младенческая смертность: 20 из 1000 новорожденных умирают, не дожив до года. Самая низкая в мире рождаемость (15 семей из 100 вообще бесплодны). Большинство женщин, родив одного ребенка, считают, что свой долг перед страной выполнили. В результате — зловещая перспектива стать самой «стареющей» нацией в мире, обгоняя по этому показателю Японию и Германию.

Особенно высока мужская смертность, и она продолжает расти. Мужчин косит не работа, а алкоголь да табак, к тому же — постоянные войны. И сегодня планка средней продолжительности жизни опустилась для них ниже 60 лет. Женщины в среднем как жили, так и живут 73 года. Людей губят все более распространяющиеся туберкулез, сифилис, наркомания, а теперь еще и СПИД. Здоровья нет смолоду: только 15% выпускников школ считаются практически здоровыми.

Реалии мировой политики таковы, что в наш век (как, впрочем, и во все предыдущие века) расслабляться непозволительно. В XIX столетии российский канцлер князь Горчаков Александр Михайлович при весьма похожих обстоятельствах — после крупных поражений России — спокойно говорил, что Россия «сосредотачивается». Им же произнесены веские слова: «Будущность России огромна, но путь нелегок». В декабре 1998 года эти слова были воспроизведены на мемориальной доске с барельефом А. М. Горчакова, установленной по случаю 200-летия со дня его рождения на здании Дипломатической академии Российской Федерации, что у Крымского моста в Москве.

Очень кстати вспомнились эти слова как напутствие для России перед вступлением в новое тысячелетие. Хорошо и то, что четко произнесены другие верные слова: никто не поможет России, кроме нас самих. Произнесли — нужно действовать!

Забывая своих предков, мы и себя обрекаем на забвение

Без корня и полынь не растет.

На свете все сыщешь, кроме отца с матерью.

«Времена не выбирают, в них живут и умирают».

А. Кушнер

Человек— такое существо, которое смеется над семейным альбомом, но даже не улыбается, глядя на себя в зеркало.

В пылком юном возрасте, когда мы так сосредоточены на себе и на своем самоутверждении, редко приходит в голову мысль о праотцах, мы устремлены вперед. С годами многие начинают понимать, что прошлое — часть нас самих, что мы сами становимся в глазах своих детей «предками», о которых нам так скучно было думать в дни нашей молодости.

Существуют, несомненно, благородные исключения, но я к ним не принадлежал и о своих предках, своих корнях стал задумываться, лишь когда подросли собственные дети.

Мне повезло, что у меня была исключительных душевных качеств мама. Она родилась в 1909 году, 26 января по новому стилю, и прожила почти 85 лет, не дотянув до этого почтенного юбилея восемь недель.

Особенными качествами мамы были поразительное терпение, почти неправдоподобное при ее сильном и порывистом в молодые годы характере, доброта, доверие к людям. Ей платили ей тем же. На протяжении всей своей жизни я помню, что к ней обращались только ласково: «Лизочка» или уважительно: «Елизавета Петровна». Только две ее младшие сестры позволяли себе даже в почтенном возрасте привычный капризный тон: «Лиза, а Лиза», — что не удивительно, поскольку она была для них нянькой в те лихие годы, когда их мать служила прислугой или обустраивала собственное скромное хозяйство.

Мама была глубоко верующим, православным человеком. Она крестила меня в местной православной церкви, когда я родился, заботилась о том, чтобы были крещены мои сын и дочь, хотя тогда это сделать было уже сложнее, и очень радовалась, когда мой сын рассказывал ей о крещении своих сыновей.

После ее смерти ко мне перешла икона Казанской Божьей Матери, которую я с детских лет помню стоящей у изголовья в спальне матери. Я не видел ее молящейся утром, она всегда вставала очень рано, но не раз видел ее перед иконой поздним вечером. И еще я храню Святое Евангелие, которое мама получила от своего отца и с которым не расставалась никогда. Этот небольшой молитвенник был издан Синодальной типографией Санкт-Петербурга в 1899 году. На первой странице твердой рукой выведенная четкая надпись: «Окончившему курс ученику 2-го мужского училища Бакурскому Петру».

Петр Иванович Бакурский, отец моей мамы и мой дед, родился в 1888 году в тихом провинциальном городке Петровске, что стоит, расчерченный прямолинейно, как шахматная доска, на полустепной равнине у истоков реки Медведицы, на перепутье между Пензой и Саратовом. Там же родились моя мама и сам я.

Бакурские были кузнецами на протяжении нескольких поколений, и прежде они жили неподалеку от Петровска в селе Бакуры. С этим колоритным названием связана забавная история, имеющая отношение к Петру I, который в свое время повелел основать Петровск (царский указ вышел в 1698 году), но об этом позже. Раньше кузнецы прозывались Юматовы, но после переселения на окраину Петровска получили известность как «бакурские кузнецы», в результате чего к ним и пристала фамилия Бакурские. Это было еще в прошлом веке.

В 1908 году двадцатилетний Петр Бакурский, старший из братьев (в семье были дочь Анна и четыре брата), женился на восемнадцатилетней Агафье Михайловне Опенкиной, также проживавшей в Петровске.

Петр вместе с отцом и младшими братьями дни напролет работал в кузнице, ковал, чинил телеги, подковывал лошадей, а вечерами порой участвовал в местных кулачных боях. Мальчишкой я слушал рассказы о том, как младшие Санька и Колька — они были самые низкорослые в семье, но крепкие, словно сжатые в кулак, — лучше всех управлялись с неприятелем, когда «ходили улица на улицу».

А про Петра говорили, что он, здоровенный и сильный, отличался романтическим отношением к жизни и даже будто бы втайне от всех любил поиграть со своей юной женой в куклы.

Самый младший, Евгений, статный красавец, к кузнечному делу не пристал, все больше рисовался перед девчонками, а в 30-е годы пошел служить в кавалерию. Я хорошо запомнил его бравым лейтенантом в ладных сапогах со шпорами...

Осенью 1909 года, когда моя мама, Елизавета, еще не научилась ходить, Петра Ивановича призвали солдатом в армию.

Перед его уходом была сделана семейная фотография, которую моя мама хранила всю жизнь, и она перешла ко мне как реликвия. Часто рассматриваю это фото начала века: сидят молодой Петр со своей Ганей, на руках у него годовалая Лиза, рядом торжественно сидят его мать и отец, далее — стоят юные брат Александр и сестра Анна. Могу представить себе, сколь много значила эта фотография для всей семьи, провожавшей сына, брата, мужа и отца на армейскую службу.

Через три года вернулся Петр Иванович домой. Родилась вторая дочь — Мария. Но уже подступал сентябрь 1914 года, разразилась Первая мировая война. Петр Бакурский по первому призыву вновь пошел служить, был направлен на германский фронт в части, составлявшие армию генерала Самсонова.

4 февраля 1915 года (в семье всегда помнили эту дату) солдат Петр Бакурский в числе десятков тысяч других оказывается в немецком плену. Все это время его молодая жена с двумя дочурками на руках бедствует. Пошла «в люди»: стирала, мыла полы, ухаживала за чужими детьми. Лиза нянчила сестренку Марусю.

Петр Иванович провел в германском плену три года и десять месяцев, работал батраком-кузнецом на ферме у немца, немного научился немецкому языку, но, возвратившись из Германии, не любил вспоминать немецкие слова, как и не любил рассказывать о плене. Гордый, молчаливый был, все дни стучал молотом в своей кузне вместе с братьями Колей и Сашей. А страна бурлила после Февральской и Октябрьской революций 1917 года, по ней уже расползалась гражданская война. Коснулась она и петровчан.

Родители ничего не рассказывали об этих годах, и в моей памяти — лишь крупицы сведений.

Так, мне было известно, что около двух лет (в 1919 — 1921 годах) дед был в рядах Красной Армии и, вернувшись домой, вновь засел в своей кузнице. В 1924 году родилась третья дочь, которую назвали Леной — в честь Ленина, которого хоронили в январе того года. Шли годы НЭПа, то есть провозглашенной Лениным новой, либеральной, экономической политики, и дед тогда, поверив, что жизнь налаживается, справил добротный семейный дом.

В 1927 году восемнадцатилетнюю Елизавету выдали замуж за зрелого человека, прошедшего мировую и гражданскую войны, — Михаила Егоровича Семенова из жившей неподалеку большой семьи крестьянина-сапожника (17 детей родила его жена, 11 из них выжили). Жить молодым было негде, и они сняли неподалеку «угол»...

Но вернемся к деду. Семья жила в достатке, у подрастающих Маруси и Лены не переводились наряды и сладости. И это было объяснимо: три здоровых бакурских кузнеца с 6 утра стучали в своей маленькой кузне на окраине города, сразу за рекой Медведицей, отрезавшей от центра восточную часть города, ковали таганки, ухваты, запоры, воротные петли, решетки, колесные обручи (в детстве я любил их катать), оси для телег, подковы...

Город, как-никак районный центр, привлекал по воскресеньям много народу из соседних сел и деревень. Здесь было две базарных площади с торговыми рядами. В выходные шагу нельзя было ступить между десятками подвод (зимой — саней) с разным деревенским товаром. Шла бойкая торговля, а после полудня, перед возвращением домой селяне еще задерживались в городе ради покупок в магазинах и посещений знакомых либо родных. Город и окрестные деревни были крепко связаны, в том числе семейными узами.

К началу 30-х годов город и село стали захлестывать волны грандиозных сталинских планов индустриализации и коллективизации. Здесь-то и пришлось туго Ба-курским — попали они в категорию то ли кулаков, то ли подкулачников. Ну как же: у братьев-кузнецов крепкие дома с подворьями, и корова, и свиньи, и куры, да своя кузница с большим числом заказчиков!

Мне никто никогда не рассказывал, что произошло с моим дедом Петром Ивановичем Бакурским. Его забрали, и куда-то увезли. Семья бедствовала и голодала. Спасаясь от голода, вторая дочь, Мария, «выпорхнула из семейного гнезда», уехала в Москву к родственнице и там прижилась, вышла замуж за строительного рабочего Константина (впоследствии он вырос до прораба, даже участвовал в годы Хрущева в строительстве Кремлевского Дворца съездов). Агафья Михайловна осталась одна с младшей — Леной, которая пошла в школу.

Это были годы моего раннего детства, и что-то смутно я могу припомнить. Более всего — голод 1933 года, который буквально косил подряд города и села Поволжья, и мы, дети, совали в рот все, что хоть как-то напоминало корку хлеба.

Но вот дед вернулся. Он тогда уже и выглядел как дед: худая сгорбленная фигура с огромными цепкими кулаками (их я особенно помню), крупной седеющей и лысеющей головой, серым лицом, на котором выделялись большие темные, пристально глядящие глаза, мясистый нос картошкой и пышные жесткие, как щетка, усы с проседью.

Дед снова стал кузнечить. Братьям и кузницу вернули. Кто-то говорил, что была допущена ошибка. Помню эту бакурскую кузницу: небольшой сруб, покрытый тесом, внутри горн, широкая разболтанная дверь, запиравшаяся на ночь здоровенным амбарным замком. Перед дверью — небольшая выложенная булыжником площадка с коновязью, на которую в разгар лета наступала со всех сторон трава мурыжник, а рядом вырастали мальвы, и в конце лета можно было есть их незрелые семена-

Но наступила новая пора лиха: в 37-м стали забирать по ночам «недобитых белогвардейцев» (в эту категорию попал близкий друг моего отца Дмитрий Мельников, с единственным сыном которого, Валентином, я играл ребенком, мы были погодками) и «агентов мирового империализма» (арестован и сослан сосед Иван Федорович Прокаев, как «мордовский националист»). В эти годы дед начал сильно запивать, запои длились порой несколько дней, а затем он давал зарок и месяцами хмуро колотил молотом в кузне.

К тому времени дед с женой и Леной переехали на другой конец города в дом поменьше. Это было совсем недалеко от дома, в котором мы поселились с родителями в 1934 году. И хозяйство дед стал держать поменьше: корову, десяток кур, поросенка. Жили они скромно, общались в основном с близкими родственниками, неизменно соблюдали все церковные праздники и посты. Все время у них уходило на хозяйство, житейские заботы. Пошатнулось здоровье деда.

Подростком я любил приходить в дом сурового деда и добродушной, домашней бабушки Гани. Обычно это случалось на Рождество, Пасху, Троицу или в какое-нибудь редкое воскресенье, когда бабушка пекла аппетитные пироги с ватрушками.

Иногда я поспевал к моменту распития дедом и бабушкой чая из большого, пышущего жаром фамильного самовара. Они оба сидели распаренные и умиротворенные после похода в городские бани, бабушка — повязанная ситцевым платочком, на плече — полотенце, которым она вытирала с лица капельки пота.

Чай пили на кухне за небольшим столом, накрытым чистой скатеркой. В доме вообще всегда царили отменная чистота и порядок, и я побаивался без цели бродить по многочисленным домотканым дорожкам, проложенным в комнатах поверх окрашенных светлой охрой половиц.

Дед изредка молча откалывал щипчиками, а то и ножом сахар от большого куска. Оба они пили чай из блюдец, держа их на растопыренных пальцах и откусывая понемногу сахар. Меня же всегда интересовала на столе вазочка с вареньем, которое бабушка готовила из черной смородины и из крыжовника. Пили чай подолгу и помногу, бабушка могла выцедить с блюдца полдюжины чашек.

Говорили мало. Дед вообще был молчун, да и бабушка не любила болтать без дела. Она всегда была в движении, чем-то занята и никогда никто не видел ее праздно сидящей на скамейке перед домом. Какое-то время такая скамейка, как и у многих домов, была и у них, а потом дед убрал ее за ненадобностью. В компании бабушка больше слушала и помалкивала, а иногда вдруг вставляла свою хорошо памятную мне фразу: «Да что болтать пустое!»

В последний год уходящего века Лена, моя тетя, уступая моим настойчивым просьбам, записала для меня свои воспоминания о родителях. Вот ее короткий рассказ.

«Папа, пока ноги ходили, работал, хотя был тяжело болен. Ему хотелось, чтобы я институт закончила (медицинский). Мама занималась хозяйством и вязала пуховые платки, чтобы как-то сводить концы с концами. Сколько помню, оба любили баню и чтобы после бани на столе кипел самовар. Мама очень хорошо готовила. Папа любил блины, пироги с ливером. Для него была специальная сковородка. И еще очень любил холодец, который делал сам. Любил читать. Мне на день рождения всегда дарил книги. Радовался, что я хорошо училась. Мама моя очень хорошо пела и танцевала. У мамы был хороший голос. Помню, когда папа и мама были молодыми — собирали гостей. Папа подвыпьет, всех гостей раздвигает: а сейчас моя Ганечка споет и спляшет! Сам он не пел и не плясал...»

В последние годы жизни дед был слаб. Не пил, бросил курить, и когда я, приезжая домой на студенческие каникулы, навещал его, грустно смотрел на меня, расспрашивал о жизни в Москве, а о себе ничего не говорил. Он не дотянул до 64 лет. Похоронили его 26 февраля 1952 года. А бабушка Ганя прожила еще несколько лет после его смерти, но долго болела, более года была прикована к постели.

Здесь уместно перейти к моему отцу, биография которого была богата самыми разными событиями.

Родился Михаил Егорович Семёнов в 1896 году, также в Петровске, был вторым сыном в семье, где росло, как уже говорилось, 17 детей. Его маму (значит, мою бабушку), Прасковью Ивановну я помню лишь по отдельным эпизодам, когда она вдруг возникала в нашем доме, решив пожить несколько недель у сына Миши. Строгая и резкая была по характеру. Статная, сухая, постоянно в движении, делах, не любила праздности, сердилась, когда моя мама предлагала ей прилечь, отдохнуть после обеда. В 30-е годы, когда ее мужа, Егора Парамоновича не стало, все время колесила от одной дочери к другой, затем к сыну или третьей, четвертой дочери...

Детей своих судила строго, даже когда они стали уже совсем самостоятельными и завели собственные семьи. Одних хвалила, гордилась ими, других — порицала.

Отрывочно помню ее рассуждения: Олимпиада хорошо устроилась в Москве, ткачиха, комнату ей дали, поеду поживу у нее месяц-другой. Заеду к Нюре в Черкизово, это близко от Москвы, там и сады, и Москва-река, но больно много ребятишек она развела... А вот Мария пишет, что Женя, муж-то ее, — лейтенант теперь, им в Чернигове хорошо, зовут к себе, но уж больно гордая она... Сокрушалась, что самая младшая, Антонина, — совсем непутевая: связалась с мужиком, а он чистый цыган, сгинул, вот она и мается с дочкой на руках.

О цыганах она всегда плохо думала: ее первенец Василий служил в 20-е годы в местном уголовном розыске и был зарезан во ржи заезжими цыганами-конокрадами.

Младшего сына Ивана попрекала, хотя и жалела, что никудышный он: все ходит в грузчиках и чернорабочих, а семью успел развести большую и никак прокормить ее не может.

О своем дяде Ване скажу особо. Он не получил никакого образования и не был большим умельцем, да и характером не вышел: был добрым, доверчивым, брался за любую простую работу. Но он нежно любил свою жену, которая родила ему шестерых детей. Жили они в Саратове, где он был простым заводским рабочим, затем переехали в Ульяновск. Там дети подросли, встали на ноги, и уже в 60-е годы к ним пришел достаток. Помню, когда они жили в Саратове, моя мама часто передавала им посылки со старыми вещами, которые им были очень кстати.

О моем отце бабушка Прасковья всегда говорила уважительно: людей лечит. В последние годы жизни частенько жаловалась ему, что голова болит, что ноги ломит, просила дать «какой-нибудь хороший порошок от боли». Отец не баловал ее порошками, а когда она очень наседала — все же давал, и она с благодарностью говорила, что «полегчало», «отпустило».

Однажды во время домашнего застолья отец прилично выпил да и выболтал, что частенько давал ей в-бумажном конвертике обычный зубной порошок, а она говорила после этого, что «полегчало». Это откровение «под пьяную руку» стоило ему дорого: мать не разговаривала с ним аж пару недель, и в пространство высказывала обиду: «Вот доктор, родной матери лекарство пожалел!». А отец оправдывался: при таком ревматизме никакое лекарство не поможет, и «порошочек из зубного порошка» — просто психотерапия, причем безвредная, поскольку, как он был убежден, всякие химические лекарства и лечат, и калечат.

Умерла Прасковья Ивановна в 1938 году, не дожив до 70. Умерла внезапно, вроде и не болела серьезно, все время была «на ногах».

Помню тревожную, трудную для меня, подростка, ночь, когда я спал в своей крохотной темной спаленке и видел через неплотно закрытую занавеску в горнице гроб с телом бабушки, высившийся на столе. Стояли иконы, горели свечи, пахло ладаном, до позднего вечера ходили люди. Наутро были похороны.

А дед, Егор Парамонович, умер, как было сказано, значительно раньше. Я его совсем не помню. Только знал по разговорам взрослых, что был он молчалив, все время в работе и, если сильно серчал на детей, грозился выпороть «шпандырем». Мне объясняли, что это — широкий ремень, на котором он правил свой сапожный нож.

Моему отцу «повезло» пройти через три войны, и не просто пройти, а буквально проползти под пулями. Вот, коротко, то, что он рассказывал.

В 1915 году, когда уже в разгаре была Первая империалистическая война, он был призван в солдаты и попал на Южный фронт. Воевал в Румынии до самого конца войны — 1 января 1918 года.

К тому времени он насиделся в окопах, завшивел, «завоевал» себе туберкулез, экзему. Набрался румынских неприличных выражений и даже много лет спустя любил иногда щегольнуть ими, что я хорошо помню. Отец нечасто прибегал к русскому мату и, когда очень хотел изругаться, произносил что-то вроде: «Бунасара пупка скара куромыс». Так, по-румынски, он «отводил душу».

А в октябре 1918 года отец, уже находясь снова в Петровске и залечивая окопные болезни, был мобилизован в отряды Красной Армии, брошенные куда-то под Царицын. Там одно время командовал Сталин (поэтому город затем переименовывали в Сталинград, а после смерти Сталина — в Волгоград). Домой отец возвратился уже в конце 1921 года, переболев тифом. Несколько лет лечился и благодаря дружбе с врачами, которые ему помогали, окончил фельдшерскую школу, позже стал работать в районной амбулатории Петровска.

В годы НЭПа, когда страна стала приходить немного в себя после разгула военного коммунизма, он около семи лет проработал в кооперации: то продавцом, то экспедитором. По своей натуре был живой, веселый, что называется, «компанейский», с ним легко было иметь дело. Это я позже, ребенком и подростком, видел в разных ситуациях...

Окрепнув и встав на ноги, Михаил Егорович в 30 с небольшим лет посватался к жившим неподалеку Ба-курским и взял в жены Лизу, которой шел тогда девятнадцатый год. В школе она проучилась шесть лет, а затем помогала дома по хозяйству. Молодая семья сразу стала жить отдельно.

Мое рождение (первого и единственного в семье ребенка) в августе 1928 года пришлось на самый конец довольно благополучных лет НЭПа, за которыми последовал сталинский «Великий перелом» 1929 года, пятилетки, индустриализация, коллективизация, раскулачивания, шпионские процессы, показательные суды, новый массовый голод, новые массовые аресты, новые разрушения православных храмов.

Железная диктатура Ульянова-Ленина, Льва Троцкого и Феликса Дзержинского сменилась железной диктатурой Иосифа Джугашвили-Сталина. Народ цепенел от этой всепроницающей и всепроникающей диктатуры, которая на многие годы сомкнула уста людей, и в том числе — моих родителей.

У многих уста стали размыкаться только в 90-е годы. К тому времени многим из оставшихся в живых удалось вытравить из памяти то зло, которое они пережили или видели.

Человеку свойственно изгонять зло из памяти, и это — хорошо, по-христиански. Правда, в результате мы идеализируем прошлое, особенно время, когда были молоды, и «все было нипочем». Люблю подтрунивать над собой: «В молодости и яблоки были вкуснее».

Все это к тому, что от родителей и родственников я мало что мог узнать о тех годах. И о своем детстве могу рассказать, лишь опираясь на отдельные картинки, отпечатавшиеся в памяти начиная с пяти-шести лет, да на несколько сбереженных мамой фотографий.

Самая яркая из картинок — голодный 1933 год. К тому времени мама кончила бухгалтерские курсы и работала счетоводом в Райпотребкооперации. Отец служил фельдшером «Скорой помощи» в районной амбулатории. Все дни, за исключением воскресенья, они пропадали на работе, а я оставался один в маленькой комнатке с голландской изразцовой печкой, являвшейся частью добротного «раскулаченного» дома, сдававшегося внаем. Дом был вроде большой коммунальной квартиры «с удобствами во дворе». А за водой нужно было ходить к близлежащему колодцу.

Тягостно было вплоть до середины лета. Зима выдалась холодная, а дров не хватало. При всеобщем голоде, который особенно ударил по Поволжью, мы держались еще сносно благодаря тому, что отцу иногда перепадало что-нибудь из съестного в знак благодарности от людей, которых он лечил и выручал при несчастных случаях.

А таких случаев было немало. Махровым цветом расцвели тогда грабеж и бандитизм, и не раз глубоко ночью раздавался стук в окно: «Егорыч, выходи, Витьку Мохнача (или Кольку Кривого) порезали!» Мама очень переживала эти ночные вызовы, прижимала меня к себе, успокаивала тем самым меня и себя. А отец как-то легко переносил все это. По крайней мере, мне так казалось.

Часто по ночам его вызывали в детский дом, который располагался на соседней улице и был, разумеется, грозой всей округи. Голодные подростки-детдомовцы совершали свои набеги по ночам и ночью же делили добычу. Часто не могли поделить, тогда в ход шли кулаки, ножи, бритвы. Отец после этих ночных вызовов всегда утешал нас тем, что как доктор он нужен им, и поэтому с ним самим ничего не должно случиться. Так и было, его уважали, но мы все равно за него боялись.

Когда становилось теплее, мы, дети нашего коммунального дома, высыпали во двор, где не только грелись на весеннем солнышке и играли, но, разумеется, и дрались, причем девочки ни в чем не уступали нам, мальчишкам. В возне участвовала и пара дворовых собак. Сам я драк избегал, хотя поводы дать сдачи были.

Моя мама, как многие мамы, родившие по воле природы сына, а не дочь, хотела видеть во мне девочку и до шести-семи лет, пока я не взбунтовался, рядила меня, как мне казалось, в девчачьи наряды. Я тогда просто возненавидел связанную из серого козьего пуха шапочку, которую мама зимой любовно завязывала мне тесемочками под подбородком. Не много лучше была и пришедшая ей на смену также явно девчачья кроликовая шапка.

Иногда взрослые, глядя на меня, заботливо укутанного, с большими темными глазами и маленьким носиком (позже этот нос начал расти на ужас мне), умильно говорили: какая хорошенькая девочка! Разумеется, это вконец портило мне настроение, не говоря уже о том, что давало повод другим ребятам дразнить меня.

Особенно голодным было начало лета 33-го, когда я оценил вкус молодого мурыжника — травы, которую мы рвали на обочине пыльной дороги, и колоба, то есть крепко спрессованного жмыха подсолнечника, который мы откуда-то таскали и молотком кололи на кусочки, чтобы их сосать и грызть.

В те годы я часто болел, мучили боли в животе, из-за холодов опухали суставы на пальцах рук, прошлись по нашим ребячьим рядам корь, коклюш, свинка. Но природная закалка все же позволила устоять. У мамы было крепкое здоровье, и меня она родила здоровым. Первые полтора года своей жизни я прожил на деревенских природных харчах. Родители вскоре после моего рождения выехали со мною в близлежащую деревню Грязнуха (название-то какое!), где отец устроился заведующим сельской лавкой, а маме нянчить меня помогала местная бабка, имевшая огород, корову и кур...

Мне шел седьмой год, когда мы переехали в собственный дом по улице Ломоносова, в центре города. Дом был довольно старый и не слишком обустроенный — типичный четырехстенный сруб, крытый железом, с пристроенными кухней, сенцами и сарайчиком.

Помню, что родители занимали деньги у своих родителей и у друзей на покупку этого дома. Его бывший хозяин, Скрябин, недавно умер, и его вдова с двумя девочками примерно моих же лет была совсем убита горем, поскольку никогда не работала и не имела для этого образования, как не имела и сбережений, ввиду чего решила снимать комнату и жить на вырученные от продажи дома средства.

Этот дом на улице Ломоносова и стал моим отчим домом вплоть до отъезда на учебу в Москву в возрасте 18 лет. Я тут же подружился с Игорем Учайкиным, моим одногодком, жившим в доме напротив, немного позже — с Левой Шмаковым. С ними я учился десять лет в одном классе. С Игорем вместе потом направились на учебу в Москву, где наши пути разошлись, но мы не потеряли друг друга и совсем недавно поздравляли друг друга с семидесятилетием. Теперь уже нет в живых ни того, ни другого.

Но продолжу рассказ об отце.

Конец 30-х годов и начало 40-х мы жили вполне благополучно благодаря трудолюбию родителей: оба приросли к своей работе. Все домашнее хозяйство (приготовить обед в печи или на примусе, принести воду из колонки, постирать, починить, поштопать, убраться, наколоть дрова, вскопать грядки в огороде и многое другое) — было на плечах мамы. Когда я подрос, в чем-то, конечно, стал помогать. А отец все время пропадал на вызовах, да и, правду сказать, хозяйственных дел чурался, не вникал в них. Разве что в магазин или на базар мог сходить за продуктами.

Большую часть года отец ездил на удобном и надежном велосипеде фирмы «Дуглас», который приобрел еще в начале 30-х в Торгсине (в этих магазинах за сданные драгоценности или золото можно было получить редкий импортный товар; они напоминали появившиеся много позже магазины «Березка»). На багажнике помещался его неизменный докторский сундучок. В общем, карета «Скорой помощи» на двух колесах.

В слякоть и зимой, когда велосипед был «на приколе», он пробегал по улицам своей какой-то особенной походкой, вприпрыжку, так что нередко можно было услышать: «Опять Гогорыч (Егорыч) поскакал куда-то, наверное, подрались или кого зашиб грузовик».

Иногда друзья, да и мама говорили о нем «попрыгунчик», это его обижало, тем более если учесть, что он был на полголовы ниже своей статной красивой жены и частенько хорохорился, когда им случалось идти по улице вместе.

Все годы, как я его помню, он курил махорку из кисета. У него это была целая церемония: отрывал полоску газеты, свертывал из нее «козу», доставал свой кисет и, набивая не спеша «козу» табаком, обязательно говорил что-то интересное, «новенькое», а раскурив эту цигару, несколько минут умиротворял себя затяжками дыма. Особенно любил он проделать все это в компании с кем-то, поделившись своим табачком, который тщательно выбирал у торговцев на местном базаре. Словно раскуривал «трубку мира». Думаю, что эта привычка напоминала ему о его юности и таких же, как он новобранцах, с которыми он губил эту юность в окопах Первой мировой войны.

Нередко он приезжал навеселе. Угощали пациенты, это было в порядке вещей, хотя мама почти всегда выражала свое недовольство по этому поводу. Другое дело — хорошо выпить и закусить в своей теплой дружеской компании. И песни попеть. Умели хорошо петь, когда собирались либо в нашем доме, либо в доме известного всему городу зубного врача Федора Филипповича Молчанова. Этот дом для меня был вторым домом: Вера Дмитриевна, тетя Вера, жена Федора Филипповича, была моей крестной мамой, и этим все сказано.

Вот эти мои предки частенько пели, но не ранее, как после третьей рюмки, душещипательную песню начала века: «Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка темная была. Одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра...» Дальше этих четырех строк, которые засели в моей памяти на всю жизнь, почему-то дело не шло.

Надвигалась новая война.

Вторая мировая была начата Гитлером еще в сентябре 1939 года, чему поспособствовал подписанный накануне пакт о ненападении, так называемый «Пакт Молотова — Риббентропа». В нашем Петровске мы, разумеется, ничего толком об этом не знали.

Ощущение большой грозы еще не возникло: жизнь тихого захолустного Петровска была далека от мировых событий, тем более, что Сталин держал всю страну в отрешенном от этих событий состоянии (не считая только войну в Испании). Он отказывался верить всем сообщениям и донесениям о готовящемся вторжении гитлеровских дивизий на советскую территорию, и страна оставалась расслабленной. Немножко знали мы о схватке с японцами на Халхин-Голе (о ней рассказывал в узкой компании Федор Филиппович, служивший в то время военврачом в Туве), совсем глухо, шепотом говорили о позорной финской войне 1940 года. Лишнего не болтали от греха подальше.

Признаюсь, в свои 11—12 лет я вообще ничего не знал о гитлеровских захватах в Европе, и в семье не было разговоров на эти темы. Родители никогда не говорили о политике, нашенской или ненашенской.

В воскресенье 22 июня 1941 года после полудня петровчане услышали из репродукторов заявление председателя Совета Народных Комиссаров В. М. Молотова о свершившемся, как было объявлено, вероломном нападении гитлеровской Германии на Советский Союз.

Я понимал, что произошло нечто ужасное, но оно казалось чем-то далеким. Взрослые вокруг также не могли ясно объяснить, как возник страшный гром средь ясного дня и что будет дальше. Через несколько дней в город стали поступать сообщения о стремительном продвижении гитлеровцев по нашей земле, пришли предписания о мобилизации, под которую медработники подпадали в первую очередь.

Уже через неделю мой отец, одетый в гимнастерку и галифе, прощался с нами. Он сразу был отправлен в части, составившие 2-й Украинский фронт и брошенные под Харьков навстречу надвигавшимся гитлеровцам.

Почти год мы не имели известий от отца, который вдруг объявился дома на несколько дней уже летом 1942 года — в лейтенантской форме, но без пистолета. Его части едва не попали в окружение, их расформировали и стали готовить к переброске под Сталинград. Это максимум того, что я как-то уяснил в тех условиях строжайшей секретности и цензуры. Отец мой вообще не славился многословием, а тогда и вовсе был молчалив, с посеревшим лицом, весь сжавшийся, ушедший в себя.

К этому времени мы с мамой уже узнали, что такое очень голодная зима и скученность в доме. Поначалу у нас жила эвакуированная из-под Львова тетя Маруся с двумя сыновьями — жена лейтенанта-кавалериста Евгения Ивановича Бакурского (младший брат моего деда). Позже дядю Женю (так я его звал по той простой причине, что годами он был моложе моего отца) переквалифицировали в артиллериста, и войну он закончил в чине полковника, но на госпитальной койке, тяжело больной после четырех или пяти контузий, полученных на полевых батареях.

Поздней осенью 1941 года в наш дом вселили молодую семью инженера связи Петра Петровича Хмелька, прибывшего в Петровск вместе со спешно эвакуированным из Москвы оборонным заводом, именовавшимся заводом № 251 Министерства морского приборостроения.

Вторую половину 1942 года я в свои 14 лет работал на этом заводе учеником-чертежником конструкторского бюро, где очень приохотился к черчению. Мне поручали деталировку отдельных машинных узлов, то есть требовалось вычертить на отдельных листах каждую деталь узла для передачи на исполнение в соответствующий механический или литейный цех. Рабочий день длился 12 — 14 часов, и мы имели в день 600 граммов хлеба (а не 400, выдававшиеся иждивенцам) плюс обед в столовой. Все равно было очень голодно. Один «классный» чертежник в нашем бюро № 6 иногда очень удачно подделывал пару талончиков на обед, которые печатались в городской типографии...

С осени 1942 года мой отец — в окопах под Сталинградом, в саперном батальоне, получившем позже звание гвардейского, в котором он останется до последних дней войны.

От Сталинграда он дойдет в саперных частях 3-го Украинского фронта до озера Балатон, где переживет новые ожесточенные бои. Затем его гвардейский батальон будет участвовать в освобождении Вены в апреле 1945 года и встретит День Победы в этой красивейшей европейской столице, спасенной от, казалось бы, неминуемых разрушений быстрым броском из Венгрии на северо-восток армии 3-го Украинского, которой командовали маршал Ф. И. Толбухин, а затем — маршал И. С. Конев (отец всегда с восхищением произносил имена этих военоначальников).

Из Австрии он пришлет мне несколько открыток с видами мирной, довоенной Вены, в том числе — вид здания Государственной оперы, которое в последний месяц войны все же пострадало. По окончании войны части,.в которых служил отец, задержались в Вене, и я получил тогда от него помимо открыток с видами города его фотографию «при параде»: в ладной офицерской форме, легких хромовых сапогах, на мундире — гвардейский значок, два ордена Красной Звезды, медали. Поразительным было то, что фотография, сделанная, очевидно, в венской фотостудии, была цветной, и в то время это было для меня полным откровением. Разумеется, я ее храню.

А письма-треугольнички с фронта приходили от отца редко. Под Сталинградом было не до писем. Именно после этой исторической битвы отец получил свой первый орден Красной Звезды, второй Красной Звездой его наградили за бои под Балатоном.

В своем саперном батальоне отец постоянно был на первой полосе огня. Отец обрабатывал, как он рассказывал, тех раненых и изувеченных, которых приносили в походную палатку либо землянку непосредственно с поля боя; затем их переправляли в полевой лазарет. И так все четыре года войны, все время на марше. Как ни удивительно, сам он, хотя временами болел, не был ни разу ранен. То ли помогал прошлый солдатский опыт, то ли — везение. Сам он с усмешкой говорил: «Я — маленький, и все пули мимо проскакивали».

Все годы войны я горячо переживал за отца, и это многократно усиливало мое внимание к фронтовым сводкам. На всю жизнь в памяти эти сводки Совинформбюро и голос диктора Левитана, который часто читал их, и грозная, как сама война, песня: «Идет война народная... Священная война...»

Наш город все более наполнялся переселенцами, ранеными. Помимо эвакуированного из Москвы завода в городе был расквартирован боевой авиаполк, опиравшийся на местный травяного поля аэродром. Над городом пролетали наши боевые самолеты, более всего — У-2 и Пе-2. Порой от вокзала по улице везли крыло или фюзеляж самолета, доставленные с юга, где шла битва за Сталинград. Во многие семьи стали приходить «похоронки». А в одну (и единственную) осеннюю ночь 1942 года все жители города были взбудоражены громовыми раскатами и всполохами на восточной стороне чистого и звездного в ту ночь неба: немцы бомбили Саратов, в 100 километрах от нас. Эта ночь донесла до нас само дыхание войны.

Еще до войны между моими родителями возникали размолвки, а после короткой побывки отца дома летом 1942 года трещина стала расти, я сильно это переживал, тем более что отец все время ходил под пулями. Часто я был груб с матерью, порой даже жесток. В том возрасте, когда я самого себя еще толком не понимал, мне трудно было понять то, что разводило в стороны моих родителей.

У нас постоянно жили подселенцы, что, во-первых, просто требовалось по обстановке, а во-вторых, скромная плата за постой помогала нам справляться с голодом. Вдобавок к семье П. П. Хмелька в 1943 году к нам подселили выписанного из госпиталя солдата Павла Ивановича Тепкина, которому под Ржевом снаряд перебил низ левой голени.

Он рассказывал, что, очнувшись на поле боя, увидел, как ступня болтается лишь на куске мяса. В госпитале он очень просил докторов сохранить ему ногу, и ступню ему пришили, но рана никак не хотела заживать. С этой незаживающей раной на ноге он прожил 20 с лишним лет. Работал бухгалтером, любил мастерить мебель, что получалось у него совсем неплохо.

Моя мама очень сочувствовала Павлу Ивановичу, который оказался душевным, рассудительным и домашним человеком. Они полюбили друг друга и оформили свой брак в 1945 году, когда мой отец, вернувшись с фронта в Петровск, создал новую семью. Он женился на вдове Вере Максимовне Гороховой; ему шел 50-й год, ей было 45. Жили они в 10 минутах ходьбы от нашего семейного дома, на улице Володарского, и нередко он пробегал своей шустрой походкой мимо наших окон.

Весной победного 1945 года я получил от отца две посылки: в них были два новых немецких костюма и пара рубашек, чему я необычайно обрадовался — мне было уже 17 лет, и я очень хотел вылезти из старой потрепанной гимнастерки и штопаных штанов. Я уже влюблялся в девушек классом старше меня, тем более что кумиром в их кругу был один из лучших моих друзей Валерий, и я очень хотел походить на него.

Один из костюмов почти сразу стал расползаться — немецкий эрзац военного времени, а другой сослужил мне великую службу на протяжении всех пяти лет учебы в привилегированном МГИМО. В этом костюме я никогда не чувствовал себя парией.

Отец, когда я благодарил его после его возвращения с войны, объяснял мне, что в его части раздавали для отправки домой одежду из многих разбитых универмагов и магазинов и помогали отправить такие посылки, что было тогда непростым делом.

Заканчивая рассказ о моем отце, поясню, что, уехав летом 1946 года на учебу в Москву, я почти потерял связь с ним. Разумеется, приезжая в Петровск на каникулы, а позже — во время отпуска, я навещал его, беседовал с ним. Его здоровье ухудшалось, мучили экзема, хронический кашель (тем не менее он продолжал курить свою любимую махорку), врачи находили у него рассеянный склероз.

Он вступил в партию и продолжал работать в амбулатории, которая к тому времени уже стала поликлиникой, затем заведовал малярийной станцией. В 70 лет вышел на пенсию и последние два года жизни, на удивление многим, работал заведующим только что открытого медвытрезвителя, единственного в городе.

Последний раз я видел его как раз, когда он только заступил на эту должность, и он мне спокойно объяснил, что он — врач, а это — врачебное дело. «И вообще, — говорил он, — что сидеть дома!» Было это летом 1966 года, когда я прилетел из Канады в отпуск и вместе с женой и маленьким сыном посетил родной Петровск. Мой отец порадовался внуку.

Во время той последней беседы со мною отец был грустным. Пожаловался на одышку, на склероз, который, какой сам сказал тогда, не научились покалечить. Но на жизнь не жаловался. Принимал ее, как она есть. А я после этого не раз размышлял о том, сколько же испытаний выпало на его долю! Три года солдатских окопов в Первую мировую, более двух — в гражданскую, четыре — в Отечественную. Около десятка лет в войсках и все на передовой. Отвоевался наперед и за меня, и за моего сына.

Отец скончался 12 апреля 1968 года в возрасте 72 лет.

Сообщение о кончине отца я получил в Канаде в самом конце апреля. Мама прислала письмо, в котором объясняла, что вызывать меня телеграммой из Оттавы в Петровск на похороны было совершенно нереальным делом. Она была права, но от этого легче не стало.

Завершая рассказ о «предках», вновь вернусь к самой дорогой мне памяти — памяти о моей маме Елизавете Петровне.

Именно ей я обязан всем, что может быть признано хорошим во мне. Она всегда была для меня примером. В молодые годы я этого не сознавал и нередко вызывающе отвергал ее советы и пожелания, но она не обижалась, была терпелива. Главное — она влияла на меня не словами (говорливой ее нельзя было назвать), а собственным поведением.

Пожалуй, самое существенное, что я усвоил еще в детстве и на всю жизнь, это — ее правило: «Не завидуй». Да, не завидуй никому, а живи, как сам можешь и как Бог помогает, и будешь спать спокойно. И еще: «Не лги и будь искренен с другими».

Рос я не пай-мальчиком и мог в отсутствие родителей забраться в банку с вареньем или устроить баловство со спичками, но на всю свою жизнь запомнил пару случаев, когда мама, желая услышать от меня честное признание, ставила перед собой, смотрела мне прямо в глаза и говорила страшные слова: «Вовка, не ври! По глазам вижу, что врешь!» Я «раскалывался» и заливался слезами, а мама уже спокойно уводила меня спать.

При всем том над мною не тяготела родительская опека, да этому и не способствовали обстоятельства. Родители все дни были на работе либо занимались хозяйственными делами. Когда я, восьмилетний, пошел в школу, для меня уже было очевидным, что это — мои «работа и забота», на подсказки нечего рассчитывать и за свои поступки нужно отвечать самому.

Мне, всему моему классу чрезвычайно повезло: первые четыре года нас учила, начиная с палочек и ноликов, чудесная учительница Ольга Ивановна Петрова, для которой все мы были как родные дети. Я молча сопел над тетрадками, иногда дрался в школьном дворе, когда меня дразнили, и ходил в отличниках.

Мама регулярно заглядывала в тетрадки, хвалила и подбадривала, тогда как отцу было некогда, он часто путал, в каком классе я учился.

Хорошо кормить меня и красиво одевать — это было маминой страстью. Одежду она шила сама и с большой выдумкой, гордясь зингеровской швейной машинкой, которую родственники подарили на ее свадьбу. Мама наряжала на Новый год елку, приглашала моих сверстников, поощряла нашу ребячью дружбу.

Был и «трудный» мальчишеский возраст, причем в самые тяжелые годы войны, когда мама занималась мною постоянно, проявляя большое терпение. Несколько разя серьезно болел, и она неделями выхаживала меня, не жалея никаких сил и средств.

Когда я, окончив школу, твердо решил ехать на учебу в Москву, мама много плакала и просила меня все обдумать, но не препятствовала. А я храбрился и настраивал себя на успех, тем более что получил в школе серебряную медаль, тогда единственную в городе. Все пять лет моей учебы в институте мама присылала мне посылки с продуктами, обычно — картошку и мешочек с пшеном, и деньги, благодаря чему я мог серьезно заниматься, не бегая разгружать вагоны. Все это сохранилось в моей памяти наряду с всегда спокойными и оптимистическими рассуждениями матери о жизни, о людях.

Мои длительные командировки в Англию, а затем в Канаду более чем на десяток лет ограничили наше общение. Когда я с семьей вернулся из Канады в Москву, не стало и Павла Ивановича. Мама осталась одна в своем доме в Петровске, подошел пенсионный возраст. Тогда мы с ней и решили, что наилучшим будет продать дом и сообща купить дачу под Москвой, где мама могла жить постоянно, находясь при этом поблизости от нас. Нашлась подходящая дача недалеко от Одинцова, и наших объединенных средств хватило на ее покупку.

Так, в свои 60 лет мама не без волнения начала новый отрезок жизни в Подмосковье, искренне радуясь возможности постоянно общаться с нами. Она быстро подружилась с новыми соседями, с энтузиазмом взялась осваивать свой сад-огород.

Вскоре у нее уже цвели чудесные пионы и гладиолусы, плодоносили кусты смородины и крыжовника. На мою долю приходились ремонтно-строительные работы, которых хватило на много лет и еще осталось, несмотря на то, что наш домик — всего лишь обычный крестьянский сруб, только с мезонином и двумя верандами. Мама гордилась своими цветами, одаривала ими

гостей и соседей. Вспоминала, как в родном Петровске получала призы на городских выставках за свои необычные георгины, о чем даже писали в местной газете. Но сокрушалась, что не растут помидоры, какие вызревали у нее под жарким солнцем Средневолжской лесостепи.

В летние месяцы в ее «имение» приезжали родственники из разных мест, с которыми я был также рад повидаться. Время от времени происходили встречи всех трех сестер: Мария приезжала из Москвы, Лена — из Волжского, обычно со своими двумя дочерьми. У всех дети, у всех связанные с ними проблемы. Сестры отдавали всю душу детям и продолжали опекать их, даже когда те взрослели.

Все они обладали сильными характерами, но были очень разными. Наиболее эмоциональная и даже кокетливая — Мария. Наиболее сдержанная — Лена. Лиза (о матери трудно говорить объективно) мне и другим всегда казалась уравновешенной и мудрой, хотя эмоций у нее также хватало. А я, наблюдая их втроем; всегда вспоминал «Трех сестер» Чехова.

В нашем, можно сказать, «фамильном имении» на двенадцати сотках рос и мужал в летнюю пору сын Сережа, поначалу — играя в песочке, а затем — гоняя на «велике», как когда-то его отец (то есть я). Потом моя мама, называвшаяся уже баба Лиза, носила на руках внучку Машу, родившуюся в конце 1973 года. Годы спустя там же, на лужайке подросшая Маша играла с подружками в бадминтон. Мама перешагнула 80-летний рубеж, но была еще вполне бодрой, когда на даче оттаскивала от лужи кроху Ваню, своего правнука. Успела она порадоваться и второму правнуку — Александру, который родился 21 августа 1991 года.

То была особенно тревожная ночь, когда «гекачеписты» ввели в Москве чрезвычайное положение и перекрыли танками главные магистрали, а еще не родившийся младенец Саша затопал ножками при звуках выстрелов около Белого дома и потребовал от своей мамы

немедленно ехать в родильный дом. Это — не метафора. Мама Таня и ее ребенок в ту летнюю ночь проснулись от звуков перестрелки у Белого дома, до которого было менее километра, и Сережа затем метался и искал машину, чтобы, минуя танковые преграды, провезти жену в родильный дом. А я в дни путча сдал в партком свой билет члена КПСС. В своем заявлении написал, что бездарные руководители запятнали партию новым преступлением — участием в антинародном янаевском заговоре.

Оптимизм и любовь к жизни никогда не покидали мою маму. Ее живо интересовали события в стране и мире. Она редко на что-либо жаловалась. Но здоровье стало подводить ее, о чем она сказала мне очень ясно, когда летом 1989 года я приехал из Индонезии в очередной отпуск. Это был редкий случай, когда она настойчиво попросила меня: заканчивай свои заграничные командировки, мои силы уходят, я хочу, чтобы ты был рядом. Я так и поступил, оставив перед возвращением в Джакарту заявление на имя заместителя министра, чтобы мне готовили замену на посту посла.

Следующим летом я вернулся окончательно, и более трех лет мама была с нами. Силы ее покидали, временами мутнело сознание, ее определили в больницу. 5 декабря 1993 года мама скончалась.

Я очень хотел бы каждому человеку пожелать такую маму. Поэтому и рассказал о ней подробно. Хотя мог бы много больше.

Сила слова

Из песни слово не выкинешь.

На словах густо, а в голове пусто.

Что написано пером, не вырубишь топором.

«Язык до киллера доведет».

А. Сапрыкин

«Повышая голос — понижаешь интеллект».

В. Посоховский

Библейская истина: вначале было СЛОВО.

В начале древней Руси было «СЛОВО о полку Иго-реве». А вот в начале моей родословной было СЛОВО царя Петра Великого. Речь пойдет о генезисе фамилии Бакурских.

...В 1939 году младший брат моего деда по матери (значит — мой двоюродный дед) Евгений Иванович служил на Украине лейтенантом в кавалерийском полку Красной Армии. Этому полку после сговора Сталина с Гитлером о разделе Польши было приказано вступить в Западную Украину. Перед началом операции штаб полка проводил предписанную проверку личного состава и, споткнувшись о фамилию лейтенанта Евгения Бакурского, вызвал его для объяснений: случаем, не поляк ли он? И мой двоюродный дед добросовестно и полно, как положено, рассказал штабисту всю историю своей фамилии, которая передавалась в семье из поколения в поколение. В 1940 году, когда Евгению Ивановичу дали отпуск на побывку у родственников, я услышал эту историю от него самого.

Мы — потомственные кузнецы Юматовы из села Бакуры, объяснял он штабисту, и, когда семья переехала в соседний город Петровск, к нам пристало название Бакурские, оно и стало фамилией. «А что это еще за такие Бакуры?» — спрашивает штабист. В ответ было сказано, что царь Петр I, заботясь об укреплении восточных границ России, посетил в 1698 году Саратовские земли и, увидев, что там мало укрепленных постов, приказал построить город-крепость, названный Петровском. А еще он увидел в одном месте укрепление, уже походившее на поселение, в котором солдаты стали даже разводить разную живность. Осмотрелся царь и воскликнул удивленно: «Ба, куры!» Царское слово прозвучало, и с того слова произошло название поселения — «Бакуры». Штабист, как рассказывал Евгений Иванович, посмеялся, но больше вопросов не задавал и от должности его не отстранил.

Вроде бы всего лишь занятная история, но она о важном: силе СЛОВА, вере в СЛОВО.

Информационная среда на протяжении XX века изменилась радикально. Вспоминаю детство: этажерка с двумя десятками книг, на стене — черная картонная «тарелка» городской радиотрансляции, из которой льется бравурная музыка, перемежающаяся речами, сводками, объявлениями. По подписке приходят местная газета и несколько любимых журналов: маме — «Работница», мне — вначале «Мурзилка», затем «Вокруг света», «Знание — сила», «Техника молодежи» и для всех — семейный «Огонек» с его красочными вкладками: репродукциями картин знаменитых живописцев. Еще была городская библиотека, где время от времени книги проверяют и какие-то уничтожают, как крамольные. Это моя память довоенной поры.

Газеты и радио направляли нас, книги и журналы — развивали и развлекали. Нас учили быть «правильными»: любить вождей, ненавидеть врагов, не выделяться в коллективе, всегда быть готовыми к труду и обороне. В свое время, школьником, я «сдал нормы» на значок ГТО («Готов к труду и обороне») и, как другие, гордо носил его. И обязательно нужно было выполнять общественные поручения, ходить на пионерские сборы и комсомольские собрания, «прорабатывать» кого следует, порицать за «неправильное» поведение. А еще выпускать стенгазету, что я однажды делал, и чтобы в ней все, любое СЛОВО, было «правильно написано». Все равно классный руководитель, а то и завуч проверят прежде, чем газета появится на стене.

Это был образ жизни, это было информационное пространство, которое формировало наш образ мыслей, привычки, характер. Подобное происходило по всей стране на протяжении десятков лет, и так были вылеплены характеры нескольких поколений, довоенных и послевоенных.

... Но вернемся к СЛОВУ. Чему оно служило? Слово было превращено в орудие власти, власти деспотичной, которая стремилась обратить нас всех в строительный материал, в «кирпичики» и «винтики», лишенные индивидуальности. Со смертью Сталина лопнул этот обруч, затянутый вокруг страны на четверть века. Новые коммунистические лидеры уже не могли совершенно игнорировать саму природу человека.

В открывшейся полусвободе вольнодумцы стали шаг за шагом одерживать победу над догматами деспотов, как ортодоксальных (Ленин, Сталин), так и новых, «просвещенных» (Хрущев, Брежнев, Черненко, Андропов). Одряхлевшее Политбюро сбросило на руки Горбачеву страну, все еще советскую империю, в которой уже мало кто верил в СЛОВО. Большинство людей СЛОВО Божие не читали, а в СЛОВЕ марксистско-ленинском разочаровались.

Что последовало за этим — еще совсем свежо в памяти. Жестко, но метко определено глубоким исследователем горестей России в XX веке А. И. Солженицыным: «Россия в обвале». Обвал — верное СЛОВО, а что дальше?..

Произнося чье-то имя, я также задумываюсь о его внутренней силе. Магия имени, как мне кажется, существует. Даже если имя не всегда гармонирует с природой личности, оно как-то влияет на характер, а то и довлеет над ним в силу распространенных ассоциаций с широко известными благодаря этому имени личностями. Ну, скажите, если вам представился некий человек по имени Александр, то не придет ли вам хотя бы на миг сравнение с Александром Суворовым, императором Александром I, а то и с самим Александром Македонским. Ну а если он назвался Александром Сергеичем...

Перебираю в памяти имена людей, которых хорошо знал, и нахожу много подтверждений того, о чем говорю, — часто имя отражает суть человека! Не утверждаю, что это — правило, но в этом, как говорят, «что-то есть».

Думаю о знакомых мне Тамарах и Татьянах и не могу отделаться от мысли, что почти все они — натуры сильные, динамичные, а то и авторитарные, в браке — как правило, главенствующие. Не могу не упомянуть об одном курьезном случае из моего далекого детства: в кругу знакомых моих родителей была пара, о которой все говорили: «Татьяна и ее муж», а когда кто-то интересовался именем мужа, никак не могли его вспомнить. Так и был он всегда просто «Татьянин муж».

Имя Петр — также сильное, волевое, Николай — опять же что-то крепкое, надежное... Имя Андрей вызывает невольные ассоциации с благородством и красотой, обладатель этого имени как бы обязан постоянно тянуться к высокой планке.

В середине 20-х годов появилось много Владиленов — создали такое искусственное имя в память В. И. Ленина. Этим людям, как мне представляется, жить было непросто — трудно «оправдать» подобное имя. Кто-то, не помышляя менять имя официально, в обиходе предпочитал называть себя попроще. В то «авангардное» советское время были имена и «покруче»: мальчиков называли Тракторами, а то и — Красармами (от Красная Армия!), девочек — Ленианами, Эрами, Октябринами...

Но появилась в те прошлые времена и славная песня: «Как много девушек хороших, как много ласковых имен...» Романтично звучали и звучат Надежда, Лариса, Оля, Вера, Катюша, Наташа. Хотя горько, что после обвала России наташами и катюшами стали звать непутевых российских девушек, ринувшихся за «легким» заработком куда-нибудь в Германию или Турцию.

Казалось бы, мы стали возвращаться к нашему русскому естеству. Но уже в 2000 году читаю в одной газете, что в исконно русском городе Вологде юные папы и мамы продолжают экспериментировать с именами своих любимых чад. Только за год в книге регистрации местного загса появилось 240 разновидностей экзотических имен. Таких, как Афсун и Евника, Элнур и Асмаа, Вивиан и Русала, Даринаи Мелек. А еще — Миледи. Хотя, слава Богу, пока чаще всего родители называют девочек Анастасиями, Екатеринами, Аннами или Мариями, а мальчиков — Александрами, Дмитриями, Никитами, Максимами.

Известно, что в некоторых странах существует разумный обычай давать новорожденному сразу несколько имен, и с годами прививается лишь одно из них, наиболее близкое к тому, как этот человек ощущает себя сам или как воспринимают его другие.

Мое открытие Америки

Христофор Колумб открыл Америку в 1492 году. Но в действительности он не был первым и последним. Мы все по жизни — колумбы.

«Удивительно: шестая часть суши и ни одного поля для гольфа!»

Президент Ричард Никсон об СССР

«В Америке работают, если хорошо платят, а у нас в России: если платят — хорошо».

В. Болтовский

Резонным будет вопрос: нужно ли говорить об Америке и нужно ли снова открывать Америку? Мой ответ: нужно и то, и другое.

Менее чем за столетие эта страна стала самой могущественной, самой богатой в мире, и в новом веке она по-прежнему видит себя только на первых ролях, имея на то веские основания. С Америкой приходится считаться, у Америки приходится учиться, Америку приходится постоянно заново открывать, поскольку она динамично развивается и постоянно меняется. Хочу поэтому рассказать о МОЕМ открытии Америки, причем многократном.

Началось все буквально с открывания американской банки с тушенкой, которую мы стали получать по ленд-лизу из Штатов в разгар Отечественной войны. Я был тогда подростком...

Итак, в очень голодном 42-м году в моем родном городке Петровске я впервые открыл изящную баночку, попробовал кусочек вкуснейшего мяса в нежном желейном обрамлении и сказал себе: вот так Америка! Исследовал затем баночку с яичным порошком: тоже вкусно да сытно!

К тому времени я прочитал почти всего Джека Лондона, что был переведен на русский язык, Фенимора Купера и несколько книг Марка Твена. В первую очередь, разумеется, — приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна. Узнал тогда, как много индейцев было в таинственных горах Аппалачи и как много золота было на неприступном Клондайке. По какой-то книге ставили в школьном театре пьеску, и мой одноклассник с большим куриным пером в голове и с чем-то вроде томагавка в руке обращался ко мне торжественно: «Бледнолицый брат мой, Волька!»

Те книги я очень уважал, но, попробовав американскую тушенку, зауважал ее не меньше. Шла тяжелейшая война, и американские поставки в Россию военной техники, большегрузных грузовиков «студебекер», продовольствия служили важным подспорьем. Страна тогда напрягалась до предела.

На протяжении века Америка дважды крупно помогла нам. Я не говорю здесь о продовольственной помощи голодающей Советской России в 20-х годах и не касаюсь таких эпизодов, как: «Америка России подарила пароход...» Крупными, значимыми были военнопродовольственные поставки 40-х годов по ленд-лизу, о которых сказано выше, и финансово-продовольственная помощь в 90-х годах. Во втором случае речь идет о пресловутых куриных ножках, завоевавших всенародную любовь и в народе же называвшихся ножками Буша. В 40-х нам помогали преодолевать Гитлера, в 90-х — самих себя, свою доморощенную экономику...

Но вернусь в далекие годы моего отрочества.

Я прочитал «Гроздья гнева» Джона Стейнбека и долго оставался под впечатлением этой эпопеи жизни американского Запада 30-х годов. Мне легко представлялись степные просторы этого Запада, очень похожие на наши саратовские просторы. Созвучны нашей жизни были и проблемы американцев — сельскохозяйственных рабочих. Сейчас смешно вспомнить, но в то время мне были непонятны некоторые бытовые стороны жизни этих самых американцев, в частности, то, как мальчишки из семей-переселенцев резвились, раскатывая в длинные серпантины рулоны туалетной бумаги. Я тогда еще не знал, что существуют такие рулоны, мы-то пользовались газеткой...

Про Нью-Йорк читал у Владимира Маяковского, в том числе — про американских русских, про то, как они «вокают по стритам», и про то, что там «с юга на север идут авеню, с востока на запад — стриты». Сравнивал со своим родным заштатным городком, который также, под стать американским городам, раскроен геометрически, по сторонам света, и улицы его — прямые, широкие, как авеню, вот только называются иначе, да и проехать по ним после сильного дождя совсем непросто.

В конце 40-х годов уже студентом читал знаменитую книгу «Одноэтажная Америка», написанную в 30-е годы Ильфом и Петровым. Читал уже после «Двенадцати стульев», и почему-то в моей голове часто возникали сравнения одной книги с другой. Америка ассоциировалась с советским НЭПом, о котором я что-то слышал, а что-то узнал из рассказов Зощенко.

На первых курсах института, привилегированного и откровенно снобистского МГИМО, я с восхищением слушал на студенческих вечерах громыхание доморощенного, но очень лихого джаза, исполнявшего популярные американские хиты. Впервые увидел, как приятель из соседней группы жевал привезенную братом американскую жевательную резинку (меня он угостить не догадался)...

Вновь столкнулся с Америкой осенью 1951 года, когда был принят на работу в договорно-правовое управление МИД СССР.

Время было суровое: полыхала новая, теперь уже «холодная», война, и в ней мы с Америкой были уже не союзники, а непримиримые враги. А началась она почти сразу после разгрома гитлеровской Германии и Японии. Вполне очевидно, что Сталин стремился расширять свой коммунистический фронт в Европе и не мог не нарваться на противодействие. Оно исходило прежде всего от Англии (речь Уинстона Черчилля в Фултоне в 1946 году) и от США (речь Трумэна в Конгрессе 12 марта 1947 года). Сформулированная тогда «Доктрина Трумэна» дала повод обвинить США в том, что они претендуют на роль «мирового полицейского», и Политбюро восприняло ее как объявление «холодной войны».

Наше управление подчинялось непосредственно министру — грозному Вышинскому, пред очи которого по его срочному вызову в полуночный час я явился однажды вместе с моим начальником Платоном Дмитриевичем Морозовым. Я всего три месяца проработал в Министерстве, и тут — вызов к министру, который только что возвратился с сессии Генеральной Ассамблеи ООН, с трибуны которой гневно и беспощадно разоблачал происки американского империализма (об этом широко писали все советские газеты).

Министр явно еще не остыл от зубодробительной полемики в ООН и эмоционально поделился с Морозовым какими-то впечатлениями от сессии. Затем достал из кучи бумаг несколько объемистых сборников, как оказалось, протоколов заседаний сенатской комиссии конгресса США.

Вышинский поручил проанализировать показания, данные сенатской комиссии целым рядом лиц, которые ставили под сомнение бесспорный, подчеркнул он, факт расстрела гитлеровцами в Катыни польских офицеров. Министр велел заняться этим неотложно, чтобы «быть готовым дать бой американцам», если они решат «реанимировать геббельсову фальшивку» и «станут поливать нас грязью».

Несколько недель я корпел над сборниками, делая выписки, сопоставляя показания, переводя на русский наиболее важные пассажи. Достал материалы советской государственной комиссии, которая в 1944 году, сразу после освобождения Катыни советскими войсками произвела раскопки массовых захоронений и вынесла вердикт, что расстрел производили гитлеровцы в годы оккупации. Пытался сопоставлять показания того времени и показания различных лиц в сенатской комиссии. Последние однозначно опровергали версию, опубликованную у нас, хотя в них была и определенная путаница.

С тоской я закапывался все глубже и глубже в этот анализ, время от времени делясь возникавшими сомнениями со своим начальником. Дел, причем срочных, возникало много, Вышинский о своем задании по сборникам не напоминал, и при очередной горячке я отложил свое исследование в сторону, положившись на авось. К слову сказать, от министра поступало немало «горячих» заданий, о которых он впоследствии не вспоминал.

Ныне широко известно, кто был в действительности виновен в гибели десятков тысяч поляков сразу после реализации Гитлером и Сталиным своего сговора о разделе Польского государства. В 90-х годах публиковались сверхсекретные документы ЦК КПСС с резолюциями советских вождей о срочной «ликвидации» наиболее активной части польского общества, «цвета нации». Но в 1951 году мне все это было неведомо, а Сталин и члены Политбюро казались «правильными», «мудрыми» и безгрешными. Верил я и тому, что говорил «сам министр».

Впрочем, все же оговорюсь, нет-нет, да и возникали поводы задуматься, все ли верно в нашей жизни и всегда ли правы там — «наверху».

Мать одной моей знакомой девушки работала корректором в газетном издательстве и однажды, вернувшись с работы, рассказала под большим секретом о происшедшем в ее редакции ЧП. Шла сверка очередной передовицы газеты, и корректор после многократного прочтения пропустила все же одну букву в примелькавшемся стереотипном словосочетании «под руководством нашего мудрейшего вождя и учителя И. В. Сталина». Пропущена была буква «р» в слове «мудрейший». Через несколько часов после выпуска кто-то обнаружил пропуск буквы, тираж газеты был целиком изъят, а в редакцию прибыла большая комиссия из КГБ, которая вела допросы поголовно всех в течение нескольких дней.

Парадокс ситуации заключался в том, что эта милая интеллигентная дама, не могла, как и ее коллеги-женщины, понять, в чем же оскорбление. Она допытывалась у меня, говорила, что не знает такого слова (без буквы «р»), а мне было и неловко, и смешно... Кого-то из редакции тогда уволили, причем, как говорят, с волчьим билетом. А я задумался о смысле примелькавшегося слова «мудрейший».

Но вернусь к моему познанию Америки. Читая протоколы сенатской комиссии, я впервые увидел, как свободно проходят в ней дискуссии. Мне даже представлялся образ того или иного сенатора — с сигарой в зубах, а то и в техасской шляпе, который «рубит налево и направо», когда излагает свою точку зрения. Это было свежо и для нас, прямо скажем, ново... «Живьем» американцев я тогда еще не встречал.

Такой случай представился мне летом 1953 года.

Нужно хотя бы коротко рассказать, КАКОЙ это был год.

В марте было объявлено о смерти Сталина. Задень до его похорон очереди в Колонный зал Дома Союзов, где был выставлен гроб с телом, извивались до Трубной площади и далее. Даже не очереди, а какое-то неуправляемое море людей, многие из которых, как известно, трагически и нелепо погибли в этом диком водовороте.

В то утро я направлялся, как всегда, на работу, но магия возбужденной толпы подтолкнула меня к началу Рождественского бульвара у Сретенских ворот (жил я неподалеку). Уже там начинался этот водоворот, в котором кружился сдавленный толпой конный милиционер.

Меня прижало к боку всхрапывающего коня, и его страх как-то сразу передался мне. С большим усилием я выбрался назад на Сретенку, осознавая уже задним умом, что могло мне грозить на крутом спуске хорошо знакомого бульвара: там тротуар и дорога находились на разной высоте, что создавало своеобразный «волнорез», ставший, как я позже узнал, чудовищным «человекорезом».

Не буду более рассказывать о событиях тех дней — о них рассказано многократно. Подчеркну лишь: смерть Сталина, которого я, как и миллионы людей моего поколения, с пеленок воспринимал не иначе, как вождя и учителя, организатора всех наших побед, вызвала у меня на некоторое время растерянность и тревогу. Что будет?

Опять же, как и многие другие, я не знал практически ничего, что происходит, «наверху», хотя и работал в МИДе старшим референтом. Нам не позволяли вести «разговорчики» на такие темы, да и у нас самих хватало сообразительности не болтать языком. Власть Берии и его «комиссаров» в аппарате МИД вольнодумству места не оставляла. То и дело проводились комсомольские и партийные собрания, на которых звучали призывы к бдительности, чистоте рядов, борьбе с космополитизмом, сионизмом, происками империалистов и т. п.

Но уже в марте люди стали «оттаивать», да и солнце грело на весну. Возникала хотя неясная, но все же светлая надежда, что после Сталина и без него жить нам будет не хуже, а скорее даже лучше.

Весь год прошел под знаком этих надежд. Вышинского задвинули на второй план, министром стал Молотов. Не ахти какая перемена, но все же нравы в МИДе стали помягче, и сотрудники стали более разговорчивыми в столовой или в коридорах. Особенно после того, как там, «наверху», ликвидировали Берия.

Та весна надежд памятна мне также первой поездкой за границу в Женеву на пятую сессию Комиссии ООН по международному праву.

В задачи комиссии, составленной из 15 видных юристов, представлявших различные правовые системы мира, входили кодификация и прогрессивное развитие международного права применительно к послевоенному устройству мира. Советский Союз, как одна из пяти великих держав, автоматически вошел в состав комиссии и был представлен в ней профессором международного права Федором Ивановичем Кожевниковым, второй раз участвовавшим во встрече такого рода, но, к сожалению, незнакомым ни с одним иностранным языком. Меня приставили к нему как секретаря-переводчика и, как мне пояснили, «помощника во всем».

И вот в конце мая 1953 года я отправился вместе с Ф. И. Кожевниковым в командировку: самолетами через Варшаву в Прагу, откуда в Берн, а затем поездом в Женеву, где мы пробыли около трех месяцев.

Я мог бы долго излагать свои исключительно яркие впечатления об удивительном «райском уголке» — Швейцарии, которая воспринималась тогда невероятным контрастом серой, скудной, откровенно казарменной жизни в послевоенной Москве. Но сейчас мой рассказ — об Америке и американцах.

Женевское отделение ООН выделило для работы комиссии самый престижный зал Дворца Наций — зал Совета Безопасности. В комиссию входили авторитеты с мировым именем, такие, как кембриджский профессор X. Лаутерпахт, французский профессор Жорж Ссель, нидерландский профессор Франсуа, профессор Пал из Дели, американец профессор Хадсон.

По незнанию многих правил я вел себя осторожно, осмотрительно, стремясь одновременно быстрее постичь и процедуры, и содержание дискуссии. А в повестке дня были проекты конвенций и статей, касающихся межгосударственного арбитража, гражданства и безгражданства, режима открытого моря. Темы, особенно первые две, были конфронтационными, поскольку в своем противоборстве с Западом Москва жестко отстаивала приоритет национального законодательства над международным правом и по всякому случаю обвиняла США в стремлении игнорировать суверенитет других государств, навязывать им «доктрину мирового правительства», которую нам надлежало клеймить как «агрессивную, реакционную, космополитическую».

Мне помогало неплохое знание многочисленных документов и решений ООН по вопросам повестки дня комиссии — благо я более двух лет работал в Москве с массой документов ООН и знал всю их индексацию, как знал и историю обсуждения многих вопросов. На заседаниях был организован синхронный перевод на все пять официальных языков ООН, включая русский, однако было много рабочих документов только на английском языке. Не все из них я успевал переводить своему шефу, но он не был в претензии и оставлял за мной большую свободу действий. Вообще, Федор Иванович был душевным человеком и не вставал в позу, когда я поправлял и направлял его, без лишних объяснений, по ходу заседаний либо в перерывах между ними.

Исключительно полезным было наше общение с первого же дня с чехословацким профессором Ярославом Жоуреком, тем более что он знал немного русский язык, и Федор Иванович мог более-менее объясняться с ним без моей помощи.

После первых же заседаний я уяснил для себя, что мы можем неформально обсуждать свои позиции (помимо Жоурека) с сирийским профессором эль-Хури и особенно — с упомянутым уже профессором Лаутерпахтом, место которого на заседаниях было рядом с нами. В перерывах мы подолгу беседовали с ним, причем не только о делах. Лаутерпахт, в частности, проявил живейший интерес к жизни в Москве, вспоминал о своих встречах с советскими знатоками международного права В. Н. Дурденевским и С. Б. Крыловым, а я знал их очень хорошо, у них учился, с ними бок о бок работал в договорно-правовом управлении МИД.

Американский профессор Хадсон вел себя иначе. «Холодная война» в то еще «холодное» лето 53-го года оставалась реальностью, и американец не раз в своих высказываниях за столом заседаний давал понять это. И вообще он со всеми держался холодно, даже как-, о равнодушно, одет был всегда чопорно, а его секретарь примерно моих лет, на которого я часто поглядывал с любопытством, и вовсе демонстрировал неприступность. После первой недели работы комиссии, когда я вполне освоился, эта неприступность молодого человека из Америки стала меня интриговать.

Признаюсь, что мне всегда было свойственно некое, так сказать, мальчишество. Возможно потому, что в юные годы я находился под маминым влиянием и вел себя «примерно», в школе был отличником, а следовательно, так и не исчерпал свои хулиганские возможности.

Продолжая думать о загадочном американце, я предложил моему профессору сделать самим шаг вперед и сломать лед в отношениях с партнерами из США. Но Федор Иванович был архиосторожным человеком. К тому же его задевало, что чопорный американец явно игнорирует его. Во всяком случае, только через какое-то время мне удалось как бы невзначай подвести его к американскому профессору во время очередного перерыва.

Я раскланялся и сообщил Хадсону, что его аргументация (сейчас уже не помню, по какому вопросу) вызвала большой интерес у моего шефа и что это — хороший случай поближе познакомиться с коллегами по сессии. Затем представил Федора Ивановича, подчеркнул его авторитет в советских научных кругах и высказал от его имени пожелание побеседовать неформально — для выяснения взаимных позиций. Мои усилия не пропали даром — американец улыбнулся. Но и только. Подошел его непроницаемый секретарь, и я без всякого приглашения, по-русски, протянул ему руку, от которой он испуганно отстранился. Тут уже его шеф вмешался и сказал: подай ему руку.

После этого у меня был еще один случай поговорить с этим молодым человеком, но только коротко и в присутствии его начальника. Отвечая на мои вопросы, он сказал, что закончил Йельскую школу права и намерен дальше совершенствоваться в этой области. Точка! Больше он ничего не хотел рассказывать и вообще на протяжении всей сессии старался меня избегать. Мы только раскланивались, правда, теперь уже любезно.

Это тоже была Америка — холодная и надменная.

В последующие годы я пять лет работал в советском посольстве в Лондоне (1954 — 1959), затем, после некоторого перерыва, — шесть лет в посольстве в Оттаве (1962 — 1968). Разумеется, на этой работе в должностях атташе, третьего секретаря, а затем — первого секретаря и советника я имел много случаев беседовать с американцами — дипломатами, журналистами, бизнесменами. Не только пожимать им руки, но и обстоятельно обсуждать различные проблемы, разговаривать «за жизнь» и поднимать тосты на приемах.

Однажды я в качестве помощника посла в Лондоне Я. А. Малика встречал знаменитого тогда американского миллионера и плейбоя Майка Тодда, появившегося на шикарном «ягуаре».

Как было заведено, я участвовал в разговоре Малика с Тоддом и переводил. Гость говорил о своей возможной поездке в Советский Союз, но вдруг, после уже довольно продолжительной оживленной беседы и даже тоста, спохватился и заторопился, сказав, что в машине его дожидается жена. А совсем недавно британские газеты шумели о том, что знаменитый Майк Тодд женился на молоденькой гулливудской звезде по имени Лиз Тейлор.

Мы с послом переглянулись в изумлении, и он велел мне бежать к машине, принести извинения и уговорить даму подняться наверх в посольство, что я без промедления и сделал.

В окне машины я увидел юную красавицу, повернувшуюся ко мне с недоумением, даже испугом в глазах. Я успокоил ее своими извинениями, но тут же смутил настойчивым приглашением присоединиться к нам. Она держалась крайне стеснительно, даже покраснела, неловко заулыбалась, но на уговоры не поддалась. Я метнулся обратно в посольство, однако беседа уже закончилась, и посол с гостем спустились к машине. Яков Александрович Малик также был не прочь взглянуть на восходящую звезду, которая побеседовала с ним минутку, так и не выйдя из машины.

Где-то год спустя из газет мы узнали, что Майк Тодд, в прошлом военный летчик, погиб в авиакатастрофе. Лиз осталась вдовой.

Другой яркий и памятный для меня эпизод относится к периоду моей работы в Канаде, когда в 1967 году в Монреале проходила Всемирная выставка «ЭКСПО-67».

В течение года, как советник посольства, я буквально «пропадал» в Монреале, занимаясь самыми разными вопросами советского участия в выставке, в результате чего был вовлечен во все крупные события. Одним из таких событий явился приезд на выставку Розалин Кеннеди, матери погибшего президента.

Федеральные власти, власти провинции Квебек, мэр Монреаля сделали все, чтобы прием в ее честь в престижном центре «Плас дез ар» прошел на самом высоком уровне. Мужчины в смокингах, дамы — в вечерних платьях, море цветов, играет оркестр, снуют многочисленные официанты и распорядители, на дорожке, ведущей к гостье, длиннющая очередь. Согласно американскому чопорному протоколу.

Прошел и я по этой дорожке вместе с послом И. Ф. Шпедько. Нас представили, посол сказал несколько протокольных фраз, и мы уступили место следующим за нами. Затем Розалин Кеннеди была постоянно окружена группкой прибывших с ней американцев, и лишь редкий гость приближался к ней после того, как череда рукопожатий иссякла.

Память об этом событии все же для меня дорога, поскольку связана с именем неординарного президента США. На работу в Канаду я приехал летом 1962 года, всего за несколько месяцев до печально известного Кубинского (Карибского) кризиса. В Оттаве мы «приклеивались» к экрану телевизора, с замиранием сердца ожидая очередного поворота драмы вокруг советских ракет на Кубе. Канадское телевидение показывало все, в том числе демонстрацию американским послом Лоджем в зале заседаний Совета Безопасности ООН произведенных аэрофотосъемкой фотографий этих самых ракет, существование которых категорически отрицал советский посол в ООН В. А. Зорин. Мы одновременно штудировали сообщения ТАСС и АПН, ловили передачи московского радио.

Компромисс, которого Хрущеву и Кеннеди удалось достичь буквально в последнюю минуту, показал необычайную хрупкость всеобщего мира и фатальную зависимость его от взаимопонимания между Москвой и Вашингтоном.

Признаюсь, к тому времени я уже сильно сомневался в достоинствах такого импульсивного руководителя, как Хрущев (уже одно его бряцание башмаком по столу в Ассамблее ООН чего стоило для престижа страны!), а в результате Кубинского кризиса, несмотря на его благополучный исход, я пришел к полному убеждению, что с лидером нам не повезло. Напротив, уравновешенный, интеллигентный, трезвомыслящий Джон Кеннеди стал для меня образцом лидера. Америке можно было позавидовать.

Но год спустя — новая трагедия, и не только для Америки, — злодейское и притом загадочное убийство в Далласе, вслед за этим — убийство убийцы (чтобы замести следы?). И снова образ везучей, благополучной и сильной Америки тускнеет...

Уже в конце моей службы в Канаде мне представился случай впервые побывать в самой Америке, то есть в Соединенных Штатах. Понятно, что Канада — та же Северная Америка, я изъездил ее за шесть лет «от края до края», смотрел не раз на США через брызги Ниагарского водопада, который имеет, как известно, два берега — канадский и американский, но на землю США не ступал.

В апреле 1968 года, когда несколько советских посольств в крупных странах, включая, понятно, США, получили из Москвы некое закрытое секретное письмо-орентировку, мой шеф, посол Шпедько, пригласив с собой меня, выехал машиной из Оттавы в Вашингтон, чтобы ознакомиться с этим документом. Разумеется, заодно мы ознакомились и с некоторыми достопримечательностями Вашингтона, а также Нью-Йорка, где посетили здание ООН и советское представительство при ООН.

Пересекая границу США у Ниагарского водопада, мы сразу попали в Баффало, большой промышленный и портовый город у озера Эри, где наш путь пролегал по унылым грязным улицам с мрачными, местами заброшенными и даже разбитыми домами, что неприятно контрастировало с только что покинутой туристически красочной канадской Ниагарой. Далее дорога проходила уже через живописные и ухоженные сельские районы, но первый шок прошел не сразу.

По прибытии в Вашингтон мы разместились в гостинице, не очень далеко от нашего посольства, и, поскольку располагали парой свободных часов, я рванулся было погулять по улицам около гостиницы. Встречавший нас сотрудник посольства вдруг категорически возразил. Сказал, что в последние месяцы обострились отношения властей с жителями определенной части города, населенной чернокожими, и в результате неспокойно во всех центральных кварталах; даже днем прохожего могут «зажать» у какого-либо подъезда или перехода и избить, ограбить.

Помню, как после благополучной тихой Канады было дико слышать это, я не хотел верить. Договорились, что я лишь полчаса поброжу вблизи гостиницы и буду осмотрителен. Уж очень я хотел самостоятельно потопать по американской столице.

Все обошлось благополучно, но я действительно видел лишь редких, таких же, как я, случайных пешеходов, быстро и с оглядкой следовавших от витрины к витрине. Их настороженность невольно передавалась и мне.

Тем не менее в Вашингтоне мы осмотрели все главные достопримечательности, сфотографировались на фоне Белого дома, посетили могилу Джона Кеннеди на Арлингтонском кладбище.

Затем был Нью-Йорк, который произвел на меня сильное впечатление. Мы плыли с экскурсией по Гудзону, фотографировали панораму города, бродили по Бродвею и вокруг Таймс-сквера, задирали головы у подножья небоскребов...

Тогда же с нами произошел трагикомический случай. В Штаты мы прибыли на только что приобретенной для посла престижной машине «линкольн-континенталь», ведомой опытным и сметливым шофером Петей. В Нью-Йорке, однако, и он стал теряться, особенно когда надо было парковаться: повсюду на улицах вдоль тротуаров устрашающие двойные желтые полосы и никаких парковочных мест.

И вот посол в очередной раз успокоил его, что, мол, если мы оставим машину ненадолго, то полицейские уважат канадские дипломатические номера, все же — машина посла. Мои сомнения он в расчет не принял. В результате, погуляв вокруг небоскребов, мы вернулись к месту, где должна была стоять наша машина, но ее там не оказалось.

Настроение, конечно, сразу упало. Ведь не исключено, что новенький «Линкольн» могли угнать. Покружив по улице, я увидел традиционную парочку полицейских патрулей и спросил у них, что нам делать. Они «успокоили» нас тем, что машину следует поискать прежде всего на ближайшем пустыре, куда транспортная полицейская служба эвакуирует автомобили нарушителей правил парковки, и указали нам направление, по которому мы затем долго брели, уже не интересуясь небоскребами. Там машина и оказалась.

Заплатили штраф, вызволили наш шикарный «Линкольн», порадовались, что он не побит и не поцарапан, а об «уважении к дипломатическим номерам», да еще из Канады, мы, понятно, даже не заикались. Что ж — равенство, так равенство, для всех, по-американски! Этот урок я хорошо усвоил, и это правило я зауважал.

После того первого визита в Штаты прошло очень много лет, прежде чем мне довелось вновь приехать в эту страну и жить там, о чем скажу позже.

По завершении командировки в Канаду я работал три года в центральном аппарате МИДа СССР и занимался вопросами отношений с Австралией, Новой Зеландией, Океанией, а затем — вновь Канадой. Было много интересных событий, в которые и я был вовлечен: визит в СССР в мае 1970 года премьер-министра Пьера Трюдо и ответный визит в Канаду годом позже А. Н. Косыгина. Воспоминания моих коллег об этих визитах публиковались, и я не вижу смысла пополнять их своими впечатлениями.

Затем последовала командировка в Лондон, которая длилась около шести лет. В тот период (1972— 1978 гг.) много интересного происходило в отношениях между Москвой и Лондоном. Это был период разрядки в отношениях, но холодные ветры то и дело охлаждали их, и эти ветры дули прежде всего из-за океана, из Америки.

Работая в Лондоне в качестве советника-посланника (заместитель посла), я был участником встреч и переговоров, которые прямо или косвенно касались перипетий взаимоотношений СССР и США: ограничения стратегических вооружений, созыва Общеевропейского совещания по безопасности и сотрудничеству, ряда других проблем.

Посещая Форин-оффис, я, как и мои коллеги в посольстве, всегда имел в виду позиции американцев, которые требовалось оспорить или прокомментировать, с тем чтобы как-то подвинуть англичан в нашу сторону, оттянув их от американцев.

В какой-то период в 1975 — 1977 годах хорошо знакомые мне директора департаментов Форин-офиса Криспен Тикелл, Джолион Буллард и другие стали сообщать мне с иронией, что вот у них только что побывал заместитель посла США Рон Спаерс, который несколько иначе интерпретировал итоги состоявшихся советско-американских переговоров (в Москве или Вашингтоне). Случалось, что свою неуступчивость по обсуждавшимся вопросам они оправдывали ссылками на жесткую линию своего главного партнера — США, что не всегда выглядело правдоподобно.

Порой это раздражало, порой — забавляло, и я проявил инициативу — предложил Спаерсу, с которым иногда виделся на приемах, проводить периодически «междусобойчик», то есть вдвоем, «по-человечески», сверять между собой наши далеко не схожие позиции. Он, нужно отдать ему должное, сразу согласился, и на протяжении почти двух лет мы с ним эпизодически, по необходимости проводили такие «междусобойчики» — то в нашем посольстве, то — в кафетерии на верхнем этаже посольства США.

Посол, вылетая в Москву в отпуск или в командировку, разрешал мне, как временному поверенному в делах, устраивать для Спаерса ланч в посольстве «на посольском уровне», и тогда гостю предлагалась экзотика русской кухни из рук личного посольского повара. Спаерс, однако, не слишком ценил ее, как я понял с запозданием; ему все больше хотелось съесть просто большой кусок стейка.

Позже Спаейрс получил назначение послом в Турцию. Наши с ним встречи я вспоминаю с теплом. Беседы он вел четко, со знанием дела и вполне откровенно, порой даже критикуя те или иные моменты в позиции США, но и не отступая от основ этой позиции. Беседы были, несомненно, полезными для дела, а для меня это было еще и очередное «открытие» американцев.

Не могу обойти молчанием экзотический случай «встречи с Америкой» в годы работы в Лондоне.

В один из обычных рабочих дней секретарь сообщила мне, что по телефону меня спрашивает Марлон Брандо. Разумеется, я переспросил, идет ли речь о знаменитом киноактере и нет ли в этом какой-то путаницы, но секретарь не могла сообщить более того, что уже сказала. Взяв трубку, я сразу узнал знакомый по многим фильмам голос.

Брандо просил о встрече, и я ответил, что буду рад принять его в любое удобное для него время в посольстве. Он однако резко возразил: нет, не в посольстве. Я быстро в уме исключил вариант встречи где-то на публике, в кафе или ресторане, где звезда привлечет к себе всеобщее внимание, и предложил ему придти на следующее утро, в субботу, ко мне на квартиру, на чашку чая, и это его устроило.

Помню, как моя жена сгорала от любопытства, готовясь угощать своего кумира чаем (тем более что незадолго до этого мы видели его в фильме «Крестный отец»). Желая создать максимально удобную обстановку для беседы и избежать непредсказуемого поведения трехлетней дочери Марии, «хозяйничающей» в нашей очень небольшой квартире, принял я Брандо в пустовавшей «гостевой» квартире на первом этаже, куда жена торжественно принесла поднос с чаем и русскими сладостями. После чая и разговора о лондонской погоде (был пригожий весенний день) гость вполголоса поинтересовался, может ли он «говорить здесь». В ответ я молча показал на стены и окна, включая окна дома напротив, после чего мы договорились прогуляться в Голланд-парк, расположенный неподалеку.

Разумеется, по пути многие прохожие оглядывались на нас, а одна дама даже попросила у входа в парк у Брандо автограф, но в парке на пустынной аллее можно было спокойно разговаривать.

Брандо сказал мне, что возмущен лицемерием американских властей, которые трубят о правах человека, свободе, гуманности, тогда как остатки почти уже истребленного коренного народа Америки, индейцев, пребывают в жалком состоянии и теряют последние из записанных за ними прав. Этот вопрос необходимо поднять в ООН, горячо заявил он, и Советский Союз мог бы сыграть важную роль в его обсуждении и в защите тем самым прав американских индейцев. Сам он готовит петиции и обращения представителей индейских племен в Секретариат ООН и сможет позже предоставить много фактов и документов для дискуссии в ООН.

Выслушав все это с большим вниманием и пониманием, я ограничился обещанием добросовестно передать все сказанное в Москву, что удовлетворило Брандо. Он выразил надежду, что осенью при обращении в Нью-Йорке в представительство СССР при ООН сможет услышать о благожелательной реакции Москвы.

Составив подробную запись беседы, я направил ее секретной диппочтой лично в адрес первого заместителя министра иностранных дел, специалиста по Америке, и позже, будучи в отпуске в Москве, пытался выяснить реакцию на нее. В те месяцы все руководство Министерства и лично адресат были погружены в напряженные переговоры с Вашингтоном по проблемам ограничения стратегических вооружений, и помощники замминистра мне ясно дали понять, что лучше «не путаться с такими вопросами в такое время». В дальнейшем, насколько я мог узнать, вопрос о судьбах американских индейцев не дошел до обсуждения в ООН.

А Брандо нашел все же случай привлечь внимание к плачевной судьбе индейских племен: когда ему была присвоена премия «Оскар», на церемонию ее вручения он демонстративно не пошел, а послал вместо себя двух индейцев.

Я вспоминаю об этом эпизоде с тяжелым чувством. Думаю, что в те годы двусмысленной и конъюнктурной выглядела бы советская инициатива такого рода. Уж кто бы говорил тогда о правах человека, но только не Кремль и Старая площадь, откуда шли указания выкорчевывать инакомыслие, сажать или высылать диссидентов.

А вопрос о трагической судьбе коренных народов Америки актуален по сей день. Тем более актуален, что, игнорируя его, Вашингтон продолжает высокомерно поучать других, как вести себя гуманно, как бережно относиться к судьбе малых народов и каждого отдельного человека. Весной 1999 года Вашингтон, например, обвинял Белград в проведении политики геноцида против мусульманского населения Косово и жестоко бомбил югославские города и земли, диктуя свою волю. То же самое и в отношении России, особенно когда разгорелась новая война в Чечне.

Если посмотреть на проблему под историческим углом зрения, то самый настоящий геноцид совершался в Америке по отношению к миллионам индейцев задолго до того, как подобную же преступную политику провозгласил и стал осуществлять Гитлер.

Не стану, однако, вставать в позу моралиста. Приведу лишь несколько пассажей из авторитетного международного издания «Энциклопедия Хатчинсона XX века», приобретенного в Лондоне в 70-х годах. В статье об американских индейцах приведена их численность в США по данным на 1970 год — 763 600 человек. Это то, что осталось от нескольких миллионов. О судьбе индейцев сказано, что для них «завоевание Америки европейцами было катастрофическим», «многие погибли от меча и новых болезней, занесенных захватчиками, либо — в условиях рабского труда. Даже когда они выживали, их культура и социальная структура разрушались и они становились гражданами второго сорта... на урезанных резервациях в США... Только к концу XX века начинается желанное восстановление». Так что негодование Марлона Брандо, ощущавшего свое родство по крови с индейцами, не было пустой фразой...

По завершении этой второй командировки в Лондон я около шести лет проработал во Втором Европейском отделе МИДа СССР, который можно было бы кратко охарактеризовать как «отдел британских стран», так как в его ведение входили отношения с Британией, Ирландией, Канадой, Австралией, Новой Зеландией, Мальтой, рядом небольших государств-островов Тихого океана, бывших британских владений.

Как заместитель руководителя отдела Владимира Павловича Суслова, члена коллегии Министерства, я принимал участие в решении различных проблем наших отношений с этими странами. От своего шефа, яркого и неординарного дипломата (мы все звали его между собой ВП), занимавшего одно время пост заместителя Генерального Секретаря ООН, я много чего узнал о «внутриминистерской дипломатии», иначе говоря — «министерской кухне времен Громыко».

Это был памятный период советской дипломатии «глобального масштаба», когда так или иначе почти все международные дела и события рассматривались прежде всего через призму нашего соперничества и противостояния с Америкой.

В 1984 году последовала моя командировка, на этот раз в качестве посла, в Республику Сингапур, отношения с которой были ровными, но не слишком активными. МинистрА. А. Громыко, напутствуя меня перед отъездом добрым словом, не сформулировал, к моему недоумению, каких-либо задач и лишь пожелал успешно работать, что я и старался делать.

Год спустя в Советском Союзе к руководству пришел М. С. Горбачев, а Громыко был отодвинут от внешней политики — он стал председателем Президиума Верховного Совета СССР. В стране началась перестройка. С того времени в Сингапуре стал возрастать интерес к речам и заявлениям советских руководителей, к их новациям в международных делах, прежде всего — в отношениях с Америкой.

Исключительным был интерес к встрече Горбачева с Рональдом Рейганом в Рейкьявике, обозначившей сдвиг в решении проблемы сокращения стратегических вооружений. Сингапурские руководители стали более внимательны к политике СССР, охотнее шли на беседы со мною. Много расспросов было в кругу дипкорпуса.

Послом США в Сингапуре был в то время Степлтон Рой. С ним у меня быстро установились добрые отношения, которые, однако, не выходили за рамки бесед на публике. Рой не приглашал меня к себе в резиденцию, и я также не навязывал ему своего гостеприимства в советском посольстве. Но на приемах он с удовольствием подходил ко мне и расспрашивал о том, что еще заявили Горби или Шеварднадзе, как реально происходит эта малопонятная перестройка.

Когда я говорил, что ему следовало бы самому прочитать речи советских лидеров, которые я ему передавал, он морщился и отвечал, что они очень длинные и витиеватые, лучше бы услышать их в коротком пересказе. Иногда эти наши словесные пикировки посреди какого-либо приемного зала затягивались, и наши коллеги по дипкорпусу, особенно послы Франции, ФРГ и Китая, начинали нервничать: о чем это так долго и так оживленно беседуют тет-а-тет послы двух сверхдержав? У Степа был веселый нрав, и мы порой забавлялись, специально интригуя коллег. Я запомнил его как очень интеллигентного и творческого человека, знатока азиатских проблем, особенно — Китая, куда он впоследствии был направлен послом. Еще помню, как он рассказывал мне о своем увлечении компьютером, за которым просиживал долгие часы.

В канун 1987 года мне в Сингапур пришло предложение о назначении послом в Республике Индонезия, и я был вызван в Москву для беседы с министром Э. А. Шеварднадзе. От министра, который только что совершил кратковременный визит в Джакарту, я получил развернутые указания о перестройке всей работы советского посольства там и о существенной активизации отношений с Индонезией.

Не стану рассказывать здесь о трех с лишним годах работы в этой интереснейшей стране, наполненных многими событиями, и вновь остановлюсь только на моем познании Америки и американцев.

За период своего пребывания в Индонезии (1987 — 1990 гг.) я был свидетелем смены трех американских послов, в том числе широко известного в те годы Пола Вулфовица, направленного в Джакарту с поста заместителя госсекретаря США. Многие в дипкорпусе тогда гадали, было ли это продиктовано чьим то желанием отодвинуть такого динамичного политика и дипломата от крупных дел в Вашингтоне или же, напротив, — использовать его потенциал для укрепления отношений с влиятельной страной Азии и «третьего мира», ставшей к тому же председателем Движения неприсоединения. Второе было более вероятным и подтверждалось позже напористым поведением Вулфовица в Джакарте.

Что касается меня, то в силу данных мне указаний и собственных убеждений я вел себя активно и организовал визиты в Москву ряда индонезийских министров, в том числе министра иностранных дел, готовил первый официальный визит в Советский Союз президента Сухарто, а следовательно, мы стали сталкиваться с Вулфовицем на узенькой дорожке коридоров власти Джакарты.

Запомнилась острая реакция американцев на организованную нами поездку в Москву для переговоров с Главкосмосом группы индонезийских генералов, которые интересовались возможностью запуска очередного индонезийского спутника связи «Палапа» не американской, а советской ракетой. Американцы все же отстояли свой запуск, но к удовольствию Джакарты сильно сбросили цену.

Должен сказать, что в отношениях со мною Вулфовиц держал себя как хороший спортсмен, и эти отношения были неизменно ровными. Более того, в отличие от своего предшественника и от посла, приехавшего на его замену, Вулфовиц охотно общался со мною. Приходили в гости друг к другу. Он решил освежить свои знания русского языка, который изучал по настоянию отца, будучи еще студентом, и я передавал ему учебники и книжки с адаптированными русскими текстами.

С нашего обоюдного одобрения его сотрудники соглашались на предложения советских сотрудников проводить воскресные состязания по футболу и волейболу. Я не был посвящен в дела работников советских спецслужб, входивших в аппарат посольства, но догадывался о некоторых «играх», которые они вели с такими же работниками посольства США. Любопытно было наблюдать в воскресное утро, стоя на краю футбольного поля, как они, крепкие, мускулистые ребята, сталкивались в схватке за мяч и «меряли» друг друга игровыми приемами, а то и просто многозначительными взглядами...

По возвращении в Москву в 1990 году я работал в МИДе в управлении, которое занималось одно время «планированием политики», затем — «оценкой и прогнозированием политики». Готовили различные проекты и оценочные материалы для Шеварднадзе, а после того как МИД СССР был преобразован в МИД Российской Федерации — для Козырева, который, однако, вскоре стал «хоронить» это направление работы. Меня после шести лет работы послом в двух очень интересных странах Тихоокеанского региона вдохновляют открывающиеся в этом регионе возможности для новой России, а новый и молодой министр, как я узнаю, равнодушно заявляет на своей первой встрече с группой послов этого региона, послов стран АСЕАН, что он не видит, о чем можно с ними говорить. Он был тогда загипнотизирован Америкой и Западом.

Это был тяжелый для меня период. С горечью я наблюдал, как безрассудно сдавались международные позиции моей страны — то Шеварднадзе, то Козыревым. Сдавались в угоду США с нулевым, а то и с отрицательным результатом для России. В начале 1993 года я подал на имя А. В. Козырева заявление о своей отставке, выразив в нем свою глубокую озабоченность пренебрежением к дипломатическим кадрам, которые «стали терять профессиональный экспертный потенциал, да и общий интеллектуальный уровень». Завершил заявление полупримирительной шуткой:«... Возвращая Ваш портрет, я о любви Вас не молю, в моем письме упрека нет, я МИД по-прежнему люблю».

Особенно покоробила меня в то время грубо великодержавная акция Америки против Ирака «Буря в пустыне», не получившая верной оценки со стороны России. С уходом в отставку в 1993 году я как бы отключился от процесса дальнейшего «познания Америки», но, как оказалось, ненадолго.

Случилось так, что моя дочь, рано начавшая свою деловую карьеру секретарем в одной из образовывавшихся в то время в Москве иностранных компаний, была приглашена на работу в известную американскую консалтинговую фирму «Эрнст энд Янг» и там оказалась вовлеченной в интернациональный круг молодежи, работающей в различных смешанных компаниях. Ее босс, американец, не раз брал ее как помощницу и переводчицу на деловые встречи. Рос круг ее знакомых.

С самого юного возраста она была очень самостоятельной, даже вызывающе независимой, и мы с женой не пытались сильно опекать ее, доверяли ее интуиции. Она, со своей стороны, не разочаровывала нас: без дела не болталась, умела постоять за себя, дурных компаний избегала.

И вот в один прекрасный день, как это случается в жизни всех родителей, уже вполне взрослая дочь пред-

дожила нам познакомиться с работающим в Москве американцем Брэдом и привела его в наш дом. Мы познакомились и увидели, что все это серьезно. Вскоре в Москву приехала мама молодого американца, и с ней у нас также установилось доброе взаимопонимание. Скажу, без долгого рассказа, что молодые вскоре обручились, а год спустя состоялась их свадьба в Москве с последовавшим венчанием в церкви живописного городка Легионер, штат Пенсильвания. Там, стоя перед священником у алтаря, я вручил руку дочери Брэду, моему новому, американскому, сыну.

Так возобновился.процесс моего познания Америки. Теперь американец Брэд обращается ко мне «папа» (по-русски говорит плохо, но это слово произносит хорошо), и я рад откликаться на него. У нас с ним все нормально.

Это не единственное из чудес, которые я познал в жизни. Отвлекусь от Америки и расскажу еще об одном. О мечте детства, которая многие годы оставалась мною забытой, но сбылась полвека спустя.

В возрасте двенадцати лет я по заданию учительницы старательно заполнял контурные географические карты — наносил на них названия материков, гор, рек, озер, морей и островов. Это занятие меня увлекало. Я читал тогда много книг про путешествия и путешественников. Проплывал бурные морские просторы с капитанами Грантом и Немо, воевал с пиратами, открывал с Куком новые острова, с Миклухой-Маклаем изучал жизнь папуасов Новой Гвинеи, с российскими первооткрывателями Лазаревым и Беллинсгаузеном добирался на парусных каравеллах до Антарктиды. Но мне очень хотелось открыть и освоить только «мой остров» и после долгих поисков я пометил себе его на карте — в Тихом океане почти у экватора — загадочный остров СУМ БАБА.

Это слово я повторял многократно, как колдовство, заклинание и бредил «моим островом» год, а может, и два, не выдавая никому свою тайну и продолжая читать книжки «про путешествия». Наверное, такое случалось и случается со многими мальчиками в тихой провинции, которая словно провоцирует на авантюры в дальних широтах.

Прошло много лет, и моя детская мечта была задвинута в глубины памяти многими яркими впечатлениями от жизни. Она не всплыла из этих глубин и тогда, когда судьба забросила меня на экватор к берегам Тихого океана. Только на четвертом году пребывания в Индонезии, когда я уже готовился завершать эту бурную и интересную командировку, прорезался вдруг из глубин памяти голос и повелел: исполни голубую мечту своего детства и навести «свой остров», ведь он совсем близко.

Признаюсь, во время работы в Индонезии я был сильно загружен делами в самой Джакарте и побывал лишь на небольшой части островов и провинций. Во время таких поездок много можно было узнать о жизни этой многоликой страны с великим разнообразием укладов жизни и культурных традиций.

Но вот в последние месяцы цель была намечена и при содействии министра кооперации Индонезии Арифина я лечу в сопровождении его советника Авала на перекладных на далекий остров моей мечты, который представляет собой одну из отдаленных и крайне бедных провинций Индонезии с немногочисленным мусульманским населением. Пересекаем Яву и садимся на острове Бали, затем — на острове Ломбок и, наконец, — СУМБАВА.

Сухой, прокаленный солнцем равнинный ландшафт с невысокими горами, в которых, как я узнаю, когда-то водились олени. Сейчас бродят одомашненные лошади. Крупных деревьев мало. Основа жизни людей — сельское хозяйство, но оно в запустении. Есть несколько кофейных и хлопковых плантаций. Выручает прибрежное рыболовство, оно надежно кормит.

Ночуем по моей просьбе в стилизованном под туземные хижины мотеле на пустынном берегу океана. Океан сумрачен и тих. Тихий океан. Странный вид имеет широкая и долгая прибрежная отмель — она темно-серого с металлическим отливом цвета. Это мелкий гранитный песок. Сколько же веков, да что веков, миллионов лет потребовалось, чтобы растереть гранитные скалы почти в пыль?

Но уже ночь. Над океаном нависла луна и проложила свою дорожку по сонной водной глади далеко к горизонту, где мерцают огоньки. Мне объясняют: рыбаки в своих лодках встали на рейд и начинают ночной лов.

Долго спать не мог и еще до рассвета поднялся и вышел к океану. Полнейшая тишина. Гаснут звезды и начинает светлеть край неба. Бреду по плотному песку, по мелководью, долго бреду. Наконец окунаюсь в едва прохладную воду, и она держит меня. Умиротворенно гребу вперед и вперед. Об акулах или каких-то других подводных чудовищах даже мысли нет — так все спокойно вокруг. До рыбаков еще далеко (с берега-то казалось, что не слишком), но я хочу доплыть до них и плыву.

Берусь наконец за край первой попавшейся лодки и заглядываю в нее. Фонарь потух, двое рыбаков, один из них подросток, спят, но мое неловкое цепляние за борт пробуждает их, и они с недоумением рассматривают мою голову. Я знаю Индонезию, это — страна улыбок, я улыбаюсь и говорю им: «Саламат паги» (доброе утро), и вот уже все втроем мы улыбаемся. Они меня спрашивают, откуда я. В ответ я показываю на берег и крохотные силуэты хижин. Они продолжают сонно улыбаться. Спрашиваю: «Икан багус?» (рыба хорошая?), они отвечают: «Кечил» (маленькая), а затем демонстрируют свой скромный улов.

Плыву обратно уже в разгорающихся лучах тропического солнца. На берег вышла из небольшого прибрежного бунгало молодая женщина, неся в руках большую плетенку, высоко на поясе заколола низ платья и лениво, но как-то очень грациозно побрела вдоль берега, догоняя стайки креветок. Наверное, к завтраку. Я также иду завтракать...

Таков «мой остров», остров детской моей мечты. Я очень хотел «открыть» его, и моя мечта сбылась, пусть и пол века спустя...

Летом 1996 года, приехав с женой в Америку на венчание дочери, я жил несколько дней в Питтсбурге, в уютном семейном домике на тихой тенистой улице, где прошли детство и юность Брэда, а затем — на горном курорте в Аппалачах «Хидден велли» и в дачном поселке «Риджвью парк». Раньше я путешествовал только по делу либо для отдыха, всегда по каким-то казенным или общественным местам. Теперь же приехал в гости к родственникам, «своякам».

Год спустя гостил у зятя и дочери в техасском городке Копелл, около Далласа. В самом Далласе рассматривал ту злосчастную площадь, на которой стреляли в президента Кеннеди. Потом дети мои переехали в поисках успешного бизнеса в Сакраменто, столицу Калифорнии, и мы с женой побывали теперь уже в их доме на тихой, завешанной кронами старых кедров и кленов Четвертой авеню. Ежедневно прогуливал по округе братьев Барта и Джеймса, добрейших вислоухих псов прекрасной породы «золотистый ретривер», которые не разлучаются с Брэдом более десятка лет и вступили уже в пору своей глубокой старости.

Калифорния, расположенная на противоположной от нас стороне Земли, отделенная от Москвы одиннадцатью часовыми поясами, нежданно-негаданно стала вдруг для меня местом, где я, подобно стопроцентному американцу, выгуливаю псов и выставляю по средам на улицу баки с мусором, поливаю лужайку, хожу за продуктами в местную лавку. Не перестаю познавать Америку.

И не перестаю спрашивать себя, почему же она так и не стала мне по-настоящему родной. При всем внешнем комфорте я никогда не мог чувствовать в ней себя абсолютно комфортно. Полагаю, что в самой своей основе «американская» жизнь, сильно отличающаяся от нашей, «расейской», не очень ладно скроена, хотя страна процветает и по мощи, как говорится, впереди планеты всей, как к тому еще недавно стремились граждане страны Советов.

Россию, при всей ее расхлябанности и неухоженности, «греет» ее многовековый культурный слой. Порой он смердит, когда ворошат наиболее мрачные страницы российской истории, но все же греет. Только в сравнении я начинаю осознавать, как много значит д ля нас наша многовековая история, история единого православного народа с его менталитетом, традициями, идеалами.

Иначе я вижу жизнь Америки: она мелка, буднична и постоянно дает о себе знать ее тощий культурный пласт. Вроде бы Америка — «плавильный тигель», в котором представители Запада, Востока, Юга и даже Севера могли бы, обогатив друг друга, соединиться в один этнос. Внешне страна действительно как одно целое. Но — не люди в ней. Кучкуются по своим «национальным квартирам», каждая или почти каждая национальность ищет свою нишу, где пытается существовать в более привычной среде своего племени. При всем этом в стране доминирует протестантизм, и протестанты, особенно англосаксы, ревниво оберегают свои главенствующие позиции. А над обществом в целом довлеет финансовое могущество иудейской диаспоры. Конструкция общества такова, что не создается ощущения гармонии, и есть много свидетельств того, что это напрягает общество изнутри, а нестыковки поведения людей разной расы и национальности выливаются время от времени в острые стычки.

Не буду много рассуждать на эту деликатную тему, которая актуальна не только для Америки. Упомяну лишь о своих ощущениях после общения с американцами на уровне, как говорится, простого обывателя.

При всей своей подчеркнутой демократичности коренные американцы очень внимательны к любым мелочам в облике, одежде, поведении другого человека, с которым они имеют дело или просто столкнулись при каких-то случайных обстоятельствах. В уме они, как правило, четко вычисляют, «свой» ли ты, «стопроцентный» американец, или — эмигрант, или — турист, из какой ты национальной, культурной, религиозной среды. Соответственно этим вычислениям они и строят взаимоотношения с тем или иным человеком.

Помню, однажды, собираясь на вечеринку в знакомую мне американскую семью, я хотел надеть привезенную из Индонезии изящную сорочку-батик ручной работы, но один опытный приятель посоветовал мне надеть купленную в местном универмаге типично американскую клетчатую рубашку. Он объяснил, что кто-нибудь из присутствующих может принять меня за человека с американского юга или Гавайских островов, а это будет не в мою пользу. Я последовал совету и, придя на эту вечеринку, увидел, что на всех мужчинах были, будто униформа, отстиранные пестрые рубашки, джинсы да модные кеды. По степени отмытости и отстиранности истинные американцы, пожалуй, впереди всех.

В книге современного российского историка Михаила Назарова «Тайна России» (Русская идея, 1999 год) я обнаружил любопытное, хотя и очень жесткое, как мне кажется, мнение об Америке, высказанное В. Зомбартом в исследовании «Евреи и хозяйственная жизнь»: «Американское государство представляет собой уникальное образование: созданное из денационализированных осколков множества народов, на крови десятков миллионов уничтоженных местных жителей, отстроенное трудом привезенных из Африки рабов, украшенное масонской государственной символикой и поклоняющееся капиталистическому «золотому тельцу» под еврейским контролем...»

О власти масонов и их тайнах написано много книг, высказано много догадок, и я не имею желания входить в эту тему, мало знакомую мне. Но, посещая достопримечательности Сакраменто, столицы Калифорнии, я не мог оставить без внимания одно приметное обстоятельство.

Почти в центре города, возникшего полторы сотни лет назад на «золотой лихорадке» и многим обязанного тогдашнему фермеру-пионеру Саттеру, располагается живописное центральное кладбище, на котором был захоронен и сам Саттер. Масса богатых надгробий, памятников, фамильных склепов на фоне ухоженных лужаек, затененных местами кронами вековых деревьев, производит впечатление заповедного парка-музея, что, собственно говоря, так и есть.

В туристских справочниках кладбище числится в ряду самых интересных исторических объектов, хотя на его лужайках можно видеть также много свежих, в большинстве скромных захоронений, причем на плитах значатся символы и имена самых различных вер и национальностей. Но главный въезд на территорию этого кладбища-парка венчает небольшое, но в то же время внушительное здание с надписью «Масонская лужайка». Комментариев не даю, у меня их нет.

Вся история Америки, не очень длинная, по сравнению с российской, — это история превращения кусочков колоний (британских, французских, испанских, португальских) в самостоятельную державу-империю. Случается, что и таким путем, как бы путем «насыщения», возникают империи! В этом участвовали и русские, их сейчас примерно 2,5 миллиона, немногим меньше одного процента всего населения США...

Но повторю уже высказанную выше мысль: все империи обречены на развал. Америка не может быть исключением. И она еще переживет свою, «Американскую трагедию» (не по Драйзеру).

У меня нет ни малейшего желания накликать беду на Америку, даже если я и вижу, что кто-то в ней радуется развалу бывшей Российский империи и приписывает себе в этом какие-то заслуги. Для меня является очевидным, что в этом развале никто не виноват больше нас самих. Более того, судьба Америки, где ныне живут моя дочь и ее муж-американец с многочисленными родственниками, стала близкой моему сердцу. Строго сужу Америку, но при этом помню мудрую библейскую заповедь и желаю ей добра не менее, чем своей Родине.

Не пойдет на пользу Америке нынешний настрой ее руководителей на главенство в мире. Я уже упоминал «Доктрину Трумэна», провозглашенную в 1947 году. Уже тогда под видом оказания помощи Греции и Турции президент США стремился утверждать право Америки вмешиваться во внутренние дела других государств. Можно говорить о том, что Америка в то время опасалась, и не без основания, распространения коммунизма на эти страны. В последующие годы под флагом борьбы с коммунизмом это вмешательство осуществлялось не раз в той же Греции (привод к власти «черных полковников»), в ряде других стран.

Но коммунистические режимы и их подобия рухнули. В Советском Союзе, в Европе, в Азии, в Африке. И вообще, как и чем реально Россия может грозить Америке, если ее годовой бюджет в канун нового столетия не превышал недельного бюджета США? Однако и в новый век многие государственные мужи переносят старые привычки — например, привычку искать внешнего врага, чтобы заявить о себе как о герое нации.

Вроде бы Рейган разрушил «империю зла». Но вновь и вновь из России делают пугало: если она теперь и не коммунистическая, то зато «бандитская», «коррумпированная», «варварская» (эпитеты всегда находятся, было бы желание). А ведь не для кого не секрет, что сегодня является подлинной угрозой человечеству — международный терроризм, национал-фашизм, фундаменталистский экстремизм, торговля оружием и наркотиками. Наконец, под угрозой экология всей планеты и, следовательно, сама жизнь на ней. Все эти реальные, а не надуманные проблемы требуют соединенных усилий многих государств.

Одержимость Вашингтона своей миссией «просветителя народов» напоминает инициаторов средневековых «крестовых походов». В XI — XIII веках было организовано пять таких походов под девизом: «Отобрать Святую землю у неверных». Во главе одного из них шел даже король Англии Ричард I (Львиное Сердце). Однако шли не только «за идею», но и открывали торговые пути на Восток. Современные походы Америки и Запада на Восток освящены, кажется, тоже не одной только идеей.

Можно много говорить на эту тему. Мое правило, однако, — «позитивное мышление» и вера в разум. Думаю, что в наступившем столетии многие проблемы найдут свое решение.

Тем более что Америка может служить образцом и примером во многих отношениях. При всех издержках индивидуалистического потребительского общества, сформировавшегося в Америке к концу XX века, блестящим успехом этого общества я бы считал утверждение в отношениях между людьми принципа равных возможностей при равной ответственности их перед законом. Пусть это не покажется забавным, но для меня этот принцип наиболее наглядно представлен на американских дорогах.

Не будем судить о движении на этих дорогах по голливудским боевикам. Американцы в действительности очень законопослушные граждане и пунктуально соблюдают порядок, в том числе и на дорогах, даже делают это предметом национальной гордости, чего, к сожалению, не скажешь о россиянах.

И вот я останавливаюсь на любой улице в любое время суток у перехода «зебра» и заношу только ногу, чтобы вступить на нее, как машины на этой улице мгновенно тормозят, позволяя мне спокойно перейти дорогу. Даже если я злоупотребил своим правом, неожиданно выскочив на «зебру», водители не станут возмущаться, следуя правилу, что прежде всего человек должен сам быть в рамках закона, независимо от того, соблюдают ли закон другие.

Другой пример. Если я первым оказался на нерегулируемом пересечении улиц, украшенном знаками «стоп» (их очень много в жилых кварталах), то, будь я пеший или за рулем, я имею право движения первым. Я уравнен с тем, у кого «железный конь», и для нас обоих действует одно правило: «первым прибыл, первым продолжай двигаться». Вроде бы все это банально, но я вижу в этих простых жизненных примерах великий символ прогресса с человеческим лицом.

Еще одно яркое и очень важное «дорожное» впечатление от Америки, вступающей уверенно в новый век: час пик на американских автострадах возникает не в 8—10 часов утра рабочей недели, как мы видим это в российских городах, а в 6 — 7 часов, если не раньше.

Американец дорожит своей работой и возможностью заработать на ней. Имея возможность постоянно улучшать свое благосостояние, он не прочь поднапрячься. И, разумеется, не станет тратить свое рабочее время на пустые разговоры по телефону или в коридоре.

Даже в годы большого достатка конца XX века американцы не позволяют себе расслабляться на отпуск длиной в целый месяц. Отпуск у них обычно две недели в году. В лучшем случае могут прибавить несколько дней за сверхурочную работу. Предпочитают не болеть — себе дороже. Здоровье берегут так, как это и нужно: бегают, занимаются на тренажерах, плавают. Словом, спорт во всех его видах. Спортивный вид, спортивная форма, в прямом и переносном смысле слова, стали визитной карточкой американца. В этом я им завидую. Этому следовало бы поучиться.

Подлинный русский всегда и везде русский

Чужбина — калина, родина — малина.

Родная земля и в горсти мила.

На чужой стороне и сокола зовут вороною.

«Каким ты был, таким ты и остался...»

(Из песни)

Не раз читал юмористические зарисовки различных национальных характеров, и одна мне запомнилась. Об англичанине сказано, что, где бы он ни оказался, он сразу же устанавливает привычный ему английский режим и порядок — с чаем в «файв о клок», с подстриженным газоном, и чувствует себя как дома. Француз, как известно, при любых обстоятельствах остается верным своему принципу «радоваться жизни» (jouir de vivre). Современный американец с набором кредитных карточек в кармане, ноутбуком и спутниковым мобильником также повсюду чувствует себя в своей тарелке.

Что касается русского человека, то, оказавшись на чужбине, он очень скоро начинает, даже против своей воли, думать о родном доме, о том, как вернуться назад и всякий раз радуется привезенному с Родины привычному «кирпичу» черного хлеба.

Это, конечно, шутка, но, как известно, в каждой шутке...

У русского человека не просто сентиментальное, а генетическое чувство Родины бывает развито столь сильно, что дает о себе знать даже через поколения. В этом смысле русскому на чужбине намного труднее жить, чем практичному англичанину, веселому французу, уравновешенному немцу, неунывающему ирландцу, деловому американцу.

На протяжении своей жизни я встречал много людей, живущих в чужом краю по своей воле или по воле судьбы. Работая в 60-е годы в Канаде, я столкнулся не с одной яркой «зарубежной русской судьбой».

Страна переселенцев, Канада дала при ют более чем миллиону россиян-эмигрантов, добиравшихся до ее берегов в разные годы и ставших теперь составной частью этой процветающей многонациональной страны. Ее население составляет почти 30 миллионов человек, и российская составляющая — уже не один миллион.

В числе первых эмигрантов были те, кто осваивали Русскую Аляску и в последующем так и остались на западном побережье. В Торонто я случайно встретился с миловидной юной американкой, которая жила то в Ванкувере, то в Сиэттле и разговаривала со мной на чистом, грамотном русском языке. Она не могла вспомнить всю свою родословную, но знала точно, что ее дедушки и бабушки родились в Америке, и в семье они всегда говорили по-русски.

Необычная группа российских переселенцев попала в Канаду в последний год XIX века с милостивого разрешения британской королевы Виктории. Это были духоборы (духоборцы), которых преследовали власти и ортодоксальная русская православная церковь. Их выселили на Кавказ и в итоге принудили эмигрировать пароходами из Новороссийска. Лев Николаевич Толстой, также гонимый официальной церковью, пожертвовал гонорар за роман «Анна Каренина» на финансирование этого переселения.

В Канаде духоборы (их было около 7,5 тысячи чело- -век) первоначально поселились на пустовавших землях Саскачевана в центральной Канаде, где тяжелым упорным трудом поднимали целину, строили дороги. Но их духовный вождь Петр Веригин, который сам физически никогда не работал, призывал их и на американском континенте бросить вызов власти и следовать только его наставлениям. В результате, потеряв права на свои участки, они переселились далее на Запад, в Британскую Колумбию, где осели общиной в долине реки Слокан. Их стычки с властями продолжались, что служило поводом для утверждения фанатичными лидерами своей безграничной власти в секте, которая именовала себя «Сыны Свободы». Именем Бога, отрицая всякую собственность, они периодически «очищали себя от греха»: поджигали свои дома, снимали с себя всю одежду и бросали ее в огонь и затем нагие начинали заново устраивать свою «жизнь без греха».

В 1924 году Петр Веригин был убит в поезде бомбой вместе с восемью своими сподвижниками. Его преемники Петр Чистяков, Михаил «Архангел», Стефан Сорокин продолжали держать общину в жестоком подчинении и изоляции от внешнего мира. Не допускали обучения детей в школе, призыва юношей в армию в годы войны.

Община все более перерождалась в воинствующую секту. К началу 60-х годов она рассеялась по стране, однако ее костяк насчитывал около 2,5 тысячи человек, которые постоянно враждовали с властями, не брезгуя и террористическими актами.

Об этом я прочитал уже в конце 60-х годов в книге «Террор во имя Бога», написанной канадской журналисткой Симмой Холт, много лет изучавшей жизнь этой непримиримой духоборческой секты в Британской Колумбии. Много позже я листал изданную в 1952 году в Сан-Франциско книгу «История духоборцев без маски, написанную С. Ф. Рыбиным, прожившим в постоянном общении с Веригиным с 1902 до 1923 года. Она поразила меня жестокими обличительными фактами из жизни этого человека и его преемников.

С духоборами я встречался летом 1967 года во время Всемирной выставки в Монреале «ЭКСПО-67». Они тогда не раз посещали громадный павильон СССР и даже пели свои традиционные хоровые песни в его концертном зале.

Глядя на большие, до сотни человек, хоры из мужчин и женщин в ярких национальных костюмах, можно было подумать, что это артисты в костюмах крестьян XIX века. Но нет, такие же костюмы оставались на них и после выступления, это была их выходная одежда. У женщин — сложный многослойный сарафан, яркие деревенские платочки, у мужчин — подпоясанные белые рубахи тканого полотна поверх тканых же сермяжных штанов.

Зная выражение «сермяжная правда», я тогда впервые рассматривал грубые сермяжные штаны и не удержался от вопроса, откуда у них такие ткани и одежда. Мне спокойно объяснили, что ткут и шьют по традиции сами женщины, и традиция не прерывается.

Из этих бесед и из рассказов других я понял, что канадские духоборы продолжали отвергать окружающую жизнь, хотя сам факт их приезда в Монреаль на Всемирную выставку можно было считать примечательным.

И еще пара ярких «русских» сюжетов, связанных с Канадой и именно — с Монреалем.

В те интересные годы, особенно после Кубинского кризиса, в бытностью мою советником посольства, несмотря на периодические «заморозки», чаще всего вызываемые соперничеством двух супердежав, СССР и США, советско-канадские отношения развивались по восходящей. Во многом это было следствием дальновидного прагматического подхода к ним правительства либералов во главе с Лестором Пирсоном, пришедшего на смену правительству консерватора Джона Дифенбекера.

Затем эстафету принял новый лидер либералов — Пьер Трюдо, совершивший уже в самом начале своего премьерства официальный визит в СССР (в мае 1970 года). Советская сторона, в свою очередь, подыгрывала такому курсу, независимому от США и порой в пику США, не говоря уже о том, что активные отношения с Канадой были только на пользу нашей стране. Широкую известность получило тогда остроумное высказывание Трюдо о Канаде как «ветчине в середине бутерброда», то есть — между СССР и США. Он указывал пальцем в небо и говорил, что в случае конфликта двух супердержав ракеты, запущенные той и другой стороной, будут пролетать над головами канадцев.

В результате, когда сельскохозяйственные эксперименты Хрущева оставили страну без хлеба, в конце 1962 года в Оттаву был прислан со срочной и секретной миссией по закупке зерна заместитель министра внешней торговли СССР Борисов. Вскоре через Монреаль в советские порты пошли десятки судов с канадской пшеницей, и это стало повторяться каждый год. Несколько зим подряд советские сухогрузы первыми взламывали весенний лед реки Святого Лаврентия, пробиваясь к Квебеку и Монреалю.

А в 1967 году, как уже отмечалось, Советский Союз был одним из крупнейших участников Всемирной выставки в Монреале. К этому событию было приурочено открытие первой советской пассажирской пароходной линии на Северную Америку по маршруту Ленинград — Монреаль. Еще ранее Аэрофлот начал регулярные полеты на Монреаль.

В эти годы активно, если не сказать, бурно осуществлялись культурные обмены. Это были не столько обмены, сколько нашествие прекрасных советских художественных коллективов и выдающихся мастеров культуры, ангажируемых предприимчивым американцем Солом Юроком у министра культуры Е. А. Фурцевой и «заодно» нередко («чтобы оправдать дальнюю поездку») забрасываемых в Монреаль, Торонто, Ванкувер, другие центры канадских провинций.

Ключевую роль во всем этом играл монреальский импресарио Николай Федорович Кудрявцев, не просто русский, а по виду и поведению настоящий «русский барин», проживший после революций в России много лет в Париже и получивший там за заслуги в области культуры «розетку» члена Почетного легиона, но осевший на склоне лет в Монреале.

С Николаем Федоровичем я многократно в течение пяти лет вел переговоры об условиях гастролей, не раз бранился из-за этого в аэропорту или за кулисами великолепного культурного центра «Плас дез Ар», где чаще всего выступали советские артисты, бывал у него дома...

Словом, мы хорошо знали друг друга, а наши отношения всегда были неизменно уважительными и добрыми. Хотя и не слишком откровенными: мы оба помнили, что принадлежим к разным системам. О своем прошлом с советскими официальными лицами Николай Федорович предпочитал не говорить, и я это вполне понимал.

Не буду перечислять всех советских знаменитостей, выступавших в те годы в Канаде. Среди них — Святослав Рихтер, Давид Ойстрах, Мстислав Ростропович, один и вместе с Галиной Вишневской, Майя Плисецкая, Сергей Образцов со своим театром, Игорь Моисеев с ансамблем, ансамбль «Березка», Московский цирк с Юрием Никулиным, Московский мюзик-холл (был такой)... Перечень занял бы целую страницу.

Всех их импресарио Кудрявцев опекал лично, после первого выступления — устраивал ужин или прием. Он хорошо знал порядки Министерства культуры СССР, обычно раз в год летал в Москву, порой с С. Юроком, сторговывать контракты и «утрясать» условия. При этом он всегда входил в положение артистов, получавших мизерные валютные «суточные», которые приходилось жестко экономить, чтобы купить «тряпочки» и сувениры.

Он знал случаи, когда танцоры ансамбля падали в голодном обмороке на репетиции. Не раз ему приходилось «разбираться» с владельцами местных гостиниц, когда отключалась электросеть, потому что артисты пытались готовить пищу в своих номерах на привезенной в багаже электроплитке. Он не ругался и не мелочился, а выбирал гостиницы, где в номерах были закутки для приготовления пищи («китченет»). Не раз он говорил мне, что не позволит русским позориться, он не такой жадный, как Юрок. О последнем Николай Федорович обычно отзывался с уважением, но однажды в сердцах бросил: «Этот... опять меня надул!»

Я редко видел его жену Ольгу, которая была немногим моложе его (сам-то он родился в конце прошлого века). Пару раз они принимали меня в своей квартире. Держалась она холодно и говорила мало, так что в основном мне пришлось разглядывать старые фотографии в гостиной. Я знал только, что в молодости она была балериной, и звали ее — Ольга Липковская.

Однажды, в 1966 или 1967 году, Кудрявцев привез в Монреаль известный украинский танцевальный ансамбль под руководством Павла Бирского, и после первого и очень успешного выступления в «Плас дез ар» за кулисами был устроен импровизированный прием.

На этот раз Кудрявцев пришел за кулисы с женой и начал знакомить ее с Бирским. Последний после нескольких приветственных фраз, которыми они обменялись (разумеется, по-русски), стал пристально всматриваться в собеседницу и вдруг с неповторимым одесским акцентом воскликнул: «Липочка, а не с тобой ли я танцевал в одесском оперном театре в сезон 19-го года?» Последовала долгая пауза, а затем — радостное изумление Ольги Липковской. Она тоже вспомнила своего давнего партнера.

Не буду утомлять вас долгим рассказом о Николае Федоровиче, очень типичном, очень русском человеке, хотя почти вся его жизнь прошла вне России. Я его встретил вновь осенью 1971 года на концерте в Оттаве во время официального визита в Канаду по приглашению Пьера Трюдо председателя Совета министров СССР Алексея Николаевича Косыгина (я был в числе сопровождающих лиц).

Николай Федорович был искренне рад мне и весьма откровенен. Жаловался на здоровье и упадок своего «бизнеса», потом, несколько смущаясь, пояснил, что сидевшая рядом с ним приятная француженка средних лет — его жена, но она не говорит по-русски. Ольгу он похоронил несколько лет тому назад. Я заметил, что он постоянно оглядывается на свою француженку-жену, не понимающую наш оживленный разговор. Мы перешли на французский и все вместе поговорили еще несколько минут. Это была наша последняя встреча.

В Канаде я также был знаком на протяжении нескольких лет с артистическим директором монреальской балетной труппы «Ле гранд бале канадьен» Людмилой Ширяевой (Ширяефф), которая неоднократно обращалась ко мне с просьбами прислать учителя из балетной школы Большого театра, а когда в Монреаль приезжали советские танцевальные коллективы и солисты балета, — помочь с организацией профессиональных встреч.

Хотя подобные просьбы по канонам того времени не слишком вписывались в круг обязанностей политического первого секретаря посольства, я, видя невнимание к ним нашего «культурного атташе», помогал как мог, подталкивал по возможности бюрократическую переписку с Москвой. Вообще мне было интересно это живое дело и живое общение между двумя странами, приносящее реальные результаты.

Разговаривал с Ширяевой я всегда на русском языке, которым она владела безукоризненно. У меня не раз возникала мысль спросить, не жила ли она в Советском Союзе в детстве (я предполагал, что она родилась в 1925 — 1927 годах), и вообще поинтересоваться, откуда она. Часто у нее на шее красовался крупный православный крест. Но беседы наши носили исключительно деловой характер, и никаких «вольных» разговоров не возникало на протяжении нескольких лет знакомства. Хотя бы в силу того, что ее муж, как мне было известно, входил в руководство местной антисоветской организации.

Но наступил 1966 год, и поздней весной, ровно за год до открытия Всемирной выставки «ЭКСПО-67», в Монреаль проследовал по реке Святого Лаврентия с первым, инаугурационным рейсом ленинградский красавец-теплоход «Александр Пушкин» и пришвартовался в центре города напротив строящейся выставки.

Это было впечатляющее зрелище, более того, капитан Арам Михайлович Оганов имел средства и возможность устроить на теплоходе хлебосолье, и посольство, разумеется, активно участвовало в созыве важных и интересных гостей на прием.

В большой кают-компании организовали обильный фуршет в чисто русском стиле, что очень порадовало гостей, в числе которых был популярный мэр Монреаля Жан Драпо. Была и Людмила Ширяева.

В конце приема мы случайно столкнулись на палубе, и я увидел, что она сильно взволнована. В ответ на мой вопрос: «Все ли в порядке?» — она воскликнула: «Вы не можете себе представить, что я сейчас чувствую! Я впервые в своей жизни стою на русской земле! Корабль — российский, и, значит, это — русская земля». У нее на глазах были слезы, которые меня совершенно потрясли, поскольку я знал жесткий и даже суровый характер этой дамы. Она начала говорить и говорить без остановки, словно давно ждала этой возможности.

- Родилась я в Берлине, в семье русских эмигрантов, бежавших от революции, от большевиков. Мой отец все 20-е годы активно участвовал в борьбе с Советами, одно время был редактором издававшейся в Берлине антибольшевистской газеты. Он питал надежду, что советский режим рухнет, и мы вернемся в Петербург. Определил меня совсем девочкой в местную балетную школу. Но гитлеровский режим набирал силу, и однажды мы узнали, что Гитлер «в порядке профилактики» приказал собрать русских в концентрационные лагеря.

Отец, когда его забирали в лагерь, видимо, понимал, что уходит на верную смерть. Он поставил меня перед собой и произнес слова, которые я запомнила на всю жизнь: «Людочка, я всегда боролся с большевиками, врагами России. Но теперь вот кто враги России! Всегда помни и люби Россию, нашу родную землю!»

Людмила, как она рассказала далее, хлебнула много горя во время войны и одно время оказалась в Бельгии, затем во Франции, позже переехала в Монреаль, близкий по духу Франции, где вышла замуж и основала первую в Канаде балетную школу.

У нее четверо детей: Катя, Надя, Оля, Петя. Я спросил, говорят ли дети по-русски, и услышал в ответ категоричное: «Разумеется». Но кто их учит, если сама Людмила все время занята балетом, а кругом говорят только на французском или английском? Она усмехнулась: «Здесь всегда найдется бабушка, и мы нашли такую, чисто русскую бабушку, и она живет в нашей семье. Так что дома мы говорим только по-русски».

Вскоре я узнал, что Людмила развелась со своим мужем и вышла замуж за местного импресарио Уриэля Люфта, австрийца по происхождению, говорящего на нескольких языках, но только не на русском. Я знал Люфта и однажды при встрече поздравил его с законным браком и, не удержавшись, спросил, как же он дома общается с членами семьи при порядках, установленных Людмилой. Он ответил, с трудом выговаривая русские слова, что-то вроде «учусь», «привыкаю», «а что делать». Очень скоро он начал связно говорить по-русски, потом у них родился сын, которому дали также русское имя. Люфт тогда уже работал под началом Людмилы генеральным управляющим ее труппой.

Во время той долгой беседы на палубе я подробно рассказал Людмиле, как можно посетить свою этническую Родину, и она намеревалась непременно сделать это. Я не знаю, побывала ли она в России. К тому времени я уже уехал из Канады.

Работая в Англии в 50-х и в 70-х годах, я не раз встречал выходцев из России, попавших на Британские острова при самых различных обстоятельствах. Среди них — такие колоритные исторические личности, как Мария Игнатьевна Закревская-Бутберг, подруга Максима Горького в последние годы его жизни.

В Советском посольстве мы не раз «пропускали» с Марией Игнатьевной по рюмочке-другой водки, которую она предпочитала другим напиткам. Ей тогда было за 80, и, приходя изредка на приемы в посольство, она сразу просила подать ей удобный стул, а уже затем — рюмочку.

Упомяну торжественный прием в резиденции советского посла 7 ноября 1973 года, когда Мария Игнатьевна восседала с неизменной рюмочкой в кресле на затененной стороне обширного холла и я познакомил с ней Ларису Николаевну Васильеву, жену корреспондента «Известий» Олега Васильева. Две неординарные дамы быстро нашли общий язык, и Лариса впоследствии выразила свои впечатления от общения с Марией Игнатьевной в двух книгах: «Кремлевские жены» и «Дети Кремля», ставших бестселлерами.

Один из самых колоритных «русаков» в Лондоне — Питер Устинов, драматург, писатель, актер с мировой славой. С ним мы беседовали лишь однажды, это было в конце 70-х годов. Но знал я о нем еще со времени работы в Лондоне в 50-е годы. Тогда нашумела написанная им в 1956 году в духе Шекспира пьеса «Романов и Джульетта» (о драматической любви сына советского посла и дочери американского посла), которая оказалась очень созвучна времени, с успехом шла в лондонском театре, потом по ней был написан мюзикл и снят фильм. Я восхищался Устиновым-актером, очень радовался, когда вышел его телевизионный сериал об Эрмитаже, показанный во многих странах. Затем, в 1983 году лондонский издательский дом «Макмиллан» выпустил книгу Питера Устинова «Му Russia». Я ее немедленно «достал» и прочитал.

Книга насыщена интересными фактами, изящна по слогу, великолепно иллюстрирована. Автор смотрит на Россию пристрастно влюбленными глазами и подчас оправдывает ее в том, чему мы, коренные россияне, не всегда бы нашли оправдание. В одном пассаже он говорит о России как «жертве своих собственных гигантских размеров», которые страшат другие народы, и поясняет: «Практически невозможно, чтобы что-то очень большое было чарующим». Не могу не привести тут же милое английское выражение: «Small is beautiful».

Питер Устинов, как рассказывает он сам, — русских корней: «Я — не красный и не белый, фактически я совсем не русский, в том понимании, какое существует у таможенников. Я родился в Лондоне, но в то же время я был зачат в Ленинграде, а это повлияло на меня куда более серьезно и убедительно, нежели сам случай моего рождения».

Родившийся в Лондоне в 1921 году, Питер является представителем сразу двух очень известных в России фамилий — Устиновых и Бенуа. Поскольку в моем родном Петровске стоит большое двухэтажное здание начала века из красного кирпича, которое местные жители во все годы называли «Устинов дом», я спросил о нему Питера, когда мы встретились на одном из приемов в посольстве. Питер обрадовано подтвердил, что его дядя широко вел торговые дела в Саратове и имел несколько домов в этом и других городах. Питер говорил, что при всей своей любви к северной столице он непременно собирается посетить истинно русские волжские города.

В начале 80-х годов с группой общественных деятелей я отправился в Эдинбург. О нашем приезде узнала местная активистка Общества «Шотландия — СССР» и пришла к нам в гостиницу с мужем. Это была русская женщина, лет тридцать тому назад вышедшая замуж за шотландца, который работал в СССР. Они оба излучали такую благожелательность и радость, что мне показалось, будто я неожиданно встретил близких родственников. Оба говорили по-русски, правда, шотландец — с большим трудом. Из их сбивчивого рассказа я понял, что они счастливо живут в небольшом городке к северу от Эдинбурга (кстати, где-то там находится и городок по имени Москва) и им давно не случалось принимать у себя дома гостей из СССР.

Женщина стала рассказывать, какие вкусные, чисто русские пироги и пельмени она готовит, что тут же горячо подтверждал ее муж. У нас, однако, было все расписано по программе, и мы очень разочаровали их отказом приехать к ним в гости, где наверняка застряли бы на целый день. Но до сих пор у меня в памяти эта милая пара, которая ест русские пироги и пельмени в горах Шотландии.

С российскими женщинами встречался я и в Индонезии, когда работал там в 1987—1990 годах. Все они в свое время вышли замуж за индонезийских офицеров, обучавшихся в Советском Союзе в 50—60 годы, когда руководители КПСС верили в возможность коммунизировать эту далекую экзотическую страну и вовлечь ее в «Советский лагерь». В знаменательные годы начала «перестройки» эти наши соотечественницы, никогда не терявшие своего русского начала, снова потянулись к Родине, как к солнцу тянутся подзасохшие, но затем обильно политые цветы. Горько говорить это, но в итоге Родина не очень порадовала их радушием и вниманием.

Метаморфозы дипломатии и могучая сила протокола

«Гунны могут начать войну в результате провала дипломатии; однако война может оказаться необходимой для начала дипломатии;

гунны никогда не берут методом силы то, что можно получить методом дипломатии;

вожди должны помнить, что гостеприимство, теплота и учтивость возьмут в плен даже самого свирепого врага».

Изречения Аттилы, вождя гуннов

«Прямота без ритуала приводит к грубости».

Конфуций

Дипломатия и протокол стары как мир. Иронизируя порой по поводу всяких там «китайских церемоний», мы вряд ли задумываемся над тем, сколь важную роль играл церемониал в культуре и жизни не только Древнего Китая, но и других народов на протяжении многих веков.

В V веке нашей эры «друг степей» Аттила, грозный вождь воинственных гуннов, которые своими лихими набегами на Европу прибрели мрачную славу варваров, не хуже современных государственных мужей разбирался и в дипломатии, и в протоколе. Не говорю уже о том, сколько мудрости можно почерпнуть из богатого собрания его изречений. Вот лишь некоторые из них: «Всякое решение влечет за собой риск»; «Поверхностные цели приводят к поверхностным результатам»; «Цели гунна всегда должны быть достойны его усилий»; «Гунны должны вступать только в те войны, которые они способны выиграть»; «Вождей часто предают те, кому они доверяют более всего»; «Гунны должны научиться концентрироваться на возможностях, а не на проблемах»; «Каждый гунн полезен, даже если он может служить лишь как плохой пример»...

Дипломатия стала моей профессией, делом всей жизни. 42 года провел я на отечественной дипломатической службе, три последних — в МИДе новой России.

Не скажу, что легко осваивал свою профессию. Тем более не могу сказать, что от природы имел дар к такому роду деятельности. Уже приобщившись к дипломатической работе, нередко ловил себя на том, что излишне доверчив или прямолинеен, а это традиционно противопоказано дипломату. Да и вступил я на эту стезю лишь благодаря случаю: в лето послевоенного 1946 года прием документов на филфак МГУ, куда я хотел поступить, закончился, и я в полном отчаянии подался в МГИМО, где приемная комиссия еще работала.

Англичане, искушенные в дипломатических тонкостях, шутят: «Посол — это честный человек, посланный в другую страну для того, чтобы лгать на пользу своего отечества». Признаюсь, приходилось и мне лгать, работая в чужой стране, — будь то третьим секретарем посольства, будь то послом. Вот только всегда ли это было на пользу Отечеству?

Став дипломатом, я не переставал учиться, постигая все премудрости этого дела. С большим интересом читал труды классиков мировой дипломатии — «Дипломатическое искусство» англичанина Гарольда Никольсона, «Дипломат» француза Жюля Камбона, «Руководство по дипломатической практике» Э. Сатоу. В 70-х годах с вниманием прочел модную тогда «Азбуку дипломатии», написанную первым заместителем министра иностранных дел СССР А. Г. Ковалевым, к которому изредка доводилось приходить на доклад с бумагами. Оказалось — ортодоксальная назидательная книга с пространными цитатами из Ленина, Чичерина, Брежнева, из газеты «Правда» и немного — из Камбона, Никольсона, Сатоу, Талейрана, с отповедью буржуазным дипломатам, особенно — канадцу Лестору Пирсону, которого я знал, работая в Канаде, как авторитетного государственного деятеля и дипломата.

Понимать дипломатию как искусство переговоров и терпеливого поиска разумных решений я научился в МГИМО. Но все же последовавшая затем практическая работа за рубежом в течение более двух десятков лет преподала мне наиболее важные и интересные уроки.

Дипломатический опыт мне пришлось накапливать всю вторую половину XX века, когда мы последовательно барахтались в волнах то «холодной войны», то разрядки, то перестройки.

Генеральная перестройка всех международных отношений началась еще в ходе Второй мировой войны, когда Сталин, Рузвельт и Черчилль на Тегеранской и Ялтинской конференциях определили контуры послевоенного мира и создали ООН, что символизировало согласие и сотрудничество. Но вскоре развернулась «холодная война», которая с перерывами на оттепели и разрядки в отношениях, прежде всего между СССР и США, тянулась вплоть до горбачевской перестройки.

Крупной фигурой этого полувека был Андрей Андреевич Громыко, бессменный, почти в течение 30 лет, министр иностранных дел Советского Союза, несомненный дипломатический талант, что было признано многими, в том числе его западными партнерами по дипломатическим дуэлям. И это при всем том, что на международных переговорах он часто был Господином «Нет», как его называли.

Громыко я бы сравнил (сознавая, однако, условность такого сравнения) с российским дипломатом предыдущего века — Александром Михайловичем Горчаковым, лицейским однокашником Пушкина, находившимся на дипломатической службе (трудно поверить!) 65 лет, из них — 26 лет на посту министра иностранных дел Российской империи. Портфель министра был вручен ему императором после унизительного поражения России в Крымской войне в надежде, что дипломатический талант Горчакова поможет поправить положение страны в кругу европейских держав. И начиная с Венской конференции в 1855 году Александр Михайлович вплоть до 1882 года доминировал на дипломатическом поле Европы, укрепляя пошатнувшиеся позиции родной державы. В частности, в 1873 году он был одним из организаторов Союза трех императоров, имевшего целью противодействие усилившейся Германии.

И в случае с Горчаковым, и в случае с Громыко роль министра была столь велика, что обеспечивала решение целого комплекса задач на весьма значительный период времени. В то же время А. М. Горчаков в своем XIX веке имел дело с тем, что мы называем сейчас «многополюсный мир», тогда как дипломатические маневры А. А. Громыко строились на модели «двуполюсного мира». Соответственно этому весьма разными были и методы дипломатии. Многополюсность предполагает куда более изящную, более гибкую и многоплановую дипломатию.

«Будущее произрастает из прошлого», — гласит известное изречение. По этой причине, говоря об истоках российской дипломатии, следовало бы оглянуться не только на Горчакова, но и на многих его предшественников. Дипломатию же второй половины XX века, как и всю дипломатию советской эпохи, можно считать лишь специфическим явлением, отнюдь не предопределяющим черты российской дипломатии будущего.

Дипломатия эпохи двух свердержав была куда более «спрямленной» и «контрастной», чем это традиционно присуще искусству внешних сношений. Долгие те годы две державы — СССР и США упорно и хитроумно делили мир пополам, перетягивая каждая в свой лагерь страны «третьего мира». Нельзя сказать, что эта дипломатия была совсем простой, но она, безусловно, была специфической, поскольку обслуживала не столько национальные интересы, сколько опять же специфическую концепцию мироустройства. А навязали миру эту концепцию Ленин, Троцкий, Сталин, Хрущев, а далее — катилось по инерции.

В 90-х годах концепция мироустройства начинает меняться. В XXI век мир вошел уже иным. И вот тогда заговорили, прежде всего в Москве, о многополюсности.

К чему эти рассуждения?

А к тому, что в ушедшем веке я на практике столкнулся с релятивностью, относительностью опыта дипломатии. И я не позавидую тем, кто будет по привычке полагаться на этот опыт в XXI веке, пытаясь дедовским способом развязывать на международных встречах конфликтные узелки либо завязывать новые отношения. Менее чем за десятилетие мир сдвинулся на целую эпоху, и новая эпоха совпала с началом нового столетия.

Это я бы и назвал метаморфозами дипломатии, которая есть лишь средство достижения цели, так сказать, набор инструментов, который постоянно пополняется чем-то новым.

Например, А. А. Громыко во всех случаях, когда он вел переговоры, особенно с американцами, стремился к тому, чтобы переговоры либо просто деловая беседа заканчивались только им самим, ни в коем случае не противной стороной, тем более, если беседа была конфликтной. Оставляя последнее слово за собой, он использовал его для того, чтобы подвести итог переговоров либо беседы, разумеется, в своей интерпретации. Подобную особенность громыкинской дипломатии отмечает в своих мемуарах Виктор Суходрев, переводивший и записывавший не одну сотню бесед министра.

Громыко, министр былой сверхдержавы, мог позволить себе это, и ему часто позволяли это его партнеры. Но может ли министр новой России следовать громыкинским образцам? Да и можно ли считать подобные образцы высшей мудростью дипломатии?

А теперь о Его Величестве Протоколе, который является куда более устойчивой величиной.

С протоколом у меня многое связано, и с ним у меня большая дружба. Впервые о высокий порог протокола я споткнулся на сессии комиссии ООН в Женеве, совершив в далеком 1953 году свою первую зарубежную поездку. В результате прежде всего усвоил, сколь важно быть представленным тому или иному лицу, причем должным образом. В современной жизни вполне обычной и естественной является ситуация, когда незнакомые люди запросто без посторонней помощи подходят друг к другу, говорят «здравствуйте», а то и просто «привет» и даже «хай», пожимают руки и считают знакомство состоявшимся. Не столь просто в дипломатии, для которой момент представления двух незнакомых друг другу лиц зачастую служит началом длительного и сложного процесса их взаимодействия в различных ситуациях, требующих понимания не только позиций и мотивов, но также особенностей личности, играющих немалую роль при переговорах. Стоит помнить и о том, что первое впечатление о человеке всегда особенно сильное и зачастую ему доверяют более всего.

Мы любим иронизировать по поводу чопорности англичан, как мы их себе представляем. Так, вот одна из шуток: двое англичан, единственные, кто спасся после кораблекрушения, оказались на необитаемом острове и в течение многих лет не общались и не разговаривали друг с другом только по той причине, что не было кого-то третьего, кто представил бы их друг другу

Другую протокольную истину, которую я усвоил тогда же и не забывал никогда, я бы связал с нашей известной поговоркой: «Встречают по одежке, провожают по уму». Как бы мы ни пытались бравировать своей авангардностью (особенно по молодости лет), мы не можем пренебрегать правилом одеваться и вести себя так, как это подобает случаю.

Тот самый «комплекс неполноценности», о котором много злословят, сразу поражает почти любого человека, который попадает в общество других (я не имею в виду дружеские вечеринки) в таком виде, которого от него не ожидали. Поэтому, работая позже в посольствах за рубежом, я старался со всем вниманием относиться к расспросам приезжавших на различные встречи и переговоры россиян, которые беспокоились перед приемом или обедом о том, как им подобает одеться, чтобы не чувствовать себя неловко.

В той моей первой командировке в Женеву, когда я только учился познавать Его Величество Протокол, произошел забавный случай. В перерыве между заседаниями Комиссии ее участники вышли из зала на лужайку перед Дворцом наций. Англичанин профессор Лаутерпахт был в своем неизменном черном костюме-тройке, застегнутом со всей протокольной строгостью, и пожаловался мне, что изнывает от жары, на что я с наивной сердечностью посоветовал ему снять хотя бы плотный жилет. Последовал полный недоумения ответ: «Но как же можно, я купил костюм именно в таком виде!»

Другой эпизод, связанный с одеждой, запомнился по первой командировке в Лондон, где в течение нескольких лет я был помощником посла Я. А. Малика. С протоколом он был «на Вы», и я ему очень благодарен зато, что он поощрил меня с дотошностью разобраться во всех премудростях тогда еще очень строгого английского церемониала. Эти знания особенно пригодились, когда весной 1956 года мы готовились к приезду в Великобританию с официальным визитом Н. А. Булганина и Н. С. Хрущева.

Об этом визите было написано немало, и я сам мог бы многое рассказать. Но ограничусь, как уже сказал, одним эпизодом.

Знаменитая тогда «двойка» советских новых лидеров прибыла на новом же крейсере «Свердлов» в Портсмут и затем проследовала поездом в Лондон, где на станции имени королевы Виктории состоялся торжественный церемониал их встречи премьер-министром Антони Иденом, министром иностранных дел Селвином Ллойдом, другими членами британского правительства. Вся пресса на следующий день опубликовала снимки церемонии и крупным планом — советских руководителей, которые пришли на смену Сталину и интриговали англичан своей новизной и самим фактом визита к ним. О. А. Трояновский, сопровождавший тогда Хрущева и Булганина в качестве переводчика, отмечал в своих мемуарах, что и для последних это было необычное событие, «своего рода освоение целины».

Англичане, разумеется, не в последнюю очередь обсуждали и внешний вид двух невысоких и плотных визитеров из далекой Москвы, чем-то похожих друг на друга и в почти одинаковых долгополых габардиновых плащах с удивительно длинными рукавами, почти скрывавшими кисти рук. Вроде как кафтаны русских бояр. Я слышал немало реплик, весьма остроумных и язвительных, по их адресу, в одной из самых невинных Хрущев и Булганин сравнивались с персонажами детских английских сказок — Твидлдумом и Твидлдее.

Мы, сотрудники посольства, были поголовно задействованы в самых различных делах по обеспечению визита наших лидеров и, в частности, должны были предоставлять делегации возможно полную информацию о реакции англичан. Язвительные реплики быстро дошли до «верха», и на второй же день визита мне, как помощнику посла и к тому же «знатоку протокола», было поручено немедленно купить в магазине два «надлежащих» плаща, ничем, как было подчеркнуто, не выдавая тех, кому они предназначаются. Когда я заикнулся о том, что мне нужно знать предпочтения и хотя бы размеры, меня оборвали: «Сам должен сообразить!»

Делать нечего, я помчался в престижный универмаг «Селфриджес» на Оксфорд-стрит, в котором сам покупал недавно плащ и пиджак. Пожилой приказчик из отдела признал меня, поскольку при покупке я называл ему свое имя и адрес Советского посольства. Он очень любезно (в те годы любезность лондонских приказчиков была отменной, тем более по отношению к сотрудникам иностранных посольств, в которых видели солидных клиентов) стал знакомить меня с ассортиментом.

Я пояснил, что речь идет не обо мне, а... о моем дяде, которому я хотел бы подарить сразу два плаща. Постарался обрисовать габариты этого «дяди» и описать его «вкусы». Перебрав кучу плащей и примерив их навскидку на весьма полного приказчика соседнего отдела (сам-то я был очень худым и ростом выше, чем «надо») я купил два, на мой взгляд, подходящих и поспешил обратно в посольство. Проблема была снята, и тема плащей более не мелькала в прессе.

Я уже позабыл этот случай, когда год спустя вновь зашел в «Селфриджес» и столкнулся с тем же приказчиком. Показывая мне со всей услужливостью новые пиджаки, он отвел меня в сторону и стал настойчиво спрашивать, «не были ли прошлой весной «моим дядей» те два джентльмена из Москвы», которые переполошили весь Лондон и встречались с королевой? Конечно, я решительно отрицал это.

Однако продавец, судя по всему, был человеком искушенным и утверждал, что по газетным фотографиям узнал проданные им плащи на «тех джентльменах», причем сидели они на них, по его мнению, вполне прилично. Я упорно отказывался подтвердить его догадку, а он сокрушался, что не может никому похвастаться, что продал плащи «самим Хрущу и Балджу». Так фамильярно, хотя и вполне уважительно именовали журналисты в своих репортажах колоритную пару советских лидеров.

После этого случая я еще очень долго не заходил в отдел мужской одежды «Селфриджеса», опасаясь новых расспросов.

Визит длился десять дней и был насыщен до предела встречами и поездками по стране. Были проведены, по крайней мере, шесть сессий официальных переговоров с Иденом и другими министрами, в том числе в загородной резиденции Чекере, встреча с королевой в Виндзорском замке, встречи в парламенте, в том числе с лейбористской оппозицией, обеды в Гильдхолле («сити») и в Лондонском Совете, пресс-конференция.

Делегация совершила поездки в Военно-морской колледж в Гринвиче, в Оксфорд и на атомные производства в Харвелле и в Кальдер-Холл, на авиапроизводство в Бирмингеме и промышленную выставку в Бромвиче, а также в Эдинбургский замок.

В советскую делегацию с минимальным числом лиц (официальных — 16 человек) входили министр культуры Н. А. Михайлов, заместитель министра иностранных дел А. А. Громыко, заместитель министра внешней торговли П. Н. Кумыкин, академики И. В. Курчатов и А. Н. Туполев, а также Сергей Хрущев, студент Электротехнического института.

Вспоминая этот визит по прошествии стольких лет, я понимаю более ясно замысел Хрущева: оценить в ходе поездки политический и военно-технический потенциал Англии, в то время еще сохранявшей свою роль, как составной части той «тройки», которая в Тегеране и Ялте определяла контуры послевоенного мироустройства. Да и «себя показать» хотелось: не случайно прибыли в Портсмут на новейшем крейсере.

Англичанам, в свою очередь, хотелось лучше понять «наследников Сталина», «прощупать» их (некий Лионель Крэбб в водолазном костюме хотел буквально пощупать в Портсмуте корпус советского крейсера и загадочным образом погиб), а по возможности, и расположить к себе.

Подобным образом они поступали и в дальнейшем. М. Тэтчер неизменно прилетала в студеную Москву на похороны одного за другим советских лидеров и, опережая других западных руководителей, располагала к себе М. С. Горбачева, принимая его со всем радушием на Даунинг-стрит.

Сильное впечатление произвела на меня премьер-министр Маргарет Тэтчер, когда в начале 1984 года она прибыла в Москву на похороны Ю. В. Андропова, и я был в числе официальных лиц, сопровождавших ее по ходу всего этого краткого визита.

Ее волевой стиль поведения проявлялся во всем, даже в одежде. В то морозное утро похорон она отправилась на Красную площадь в легком кашемировом пальто и в легких же туфельках, проигнорировав все наши ссылки на крепкий мороз. Перед глазами у меня стоит такая картина: вся легкая, со взбитой прической, Тэтчер цокает каблучками по звонкой от мороза брусчатке, настигнув по пути к мавзолею Индиру Ганди, которая, хорошо зная русскую зиму, укутана «как бабушка».

Видел я Тэтчер и тогда, когда она, вся заледеневшая, вернулась с морозной церемонии в Большой кремлевский дворец, чтобы встать в очередь на представление новому генсеку К. У. Черненко, и была крайне разочарована тем, что советский государственный протокол не предусматривал угощений-поминок по усопшему, на которых можно было бы «согреться». Все же этот опыт не отбил у Тэтчер охоту прилететь в Москву через год на новые государственные похороны.

Лейбористский премьер Джон Блэр первым вступил в личный контакт с В. В. Путиным еще до избрания его президентом, для чего прилетел на денек в Санкт-Петербург послушать оперу в Мариинском театре.

Многому можно поучиться у англичан. Но вернусь к азам протокола.

Обязательность — еще один его важнейший элемент. Наличие этого качества отличает джентльмена от любого другого человека. Оно имеет много проявлений. Пообещал сделать что-то — непременно сделай вопреки всем обстоятельствам. Подписался под обязательством — выполни его. Сказал слово — не отказывайся от него и отвечай за него. Обещал прийти либо позвонить — сделай это и сделай вовремя, не заставляй ждать. Получил письмо — ответь и ответь без проволочек. И многое другое.

В дипломатическом протоколе одно из непременных правил — подтвердить получение приглашения и ответить, когда это требуется, а требуется почти во всех случаях (на приглашении ставят буквы «RSVP» — «Ответьте, пожалуйста»), принимается оно или нет. Это имеет особенно важное значение, когда рассылаются приглашения на обед, где приглашающий определяет место за столом для каждого гостя.

Расскажу о случае из моего протокольного опыта, который мне особенно памятен, поскольку связан с именем британской королевы Елизаветы П, к которой я неизменно питаю высочайшее уважение.

Традиционно раз в году британская королева устраивает в Букингемском дворце торжественный вечерний прием для дипломатического корпуса в Лондоне, который начинается с церемонии представления ей и членам королевской семьи старших дипломатов иностранных посольств. Послы, уже вручившие королеве свои верительные грамоты и таким образом представленные ей, пользуются этим случаем, чтобы представить несколько своих сотрудников. Церемония предусматривает самую торжественную одежду — фрак для мужчин, длинное вечернее платье для дам. После церемонии следуют весьма изысканные и обильные угощения, играет оркестр, королевская семья некоторое время общается с гостями, которые расходятся около полуночи.

Следует пояснить, что список участников этого приема, проводимого в ноябре, составляется задолго до события, еще в летние месяцы. Каждый посол, направляя во дворец маршалу дипломатического корпуса список своих сотрудников вместе с их женами для представления королеве, должен помнить о непременном присутствии перечисленных им лиц на этом приеме. Это — жесткое правило королевского протокола, заставляющее послов очень внимательно составлять свой список.

Летом 1973 года, как новый советник советского посольства в Лондоне, я вместе с женой был включен послом в такой список. Замечу, что в это время моя жена была беременна, но мы не думали, что это станет проблемой, поскольку, согласно прогнозам врачей, жена должна была родить до середины ноября, а прием был назначен на 20 ноября. В начале ноября поступили импозантные именные приглашения от королевы с ее вензелями и с пропусками для машины.

Случилось, однако, так, что жена родила утром именно 20 ноября, и ей, вполне понятно, пришлось остаться в больнице имени принцессы Беатрисы в Челси. Что же касается меня, то я вечером спешно «упаковал» себя во фрачный костюм, а затем направился в составе нашей посольской группы на знаменитый прием-презентацию. Настроение было приподнятое: у меня теперь дочь, Мария, она и ее мама чувствуют себя хорошо, меня поздравляют коллеги, и я иду с ними в королевский дворец.

Когда во время презентации королева была уже близко от нашей группы, я ощутил торжественность момента и пожалел, что жены нет сейчас рядом со мной, ведь такое событие случается только раз в жизни, поскольку дипломата королеве представляют, вполне понятно, только единожды.

И вот наступил момент представления королеве. Я, коснувшись ее руки, слышу стереотипное «приветствую Вас». Сказав в ответ, что рад быть представленным Ее Величеству, я почему-то не мог остановиться на этом и продолжил: «Прошу Ваше Величество извинить мою жену, которая не смогла прийти по Вашему приглашению на представление». Вижу недоуменный вопрос в глазах королевы и продолжаю: «Она в больнице (в королевских глазах остается немой вопрос)... Этим утром она родила дочь». Недоумение исчезает, и королева произносит: «Как приятно! Это уважительная причина. Мои поздравления!»

Разумеется, на следующее утро, придя в палату к жене, я лихо бросил ей: «Тебе поздравления от королевы!»

Должен добавить, что по стечению обстоятельств презентация королеве имела продолжение пару лет спустя, когда новый посол Н. М. Луньков решил включить меня, теперь уже посланника и заместителя посла, в очередной список на известную церемонию в королевском дворце. Я попытался возразить послу, рассказав, причем с подробностями, что уже был представлен королеве и второе представление не требуется. Но он хотел представить меня уже в новом качестве и теперь — с женой. С этим я был вынужден согласиться.

Когда в ходе церемонии королева подошла к послу Лунькову с его группой дипломатов, он первым представил меня с женой. На этот раз я, разумеется, ограничился протокольным ответом на приветствие королевы, даже не помышляя о беседе. Но королева задержала руку в моей руке и, пристально глядя на меня, спросила: «Как давно Вы в Лондоне?» Я ответил, что около трех лет. Она усмехнулась и сказала: «Я так и думала».

Случилось так, что в 80-х годах меня также дважды представляли Папе Римскому Иоанну Павлу II. В 1986 году он посещал Сингапур и выступал на крупнейшем стадионе, переполненном китайцами-католиками. Там же, в центральной ложе, ему представили глав дипломатических миссий, в том числе и меня. Папа сказал мне пару добрых фраз о перестройке в СССР и произнес при этом несколько слов по-русски. Второе представление произошло три года спустя, когда я работал в Джакарте. Папа прибыл в Индонезию, где много католиков, и ему представляли во дворце президента страны всех аккредитованных в Индонезии послов. Эта церемония, в отличие от первой, была строгой и торжественной: мы лишь касались руки Папы и слышали его краткое приветствие.

В отношении приемов и приглашений на них я хотел бы отметить еще одно важное правило: следует прийти вовремя и уйти вовремя.

За 20 с лишним лет работы в советских посольствах за рубежом мне пришлось сотни раз организовывать и посещать приемы в самых разных странах. При всем различии обычаев и традиций правило «вовремя» оставалось неизменным. Не дай Бог прийти в гости раньше означенного срока. Можно сильно смутить хозяина и хозяйку, даже если они совершенно не подадут вида, что недовольны — ведь гость отнял у них самые важные минуты перед началом приема, когда на столах окончательно «наводится марафет» и хозяйка освежает себя любимыми духами. Худо также задержаться на приеме до последнего (если только сам хозяин не настаивает на этом), поскольку следует освободить обслуживающий персонал и дать ему возможность и перекусить, и выпить после напряженной беготни, а то и поймать последний автобус. Да и хозяйское гостеприимство небеспредельно.

Тема ухода с приема может быть предметом спора, подобно тому, с какого конца следует очищать вареное яйцо. Англичане предпочитают с острого. В дипломатическом обиходе прижилось также понятие: «уход по-английски», которое запустили в обращение французы, явно со злорадством, уличая англичан в том, что они любят незаметно улизнуть, не сказав никому ни слова. Но оставим в стороне злословие. Прагматичность англичан, «спрямляющих» протокол за счет традиционного прощания с хозяином и хозяйкой и благодарения их, прижилась в XX веке и явно уже переходит в XXI. Всем некогда!

Протокол тесно связан с традициями той или иной страны и порой весьма отличается от привычных стереотипов, особенно на Востоке. Протокол, этикет, заведенные порядки могут и меняться — как меняется сама жизнь. Например, толкотня на центральных улицах Лондона в конце нашего века, особенно при наплыве туристов, резко контрастирует с тем, что мне доводилось видеть на этих же улицах лет 50 назад.

Вот сценка из 1955 или 1956 года, запечатлевшаяся в моей памяти. Сев однажды в традиционный красный автобус, следовавший маршрутом 12 по Кенсингтонхай-стрит, я вскоре стал свидетелем разговора двух типичных английских леди элегантного возраста и в элегантных же шляпках. Одна дама при внезапной остановке автобуса непроизвольно толкнула другую. Первая (так мы ее назовем) произносит со всей сердечностью типично английское: «Я очень прошу извинить меня!» Вторая так же сердечно: «Я — в порядке. Это не Ваша вина, это водитель затормозил». Первая: «Но водитель также не виноват, это та машина впереди, которая так резко затормозила». Вторая: » Но он также не виноват, это траффик!» После этого обе леди успокоились и молча продолжали свой путь.

Это не придумано мною. Это картинка из той лондонской жизни. Сегодня такой диалог вряд ли услышишь.

Попытаюсь оживить в памяти еще несколько «протокольных картинок» второй половины ушедшего века.

Работая в 50-х годах в Лондоне при Я. А. Малике, я только начинал постигать дипломатическую жизнь и присматривался к поведению посла. Как и многие, я ценил его умение достойно держаться в различных ситуациях. Всегда подтянут, одет строго и тщательно, если требовал протокол — во фрак, смокинг, а то и во фрак-визитку с цилиндром мышиного цвета — например, на королевские скачки, на регату в Хзнли или на турнир в Уимблдоне. Не курил, спиртное принимал только по обстоятельствам и немного. Был немногословен, не спешил с реакцией и часто брал меня с собой как переводчика, чтобы иметь в ходе деловой беседы паузы для обдумывания ответа. С сотрудниками был строг, мог сгоряча обругать за ошибку или нерадивость, но быстро отходил и хорошую работу подчиненных ценил.

На свою беду, он не умел расслабляться в неофициальной обстановке, спускаться с высоты своего положения на дружеских вечерах в кругу сотрудников и потому слыл высокомерным. Но, работая рядом с ним изо дня в день в течение нескольких лет, я могу с уверенностью сказать, что он был неплохим человеком, а некоторые его жесткие решения диктовались исключительно его пониманием защиты государственных интересов. Он сам испытал жестокую драму в семье: болезнь дочери с рождения, смерть младшего сына, а позже — и старшего, однако все переживания держал в себе.

Протокол он соблюдал во всем неукоснительно, видя в этом полезный инструмент дипломатии, особенно в тогда еще очень чопорной Англии. Вроде как «с волками жить — по-волчьи выть». Этим можно объяснить то, что он очень обстоятельно выверял протокольную сторону программы визита в Англию Булганина и Хрущева и в последующем — других высоких советских гостей. И его поведение встречало понимание, ответное уважение англичан.

В те годы в Англии было принято на любом официальном обеде держаться строго до момента провозглашения (перед десертом) непременного тоста за здоровье королевы, что, разумеется, соблюдали и мы на наших обедах. Только после этого тоста можно было принять вольную позу, расстегнуть пуговицу пиджака и затянуться сигаретой или сигарой.

В 1955 году я сопровождал прибывшую из Сталинграда делегацию в поездке в Ковентри, ставший в годы войны городом-побратимом Сталинграда, и лорд-мэр города Феннел дважды давал обеды в честь делегации. На одном из них в то еще суровое послевоенное время за столом не подавали вино, стояли только бокалы с водой, но тем не менее, чтобы позволить делегатам закурить, провозгласили тост за королеву. Наши делегаты изумлялись («чокаемся водой за королеву!»), а один из них при отъезде говорил, что это едва ли не самое сильное его впечатление от Англии.

В 60-е годы, работая в Канаде, я познавал все тот же английский протокол, но уже «с американским произношением». До королевских скачек там дело не доходило, но раз в году, именно — 1 января, все дипломаты ожидались с утренним визитом к генерал-губернатору, представляющему королеву на посту главы государства, причем непременно во фраках, которые мы должны были арендовать в специализированных компаниях (это был их гарантированный заработок). Тосты за королеву на обедах уже не провозглашались, и поведение на приемах было более демократичным и деловым, а одежда — не столь чопорной.

Первый год я работал при после А. А. Арутюняне, опытном дипломате, докторе экономических наук, в прошлом — представителе СССР в различных экономических организациях ООН. Он и его обаятельная жена органично вписались в светское общество Оттавы и Монреаля, тем более что они хорошо владели английским и французским языками. Следуя местному протоколу и обычаям, посол на приемах без лишних церемоний мог беседовать, так сказать, «с ходу» с любым интересовавшим его лицом, непринужденно переходя от одного к другому.

Сменил Арутюняна И. Ф. Шпедько, многие годы служивший на Востоке — в Иране, Афганистане, Пакистане. Ему с трудом давался английский язык, но, возможно, еще труднее ему было перестроить свое поведение на деловых встречах с канадцами и на приемах.

Он постоянно опаздывал, причем долго не хотел придавать этому серьезного значения. Так, опоздав на четверть часа при посещении заместителя министра, а то и министра, он, усаживаясь в кресло, начинал добродушно рассуждать, как это принято на Востоке, о погоде и природе и о чем-то еще, полагая неприличным сразу приступать к делу. А собеседник тем временем нетерпеливо ерзал в своем кресле.

Но со временем он переборол себя. Помогло и то, что пару раз его «проучили» важные канадские лица, к которым он позволил себе прийти с опозданием: его задерживали с приемом на такое же количество минут.

С одеждой проблем не было. Одевался посол как подобает, а в смокинге или фраке был особенно импозантен. Очень приятен он был в неофициальной обстановке — раскованный, добродушный, обаятельный, что очень важно для дипломата.

Нужно отметить, что после успешного проведения в Монреале Всемирной выставки «ЭКСПО-67» Канада начала стряхивать с себя некоторую «дремоту» и обновляться. Появление ультрасовременного, «нестандартного» Пьера Трюдо на посту лидера правящей либеральной партии, а затем и на посту премьер-министра оказало на традиционный протокол действие, подобное свежему ветру. Трюдо мог, не задумываясь, появиться на важной церемонии в галстуке невероятной пестроты и ширины, а то и без оного, в легкомысленных панталонах и желтых ботинках. Я храню вырезку из оттавской газеты, где Трюдо, одетый подобным образом, весело беседует с надутым и во фраке американским послом Баттеруортом.

Перенесусь вновь в Лондон, где я работал вторично в 70-е годы. Англия менялась, и более гибкими становились протокольные каноны. Хотя, как было сказано выше, королевский двор хранил, насколько возможно, давно заведенный ритуал.

Посол М. Н. Смирновский, с которым я проработал около года, прекрасно знал англичан и их порядки, очень хорошо усвоил их чувство юмора и их сдержанные манеры, в частности чисто английскую манеру избегать в разговоре преувеличений. Она выражается великолепным словом «understatement», что можно перевести как «оценка баллом ниже». Иными словами, если англичанин в ответ на услышанное заметит: «Довольно забавно», — то это значит, что ему на самом деле очень смешно.

А вот новый посол Н. М. Луньков, прибыв в Лондон с богатым опытом работы в Швейцарии, Австрии, Германии, Швеции, Норвегии, не сразу мог привыкнуть к этой особенной английской сдержанности и недосказанности. Увлекаясь, он в беседах с англичанами еще долго не мог избавиться от преувеличений. Зато Николай Митрофанович Луньков быстро располагал к себе собеседников своей общительностью, умением пошутить, знанием послевоенной Европы и полдюжины европейских языков. Он придавал особое значение своим контактам в высших английских кругах, близких к королевскому двору, и преуспел в этом.

Работая потом в Сингапуре, я не раз с благодарностью вспоминал англичан, их нравы и законы. Мой английский опыт весьма мне пригодился, поскольку за полтора столетия, прошедшие со времени первого английского губернатора Сингапура сэра Роберта Станфорда Рафлза, английские привычки и порядки были глубоко внедрены в сингапурскую жизнь. А бессменный руководитель и созидатель независимого Сингапура Ли Куан Ю на протяжении десятков лет еще более цементировал такой во многом английский уклад общества, хотя и с очень яркими китайско-малайско-индусскими чертами. Но китайские явно доминировали. Не случайно Сингапур рекламировал себя как «мгновенный Китай» — подобно «Instant coffee» или «Instant English».

Работать в Сингапуре, куда я прибыл в 1984 году, было очень интересно. После шести лет размеренной работы в центральном аппарате МИДа у меня порой возникало чувство, что я после пешей прогулки попал в автомобиль, который несется по сложной, но обустроенной всякими указателями и флажками трассе. Все в движении, все чем-то заняты.

В правительстве страны, население которой тогда составляло 2,7 миллиона человек, работало минимальное число министров, и ни один не сидел без дела; небольшой однопалатный парламент заседал лишь по необходимости время от времени; совсем невелик был аппарат МИДа, как мало было чиновников вообще. Но. при этом — мощная государственная организация по развитию торговли, четыре торговых палаты, громадные выставочные комплексы.

У министров и чиновников высокие оклады, не меньшие, чем у крупных специалистов в частном секторе экономики. На моей памяти было лишь два-три случая коррупции, которые после разоблачения навлекли такой позор на виновных, что один из них, министр, наложил на себя руки.

Иностранных послов, как и сингапурских министров, в этой стране интересуют прежде всего торговля, финансовые операции, инвестиции, экономические проекты. Поэтому послания советского руководства по проблемам разоружения и европейской безопасности, рассылавшиеся циркуляром нашим послам для передачи руководству страны, с трудом вписывались в менталитет сингапурцев.

Дипломатические правила и протокол в Сингапуре упрощены и подверстаны под ускоренный ритм жизни. Послания приходилось передавать через секретарей, а пояснения делать скороговоркой за пять минут, отловив министра на какой-либо церемонии или приеме. Важная деловая беседа в МИДе ограничивалась десятком минут и начиналась еще до того, как собеседники усаживались в кресла. А самая серьезная «протокольная одежда» — белая рубашка с длинными рукавами и галстуком.

После Лондона все казалось мне в новинку, но освоиться было нетрудно.

Совсем иная атмосфера царила в Индонезии куда я прибыл в 1987 году. Это назначение было для меня неожиданным, я не знал индонезийский язык, тогда как на нашей дипломатической службе было много высококлассных знатоков Индонезии. Безмерно благодарен моим коллегам, особенно В. А. Селезневу, наставлявших меня терпеливо на первых порах.

Размеренная неторопливая жизнь индонезийцев заставила меня после «мгновенного» Сингапура вспомнить о мудрости «восточного поведения» И. Ф. Шпедько, уже покойного, работавшего последние годы на посту посла в Индонезии. Я еще мог видеть на некоторых бумагах его пометки.

Церемонии и встречи в Индонезии проходили не спеша и с частыми опозданиями, а беседы никто не торопился начинать сразу по делу. Что ж, все зависит от места, времени и разумного понимания обстоятельств.

Постепенно я привыкал к менталитету индонезийцев. В то же время открытость страны внешнему миру быстро меняла традиционный уклад жизни, особенно в столице и других крупных центрах. На английском, а иногда французском языках я мог содержательно побеседовать со многими лицами во власти, а мои вымученные фразы на индонезийском, на которых я мог продержаться не более пяти минут, вызывали великодушные улыбки и часто служили хорошим вступлением к серьезному разговору. Индонезийские министры, генералы, дипломаты, журналисты хорошо владели английским и охотно вели беседы на нем, подчеркивая этим свое образование и светскость.

Я заострил внимание на роли английского языка потому, что уже в конце ушедшего века он стал бесспорным лидером в мировом общении. Многие общепринятые понятия формировались на основе этого языка, который способен точно и недвусмысленно выразить мысль. По этой причине, как я нередко наблюдал, два собеседника, даже зная родной язык друг друга, часто предпочитали вести ответственный разговор на «нейтральном», третьем, языке — английском.

Другое мое наблюдение, возможно, небесспорно, но все равно хотел бы высказать его. Участвуя в ряде бесед в Лондоне посла Смирновского с англичанами, я видел, что его прекрасное знание английского и англичан, его умение вжиться в саму их натуру и вести себя подобно им имело нередко результатом настороженность и охлаждение со стороны собеседников. Наверное, беседуя с чужестранцем, мы все же должны сохранять свою самодостаточность, иначе может возникнуть ощущение фальши.

В этой мысли меня утвердил не один случай. Когда в Джакарте я посещал министра иностранных дел Кусума-Атмаджу, а посещал я его в силу обстоятельств довольно часто, то поначалу брал с собой в качестве переводчика сотрудника — прекрасного знатока страны. Но затем я понял, что это стесняет министра, свободно говорящего по-английски. Думаю, он ощущал ненужность присутствия третьего лица, как бы нарушающего естественность разговора двух собеседников. В последующем мы часто беседовали вдвоем и, как мне кажется, с большей обстоятельностью и пониманием, с большим доверием. Читая, например, какое-нибудь послание или заявление Горбачева, министр, не смущаясь, просил объяснить «как-нибудь попроще» некоторые пассажи передаваемого ему документа.

Еще одно важное правило — не показывать, что знаешь больше собеседника. Однажды на встрече с английским послом, с которым у нас всегда было доброе взаимопонимание, я стал вспоминать годы своей работы в Лондоне и рассказывать о важных лицах, с которыми мне довелось встречаться. Мой собеседник, работавший все больше за рубежом, почувствовал, что я рассказываю нечто сверх того, что он сам знал в своей собственной стране, и помрачнел. После я долго корил себя за свою глупость.

Закончу одним общим замечанием: дипломатия и протокол действенны тогда, когда они основываются на цивилизованном и естественном поведении людей. А главное всегда — взаимное уважение, здравый смысл и чувство меры.

О «прозе» в дипломатии

Не гордись званьем, а гордись знаньем.

За ученого двух неученых дают, да и то не берут.

«Находишь всегда то, чего не искал».

Закон Лемма Мэрианна

Жизнь окунула меня в дипломатию более чем на 40 лет. Половина этого срока пришлась на работу за рубежом в советских посольствах, где я активно многому учился, многое познавал и чувствовал вкус реальной дипломатической деятельности. Это отнюдь не значит, что годы работы в центральном аппарате МИДа в Москве не имели к дипломатии никакого отношения.

Работая в Договорно-правовом управлении, во Втором европейском отделе, в Секретариате заместителя министра, в Управлении оценок и планирования, я был допущен на самую что ни на есть дипломатическую кухню. Там разрабатываются позиции по большим и малым проблемам, возникающим в отношениях государств, выверяются позиции по документам и историческим прецедентам, происходит согласование с заинтересованными организациями и ведомствами. Не познав эту кухню, дипломат, работающий за рубежом, не сможет реально оценить значимость тех или иных нюансов позиции Центра на переговорах с местными партнерами, он ограничен в аргументации, а следовательно, недостаточно профессионально эффективен.

Но при всем том нужно признать, что работа в аппарате МИДа во многом кабинетная и подобна чиновнической работе в любом другом министерстве. Работая на разных ступенях здешней служебной лестницы, от референта до заместителя заведующего отделом и главного советника, я неизменно был включен в длинную иерархическую цепочку согласований, которые требовались почти по любому вопросу. Только в отдельных, пожарных, ситуациях, можно было бежать напрямую к министру, точнее, к его первому заместителю, который, также, со своей стороны, укорачивая цепочку согласований, звонил по правительственной связи другим министрам и членам Политбюро, чтобы мы могли вовремя отреагировать на возникшую ситуацию.

Моя мысль сводится к тому, что, работая в стенах своего министерства, дипломат как бы защищен этими стенами. Иное положение дипломата в посольстве, где сплошь и рядом ему, подобно артисту на эстраде, приходится исполнять «сольные номера» на основе тех поручений, которые посольство получает из своей столицы, а также постоянно и самостоятельно реагировать на все происходящее в стране пребывания. Я думаю, что тут можно провести параллель, например, с летчиком в полете и летчиком, который на земле отрабатывает маршрут и технику полета.

Мне всегда было много интереснее работать в посольстве. Интересно в незнакомой, «иностранной» по языку, культуре, обычаям среде всегда находиться на уровне и решать возникающие проблемы «с ходу». Интересно в считанные месяцы, а то и недели осваивать то, что годами внушается на академических занятиях. И особенно интересно — знакомиться со страной, общаться с ее гражданами. Это живое общение открывало глаза на многое, особенно человеку из отгороженного от внешнего мира советского государства.

Но перейду к тому, что я называю прозой в дипломатии.

Дело в том, что в каждом посольстве за парадными приемами, визитами, переговорами скрывается обычно малоприметная и к тому же малоприятная работа. Называют ее организационной, хозяйственной, технической, облагораживают определением «протокольная», но суть остается неизменной: чтобы дипломатический обед или прием прошел с блеском и чтобы все было «как надо», нужно «за кулисами» много потрудиться. На решение таких задач мобилизуются все технические работники и даже, когда необходимо, младшие чины и жены дипломатов. А руководить всем и всеми должен человек, который знает, «что и как надо».

Мне тоже доводилось бывать в этой роли. Сначала, во время моей первой командировки в советское посольство в Лондоне в 50-х годах, когда, я, как молодой атташе, выполнял обязанности помощника посла и познавал тонкости английского протокола, а вместе с ними его изнанку. Затем, сам работая послом, я уже мог легко разбираться во всех или почти всех технических и технологических обстоятельствах намечаемого мероприятия, просчитывать, во что это обойдется и стоит ли игра свеч.

Останавливаюсь на этом потому, что не раз имел дело с людьми, в том числе дипломатами, которые старались не входить в прозаические дела, но тем не менее, когда обсуждались какие-нибудь планы, лихо выдвигали идеи организовать что-нибудь эдакое. На вопрос «как» обычно отвечали снисходительно, делая широкий жест рукой: «Ну, это технический вопрос, пусть там обеспечат!»

Во время первой лондонской командировки у меня было, как упоминалось выше, немало случаев поработать в чрезвычайных обстоятельствах, каковыми, безусловно, можно считать визит в Англию в апреле 1956 года Н. С. Хрущева и Н. А. Булганина. Мы буквально сбивались с ног, организовывая в посольстве ланч от имени советских лидеров в честь Антони Идена, Селвин Ллойда, Р. Батлера и других членов британского правительства, а затем — грандиозный прием в престижном отеле «Клариджес», где размещались наши лидеры вместе с сопровождавшими их лицами.

Если ланч (с русской кухней, разумеется, за которую отвечал наш великолепный повар старичок дядя Миша) удался, то прием в отеле, где, казалось бы, весь церемониал, протокол и сервис должен был обеспечивать вышколенный персонал, с самого начала вышел из под контроля.

На прием, чтобы лицезреть загадочных наследников Сталина, пришли буквально все приглашенные англичане, и даже сверх того. Причем, вопреки обычаю, дружно явились к самому началу, выстроившись в колоссальную очередь при входе и на улице. Все хотели пожать руку высоким гостям и, по возможности, сказать несколько слов. Не выдержав и часа такого испытания, Хрущев ринулся в другие залы, но и там его окружали плотным кольцом гости, с которыми он разговаривал, словно на митинге. Переводил ему О. А. Трояновский, в то время еще молодой сотрудник аппарата Первого секретаря ЦК КПСС.

В те годы первой послесталинской перестройки Англию посетили многие партийные руководители и знаменитости нашей страны: Г. М. Маленков, М. А. Суслов, Е. А. Фурцева, М. А. Шолохов, И. В. Курчатов, Н. Н. Семёнов, А. Н. Туполев. В Лондоне впервые после войны выступили балетная труппа Большого театра с блистательной Г. С. Улановой, труппа МХАТа (Тарасова, Топорков, Кторов, Массальский, Белокуров, Грибов), ансамбль И. А. Мосеева, ранее не бывавший на Западе и сразу покоривший публику. Солировали еще молодой Д. Ойстрах и совсем молодой М. Ростропович. Приезжали на соревнования советские спортсмены — олимпийские чемпионы. Всех не перечислить.

Дипломатия на лондонской ниве в те годы была для нас во многих отношениях целиной. «Холодная война» не прекращалась. Отношения СССР с Великобританией, как и с другими западными странами, развивались волнообразно и порой непредсказуемо. Достаточно сказать, что всего полгода спустя после визита в Лондон советские лидеры недвусмысленно грозили этому самому Лондону ракетным ударом, если не будет прекращена «тройственная агрессия» Англии, Франции и Израиля против Египта, решившегося на национализацию Суэцкого канала. Суэцкий кризис сломил политически и физически премьера Антони Идена, и он подал в отставку.

Не было и речи о том, что между нашими странами установилось подлинное взаимопонимание. Соответственно активно работали разведки двух стран. К настоящему времени опубликовано многое из того, о чем мы, рядовые сотрудники посольства, даже не догадывались. В частности, о контактах некоторых наших дипломатов с Берджесом, Маклином, Филби, Блантом, работавшими на советскую разведку.

Я рассказываю обо всем этом для того, чтобы передать атмосферу тех лет и дать представление о задачах, которые постоянно возникали перед посольством, — сверх тех, которые диктовались постоянным переговорным процессом с британским руководством по международным, в основном кризисным ситуациям и по двусторонним политическим, торгово-экономическим, научно-техническим проблемам. Огромное количество приезжающих — высоких гостей и делегаций из Москвы требовало обеспечения справочными материалами, переводом, записью бесед и переговоров. Атакже, разумеется, транспортом. Кроме того, нужно было организовать посещение местных достопримечательностей, не говоря уже о прозаическом «шоппинге».

Несколько лет спустя после работы в Лондоне я был направлен в советское посольство в Канаде, где проработал шесть лет. На этот период пришлось также много крупных событий в отношениях наших двух стран и в жизни самой Канады. Особо еще раз остановлюсь на Всемирной выставке «ЭКСПО-67», которой мне, как советнику посольства, пришлось заниматься, что называется, вплотную более года: участие Советского Союза в выставке, и сама подготовка к ней носила грандиозный характер. Одним из свидетельств того является вывезенный по окончании выставки и вновь смонтированный на территории ВДНХ огромный павильон СССР, ныне используемый как крытый рынок разного ширпотреба.

Чтобы ни говорил тогда посол И. Ф. Шпедько, навешивая на меня «всю ответственность за вопросы советского участия в выставке», я отлично понимал, что это — несомненная проза в дипломатической работе. Я постоянно выезжал в Монреаль, где даже пришлось на время снять квартиру, и согласовывал то с властями города, то с федеральными властями в Оттаве самые прозаические дела, касавшиеся поначалу открытия рейсов Аэрофлота на Монреаль и пароходной линии Ленинград — Монреаль, затем строительства павильона, приезда различных специалистов, а в период работы выставки еженедельно прибывавших переполненными рейсами Аэрофлота разнообразных советских делегаций и тургрупп.

Грандиозность советского участия в выставке выражалась и в том, что в течение трех летних месяцев 1967 года в нашем павильоне устраивался не только «Национальный день СССР», но и «дни» всех пятнадцати советских республик. На такие празднования прибывали по два полных самолета «Ил-18» с делегатами, артистами и ансамблями.

В состав же обычных тургрупп, которые мы каждый день встречали на летном поле, входили, например, представители Академии наук СССР во главе с ее президентом М. В. Келдышем, знаменитые деятели культуры во главе с министром Е. А. Фурцевой или группа писателей, в которой можно было увидеть Л. Леонова, С. Михалкова, А. Чаковского.

Нет необходимости пояснять, что все приезжающие рассчитывали хотя бы на небольшое внимание сверх «интуристовского» и, чуть что, требовали посла. Как правило, все гости хотели, чтобы посольство организовало для них «что-нибудь еще», хотя бы поездку в столицу. Посол усиленно скрывался, порой его нельзя было обнаружить ни в Монреале, ни в Оттаве, он отводил душу на рыбалке на одном из близлежащих озер. Так что отдуваться приходилось мне и паре других дипломатов посольства. На большее и средств, и персонала не хватало.

Мудрость постоянно исчезавшего И. Ф. Шпедько я оценил много позже: поскольку он не мог уважить всех, он равно всех избегал. Некоторые из высокопоставленных туристов по возвращении в Москву жаловались на «невнимательного» посла министру Громыко или его заместителям.

Хотел бы к этой дипломатической «прозе» добавить некий экзотичный эпизод в моей карьере: лихорадочный поиск по указанию Москвы здания в Монреале для размещения в нем Генерального консульства СССР, об открытии которого мы договорились с канадцами в преддверии «ЭКСПО-67».

Посол поручил мне решать эту задачу, и всю осень 1966 года я совершал поездки в Монреаль для поиска в престижном месте в центре города приличного дома с участком. Использовал услуги нескольких агентств по недвижимости. Неоценимую помощь оказал в этом деле знакомый мне Джордж Бэнкс, президент «Роял бэнк оф Канада», который позволил пользоваться закрытой банковской информацией о финансовом положении владельцев домов, как и информацией о надежности агентов.

К началу 1967 года удалось найти два приемлемых участка, причем близко по цене к той сумме, на которую мы могли рассчитывать, и я сочинил, как мне казалось, убедительную телеграмму в Центр с предложением о приобретении одного из участков со зданиями, почти готовыми к использованию. Посол, однако, вписал в нее несколько осторожных фраз, обусловив решение мнением специалистов из Москвы, которых следовало бы прислать в Монреаль, и это создало длительную паузу в переписке с Центром. В приписке посла, как я понял уже годы спустя, была своя мудрость.

Открытие выставки приближалось, присланные в Монреаль представители Интуриста и Торговой палаты СССР, занимавшиеся вопросами организации Советского павильона, размещением персонала и туристов, в спешке арендовали по вздутым ценам несколько домов, и тем дело кончилось.

Только после закрытия выставки были возобновлены поиски помещений для Генерального консульства, и они были найдены усилиями специально присланного из Москвы советника П. Ф. Сафонова, бывалого человека, пришедшего в дипломатию из инженеров. Заплатили за них, однако, сумму, втрое превысившую ту, что мы сторговали годом ранее. Здание было значительно лучше, но, к несчастью, несколькими годами позже оно сильно пострадало от пожара.

С прозаической стороной дипломатии я вновь столкнулся в 70-х годах в период работы в Лондоне в качестве советника-посланника.

Посол Н. М. Луньков, занятый целиком политической работой и общением в высших кругах британского общества, поручил мне, как это обычно и случается, курировать все организационно-хозяйственные дела и следить за финансами, что я и старался добросовестно исполнять хотя основной для меня оставалась политическая и информационная работа. Вспоминаю по-доброму свой лондонский «хозяйственно-дипломатический опыт».

Англия во всех отношения любопытная страна, интересный народ и сами англичане, в том числе те, кто не входит в традиционный круг дипломатического общения. До сих пор у меня сохранились яркие впечатления о местных подрядчиках, агентах, мелких бизнесменах, фермерах, с которыми мне приходилось сталкиваться при решении хозяйственных задач.

Много внимания требовало основное здание посольства, арендуемое с 1934 года у распорядителя королевским хозяйством, а ранее принадлежавшее лорду Харрингтону. Построенное в самом конце XIX века, оно нуждалось в капитальном ремонте, не говоря уже о необходимости реставрации импозантного интерьера.

Досконально зная этот милый мне «Харрингтон-хаус» по пяти годам работы в нем в 50-е годы, я не мог проходить мимо многих, казавшихся другим мелкими, деталей, которые свидетельствовали о ветшании здания и плохом уходе. Было приятно встречать в этом полное понимание со стороны посла, который имел представление о том, что такое хороший изысканный дом, а не просто казенная советская контора. К тому же посол умел выбивать из Центра деньги на такие дела.

Боюсь утомить читателей подробностями, но все же расскажу несколько эпизодов.

В любом посольстве многое зависит от завхозов, подбором которых занимаются кадровики в Москве. Далеко не всегда выбор бывает удачным, и посольство на три-четыре года может оказаться в дурных руках, что и случалось не раз в Лондоне. Н. М. Луньков прекрасно понимал это и привез с собой проверенного завхоза, ветерана войны, который охотно приводил свое хозяйство в порядок.

А хозяйство было велико: помимо основного участка — резиденции посла более десятка других участков — служебные и жилые дома, школа, все в разных частях города, вблизи Гастингса — загородная дача с 35 гектарами земли. Постоянно и везде требовался ремонт, хотя бы косметический, дооборудование приборами и мебелью. Помимо своих квалифицированных рабочих использовали местных, которые всегда норовили заработать на посольском заказе больше обычного. А советский техперсонал, включая завхоза, по крайней мере в те времена, не был обучен английскому языку и с подрядчиками объяснялся все больше на пальцах.

Долгое время любимым всеми завхозами оставался подрядчик-югослав, который мог объясниться по-русски. Однако, проверяя вместе с завхозом выставленные им счета и качество выполненных работ, я начал сомневаться в его честности, и мы выбрали на роль основного подрядчика основательного ирландца, который более двух лет служил нам на совесть. Помог переоборудовать пустовавшие подвалы двух домов, где были созданы небольшой клуб с пивным баром, комната отдыха, сауна. Ну а затем и он, пользуясь установившимся доверием, стал хитрить, завышать стоимость работ. Мы были вынуждены искать нового подрядчика.

Помогая завхозу разбирать кладовые и разные другие помещения, я вспоминал утварь и картины, памятные мне с 50-х годов. Нашлась заставленная хламом большая картина Бориса Кустодиева «Красная масленица», которую почему-то игнорировали предыдущие послы, сослав ее в чулан. Постепенно на свет Божий извлекались работы А. Архипова, Г. Нисского, другие достойные полотна.

В Лондонской художественной академии впервые за многие годы организовывалась выставка работ из Третьяковской галереи, и на ее открытие приезжал В. И. Попов, заместитель министра культуры, сам живо интересовавшийся искусством. В экспозиции присутствовала кустодиевская «Белая масленица». Я продемонстрировал замминистра нашу «Красную масленицу», обратил внимание на ее замусоленный вид и попросил помочь с реставрацией. Владимир Иванович заверил, что поможет, и слово сдержал, помог организовать приезд в посольство Славы Титова, художника-реставратора из реставрационных мастерских Грабаря. «Красная масленица», писаная Кустодиевым специально для Венецианской международной выставки 1922 года, стала вскоре главным украшением верхнего яруса центрального холла в посольской резиденции.

Со Славой Титовым мы подружились. Работал он великолепно, самозабвенно. Провел инвентаризацию всех картин, которые мы сыскали по разным домам, помещениям, кладовкам. Его знания и энтузиазм были заразительны, а cajd он безотказно откликался на любые просьбы.

Пару дней он с моего согласия провел в домах аппарата Военного атташе, где приводил в порядок несколько достойных картин, и уже поздно вечером явился в мой кабинет необычайно возбужденный. Рассказал, что обнаружил в чуланчике темное, покрытое грязью полотно в осыпавшейся раме, по всем признакам принадлежавшее кисти крупного художника. Спрашивает, как поступить. Не раздумывая, отвечаю: неси сюда, здесь разберемся. Он: «А что скажет генерал? Он не отдаст». Отвечаю, что договоримся.

Для разговора с генералом Михаилом Ивановичем Стольником, конечно, требовалась дипломатия. Но я хорошо знал его по прошлым совместным командировкам в Англию и Канаду, мы дружили семьями. Поэтому дружески дипломатический разговор с ним наутро кончился тем, что он разрешил временно изъять картину в целях возможной реставрации.

Когда затем мы со Славой стали в моем кабинете досконально изучать полотно, нашему удивлению не было предела. Прежде всего мы обнаружили на поломанной раме хорошо знакомую кондовую советскую бирку из жести с инвентарным номером и надписью «Посольство СССР в Великобритании». Хотя в инвентарном «гроссбухе» завхоза этого номера не было, возможно за давностью лет, я заявил генералу, что картину мы реквизируем по принадлежности, с чем он был вынужден согласиться. Далее. Слава несколько дней «колдовал» над картиной, расчищал своими хитрыми растворами небольшие участки полотна, сверял что-то по справочникам. В результате, указав на малозаметный трехзначный номер, выписанный в углу полотна красной охрой, он сказал, что такие номерки писали на картинах в запасниках Эрмитажа. Рама, по его словам, также была типичной для Эрмитажа. Саму картину — по холсту (кстати, сшитому из двух полос и сильно осыпавшемуся по шву), краскам, манере письма, сюжету — он отнес к XVII или XVI веку, что само по себе звучало как сенсация.

Еще несколько дней спустя Титов заявил, что может причислить ее к школе Тициана. На картине была изображена обнаженная полнотелая женщина, сидящая перед медным тазиком и умиротворенно вытирающая свои длинные медного оттенка волосы. Эта женщина, говорил Слава, очень похожа на тициановскую Венеру. Похож, восклицал он, и «этот медный тазик»! Однако время его командировки заканчивалось, и мы договорились, что по возвращении в Москву Слава будет дальше выяснять историю этого полотна, а мы позже непременно вызовем его снова для продолжения реставрационных работ.

Слава приехал менее года спустя. К тому времени через переписку мы с ним установили ряд новых интересных фактов. В Эрмитаже Слава получил подтверждение того, что номер на нашем загадочном полотне значился в их записях с пометкой, что картина в числе других была в 30-х годах переслана в Посольство СССР в Великобритании.

В свою очередь, я, собирая крупицы информации из разных источников, установил, что посол Иван Михайлович Майский, занявший свой пост в Лондоне в 1932 году и арендовавший вскоре «Харрингтон-хаус», добился, чтобы для достойного оборудования помещений посольства ему прислали большую партию художественных ценностей из Эрмитажа. Это были картины, скульптурные работы, вазы, антикварные каминные часы, много антикварной мебели. Видимо, в скудные 30-е годы было проще прислать в посольство все эти ценности из Союза, нежели выделить валюту для приобретений на месте. Но самое главное, что эта «Венера после купанья» была записана в книгах Эрмитажа, хотя и со знаком вопроса, как работа Тинторетто, современника Тициана.

Второй визит Славы Титова в посольства начался сразу с реставрации нашей «Венеры». Реставрации также требовали другие полотна, и Слава в итоге выполнил и эту работу, в частности, привел в порядок три прекрасных морских пейзажа Айвазовского. Но на полную реставрацию полотна с Венерой этой командировки Славы не хватило. Мы вызывали его в третий раз, и только тогда он завершил сложную реставрацию картины, которую мы поместили в тщательно выбранную новую раму (старая не подлежала реставрации). Долго консультировались с послом и в итоге разместили «Венеру» на затененной стене угловой гостиной, что на втором этаже. Кажется, в надежном месте.

История «Венеры» на этом не кончилась. Позже Слава письмом сообщил мне новую сенсацию. Он, подобно охотнику, искал все возможные следы полюбившейся ему картины и наконец в альбоме с репродукциями карандашных рисунков, сделанных великим фламандцем Ван Дейком во время поездки в Италию (XVII век), обнаружил, к своему изумлению, рисунок нашей «Венеры» с припиской рукой Ван Дейка: «Тициан».

Слава намеревался опубликовать статью на эту тему, но я тогда отговорил его. Признаюсь, мои доводы были типично чиновническими. Публикация-де привлечет внимание к тому, что советское посольство в Лондоне держит где-то в укромной гостиной посла полотно музейной ценности... Руководство МИДа засуетится, вокруг бесценного полотна разгорятся страсти, споры с Министерством культуры, в результате чего посольство скорее всего лишится его...

Этот поступок время от времени тревожил мою совесть, но я успокаивал себя тем, что в строго охраняемой резиденции посла музейная Венера будет в сохранности. Завхозу я несколько раз строго внушал, что, если, чего доброго, в доме возникнет пожар, ему следует прежде всего вынести из здания Венеру, поскольку все остальное ее не стоит. Милый Николай Михайлович недоверчиво улыбался, но не спорил.

Должен сказать, что завхоз Николай Михайлович Макурин и подчинявшиеся ему двое квалифицированных рабочих с пониманием относились ко всем нашим затеям по облагораживанию помещений посольства, хотя им явно недоставало знаний и опыта. После обстоятельных объяснений они поняли, что при покраске дверей в изысканном доме лорда Харрингтона нужно оберегать от краски ручки, тем более что они сами по себе были антикварными: резной хрусталь в посеребренной оправе, а очищать их от краски следует не наждачной бумагой, а специальным растворителем.

За всем уследить было, конечно, невозможно. Возвратясь из очередного отпуска, я обнаружил к своему ужасу, что наши музейные золоченые по дереву стулья после перетяжки их присланной из Москвы бригадой мастеров были к тому же «освежены» по потертому золоту яркой бронзовой краской из полуведерной банки.

Но настоящий и совсем неожиданный удар получил я однажды от одного из наших самых старательных квалифицированных рабочих. Как-то утром, когда я поднялся по лестнице в свой кабинет, он принес снятую с крюка «Красную масленицу», ранее отреставрированную Славой Титовым, и с гордостью показал, как он по своей инициативе «подновил» тяжелую резную раму: по старому золоту с патиной прошелся бронзовой краской, видимо, все из той же злополучной банки. Рама, в которой картина более полувека назад побывала на Венецианской выставке, была безнадежно загублена. Я не мог ничего поделать, ругаться тоже не было смысла. Переживал многие месяцы и отворачивался от картины, проходя ежедневно под нею.

Урывками, между делами я бродил по парадным залам посольства и рассматривал предметы старины, многие, как я теперь знал, — родом из Эрмитажа. Великолепные вазы русских и голландских авторов середины XIX века. На нескольких — прекрасные репродукции морских пейзажей Айвазовского. Бронзовые казаки работы знаменитого Лансере. В трех залах — каминные часы работы французских мастеров XVHI века. Инкрустированная мебель, хотя и многое повидавшая, того же столетия... Зная музейную историю многих предметов, я поручил сфотографировать каждую картину, скульптуру, вазу, часы, описать и занести в отдельную книгу художественных ценностей.

До этого во всех наших посольствах в инвентарных книгах десятилетиями велись стандартные записи, например: «Стул резной с гобеленовой обивкой, 15 руб.» и тут же, под следующим номером «Картина Айвазовского, 60 на 80 см, 195 руб.» (цены, конечно, довоенные, и цитирую по памяти).

Считаю своим достижением то, что, составив книгу художественных ценностей, направил в МИД на хранение копию нашей описи более чем с сотней наименований, включая фотографии, а также письмо на имя заместителя министра Н. С. Рыжова с предложением ввести подобный порядок во всех посольствах.

Никита Семенович охотно поддержал это предложение и разослал по посольствам соответствующий строгий циркуляр. При встрече во время отпуска он поделился со мной собственными впечатлениями о прошлой работе послом в Риме, где он тоже стремился сохранить гораздо большее количество художественных ценностей, включая картины, которые посольству дарили русские живописцы, работавшие в Италии.

Не могу обойти молчанием еще один хозяйственный опыт, который выпал на мою долю в Лондоне. Он требует отдельного рассказа.

У нашего посольства, как я уже говорил, была вблизи Гастингса, на расстоянии 50 миль от Лондона, большая дача, приобретенная Советским правительством сразу после войны у лорда Гошена.

Имение лорда включало добрую сотню гектаров, но куплена была треть, причем — главная территория со старинным замком и двумя охотничьим домиками, двумя прудами, пастбищами, лесными угодьями. Да еще экзотическими деревьями, в том числе кедром, секвойей, мексиканской сосной, поскольку лорд много ездил по свету и любил из своих путешествий привозить растения, необычные для Англии.

Помню эту дачу по моей командировке в Англию в 50-х годах, когда молодежь, работавшая в посольстве, военных атташатах и торгпредстве, в которую я, разумеется, входил, летними воскресеньями отправлялась несколькими автобусами в бывшее имение лорда Гошена.

Отправлялись рано, поскольку путь в один конец занимал пару часов, а то и побольше. К тому же совсем некстати из Москвы в порядке экономии валюты нам прислали наш советский «пузатенький» автобус, не считаясь с тем, что улицы Лондона узкие, а движение левостороннее, следовательно, водитель должен сидеть «не на той стороне» и пассажиры должны выходить «не на ту сторону».

Начиналось все с того, что при выезде с элитной частной улицы Кенсингтон-палас-гарденс, на которой расположено наше посольство, автобус в очередной раз царапал какой-нибудь бок, продираясь сквозь узкие чугунные ворота. Далее автобус где-нибудь не вписывался в поворот, поскольку его угол разворота был по-российски «ширше». Бывало, что в жаркий день закипала вода в радиаторе, когда мы стояли в пробках у светофоров. Не говорю уже о том, что в жару и мы «закипали» внутри переполненного автобуса и себе в утешение распевали легкомысленные песни.

Однажды в душный полдень мы выехали с дачи и вскоре застряли у въезда на основную трассу, ведущую в Лондон. Наш автобус пыхтел, выплевывая выхлопные газы прямо на узенький тротуар, поскольку его выхлопная труба была также не с той стороны, а на тротуар вышли из рядом стоящего «паба» (пивной) два пожилых англичанина. С большим удивлением они стали рассматривать наш автобус, слушая при этом через раскрытые окна наши веселые песни (что-то про чемоданчик) и морщась от газов выхлопной трубы. Я видел их у открытого окна совсем рядом и до меня доносились их недоуменные реплики: «Труба не там!», «Нет дверей!», «Нет водителя?!» После паузы один из джентльменов философски заключил: «Colonial» (из колонии)... В то время у англичан было еще немало колоний.

Но вернусь к рассказу о самой даче. Приезжая туда после напряженных шести дней работы, мы от души резвилась на просторных пастбищах, играли в футбол и волейбол, собирали диковинно большие шишки под диковинными соснами. А еще, не скрою, распивали на свежем воздухе не одну бутылку водки под бутерброды с колбасой.

В то время суровый четырехэтажный замок хранил немало предметов обстановки, принадлежавшей покойному лорду. Замок достался нам с обширной коллекцией боевого оружия разных африканских племен — по стенам главного холла были развешаны копья, топоры, щиты. Из углов также грозно выглядывали латы двух средневековых рыцарей. Но что самое удивительное, передавая посольству всю эту собственность, лорд вместе с ней передал и своего дворецкого Томаса, попросив оставить его смотрителем.

Этого «живого» дворецкого, неизменно одетого в смокинг, мы, воспитанники сталинской эпохи, неприлично откровенно разглядывали как некий музейный экспонат прошлого века. Порой, практикуя на нем свой несовершенный английский язык, задавали ему явно дурацкие вопросы. Но в чем особенно усердствовали, так это в угощении Томаса водкой.

Он, несомненно, уважал этот стоящий напиток, но знал меру. Однако меру не знали некоторые из нас, особенно из числа военных. Нередко с чисто «расейским» прямодушием и гостеприимством они навязывали Томасу рюмку за рюмкой, а то и вручали целый стакан водки, «как на фронте». Да еще приговаривали, с переводом на английский или без оного: «Пей до дна, пей до дна!» Не раз приходилось вызволять бедного Томаса из слишком тесных объятий.

То было беззаботное, пусть и не слишком благополучное время. Точнее будет сказать — время безалаберное в том, что касалось нашего жизнеустройства и быта. Мы не замечали того, что по стенам ползла сырость и начинала лупиться краска, не закрывались двери, «цвели» пруды. Завхозы и их начальники также не были слишком внимательны к «мелочам», все больше ощупывали стены замка, сложенные из глыб песчаника, дубовые рамы, качали головами и восклицали: «Вот какие англичане, строили на века!» У нас в стране подобным же образом изнашивали без всякого ухода многие добротные дома дореволюционной эпохи.

Но вот в 70-х годах я вновь в Англии и вновь посещаю посольскую дачу с экзотическим именем «Сикокс хис». По-новому восхищает особый микроклимат дачи, образуемый запахами хвойных деревьев, цветущих рододендронов, магналий, азалий, а в одном заветном углу у бывшего зимнего сада — пронзительным ароматом старой камелии, единственной во всей усадьбе. Для меня это были уже ароматы давней юности.

Замок стоит целехонький (строили воистину на века!), хотя стены местами в плесени, развалился один из двух охотничьих домиков, исчез нижний пруд, пастбищные луга изрыты кротами и заросли по обочинам непроходимыми «воланами» ежевики. Уже давно нет милого Томаса, и смотрителем дачи служит с тоскливым выражением в глазах один из присланных Москвой квалифицированных рабочих, который не знает и двух слов по-английски. В помещениях испарились все следы пребывания там некогда лорда Гошена, как и всей его экзотической коллекции лат и оружия.

Что ж, жизнь берет свое. Но радостно видеть, что несколько местных рабочих суетятся у подвалов, исследуют фундамент, ставят леса. В 72-м году стараниями посланника Ивана Ивановича Ипполитова был развернут капитальный ремонт дачи, длившийся более двух лет. Я унаследовал от Ивана Ивановича как его пост, так и связанные с ним заботы, в том числе и хозяйственные.

К 1975 году замок обновился. Были не только отремонтированы, но и отреставрированы парадные залы первого этажа с их лепными потолками, приведены в порядок комнаты на других этажах, где обычно размещались сотрудники посольства, семьями выезжавшие на дачу на уикенд. Двухэтажное крыло замка оборудовано под летний детский лагерь, в котором собиралось более сотни школьников со всей «советской колонии» Лондона. Дача вновь зажила активной жизнью, которая, впрочем, замирала в зимние месяцы. Именно в это время у меня состоялся необычный разговор с «моим» послом Николаем Митрофановичем Луньковым, который, как я мог заметить, во многом полагался на меня.

Посол очень нахваливал свои прогулки по уикендам в парке «Виржиния уотерс», примыкающем к Виндзорскому замку, загородной резиденции королевы. Это действительно великолепный парк, и ехать послу до него всего полчаса, да еще, как любил он говорить, можно встретить саму королеву Елизавету II, верхом на лошади, либо кого-то из членов королёвской семьи. Прогуливаются там и другие знатные особы.

После этого предисловия Николай Митрофанович сказал, что было бы идеально иметь загородный дом или дачу вблизи «Виржиния уотерс», что отвечало бы и задачам развития контактов высокого уровня, которым посол придавал особое значение.

Зная, каких денег это может стоить и что этих денег нам никто не даст, я сразу понял, к чему клонит посол.

Он рассуждал примерно так. «Сикокс хис» находится далеко, «наш замок» несуразен, в нем пустуют парадные залы и вообще там по-настоящему не отдохнешь, особенно когда два летних месяца «гудит» пионерлагерь. Я уже не помню точные слова, но смысл был ясен: хорошо бы поменять нашу дачу на что-нибудь около «Виржиния уотерс».

Вначале я не хотел принимать этот разговор всерьез и надеялся, что настроение посла изменится и все забудется. К тому времени я уже научился не брать все с налету. Однако вскоре разговор повторился, причем в более категоричной форме. Я попросил время на изучение нового района, как и самого рынка недвижимости, возможных агентов, и одновременно высказал сомнения в целесообразности такого обмена. Попытался выдвинуть аргумент, что Москва не даст на то согласия, вся наша колония возмутится, но посол ответил, что эти проблемы он берет на себя. Звучало убедительно, поскольку я знал «пробивные» возможности Николая Митрофановича.

Я посоветовался со знакомыми англичанами в парламенте и в деловых кругах, узнал ценовую обстановку, спрос и предложение в приглянувшемся послу районе и в округе нашей дачи, а затем вышел на вполне солидного бизнесмена Эдварда Байцера, который проявил интерес к нашей даче. Купить, как известно, легче, чем продать, и нам предстояло вначале продать, поскольку обмен в данном случае был совсем нереален.

Эдвард или Эдик (мы как-то быстро перешли с ним на короткую ногу) оказался колоритной личностью. Сын норвежского дипломата, работавшего в Лондоне и оставшегося в нем после оккупации Норвегии гитлеровцами, Эдик учился в английской школе и колледже, женился на англичанке, унаследовал от отца какой-то торговый бизнес и сам его раскрутил до того, что мог называть себя «скромным миллионером». В подтверждение он продемонстрировал мне свой дом на Темзе в полукилометре от королевских дворцов Хамптон-корт, пригласил в свою вполне приличную контору. Там за рюмкой коньяка признался, что не в ладах с женой, хочет оставить дом ей и сыну, а затем начать новую жизнь.

Смотреть дачу мы поехали с ним и его семнадцатилетним сыном, пытавшимся освоить мастерство фотографа, в новеньком «ягуаре», которым Эдик очень гордился. Все осмотрели, сфотографировали, устроили импровизированный пикник с русской водкой. Имение Эдику понравилось.

Время провели хорошо. Эдик рассказывал, как потерял около миллиона фунтов стерлингов на «фантастическом проекте» в Австралии по созданию автомобиля на воде: портативный аппарат расщепляет воду на кислород и водород, которые и служат топливом. Вдруг спросил меня: «Владимир, а у тебя есть заначка от жены?» Вначале я даже не понял его, но затем сообразил и показал в карманчике бумажника две купюры по 20 фунтов. Сказав «Фу», он достал из заднего кармана брюк потертый бумажник, отклеил угол подкладки, извлек оттуда истрепанную купюру в 1000 американских долларов и, видя мое удивление, воскликнул: «Вот с этой заначкой можно жить!» Признаюсь, я более никогда не видел подобной банкноты...

В последующие недели мой новый знакомый вел себя неопределенно. Речь шла о собственности в несколько миллионов фунтов — сделки такого порядка нечасты. Поступали и другие предложения, также неопределенные. Я Эдика не торопил, и сам не спешил, поскольку твердо для себя решил, что о продаже нашей великолепной дачи не должно быть и речи. Не знаю, был ли я при этом хорошим или плохим дипломатом...

Благодарю судьбу, что со временем этот вопрос сам собой сошел с повестки дня. В подвале дачи мы организовали прекрасную сауну, которую посол полюбил и стал часто туда наведываться.

А мне после эпопеи с продажей дачи предстояли новые хлопоты на ней. Как и в прошлые годы, смотрителем дачи отряжали одного из командированных в посольство рабочих, для которого она становилась вроде места «ссылки». Тем более без знания языка, без навыков садоводства и часто без любви к сельской местности. Но завхоз был толковый и расторопный человек, и часто мы вдвоем бродили по комнатам замка и по угодьям, размышляя, как сохранить максимальный порядок при более чем минимальных средствах, которые Москва выделяла на содержание дачи.

Одно лето в Англии было исключительно сухим, и даже местами горели леса. А в наших лесных угодьях было более полусотни засохших вековых деревьев, которые могли воспламениться, как спичка, при любой случайности. Больших сил стоило выбить из Центра, насколько я помню, 2,6 тысячи фунтов стерлингов, чтобы заплатить местному фермеру за снос и вывоз сухостоя (50 фунтов за дерево).

Привожу эти суммы для того, чтобы показать, насколько они были весомы в тощем бюджете посольства, который скрупулезно контролировался Валютнофинансовым управлением МИДа и курировавшим тогда финансы заместителем министра иностранных дел Н. П. Фирюбиным.

В тот летний месяц посол Луньков отдыхал в Барвихе и по возвращении из отпуска рассказал мне о забавном разговоре с Фирюбиным. «Читаю как-то утром на веранде в Барвихе «Правду», — говорил он мне, — и вдруг по телефону меня соединяют с Фирюбиным. Тот с ходу раздраженно спрашивает: «Что там твой поверенный в делах в Лондоне шлет телеграммы и требует срочно денег на снос сухих деревьев на даче да еще ссылается на сильную засуху? Придумал же: засуха в Англии!» А у меня перед глазами заметка в «Правде» Всеволода Овчинникова «Страшная жара в Англии», в которой он упоминает о лесных пожарах, Я и говорю ему: «Прочти сегодняшнюю «Правду», Николай Павлович, ведь даже в ней пишут, что в Англии засуха, пусть необычная, но засуха! Так что поверь «Правде» и не откажи в помощи!»

Вот такими, порой нетрадиционными способами случалось получать подпитку из Центра. В остальном нужно было полагаться на собственную сообразительность. Запомнились два хитрых эксперимента.

Наши прекрасные луга с развесистыми дубами совсем заплошали: одичала трава, всюду кротовые норы и бугры вырытой ими земли, заросли ежевики. Тут мы и вспомнили о классическом секрете картинных английских лугов-пастбищ: стричь и укатывать, стричь и укатывать много-много раз. Лучше всего это делают овцы, ровненько выщипывая траву, утаптывая и одновременно удобряя своими «орешками» почву да и разгоняя заодно всех кротов.

Стали агитировать фермеров в округе запустить на зиму на наше поле своих овец. Уговорить их оказалось не так просто. Они чесали в затылке, говорили, что требуются большие расходы: наше запаршивевшее поле нужно, мол, вначале произвестковать («Видите, как ежевика жирует на кислой почве!»), засеять хорошими семенами, провести покос и только затем выпускать овец. Да еще нужны временные ограждения для них.

Договорились все же с одним фермером, позволили ему в порядке компенсации вырезать на небольшой делянке поросли бука, которые были нужны ему для переносных изгородей. По весне он произвестковал и засеял поле.

Наступало лето с его веселым пионерским лагерем, в котором вожатыми работали учителя посольской школы и родители. Когда я приехал однажды на дачу, меня встретила одна из учительниц и возбужденно стала говорила: «Нужно что-то делать! Мы теряем детей в поле! Мы не можем найти там детей!» Она повела меня на это поле, которое называли почему-то «коровьим», и я оказался почти по плечо в густой высокой траве.

Долго уговаривали партнера-фермера поскорее выкосить траву, на что он отвечал, что лучше нас знает, когда это делать. Он тянул, тянул, а затем снял приличный урожай. Осенью запустили овец, и к следующему лету поле было не узнать. Это была уже не проза, а что-то близкое к поэзии.

Был еще случай, когда мы второй, малый, луг отдали как бы в аренду на зиму проживающему рядом с дачей бизнесмену, который купил для своих дочерей двух лошадок-пони, но не знал, где их пасти. Со своей стороны, он очистил этот луг от ежевики.

Многие прозаические хозяйственные заботы ждали меня, когда в 1984 году я приехал послом в Сингапур. Описанный выше опыт во многом пригодился. Отдавая распоряжения своему заместителю и завхозу, я в полной мере понимал сам, что возможно сделать, а что нет, и какое решение предпочтительнее.

В первые же недели своего пребывания в Сингапуре я познакомился с известным архитектором Ли Сян-теком, который в свое время проектировал несколько гостиниц и здание нашего посольства, подружился с ним и много раз пользовался его добрыми, бескорыстными советами.

Не могу сказать, что период моей работы в Сингапуре был отмечен необычными событиями, хотя в тот период начиналась горбачевская перестройка и постепенно многое стало меняться в наших отношениях с Сингапуром и в нашем подходе к Сингапуру.

Моя работа закономерно все более смещалась в сферу практического делового сотрудничества нашей страны с Сингапуром, тем более, что здесь функционировало Сингапурское отделение Московского народного банка, развивались совместные компании «Синсов» (обслуживание судов) и «Марисско» (переработка морепродуктов). В доках и на рейде Сингапура всегда можно было видеть советские «грузовики», танкеры, траулеры, а то и плавучие рыбоконсервные фабрики. В портовой части города постоянно звучала русская речь, особенно у магазинов «Одесса» и «Новороссийск».

Что касается прозаических хозяйственных проблем посольства, то они не выходили за рамки обычного. Мы постоянно что-то ремонтировали и перестраивали. Тропический климат не давал завхозам засыпать. Нужно было хотя бы каждый год чистить все наружные стены здания посольства и жилых домов от прилипчивых тропических растений. Это успешно делали моряки с наших кораблей, привычно орудовавшие своими швабрами.

Посольство в Сингапуре — одно из самых уютных. На живописном склоне в едином комплексе соединены вперемешку с лужайками и могучими деревьями служебные и жилые здания, теннисный корт, волейбольная площадка, открытый бассейн с прилегающей к нему сауной да еще маленький прудик с лягушками. Там я даже нашел для себя маленькую площадку, на которой с большим интересом занимался «тропическим садоводством». Не задерживаясь на Сингапуре, расскажу более подробно о своем опыте «долгоиграющей дипломатической прозы» в последовавший за Сингапуром период моей службы послом в Джакарте.

Как уже имел случай заметить выше, многие воспринимают дипломатию только в ее чистом, «классическом» виде. Тем более деятельность посла: переговоры, приемы, обеды, депеши руководству страны, политические письма руководству МИДа и т. д., и т. п. Но повторю, что и послам сплошь и рядом приходится лично тратить массу времени и усилий на преодоление прозаических проблем, хозяйственных или бытовых, от решения которых во многом зависит эффективность дипломатической работы.

На работу в Индонезию в качестве посла я прибыл уже немолодым, в 58 лет. Произошло это практически переводом из Сингапура, где я проработал два с половиной года.

Не буду касаться всех весьма интересных обстоятельств этого перевода, произошедшего в начале 1987 года («разгар» перестройки в СССР), отмечу лишь, что руководство МИДа СССР и лично министр Э. А. Шеварднадзе дали мне много наказов, нацеленных на то, чтобы оздоровить работу коллективов сотрудников, командированных в Индонезию, повысить результативность их работы, оживить наши вялотекущие отношения с этой крупной страной, влиятельной в Азии и во всем «третьем мире». Сам Шеварднадзе в марте 1987 года посетил с официальным визитом Индонезию (первый визит советского министра иностранных дел за многие годы). Мне, разумеется, было интересно испытать свои силы на новом поприще и в условиях больших перемен в политике, поэтому настроен я был по-боевому. Перестройка открывала реальные возможности покончить с искусственным противостоянием, которое тянулось у нас с Индонезией более двух десятков лет на том основании, что «этой страной правят антикоммунисты, и нормального сотрудничества с ней быть не может».

Не буду вдаваться здесь в подробности конкретных политических задач, которые ставились и решались, скажу лишь, что в период моей работы в Джакарте за три с небольшим года были организованы официальные визиты в Советский Союз министра иностранных дел Кусума-Атмаджи, а затем — его преемника на этом посту Али Алатаса, деловые визиты более чем десятка других индонезийских министров, визиты парламентских делегаций и групп. Была налажена работа межправительственной Смешанной комиссии по торгово-экономическому и научно-техническому сотрудничеству, подписано несколько соглашений о сотрудничестве, возобновлены полеты самолетов Аэрофлота в Джакарту. Венчал этот процесс официальный визит в Советский Союз в сентябре 1989 года президента Сухарто, первый за все время пребывания его на этом посту более 20 лет. Упоминаю все это только ради того, чтобы показать, что собственно дипломатической работы было более чем достаточно.

Жизнь тем не менее заставила меня уже после первых трех месяцев работы в Джакарте вплотную заняться проблемой помещений посольства и копаться в ней три года вплоть до дня своего отъезда. Эту-то проблему я и назвал «долгоиграющей прозой». Теперь о сути дела.

В первые недели по приезде в Джакарту я с уважением рассматривал монументальные сооружения на территории посольства, похожие чем-то на здания тогда модного Нового Арбата. Сама территория в неполных два гектара впечатляла размерами и парадной площадью с пальмами и фонтанами на пространстве между въездом и зданиями посольства. Главное здание (служебное с несколькими квартирами для сотрудников) представляло собой устремленную ввысь 12-этажную башню с металлическими пилонами, прикрывавшими окна. К ней примыкало двухэтажное распластанное сооружение, в котором размещались представительские помещения, кинозал, квартира посла с гостевой квартирой. В задней части участка располагались большой плавательный бассейн, волейбольная площадка, хозяйственные постройки, а также весьма обширный сад. Посольство «смотрело» на главную артерию города — «джалан Тамрин» с бесконечным потоком машин и постоянными пробками.

По меркам Джакарты, как, впрочем, и других столиц мира, такое посольство вполне можно считать внушительным и престижным. Стоявшие рядом посольства Японии и Австралии явно проигрывали нам, если не в архитектуре, то в монументальности и размахе.

Согласно штатному расписанию и давно согласованным с индонезийской стороной квотам, в посольстве работало свыше 40 дипломатов, и в целом «советская колония» была значительной. Сотрудники посольства многие годы проживали и проживают в более уютной части города (7 километров до посольства), в автономном городке размером с квартал, где имеются клуб, спортплощадки, бассейн, небольшая гостиница. В разных районах центра города были расположены торгпредство, представительства экономического советника, АПН, ССОД, позже открылось представительство Аэрофлота.

Строительство комплекса зданий посольства на улице Тамрин было завершено в 1976 году (строила местная компания «Пембангунан Джая», автор проекта — архитектор В. А. Нестеров). Этот комплекс, будучи собственностью СССР, был поставлен на баланс МИДа (под наблюдение управления капитального строительства МИДа) и считался одним из наиболее удачных.

При внимательном ознакомлении с этим большим хозяйством я стал постепенно обнаруживать много малопонятных мне деталей, которые вырастали в проблемы.

Так, скажем, спроектированная в Москве система центрального кондиционирования все время давала сбои, тем более что проложенные в стенах и над потолками воздуховоды не поддавались очистке, а в них наросла плесень, попадали туда и крысы (представьте себе качество воздуха из этих воздуховодов!). Чудесная кошка Диана с окраской и повадками тигрицы, которая жила в нашей квартире, в первые же месяцы погибла, заразившись чем-то в схватке над потолком с крысами. Те же крысы выгрызали проложенные под землей силовые кабели — наши, отечественные, присланные из Москвы в целях экономии инвалютных средств.

Стены центрального здания были одеты в серую цементную «шубу» (гордость наших строителей 70-х годов), а она в тропиках отслаивалась. То и дело протекали кровли зданий, «зацветал» плавательный бассейн, а престижные фонтаны на площади «молчали», поскольку безнадежно проржавели. В представительских залах тяжелые, с претензией на шелк и гобелены виниловые обои пузырились и местами грозили обвалиться.

Добавлялись и проблемы, которые диктовались временем. Растущий мировой терроризм побудил Центр разослать указания, требовавшие переделки всей системы допуска посетителей в посольство, создания автономного, изолированного помещения для консульского отдела. Большой ремонт требовался в жилом городке посольства, а также на посольской даче под Богором в горах, которые мы называли «Пунчак» (вершина). В Центре же на все был ответ: денег нет, вы и без того хорошо живете.

Все это, впрочем, я считал неизбежными и хорошо знакомыми мне текущими заботами, и они меня не пугали. Мне на выручку всегда мог прийти мой лондонский, а затем и сингапурский опыт. Однако менее, чем три месяца спустя после моего приезда в Индонезию случилось непредвиденное...

Гуляя по утрам в тихом садике позади своей квартиры, я стал замечать, что на большом болотистом пустыре появляется землеройная техника, а затем буквально за один день почти вплотную к забору выросли домики строителей.

Моя первая реакция носила смешанный характер: неприятно, что подсобки рабочих находятся под самым забором с окнами на нашу территорию, и значит, шум нам обеспечен на многие месяцы, но в то же время но-вострой покончит наконец с грязным пустырем, рассадником крыс... Стройка разворачивалась стремительно, тяжелые молоты днем и ночью ухали, забивая сваи в грунт.

Следуя известной практике, я наносил визиты коллегам по дипкорпусу, министрам, другим должностным лицам и за разговорами «между прочим» выяснил, что стройка за нашим забором проходит по грандиозному плану создания престижного торгового центра, который будет венчать пятизвездочный отель, и затеяна она компанией «Бимантара», о которой все говорили как-то особенно почтительно, а то и загадочно.

Пока я вместе с сотрудниками прикидывал, нужно ли предпринимать с нашей стороны какие-то действия, в каменном заборе, а затем и в стенах представительских комнат обнаружились трещины.

Тогда в срочном порядке я напросился на визит к первому заместителю министра иностранных дел Судармоно, с которым у меня уже в первый месяц работы установился хороший деловой контакт. С горячностью стал говорить ему, что кто-то должен ответить за разрушения, причиняемые посольству.

Судармоно пообещал выяснить обстоятельства дела, но при этом попросил не спешить с выводами и намекнул на то, что Джакарта находится в зоне повышенной сейсмичности и что на стенах своего собственного особняка, расположенного неподалеку, он также обнаруживал следы очередной природной встряски. (И, правда, в эти дни я действительно испытал, будучи в своем кабинете на восьмом этаже, вполне ощутимое потряхивание.)

Все же я как-то уговорил Судармоно пообедать в моей резиденции и как бы невзначай показал на трещины в стенах, но гость был уклончив и как-то особо, по-дружески советовал не ссориться с «Бимантарой». К этому времени я выяснил, что за «Бимантарой» стоит Бамбанг, сын президента страны, и что возводимый «через стенку» от нас комплекс является его любимым детищем. Но, разумеется, памятуя о задачах, которые были поставлены передо мной в Москве, у меня и мысли не было омрачать наши отношения с Индонезией и осложнять контакты с руководством страны тяжбой по поводу трещин.

Кстати, мои соседи — послы Японии и Австралии (территории их посольств, как упоминалось, были рядом и также примыкали к грандиозной стройке) вели себя невозмутимо и, когда я упоминал о злополучных трещинах и намекал, что у них также могут возникнуть проблемы, уходили от ответа. Японец Муто (впоследствии он был переведен послом в Москву) улыбался и говорил: «У меня нет проблем!» — гордо ссылаясь на то, что его посольство строили японские специалисты, а они-то имеют опыт строительства в высоко сейсмичном Токио. Более прямодушный посол Австралии, не выдержав напора с моей стороны, признал, что у него некоторые проблемы возникли, но он не хочет делать из этого историю и куда-то жаловаться. Тем более что скоро кончается его командировка. «Единого фронта» явно не получалось.

К тому времени посольство начало переписку с Москвой по поводу начавшихся разрушений, а также вступило в контакт с местной компанией «Пембангунан Джая», строившей здания посольства. Еще обратились в строительный департамент муниципалитета Джакарты, от которого, в частности, добились официальной сводки о последних землетрясениях в зоне города, но она ясной картины нам не дала.

Помимо завхоза и технических работников в конфликт были вовлечены мой заместитель посланник В. Б. Кучуки консул Ф. Н. Поселянов — оба исключительно опытные и ответственные дипломаты, прекрасно знающие страну и индонезийцев, а позже В. А. Селезнев — яркий дипломат и знаток Индонезии, как говорится, «от Бога».

К концу лета (хотя в приэкваториальной Джакарте оно длится круглый год) за динамикой разрушений стала следить целая команда под руководством присланного из Москвы специалиста А. С. Рыбина и инженера-смотрителя посольства. Специальные «маячки», поставленные на трещинах, показывали, что трещины становятся шире, в помещения стали проникать ливневые воды.

К тому времени стало невозможным и, как мне говорили, опасным для меня и моей семьи оставаться в резиденции, которая находилась ближе всего к строительной площадке, и мы перебрались в одну из нескольких квартир в основной башне.

Там после очередного ливня моя наблюдательная дочь-школьница Маша, читавшая иногда книжки на маленьком балкончике, обнаружила новое явление: дождевая вода, которую захлестывало на балкон, перестала стекать наружу, а устремлялась в квартиру. Начались замеры, но даже на глаз можно было определить, что наша башня сделала маленький реверанс в сторону стройки. Вскоре после ряда исследований выяснилось, что соседи-строители вели у себя активную откачку грунтовых вод, вследствие чего вся территория, бывшая в прошлом болотом, начала местами проседать.

Специалисты из «Пембангунан Джая» заверяли нас, что при строительстве они ставили наше основное здание-башню на забитые в твердый грунт сваи, и «упасть оно не должно». Однако все мы начали испытывать тоскливое чувство проживания в «Пизанской башне», которая, покачнувшись, пока стоит, но может когда-то и упасть. Беспокоило также, как бы не заклинило лифты в центральной шахте — как-никак 12 этажей. Регулярные замеры в последующие недели показали, что наклон посольского здания увеличился, и весьма значительно. Все это подтверждали специально присланные из Москвы специалисты НИИ Главмосстроя.

Анализируя все аспекты ситуации, я утверждался во мнении, что медлить нельзя и тем более нельзя жить одним днем. Даже если ничего не рухнет, можно ли жить и работать долго в таких помещениях?

Становилось все более очевидным, что требуются самые энергичные и даже напористые действия, прежде чем ситуация окончательно выйдет из-под контроля. Достаточно того, что мы были вынуждены полностью эвакуировать и закрыть представительское крыло посольства, в котором, кстати, был главный вход в служебную часть посольства. Я лишился всех приемных и представительских комнат. Недоставало еще объявить эвакуацию сотрудников «с вещичками» из служебных кабинетов!

В то же время я ни на минуту не забывал, что не могу позволить себе идти в лобовое наступление на «Бимантару». В беседах с индонезийцами и в дипкорпусе я старался не касаться без особой необходимости этих проблем, хотя молва о них ширилась — хотя бы потому, что мы перестали принимать гостей в посольстве. Нужны были более «изящные» ходы...

Еще раньше созрела мысль подключить к решению наших проблем Ингосстрах СССР, который в обязательном порядке страховал помещения совпосольств за рубежом, получая за это регулярно платежи из сметы МИДа СССР. Почему бы не заставить эту важную организацию поработать по такому явно страховому случаю!

После нескольких настойчивых телеграмм в центр Ингосстрах прислал в посольство своего представителя Н. А. Никологорского, которого, однако, пришлось долго уговаривать серьезно включиться в работу по выявлению размеров ущерба и причин, породивших его, для того чтобы предъявить иск к «Бимантаре». Никологорский установил контакт с местным представителем компании «Хюдик Лангефельт», партнера Ингосстраха по страховым обязательствам. Для определения размеров ущерба был также привлечен консультант компании «Лост Аджастере». Провели новые переговоры с «Пембангунан Джая», муниципалитетом Джакарты, а также строителями «за забором» — южнокорейской компанией «Сан Йонг».

Долго ходили кругами, выясняя причины разрушений: то ли низкое качество работ, проведенных на нашей территории более десятка лет назад компанией «Пембангунан Джая», то л и просчеты в ходе эксплуатации помещений посольства, толи землетрясения, то ли откачка грунтовых вод на соседней стройке и забивка там свай...

Нужно быть немного знакомым с поведением страховщиков в момент наступления страхового случая, чтобы получить представление о действиях агента Ингосстраха! Он всеми путями уходил от ясных оценок, тем более заключений (служба такая!) и явно спешил улететь в Москву. Но мы все же уговорили его повременить с отъездом.

В конце концов, при его участии мы все же добились согласованного заключения о том, что разрушения в нашем посольстве вызваны действиями строителей на соседнем участке, и к ним-то и нужно предъявлять претензии. Совместно с другими участниками переговоров был определен примерный размер ущерба — около 1,2 миллиона долларов. Была составлена обстоятельная телеграмма в Центр с нашими оценками и предложениями. Мы полагали, что Ингосстрах должен добиться получения указанной суммы от компаний «Бимантара» либо «Сан Йонг» и в любом случае выплатить ее МИДу, стем чтобы на эти средства можно было бы построить новые помещения посольства в Джакарте.

Вроде замаячила впереди какая-то перспектива, и вместе с коллегами я уже стал прикидывать, какой план строительства предложить Москве, понимая, что ремонт существующих помещений — вещь безнадежная, тем более что стройка по соседству по-прежнему кипела и явно грозила новыми сюрпризами.

Со всеми этими материалами и прикидками в конце августа я вылетел в Москву в отпуск, в ходе которого рассчитывал протолкнуть наши предложения. Из головы не шла реплика нашего милого страховщика: такие тяжбы тянутся годами, и вряд ли Совмин СССР согласится быстро и просто так выложить МИДу миллион долларов с гаком на новое строительство, поскольку и Ингосстрах, и МИД, оба — государственные учреждения и финансируются из одного госбюджета.

Свои позиции мне пришлось отстаивать на специальном совещании в управлении капитального строительства МИДа, у заместителя министра иностранных дел Бориса Николаевича Чаплина, который курировал все хозяйственные и финансовые дела, пробивался в Кремль к заместителю Председателя Совета Министров СССР В. М. Каменцеву, благо был знаком с ним по прошлым годам.

Скорое решение нам явно не светило. Но и прямых отказов не было. По крайней мере, мне, как «бездомному послу» разрешили «в принципе» арендовать скромный особняк, чтобы можно было проводить хотя бы некоторую представительскую работу. Не возражали и против строительства на той же территории нового здания посольства, «если будут средства», обещали прислать специалистов, рекомендовали проработать на месте варианты...

Возвратившись в Джакарту, я продолжал согласовывать с Центром план действий, вел предварительные переговоры с местной строительной компанией «Виратман», одновременно искал дом для себя под временную резиденцию. Но, разумеется, все мое основное время и внимание были отданы решению вопросов политических и экономических отношений с индонезийской стороной, которые динамично развивались.

Интересно складывались отношения с влиятельным генералом Тахиром, министром туризма, почт и телекоммуникаций. Он настойчиво выяснял у меня возможности запуска советской ракетой очередного индонезийского спутника связи «Палапа», и я настоял на приеме в Москве специальной индонезийской делегации.

Именно настоял, поскольку соответствующие лица в Москве ссылались на нереальность таких переговоров, видя в них лишь желание Джакарты подразнить американцев и выторговать у них уступки. Но реальность такова, что в конечном счете индонезийцы воспользовались нашими «космическими» услугами. Уже годы спустя, 12 февраля 2000 года, наша ракета «Протон», стартовавшая с Байконура, запустила на орбиту новый индонезийский спутник связи, названный «Гаруда-1».

Во всяком случае, тогда индонезийское руководство, включая президента Сухарто, было очень довольно приемом делегации в Москве.

Интересные перспективы сотрудничества вырисовывались из моих бесед с лично приближенным к президенту Сухарто министром информации Хармоко, который уже в сентябре совершил визит в Москву и подписал меморандум о сотрудничестве с Гостелерадио.

Говорю об этом, не перечисляя всего другого, по той причине, что частое и неформальное общение с этими двумя министрами помогло мне лучше разобраться в «иерархии» взаимосвязей в индонезийских верхах и затем более уверенно действовать в отношении «злодеев» из «Бимантары». Именно эти министры помогли мне понять, что в большой семье президента далеко не все просто и при определенных обстоятельствах на Бамбанга можно поднажать.

Еще в Сингапуре у меня сложились очень теплые отношения с аккредитованным там послом Индонезии генералом Раисом Абином. В то время я, разумеется, и в мыслях не держал, что когда-нибудь буду служить в Джакарте.

Запомнился мне торжественный прием, устроенный Раисом Абином по случаю открытия великолепного нового комплекса посольства Индонезии: прекрасные здания, сады, теннисный корт, бассейн. При случае я стал расспрашивать его, как ему так повезло, поскольку еще совсем недавно он проводил прием в скромном и запущенном особнячке на Очард-роуд, главной торговой магистрали Сингапура.

Ответ его меня тогда изумил: он получил этот комплекс готовым, с ключами на серебряном блюде... в обмен на старый особняк посольства от одной крупной торговой компании, которой очень приглянулся тот участок на торговой улице. По его словам, не потребовалось даже вникать в проблемы строительства, и главное — совершенно бесплатно!

Позже, там же, в Сингапуре, я прочитал как-то заметку об австралийском после в Японии, который никак не мог добиться денег из Канберры на ремонт помещений посольства, и тогда он продал какой-то компании совсем крошечный кусочек посольской территории (в Токио землю меряют только что не на сантиметры) и на полученные средства осуществил желаемый ремонт.

С мыслью о том, что терять уже нечего и нужны неординарные решения, я при поддержке нескольких своих коллег в посольстве встал на «тропу войны» с «Бимантарой», дабы в конечном счете она или кто-то другой стал, как ныне говорят, спонсором.

К тому времени мы разузнали, что главной фигурой в «Бимантаре» был искусный и энергичный предприниматель Азиз, на котором и держалась компания. Азиз мыслил масштабно, и это позволяло предполагать, что он будет рад прирезать к грандиозному торговому центру наши неполные 2 гектара. Мы можем получить за них большие деньги, а затем посольство обстроилось бы в районе потише.

Кстати, к тому времени засуетилось и посольство Австралии, чья территория буквально вклинивалась в периметр строительства торгового центра и представляла очевидную привлекательность для Азиза. Австралийцы, как я выяснил вскоре, тоже обдумывали варианты, аналогичные нашему.

Не выходя на Азиза прямо, нашли лиц, через которых можно было получить информацию о нем и его планах или донести до него наши соображения. Пустили по этим каналам слух, что мы не намерены вести многолетнюю тяжбу, а скорее всего будем искать варианты обмена нашего дорогого и престижного участка на другой, поменьше и подешевле, но с хорошей доплатой, а то и готовым «под ключ» посольским комплексом. Информацию донесли и до других заинтересованных фирм.

В частности, мы расчитывали, что интерес к проекту проявит крупнейшая в стране финансово-промышленную компания «Салим труп», которой командовал Лим Шао Ляй, близкий друг и советник президента Сухарто, помогавший строить бизнес дочерей президента. Состоялся как-то приватный разговор с Энтони Лимом (один из двух сынов Лима-старшего). Говорили о перспективе разработок торфа на Калимантане с помощью советских специалистов для последующего его вывоза в виде удобрений в Японию, а попутно я упомянул о возможности обмена нынешнего участка посольства на другой.

Рыбка клюнула, и я начал ожидать начала соперничества на уровне клана Сухарто.

Мне было понятно, что смена участка посольства — дело государственное. В первые годы становления Республики Индонезия, когда Советский Союз оказал ей грандиозную экономическую и военную помощь, благодарный Сукарно, первый президент страны, великодушно выделил под советское посольство этот большой участок в центре столицы. Поменять участок можно было также только путем государственных решений. По этой-то причине я и ограничивался кругом лиц, которые наверняка могли бы такое решение организовать.

Несколько раз я прощупывал настроение губернатора Джакарты, но он держался осторожно, и рассчитывать на его благоволение не приходилось. Но коль скоро наши маневры вокруг участка постепенно становились известными более широкому кругу лиц, я счел допустимым поделиться своими планами с посещавшей иногда мою жену и меня Хартини, вдовой покойного Сукарно, за которой продолжал тянуться некоторый «шлейф» в бизнесе.

Близкие к Хартини люди приходили на наш участок, делали прикидки. Приходил как-то ко мне и руководитель еще одной крупной компании — «Ометрако», у которого имелся в общем приемлемый участок в неплохом месте.

Все это стало известно Азизу, и уже в начале следующего года он подослал к консулу Поселянову своего человека для разговора о возможной сделке между нами. С этого времени начался новый этап «вальсирования» вокруг территории посольства.

В Москве я подробно рассказал об этом в феврале 1988 года, когда сопровождал министра иностранных дел Индонезии Кусума-Атмаджу, наносившего официальный визит в СССР. Снова договорился о направлении в Джакарту специалистов-строителей и представителя Ингосстраха для выработки практических решений.

Кстати, готовя визит Кусума-Атмаджи и затем сопровождая его, я имел возможность неформально посоветоваться с ним относительно переезда советского посольства на новый участок. Понятно, что его мнение играло большую роль, и это мнение не было отрицательным. Я понял, что индонезийское правительство возражать не будет.

Важной была и роль Судармоно, тогда первого заместителя министра иностранных дел, весьма влиятельного и финансово состоятельного человека, который, как я узнал позже, уже готовился к выходу на пенсию. С ним я несколько раз советовался при поиске в конце 1987 года небольшого особняка, который мне Москва разрешила временно арендовать в сложившейся ситуации, и однажды он как бы между прочим предложил взглянуть на один принадлежащий ему домик, расположенный совсем недалеко от посольства и буквально в нескольких сотнях метров от торгпредства.

Признаюсь, к тому времени я присмотрел в пределах обещанной мне в Москве арендной суммы пару весьма подходящих домов, однако, по зрелом размышлении, перевесила перспектива продолжения неформального общения с Судармоно. Хотя торг с ним по арендной сумме был жестким, договор мы с ним все же подписали, и в общем потом у меня не было оснований жалеть об этом. Судармоно после выхода в отставку продолжал оставаться весьма полезным советчиком, да и новой резиденцией я был вполне доволен. Там можно было устроить и обед на 14 персон, и коктейль — на 20 — 30. Кстати, дом охотно посещали многие министры и другие важные для нас лица, которые знали, что это — дом пака (господина) Судармоно, охраняемый одним из его прежних слуг, а не советским офицером.

В апреле 1988 года прибывшие из Москвы специалисты и представитель Ингосстраха договорились с представителями индонезийских компаний о размерах прямого и косвенного ущерба, нанесенного посольству, а также с помощью компании «Джал Констракшн Менеджмент» прикинули примерную рыночную стоимость нашего участка.

В этот важный для нас момент в Джакарте открылась 44-я сессия ЭСКАТО, на которую прибыл во главе советской делегации заместитель министра иностранных дел И. А. Рогачев. Ему истребовалось ничего долго объяснять, ситуацию он оценил сразу и поддержал меня в разговоре на эту тему с новым министром иностранных дел Индонезии Али Алатасом.

Местная компания «Виратман» представила заключение о состоянии наших зданий и грунтов на участке с анализом причин разрушений и оценкой размеров ущерба, которое было одобрено нашими специалистами и направлено как основа иска в «Инсуриндо Лосс Аджастере», в МИД Индонезии и губернатору Джакарты. Иск обозначен в сумме 539 тысяч инвалютных рублей, из них 231 тысячи — косвенный ущерб.

Начали поиск альтернативных решений. Губернатор подтвердил свое обещание поддержать нас, если мы найдем участок в районе Кунинган, чему способствовала беседа И. А. Рогачева с Али Алатасом. Австралийцы уже вели переговоры с «Бимантарой» о строительстве нового посольства на другом участке. И к нам стали поступать от «Бимантары» аналогичные предложения.

Мы прорабатывали два варианта: первый — добиваться от «Бимантары» компенсации (0,5 миллиона рублей) и восстанавливать здание, которому 12 лет, причем нет уверенности выиграть иск, либо второй — обсудить с «Бимантарой» выбор приемлемого участка в Кунингане со строительством по нашему проекту. В этом случае потребуется погасить судебный иск, а также получить из Центра дополнительные ассигнования.

С великим облегчением мы прочитали в посольстве несколько недель спустя ответ Б. Н. Чаплина: нет возражений против дальнейшего согласования с «Бимантарой» условий перемещения посольства на новую территорию с последующим строительством на принципах обмена недвижимостью.

Мы продолжили переговоры с «Бимантарой», но одновременно, не скрываясь, зондировали другие варианты. Докладывали в Москву, что ведем переговоры также с компаниями «Ометрако» и «Астра». Что касается «Бимантары», мы получили от нее интересное предложение: два участка на улице Расуна Саид (Кунинган) — 1,0 га и 0,5 га (вместо нашего участка в 1,9 га) под посольство и резиденцию посла. Высказали Москве свои соображения, как можно использовать предлагаемые участки, на что в июле пришло принципиальное согласие Чаплина.

В сентябре мы докладывали ему: «Бимантара» оттерла двух своих конкурентов, пользуясь тем, что руководит ею Бамбанг, крайне заинтересованный создать рядом с нашим участком свой торгово-гостиничный комплекс. Мы ставим условие, чтобы «Бимантара» финансировала строительство на предлагаемых ею участках нового комплекса посольства площадью не менее 5,2 тысячи квадратных метров при высоте потолков 3 метров и при стоимости одного квадратного метра не менее 700 американских долларов, плюс бассейн, плюс оплата наших расходов на стадии отделочных работ, которые мы будем проводить сами. Последнее условие «Бимантара» не принимает, но готова продолжить переговоры...

Ответ Центра был в общем ободряющим, но с предупреждением: не спешить и добиться вначале получения развернутой детальной схемы и спецификации работ, которые необходимы в Москве для определения технико-экономических показателей строительства с последующим «вхождением в правительство».

Потекли месяцы согласований с «Бимантарой», которая не все могла сделать, что обещала.

Главной проблемой было определение правовой «чистоты» участков на Кунингане, которые Бамбанг поспешил нам пообещать в обмен на наш. Когда мы смотрели эти участки, на одном из них еще было небольшое поселение, а на другом намечалось строительство особняков для нескольких отставных генералов. Оказалось также, что на больший из участков давно «положила глаз» одна из дочерей президента, и, следовательно, Бамбангу надлежало еще «разобраться» со своей сестрой. «Бимантара» начала искать выход из этого тупика, закончившийся выбором новых двух участков.

В последние дни 1988 года мы писали в Москву, что эти два соседние участка на той же магистрали находятся рядом с Министерством кооперации, а с трех других сторон окаймлены улицами. Возникла реальная возможность их получения, что подтвердил мне заместитель министра иностранных дел Кадарисман.

Здесь следует сказать несколько добрых слов о Кадарисмане и его обаятельной и энергичной супруге. С этой парой у нас сложились самые дружеские отношения. А поскольку Кадарисман исполнял также функции начальника государственного протокола и был вхож в президентский дворец, мне, таким образом, открывался доступ к «уху» президента.

С начала 1989 года развернулась напряженная переписка с Москвой по поводу проведения первого официального визита президента Сухарто в Советский Союз.

Не буду утомлять читателей рассказом о подготовке этого визита, который состоялся несмотря на многочисленные задержки и недомолвки со стороны Москвы и лично М. С. Горбачева, и отмечу лишь касающееся данной темы: и вся подготовка, и сам визит сыграли решающую роль в том, что индонезийское руководство дало «зеленый свет» сделке, которую мы так долго обсуждали с «Бимантарой».

В мае 1989 года я сопровождал в Москву министра Али Алатаса и вместе с ним посещал Ленинград, что позволило установить с ним неформальные отношения. Министр сопровождал затем в сентябре в СССР президента Сухарто.

Находясь постоянно с Сухарто во время этого визита, я знал свое место (за столом переговоров в Кремле оно было на конце стола), и, понятно, вопрос об участках для посольства не поднимался на государственных переговорах. Однако в ходе поездки Сухарто по стране — в Ташкент, Самарканд, Ленинград — у меня возникало много возможностей поговорить «по душам» не только с Алатасом, но и с входившим в состав делегации Радиусом Правиро, главой экономического крыла индонезийского правительства и правой рукой Сухарто. Разумеется, я в деталях объяснил Правиро нашу ситуацию с посольством, немного пожаловался на Бамбанга и заручился его пониманием.

Весь 1989 год прошел в тягостных согласованиях, суть которых сводилась к безвозмездному обмену нашего старого участка со всеми строениями на два новых с заново построенными и равноценными сооружениями. В переговоры с «Бимантарой» включились московские специалисты, был привлечен местный архитектор Хадипрана. Периодически у меня проходили переговоры напрямую с Азизом, который имел на то все полномочия.

Помогало то, что «Бимантара» наметила завершить строительство своего торгово-гостиничного комплекса уже в начале 1991 года, и другие инвесторы (у «Бимантары» было только 40% акций) торопили строителей, а, как известно, «время — деньги».

В конечном итоге был выработан «Договор между Посольством СССР в Республике Индонезия и фирмой «Бимантара Читра» об обмене земельными участками и зданиями и основных условиях строительства новых зданий и сооружений Посольства СССР», который был послан в Центр на утверждение.

На этом решающем этапе, уже в начале 1990 года, в посольство прилетел Б. Н . Чаплин, чтобы лично все осмотреть и проверить. Вид у него был неподступно суровый и сугубо официальный, что он подчеркивал и тем, что не снимал свой черный пиджак даже при осмотре участков под палящими лучами тропического солнца. Критически вникал во все параграфы договора, при мне перепроверял на встречах с Азизом, а затем с Кадарисманом, сколь серьезны обязательства индонезийской стороны.

Меня, признаюсь, это задевало, но в то же время я понимал настроение Бориса Николаевича Чаплина, которому предстояло вносить в Совет Министров соответствующий проект решения и при этом объяснять совершенно необычную ситуацию, когда МИД просит всего лишь одобрить перевод посольства на новое место в построенные новые помещения и не испрашивает никаких средств на это. Возможно, думалось мне, ему предстояло оправдываться, почему же МИД раньше не пытался так, задарма, переводить свои посольства в новые здания...

Словом, обиду на него не держал. Перед вылетом в Москву Борис Николаевич, зная, что летом должна заканчиваться моя командировка, велел мне не покидать Джакарту до тех пор, пока я сам лично не подпишу готовящийся договор.

31 мая 1990 года состоялось решение Совета Министров СССР о заключении соглашения с «Бимантара Читра», после чего наш Договор был доведен до стадии подписания, которое состоялось 14 июня у меня в резиденции в присутствии Кадарисмана и сотрудников посольства, моих незаменимых помощников по переговорам в течение многих месяцев. 15 июня я, распрощавшись с Индонезией, уже летел в Москву.

Осенью в Джакарту прибыл новый посол В. В. Малыгин, которому на протяжении всего срока командировки пришлось переносить неудобства старых помещений посольства и контролировать строительство новых. Только сменивший его посол Н. Н. Соловьев «поспел» к моменту переезда посольства на новую территорию.

Вернусь к памятному мне моменту подписания Договора. С нашей стороны в церемонии участвовали посланник В. Г. Еремченко, первый секретарь В. А. Селезнев, консул Ф. Н. Поселянов, которые также поставили под документом свои подписи как свидетели.

Все мы сплоченной командой (включая также энергичного завхоза посольства В. А. Пархоменко) долгие месяцы «выхаживали» вместе со специалистами из Москвы каждый параграф договора и на конечном этапе даже удивлялись, что получилось столь «красиво», не вполне веря, что наш план действительно реализуется так, как изложено на бумаге. У меня даже сложилось впечатление, что в торге по условиям договора мы слишком «пережали» руководителей «Бимантары».

На той памятной церемонии мы с Бамбангом под благосклонным взглядом Кадарисмана произнесли тосты за наш общий успех и выпили советского шампанского, а потом сфотографировались на память. Вроде как в шутку, думая уже о предстоящем завтра окончательном отъезде из Индонезии, я выразил надежду, что смогу все же когда-нибудь увидеть то новое посольство, которое мы договорились соорудить. Бамбанг, не колеблясь, ответил: «Вы будете приглашены на «инаугурацию».

Прошли годы, я уже ушел в отставку с дипломатической службы, однако время от времени от бывших коллег до меня доходили сведения о ходе строительства посольства на новом месте.

Кстати, замечу, что вскоре после моего возвращения в Москву индонезийская сторона сообщила МИД СССР о своем желании наградить меня индонезийским орденом Звезда за особые заслуги («Бинтанг джаса утама»). Согласие было получено, и вскоре индонезийский посол в Москве Январ Джани вручил мне орден. Так что в Джакарте, видимо, обид на меня не держали.

Наконец наступил момент «инаугурации» нового комплекса посольства, о чем мне в последнюю минуту сообщил знакомый инженер В. Я. Мозалев, все эти годы контролировавший ход строительства. Он передал мне, что я вместе с ним приглашен Бамбангом и Азизом в качестве гостя «Бимантары» на церемонию подписания акта сдачи-приемки.

Это было в середине января 1996 года. Мы полетели в Джакарту на церемонию.

Посол Н. Н. Соловьев устроил прием в своей недавно отстроенной резиденции, где я увидел много своих индонезийских друзей. Ф. Н. Поселянов, вновь работавший в посольстве, теперь уже в качестве генерального консула, водил меня по новым помещениям. Мы вспоминали переживания шести-восьмилетней давности, обсуждали, что хорошо получилось, а что не очень.

Весь комплекс и особенно центральное здание посольства — необычной формы, его силуэт сверху напоминает якорь. Его стены орнаментированы внизу гранитом и выше покрыты плесенеустойчивой плиткой. Комплекс неплохо вписался в современный ансамбль магистрали Расуна Саид с многочисленными посольствами и престижными офисами. Как говорили знающие люди в Джакарте, его рыночная цена приближалась к 20 миллионам долларов США.

А опыт обмена участками в Джакарте не был предан забвению. Руководство МИДа России стало рекомендовать его послам за рубежом. Например, посольство РФ в Таиланде в 90-х годах взяло на вооружение этот «индонезийский вариант» и также произвело обмен очень престижной территории посольства в историческом центре Бангкока на другой участок со строительством там нового посольского комплекса. Посол В. В. Малыгин, при котором шло строительство посольства в Джакарте, применил этот опыт после назначения на работу в Таиланд, и, как мне известно, в 1999 году в Бангкоке посольство переехало в новые помещения.

Я столь подробно рассказал о «прозе» в моем былом дипломатическом опыте в надежде на то, что наши современные дипломаты, откликаясь на реалии жизни, не станут сторониться этой прозы. На протяжении более чем полувека они старались держаться в стороне от проблем экономики и торговли, которые были «монополией» Министерства внешней торговли и торгпредств, этих уникальных учреждений, которые, как мамонты, стали вымирать после развала коммунизма и СССР. Так что теперь российским дипломатам, видимо, потребуется в полной мере окунуться во всевозможные жизненные проблемы из области экономики, финансов, торговли — подобно тому, как это делают дипломаты любой другой страны. Иного просто не дано. Нужно ли пояснять, что задачи защиты экономических интересов страны не могут оставаться где-то на втором, тем более — третьем плане.

Вступая в новый век, Россия продолжает активно использовать свой потенциал сверхдержавы и остается крупным игроком на поле геополитики. Но не должно быть иллюзий относительно того, что эту роль удастся сохранить, если она по-прежнему будет опираться лишь на классическую дипломатию и ржавеющие ракеты. Сколько раз мне приходилось быть свидетелем того, как послы других государств, не в меньшей мере, чем Россия, великих, употребляли максимум времени и сил, решая торгово-экономические проблемы и укрепляя связи в деловом мире, отводя весьма скромное место «чистой дипломатии».

«Ты меня уважаешь?»

Жизнь прожить — не поле перейти.

Позор длиннее жизни.

За честь хоть голову с плеч.

«От нечего делать пьют только недалекие люди. Умный всегда найдет причину».

В. Козлов

«Нет, не перепились еще на Руси таланты!»

В. Васильев

Как русский человек, не могу не задуматься над этим типично «расейским» вечным вопросом. Чтобы интересно раскрыть тему требуется, конечно, хотя бы немного «пропустить», и обязательно — в компании. Тогда пойдет душевный разговор, и тема раскроется самасобой.

Я не то чтобы специально коллекционировал, но запоминал по жизни яркие народные определения состояния подпития «рассейского человека». Так вот, плотник на Руси исстари напивался в доску, сапожник, понятно, — в стельку, печник — в дымину, железнодорожник (это уже на заре капитализма) — в дрезину, а бухгалтер, что совсем близко к современности, — под копирку. Пока не слышал выражений, отображающих век компьютеров и Интернета, но, наверное, они появятся, коль «питие» продолжается.

Пили на Руси во все времена. Читал я, будучи в Англии, громадный старинный фолиант с описанием нравов московитов в XVII веке. Автор, один шотландский лорд, не раз упоминает удивительную «aqua vita» (живую воду или воду жизни), которой наши предки обильно запивали различные кушанья и которая создавала хорошее настроение. Начали ли они уже тогда задавать друг другу сакраментальный вопрос: «Ты меня уважаешь?»

Не раз бывал я в теплой компании с англичанами, шотландцами, американцами, немцами, китайцами, индусами, индонезийцами (мог бы и продолжить перечень), но не припомню случая, чтобы у них даже глубоко за полночь дело доходило до нашего «уважаешь?». Индонезийцы или китайцы, например, выпив, тихо млеют и много улыбаются. Англосаксы, скажем, без всяких приставаний и выпытываний друг у друга чокаются и запевают: «You аге a jolly good fellow! You are a jolly good fellow!», что означает: «Ты — прекрасный парень!», и все хором подпевают, и ни у кого ни в чем сомнений нет.

Словом, никто, кроме нас, не требует за столом (иногда чересчур агрессивно) явных заверений в уважении к себе.

Правда, некоторые и без рюмки ведут себя агрессивно по отношению к другим. И хуже всего, что количество таких «борцов» (даже среди женщин и совсем молодых людей) все увеличивается. Как объяснить это? Можно ли это назвать временным и только российским явлением и не нарастает ли агрессивность в поведении людей вообще? Не могу утверждать, что нахожу определенный ответ на эти вопросы, и ограничусь лишь отдельными замечаниями и предположениями.

Первое мое предположение касается самого положения россиянина в обществе.

Как известно, из рабства основная масса русского народа стала выходить лишь к концу XIX века. Немногие успели стать самостоятельными, как на них накинули «коммунистическую узду»: крестьян, лишив паспортов, привязали к колхозам, рабочих — к станку, а интеллигенции постоянно грозили пальцем.

Разумеется, при таком состоянии общества человек не мог оставаться самоценной личностью. Откуда же взяться тут уважению к самому себе? А сам себя не будешь уважать — никто другой не зауважает. Разве тол fa-ко после пятой рюмки водки...

Вспоминаю рассказ всегда мною любимого Джека Лондона «Потерянное лицо» — о вожде индейцев Макамуке, жившем на юге Аляски (тогда она была еще русской). Он поверил выдумкам захваченного в плен россиянина Сибуенкова о лекарстве невиданной силы и отрубил ему голову, избавив от изощренных, мучительных истязаний, приготовленных для пленника. Обман раскрылся, когда отрубленная голова, вопреки выдумке о ее защищенности «лекарством», отлетела, и вождь в глазах соплеменников «потерял лицо и с ним — свое имя. С тех пор его называли не иначе как вождь «Потерянное лицо».

У китайцев, а также других народов Востока с древних времен сохранилась великая заповедь: «Не потеряй лицо!» В 80-х годах мне довелось в Сингапуре быть свидетелем удивительной истории о сыне, который пошел даже на преступление ради того, чтобы его отец «сохранил лицо», а забота сына об отце —также великая заповедь. Я знал хорошо их обоих.

История вкратце такова. Майкл Нг, сын известного в Сингапуре и во всем том регионе китайского бизнесмена дату Нг (дату — почетный титул) работал в качестве второго (от Сингапура) директора совместной советско-сингапурской пароходной компании, которая весьма успешно обслуживала многочисленные советские торговые суда и рыболовецкие плавбазы, следующие через Малаккский пролив либо останавливающиеся в Сингапуре на ремонт.

Не проходило дня, чтобы в Сингапуре не было таких судов, и, следовательно, компания работала без выходных, а два директора чередовались, чтобы всегда кто-то был на посту и подписывал заявки, накладные, чеки. Работа директоров строилась на полном доверии, вплоть до того, что советский директор оставлял, скажем, на воскресенье своему коллеге пустые бланки чеков со своей подписью, а Майкл, вписывая по необходимости адресат и сумму к оплате, ставил свою подпись (требовались обе подписи), и чек исполнялся.

В один прекрасный день обнаружилось, что на счетах компании недостает нескольких миллионов долларов. Пошли перезвоны с Москвой, прибыла комиссия, у меня, как посла, ежедневно проходили рабочие совещания с участием большого числа лиц.

Выясняется, что Майкл, зарекомендовавший себя годами работы как несомненно честный партнер, в течение последних месяцев пользовался уже подписанными, но незаполненными чеками для того, чтобы «перекидывать» раз за разом крупные суммы со счета компании на посторонние счета.

Возник вопрос, говорить ли с Майклом напрямую, чтобы уличить его, или сразу готовить судебное дело? Выбрали первый путь, и, к нашему удивлению, Майкл немедленно сам сознался в содеянном, все подробно объяснил, и сделал это с чувством явного облегчения.

Он рассказал, что его отец, обладатель капитала в несколько миллионов долларов, увлекся в свои восемьдесят с лишним лет игрой через компьютер на токийской валютной бирже и почти удвоил свой капитал, а затем стал крупно проигрывать, задолжал и мог вот-вот обанкротиться. Над ним даже нависла угроза ареста. Сын посчитал для себя делом чести спасти доброе имя отца, спасти «его лицо». Майкл быстро отправил отца на Тайвань, принял его долги на себя и в силу этих обстоятельств «влез в карман» своей любимой компании. Майкл говорил нам: «Я, как сын, не мог поступить иначе, я потерял бы тогда уважение к самому себе...»

В конечном счете Майкл какую-то сумму возместил, что-то «вдруг» обнаружилось в «заначках» самой пароходной компании, и она осталась «на плаву». Однако несколько голов полетело, досталось и послу — за то, что «не доглядел». Мы злились на Майкла и на нашего простодушного директора с его заранее подписанными чеками без указания адресата и суммы. И все же сын и отец Нг остались у меня в памяти как люди, которые «дорожат лицом».

Я долго верил, что человеческий прогресс — «сам по себе» — предполагает рост цивилизованности и смягчение нравов. Вспоминаю, как в детские годы был не раз свидетелем грубости, жестокости, нечистоплотности людей в прямом и переносном смысле слова. Но меня учили хорошему, и вокруг звучали благие поучения и призывы к хорошему, так что я готов был считать, что новое поколение морально, культурно, интеллектуально выше, лучше предшествующего.

Но постепенно приходило понимание того, что я заблуждаюсь. И сейчас, в конце столетия, я вижу в людях те же грубость, жестокость и нечистоплотность, пусть и изящно прикрытые теперь гигиеническими салфеточками одноразового использования.

Оказавшись в конце века в атмосфере большей свободы, многие россияне стали, к сожалению, проявлять не столько добрые свои начала (их и ранее не слишком ограничивала коммунистическая система) сколько склонности низменные. Расцвели совсем дурные нравы...

Другое мое разочарование куда более конкретное. И касается оно кумиров отечественной культуры, «властителей наших душ».

Не будем обольщаться: лучшие умы и таланты прошлых веков были отнюдь не ангелами. Человек, особенно человек талантливый, не однолик. Сейчас о многих наших классиках мы знаем столь много, вплоть до интимных писем и записок, что можем представить себе их жизнь куда лучше, чем жизнь соседа по лестничной клетке. Но смотрю на сегодняшних кумиров и диву даюсь, как они, теряя чувство меры и приличия, пускаются во все тяжкие. Если кого-то из них зачислят в «классики» (а уже зачисляют), будущие исследователи их творческого пути будут смущены до крайности.

Этот пассаж можно, конечно, проигнорировать, как брюзжание безнадежно отставшего от жизни старика, и при этом заявить, что человечество идет путем прогресса, и Россия теперь также встала на этот светлый путь. Под прогрессом, правда, подразумевается все больше прогресс.научно-технический, который, дескать, «тянет» за собой и все остальное.

Стоп. Здесь поразмыслим. Только сначала еще раз подчеркну, что ни в малейшей степени не претендую на истину в последней инстанции, и мои сентенции — всего лишь итог, размышлений о жизни обычного, но все же немало повидавшего на своем веку и немало лет прожившего человека.

К чему придет человечество, если будет довольствоваться только ролью пристяжного у стимулируемого им же самим научно-технического прогресса? Я готов в качестве ответа пропеть гимн американским футуристическим боевикам, рисующим самыми мрачными красками людей будущего, оказавшихся рабами такого прогресса.

Предлагаю также подумать о том, что представляют собой генераторы этого прогресса, исследователи-генетики или программисты-компьютерщики. Среди них много талантов, есть даже гении, и живут они в своем сияющем, творческом, но зачастую зашоренном мире. Стоит ли доверять им «с закрытыми глазами» свою судьбу? Я встречал ярких молодых людей, которые дни напролет «сидят» в Интернете, а остальное им — «до лампочки», даже близкие, родные люди. Побаиваюсь прогресса из их рук.

Это не разочарование в прогрессе. Это, скорее, настороженность, которую высказывают все чаще и чаще люди разного образа жизни, в том числе и сами ученые. Прогресс не лечит души, у него другие задачи.

Мое самое горькое разочарование при расставании с XX веком нетрудно угадать, оно у всех на устах.

Все, кто приходил во власть в России на протяжении нашего мучительного века, не любил ее народ и лишь помыкал им. Будь то последний российский царь, замкнувшийся в семье и личных тревогах, будь то амбициозные вожди-революционеры, видевшие в народе строительный материал для невиданного эксперимента, будь то лидеры позднего «коммунистического» или «антикоммунистического» разлива.

Жизнь россиян в последнее десятилетие XX века проходила под лозунгами демократии,-свободы слова, свободы личности. Вместо диктатора-вождя или Политбюро «у руля» ныне выстроились сразу «четыре власти» во главе с «сильным президентом». Но,стали новые власти добрее, ближе к простым россиянам? Это вопрос.

Не посягая на авторитет историков и политологов, выскажу свое мнение: бурный XX век российский человек покидает в таком состоянии разочарования, нигилизма, отвращения к властям, какого не было у его соотечественников в начале века. Однако утверждаю, что национальное самосознание россиян, столь долго искажавшееся лживыми лозунгами и посулами, в конце концов выкристаллизуется в общую волю привести страну в порядок. А пока эту нашу власть со всеми ее загогулинами я, будь трезв или пьян, не уважаю, ну, «никак»!

Все же как парадоксален был XX век! За несколько месяцев до его окончания в моих руках оказалась первая страница канадской газеты «Глоуб» за 16 марта 1917 года.

Заголовок: «Царь Николай отрекается. Россия изгоняет прогерманцев». Со ссылкой на Лондон говорится далее: «В Петрограде официально объявлено, что Российский Император отрекся от престола и его младший брат, Великий князь Михаил Александрович провозглашен регентом. Российское правительство, обвиняемое в коррупции и некомпетентности, отстранено от власти. Сообщается, что один из министров, Александр Протопопов, возглавлявший департамент внутренних дел, и бывший премьер Штюрмер убиты, а другие министры и с ними же президент Имперского совета арестованы... Кронштадт и все крупные города России поддержали революцию...»

Далее идет сообщение иностранного редактора газеты «Нью-Йорк Трибюн» Исаака Левина под броским заголовком: «Лучшие русские возглавили восстание. Цитадель мировой реакции сметена». Привожу несколько строк из сообщения: «Затяжная схватка между российской демократией и автократией драматически закончилась полным триумфом первой. Цитадель мировой реакции более не существует. Ее место заняла великая свободная демократия. Со времен Французской революции история не знала такого великого триумфа дела цивилизации и свободы... И лидеры революции — лучшие, талантливейшие сыны России...»

Писано о событиях 17 лет с начала, а не с конца века, а звучит так актуально! 100 лет мы кувыркались в революциях, в «борьбах» с автократией, некомпетентностью, коррупцией... и все — «лучшие сыны», и все «триумфы демократии»...

Качество, качество и еще раз качество

Сама себя раба бьет, что не чисто жнет.

Тяп да ляп — не выйдет корабь.

Как постелешь, так и выспишься.

«Усложнять просто. Упрощать сложно».

Уравнение Майера

Качество — это то, чего особенно недостает России, причем на протяжении веков. Возможно пройдет добрая половина нового столетия, прежде чем россияне стряхнут с себя неряшливость, неаккуратность, невнимание к деталям, «мелочам», которые часто губят даже самое хорошее начинание.

Еще Петр Великий пытался приучить своих подданных к голландскому и немецкому порядку. Екатерина Великая предпринимала новые попытки. И все же в конце XIX века Василий Осипович Ключевский, великий исследователь российской истории, в своих лекциях студентам с горечью говорил, что благородные порывы приобщиться к передовым достижениям цивилизации, даже при энергичных действиях самого государя, быстро уходили в песок, затягивались рутиной.

Ну а что говорить о XX веке, который Россия прожила под лозунгами революций, классовой борьбы, «разрушений до основания, а затем...»? А затем — разрушив и разорив, полвека строили впопыхах, «на коленке» и все больше «своим умом». Строили пролетарский рай в отдельно взятой стране. Да еще торопились догнать и перегнать Америку.

Помню расхожую шутку времен Хрущева: лучше не обгонять американцев, а то неудобно мелькать впереди них голым задом. Так, на заднем борту грузовиков одно время дружно писали: «Не уверен — не обгоняй»; власти злились, но ничего поделать не могли против этого очевидного «правила дорожной безопасности».

О каком качестве могла идти речь при руководящей и вдохновляющей роли ВКП(б) или КПСС? Самым популярным выражением было — «любой ценой». Любой ценой — «сдать пятилетку за четыре года», сдать недостроенный дом не иначе как к Первому Мая, запустить ракету в космос непременно к Великому Празднику Октября.

Разумеется, были и успехи. Отдельные. Иногда. С чисто российской самоиронией мы распевали: «Зато мы делаем ракеты... и в области балета мы впереди планеты всей!»

Совсем недавно в центре Москвы усилиями компании «Тема» с соучередителями возведен крупный деловой центр «Смоленский пассаж», и в нем центральную нишу занял блистательный по российским стандартам универмаг-супермаркет «Калинка Штокман». Что-то особенно приятное в слове «калинка», так и хочется запеть. Мы с женой, разумеется, ходили осматривать новое заведение, зная об этой фирме ранее, и не понаслышке: посещали много лет тому назад магазин «Штокман» в центре Хельсинки.

Смотрим: одежда, обувь, посуда, домашняя утварь, другие предметы обихода, продукты питания — все добротные товары по хорошим европейским стандартам, хотя цены — ой-ой. Быть может выше, чем в Лондоне или Париже. Но добротные, изящные, явно из мира иных стандартов. Мы, россияне, растерянно ходим среди всего этого, и у меня в голове одна мысль: почему не мы делаем такой товар?

В канун 1999 года Государственная Дума обновляющейся демократической Российской Федерации рассматривала в первом чтении проект бюджета страны на последний год уходящего века. Жесткий и тощий бюджет! Катастрофически не хватало денег на выплату зарплаты врачам, учителям; на многие месяцы задерживалась выплата пенсий, пособий детям, инвалидам. Внешний долг страны превысил 17 миллиардов долларов США. Сам бюджет был спроектирован в зависимости от успехов со сбором налогов, если взять в долларовом исчислении, где-то на уровне 20 миллиардов. Кто-то из депутатов Думы горько отмечал: годовой бюджет великой России с ее 150 миллионами жителей сейчас меньше годового бюджета Финляндии, где 5 миллионов человек проживает на территории 338 тысяч километров (в 50 раз меньше российской земли). А если говорить об Америке, то наш бюджет дотягивал лишь до половины годового бюджета американского штата Нью-Йорк.

России повезло — мировые цены на нефть и другие энергоносители выросли, в результате чего в новое столетие она вступила более уверенно. Возросли доходы от экспорта, наметился рост производства в ряде отраслей отечественной экономики, улучшился сбор налогов. Однако новое столетие Россия встретила под грохот взрывов в Чечне. Поползли вверх цифры людских потерь да и расходы на армию и вооружения. Поползли вверх также цены и инфляция.

Со времени обвального финансового и банковского кризиса в России 17 августа 1998 года российский рубль стал почти в пять раз «ничтожнее» могущественного американского доллара. Для экономики любой страны это беда лишь наполовину. Импортные товары и оборудование становятся недоступнее, но зато собственная продукция в долларовом выражении оказывается много дешевле и может идти «на ура» в другие страны. Однако экспортного бума как-то не получилось.

Можно говорить о том, что в США, Западной Европе и некоторых других странах российский экспорт наталкивается на квоты, антидемпинговое законодательство, а то и сговор монополистов. Однако ключевой проблемой, бесспорно, остается низкое качество исполнения пусть даже и неплохого в своей основе товара, произведенного руками россиян. Как тут не вспомнить то, что слышали еще в детстве от своих бабушек и дедушек: сама себя раба бьет, что не чисто жнет.

В России низкий уровень «качества жизни» (а это понятие стало общеупотребительным) напрямую связан со скверным качеством многих российских изделий и российских услуг, помноженном на нежелание что-либо предпринимать, чтобы улучшить положение.

Простой пример: ежеминутно по всей России по милости сантехников с их некачественными изделиями и администраторов со столь же некачественным менталитетом в канализацию текут реки водопроводной воды. На протяжении нескольких десятилетий я слышу и читаю стенания по этому поводу, но все остается по-прежнему. Десятилетиями обсуждается проблема установки терморегуляторов на батареи центрального отопления, но, как и раньше, особенно в периоды оттепели, мы не можем «укротить» эти батареи и открываем настежь окна, чтобы сбросить в атмосферу избытки тепла, на производство которого затрачиваются тонны мазута или угля, все более загрязняющие при сгорании ту самую атмосферу, которой мы дышим.

Вижу несколько причин такого положения. Во-первых, лень и терпимость к неудобствам жизни как результат холопской судьбы основной массы россиян на протяжении столетий. Другое — недостаток достойных образцов и низкая конкуренция в среде производителей и поставщиков товаров. Добавил бы к тому и отсталую организацию власти в стране, которая не способствует прогрессу, внедрению в производство новейших достижений научной и технической мысли, постоянному обновлению всех сторон жизни и, следовательно, созданию того «качества жизни» в стране, за которое не было бы стыдно.

В 90-х годах Россия, кажется, «начала запрягать», чтобы двинуться вперед, но все никак не стронется с места. Продолжаются стенания: как же это мы при такой богатой ресурсами стране, с такой историей и культурой и с таким образованным народом ходим с протянутой рукой и плетемся в хвосте мирового развития... Быть может, нужно еще немного потерпеть и дождаться нового поколения россиян, которых не придется так долго запрягать? А то ведь наш «пофигизм» может спутать ноги любому «коню прогресса».

Как часто глупость правит бал

У человека в его жизни два пика умственного развития: в 4 года и в 17. В 4 он знает все вопросы, в 17 — все ответы.

Не расписывайся в собственной глупости: не для того тебя учили писать.

«Ахиллесовой пятой чаще всего бывает голова». .

Л. Ишанова

«Кто может, делает. Кто не может делать, учит. Кто не может учить, управляет».

Классификация Мэнкина-Мартина

«Когда я был стрелочником, я думал: какой дурак начальник станции. Потом стал начальником станции».

Губернатор Аман Тулеев

Не раз я замечал за собой, что думаю, как говорится, «опосля», это еще у нас называется «быть крепким задним умом». Сколько раз, уже «сморозив» глупость (а слово — не воробей, вылетит — не поймаешь!), я корил себя, продолжал искать более разумное слово или решение и находил их, только «поезд уже ушел». Не понимал, как такое могло случиться, какое затмение на меня нашло. Но проходило время, случившийся конфуз забывался, и — все по новому кругу.

Глупость имеет великую пробивную силу, и порой, когда соберется вместе много глупцов, возникает грандиозная коллективная глупость. А потом уже не помогают никакие оправдания вроде того, что, де, бес попутал. Дело порой доходит даже до конфликтов, войн.

Вспоминается нелестная шутка о нас, россиянах. Задает вопрос бывалый бизнесмен: почему так получается, что японцы, каждый из которых не семи пядей во лбу, собравшись вместе, находят очень умные решения, а русские, все сплошь яркие личности, поработав сообща, «выдают» дурацкие решения?

Прочитал я недавно приведенное кем-то высказывание президента США Франклина Рузвельта: «В политике ничего не происходит случайно. Вы можете быть уверены, что все совершается по заранее разработанному плану». Прочитал и задумался: могу ли я сейчас, в свои 70 с гаком лет поверить в это? Нет, не могу. Более полувека тому назад, когда этот несомненно великий человек был жив и когда я еще бегал в школу в саратовской глуши, мог бы поверить. Но не в моем нынешнем возрасте и не в нынешнее время. У меня сложилось иное мнение о политике, с которой я соприкасался почти пол века — в своей стране и в других странах. Да и не только о политике.

При всех удивительных достижениях человеческого разума и при очевидном прогрессе цивилизации, ежедневно и ежечасно мы становимся свидетелями невероятных, порой чудовищных глупостей, которые совершаются в том числе и просвещенными правителями самых просвещенных стран. А случайности так и сыплются, как из рога изобилия!

Сыплются потому, что мы явно переоцениваем свои познания и свое могущество. Забываем, что мы — всего лишь одна из составляющих жизни на Земле, а Земля — всего лишь одна из «песчинок» вселенной.

Что касается России, то весь XX век для нее был будто роковым, а это шло уже дальше обычной глупости.

Не без колебаний затрагиваю тему государственного руководства моей страной. Хотел бы ошибаться, говоря, что, по моему мнению, на протяжении всего века Россией управляли сильно ущербные личности.

Николай II, не самый яркий из российских царей, был безмерно озабочен проблемой наследника, которая вылилась в трагедию, подчиненность воле жены и злодея Распутина; российский народ и государственные дела затмевались заботами самой царской семьи.

Ленин был одержим идеей мирового революционного пожара и, добравшись в Россию после долгой эмиграции на германские деньги в запломбированном вагоне, преступно захватил в октябре 17-го власть. Он «выплачивал по векселям» кайзеровской Германии и сдавал ей российские земли, бредил мировой революцией, а кончил свой взлет во власть мучительным угасанием от тяжелого недуга.

Сталин, захвативший бразды большевистсвого правления страной, был столь одержим властолюбием, что уже в 20-х годах обследовавший его высокий медицинский авторитет профессор Бехтерев без колебаний поставил диагноз: паранойя. Этот параноик держал страну в железных тисках около 30 лет и также окончил свой путь, не выпуская из рук власть, в мучительных конвульсиях.

Никита Сергеевич Хрущев, будучи физически крепким, тем не менее стал выказывать признаки ущербности уже в начале своего правления, когда кричал американцам «мы вас похороним», «покажем вам кузькину мать», стучал по столу ботинком на пленарном заседании Генеральной Ассамблеи ООН (в скобках замечу, что Генеральный секретарь ООН Даг Хаммаршельд, председательствовавший на памятном заседании, обнаружил позже на фотографиях, что советский лидер барабанил по столу чьим-то чужим ботинком, поскольку в тот момент обе его ноги были обуты), а у себя в стране поносил грязными словами художников и в приказном порядке понуждал село сажать и сеять совсем не то, что приносит урожай...

Хотя бы по этой причине отлучение его от власти Брежневым и другими заговорщиками не вызвало широкого протеста. Сам Л. И. Брежнев, стоявший (а то и лежавший) на верху власти 18 лет, начал демонстрировать свою всевозраставшую ущербность, как еще многие помнят, задолго до своей кончины в 1982 году. Оставаясь у власти до последнего вздоха, он никого не мог ни на что вдохновить и служил ширмой для группки вросших во власть функционеров.

Сменившие его Ю. В. Андропов и К. У. Черненко по определению не могли стать лидерами великой страны. Они не могли открыть новые горизонты и к тому же были столь больны, что умерли по истечении года у власти. Кстати, не верю тем, кто идеализирует Андропова, как якобы не успевшего раскрыться просвещенного лидера.

Одряхлевшее и растерянное Политбюро вручило руль молодому энергичному Горбачеву, как его тогда характеризовали, но ему не удалось удержать штурвал столь большого океанского лайнера, не говоря уже о выборе правильного курса.

Довольно скоро обнаружилась ущербность самоуверенного говорливого лидера нового поколения. Оказалось, что не «по Сеньке шапка». Импровизируя во внутренней и внешней политике, он, не без помощи своего министра иностранных дел Шеварднадзе, серией бездарных поступков сдал позиции державы в мировых делах и при этом подрубил узлы, связывавшие советские республики в единый союз, который затем так драматически развалился. В конце века мир стал свидетелем повтора трагической картины начала столетия — «Гибель Титаника», теперь уже в российском варианте.

Нельзя не причислить к ущербным лидерам и президента Б. Н. Ельцина, с которым опаленная XX веком Россия дошла до нового столетия (и тысячелетия). Его ущербность, помимо болезней, мучивших почти всех властителей страны в уходящем веке, складывалась также из вереницы неадекватных государственных и просто бытовых поступков, которые перечислять не требуется: слишком они свежи в памяти, а верные оценки придут со временем. Благо уже то, что Ельцин все же решился сложить с себя полномочия президента в самый канун 2000 года и, что особенно примечательно, попросил у народа прощения.

Долгое время принято было считать, что политику, государственные дела вершат компетентные люди, которым мы должны верить. И мы верили, причем на протяжении десятков лет, в «гениального вождя Ленина» и в «мудрейшего вождя Сталина». Позже разуверились, хотя время от времени вновь подпадали под чары новых претендентов на роль вождей. И вновь разочаровывались и обнаруживали, что к вершинам власти восходят (а то и сами мы их возносим) не самые лучшие.

А чему тут, собственно, удивляться? Если спокойно рассудить, поистине умных и толковых людей — единицы. И далеко не все из них рвутся в вожди. Основная же масса людей — просто добросовестные, в меру толковые, и лидеры из их числа, если и появляются, то явно не дотягивают до государственных масштабов.

Запомнилось мне интервью в начале 1999 года назначенного на пост министра иностранных дел России Игоря Сергеевича Иванова, когда он в откровенном разговоре сказал несколько слов о себе и своих коллегах по непростой дипломатической службе. Из тех, кто поступает на эту службу, заметил Игорь Сергеевич, процентов 5 — особо талантливые, наверно, есть 10 процентов, у которых таланта совсем мало, а основная масса — это люди со средней подготовкой и средними способностями, к которых министр, явно по скромности, причислил и себя.

Звучит нелицеприятно, даже вызывающе, но умерим эмоции. Мне довелось работать в разных коллективах: подростком — в конструкторском бюро оборонного завода, многие годы — в различных подразделениях министерства и в посольствах, будучи на пенсии — в частных компаниях. Не говорю уже о том, что имел дело с множеством учреждений, причем не только в своей стране. Везде одна картина: при десятках работающих дело держится в лучшем случае на двух — трех. Другие — не то что отлынивают, а просто их вклад в общее дело невелик. Вспоминаю департамент со штатом в полсотни человек, в котором генерировали идеи два-три сотрудника, и высокое начальство, зная это, держало тем не менее департамент на хорошем счету.

Вспомнилась, может быть, не совсем кстати, одна давняя история — о камчатских крабах в красочно оформленных баночках, которыми вскоре после войны, в 1948 году были заставлены полки многих гастрономов Москвы. Говорили, что готовили их для экспорта в Америку, да помешала разразившаяся «холодная война». А простые советские люди не спешили деликатес покупать: денег едва хватало на хлеб, молоко или 100 граммов колбаски. Да и не знали толком ничего о крабах.

Совсем затоварились этими банками, и однажды на коллегии Министерства рыбного хозяйства поставили вопрос ребром: необходимо срочно создать спрос. Дали задание начальнику департамента снабжения, а тот, в свою очередь, созвал весь свой штат и озадачил подчиненных. Пришла смелая идея — организовать в стране рекламу крабам (по тем нормам жизни — с карточками и очередями — идея действительно смелая) и для этого заказать стихи о крабах известному поэту. Решено — сделано, некий весьма известный поэт принял заказ, просил позвонить через неделю, запросил гонорар в несколько тысяч рублей (больше месячного оклада министра)...

Неделю спустя начальник звонит поэту и просит его привезти исполненный заказ, а поэт ему говорит, что без лишних хождений прочтет свой стих прямо по телефону, и зачитал: «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы». «И это все?» — спрашивает озадаченный начальник. «И это все, — отвечает поэт. — Больше не надо, это — реклама!» Начальник поверил ему и не зря, потому что скоро это двустишие забавляло и интриговало многих москвичей, в том числе меня самого, подзадоривая «попробовать». Стало модным покупать баночку крабов в подарок, когда шли в гости...

А начальник все же был расстроен тем, что «заплатил такие деньги всего за две строчки», и однажды, собрав весь свой большой коллектив, начал выговаривать, что, мол, всем платят приличную зарплату, а вот ни один не додумался до этих двух строчек, вставших министерству в такие деньги... Не ручаюсь за достоверность деталей, но случай такой был.

Россияне по уму и по талантам ни в чем не уступают другим народам, и об этом говорит многовековая история. Беда только в том, что на протяжении большей части уходящего века нас пытались превратить в безликую послушную массу. Умных и «слишком грамотных» не любили, им не доверяли, их подозревали, их арестовывали и расстреливали либо ссылали, как «агентов иностранных разведок». Другие, видя такой оборот, пригибали головы и ни во что не лезли.

Помню, в детстве слышал часто ругательное: «гнилой интеллигент», «очкарик», «эй, ты, в шляпе». С первых дней Советской власти профессор, инженер, специалист — все по определению были на подозрении. Известен факт, что Максим Горький как-то пытался внушить Ленину, что интеллигенция — это мозг нации, на что Ильич ответил, что это «не мозг, а говно». Сталинские чистки выкосили на протяжении четверти века миллионы умных, талантливых, энергичных людей. Те, кто схоронился, сами давили свои способности, видя на примерах других, как смертельно опасно «высовываться». Все эти гонения не остались без последствий для поколений, которые тихо дожили до конца столетия.

Россия к концу века недосчитывает, по крайней мере, 80 миллионов своих граждан. Это те, кто пал под пулями и снарядами в Первой мировой и Великой Отечественной войне, да еще в Афгане и Чечне. И также те, кто погиб в братоубийственной гражданской войне, в ленинских продразверстках, сталинских чистках и волнах коллективизации, кто умер от голода в Поволжье, на Урале, на Украине. Пули, чистки и голод выкосили генофонд нации.

Как-то я прочитал о том, что Дмитрий Иванович Менделеев, когда Россия вступала в XX век, предсказал, что к 1980 году ее население должно будет составить 500 миллионов человек. Всемирно известная таблица Менделеева стала образцом блестящего научного прогноза, а вот по части прогноза демографического вышел полный конфуз, но Дмитрий Иванович тут не виноват. Виноваты другие — те, кто ввергли Россию в нищету и убожество...

С этим связана еще одна «расейская» проблема, на которой мы выше уже останавливались. Косил людей и «зеленый змий». Сколько умнейших, талантливейших превращено им в ничтожества. Мне горько говорить об этом, но один очень способный и энергичный представитель рода Бакурских блестяще начинал свой путь в Институте ядерных исследований имени Курчатова, защитил докторскую диссертацию, но даже при героической поддержке жены-врача не мог удержаться от страшных, повторяющихся запоев. В последние годы своей жизни он оказался совсем не у дел. Это был мой двоюродный дядя Женя, которого я одновременно уважал, жалел и презирал, не видя никаких оправданий такому «самосожжению».

Мы вступили в новый век, как всегда, нам неведомый. Будет ли он лучше? Отвечая на этот вопрос, некий лукавый философ сказал: не обещаю, что лучше, но иным он будет несомненно.

Многое мы несем в этот новый век из прошлого вместе со старой мебелью, любимыми книгами и давно приобретенными болезнями. Наше мышление и наши привычки также не остались за порогом отслужившего нам века. Но что-то совсем новое будет обязательно входить в нашу жизнь, как и прежде, не по календарным датам, а вопреки им. Природа самого человека крайне консервативна, и это хорошо. Это наша естественная защита от неестественных дел и явлений и от бездумного реформаторства.

Тревожит, однако, одно явление, которое может стать трагедией для людей: мистификация. Это явление уже дало о себе знать. В конце ушедшего века мы почувствовали силу мистификаций, устроенных для широкой публики корыстными политиками. Вспомним военную акцию США против Ирака «Буря в пустыне», массированные авианалеты сил НАТО на Югославию, «Вторую чеченскую войну», организованную в Москве под выборы в Думу и выборы президента, ажиотаж вокруг вероятности сбоя компьютерных систем перед лицом нулевых показателей в момент перехода человечества в новое столетие.

Мистификации возникают не на пустом месте. Поводы также бывают вполне уважительными. Но то, что происходит в результате — дает простор для манипулирования поведением миллионов людей.

В эти же годы мы стали свидетелями рождения новых технологий — виртуальных изображений! Возникло средство «воссоздания», а точнее, построения событий, которых в действительности не было. И такое средство воздействия не укрыто за семью замками, как ядерное оружие. Это ли не подарок негодяю, который в своих сугубо корыстных интересах, ради достижения власти например, может создать «виртуальную ситуацию», способную породить массовый страх, массовую истерию или массовые беспорядки! А еще набирает рост новая наука — «социальная инженерия» (social engineering), несущая в себе потенциал управления поведением людей, целого общества через телевидение, другие «масс медиа», через «пиаровские технологии» (public relations)...

Новый век уже в первые свои годы может преподнести нам сюрпризы, дай только Бог, чтобы они не оказались катастрофичными.

Запретный плод сладок... А если он теперь не запретный?

«То, что человеку нравится, — либо незаконно, либо аморально, либо от этого толстеют».

Александр Бальмонт

О секрете есть два мнения: либо он не стоит того, чтобы о нем молчать, либо он слишком хорош, чтобы о нем молчать.

Вам не надо стараться избегать соблазнов после шестидесяти: в это время они сами начинают избегать Вас.

Когда человек становится слишком стар, чтобы подавать дурной пример, он начинает давать добрые советы.

Большая часть века прошла для России под знаком запретов. Достаточно того, что советская система исключала любое инакомыслие. «Вольные разговорчики» можно было вести только на кухне или на пустынной улице, и лучше вполголоса. Люди старались зачеркнуть свое прошлое, боясь преследования за «непролетарское происхождение», отрекались от родителей, сжигали фотографии, документы...

Я до сих пор знаю очень мало о своих родителях и прародителях. Только в последние годы своей жизни мама рассказала, как ее отец, потомственный кузнец, попал под волну раскулачивания. Сохранилось всего несколько фотографий моего деда Петра Ивановича, деда по материнской линии, и одна, особенно ценная для меня, групповая фотография с прадедом Иваном и прабабушкой. Но ни одной фотографии деда и бабки по отцовской линии у меня нет.

Регламентировалось все: туда нельзя ехать или идти, то нельзя читать, а то нельзя носить. Хорошо помню, как партия поручала комсомольцам бороться с «пережитками капитализма», «космополитизмом», «упадническим влиянием Запала», «вещизмом» и обязывала «прорабатывать» либо парня в брюках клеш, либо девушку в брючном костюме. Прорабатывали также за «аморалку», особо если жена написала жалобу на мужа в партком. Главным было правило: не высовываться.

При всех этих строгостях (хотя, скажем прямо, существовали они не для всех: в свое время мало кто знал и о ночных застольях на даче Сталина, и об охотах главного чекиста Берия на красивых женщин, однако постепенно тайное становилось явным) «обычный советский человек», как тогда говорилось, в буквальном смысле слова «балдел», когда получал надень, на час, на пять минут доступ к «запретному плоду». Можно припомнить много комичных и трагикомичных историй в этой связи. Над кем будем смеяться? Нац самими собой! И все же опишу несколько запомнившихся эпизодов.

Прибыла в 1956 году в Англию первая после войны делегация Верховного Совета СССР во главе с секретарем ЦК и членом Президиума ЦК КПСС Екатериной Алексеевной Фурцевой. Советское посольство, естественно, было мобилизовано на то, чтобы оказывать максимальное внимание делегации. Наряду с официальными мероприятиями, расписанными руководством британского парламента, в программе визита были пустоты, которые заполнялись по желанию делегации. Одну пустоту заполнили непременным посещением могилы Карла Маркса на Хайгейтском кладбище. Осталась еще одна. Делегация выразила желание посмотреть в кинозале посольства вечерком какой-нибудь «упаднический» западный фильм (этот распространенный тогда в советском жаргоне эпитет чаще всего подразумевал то, что еще называют «клубничкой»). Желание делегации, энергично поддержанное ее главой, — закон, а следовательно, такой фильм был найден и привезен в посольство.

Сидим вечером в кинозале вместе со всей делегацией. Рядом с Екатериной Алексеевной — молодой дипломат-переводчик, который старается переводить ей все диалоги, да так, чтобы и члены делегации слышали. Сюжет фильма (не слишком замысловатый) круто разворачивается в интимную сторону, переводчик должным образом и уже с пафосом произносит громким шепотом: «Вот он ее обнимает, а теперь...» Глава делегации, она же секретарь ЦК, обрывает его: «Сама вижу, что обнимает! Дальше — помолчи!» Дальнейшее мы смотрели без перевода.

Помню первый приезд в Лондон в 50-е годы молодого Ростроповича. Гастроли ему устроил также молодой тогда предприимчивый лондонский импресарио Виктор Хоххаузер, который участвовал в организации англо-советских культурных обменов на протяжении многих лет. Гастроли прошли с большим успехом, и с них стала нарастать мировая слава Ростроповича как выдающегося виолончелиста. Кроме того, камерное его выступление, на котором присутствовало много знатных британцев, было организовано в резиденции советского посла Я. А. Малика. Хорошо помню волнение Славы (тогда мы называли его так) и его бурную радость и милое смущение после бурных аплодисментов.

Но это, так сказать, предисловие.

Ближе к концу гастролей, за которые причитались приличные деньги, Ростропович стал интересоваться возможностью купить и вывезти в СССР автомобиль, что сразу насторожило штатного секретаря парткома посольства, который стал обсуждать эту тему с послом и некоторыми другими сотрудниками.

Здесь замечу, что штат посольства состоял, как было положено, только из членов партии, и в качестве надсмотрщика над ними в посольство командировали на должность советника или первого секретаря кадровика из аппарата ЦК КПСС на Старой площади. Ни о каких выборах секретаря парткома на месте не могло быть и речи.

Итак, наш цековский секретарь рассуждал: «Зачем это нормальному советскому человеку заграничный автомобиль! Ему что, не подходит добротная советская «Победа»? И «Москвич» уже есть в продаже!»

Я работал тогда помощником посла, и до меня доходили только обрывки разговоров на эту тему. Помню, что Ростропович был озадачен и расстроен вопросами, которые ему задавали. Присутствовал еще неприятный подтекст: уж не сговорился ли он с Хоххаузером, чтобы не весь гонорар перевести, «как положено», на счет Министерства культуры СССР?

Ростропович, волнуясь, объяснял, что его виолончель никак не проходит в двери «Победы» или «Москвича», он уже пробовал делать это, в метро с виолончелью также проблема, а на репетиции и концерты необходимо ездить ежедневно.

Посол Малик был сложный продукт сталинской эпохи, в нем непредсказуемо сочетались осторожность со смелостью и даже некоторым вызовом. К тому же, я знаю, уж он-то видел перед собой не «нормального советского человека», а яркий талант. Одни восторги англичан чего стоили! Он проигнорировал рассуждения «посланца Старой площади», и проблема была снята.

Когда Лондон в конце 50-х годов посетили с первыми гастролями балетный коллектив Большого театра с Галиной Улановой, затем мощная труппа МХАТа с Аллой Тарасовой и «букетом» блистательных мхатовских «стариков», ансамбль Игоря Моисеева, в Советском посольстве в Лондоне уже не стало слышно «псковских» рассуждений о смысле жизни. Справедливости ради, нужно сказать, что и сам «папа Красов» (так мы звали партийного секретаря за глаза) пообмяк и успокоился. Но все же продолжал строго следить, как бы кто-нибудь из нас не вышел за рамки, привлеченный злачными местами ночного Лондона.

Нужно сказать, что в те годы марксистско-ленинское воспитание носило тотальный характер, тем более среди тех, кому «партия доверила работу за рубежом, где советский человек изо дня вдень подвергается разлагающему влиянию буржуазного общества». Еженедельно все сотрудники посольства собирались на просмотр советских фильмов (далеко не всегда новых), которому каждый раз предшествовала лекция на темы, касавшиеся международного положения СССР, решений партии и правительства, а то и происков буржуазной пропаганды. Проводились также встречи с членами делегаций, приезжавших из Москвы. Кроме того, ежемесячно сотрудников собирали на партийные и комсомольские собрания и на семинары по изучению трудов классиков марксизма-ленинизма, да еще требовали конспектировать дома эти труды. В выходные дни — коллективные экскурсии. Было все серьезно и основательно, чтобы для «блажи», тем более втихую от коллектива, не оставалось ни времени, ни места.

Для советских делегаций, приезжавших в Англию, был также разработан план коллективных посещений исторических мест и различных достопримечательностей, включая знаменитый музей восковых фигур мадам Тюссо. Особое место в этом плане занимала экскурсия «по ленинским местам в Лондоне», к которой я имел прямое отношение, поскольку, как молодой любознательный дипломат с фотоаппаратом, оказывался почти всегда зачинщиком воскресных культпоходов.

Упомянутый «папа Красов» без большого труда смог тогда направить мою энергию на то, чтобы исследовать и запечатлеть в фотографиях все возможные места, связанные с пребыванием в Лондоне Карла Маркса и В. И. Ленина и с тремя съездами РСДРП, проходившими, как известно, также в Лондоне.

Мне было интересно самостоятельно бродить по городу, разыскивать документы и даже интервьюировать людей, которые могли знать и помнить события более чем полувековой давности. В этом мне помогали английские социал-демократы и коммунисты-ветераны, прежде всего А. Ф. Ротштейн, Эрик и Зельда Коутс, А. М. Барр.

Так, Зельда Коутс поведала мне, что совсем юной девушкой приводила Ленина и Крупскую в Гайд-парк в «ораторский уголок», а несколькими годами позже присутствовала на заседаниях V съезда РСДРП, проходившего в небольшой реформистской церквушке «Брадерхуд черч» на юго-западной окраине Лондона, и наблюдала, сидя в числе гостей на хорах, ожесточенные и явно бранные споры Ленина с меньшевиками. Видела она также, как выступал, элегантно жестикулируя, Г. В. Плеханов. От милейшей дамы Анны Максимовны Барр я узнал, что Ленин в сопровождении Надежды Константиновны однажды приходил к ее отцу — эмигранту из России, и ее, маленькую девочку, брал на руки.

Обследовал я также сквер Холфорд, где в одном из домов Ленин и Крупская прожили год — с апреля 1902-го до мая 1903-го (этот дом пострадал во время фашистских бомбежек и был снесен), а также «Маркс хаус» на Клеркенвел-грин, в котором Ленин редактировал «Искру», дома в Сохо и около Мейтланд-парк, где долгое время проживал с семьей Карл Маркс, и много других мест.

В 1956 году я оказался свидетелем того, как по инициативе английских коммунистов на Хайгейтском кладбище могила Маркса была перенесена на более видное место и увенчана массивным монументом с бронзовым бюстом, выполненным видным скульптором Лоуренсом Брэдшоу, входившим в число друзей Советского Союза. С того времени особенно частыми и «ритуальными» стали посещения могилы «творца научного коммунизма» всеми советскими делегациями и делегатами.

За несколько лет я стал почти профессиональным экскурсоводом для своих коллег и для различных делегаций. Впоследствии (в 1960 году) даже опубликовал в Госполитиздате иллюстрированную брошюрку «По ленинским местам в Лондоне».

Не хотел бы, чтобы у читателей создалось впечатление, будто ритуалы поклонения вождям были тогда принудительными, фальшивыми или лицемерными. Хотя после XX съезда партии, состоявшегося в 1956 году, многим открылась правда о сталинском терроре, приверженность коммунистическим идеалам была еще сильна, особенно среди тех, кто не был прямо затронут этим террором и в силу мощной партийной пропаганды искренне верил в правильность учения Маркса и Ленина. К тому же это были годы хрущевской оттепели, сопровождавшиеся успехами СССР в космосе, которые впечатляли и Запад.

Запомнил случай, когда в начале октября 1957 года, вскоре после запуска в космос первого советского искусственного спутника Земли, я был с очередной делегацией у могилы Маркса и обнаружил перед памятником букетик цветов с запиской, которую с интересом прочитал. На листке, вырванном из ученической тетради какой-то англичанин написал: «Я согласен с Вами, Карл, у Вас непоколебимая позиция. Мы пришли сюда не для того, чтобы плакать, а чтобы радоваться, ибо Ваше учение дает нам силы не только изменить мир, но и изменить космос». Вот так...

Уже иная картина была в конце 70-х годов. Поток деловых визитов и культурных обменов многократно возрос. Лондон нравился всем, и в том числе высоким партийным и государственным чиновникам, которые находили любые поводы, чтобы организовать себе такую поездку. Порой даже бывало трудно понять, с чем и зачем приехал какой-нибудь чин.

В этом смысле особенно отличались бывалые сотрудники аппарата ЦК на Старой площади, частенько наведывавшиеся в Лондон в составе разных делегаций, а то и просто так, «для изучения обстановки». Причем приватный показ игривого фильма в кинозале посольства устраивал далеко не всех. Тогда огонь на себя приходилось вызывать прикомандированному к посольству цековскому секретарю, тому самому, который нас, обычных советских дипломатов, предостерегал от посещений сомнительных мест. Он потихоньку договаривался с работающим в Лондоне директором того или иного внешнеторгового объединения, имевшим резерв на представительские расходы, и тесной компанией они отправлялись в какой-нибудь ночной ресторан или клуб знаменитого квартала Сохо.

К началу 80-х годов «маразм еще более окреп». Работая тогда в центральном аппарате МИДа СССР, я попал в группу важных чиновников во главе с членом ЦК КПСС, направленную в Англию через ССОД (Советский союз обществ дружбы), естественно, для «укрепления дружбы с британской общественностью».

Случилось так, что в Лондон мы прибыли как раз на следующий день после того, как в районе Камчатки был сбит южнокорейский пассажирский самолет. Делегацию, тем более что возглавлял ее член ЦК и видный советский общественный деятель, осаждали журналисты, причем на каждом шагу. А что можно было сказать помимо того, что объявили в Москве через агентство ТАСС? У посольства также не было никакой дополнительной информации. Делегацию поспешили переправить в Эдинбург, где ее «уединили» в кругу активистов Общества «Шотландия — СССР».

Устроен был чинный обед с участием местных общественных деятелей и их дам. При шотландском гостеприимстве обед длился долго и с многими тостами. И вот в конце обеда пробирается ко мне взволнованная руководительница общества и спрашивает: «Что делать, Владимир? Ваш шеф пьет все подчистую. Ему перестали подливать, так он схватил недопитый бокал сидящей рядом с ним дамы. Она в шоке и в слезах!»

С помощью нескольких членов делегации шеф был «локализован», хотя долго недоумевал, что плохого он сделал. Наутро он вполне искренне оправдывался: «Все мучают меня с этим самолетом... а что говорить?»

«Укрепив дружбу» в Шотландии, делегация в тоскливых чувствах возвратилась в Лондон и там по просьбе главы делегации советский посол, очень жизнерадостный человек, лично сводил делегацию в Сохо на некое живое сексуальное представление, которого я раньше и представить себе не мог. Во всяком случае для меня, проработавшего в посольстве в Лондоне в целом более 10 лет, это был единственный и уникальный поход в «злачное место».

Язвительный читатель может усомниться: «Что, неужели никогда не интересовался?» Не в этом дело, но если бы слишком интересовался, то не продержался бы 10 лет на своей работе, поскольку знал коллег, что «погорели» на «этом».

Вспоминается Канада. В 1967 году в Монреаль на Всемирную выставку прилетала большая делегация советских деятелей культуры во главе с Фурцевой. Делегация заполнила целый самолет ИЛ-18, и на борту в этом длительном рейсе было явно весело. Екатерину Алексеевну, когда она в Монреале спускалась по трапу, аккуратно поддерживали с двух сторон. Ну, укачало! Хотя позже слышали, как она жаловалась: «Этот черт, Славка, все коньяком меня!» (явно имелся в виду Ростропович, входивший вместе с Галиной Вишневской в состав делегации).

Так или иначе, а Фурцевой, как министру культуры, партийно-государственной даме, нужно было сразу «держать ответ» перед толпой журналистов, что она и сделала в аэропорту, после того как подышала несколько минут свежим воздухом на летном поле. Я не был на этой пресс-конференции, но разговаривал сразу после нее с хорошо знакомым монреальским журналистом из русских эмигрантов, прекрасно говорившим по-русски, который был явно впечатлен высказываниями Екатерины Алексеевны. По его словам, на вопросы она отвечала метко и по существу, порой даже весьма изящно.

По правде говоря, тогда и не поднимались острые темы. Тот же мой знакомый не стал этого делать во время пресс-конференции, но после ее окончания улучил момент и приватно поинтересовался, естественно, на русском языке: «Мадам Фурцева, скажите, пожалуйста, почему мы давно не слышали «армянское радио»? И вообще интересно знать, кто это там у вас сидит и пишет для него». — «Вы знаете, как она ответила? — говорил он мне потом с восторгом. — Она ответила одной фразой: «Кто пишет, тот сидит».

Екатерина Алексеевна была, безусловно, неординарной женщиной! А что касается «армянского радио», то для тех, кто не сталкивался с этим явлением, как теперь говорят, «застойного времени», поясню, что со слов «армянское радио спросили...» начинались очень смешные анекдоты с антисоветским подтекстом, которые гуляли по всему огромному Советскому Союзу, и могучая партия ничего не могла поделать с этим «безобразием».

Случилась затем перестройка, и возник у нас какой-то новый, малопонятный капитализм.

Вспомнилась, кстати или некстати, «шуточка», которой мы однажды баловались еще в сталинскую эпоху, будучи студентами МГИМО, на семинаре по марксизму-ленинизму (эти семинары были очень серьезными, по ним определялась наша «политическая зрелость»). Дискутировали тогда, цитируя и сопоставляя высказывания классиков, на тему развития человеческого общества от первобытного — к феодально-рабовладельческому, затем — к капитализму, после которого должно следовать коммунистическое общество через первую свою фазу — социализм. Обсуждали черты построенного в СССР социализма, и кто-то тихонько бросил реплику в том смысле, что капитализма-то у нас толком и не было, вот мы на феодализме построили социализм и пойдем теперь к капитализму.

Поверьте мне на слово, что подобная «шуточка» в те времена да в элитарном институте могла дорого стоить. Но доцент как-то ничего «не заметил», а мы, осмелев, не раз потом подтрунивали над нашим «теоретиком», задавая ему вполголоса ехидный вопрос: «Значит, социализм является всего лишь фазой перехода от феодализма к капитализму?» — на что он только загадочно улыбался. Ныне уже всем очевидно, что наш доцент был провидцем. Угадал будущее страны на полвека вперед и может быть выдвинут кандидатом на Нобелевскую премию!

Продолжаю размышлять и прихожу к мысли, что всю вторую половину XX века россияне прожили под верховодством тех, кто сформировался в суровые годы войны и послевоенной реконструкции. Это поколение, к которому отношу и себя, не скоро выбралось из коммунальных квартир и бесконечных очередей, а выбравшись немного, пожелало себе и особенно своим детям побольше радостей, которые со временем переливались во все более разнообразные удовольствия. С приспусканием «железного занавеса», а затем и сломом его открылось столько соблазнов, ранее не виданных и не изведанных, что не всякая душа устоит.

Вначале, как рассказано выше, «позволяли себе» только самые большие начальники, затем те, что пониже и еще пониже, ну, а когда «перестройка» переросла в обвал — попробовать захотелось всем. Долой запретные плоды! Дух предпринимательства, признанный и узаконенный, заслонил духовные ценности... Сколь долго так будет продолжаться, трудно представить...

На протяжении многих лет получалось так, что, ощущая нашу оторванность и отставание от западной цивилизации, мы торопились по возможности «догонять», но делали все с перехлестом: если шить, «как на Западе», брюки-клеш, то — «много ширше», если устраивать рок-концерт, то громче. Загадочная русская душа!

Но, слава Богу, подрастает новое поколение, которому уже неведома закрытость границ в прямом и переносном смысле. Если нет средств на туристическую поездку в дальний край, его можно посетить через Интернет. А заодно узнать, какие брюки нынче в моде, да и купить их сразу, опять же через Интернет.

Жизнь России конца века - сплошь праздники

Без труда не вытащишь и рыбку из пруда.

Делу время — потехе час.

Чтобы убить час-другой, всегда найдется время.

«Свои ошибки мы обычно отмечаем государственными праздниками».

В. Кислик

«Мы богатая страна бедных людей. Мы вообще — страна парадоксов».

В. Путин, Кремль, Москва

Меня легко поймет тот, кто пережил пик зимнего сезона в России с 1998 на 1999 год. Впрочем, не всякий уразумеет, о чем идет речь.

А речь идет о том, сколько праздников отмечали и сколько гуляли на Руси (весело или невесело) эдак с 19 декабря 1998 года аж до 20 января 1999 года. Все подряд праздники, да какие!

Россия сидела в глубоком экономическом кризисе и в долгах, как в шелках, особенно после обвала финансового рынка и большинства банков 17 августа 1999 года. Ну так что? Россия теперь — демократическая страна, побратавшаяся с западным миром, и она должна уважить Рождество с Санта-Клаусом, а значит, прогулять весь конец декабря, хотя бы в знак солидарности с редкими иностранными инвесторами и спонсорами.

А тут и Новый год, главнейший и любимейший праздник россиян со своим, русским Дедом-Морозом и Снегурочкой. С приращенным «уикендом» праздник длился четыре дня.

За Новым годом поспевает святой православный праздник Рождества Христова 7 января, вновь с «уикендом».

Далее — старый русский Новый год (по Юлианскому календарю) с 13 на 14-е. Пусть официально и не выходной, но грех не уважить старину, о которой нынче все вдруг стали вспоминать.

Но и после этого рано расслабляться: 19 января Крещение...

Может, бывалым русским все это нипочем, но непонятливые иностранцы, всякие там инвесторы, были в панике той зимой.

Не хочу быть голословным и процитирую издающуюся в Москве специально для этих непонятливых иностранцев газету на английском языке «The Moscow Times», которая 11 января 1999 года выразила наболевшее в редакционной статье (перевод с английского):

«Это было ужасно трудное время. Личные сбережения опустошены. Люди обессилены навязанным бездействием в результате отсутствия работы. И будет еще хуже, прежде, чем станет лучше.

Мы, разумеется, говорим о праздниках. Случайный наблюдатель может подумать, что они наконец закончились в понедельник. Но при близком рассмотрении обнаруживается леденящая правда, что нужно пережить еще один праздник — так называемый старый Новый год, в четверг 14 января.

Ну а там остается всего 53 дня до 8 марта, Международного женского дня».

При всем том, недоумевала газета, не было попыток «сверху» покончить с таким чудовищным положением: «Сколько же должны были россияне мучаться переполненными животами, похмельной головной болью и раздражающей компанией родственников?»

Что добавить к сказанному? Разве только то, что миллионы российских тружеников все эти праздничные, вернее, праздные дни вовсе не мучались от переедания, поскольку сидели без зарплаты, которую не платили им много месяцев подряд. Некоторые бастовали. В дни того зимнего праздничного марафона Центральное российское телевидение показывало в общем небедный, индустриальный город Воронеж, по улицам которого шли демонстранты — учителя школ, не получавшие зарплату седьмой месяц ввиду того, что местные власти не способны собрать налоги с застывших без заказов местных производств. Учителя несли транспарант: «Сегодня — страна нищих учителей, завтра — страна дураков».

Праздничный «загул» повторился и при встрече с 2000 годом. Благо бюджетникам выплатили зарплату и производство местами оживилось. Тут бы и взяться поскорее за работу. Но нет — гуляли так же «до упора».

А вот в Америке, например, трудиться начинают с раннего утра и столько, сколько в России, не бездельничают. Не раз бывал свидетелем того, как «час пик» с гигантскими потоками на автострадах Техаса или Калифорнии возникает уже в 5 — 6 часов утра. Американец не позволит себе трепаться с коллегой или по телефону в рабочее время. Он даже не помыслит сбегать в рабочее время в магазин за покупкой и только в исключительном случае отлучится с работы к врачу. Отсюда и знаменитое: «время — деньги». А нас все больше греет другое: «утром — деньги, вечером — стулья».

Продолжающиеся на Руси загульные праздники «достали» не одного меня. Приведу выдержку из письма жителя Камчатки Алексея Цюрупы, опубликованного в январе 2000 года в «Известиях»:

«...Почти без праздников (всего 13 дней в году) работает богатая Америка. Исторически совсем недавно в США возникла практика ежегодных отпусков — по две недели на человека... А у нас? Череда бесконечных праздников, дурацкие компенсации за совпадение с общевыходными днями, не по зернышку — мешками крадут наше будущее... И каждый год, с конца декабря до середины января, по полмесяца уходит на сдвоенный набор праздников. Наличие у нас двух календарей, двух «стилей» — это беда! Я бы даже сказал — диверсия! <... > Мое предложение: обратиться к патриарху Московскому и всея Руси Алексию II с просьбой подумать: не пора ли помочь соотечественникам делом — перейти на принятый почти во всем христианском мире григорианский календарь?..»

Вот он глас народа — аж с далекой и совсем забытой Москвой Камчатки!

Доброта и правота

Мир не без добрых людей.

Наперед не узнаешь, где найдешь, где потеряешь.

Не иши правды в других, коли ее в тебе нет.

«Неужели правда состоит в том, что нам постоянно лгут?»

В. Колечицкий

«В России три беды: дураки, дороги и дураки, указывающие, какой дорогой идти».

Б. Крутиер

Если выбирать между правотой и добротой, то что выбрать? Сколько жертв нужно принести на алтарь правды? И чьей правды? Есть ли правда, бесспорная для всех?

Об этом издавна размышляли многие светлые головы, великие русские классики писали о барской правде, о крестьянской правде, о мужицкой доле, о женской доле... Одной правды для всех никак не получалось.

Эта тема оставалась актуальной и в XX веке. Но отношение к ней изменилось — большую часть столетия россиян приучали видеть правду только в том, что написано в газете «Правда», а все прочее, мол, от лукавого, вернее — от «империалистов» либо от «внутренних врагов».

Даже расставшись с «основами марксизма-ленинизма», многие россияне остаются морально «закодированными». Они готовы поддерживать политиков, ставящих свою идею (а точнее, свои интересы!) выше интересов людей, и даже политиков, действующих по принципу «чем хуже, тем лучше», и не замечают или не хотят замечать, что двигает этими политиками либо раздутое самомнение, либо желание любым способом прорваться к власти и там «порулить».

Я только прикоснулся к этой больной теме. Над ней стоит поразмышлять сообща. Полагаю, что ответы нужно искать в библейских заветах, которые отнюдь не устарели.

Данная проблема не миновала и процветающую Америку, которая в последние годы века маялась тем, что президент Клинтон был поставлен под угрозу импичмента Конгрессом США по обвинениям в клятвопреступлении и препятствовании исполнению законов.

Употребляю здесь слово «маялась», поскольку успешный и удачливый президент неоднократно получал поддержку основной массы американцев, которым в то же время было за что упрекнуть лидера страны и гаранта законности, действия которого, мягко говоря, не укладывались в строгие рамки закона, не говоря уже о нормах морали. В итоге американцы пожертвовали правотой. Но приведет ли к добру такая доброта?

У нас на Руси правду будут искать еще долго. Может быть, всегда. Народная доверчивость и доброта по отношению к велеречивым, но ненадежным политикам в очередной раз приводят к очередному обману.

Однако остается надежда на поколение россиян XXI века и на ветры подлинных перемен, которые будут изгонять из властных структур тех, кому власть — «всего лишь одна сласть».

В новом веке Россия уже не будет отгорожена от окружающего мира. Хотя бы по той причине, что информацию ныне уже не остановить никакими границами. Глобальной, подобно Интернету, становится гласность, и она позволяет выносить на обозрение, а то и на суд всего мирового сообщества любое неправое дело. Гласность все более проникает в ранее закрытые государства, размывая тоталитарные и им подобные «фундаменталистские» режимы. Видимо, именно это является главной причиной возросшей агрессивности «фундаменталистов», которые, как, например, в Афганистане, пытаются отрезать население от всех не контролируемых ими источников информации, от любого внешнего влияния. При этом они постоянно говорят и о правоте своей,и о доброте.

Пройдет еще много лет борьбы и за правоту, и за доброту. Беспокоит только, сколько людей поляжет «в борьбе за это». Вспоминаю горькую шутку из моего XX века, когда «КПСС противостояла мировому империализму и вела борьбу за мир во всем мире» и когда острословы успокаивали нас: «Нет, войны не будет, но будет такая борьба за мир, что не останется камня на камне».

Делиться - не делиться?

Как аукнется, так и откликнется.

Сосед спать не дает: хорошо живет.

«Счастлив не тот, у кого денег много, а тот, кому хватает».

Слышал от Михаила Задорнова

Трудный вопрос.

В наше-время древний завет делиться с ближним уже как-то потерял связь со Священным писанием. Его произносят истово и в президентских покоях Кремля, и на воровском общаке в Солнцеве или в Тамбове. Боюсь, он совсем потерял прежний смысл.

Святое Евангелие от Матфея поведало нам:

«Глава 14...

16. Но Иисус сказал им: не нужно им идти; выдайте им есть.

17. Они же говорят Ему: у нас здесь только пять хлебов и две рыбы.

18. Он сказал: принесите их Мне сюда.

19. И велел народу возлечь на траву и, взяв пять хлебов и две рыбы, воззрел на небо, благословил и преломив дал хлебы ученикам, а ученики — народу.

20. И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков двенадцать коробов полных;

21. А евших было около пяти тысяч человек, кроме женщин и детей».

В наступившем веке задача «делиться» самой жизнью поставлена перед всем человечеством.

Как никогда ранее, разительным стал контраст между богатым «Севером» и бедным, а то и вконец нищим «Югом». Контраст по уровню жизни, по достатку усугубляется также тем, что «Север» многократно больше, чем «Юг», забирает и потребляет из того, что по логике жизни предназначено для всех обитателей планеты. Северяне при этом непомерно отравляют общую на всех земную атмосферу, губят ее химикатами, наращивают «парниковый эффект», который ведет к подрыву сложившегося за миллионы лет климата и всей окружающей человека среды...

В новом веке, как мне кажется, сама жизнь заставляет по-новому оценивать земные блага. Бессмысленно делить их при помощи новой мировой войны. Сегодня это будет подобно попытке победить в кулачном бою на тонком льду: все провалятся и утонут.

Сегодня вопрос стоит не просто: делиться или не делиться (с этим уже все ясно). Речь должна идти не только о том, как и чем помочь тем, кто в этом нуждается, но и о том, как разумно умерить свои запросы. Запросы, которые идут во вред общепланетарному благополучию, сокращают «шагреневую кожу» жизни на земле.

Доклад ООН по проблемам народонаселения, опубликованный в начале 2000 года, сформулировал также актуальную для нового века проблему: неуклонное старение населения наиболее развитых стран «Севера», вызванное снижением рождаемости. Следствием этого стало неблагоприятное соотношение трудоспособных граждан и иждивенцев. Авторы доклада предсказывают, что все экономические державы мира в ближайшие 50 лет испытают хронический дефицит рабочих рук, а следовательно, им потребуются работники со стороны. Импорт рабочей силы, особенно специалистов, станет массовым явлением.

В докладе даны даже некоторые прикидки, сколько временных постояльцев потребуется импортировать: Италии — более 2 миллионов в год, а Японии — чуть ли не 10 миллионов.

Многие высокоразвитые страны уже давно озаботились этой проблемой. Англия много лет дозированно принимает выходцев из бывших своих владений. Германия не одно десятилетие пользуется рабочими руками непритязательных турецких «гастарбайтеров», многие из которых не захотели уезжать и образовали внушительную турецкую общину в самой Германии. Более миллиона работников и специалистов Германия получила в конце ушедшего века из России. И уже нечего говорить о Соединенных Штатах, которые выросли и продолжают крепнуть во многом за счет динамичных и непритязательных иммигрантов. Там их могут облагодетельствовать «зеленой картой», легализующей проживание и работу в стране, и тем самым «держат на коротком поводке».

Рекрутство работников со стороны становится все более избирательным. Канцлер Германии Шредер в 2000 году утвердил программу, согласно которой в страну приглашаются 20 тысяч иностранных специалистов в области компьютерных технологий. Грамотным компьютерщикам обещают работу сроком.до пяти лет.

Россия, очевидно, не менее других развитых стран «Севера» нуждается в притоке работящих и «плодоносящих» людей. Страна с каждым годом становится все «старее», «пенсионнее» и «бесплоднее». И в то же время она отмахивается от своих же русских соплеменников, вытесняемых националистами из бывших советских республиках. Ничем не хочет делиться.

Вернемся к мудрости Библии и скажем себе, что нам завешано учиться, как разделить пять хлебов и две рыбы и при этом всех накормить. И главное не в том, чтобы было много, а чтобы хватало.

Как важно быть не слишком серьезным

Чувство юмора — это то, что заставляет вас смеяться над чем-то, что произошло с кем-то другим, и что привело бы вас в бешенство, если бы это случилось с вами.

Выдержка — это способность с наслаждением слушать, как Вам рассказывают Вашу любимую шутку.

Когда человек забывается, он делает такое, что не забывается другими.

«Юмор бывает блестящим и матовым. Последний доходчивее».

И. Шевелев

Многие, тем более те, кто изучал английский язык и литературу, не могут не вспомнить милую пьесу Оскара Уайлда «Как важно быть серьезным» (The Importance of Being Earnest). Эта, по определению самого автора, «тривиальная история для серьезных людей» прежде всего забавляет, ну и, конечно, чему-то учит.

Очень люблю английский юмор и ценю английское чувство юмора. Англичане знают в этом толк — один Бернард Шоу чего стоит! Именно ему принадлежит великолепное высказывание: «Тот, кто может, — делает. Тот, кто не может, — учит». А вот из народного английского юмора: двое англичан убивают время на вокзале в ожидании поезда и поглядывают на висящие в разных концах зала часы. Один в раздумье говорит другому: «Двое часов в одном месте, и они показывают разное время. Где здесь логика?!» Второй, также подумав, отвечает: «А где логика в том, чтобы в одном месте иметь двое часов, которые показывают одно и то же время?!»

Пафос этой небольшой главы заключается в том, чтобы, в пику английскому классику, призвать вас, дорогие читатели, не всегда быть слишком серьезными. Я понял, как это важно — при любых обстоятельствах сохранять чувство юмора — уже на склоне лет, после того, как повидал немало ситуаций, когда, казалось бы, «блестящая» и выверенная до мелочей акция заканчивалась пшиком, а то и «блестящим» провалом.

Вспомните, как «блестяще» провалились американцы со своим десантом в заливе Кочинос, а Советы — с установкой своих ракет на Кубе назло американцам.

Вспомните грандиозные постановления многочисленных съездов КПСС — сегодня над ними хочется смеяться, а тогда?..

В нашей повседневной жизни тоже постоянно случаются курьезы. Так что, готовясь совершить серьезный поступок, мы просто обязаны помнить, что «ее благородие, госпожа удача» может именно в этот раз не захотеть нам улыбнуться.

Мой рецепт самосохранения таков: затевая что-либо важное и даже не очень важное, будьте всегда готовы к тому, что у вас может ничего не получиться. И если так и произойдет, присыпьте свои раны пригоршней оптимизма и щепоткой юмора. Тогда гарантирую, что вы сможете выйти сухим из воды и не растерять уверенности в себе.

Надеюсь, что будет кстати рассказать здесь о широко известном канадском писателе Фарли Моуэте, которого я вспоминаю с сердечной теплотой по многим нашим встречам как человека с исключительным чувством юмора, понимающего относительность многого из того, что мы воспринимаем «на полном серьезе».

Фарли родился в 1921 году в Белвиле, провинция Онтарио, и благодаря тому, что его отец работал библиотекарем, рано открыл для себя мир книг. Ангус Моуэт, жизнелюбивый энергичный шотландец, любил путешествовать и брал с собой сына в длительные поездки в прицепном трейлере по канадским провинциям и Западу США. Везде их интересовала богатая флора и фауна Северной Америки. В юности Фарли стал знатоком птиц и даже попытался издавать самодельный журнал «Знай природу», побывал на крайнем канадском Севере.

В годы Второй мировой войны он служил в военной разведке, участвовал в боевых операциях в Италии и в Нидерландах. Отличился успешным захватом новейших образцов германского оружия, включая знаменитую ракету «Фау-1». Затем вновь вернулся к орнитологии и благодаря этому близко познакомился с нетронутой природой Севера Канады и жизнью там индейских племен. Но именно это знакомство, как он говорил, быстро отвратило его от занятий по изготовлению чучел птиц. В 1947 году, проходя курс в университете Торонто, Фарли несколько месяцев путешествовал по Северу на каноэ, где изучал жизнь северных волков и оленей, и там его поразили тяготы жизни индейцев и эскимосов.

Фарли попытался (без особенного успеха) организовать хотя бы минимальную поддержку северных народов. Окончив университет, в 1951 году он опубликовал свою первую книгу «Отчаявшийся народ». За ней последовали книга «Люди оленьего края», вскоре изданная и в Советском Союзе, рассказы и статьи о людях и природе канадского Севера. К Моуэту приходит известность. Он пишет полные юмора книги о собаках, которых очень любит и понимает, совах, змеях, волках. Книга «Не кричи, волки» имела грандиозный успех в Северной Америке, была также переведена на русский язык.

В 60-х годах Фарли, влюбленный в свою вторую жену Клэр и в Ньюфаундленд, где они познакомились и прожили около пяти лет, увлеченно готовит книгу о викингах, посещавших этот северный угол Канады ранее, чем Колумб открыл Америку. Позже на своем залатанном и постоянно протекающем боте «Хэппи адвенчер» они с приключениями, чуть не утонув, возвратятся в Онтарио, где около Торонто купят большой старый дом.

Тогда я и познакомился с Фарли на одном из приемов в Оттаве. Этот очаровательный человек в шотландской юбке, с густой рыжеватой бородкой бывалого моряка своим темпераментом быстро «заводил» любого. Мы подружились.

К этому времени Фарли опубликовал уже более десятка книг, его имя постоянно мелькало на страницах канадских газет и журналов. О нем говорили и писали как о натуралисте и этнологе, защитнике малочисленных народов канадского Севера, его хрупкой природы. Еще писали о нем как о человеке с большим чувством юмора, часто эпатирующем общество, называли его «enfant terrible» (бедовый ребенок, сорванец).

Выступая не раз публично с осуждением агрессии США во Вьетнаме, Фарли принял участие в конференции «Роль Канады во Вьетнаме», проходившей в Торонто в феврале 1966 года. Он сделал тогда очень жесткое заявление, начинавшееся словами: «Американское присутствие во Вьетнаме и необъявленная война, которую ведут там Соединенные Штаты, представляют собой грубейший акт агрессии, какой мир не видел со времени, когда был разгромлен Третий рейх Гитлера. Она затмила агрессию Китая в Тибете и против Индии и агрессию России против любого из ее сателлитов в Европе...»

Уже одной этой цитаты достаточно, чтобы понять непримиримый характер Фарли. Вскоре он получил «щелчок» от американских властей: ему при въезде в США на границе аннулировали американскую визу. Неоднократно с возмущением и издевкой он вспоминал этот случай, не стесняясь в выражениях по адресу Вашингтона. Возмущала его и откровенная экономическая экспансия США в ряде районов Канады.

На этот период пришелся визит в Канаду парламентской делегации СССР во главе с Д. С. Полянским, в которую входил писатель с Чукотки Юрий Рытхэу. Состоялось знакомство «северных» писателей, которое получило продолжение. В конце 1966 года по приглашению Рытхэу, как депутата Верховного Совета СССР, Фарли, интересовавшийся успехами СССР в освоении Севера, прибыл вместе с женой на теплоходе «Александр Пушкин» в Ленинград и совершил большое турне, посетив Ленинград, Москву, Новосибирск, Омск, Иркутск, озеро Байкал. Тогда у него возникла идея написать книгу о Сибири.

Мое общение с Фарли Моуэтом в течение нескольких лет было связано в основном с его интересом к Советскому Северу и планами написания книги о неведомой североамериканцам сибирской земле.

Часто встречи проходили в посольстве. Но встречались и в моей квартире в кругу семьи, когда Фарли приезжал вместе с Клэр. Тосты поднимали под мясо, жарившееся на длинных вилках в масле «фондю», но Фарли не дожидался, когда кусочки мяса прожарятся, а клал их в рот полусырыми.

На Рождество я с женой и пятилетним сыном посещал чету Моуэтов в их доме, построенном более века тому назад и продуваемом всеми ветрами с озера Онтарио. Согреть нас могли только жаркий камин в гостиной и пара бутылок «Столичной», вкус которой Фарли уже хорошо знал по своим долгим творческим беседам с Юрием Рытхэу.

Фарли говорил мне, что у него есть сын от первого брака и еще приемный сын, но не упоминал о приемной дочери-индианке, которая выросла в его втором браке и появилась тогда в доме на Рождество. Эта симпатичная общительная девушка уже самостоятельно жила в Торонто, работая секретарем в одной фирме. На нас с женой это произвело большое впечатление: мы осознали, что Фарли не ограничивался только публичными призывами помогать северным народам.

Он с гордостью показывал нам пришвартованный неподалеку от его дома ботик «Хэппи адвенчер» («Удачная авантюра»), и мы удивлялись, как он смог пройти в этой хлипкой посудине 1400 миль через неспокойные северные воды от поселка Боргео на острове Ньюфаундленд до Монреаля, бурлившего летом 1967 года многочисленными посетителями Всемирной выставки «ЭКСПО-67».

К тому времени только что была опубликована забавная книга Моуэта «Лодка, не желавшая плыть» с описанием этого действительно авантюрного путешествия, куда более захватывающего, чем путешествие трех джентльменов в лодке по Темзе, описанное век назад англичанином Джеромом К. Джеромом. В ботике опасное морское путешествие совершали только двое, Фарли и Клэр, но также с собакой, о чем ниже.

Закончилось оно благополучно у центрального причала «ЭКСПО-67» под приветственные гудки, сирены и свистки многочисленных прогулочных катеров и даже... салют орудий. Многие канадцы из недели в неделю следили за этим путешествием. И делали даже ставки двадцать пять против одного за то, что лодка не потонет.

Еще больший интерес у канадцев вызвало полное иронии и юмора описание путешествия. В 1970 году Фарли Моуэт был удостоен за книгу «Лодка, не желавшая плыть» престижной «Медали юмора» имени Стефана Ликока, канадского классика-юмориста. На церемонии вручения медали Фарли выразил свои эмоции тем, что, как описывала пресса, сорвал с себя свою шотландскую юбку и радостно помахал ею перед многочисленной аудиторией. Выдержки из книги публиковались и в Советском Союзе в мае 1972 года в журнале «Иностранная литература» — благодаря журналисту и писателю Олегу Васильеву, первому заместителю главного редактора журнала...

Яркое впечатление оттого Рождественского уикенда у Моуэтов: общение с его ньюфаундлендами Альбертом и Викторией.

Фарли нашел на Ньюфаундленде подлинного пса этой породы — с перепонками на лапах для плавания и ныряния в воде и назвал его именем принца Альберта, мужа английской королевы Виктории. К этому озорству его подтолкнуло то, что на том удаленном от цивилизации острове он видел, что в некоторых домиках местных жителей еще висели портреты Виктории, как если бы жизнь там остановилась на годах викторианской британской империи.

Сидя у камина, мы гладили жесткую глянцевую шерсть Альберта цвета антрацита, и он смотрел на нас такими же черными, как антрацит, глазами, полными благодарности и дружелюбия. С радостью сопровождал нас на прогулке к озеру и без колебаний ринулся в ледяную воду вслед за брошенным в нее теннисным мячом. Подлинный охотник-водолаз!

Долго искал Фарли подругу своему великолепному Альберту, а когда нашел, назвал ее, как и следовало ожидать, Викторией.

Мы видели, что живая природа — не пустой звук для Фарли, она часть его существа. Он любил разговаривать со своим Альбертом, рассказывать ему, держа в руках книгу, разные истории, ожидая реакцию на них. Как он утверждал, при упоминании большого кровожадного крокодила, который пожирает собак, Альберт заливался воинственным лаем. Во всяком случае, когда мой сын, слушая все это, дал Альберту книжку «почитать», пес, взяв ее аккуратно зубами, долго ходил с ней по комнатам, не выпуская из пасти.

Как-то осенью мы все дружной компанией отправились в глухой угол леса, местонахождение которого я уже не помню, и оказались в гостях у отца Фарли Ангуса и его спутницы Барбары: жили они там круглый год в уединении в «кабине» — домике вроде русского деревенского амбара, без электричества, «с удобствами во дворе», и выглядели вполне довольными этой жизнью наедине с природой.

В 60-е годы в Канаде еще не было разговоров о движении «Гринпис», но такое движение, по существу, развивалось, оно подавало свой голос, и Фарли был на переднем крае.

Так случилось, что в 1967 году в ньюфаундлендском заливе около Боргео застрял потерявший ориентировку двадцатиметровый кит. Фарли одним из первых узнал о происшедшем от жителей городка, с которыми ранее жил бок о бок пять лет, и развернул широкую кампанию по спасению животного. Пресса неделями вела репортаж о действиях «хранителя кита», спасти которого, однако, не удалось. Многократно Фарли выступал в печати и по радио с призывами запретить хищническую охоту на детенышей тюленей на севере провинции Квебек, которая одно время приобрела большой размах. Горько видеть, что и в начале нового века эта охота все еще ведется.

Однажды, когда Фарли приехал в Оттаву вместе с Ангусом, мы встретились на квартире посла Шпедько, который быстро расположился к гостям, предложил выпить по рюмочке коньяка, затем — другой, третьей, четвертой... Помню, мы очень весело провели долгий вечер, закончившийся... примеркой шотландских юбок Ангуса и Фарли.

Подробности лучше всего услышать от самого писателя, тем более что он изложил их в интервью, опубликованном в марте 1968 года канадским журналом «Маклинз».

«... «Маклинз». Вы, по-видимому, весьма расположены к русским.

Моуэт. Что же, мне нравятся они. Мне нравится почти все, что я знаю о русских, как людях. А политика меня совсем не касается. Когда я общаюсь с русскими, мой интеллект и эмоции задействованы на 50 процентов больше, чем когда я общаюсь с канадцами... Впервые я близко узнал русских, когда посетил их посольство в Оттаве. Я пришел за визой, а посол Иван Шпедько пригласил Клэр, Ангуса и меня на обед. Мы выпивали и беседовали и стали такими приятелями, что мой отец решил посвятить Ивана в клан Моуэтов. Он поэтому дал Ивану свою юбку («килт»). Иван — крупный мужик, и юбки хватило только на половину его. А я обернул своей юбкой штаны первого секретаря. Затем мы вышли на балкон. Он смотрит на Шарлот-стрит, а на другой стороне улицы стоит давно пустующий и закрытый ставнями викторианский дом. Широко известно, что это наблюдательный пункт Ар-Си-Эм-Пи (канадская служба безопасности). Ну а я начал изображать волынщика, зажимая нос, барабаня по горлу и рыча. Ангус скомандовал, чтобы наши новые рекруты маршировали под волынку, и так мы провели парад, кружась на балконе...»

Добавлю от себя на трезвую голову, что Фарли ничего не преувеличил.

Когда мы начали готовить поездку Фарли в СССР, в наши разговоры включился другой первый секретарь посольства, которого я хорошо знал в прошлом по совместной учебе в МГИМО, но он стал работником внешней разведки, наши пути надолго разошлись, и встретились мы вновь только в Канаде. Фарли мог его интересовать, по моему предположению, как потенциальный «западный писатель-попутчик» (существовало такое понятие в отношении интеллигенции, сочувствовавшей советскому режиму, и ЦК давал разведке соответствующие задания).

Зная Фарли как человека независимых взглядов, я скептически относился к такому интересу коллеги, но это не мешало нам всем дружески общаться. Во всяком случае, этот коллега (я храню о нем самую добрую память) помог позже, в 1969 году преодолеть много препятствий на пути организации поездки Фарли и фотографа Джона де Виссера по ранее недоступному иностранцам сибирскому маршруту, результатом которой явилась публикация в Канаде объемной книги «Мое открытие Сибири» и художественного фотоальбома «Сибирь».

Ко времени этой поездки я был уже в Москве и работал в МИДе в должности заведующего канадским сектором. В силу этого мог содействовать ее организации. В то время это было непростым делом, поскольку Фарли рвался посмотреть «глубинку» за Байкалом вплоть до Мирного, Якутска, Магадана и даже Черского, что на берегу Северного Ледовитого океана И ему был организован этот маршрут даже при том, что с ним путешествовал фотограф, который, нужно признать, сделал для альбома великолепные цветные фотографии нашей северной природы.

Таким образом, большинство пожеланий было удовлетворено, Фарли и Джон возвращались из сибирско-дальневосточного турне полные впечатлений. Моя жена, сама родом с Дальнего Востока, предусмотрительно приготовила домашний обед с обилием свежих овощей, что особенно порадовало гостей, когда они посетили нашу квартиру. Фарли при всей любви к рыбным блюдам и русской водке «отводил душу» на овощном салате и говорил, что сибирского застольного гостеприимства ему хватит на много лет.

А книга и фотоальбом о Сибири, опубликованные в начале 1971 года, имели большой успеху канадцев. Они рекламировались одновременно с вышедшими тогда знаменитыми мемуарами Н. С. Хрущева.

Храню эту книгу с автографом Моуэта как добрую память о нашей дружбе, тем более что он упомянул в ней и обед в нашей квартире, который оказался в ряду ярких его впечатлений. Главное в книге объемом 500 страниц — забота о гармонии человека и природы, а этой гармонии писатель, к сожалению, не обнаружил и на Советском Севере, что и засвидетельствовал, как всегда, с юмором и не стесняясь в выражениях.

Той же весной 1971 года Фарли выступил на страницах популярного канадского еженедельника «Уикенд мэгэзин» со страстной статьей в защиту уникального по чистоте озера Байкал. Он с радостью говорил о победе тогда (к нашему несчастью, временной) тех, кто защитил Байкал от посягательств стратегов Москвы, затеявших строительство около озера целлюлозного комбината, и одновременно описывал печальную судьбу озера Эри, одного из пяти Великих американских озер, безнадежно загубленного американскими промышленниками.

Мое общение с Фарли продолжилось осенью 1971 года, когда я был в числе лиц, сопровождавших А. Н. Косыгина, председателя Совета министров СССР, во время его официального визита в Канаду — в ответ на визит в Советский Союз годом ранее премьера Пьера Трюдо

Мы с Фарли не прекращали переписку, и я сообщил ему о своем желании повидаться с ним во время пребывания Косыгина в Торонто.

Мы оба были очень рады встрече и возникшей возможности проговорить целый вечер по душам. Я рассказывал о нашей московской жизни и о визите Трюдо, которого я сопровождал в ходе его длительной поездки по стране по необычному «кольцу»: Москва, Киев, Ташкент, Самарканд и затем сразу — Норильск, Мурманск, Ленинград. Трюдо пытливо знакомился с советским опытом освоения арктических районов, и Фарли радовался этому.

Интересовали его также мои впечатления о двадцатилетней Маргарет, на которой пятидесятилетний холостяк Трюдо тогда только что женился, и поездка в СССР пришлась на их «медовый месяц». Рассказал ему несколько забавных ситуаций.

Так, по завершении официальных церемоний и бесед в Ташкенте Трюдо перед вылетом в древний Самарканд, который он много лет мечтал посмотреть, попросил нас освободить его от протокола на тот неполный день, что мы там проведем. При этом он сказал, что, если не будет возражений, он и его юная супруга оденутся совсем неофициально и по-летнему (стоял конец мая, и температура доходила до 30 градусов по Цельсию): Самарканд они хотят посмотреть как туристы.

Наш протокол и замминистра, представлявший правительство в этой поездке, встретили такое пожелание гостя хмуро и после некоторых пререканий и переговоров с узбекским протоколом был вынесен вердикт: гость, это его право, оденется, как пожелает, но наши должны соблюдать принятый протокол, тем более что «власти Самарканда не одну неделю готовили город и людей к встрече высокой делегации, и такие изменения они просто не поймут». Говорили еще о традиционном русском и восточном гостеприимстве...

На следующее утро мы прилетели в Самарканд, где у трапа самолета выстроилась под жаркими лучами солнца шеренга официальных лиц во всем черном, в растерянности искавших взглядами, где же высокие иностранные гости. А навстречу им спускалась по трапу улыбающаяся «курортная парочка»: спортивного вида мужчина в белых легких брюках и пестрой рубашке, с легким платком на шее и девушка в веселом сарафанчике, оба — в сандалиях на босу ногу. Далее следовали чопорные московские и ташкентские чиновники в строгих костюмах и при галстуках. Только Виктор Сухо-древ, переводивший Трюдо, и я осмелились быть без галстуков.

Не менее забавной была картина официального дневного обеда, который власти города дали в честь гостей. Мы сидели за большим столом в виде буквы «П», и я, будучи на одном из краев стола, с улыбкой наблюдал, как из-под скатерти выглядывала шеренга черных ботинок и туфель, а в центре — две пары босых ног в сандалиях.

К концу визита наш «железный протокол» дрогнул и в Ленинграде повел высоких гостей-молодоженов в ресторан с танцевальным залом, где они увлеченно танцевали. Даже был момент, как рассказывал Виктор Суходрев, когда Трюдо был, к большому своему удивлению, приглашен местной дамой на «белый танец». Такого обычая этот бывалый холостяк-канадец не знал.

Фарли с удовольствием слушал и, в свою очередь, рассказал о своем общении с четой Трюдо.

Летом того же 1970 года, когда Трюдо побывали в СССР, Фарли и Клэр арендовали небольшой необитаемый остров в заливе Святого Лаврентия недалеко от Монреаля и там при непременном участии Альберта наслаждались уединением, дикой природой и плаванием втроем: Альберт был особенно охоч до воды. Одним жарким днем над островом зависает вертолет, и из него выпрыгивают полураздетые Пьер и Маргарет Трюдо и заявляют, что, узнав случайно об уединенной островной жизни Моуэтов, решили навестить их на несколько часов.

Все вместе много плавали и ныряли, поражаясь, как глубоко ныряет «прирожденный ныряльщик» Альберт, охотясь за рыбой. Маргарет, по словам Фарли, буквально влюбилась в Альберта, и сказала, что будет очень рада получить щенка. Тем более что она ждала своего первого ребенка и хотела воспитывать его в общении с природой.

Альберт и Виктория не заставили супругу премьера долго ждать, и менее года спустя Фарли подарил Маргарет обещанного щенка. С гордостью Фарли говорил, что теперь она и сына нянчит, и все время нянчится со щенком. Но вот незадача, пожаловался мой друг, — Маргарет назвала щенка Фарли, и он не знает, радоваться этому или плакать. Я сказал:« Радуйся и в мыслях представляй на коленях у Маргарет не щенка, а себя». Он оценил мой совет.

Далее он сказал, что нуждается в моем содействии. Точно такого же щенка из того же приплода Фарли хотел преподнести в подарок Косыгину. Я заметил, пояснил он, что два премьера понравились друг другу, и хотел бы, чтобы щенки этой редкой и исключительно благородной породы радовали их и напоминали друг о друге.

Мне было кое-что известно об укладе жизни высших советских руководителей и о том, что наш премьер не увлекался собаками, как не увлекалась и сопровождавшая его в поездке дочь Людмила, с которой я был немного знаком с институтских времен. Поэтому большого энтузиазма не проявил, боясь, что такой прекрасный подарок не будет оценен должным образом.

Но Фарли был полон энтузиазма, при всех своих вызывающих выходках он оставался по сути сентиментальным человеком.

Я стал срочно через непосредственное окружение премьера «наводить мосты», однако не встречал понимания: программа вся расписана, премьер утомлен, а здесь какой-то местный писатель со щенком (не Хемингуэй же, пусть даже и похож на него!). Помогло мое необъяснимое влияние на посла Б. П. Мирошниченко, которого я буквально втолкнул наутро в номер уже собравшегося в дальнейший путь премьера, а за ним последовал сам вместе с Фарли, щенком и готовыми на все случаи пояснениями.

Косыгин был внимателен и великодушен, поблагодарил Фарли за подарок и, по моей подсказке, — за книгу о Сибири.

Далее Косыгин, по окончании канадского визита, проследовал на Кубу, также с официальным визитом. Один правительственный самолет с «ненужными» для кубинского визита лицами возвращался в Москву (в их числе был и я), и большую часть пути «сыночек Альберта» спал на моих коленях.

От Фарли я получил на листке бумаги памятку-рекомендацию, как воспитывать щенка. Главное — при любой погоде держать его на открытом воздухе и кормить один раз в день мясом и рыбой. Фарли сказал, что назвал его Ред Стар (Красная Звезда). Я возмутился и убедил его, что у нас эта кличка не приживется. Пытались сначала переделать в Звездочку, но затем оставили на усмотрение нового хозяина. Во всяком случае, заверил я, имя Фарли щенку давать никто не будет.

В последующем у меня были редкие случаи видеть Людмилу Косыгину, и я поинтересовался у нее судьбой щенка. Она говорила, что держат его на даче отца в подмосковном Архангельском и назвали Дружок. О том, чтобы найти подругу для Дружка мыслей никаких не было. В конце 70-х годов во время случайной встречи на приеме на мой вопрос о Дружке она ответила, что охрана не уследила, Дружок выскочил на шоссе, и его сбила машина.

А моя переписка с Фарли оборвалась. Я был командирован в Лондон, где меня закружили другие дела. Знал лишь, что Фарли переехал в Саскачеван или Манитобу. Наша связь прервалась почти на 30 лет, но память о нашей дружбе я хранил все эти годы.

Но вот я стал искать через Интернет свежую информацию о Фарли Моуэте и быстро нашел ее. Узнал, что за эти годы писатель опубликовал много новых книг, описав и драму застрявшего в заливе Боргео кита, и драму истребляемых в Северной Атлантике морских животных, и свое «бодание» с Америкой (в 1985 году вышла его книга «Мое открытие Америки»).

В 1993 году в канадской биографической серии появилась книга Джона Оранджа «Фарли Моуэт: автор памфлетов». В 1998 году «Канадская и мировая энциклопедия», издаваемая компанией «Маклелланд энд Стюард», поместила большую статью о писателе — авторе 27 книг, неизменно вызывавших широкий интерес читающей публики. В статье, в частности, говорилось: «Его произведения вызывают у одних острую неприязнь, у других — самую высокую оценку... мало кто из читателей остается равнодушным... По многим свидетельствам, он является наиболее широко читаемым канадским автором... Его книги опубликованы более чем в 40 странах».

В канун нового столетия я выяснил через канадских друзей, что Фарли и Клэр вновь живут в Порт Хоуп, хотя и по другому адресу, и послал им письмо с поздравительной открыткой.

Два месяца спустя получил ответное письмо, в котором Фарли писал: «Дорогие Владимир и Клара, как я рад вновь услышать вас. Как-то вечером мы с Клэр выпили по капельке водки и вспоминали то доброе время, когда посещали вас в Москве, а еще более доброе — когда навещали вас в Оттаве. Не знаю, завидовать ли вашей жизни в Москве сейчас. Хотя нам трудно судить, как в действительности обстоят дела у вас, наше впечатление таково, что новый режим — далеко не свет и радость. Потому, что я слышу от людей из Сибири, картина поистине мрачная. Я не из тех, кто думает, что буйствующий капитализм служит ответом нуждам гуманизма. Мы будем всегда очень рады вестям от вас и с радостью будем отвечать. Клэр вместе со мною шлет вам обоим свои самые добрые пожелания».

Так что наша переписка, как и наша испытанная временем дружба, продолжается. А Фарли остается для меня ярким примером того, как в различных ситуациях не нужно быть слишком серьезным.

Ясность мыслей  - ясность слов

«Я бы не стал увязывать эти вопросы так перпендикулярно...

Все так прямолинейно и перпендикулярно, что мне неприятно...

Многое может сбыться. Сбудется, если не будем ничего предпринимать...

А мне и думать не надо! Я убежден, что специально чем хуже, тем лучше».

(Изречения В. С. Черномырдина)

«Самые глубокие мысли приходят тогда, когда окажешься на мели».

А. Мариненков

«Язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли».

Никколо Макиавелли

Не верю тому, кто говорит, что все понимает, но выразить не может. Утверждаю также, что иногда тот, кто очень живо толкует о какой-то «материи», весьма смутно представляет себе ее суть. Как учитель математики в анекдоте. Жалуется он коллеге: «Какой бестолковый класс попался! Объясняю теорему — не понимают, второй раз объясняю — опять не понимают, объясняю в третий раз, сам понял, а они все не понимают!»

Поделюсь еще одним откровением. Если я слушаю или читаю серьезный доклад на серьезную тему, моего пристального внимания хватает не более чем на 40— 45 минут (прослушивания или только чтения). Великий опыт поколений применен в школе, где уроки измерены таким отрезком времени.

Хуже бывает в институтах, университетах, академиях, где этот опыт нередко игнорируют. А уж заседания ученых советов по несколько часов кряду, без перерыва —это сплошной кошмар. Кто-то возомнил, что большой ум профессора и академика «много шире» и все аккуратно вместит.

Вспоминаю студенческие годы и любимых профессоров, лекторов. Особенно верно храню любовь к профессорам международного права Всеволоду Николаевичу Дурденевскому и Сергею Борисовичу Крылову, им я обязан всем, чего достиг по окончании института. Но при абсолютном пиетете, который испытываю по отношению к ним, не удержусь и процитирую студенческую эпиграмму на одно затянувшееся заседание руководимого уважаемыми профессорами совета кафедры: »... Совет так долго длился, что Крылов одурденел, а Дурденевский окрылился».

Сказано удивительно точно, поскольку Сергей Борисович, всегда энергичный и жизнерадостный, сникал на втором часе, и только Всеволод Николаевич с его неповторимой сосредоточенностью мог несколько часов подряд следить за ходом дискуссии и в конце, когда все были в изнеможении, ясно и убедительно подвести итог. Но он был редким Профессором и Человеком!

Позволю себе рассуждение общего характера об учителе и его роли в нашей жизни.

Трудно найти человека, который не имел хотя бы одного учителя в своей жизни. Во всяком случае мать и отец, кто бы они ни были, — наши первые учителя. Кто-то помнит всю жизнь только одного любимого школьного учителя, кто-то — нескольких людей, которые заложили добротную основу знаний, помогли сформировать характер, научили серьезному делу, а то и помогли выбраться из сложной ситуации. Как я себе представляю, Учитель (пишу с большой буквы) — это тот добрый человек, который дал мне путевку в жизнь, или же поправлял и направлял меня на моем жизненном пути, или просто служил образцом.

Именно последнее я имею в виду, когда думаю о Всеволоде Николаевиче Дурденевском. У него, учителя и наставника по призванию, было важное достоинство: он был одновременно и творческой, и деятельной личностью. Он непрестанно изучал и анализировал все новое, что касалось международного права, и тут же применял эти знания на практике, работая экспертом-консультантом в МИДе, участвуя в этом качестве в работе международных конференций.

Так получилось, что я оказался под его непосредственным влиянием в течение шести лет, а затем еще следовали годы переписки и эпизодических встреч. Особенно памятно для меня то, что Всеволод Николаевич принял летом 1955 года приглашение на мою свадьбу, которая проходила в домашнем кругу, а позже посетил нас с Кларой, молодоженов, вместе с супругой Маргаритой Владимировной. Они долго и мучительно переживали смерть своего собственного сына Димы в юном возрасте и, как мне кажется, переносили свою родительскую любовь на таких, как я, а нас было много. У Всеволода Николаевича было несколько любимых учеников, двоих, как я помню из бесед с ним, он с восхищением называл высоко одаренными людьми с большим будущим, что, однако, сбылось, как мне кажется, не вполне.

Всеволод Николаевич вышел в отставку с дипломатической службы в 1961 году. К тому времени его уже мучила болезнь Паркинсона, он едва мог держать в пальцах карандаш. Храню письмо, написанное его дрожащей рукой и полученное мною в Канаде в начале 1963 года, незадолго до его смерти на 74 году жизни. Он оставил после себя 160 научных работ и память в сердцах сотен своих учеников. Для меня это — память на всю мою жизнь.

В зрелые годы я работал и дружил со многими достойными людьми и продолжал учиться у каждого, в ком видел Учителя, пусть это и не было его профессией. Я глубоко благодарен им всем.

Но если говорить о профессии учителя, то есть в ней некий потенциальный изъян, о котором мы нечасто вспоминаем. Учитель, прекрасно знающий свой предмет, более того — влюбленный в него, с годами «канонизирует» свои знания. Такими канонами становятся и его уроки либо лекции, тогда как жизнь течет, и все меняется. К сожалению, не каждому учителю дано поспевать за жизнью.

Другая беда, подстерегающая профессионального учителя, — опасный плен его собственного красноречия и убежденности в том, что наука все знает и все может. Не раз я сталкивался с ситуацией, когда прекрасный знаток предмета совершенно терялся, взявшись за реальное, практическое дело. Тогда я вспоминал строчку из «Фауста»: «Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет!» Когда сам выступал с лекциями либо кого-то напутствовал, старался избегать категорических утверждений.

У меня накопился свой опыт чтения лекций, еще со студенческой поры, когда я вступил во Всесоюзное общество по распространению знаний и начал выступать в самых различных аудиториях, главным образом по актуальным темам международного положения СССР. Когда работал в посольствах СССР в Англии, Канаде, Сингапуре, Индонезии, также выступал с речами и докладами по приглашениям различных местных обществ и организаций, на пресс-конференциях, по телевидению.

Много лет следую совету одного англичанина-острослова, который говорил: «Речь нужно скроить, как элегантное женское платье. Она должна быть достаточно длинной, чтобы охватить все существенное, но и достаточно короткой, чтобы было интересно».

Продолжу размышлять о слове, его месте, значении и предназначении.

Я уже упоминал о своеобразной манере А. А. Громыко, выдающегося дипломата советской эпохи, оставлять за собой последнее слово, какие бы переговоры он ни вел. Принимаю эту манеру не за высшую мудрость, а, скорее, за особенность характера.

Подобным же образом склонен ставить под сомнение мудрость людей, которые добиваются, чтобы непременно были расставлены все точки над i. Всегда ли это во благо и не разумнее ли сохранять в какой-то ситуации недосказанность, которая может быть сродни компромиссу? В жизни можно найти много примеров того, когда компромисс бывает предпочтительнее самого ясного и категоричного обязательства. Подобно тому, как времянка очень часто живет дольше нормальной постройки, что, кстати, очень типично для российской действительности.

А само выражение о точках над i, заимствованное из английского языка, невольно вызывает у меня возражение (вообще полностью и дословно английское высказывание звучит так: «Поставить точки над всеми i и перечеркнуть все t»). Как и заимствованное у французов выражение «расставить все акценты» (расставить все «аксант грав» и «аксант эгю»).

Если задуматься, зачем нам расставлять точки над i, когда в самом русском языке есть буква, потерявшая свои точки. Легко догадаться, что это — буква «Ё». Эту формально полноправную букву русского алфавита, одну из 33-х, пока что не лишили места на современной печатной клавиатуре, но вычеркнули из книг, газет, деловых бумаг. Возьмём сейчас в руки любую газету, любое современное печатное издание и не найдём в них этих уникальных точечек над нашей русской «Ё». Может быть, некогда поставить их при письме рукой, но при пользовании клавиатурой на это не требуется дополнительного усилия. Нужно просто коснуться пальчиком клавиши «Ё» вместо клавиши «Е».

И это выбрсывание буквы «Ё» происходит тогда, когда вдруг вспомнили старомодную «ять», исключенную из русского языка аж в 1917 году орфографической реформой. «Ять» стали прицеплять не только к фирменному названию «Смирновъ» (это как-никак торговая марка), но и к названиям «Коммерсантъ», «Яръ», еще к чему-то. Можно только гадать, что побудило к этому. Возможно, «ять» прихватил и вынес наверх вихрь, выметавший все подряд из советской эпохи. Возможно, кто-то спешил оживить ее, чтобы зажить «на ять», забывая при этом, что вначале нужно научиться все делать «на ять». Упомянул об этом мимоходом, тем более что буква «ъ» безголосая и вести с ней спор трудно.

Кстати, я лично в обиде на невнимание к уникальной русской букве с точечками, поскольку моя фамилия «Семёнов» по всем понятиям требует своих законных двух точек над вторым «е». Вспоминаю, как в юные годы расставлял эти точки на всякой бумаге, где значилась моя фамилия, но в конце концов сдался. Так, что часть вины за поражение лежит и на мне. Хотя... один в поле не воин.

И вообще почему такая дискриминация? Другую уникальную русскую букву — «Й» — не тронули, а вот «Ё» обидели, обидели невниманием. И вот уже кипит мой разум просвещённый, и готов я поднять свой голос возмущённый в защиту обиженной буквы «Ё». Но — стоп! Быть может, это не случайность. Быть может, это отражение самой русской натуры. Мы не торопимся расставлять точки над нашей «Ё», вот и всё!

А почему, кстати, не торопимся? Те же англичане и французы только шутят насчет того, что кто-то позабыл расставить все точки и акценты, а в действительности, когда дело доходит до бумаги, они на этой бумаге расставляют всё досконально до последней точки. И ни одной буквы своего алфавита не забывают. Кстати, их у них меньше, чем у нас, всего 26 против наших 33-х. Может, поэтому так о них и заботятся? А мы, как всегда, делаем широкий жест — можем позволить себе пренебречь какой-то одной буквой, много ведь еще! Как много земли, лесов, полей и рек. А ведь можно было бы гордиться и дорожить этим и утверждать с достоинством: «Всё моё». Вместо этого мы все чаще слышим «новейшее» русское: «Ё-моё!»

Этот сюжет хотел бы закончить тем, с чего начал: без ясности в мыслях не жди ясности слов.

Но бывает и так, что даже ясно выраженные ясные мысли неправильно понимаются. Известно, сколько недоразумений из-за этого происходит. Каждый вспомнит какую-нибудь сценку из жизни, когда двое спорят, кто что сказал и кто как это понял. Выведен даже некий закон Чизхолма, который звучит как приговор: «Любые указания люди понимают иначе, чем тот, кто их дает».

Иногда слова произносят не для того, чтобы передать мысль или чувство, а для того, чтобы, напротив, что-то скрыть, отгородиться, увести в сторону. Не углубляясь в эту тему, скажу одно: в нынешний век искушенных людей любителям подобных экзерсисов требуются недюжинные способности. Есть на то старая русская поговорка: «И речисто, да не чисто», горькая правда которой ныне дошла до многих. Простодушных становится все меньше.

И напоследок хочу защитить тех, кто не отличается речистостью. Среди них людей деловых и умелых не меньше, а то и больше, чем среди речистых. Часто деловой и умелый не склонен много рассуждать да и не умеет говорить «гладко и сладко» — он концентрирует все свои силы и внимание наделе, полагая, что «дела лучше говорят, чем слова».

Компьютер, милый мой компьютер

«Счастливые часов не наблюдают».

А. Грибоедов

«Ответим на их ИнтерНЕТ нашим ИнтерДА».

В. Шестаков

«Сколько же всего можно увидеть, если продать телевизор».

В. Евдокимов

Что бы я ныне делал без тебя, мой разумный, расторопный и почти всегда послушный помощник, к тому же прощающий мне любую путаницу мыслей и слов! Познав азы этого нового языка, языка ЭВМ, я уже не могу от него отказаться.

Как и раньше, пишу первые слова на листке бумаги. Карандаш и бумага, это — магия. Звучит как стихи. Но когда я этот бумажный кораблик запускаю в плавание по «Виндоузам», в их волнах рождаются новые мысли, новые образы, с глубин всплывают занятные воспоминания. Возникает новое чувство простора и свободы: хочу — уберу, хочу — добавлю, хочу переставлю совсем в другую строку. Спасибо тебе, компьютерчик дорогой!

Не все жители XX века способны легко войти в компьютерный мир и принять его язык, я в их числе. Но для меня стало вопросом чести взобраться еще на одну ступеньку лестницы человеческого прогресса, и, кажется, мне это удается.

С завистью смотрю на своих совсем малых возрастом внуков, безбоязненно и безошибочно играющих кнопками пульта управления, клавишами компьютера, джойстиком. Иван (старший) уже начал консультировать меня, как переставлять и убирать файлы, и постоянно напоминает мне, что нужно не забывать «чистить диск», проводить дефрагментацию — лексика нового поколения, новой эпохи!

С волнением вхожу в океан Интернета, который становится все более безбрежным. Теперь, сидя у экрана, мы можем отправиться в увлекательное плавание по этому мировому океану в поисках жемчужин ценной информации, можно даже обнаружить сокровища знаний с давно затонувших кораблей науки прошлых эпох.

А начало этому положил невзрачный ящик с маленьким круглым экраном, на который по радио было передано изображение толстой белой линии. Соорудил ящик на чердаке своего дома на Грин-стрит в Сан-Франциско молодой американец Фило Фернсуорт, который в сентябре 1927 года продемонстрировал свое изобретение в действии нетерпеливым инвесторам. Инвесторы (не то, что в России) откликнулись быстро.

Так родился телевизор — одно из наиболее знаменательных достижений XX века, которое можно поставить в один ряд с такими событиями, как овладение ядерной энергией и полеты в космос. Сегодня, однако, телевизор грозит закабалить нас, ограничить своей магией наше видение мира, а то и лишить воли. Новейшие технологии, которые совершенствуются с каждым днем, чреваты прямым зомбированием человека, вперившего взгляд в «ящик».

Приведу несколько мыслей, высказанных по этому поводу в начале 2000 года доктором психологических наук Виктором Ферштом («Известия», 09.02.2000).

Телеведущие, по его мнению, используют специальные методы проникновения в личность. «Охмуреж» телезрителя напоминает агитацию Кота в сапогах за маркиза Карабаса.

Предположим, есть задача превратить какого-то политика в любимца народа. Для этого надо, чтобы в подсознании людей он ассоциировался с чем-то красивым, приятным, сильным, радостным. Для женщин это может быть, например, цветок.

Итак, положительный образ выбран, дальше начинается голая техника. Картинка цветка разбивается на множество фрагментов, их около 3000. Во время телепередачи в каждый кадр с изображением будущего любимца вставляется по одному такому фрагменту. Он столь мал, что глазом практически не виден. Но фиксируется мозгом. Вот эти 3000 «диверсантов» тайно проникают в подсознание, где и собираются в картинку цветка. В итоге Карабас — кумир.

Аналогичным образом производится обратная операция — дискредитация противника. Его образ политические киллеры связывают в подсознании, например, с плачущим ребенком или с чем-то непристойным, отталкивающим. Подобные манипуляции можно проводить и с текстом.

Экран завораживает, стараясь предложить нам все более разнообразный выбор. Но одновременно он закабаляет нас, пытается манипулировать нами, заслоняет от нас реальный мир.

Хочу надеяться, что сладкий экранный плен не превратится в наркотик и не сломит нашу волю, способность оставаться самими собой и сохранять свой собственный взгляд на вещи.

Полвека совершенствовались телевизионные и компьютерные технологии, в результате чего появились миниатюрные персональные ящички и коробочки, раскрывающие окно в огромный мир информации и действия.

Но электронные помощники становятся все более трудно управляемыми. В XXI веке для них, наверное, нужно строить если не клетки, то вольеры с колючей проволокой вокруг. Не для того, чтобы ограничивать их развитие, а для того, чтобы оберегать от тех, кто пожелает использовать научный прогресс в корыстных целях.

Начало 2000 года весь мир встречал с тревогой: авторитетные специалисты предрекали обнуление многих жизненно важных компьютерных систем и потерю контроля в таких критических сферах, как оборона с ядерными установками, энергоснабжение, связь.

Панические прогнозы способствовали выделению миллиардных сумм на обновление компьютерной техники, поднятие ее на новую ступень, что позволило избежать крупного сбоя компьютеров и, кстати, принесло производителям этой техники приличные сверхплановые прибыли. После этого было немало разговоров о том, что компьютер становится своего рода вымогателем. Он требует с каждым днем все больше средств и мер защиты, особенно от «хакеров», взламывающих доступы в чьи-то банковские счета, а то и в системы обороны. Постоянно идет война со все более изощренными электронными вирусами.

Вспоминаю, как в 80-х годах, когда персональные компьютеры только появились в российских учреждениях, нам предрекали революцию в делопроизводстве: все тексты, информация, переписка будут загружены в память компьютеров, и мы освободимся от вороха бумаг на столах, многочисленных досье на полках и архивов в шкафах.

Этот оптимизм, однако, с годами угасал. Многое перенесли на магнитные носители, внедрили переписку по факсу и электронной почте, организовали финансовые операции по электронной связи. Тем не менее и в конце XX века, входя в то или иное учреждение или в банк, мы сталкивались по-прежнему с ворохом бумаг, пусть даже обработанных компьютером. Компьютер хорошо помогает, но он, случается, «зависает», дает сбои, теряет информацию, а следовательно, все еще требует дублирования «бумагой».

Однако научно-технический прогресс продолжает нести нас вперед, и компьютер, все более и более компактный, емкий, многофункциональный, уже спаривается с мобильным телефоном, пейджером, становится универсальным средством нашего общения в самых различных обстоятельствах.

Ученые предсказывают: через 20 лет компьютеры достигнут обрабатываемой мощности человеческого мозга — 20 000 000 миллиардов операций в секунду. Появились сообщения о работах по созданию принципиально новых компьютеров, таких, как квантовый, оптический, молекулярный, даже — биокомпьютер.

На исходе XX века ученые-генетики объявили, что практически расшифровали наследственный генетический код человека. Определена каждая точка на спирали ДНК, в которой закодирована по сути дела судьба каждого живого Организма. Речь идет об одном из величайших в истории человечества открытий. Нам уже обещают реальные возможности лечить все без исключения болезни, даже — отодвинуть смерть.

Эксперименте геномом человека в Америке, Англии, России набирает скорость. Речь идет о 3 миллиардах единиц генетической информации. Девять ведущих врачей Англии, опубликовавшие книгу «Медицина будущего», предсказывают, что к середине XXI века выращивание зародышей человека в инкубаторах заменит обычный способ рождения детей. Слепые — увидят. Глухие — услышат. Парализованные и безногие встанут и пойдут. Все это можно будет осуществить благодаря будущим технологиям восстановления мозга, выращивания нервов, тканей и органов. Таблетки памяти, которые создадут нейробиологи, помогут человеку запоминать огромные объемы информации. Они помогут извлекать из тайников памяти забытое прошлое.

Человеческое тело наполнится мириадами микророботов. Мы их будем принимать в виде таблеток за полчаса до еды. Сделанные по так называемым нанотехнологиям, они будут сновать по организму, проникать в его отдаленные уголки, ремонтировать повреждения ДНК, уничтожать вредные вирусы и микробы, пресекая заболевания на самых ранних стадиях. Поликлиники и больницы постепенно исчезнут за ненадобностью. Их заменит домашний компьютер, соединенный по Интернету с крупнейшими медицинскими центрами мира, где любой сможет получить квалифицированную помощь...

Все это, согласитесь, звучит не менее удивительно, чем звучали в начале XX века предсказания о полетах на Луну и другие планеты, но все предсказанное фантастами свершилось, и это побуждает нас верить новым фантастическим прогнозам. И тут уж мы без компьютера просто никуда.

Освобождаясь в конце XX века от тоталитаризма, россияне розовыми красками рисовали свое демократическое будущее. Примеряли на себя модели демократии из Америки и Западной Европы. Но в начале 2000 года в этом западном мире разразился скандал: развитие компьютерных и иных технологий достигло такого уровня, что позволило спецслужбам нескольких «избранных» стран во главе с США наладить глобальный и тотальный контроль за операциями пользователей Интернета, за электронной почтой, факсимильными и пейджинговыми сообщениями, разговорами по мобильным телефонам.

В Европарламенте развернулись специальные слушания после того, как стало известно, чему ныне служит глобальная разведывательная сеть «Эшелон», которую США создали после Второй мировой войны, чтобы следить за СССР и его союзниками. Курирует «Эшелон» Агентство национальной безопасности США, которое, используя свои возможности и возможности агентов Англии, Канады, Новой Зеландии, корабли и самолеты электронной разведки, спутники, радары и прочие средства, стало контролировать все и вся.

К его традиционным разведзадачам добавились, вполне понятно, ставшие актуальными задачи борьбы с международным терроризмом, наркобизнесом, распространением ядерных и ракетных технологий, финансовыми и биржевыми аферами. Но одновременно «Эшелон» стал для США удобным средством промышленного шпионажа, а также средством сбора различной информации о конкретных людях через всепроницающие электронные устройства.

Европейцы, видимо не без основания, подозревают, что «Эшелон» оказывает услуги корпорациям США в борьбе с конкурентами. Французские спецслужбы публично заявили, что компьютерный гигант «Майкрософт» сотрудничает с американскими спецслужбами, и что сами программы «Майкрософт», распространенные по всему миру, дают им возможность следить за пользователями с помощью специальных «закладок». Немецкий журнал «Штерн» в начале 2000 года утверждал: ряд крупных сделок был украден американцами благодаря «Эшелону».

Размышляя над этой темой, обозреватель газеты «Известия» Георгий Бовт предсказывал дальнейшее наступление на принцип неприкосновенности частной жизни со стороны «Большого Брата», о котором предупреждал еще Джордж Оруэлл в романе «1984».

Журналист пишет: «Иностранец, попавший сегодня в компьютеризированную Америку после перерыва лет в 10, осознает, что все потенциальные технические возможности для создания неототалитарного общества уже есть. Дело не только в том, что каждый гражданин «пронумерован» номером соцстрахования (на него можно в принципе «повесить» любую информацию).

Вы практически на каждом шагу сталкиваетесь с ощущением, что незнакомые люди знают про вас больше, чем вам хотелось бы. О ваших читательских пристрастиях можно узнать по базе данных библиотеки, где вы брали книгу лет пять назад. О мелких «криминальных наклонностях» — по отметке в базе данных завхоза университета, которому вы позабыли сдать, скажем, ключ от кабинета.

Рекламные агентства знают, что вы любите покупать, есть и пить, телефонные компании — кому вы звоните. Про ваши дорожные проблемы знает дорожная полиция, про болезни — страховая фирма. Ваша кредитка — подробная письменная история вашей жизни. Банковская тайна условна: она вовсе не тайна для налоговых и ряда других служб.

А если, скажем, добрый дядюшка переведет вам некую сумму, то по его адресу ваш банк услужливо вышлет специальную форму, чтобы в следующий раз было удобнее переводить деньги, — мол, банк в курсе его доброты, а также адреса, фамилии и номера телефона.

Все эти данные о вас могут годами храниться где-то в файлах, не причиняя вам беспокойства. Пока вы не сделаете неосторожного шага в сторону от общепринятых — часто неписаных — правил, вызвав подозрения властей. Или вдруг захотите стать президентом, сенатором или еще каким влиятельным лицом...»

Это гнетущее повествование о современном американце Бовт смягчает ссылкой на существование в западных обществах демократических институтов, которые пока довольно адекватно противостоят «технологическому потенциалу» нового тоталитаризма. Но затем он переносит взгляд на российскую действительность и с тревогой указывает на то, что в век новых технологий мы вступаем при отсутствии развитого гражданского общества, зато в «присутствии» прочной исторической традиции бюрократического государства, всегда стремившегося контролировать все и вся.

Автор статьи задает, прямо скажем, невеселые вопросы: пала бы «система КПСС», если бы кремлевские правители пораньше озаботились созданием мощных компьютерных систем общественного контроля? Что, если кому-то придет в голову попытаться реанимировать старую систему на новом технологическим уровне? Мы уверены, что сможем достойно встретить «1984 год»? Про то, есть ли в России свой аналог «Эшелона», мы благоразумно не спрашиваем...

Способны ли мы ответить сейчас на эти вопросы? Сомневаюсь...

Тем не менее светлые головы продолжают создавать новые компьютерные технологии. В канун нового столетия Дипломатическая академия Лондона провела анализ «глобальных вызовов в информационном веке», причем особое внимание было уделено роли компьютерных технологий в национальных системах обороны. В итоге был сделан однозначный вывод: «Оружие нового тысячелетия — не пули, а биты и байты».

Нравится нам это или не нравится, но компьютер и Интернет — новое измерение жизни.

Часто представляю себе, как мой младший внук уже совсем скоро побывает благодаря компьютеру и виртуальным технологиям во всех уголках мира и проникнет в тайны природы, не слезая с дивана. Даже «виртуально» посетит далекий тропический остров Сумбава, о котором я сам мечтал в детские годы, а добрался до него только в старости.

И все же для меня никакая виртуальность не заменит впечатления от живого общения с тем загадочным островом, когда в одно незабываемое утро на берегу океана я ощутил на своем лице ласковое прикосновение лучей восходящего солнца и на своих губах — вкус морской воды... Что ни говори, но я — неисправимый человек из ушедшего века.

Суета, суета

Vanitas (лат.) — суета сует.

Покой нам только снится.

Если даже вы на правильном пути, через вас переедут, если вы будете просто сидеть на нем.

«Никто не умеет так жить, как не умеем мы».

Б. Крутнер

Часто мы излишне суетимся по жизни. Это не теоретическое замечание. Это — банальная реальность нашей жизни. Как редко нам удается возвыситься над суетой, проникшись большим делом или помыслом! Только сильный стресс способен выбить нас из рутинного коловерчения. Тогда мы вдруг раскрываем глаза пошире и обнаруживаем много нового для себя.

Мой хороший товарищ прошлых лет, ныне покойный, не раз говорил мне с горьким юмором: если ты скис, потерял ориентиры, недоволен жизнью и собой, сходи в больницу и посиди часок в палате тяжелобольных; после этого, выйдя на улицу, на свежий воздух, ты сполна ощутишь, как хороша жизнь.

Отодвигаясь на время от суеты и заглядывая в «корень жизни», задаю себе вопрос: куда мы все бежим?

Говорят, это диалектика жизни. Суетимся, устаем, сердимся. Но как только выспимся, отдохнем — снова спешим куда-то. Зачастую это бег на месте, просто мы этого не замечаем.

Признаюсь, вся моя жизнь тоже была стремлением вперед, бегом в завтрашний день, а текущий день, текущая минута воспринимались как помехи, как барьеры в этом беге... Теперь, после длительной пробежки по жизненному пути, я уже ясно себе это представляю. И охватывает желание перейти с бега на шаг, очень медленный шаг, а то и остановиться, хотя бы ненадолго. Но останавливаться нельзя, ибо остановка — есть конец, смерть. Сама придет, когда придет, а пока нужно продолжать идти, ибо движение — это жизнь.

Возможно, мои рассуждения покажутся банальными, но, положа руку на сердце, часто ли мы задумываемся над этим?

В моей памяти остался очень неординарный человек — доктор и целитель Илья Артемович Слободяник, с которым я познакомился в начале 70-х годов, когда меня, сорокалетнего мужчину, можно сказать, в расцвете сил, одолели сразу несколько недугов. Ничего не помогало — ни таблетки горстями, ни «Ессентуки». Сказали мне тогда: сходи к «деду», он поможет.

Адрес дали мне знатный: правительственный дом за Каменным мостом, что был построен в 30-е годы для высшей советской знати. Уже на лестнице, на подступах к квартире — очередь.

В те времена очереди были почти везде, почти «за всем», причем неспокойные, с перебранками, потому что кто-то все равно лез вперед, напирал на то, что инвалид, ветеран, или просто «очень спешит». Здесь очередь была какая то тихая, покорная судьбе, как если бы вела в последний путь.

Как сейчас, помню: за входной дверью — коридор, двери в четыре комнаты, из которых одна — для ожидания, другая — для процедур; в двух остальных, как я узнал позже, протекала будничная жизнь хозяина и его жены. Каждые 5 — 10 минут несуетливый, но бодрый старец в несвежем халате выглядывал из процедурной и приглашал следующего. Так я попал к нему на прием.

Едва услышав, «с чем» я пришел, он спокойно, как-то по-будничному сказал: «Вылечим, сеансов за пять, а может десять, раздевайтесь». Взял склянку с оранжевой жидкостью и простую лучину с коротенькой иголкой на конце, начал постукивать мне по вискам, ушам, спине, коленям. Потом сказал: «Одевайтесь», — вручил две «сигары» с какой-то травой внутри для «прикуривания точек», которые указал, и — до следующего раза.

Он действительно вылечил меня за десять сеансов, правда, на следующий год я вновь походил к нему на процедуры. Приводил к «деду» также своего тогда щуплого и явно болезненного сынишку, который только что пошел в школу. «Дед» с первого взгляда заметил у него под глазом маленький красный «паучок» сосудов, сказал: «Началась желтуха, но мы ее уберем», — и убрал.

Уже в ходе первых сеансов я немного разговорил старика, осторожно высказывая ему свой «здоровый скептицизм», и в результате мы подружились.

Илья Артемович не был баловнем судьбы. Вначале ему очень везло — в 30-х годах его послали в Китай изучать китайскую и тибетскую медицину, затем взяли в штат врачей Первой, правительственной, поликлиники.

Какое-то время он врачевал, по его словам, «всесоюзного старосту» М. И. Калинина (этому можно было верить), В. М. Молотова (в это поверить труднее, поскольку, согласно всем известным воспоминаниям, Молотов практически никогда не болел), многих министров и военначальников. Не зря ему выделили тогда, до войны эту четырехкомнатную квартиру в доме правительства.

Тогда же, до войны, он опубликовал несколько научных статей, в основном — о лечении астмы, и эти статьи на пожелтевших страницах с гордостью демонстрировал мне. Однако после войны в его судьбе что-то не заладилось, и в 60-х годах его потеснили из Кремлевки. Хотя квартиру оставили...

Так мы урывками беседовали во время сеансов, которые иногда продлевались просто беседы ради. Наблюдая постоянное давление на «деда» длинных очередей на лестничной клетке, видя как время от времени его разгневанная супруга выходила из дальней комнаты и устраивала всем, включая его самого, разгон в прямом смысле слова, а также видя, что собираемые с посетителей десятки мало волнуют старика, я из самых добрых побуждений спросил у него, к чему так себя изнурять, может лучше немного отдохнуть? «Дед» замер в выразительной позе и назидательно изрек: «Дверная ручка в употреблении не ржавеет, и человек в движении не стареет».

Он так внушительно сказал эти простые слова, что я помню их всю жизнь.

Мы есть то, что мы едим и пьем

«Кому бублик, а кому дырка от бублика».

В. Маяковский

«Здоровый нищий счастливее больного короля».

А. Шопенгауэр

«Дороже здоровья только лечение».

А. Тарасов

«Если вам снится, что вы здоровы и богаты, не просыпайтесь!»

А. Макуни

Выше речь шла все больше о высоких материях — не пора ли сделать небольшую передышку и поговорить о хлебе насущном.

Мы, кажется, начинаем должным образом ценить свое здоровье. До нас наконец дошла простая истина, что государство о нас не позаботится, если мы сами о себе не позаботимся. Вся надежда только на самого себя, на свои силы и здоровье. В последние годы, я заметил, мы все желаем друг другу прежде всего здоровья и только здоровья, остальное, как говорится, приложится.

Вот и возведем сами наше здоровье в разряд государственных дел: из здоровья каждого отдельного человека и складывается в конечном счете здоровье нации. О пище вовсе не зазорно говорить заодно с разговором о... королях. «О королях и капусте» упоминал еще англичанин Льюис Кэррол, а затем американец О. Генри написал целую сатирическую притчу под тем же названием, а в ней мозаика американской жизни начала века...

Не перестаю напоминать самому себе, что мы сами строим себя. К сожалению, многие уже с детства разучились прислушиваться к себе и понимать себя. В определенном смысле обыкновенная кошка умнее нас. Наша домашняя любимица Васька ест творог только из впервые открытой баночки; творог «не первой свежести» она отвергает безошибочно и категорически. Помните у Булгакова: «Свежесть бывает только одна, первая, она же и единственная».

Когда я был моложе, так сказать, в активном трудовом возрасте, часто болел: простуды, гастрит, радикулит, стенокардия и многое другое. Сказывались долгие часы работы, богатой стрессами, семейные проблемы, неразумное и неполноценное питание, недостаток физических занятий на свежем воздухе.

Попав однажды на длительное лечение, я в силу обстоятельств стал в тиши больничной палаты критически осмысливать свой образ жизни. И в мое взрыхленное самоанализом сознание запали крепко советы одного врача (к сожалению, теперь уже не помню его имя) о том, «как держать себя в тонусе». Перескажу записанные мною тогда семь условий хорошего тонуса. Может, кому-нибудь пригодится.

1. Двигаться в 2 раза больше, чем хочется, и обязательно вспотеть при этом.

2. Есть в 2 раза меньше, чем можешь, и в полтора раза меньше, чем хочется.

3. В той же самой пропорции заниматься любовью.

4. Проводить на свежем воздухе 14 часов в неделю (2 — 3 часа ежедневно).

5. Спать и пить сколько хочется.

6. Ежедневно купаться или обтираться, делать самомассаж.

7. Два — три раза в день расслабляться на 5 — 10 минут, прибегая к самовнушению.

Вспоминаю и его советы по поводу пищи. Больше фруктов, больше соков, чаще — овсянку, йогурт или другой кисломолочный продукт. Не увлекаться мучными продуктами и сладостями. Во всем мера. Если хочется, понемножку можно все. Можно и кусочек сала или атлантической селедочки под стопочку студеной водки. Совсем хорошо — бокал сухого красного вина под индейку или курочку. Главное — в меру и как в праздник. И еще пить больше простой чистой воды, которая помогает организму освобождаться от шлаков. Так просто!

Врач говорил также о пользе «разгрузочных дней» в питании и опасности столь чтимых россиянами загораний на солнце, о пользе контрастного душа и вреде слишком горячей пищи... Но что я особенно запомнил: он советовал бороться с присущим многим из нас «сдвигом в будущее» и настраивать себя на день настоящий.

Я осознал мудрость этих советов и старался, насколько возможно, помнить о них и выполнять их хотя бы частично. Когда забывал, наваливающиеся на меня недуги заставляли вспоминать.

Растительная пища — здоровая пища.

Два десятка лет тому назад я читал книгу венского врача-аптекаря, который суммировал свой многолетний жизненный и профессиональный опыт лечения людей «живыми соками живых растений», называя это «переливанием в человека крови растений». В 30-е годы этот врач был настолько успешен и моден, что поставлял сосуды с консервированными соками моркови и огуречной травы во многие аптеки предвоенной Австрии и Германии. А знания свои он почерпнул из обнаруженных на чердаке аптеки старинных и давно забытых фолиантов средневековых европейских лекарей, успешно врачевавших природными лекарствами.

Для организма, разумеется, полезны только свежие продукты, а находить их крайне трудно, если только не жить «на подножном корму» на своей ферме, даче либо садовом участке. Будем реалистами, пока это доступно далеко не всем и лишь в определенное время года.

Когда я посетил Канаду в 1991 году для участия в международной научной конференции по проблемам безопасности и сотрудничества в северной части Тихого океана, мне представился случай увидеть, как в этой стране решают проблему приближения человека к живым растительным продуктам.

Конференция проходила два дня в Ванкувере, в отеле «Гранд Пасифик», а затем два дня на острове Ванкувер в столице провинции Британская Колумбия — Виктории, где нас разместили в обновленной «чисто английской» гостинице «Виктория хоутел». Предлагались нам самые свежайшие экологически чистые продукты, но это было еще не все.

По окончании заседания нас привезли на южную оконечность острова, откуда уже чуть виден американский город Сиэтл, и привели в находившийся на берегу моря особый ресторан, который кормит посетителей только продуктами, выращенными буквально у стен этого ресторана.

Собственно говоря, попасть в ресторан можно было лишь после того, как пройдешь мимо грядок с самыми разными овощами, за грядками — плодовые кусты и деревья. В тарелках — продукты, снятые с грядки или куста менее часа тому назад. Ресторан был переполнен канадцами и американцами, и, как нам сказали, так бывает всегда. При этом пояснили, что экологические чистые овощи и фрукты выращиваются по новейшей технологии...

Одно уникальное растение, слава Богу, прочно вошло в наш обиход. Я имею в виду чай. Начало чаепитию, согласно легенде, положил много веков тому назад один китайский император.

Возвращаясь как-то из очередного похода, он расположился на отдых под кроной чайного дерева. Рядом слуги стали кипятить воду, и тут в нее упали несколько листьев с этого дерева. Когда воду подали императору, он после первых же глотков заметил ее необычайно приятный вкус, а потом почувствовал такой прилив бодрости, что раньше назначенного срока снова отправился в путь. После этого император приказал слугам всегда готовить ему воду, настоенную на листьях чайного дерева. Весть о чудесном напитке вскоре распространилась по всему Китаю, а позже — и за его пределами.

В Европе чай стал известен, как утверждают многие источники, в начале XVII века благодаря португальским и голландским мореплавателям-купцам, завязавшим торговлю с Китаем.

В Россию купцы завезли чай впервые, по ряду свидетельств, в годы правления Василия III, в начале XVI века. Известен факт, что в 1618 году китайский чай был преподнесен царю Михаилу Романову в качестве подарка от китайского императора. Ко времени царствования Петра I, который решил насильно прививать своим приближенным культуру «пития кофия», ставшего модным в Европе, чай уже занимал прочные позиции в рационе московитов.

Так чем же силен чай?

Некоторые познания о чае я накопил, работая в 80-е годы в Сингапуре, где не раз за чашкой зеленого чая обсуждал эту тему с местными китайцами, а затем в Индонезии, где посещал чайные плантации и фабрики на Центральной Яве и на севере Суматры. Позже стал еще глубже вникать в «секреты чая», работая в 90-х годах в Москве в компании, поставлявшей в Россию крупные партии чая из Индии, Китая, Англии.

Начну с того, как и где выращивают чайные кусты и как собирают те листики, «типсы», из которых можно получить напиток. Известно, что по вкусовым и целебным показателям сборы чая могут очень сильно отличаться. Как и по цене. Не раз наблюдал, как собирают чай — на рассвете, до сильного солнца, когда «тип» (два верхних листочка и бутончик) совсем свежий и легко ломается под пальцами. Лучшие плантации — в горах на высотах выше 1000 метров над уровнем моря. Много значит близость еще более высоких гор или моря, что влияет на влажность воздуха, периодичность дождей.

...По склонам гор вьются серпантины упругих шаров чайного дерева, превращенного благодаря постоянной обработке в невысокие кусты. По узким дорожкам в косых лучах утреннего солнца медленно движутся вереницы плетеных шляп-зонтиков, из-под которых мелькают проворные руки сборщиц чайных бутончиков, тянущихся к пламенеющему солнцу... Сама эта картина умиротворенной благословенной природы способна внушить благоговение к чаю.

Чай в зависимости от его разновидности и способа выработки способен активно влиять на наш тонус, может возбуждать или успокаивать благодаря тому, что воздействует на нашу нервную систему, систему пищеварения, кровяное давление.

Известно, в общем, три вида чая. Прежде всего — черный, прошедший стадию ферментации и получивший в результате буро-коричневый цвет. Он готовится по традиционной технологии (ортодокс) или же по новой технологии Си-Ти-Си (СТС), когда листочки предварительно режутся и в жаровом шкафу быстро свиваются как бы в «куколки», гранулы, сохраняя внутри эфирные масла. Достоинство черного чая состоит в том, что при хорошем сорте это ароматный тонизирующий напиток, напиток бодрости. Иногда его дополнительно ароматизируют, скажем лепестками розы, хибикуса или бергамота (по рецепту английского графа Грея), и этот букет комплексно воздействует на наш организм, снимает усталость.

Другой чай — красный. Он меньше ферментирован, в нем меньше ароматических и тонизирующих веществ, и он как бы «мягче». Этот чай больше используется в лекарственных целях, он нормализует кровяное давление, снимает стрессы. Красный чай даже по виду отличается от черного, он крупный (иногда это — цельные «типсы»), настаивать его нужно значительно дольше обычного, минут десять.

А третий вид — зеленый чай, который бывает очень разный, но суть его в том, что он не подвергался процессу ферментации, поэтому листья как бы «вяленые» или поджаренные, часто это целые «типсы», и сохраняют свой зеленый цвет. Этот чай слабо тонизирует, но очень хорошо освежает после знойного солнца и приносит особенное успокоение.

Сила зеленого чая в том, что он как бы облагораживает нашу систему пищеварения, и если мы за обильным обедом да еще с жирными блюдами пили маленькими глоточками зеленый чай, то из-за стола встанем легко, не чувствуя тяжести в желудке и усталости. Говорю так потому, что сам много раз пил этот чай — и в китайских домах в Сингапуре, и в горах Индонезии, и в юрте в Казахстане, и в хлебосольной чаепьющей Москве.

Можно говорить о многих других «чаях», которые не происходят от чайного дерева, а являются смесью различных трав и плодов. Чаще всего их продают и прописывают как лекарство, и многие из них имеют великолепные свойства.

В хорошем магазине ныне можно обнаружить большой выбор: чаи «ортодокс» (традиционные) и СТС (гранулированные), в пакетиках (чайная крошка), одного сбора или в самой различной смеси, с различными вкусовыми и ароматическими добавками. Много «именных чаев»: чай с бергамотом английского министра иностранных дел ХУШ века графа Чарльза Грея или же особо терпкий «чисто английский» чай сэра Томаса Липтона XIX века или — ассортимент чаев серии «Дилма» шри-ланкийского титестера XX века Меррилла Фернандо. Перечень можно продолжить.

К сказанному хотел бы еще добавить суждение о том, как лучше приготовить чай.

Трудно сказать, что важнее: сам чай или вода, которым его заваривают. При плохой воде самый отменный чай не произведет впечатления и не даст желаемого эффекта. И наоборот. Но даже великолепная вода для приготовления чая должна кипятиться лишь однажды и менее минуты. В ополоснутый крутым кипятком заварной чайник, фарфоровый или фаянсовый, нужно положить чайной ложкой заварку из расчета — одна ложка на чашку чая и залить водой прямо из кипящего чайника. Прикрыть чайник на 3 — 5 минут салфеткой или легким полотенцем (но не ватной куклой), и — чай можно разливать. Зеленый чай заваривается чуть подольше, красный — до 10 минут.

Насладившись чаем, необходимо вылить остатки и ополоснуть чайник к следующему разу. Заварка, оставленная в чайнике «до завтра», «до следующего случая» — вроде скисшего молока, которое может расстроить желудок или как-то иначе повредить здоровью.

Перечитывая с удовольствием чудесную книгу В. А. Гиляровского «Москва и москвичи», я забавлялся описанием предприимчивых трактирщиков, которые «по льготной цене» могли подать извозчикам чай второй заварки, вроде как «второй свежести». Либо сами клиенты трактира, допивая чай, неоднократно просят полового сбегать с чайником на кухню да подбавить кипяточку. Но и этот чай лучше того, который мы оставляем в чайнике «на завтра».

Ну а сам чай, даже в очень хорошей упаковке и сохраняемый отдельно от других, особенно — пахучих продуктов, имеет срок свежести не более двух — трех лет.

Здоровье определяется не только тем, что мы едим, но и тем, как и когда едим. Постоянно спешим. Постоянно не успеваем сделать все, что хотели бы. Часто забываем о времени приема пищи, а когда находим время, едим впопыхах, да еще при этом нередко ведем бурную беседу либо смотрим мимо тарелки в телевизор, застывая с куском во рту на остром сюжете.

Какого же результата можно ждать после того, как впопыхах и невпопад побросали какие-то «дрова» в свою «топку»? Да к тому же прилегли после этого на часок вместо того, чтобы совершить прогулку на свежем воздухе.

Нужно ли распространяться на тему о целебной силе прогулок, которые важны не менее, чем то, что мы едим и пьем. Все об этом знают, однако все и всегда находят отговорки, вроде ссылок на «плохую» погоду.

«У природы нет плохой погоды». Нужно запомнить это, и мы будем здоровы.

Какие черви точат нас?

Не было бы зла, да зависть нанесла.

Лишнего пожелаешь, последнее потеряешь.

«Чужие деньги считать неприлично, а свои грустно».

В. Зуев

«Одни скрывают свои недостатки, другие — достатки».

Ю. Ильин

«Если человек знает, чего хочет, значит, он или много знает, или мало хочет».

Е. Ефимов

Прежде всего зависть. Это самый гнусный червь. Можно сказать, что мне повезло, поскольку спокойное отношение к благополучию и успехам других пришло ко мне, наверное, с молоком моей матери, которой в полной мере была присуща эта черта. Безмерно благодарен ей за то, что она тем самым убергла меня от многих неприятностей. Смею надеяться, что я, в свою очередь, передал «эстафету» своим детям и внукам.

Не могу не сказать и о пагубной черте, представленной в пушкинской «Сказке о рыбаке и рыбке». Как часто мы видим людей, в том числе и облеченных высокой властью, которые никак не могут остановиться в своих амбициозных и алчных устремлениях: «Чтоб служила мне рыбка золотая И была б у меня на посылках...»

В эпоху большевизма, еще со времен сталинских «чисток» в советском человеке сформировался комплекс: «не высовывайся». Тотальная власть КПСС приструнивала амбициозных, заставляла их подчинять свои помыслы партийным канонам и постоянно демонстрировать лояльность. Но уже в годы брежневского застоя отдельные неугомонные личности находили возможности добиться успеха и процветания при всего лишь символической лояльности к партии.

Ко времени перестройки страна уже имела, наряду с серьезными и убежденными демократами, значительную массу граждан, которые хотели «просто свободы действий». Многих любителей такой свободы вскормил в брежневские годы, годы двойной морали, «славный Ленинский комсомол».

Говорю об этом не голословно. Сам был не раз очевидцем того, как комсомольские вожаки, начиная с членов ЦК ВЛКСМ, отбрасывали в одночасье свою преданность «заветам Ленина», а заодно — и уважение к общепринятым правилам приличия, и пускались в авантюрные коммерческие операции, а то и просто в загул. Того более, этих «просветленных комсомольцев» преподносили публике как «новых демократов».

Но жизнь все расставляет по своим местам, заставляя вспомнить библейскую истину:«... Кто возвышает себя, тот унижен будет» (Новый завет от Матфея, гл. 23, 12).

Много лет тому назад меня совершенно пленила книжка двух канадских авторов «Принцип Питера», в которой ненавязчиво, но очень убедительно, на живых примерах, выводится «закон», давший книге название.

В частности, рассматривается пример со школьным учителем, которого ввиду несомненных его успехов на каждой занимаемой им должности, пусть и скромной, постепенно поднимали по служебной лестнице и в завершение всего посадили в кресло директора. Решили так, исходя из того, что он уже прекрасно справился с ролью завуча, как перед этим с ролями преподавателя, старшего преподавателя, преподавателя-наставника.

Но вскоре обнаружилось очевидное несоответствие опыта и личных качеств нового директора тем делам, которыми ему теперь предстояло заниматься: административно-хозяйственным, финансовым, взаимоотношениям с властями, инспекциями и попечительским советом. И получилось так, что подняли человека, на его беду, выше его «потолка».

Авторы книги с жестокой прямолинейностью делают вывод, что подобное происходит сплошь и рядом, причем в самых разных сферах деятельности человека, в результате чего очень многие занимают должности и посты, стоящие выше уровня их компетенции. В этом и суть «принципа Питера», которым можно объяснить, почему в обществе появляется так много бездарных начальников и почему они принимают так много дурацких решений.

Уже совсем недавно я листал новый перевод на русский язык знаменитых «Законов Паркинсона». Сирил Норткот Паркинсон посвятил вышеописанному принципу одну из глав. Суть принципа в его изложении такова: «Во всякой иерархии каждый служащий имеет тенденцию достигать своего уровня некомпетентности». Автор с присущей ему иронией показывает как могущество, так и ограниченность силы этого закона, напоминая о том, как много в мире летчиков, банкиров, инженеров, моряков, композиторов, солдат и журналистов, «отличающихся почти потрясающей компетентностью». В этом он, безусловно, прав.

Если теперь добавим к «принципу Питера» раздутое самомнение какого-нибудь русского «нового героя», который, ничтоже сумняшеся, готов играть роль хоть депутата, хоть министра, хоть губернатора, то будем иметь захватывающую картину современной жизни.

Отведя душу, хотел бы теперь приободрить себя и читателей тем, что всеохватывающая гласность позволяет-таки сегодня довольно скоро выявить несоответствие потенциала человека его раздувшимся амбициям. Лишь бы не вернули нас назад — в эпоху «беззаветной веры в непогрешимых вождей».

«Нихто ничаво ни знаить»

«Не мудрствуя лукаво...»

А. С. Грибоедов

«Знание смиряет великого, удивляет обыкновенного и раздувает маленького человека».

Л. Н. Толстой

«Настоящая правда всегда неправдоподобна».

Ф. М. Достоевский

«Что скажет история? — История солжет, как всегда».

Бернард Шоу

«Нихто ничаво не знаить», — эти слова произнес в раздумье в предрассветной тишине украинской степи, на бахче у шалаша сторож после того, как всю ярко-звездную ночь слушал горячие споры у костра именитых столичных писателей, выехавших «на природу».

А рассказал мне об этом один из тех именитых писателей, вспомнив свою ночевку в степи. Рассказал потому, что я, еще горячий по молодости, попытался вызвать его на откровенный «философский» разговор. Я тогда провоцировал его, правда, без особого успеха, поведать подлинную подоплеку некоторых событий сталинской эпохи, о которых он мог знать.

Был это Сергей Владимирович Михалков, которого я вез в машине в Оттаву после посещения Всемирной выставки в Монреале.

Позже в моей квартире в Оттаве после знакомства с моим маленьким сынишкой, тоже Сергеем Владимировичем, после домашнего русского обеда, который россияне, побыв даже несколько дней за рубежом, начинают высоко ценить, особенно с водочкой, высокий гость расслабился. Подписал много книжек со своими стихами, которые я часто читал сыну, рассказал несколько забавных историй.

Не удержусь и перескажу одну. О том, как получил путевку в жизнь любимый в те годы проект Михалкова-старшего — сатирический киножурнал «Фитиль».

Первые выпуски этого журнала доходили и до нашего посольства в Оттаве. Мы с большим интересом прокручивали их на киносеансах, когда субботними вечерами в посольский зал собирались все сотрудники с членами своих семей. По этой причине мои расспросы о «Фитиле» были вполне понятными, а Михалкову льстила популярность его детища в далекой Оттаве. Я спрашивал, почему киножурнал назвали «Фитиль», а не как-то иначе, кто придумал такое название...

Идею сатирического киножурнала Михалков вынашивал долго и колебался долго, зная по опыту, как там, «в верхах», относятся к сатире. Подготовив обоснование своего проекта, начал ходить по «инстанциям»: Главкино, Министерство культуры, различные сектора в ЦК КПСС. В конечном итоге собрал все визы под проектом решения ЦК, и такое решение было принято. В нем были расписаны поручения киностудии и разным организациям, дело быстро закрутилось. Но уже после начала производства первого выпуска обнаружилось, что у журнала нет названия. При всех согласованиях о названии позабыли.

Пришлось вновь идти по всему кругу согласований и предлагать варианты названия журнала. Какие бы названия ни предлагал Михалков, те, кого он просил завизировать свою бумагу, предлагали подумать над другими, да не позабыть получить прежде всего визу, скажем, Ивана Ивановича либо Юрия Петровича.

Вконец расстроенный хождениями по этому заколдованному кругу, Михалков заглянул как-то к приятелю подаче на Николиной горе и там за чашкой чая или рюмкой коньяка излил свои чувства. Сказал, что совсем запутались с выбором названия: одному нравится одно, но оно не нравится другому, и так без конца...

А приятель был находчивым человеком и посоветовал: «Назови-ка свой журнал «Фитиль». Объяснишь, что в старину на корабле провинившемуся моряку поручали неотлучно сидеть у тлеющего фитиля, «беречь огонь». А позже появилось выражение «дали фитиля», в смысле «дали прикурить».

Но ведь уже отвергли более десятка других названий, сомневался Михалков. Не паникуй, отвечал приятель, предлагай это и говори, что все уже согласовано. Они выпили еще за успех и разошлись.

Михалков, следуя полученному совету, вновь пошел по тем же начальникам и уверенно говорил, что название теперь найдено, объяснял его «морскую экзотику», а на недоуменные вопросы, мол, кто выбрал и одобрил, уверенно отвечал: «Согласовано!» Это действовало магически, визу ставили.

Завершив свой нехитрый (а может быть, и хитрый) рассказ, наш классик детской поэзии от души рассмеялся и заключил: «Вот так мы выбрали название «Фитиль», и никто из начальников не знает, что выбрали мы его вдвоем с приятелем на даче за рюмкой коньяка!»

История, как наука, в молодые годы меня не слишком увлекала. Интересовался я все больше отдельными ее яркими этапами, такими, как эпоха Петра I, или великими открытиями, путешествиями. Уже в зрелые годы, в силу образования юриста-международника и самой дипломатической работы, у меня развился вкус к фактам, датам, документам. Не раз в ходе дипломатических переговоров я убеждался в том, сколь важно «владеть фактами» во всем объеме и досконально знать историю вопроса.

Этот полезный опыт даже подвиг меня на написание диссертации о политике Британии 70-х годов, «десятилетия разрядки».

Работая над диссертацией, я заново анализировал событие за событием в британской внешней и внутренней политике. Многих из этих событий я сам был очевидцем, работая в те годы в посольстве в Лондоне.

Сверяя свои собственные справки и информационные письма со статьями и книгами, в которых те же самые события излагались и анализировались другими авторами, часто обнаруживал нечто новое, чего мы не могли тогда видеть с нашего «посольского угла».

Скажем, поворот Лондона в середине 70-х годов от конфронтации с Москвой к поиску взаимопонимания некоторые британские историки не связывали только с приходом к власти лейбористского правительства Вильсона, а нам казалось, что было именно так. Эти авторы указывали и на объективные, чисто прагматические причины, заставлявшие британский истеблишмент поворачивать в сторону разрядки напряженности.

Однобокостью страдал также наш анализ причин успешного вхождения во власть Маргарет Тэтчер. А этот успех, как прояснилось позже, был во многом предопределен экономическими факторами, в том числе — началом широкомасштабной разработки англичанами североморской нефти, что помогало выходу из кризиса.

Однако в ряде случаев даже самые дотошные изыскания не позволяют вскрыть истинную картину того или иного исторического события, истинных мотивов участников этих событий, тем более — подлинных вершителей событий. Так что изыскания, которые я когда-то по горячим следам предпринимал, сегодня в моем представлении теряют свою значимость. С такой же настороженностью я стал относиться к другим исследованиям и особенно — к мемуарам некоторых отставных политиков, генералов, дипломатов.

Вижу, как многие, совсем не глупые люди подменяют факты и события своим явно художественным описанием фактов и событий, неизбежно односторонним, пристрастным... Как кто-то остроумно заметил, реальные факты менее интересны, чем мифы о них.

Ловлю себя на том, что сам грешу тем же.

Вспоминаю свои ощущения от недавно прочитанных мемуаров высоко уважаемых мною коллег по дипломатической службе: ветерана-посла Н. М. Лунькова («Русский дипломат в Европе» о 30 годах службы в десяти европейских столицах) и ветерана-переводчика на высшем уровне, от Хрущева до Горбачева, В. М. Сухо-древа («Язык мой — друг мой»).

Читал эти книги с наслаждением, особенно — страницы, посвященные событиям, в которых я также участвовал. Размышлял над описанным в обеих книгах и хорошо памятным мне самому визитом Алексея Николаевича Косыгина в Канаду осенью 1971 года, когда в числе сопровождавших премьера лиц были и мы трое, но в разном качестве (член коллегии МИД, личный переводчик премьера и заведующий канадским сектором в МИДе).

Взгляд, соответственно, у нас на это событие тоже получился разный.

Забавно было читать о пребывании Косыгина в Ванкувере: пошел ли он на хоккейный матч (у Суходрева) или же ввиду враждебных манифестаций направился в порт и совершил морское путешествие (у Лунькова). Не хочу выступать в роли арбитра, отмечу только, что так нередко бывает в мемуарах. Сам я запомнил несколько очень ярких эпизодов того канадского визита, о которых не упомянули ни Луньков, ни Суходрев. Но предлагать третий, мой собственный вариант, все же не буду.

Предложу лучше цитату из книги Анатоля Франса «Кренкбиль», которую еще студентом выписал для памяти:

«Однажды Уолтер Радей, сидя в Тауэре, работал по обыкновению над второй частью своей «Всемирной истории»; в то время под окном разразилась драка. Он подошел взглянуть на повздоривших людей, затем снова сел за работу в полном убеждении, что заметил все до мельчайших подробностей. Но на другой день, когда он заговорил о происшествии со своим другом, присутствовавшим при этом и даже принимавшим участие в ссоре, тот описал случившееся совсем иначе.

Тогда Уолтер Рал ей задумался над тем, как трудно узнать истину об отдаленных событиях, раз он мог ошибиться относительно того, что происходило на его глазах, и бросил в огонь свою рукопись...»

Поясню, что Sir Walter Raleigh (1552 — 1618) — легендарная личность Англии времен Елизаветы I. Пришедший затем к власти Джеймс I приговорил его к смертной казни, засадил в Тауэр, и там-то он писал (но не дописал, был казнен) книгу «History of the World».

Так что «Нихто ничаво не знаить»...

Не навреди!

Человек — единственное животное, с которого можно снять более чем одну шкуру.

Не случайно вынес в заголовок первейшую заповедь врача: «Не навреди», которую важно помнить также каждому из нас, ведь каждый человек — сам себе врач. Если мы плохо понимаем, что происходит с нами, то и врачу не всегда дано это понять. А еще важна эта заповедь для тех, кто находится у власти или при власти. Часто их действие либо бездействие пагубно сказывается на судьбах многих людей, на судьбах страны и даже всего мира.

Прошедший век ознаменовался открытием ядер-ной энергии и созданием на ее основе оружия невиданной разрушительной силы, а затем, после многих трагических заблуждений и свершений, — осознанием катастрофических последствий применения такого оружия и вообще — использования ядерной энергии без самых тщательных мер предосторожности.

Человечество прожило более тридцати лет, целое поколение, прежде чем те же ученые смогли убедительно показать политикам и всем нам, что такое ядерная война, после которой — ничего, кроме «ядерной зимы». А значит, — гибели самой жизни на земле.

Мне особенно запомнился этот тягучий процесс «просветления» человеческих умов, который нарастал в 70-е годы и возымел успех только в 80-е.

Велика в этом роль всемирного Пагуошского движения ученых за мир, разоружение, международную безопасность и научное сотрудничество, у истоков которого в 50-е годы стояли А. Эйнштейн, Ф. Жолио-Кюри, Б. Рассел, С. Итон. Энергично боролась за переосмысление всей международной ситуации организация «Врачи против ядерной угрозы» с участием академика Е. И. Чазова.

Можно вспомнить много организаций, которые постепенно, в разных странах и с разных сторон, подтачивали «устои» ядерной политики и дипломатии ведущих мировых держав. Мне довелось быть участником одного из таких движений против ядерной угрозы, о чем и расскажу.

Инициатором движения выступил в 1979 году авторитетный член британской палаты лордов шотландский лорд Ричи-Колдер, видный ученый. Его инициатива получила отклик благодаря эффективной деятельности общества «Шотландия — СССР», которым много лет руководил энергичный и обаятельный Джордж Макалистер.

Нужно представить себе атмосферу накаленной полемики советского руководства с лидерами стран НАТО в конце 70-х и начале 80-х годов.

Советское руководство дряхлело, страна перенапрягалась в результате гонки ракетно-ядерных вооружений и к тому же все более увязала в бесперспективной афганской войне, население роптало, ширились диссидентские настроения. А новый президент США Рональд Рейган вместе с «настроенной на одну волну с ним» Маргарет Тэтчер крепили западный альянс против «империи зла».

Особенное напряжение в отношениях СССР со странами НАТО вызвало решение блока о размещении в Западной Европе американских крылатых ракет «Томагавк» и ракет «Першинг-2» с ядерными боеголовками, резко сокращавших время подлета к целям на территории стран Варшавского Договора. Ломалась «симметрия» ракетно-ядерного противостояния: подлетное время этих американских ядерных ракет к жизненно важным центрам СССР измерялось уже какими-то 10 — 12 минутами, не оставляя времени для принятия решений, тогда как полет советских межконтинентальных ракет к целям в США требовал значительно большего времени.

В моем представлении, американская миссионерская великодержавность стала наваливаться на ортодоксальную «коммунистическую» великодержавность без разумного понимания возможных катастрофических последствий столь опасного сближения средств ядерного удара. Сближения, вряд ли поддающегося контролю.

Общественность в Западной Европе и в Советском Союзе стала все более решительно выражать протест против действий политиков той и другой стороны. Еще свежа была память о «Кубинском кризисе», однажды поставившем мир на грань ракетно-ядерного конфликта.

В нашей стране этот протест был направлен дирижерами со Старой площади в русло митингов и публичных заявлений против политики «агрессивных империалистических сил Запада» (см. решения XXVI съезда КПСС). Однако в среде интеллигенции, а также и среди работников аппарата ЦК было немало тех, кто не только грамотно понимал всю ситуацию, но и стремился что-то предпринять, чтобы не допустить ядер-ной катастрофы, которая обрела тогда вполне реальную перспективу.

Наиболее трагичным (поскольку не поддавался корректировке) в этом отношении был образ мышления наших ортодоксальных маршалов и военных теоретиков. Знал я об этом потому, что в те годы работал заместителем заведующего вторым европейским отделом МИДа и был вовлечен в проработку наших позиций на переговорах со странами Запада, прежде всего — Англией, которой занимался вплотную.

Как-то раз в 1979 году я купил в магазине «Военная книга» исследование военного теоретика В. В. Шеляга «Мир или война: Критика современной буржуазной апологетики империалистической войны», изданное годом ранее издательством «Мысль» тиражом 22 тысячи экземпляров. .

В аннотации пояснялось: «В книге рассматриваются философские основы марксистско-ленинского учения о войне, мире, о мирном сосуществовании государств с различным общественным строем, показаны попытки извращенного толкования антикоммунистами понятий войны и мира, истоков военной опасности, характера войны в современных условиях, ее возможных последствий для судеб человечества, критически анализируется стремление буржуазных теоретиков использовать разрядку международной напряженности в интересах империализма, против социализма».

Будучи озабочен ситуацией, я интересовался прежде всего тем, как автор оценивает характер современной войны с ракетно-ядерным оружием и возможные ее последствия. Приведу только одну цитату.

«Советский Союз и другие страны социализма, — прочитал я в заключительной главе, — представляют новую, динамичную социальную систему, которая обладает несравненными преимуществами перед капиталистической системой...

Что касается политического строя империалистических государств, раздираемого классовыми противоречиями, все более усиливающейся борьбой рабочего класса и других трудящихся против всевластия монополий, то его возможности выдержать серьезные потрясения, связанные с ракетно-ядерной войной, весьма сомнительны...

Сопоставление экономических, морально-политических, географических и собственно военных факторов, характеризующих СССР и США, дает советским людям основания для оптимизма. В военном единоборстве с империалистическим лагерем, если оно окажется неизбежным, мировая социалистическая система имеет все шансы на победу. Империализм, развязав войну, подписал бы смертный приговор устаревшей, отжившей свой век общественной системе: она развалилась бы под действием внутренних социальных противоречий, которые неизбежно обострились бы в условиях войны.

Советский народ уверен в коммунистическом завтра...»

Естественно, я проигнорировал дежурную трескотню по поводу «несравненных преимуществ перед капиталистической системой», но даже «сухой остаток» не давал поводов для оптимизма. С беспокойством начал я листать другие публикации и находил там еще более прямолинейные заявления в том духе, что, если империалисты навяжут нам ракетно-ядерный конфликт, они сами в нем и погибнут, а социалистическая система на этих обломках восторжествует. Только так и не иначе!

Разумеется, я был среди многих, кого удручало подобное видение действительности, кто понимал, что идеологи советской системы становились жертвами собственной пропаганды. Обеспокоенные были и в окружении высшего руководства.

Одним из них был помощник Брежнева по внешнеполитическим делам Андрей Михайлович Александров, которого я неплохо знал, общаясь с ним ранее, в период его работы в МИДе и во время государственных визитов Брежнева в Индию и в Судан (было это в 1961 — 1962 годах, когда еще при Хрущеве Брежнев занимал почетный пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР).

Таким образом, в Москве тогда уже созрели условия для того, чтобы положительно воспринять инициативу лорда Ричи-Колдера, продвигаемую Джорджем Макалистером через общество «Шотландия — СССР».

При советском строе контакты с зарубежной общественностью, как известно, тотально контролировались Старой площадью, иными словами — аппаратом ЦК КПСС, «приводными ремнями» которого служили ССОД (Союз советских обществ дружбы) и другие подобные организации. ССОД, в свою очередь, пытался контролировать дружественные по отношению к СССР общественные организации за рубежом и помогать им разными путями. В эти «приводные ремни» попадал, разумеется, неутомимый и неунывающий Макалистер, которого выделяло всегда искреннее дружелюбие по отношению к нашей стране.

В 1980 году Ричи-Колдер и Макалистер провели в Москве первый разговор с руководившей тогда ССОД 3. М. Кругловой о создании совместными усилиями международного форума «Эдинбургские беседы» для обсуждения угрозы ядерного конфликта. А год спустя в Эдинбурге состоялась полнокровная встреча с участием британских и советских ученых различного профиля и экспертов, в число которых вошел и я.

Председательствовал ректор Эдинбургского университета Дж. Барнетт. Активное участие в дискуссии приняли фельдмаршал лорд Карвер, занимавший ранее пост начальника штаба британских вооруженных сил, только что вышедший в отставку генерал армии сэр Хью Бич, генеральный секретарь Шотландского конгресса тред-юнионов Дж. Милн, неофициальный представитель американского Агентства по контролю над вооружениями и разоружению Л. Хансен. Советскую группу возглавлял Г. Янаев, который был заместителем председателя Президиума ССОД, в нее входили авторитетный военный профессор М. Мильштейн, генерал-майор К. Михайлов, д-р Б. Халоша, другие ученые.

Наиболее активной и организующей была роль профессора Джона Эриксона, директора Эдинбургского центра оборонных исследований, с которым я особенно сблизился в ходе выработки совместного заявления участников встречи. Суть короткого, на одну страницу, заявления была в том, что эксперты единодушно и категорически осуждают применение ядерного оружия под любым предлогом и в любой ситуации, как осуждают и модную концепцию «ограниченной ядерной войны», исходя из того, что любая ядерная война станет катастрофой для всего человечества.

В сентябре 1982 года участники «Эдинбургских бесед» в том же составе собрались в Москве на третью встречу. В ее работу включились академик Г. Арбатов, профессор С. Капица, генерал-полковник А. Желтов, адмирал Н. Харламов, а также заместитель заведующего международным отделом ЦК КПСС В. Шапошников.

Несколькими месяцами ранее усилиями многих ученых и консультантов, имевших «выход» на Брежнева через Александрова и писавших ему проекты докладов, сумели включить в один из докладов недвусмысленное признание немыслимости ядерной войны, которая станет катастрофой для всего человечества.

Поворот мыслей «на самом верху» развязал руки советским участникам встречи, в результате чего единодушно было принято заявление, в котором, в частности, говорилось:

«В ядерный век требуется мыслить совершенно по-новому в вопросах войны и мира. Сама мысль о том, чтобы вести ядерную войну, — чистое безумие... Ничто не может оправдать саму ядерную войну, которая была бы величайшим преступлением... Любая концепция ведения ядерной войны в любой ее форме — будь то затяжная или ограниченная ядерная война — нереальна и неприемлема. В такой войне не будет победителя, а сама она означала бы конец нашей цивилизации».

Участники встречи заявили также, что приветствуют заявление советского руководства о неприменении первым ядерного оружия как ответ на их прошлогодний призыв, и выразили надежду на подобные заявления других ядерных держав.

В 1983 году мы вновь собрались в Эдинбурге на свою уже четвертую встречу, но она немного добавила к тому, что уже было сделано. Поворот в мышлении уже произошел и в Москве, и на Западе: благодаря выступлениям многих ученых по всему миру даже самые «упертые» политики начали «сдаваться».

Рассказывая о тех годах, я чувствую острую необходимость напомнить о том, что мы «уже проходили», но успели забыть. Забыть настолько, чтобы отважно, а вернее, отчаянно заявить о своей готовности, если потребуется, первыми применить ядерное оружие.

Да, отчаянный и отчаявшийся человек на все способен, но пристало ли России вести себя так?

Пленительная сладость мемуаров

«Еще одно, последнее сказанье...»

А. С. Пушкин

«В действительности все не так, как на самом деле».

А. Поклеванников

«Не чирикай, а то накаркаешь».

Б. Кислик

Как лягушку, заглотившую в вечерней прохладе стаю комаров, неумолимо тянет квакать на все окрестные болота, так пожилых людей, много повидавших на своем веку, неумолимо влечет к мемуарному жанру. Сам грешен, но постараюсь преодолеть себя и умерить мемуарный зуд.

Начну с оправданий. Оказывается, мемуары полезны в том смысле, что лечат стариков. Я узнал об этом из реплики одного из персонажей веселой сказки Карло Гоцци «Принцесса Турандот», который выразился очень убедительно: «Мемуары — это средство от склероза. Что-то увидел — сразу записал, чтобы не забыть».

В этих словах есть немалая доля правды. Признаюсь, сам я не обладаю крепкой памятью и, зная за собой эту слабость, всегда спешил, когда это было возможно, сделать хотя бы краткие пометки на бумаге.

Дипломатическая работа требует постоянного сбора и обработки информации: уточнения, сопоставления, анализа. Узнал важную новость по радио, прочитал о ней в газетах — находишь нужного собеседника и уточняешь у него какие-то моменты. Затем все это нужно сопоставить и критически оценить, чтобы в итоге получилась относительно цельная и относительно объективная картина.

Часто, выходя с дипломатического приема и садясь в машину, я без промедления доставал блокнот и тезис-

но фиксировал факты, оценки, просто отдельные слова. Думаю, так делают многие. С помощью этих тезисов, как вешек, было легко потом отобразить на бумаге собранную информацию во всей ее полноте. Совсем не то получалось, если начинал вспоминать вчерашний разговор только наутро...

Организованность в делах, отнюдь не присущую по природе размашистой русской натуре, приходится прививать себе постепенно. Со школьных лет приучал себя вести дневники, делать наиболее интересные пометки и выписки из прочитанного. Я сохранил эти простенькие дневники школьных лет, которые смущают меня сейчас наивностью, но также и удивляют подчас здравостью суждений. Тогда было суровое военное время, и мы рано становились взрослыми. Перелистываю эти страницы и переношусь мысленно в дни своего детства и юности.

Долго длится дружба детских лет. Как я уже говорил, первым моим другом с шестилетнего возраста и на всю жизнь был Игорь Учайкин, который ушел из жизни совсем недавно, не дожив двух лет до нового века. Мы жили на одной улице, вместе пошли в школу и, окончив ее, поехали в Москву продолжать учебу в разных институтах (он избрал механический), а затем оба остались работать в Москве. В течение всех десяти школьных лет мы крепко дружили также с Левой Шмаковым, который, выбрав карьеру военного, однако трагически погиб совсем молодым.

Это была добрая, хотя в общем — обычная, дружба трех ребят, которым было интересно собираться вместе, что-то обсуждать, что-то конструировать или выдумывать. Хулиганили вместе, хотя не злостно. Родители Игоря были учителя нашей школы, а мама Левы — директор. Так что особенно шалить не получалось. Ходили в Новый год друг к другу «на елку», увлекались то фотографией, то сборкой детекторных приемников, то лыжными походами, а летом — поездками на велосипедах.

Была, возможно, у нашей дружбы одна особенность, над которой я впервые задумался только уже в зрелые годы: мы были разных национальностей — русский, мордвин и еврей. Но тогда никто — ни мы, ни окружающие — не придавал этому обстоятельству ровно никакого значения. Мы жили в одном городе, учились в одной школе, имели общие интересы и занятия, и этим все определялось. Не помню, чтобы кто-то из нас по какому-либо случаю сослался на национальность. Нашими критериями были: хороший или плохой, умный или дурак, надежный или «жук».

Коснулся этой темы потому, что в конце века на распаде Советского Союза и на тяготах, которые выпали на долю многих россиян, стали паразитировать самые примитивные националистические эмоции. Начали искать козлов отпущения, причем по национальному признаку, забыв, что «национализм — последний приют негодяя».

«Сладость» в своих мемуарах нахожу прежде всего в запечатленных памятью образах людей, с которыми общался в разные годы и при разных обстоятельствах. Как уже отмечал, события и мотивы, определявшие их, быстро стираются из памяти. Другое дело, если сохраняются фотографии.

С юных летя питаю слабость к фотографии, к портрету и вообще к изобразительному искусству. Сохранил большое количество фотографий, особенно тех, что сделал сам. По ним многое можно восстановить в памяти.

В школьные годы я любил следить за быстрым карандашом в руках моего товарища Юры Коркина, который одной выразительной линией мог создать тот или иной образ. Храню карандашный портрет, который сделал с меня Юра в ту пору. Мне тогда казалось и сейчас кажется, что на рисунке я не совсем похож на себя, но все равно верю ему больше, чем самому себе. Юра был хорошим художником.

В период моей работы в Индонезии у меня возникла добрая дружба с маститым, прославленным живописцем Басуки Абдула, который был уже в почтенном возрасте.

На протяжении своей долгой творческой жизни он писал портреты президентов Индонезии и Филиппин, короля Таиланда и королевы Нидерландов, принцев, политических деятелей и артистов, но более всего — картины экзотической природы Юго-Восточной Азии с экзотическими дикими зверями. Я запомнил на его больших полотнах разъяренных тигров и львов, бешено скачущих лошадей. Неоднократно организовывались его персональные выставки, издавались альбомы с репродукциями его работ.

Басуки проявил живейший интерес к горбачевской перестройке и переменам в Советском Союзе, который он никогда ранее не посещал. Мы помогли ему совершить такую поездку, которая произвела на него большое впечатление. Он взялся организовывать обмены работами художников, предлагал пригласить советских живописцев в Индонезию.

А мне на мое 60-летие, которое я отмечал в Джакарте, он подарил написанный за пару сеансов большой портрет. Не слишком «лестный», но, по мнению многих, очень верный.

Помимо явной несоразмерности полотна по сравнению с моей личностью и стенами моей скромной московской квартиры, на которых он мог бы висеть, смутило и озадачило меня то, что фон портрета был выписан в виде горящего где-то далеко за моей головой пламени и какого-то дыма или тумана. На мой недоуменный вопрос мастер ответил кратко: «А я так вижу!»

Я уже давно не верил гаданиям цыганок и к звездочетам-предсказателям относился скептически, поэтому не придал тогда особенного значения тому пламени и словам «так вижу». Но прошли годы, и вот уже я вижу буквально с балкона моей квартиры танки, движущиеся к Белому дому, а двумя годами позже — пожарище в его окнах. Тогда я уже другими глазами посмотрел на картину, прямо в центре которой, словно в глубине, пламенеет огненное пятно.

Начинаю верить в то, что большой художник может запечатлеть не только реальный образ или текущее событие, но и будущее.

По-новому оценил я и выразительный портрет моих детей — сына и дочери, — сделанный во время моей командировки в Англию известным скульптором и художником Лоуренсом Брэдшоу, с которым мы дружили в те годы.

Портрет аллегорический. В 1977 году Брэдшоу изобразил моих детей — к полному моему недоумению — на фоне тропической природы с ее пронзительными красками. Прошло шесть лет, и я совсем неожиданно для себя отправился по воле начальства на работу в Сингапур, а затем — в Джакарту.

К чему бы это?

Сам Лоуренс был примечательным человеком, обладавшим неким магнетизмом, располагавшим к нему с первой же минуты. Наша дружба пришлась на последние годы его жизни, когда он многими своими поступками как бы подводил итоги. Жил Лоуренс, как типичный свободный художник, в скромном лондонском квартале в арендованной студии, где занавесками были отгорожены небольшая гостиная и спальня. Основную часть студии, похожей на большую оранжерею, занимали скульптуры, картины, многочисленные неоконченные работы. Хранились там и необычайные старинные фолианты, среди которых я как-то обнаружил издание, датированное 1705 годом, с описанием путешествия в 1663 — 1664 годах к великому князю Московскому шотландского лорда Карлайла во главе посольства от короля Карла И. Запомнилось, что одним из самых ярких впечатлений лорда от московитян была их невоздержанность при употреблении «аква вита» и поглощение за трапезой также в больших количествах чеснока и лука. Листая старинную книгу, мы забавлялись этими описаниями и рассуждали о нравах прошлого и настоящего.

Так мы проводили время, нередко за бокалом красного вина и чашкой кофе, который готовила Эйлин, супруга Лоуренса. Они были удивительно гармоничной парой. Я много раз наблюдал их вместе на различных приемах и всегда отмечал для себя состояние гармонии между ними, хотя по возрасту Эйлин годилась своему мужу в дочери. Когда я поделился своими мыслями с англичанином, близким к чете Брэдшоу, тот заулыбался и стал охотно рассказывать, каким обаятельным мужчиной всегда был Лоуренс, покоривший за свою жизнь не одну красавицу. Эйлин была четвертой женой Лоуренса, и «увел» он ее из дома священника.

Лоуренса я, конечно, не расспрашивал о его личной жизни, но однажды, увидев в журнале фотографию Марлен Дитрих, рассказал ему, что имел уникальную возможность присутствовать на выступлении этой удивительной женщины-легенды летом 1967 года на Всемирной выставке в Монреале. В ответ услышал от Лоуренса: «Я близко знал Марлен в богемной театральной жизни Берлина в конце 20-х годов... она была моей первой женой, но только около года...»

Лоуренс гордился тем, что приобрел известность как скульптор и, в частности, как автор памятника Марксу. Когда я как-то обратил его внимание на несоответствие небольшому постаменту массивной головы классика, он заулыбался и пояснил, что именно таким был его замысел: показать «весомость», фундаментальность и самого ученого, и его учения.

В 1977 году при наших встречах он часто сожалел, что не успел выразить себя как живописец. Вспоминал, что в молодые годы писал портреты, работал декоратором в театре, а теперь хотел бы запечатлеть на полотне свое видение мира, то, которое пришло к нему с годами. Он стал лихорадочно писать картину за картиной и одновременно готовить персональную выставку своих работ. Главное полотно больших размеров запечатлело многих исторических персонажей и с ними — современных людей. Глядя на него, вы проникались надеждами и тревогами по поводу загадочного будущего. Именно в этот период он и написал как эскиз к главному полотну портрет моих детей, о котором сказано выше.

К началу 1978 года им было подготовлено для показа около 30 полотен, и наше посольство стало согласовывать с Москвой возможность организации персональной выставки картин Брэдшоу, который был в те годы председателем Британо-Советского общества дружбы, в Доме дружбы ССОД. Он был рад этому и собирался лететь в Москву.

Силы однако покидали Лоуренса, он слег и в марте 1978 года скончался на 79-м году жизни. Я был на его скромных похоронах. А год спустя выставка в Доме дружбы была проведена, и по этому случаю в Москву прилетала Эйлин, которую мы были рады принять у нас дома. Позже Эйлин прислала письмо, в котором благодарила за гостеприимство, сообщала, что картина с изображением моих детей предназначаласьЛоуренсом с самого начала в подарок моей семье, и просила по окончании выставки принять ее в память о нем. Эта картина художника, родившегося в последнем году XIX века, «по эстафете» переходит моим детям в XXI век.

Можем ли мы жить днем сегодняшним?

Лучше не будет. Просто будет иначе.

«Хотели как лучше, а получилось как всегда».

В. С. Черномырдин

«Покупаем старую мебель. Продаем антиквариат».

Вывеска у входа в магазин

Оглядываясь на прожитые годы, я вынужден признать, что до самого недавнего времени я все больше смотрел поверх сегодняшнего дня, стараясь угадать, что ждать от дня завтрашнего, и подготовиться к нему.

Так и «бежал по жизни», уже с утра текущего дня продумывая события и дела на завтра. К тому же в зрелые годы я всегда держал на рабочем столе еженедельник или ежедневник, помечая в нем, что предстоит сделать, что необходимо посетить, что придется исполнить. Каждое утро записывал, что будет, а текущий день уже был как будто пролистан, прожит. Такой образ жизни наверняка знаком многим.

Снова вспоминаю совет мудрого врача о том, как важно жить днем настоящим, ценить настоящее и перебарывать в себе «сдвиг в будущее», тем более что угадать его нам вряд ли дано.

Мне легко было преодолевать этот «сдвиг», когда я выезжал на отдых. Вырвался из приевшейся рутины, проснулся утром в новом месте свободным от нее, и смотришь на мир другими глазами. Радует каждый день, каждый час свободы и отдыха. Понимаю острое желание быть свободным от любых обязательств. Обязательства часто «натирают мозоль» в душе. Но вполне избавиться от них невозможно. Где же выход? Выход я вижу в борьбе с собой и с рутиной повседневности, а не в «уходе с посохом из этой жизни».

Люди, увлеченные творчеством, находятся в более завидном положении. Их увлеченность позволяет им наслаждаться каждой минутой, не заглядывая постоянно вперед. Могу предположить, что одной из причин, толкнувших Льва Толстого на уход из дому, был кризис в его творчестве и мировоззрении.

Возможно, вечная дистанция между днем сегодняшним и днем завтрашним будет терзать людей и в новом веке. Однако научно-технический прогресс на наших глазах стремительно меняет картину жизни.

Век механики растянулся на несколько веков, век электричества также прошел через память нескольких поколений, век атома, XX век еще в памяти ныне живущих людей, а его уже теснят все более удивительные достижения кибернетики и генетики. В любой момент ученые могут ошарашить нас самыми невероятными достижениями по части «управления Человеком». Мы не можем предугадать и представить себе, кто и как воспользуется этими достижениями, приближенными уже реально к сегодняшнему дню.

Думаю, что мысль моя вполне ясна: сегодня уже не требуется стараться приближать завтрашний день. Он и сам стремительно приближается к нам, поражая наше воображение.

Тем более нет смысла заглядывать за дальние горизонты — лучше смотреть вокруг и жить полной жизнью сегодняшнего дня. А «что день грядущий нам готовит», мы и так узнаем.

Но не стараться приближать будущее — не значит вовсе не думать о нем.

Хорошо известно, что «история движется кругами» и настоящее в чем-то повторяет прошлое и часто подставляет нам все те же «грабли», на которые мы уже натыкались. Известно и то, что развитие цивилизации идет неравномерно и хаотично по нашим понятиям. Известно также то, что канула в Лету не одна цивилизация, как некогда Атлантида или Великие Моголы, и никто не даст нам гарантии, что наша цивилизация окажется бессмертной.

Прощаясь с XX веком, мы, пожалуй, еще менее ясно видим будущее, чем оно виделось на заре этого бурного века. Как сложится наша судьба, судьба россиян — граждан по-новому определившейся России? Переживем ли «падение империи» и найдем ли себя в географии нового века? Поймем ли необходимость единения, дабы выжить в условиях, возможно, еще более жестокого столетия? Путь России, как об этом говорят уже многие дальновидные люди, — путь мудрого примирителя. Трудная миссия, но она уже незримо начертана свыше на знаменах России нового века.

Что же, вновь получается так, что жить днем сегодняшним нам не дают заботы о днях грядущих? Верно было сказано: «Лучше не будет. Просто будет иначе».

«Vive la difference!»

«Мужчины прилетели с Марса, а женщины — с Венеры».

Джон Грей

«Моя жена разговаривает сама с собой. Моя также, но она этого не знает, она думает, что я слушаю».

Женщины святы своими грехами.

«Женский инстинкт стоит прозорливости великих людей».

Оноре де Бальзак

«Если женщина называет мужчину самым умным, значит, она понимает, что второго такого дурака ей не найти».

«Умная жена следит за собой, неумная — за мужем».

А. Перлюк

Разумеется, разговор пойдет о мужчине и женщине. Хочу сразу предупредить, что он будет полушутливым. Вы спросите, почему полушутливым? Отвечу откровенно: никакой серьезный разговор на эту тему не способен просветлить мой разум. Так, может быть, и не стоит его заводить? Но тема уж очень занятная, как можно ее обойти молчанием!

Еще Библия поведала нам, что «сотворил Бог человека по образу своему... Мужчину и Женщину сотворил». Здесь все ясно: оба творения равны и Богоподобны. Но обескураживает другая библейская строка («Бытие», кн. 1, гл. 2): «... И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку».

Как тут не задуматься! Много рефлексирующих мужчин и женщин на протяжении веков пытались осмыслить эту двойственную ситуацию, а туман не рассеян по сей день.

Русское православие веками склоняло женщин к состоянию «Адамова ребра». Еще более рьяно следовали и продолжают следовать этому ортодоксальные мусульмане. Просвещенные демократии в XX веке, пережив многочисленные протесты суфражисток, кажется, признали полное гражданское равенство женщин с мужчинами, подтвердив это равенство законами.

Но все ли так гладко в реальной жизни? Библейский туман все еще туманит головы, и подсознательно мужчина продолжает мнить себя более значимым, чем женщина, тогда как она порой досадует, что не может быть такой же, как мужчина. Кто-то не согласится с этим суждением, но все же я утверждаю, что это — распространенное явление.

Нужно ли сокрушаться по этому поводу? Какой-то острослов заметил: «Слабый пол является в действительности сильным полом ввиду слабости сильного пола к нему».

С большим интересом читал двухтомное историческое повествование Ларисы Васильевой «Жены русской короны», в котором писательница со своим женским проницательным умом обратила внимание на скрытые, внутренние пружины жизни российских монархов на протяжении веков.

Лариса, на редкость мудрая женщина, не красуясь, не хорохорясь, не «задирая мужиков», ненавязчиво, но убедительно показывает, что «мужику еще далеко до женщины», пусть даже женщина всегда традиционно оставалась, да и теперь еще часто остается на втором плане. Она приводит очень кстати меткую народную поговорку: «Женский ум догадлив и на хитрости повадлив».

В упомянутой книге меня поразила мысль о том, что веками освященные правила наследования русской короны «по мужской крови», по отцу отнюдь не обеспечивали в действительности преемственность царствующего рода. Были ли отпрыски Рюриковичей или Романовых во всех поколениях таковыми, я теперь уже сильно сомневаюсь. Настолько убедительно проведен в книге анализ браков, внебрачных увлечений и рождений в кругу знатных фамилий. Женский ум был поистине повадлив на хитрости, перед которыми не могли устоять и каноны престолонаследия.

Книга «Жены русской короны» запомнилась мне еще одним интригующим откровением: русских царей женили все больше на заморских принцессах, особенно немецких, но в любимые они себе выбирали русских.

С годами прихожу к пониманию того, что женщины быстрее и лучше прочитывают мужчину, чем наоборот. Читал где-то сравнение. Мужа можно, как собачку, вымуштровать так, что он будет во всем слушаться. С женой это не получается: она, подобно кошке, «гуляет сама по себе».

Мой жизненный опыт также подсказывает, что женщина в сравнении с мужчиной имеет очевидное преимущество и, я бы сказал, достоинство: она, как правило, более красноречива и находчива в споре. И спор ведет более убежденно, увлеченно. Но здесь же таится и женская слабость, которую я вижу в том, что женщина сама подпадает под магию своего красноречия и порой теряет способность отличить подлинный аргумент от надуманного. Увлекшись своей собственной логикой (уточним: женской, которая не всегда близка к мужской), женщина начинает верить только этой логике и теряет способность вникнуть в логику мужчины. А заодно и отрывается от некоторых реалий жизни.

Женщина не менее, чем мужчина, склонна к самолюбованию. Но мужской характер чаще корректирует возникающее состояние нарциссизма, поскольку мужчине по складу характера или в силу обстоятельств чаще приходится подавлять эмоции и больше анализировать свои поступки.

Выражая, что естественно, мужской взгляд на увлекательную тему «мужчина — женщина», брошу этот взгляд на то, чего добилась женщина в ушедшем веке, борясь за равноправие.

Думаю, что добилась она многого. Путь от демонстраций в Лондоне в начале века суфражисток, требовавших предоставления женщинам избирательных прав, до премьерства в конце века Маргарет Тэтчер, самого протяженного в истории Британии, был долог, но дал блестящий результат, и не только в этой колыбели западной демократии. Женщины стали подниматься на высшие государственные посты в Индии, Шри-Ланке, Израиле, Аргентине, Норвегии, Финляндии. Какие-то потуги на признание женщины в политике делались и в России.

Но все ли пошло во благо женщине? Это, как говорится, вопрос. Борьба шла за политические, гражданские права женщин, а их роль в жизни семьи, составляющей основу общества, отодвигалась на второй план. Потеснив мужчин в политике, на государственной службе, в бизнесе, женщины не смогли добиться многого в перераспределении долга перед семьей.

Да и победы в политике доставались женщинам дорогой ценой. Страдало не только воспитание детей, но и, как ни парадоксально, благополучие самой женщины, которая не имела уже минутки свободной — ни покрасоваться перед зеркалом, ни позаботиться о здоровье, ни привести в порядок эмоции. Часто женщина, увлекшись карьерой, терпела поражение в семье.

Много парадоксов преподнесла женская эмансипация в Америке. Агрессивная эмансипированная американка стала пугать мужчин-американцев, и все чаще они ищут себе жену-иностранку, для которой счастье заключается прежде всего в семье.

Истинной грозой для мужчин становится американка в офисе, вооруженная законом «о сексуальном приставании», по которому начальник может схлопотать «срок» только за то, что дружески похлопал секретаршу по плечу.

Посещая Америку, каждый раз стараюсь настроить себя на то, что мне не положено уступать дорогу женщине, открывать перед ней дверь и, Боже упаси, помогать ей надеть пальто...

В потоке американской хроники меня поразило сообщение о том, что 9 октября 1999 года в Сиэтле состоялся первый в истории боксерский поединок между мужчиной и женщиной. На ринге сошлись 36-летняя местная жительница Маргарет Макгрегор (59 кг) по прозвищу Тигрица и 34-летний канадец Луи Чоу (57 кг). У Маргарет, как отмечалось в захватывающем репортаже, была весомая причина дать бой всему мужскому роду: ее часто колотил муж, с которым она в конце концов рассталась. Но меня это не убеждает. Продолжаю верить в то, что главная сила женщины — в ее слабости, обезоруживающей мужчину, а сила мужчины — в умении уступить женщине.

Горько отмечать, что продвинутые демократии — в Америке, Голландии или Англии — принимают законы, разрешающие создание однополых семей. Не могу согласиться с тем, чтобы брак двух мужчин либо двух женщин был поставлен в один ряд с брачным союзом двух существ, созданных друг для друга самой природой. Признаю, что, видимо, отстал в своих понятиях от стремительного «прогресса цивилизации».

От прогресса, разумеется, не уйти. Общество ищет и находит решения этических проблем искусственного оплодотворения, создания ребенка «из пробирки». В результате счастье даровано многим семьям. На очереди еще более захватывающий вызов нашим традиционным представлениям: достижения генной инженерии, клонирования, в том числе — живых существ, которые возможно будут символом нового века...

И то ли еще будет! Остается лишь надеяться на то, что поколения XXI века найдут решения, которые не позволят «отменить» человека, как такового.

А закончить хотел бы хвалой высшему Божьему дару — драматической и чарующей разнице между мужчиной и женщиной.

Vive la difference!

Как важно вырастить дерево, хотя бы - папайю

«Глаза боятся, а руки делают».

Любимая поговорка моей мамы

Если боишься — не берись, если взялся — не бойся.

Вот вспомнил и поставил в эпиграф хорошие русские поговорки, которые вроде бы и не к месту. Но они придутся кстати попозже.

А начну с мудрости, которой поделился со мной хорошо мне знакомый посол Сингапура в России Марк Хонг. Принадлежит она древнему китайскому правителю Гуанцзи:

«Когда взращиваешь урожай на один год, лучше всего взрастить зерно.

Когда взращиваешь урожай на десять лет, лучше всего взрастить дерево.

Когда взращиваешь урожай на всю жизнь, лучше всего взрастить человека».

Суть в том, что в любом деле нужен верный замысел и верный результат. Нужно думать и о том, что ты оставишь после себя, что отдашь, хорошо бы — больше, чем сам взял или получил.

Признаюсь, я люблю сажать деревья. Когда в 40 лет я впервые стал обладателем (собственником!) двенадцати соток, первым делом стал сажать яблони, сливы. Позже, когда не осталось необходимого пространства на участке, стал делать посадки в своем переулке, и в течение нескольких лет создал аллею из березок, рябины и клена. Мне с удовольствием помогала в этом дочь, она была тогда ребенком. С ней мы искали, порой далеко от дома, самой природой взращенные саженцы и переносили их в наш переулок. Став уже хозяйкой своего дома, она сохраняет свою привязанность к растениям, к природе.

Когда у меня уже совсем не осталось места для новых посадок, обнаружились новые возможности.

Весь передний план моего участка занимают полдюжины величественных вековых, необхватных дубов, которым все годы я в прямом смысле слова «пою славу», хотя подмосковные кислотные дожди все же подрывают их жизненные силы. Обилие желудей само собой создало у меня посевы молодых дубков, и я уже дважды передавал саженцы своему доброму голландскому другу, а он высаживал их на землях своей усадьбы, что на севере Нидерландов. Нам обоим радостно от этого.

Что значит посадить дерево, если серьезно? Это значит взять на себя ответственность за новую жизнь, которой нужно обязательно помогать, оберегать ее. Не через год и не через два это дерево принесет плоды или укроет своей тенью. А может быть, нас уже тогда не будет, и в этой тени укроется кто-то другой. Посадить дерево — значит совершить очень важный нравственный поступок, который врачует душу прежде всего тому, кто его совершает.

Самое время спросить: а почему «хотя бы папайю»?

Ответ прост: все происходит «по ускоренному варианту». Мне представился случай выращивать папайю в течение двух лет в Сингапуре, о чем с удовольствием расскажу...

Папайя, плод, очень похожий на дыню, растет не на земле, а на крепком стволе, тянущемся ввысь на несколько метров, подобно дереву. Но это в действительности не дерево, а травяное растение, которое в тропическом климате может жить и плодоносить несколько лет, хотя хороший урожай оно дает лишь два-три года, после чего нужно убрать его и посадить саженец новой папайи, выращенный первоначально в горшочке из маленького зернышка.

Все это поведал мне сингапурский архитектор Ли Сян-тек, с которым я подружился вскоре после приезда на работу в посольство в Сингапуре. Начал он с того, что принес мне в подарок плод папайи из своего небольшого имения и велел не выбрасывать семена, а высушить и затем посадить в торфяные горшочки. Затем он направлял все мои последующие действия с саженцами.

Чем привлекателен этот «ускоренный вариант»? Он позволяет насладиться результатом уже через девять месяцев после того, как проросло зернышко. Проследив весь этот процесс от начала до конца, я получил большое моральное удовлетворение, а также щедрое материальное вознаграждение в виде плодов, превосходивших по вкусу все те, которые можно было купить на местном рынке.

Хорошо помню свою радость садовода, когда по истечении упомянутых девяти месяцев снимал с двухметрового «дерева» первый слегка пожелтевший плод-дыню. Над первым, самым крупным плодом висели плоды поменьше, которые созревали один за другим с интервалом в одну — две недели. Тянулись вверх и сами «деревья». В моем небольшом саду их было около дюжины, и вскоре я с радостью угощал коллег и знакомых урожаем из своего сада. Не ошибусь, если скажу, что за неполных два года снял с моих питомцев около 200 плодов.

Если случалось, что большой недозрелый плод падал на землю, его можно было пожарить, как жарят кабачки, и получить не меньшее удовольствие, чем от папайи в ее натуральном виде.

Работая в Сингапуре и Индонезии в целом более шести лет, я старался не пропускать дня, чтобы не отведать хотя бы несколько кусочков папайи, обычно в конце обеда. Знающий врач без колебаний скажет, что это — великолепный диетический и лечебный продукт. Случайно из разговоров бывалых летчиков Аэрофлота я узнал, что во времена Советского Союза, которым правила КПСС, было принято регулярно доставлять из тропиков в Москву для членов Политбюро партии плодов папайи. Папайю «прописывали» своим высоким пациентам кремлевские врачи.

Не отвлекаясь более на тропическую экзотику, вернусь к главной мудрости: «Если взращиваешь урожай на всю жизнь, лучше всего взрастить человека».

В минувшем веке государственные мужи России эту мудрость либо не понимали, либо понимали превратно и своекорыстно.

Не понимали или же игнорировали, когда губили генофонд нации войнами, казнями, притеснениями, голодом.

Понимали превратно, когда ради «великих» исторических экспериментов пытались переделать саму природу человека. Селекция методом «прополки» и «культивации» того, что оставалось после прополки, дала определенные плоды, которые вошли в летопись XX века под названием «советские люди».

«Прорабы перестройки», выдвинув в свое время лозунг: «Открыться внешнему миру и влиться в ряды демократических государств», — как-то позабыли о том, что человек в чем-то сродни растению, и, когда двери и окна теплицы открывают настежь, тепличные растения заболевают, а то и гибнут. Выживают прежде всего сорняки, они-то и идут в рост. Нечто подобное и произошло у нас.

К началу нового века в России остро встала задача взрастить поколение людей, которые могли бы не только выживать, но и нормально жить, еще лучше — радоваться жизни в «постсоветскую», будем надеяться, гуманную и демократическую эпоху.

Это — много серьезнее, чем вырастить только дерево или какую-то там папайю, которую и деревом-то не назовешь.

Это сладкое слово «культура»

С кем вы, мастера культуры?

Вопрос из ушедшей эпохи

Культуру — в массы!

Лозунг ушедшей эпохи

«Культура — это приблизительно все то, что делаем мы, и чего не делают обезьяны».

Лорд Раглан

«Называть нищих господами — это не по-товарищески».

Ф. Исшаилов

С. И. Ожегов в своем мудром «Словаре русского языка» дает нам вроде бы понятное концентрированное определение культуры: «Совокупность производственных, общественных и духовных достижений людей». Далее он поясняет, что это слово может означать разведение, выращивание какого-нибудь растения или животного, а может — культурность, высокий уровень чего-нибудь. Мы говорим о культуре речи, культуре голоса у певца и даже о физкультуре.

Энциклопедия дает более пространное объяснение: культура — это исторически определенный уровень развития общества, творческих сил и способностей человека, выраженный в типах и формах организации жизни и деятельности людей, а также в создаваемых ими материальных и духовных ценностях.

Еще понятие «культура» употребляется для характеристики определенных исторических эпох, конкретных обществ, народностей и наций (Культура майя), а также специфических сфер деятельности или жизни (Культура труда, быта). В более узком смысле — это сфера духовной жизни людей, включая нормы морали и права, способы и формы общения людей.

Энциклопедия советской эпохи в дополнение ко всему этому еще говорила о новой, социалистической культуре, многообразной по национальным формам и интернациональной по своему духу и характеру, о формировании культуры единого советского народа.

С этого последнего, кажется, и следует начать, коль скоро речь идет о XX веке, для нас — в основном советском.

Культура, как я представляю ее, — это прежде всего то, как мы обращаемся друг к другу и как общаемся друг с другом. Введенная с первыми декретами Советской власти форма обращения «товарищ» была несомненно демократичной. Сломав полуфеодальные порядки в стране, она раскрепостила ранее униженных и закабаленных. Слово «товарищ», подобно французскому «ситуаэн» (гражданин), введенному во Франции Великой буржуазной революцией, вроде бы ставило Россию вровень с демократическими государствами Запада. Хотя многих смущала и озадачивала манера властей внезапно менять обращение «товарищ» на «гражданин», как менее достойное, чуть этот «товарищ» оступится.

Очень скоро доброе, почти братское «товарищ» (вспомним старинное: «Ты, товарищ мой, не попомни зла...») превратилось во что-то очень казенное и опять же — иерархическое. Слово «товарищ» в приложении к Сталину, а затем Хрущеву, Брежневу требовалось писать непременно целиком, а то и с заглавной буквы; перед именем какого-нибудь столоначальника можно было спокойно поставить «тов.», а уж если это простой Иванов, то он вполне мог обойтись одной лишь маленькой буквой «т». И такая иерархия была не только на письме. Само слово «товарищ» произносили, можно сказать, как бы с разным придыханием.

Разное придыхание придавало и разный оттенок общению людей в зависимости от той же иерархии. Многие удовлетворялись этим как данностью, от которой не уйти.

Когда горбачевская перестройка набрала обороты, в массе россиян было отброшено и обращение «товарищ». В те совсем недавние годы вдруг с энтузиазмом вспомнили и попытались возродить взамен порядком выцветшего и к тому же бесполого «товарищ» прекрасное уважительное русское обращение — «сударь» и «сударыня». Я очень радовался такому повороту и стал возможно чаще произносить эти слова. Но всюду слышал что-то вроде: «Эй, мужчина, скажи женщине в синем пальто, что я за ней стою».

Думаю, такие «неувязочки» памятны многим. И мы сникли, смирились с почти зоологическими «мужчина», «женщина». Смирились и потому, что россияне, ожесточившиеся в бесконечной борьбе с разными «неувязочками», просто расхотели говорить что-то большее, чем «мужчина» и «женщина». Перестали, в общем, уважать друг друга.

Вот он — первый пень, о который мы спотыкаемся, устремляясь к культуре.

Мы — не первый и не последний народ, свалившийся в кризис. Важно поэтому помнить, что кризисы проходят, а люди, страна остаются. И нам нужно будет смотреть в глаза друг другу годы спустя, а значит, никак нельзя «терять лицо».

Мне всегда было приятно, когда я бывал в старой доброй Англии, ультрасовременной Америке или по-восточному экзотичной Индонезии и слышал неизменно уважительное обращение друг к другу «господин», звучащее столь же естественно, как «привет». Это и универсальное «сэр», и прекрасно звучащие «сеньор» и «сеньорита», «месье» и «мадам», «бапак» и «ибу». Естественно, хотя и старомодно, звучали и звучат «Ваше Превосходительство» и «Ваше Преосвященство», когда мы понимаем значение этих слов, освященных традициями. А традиции важно беречь, они и сами, в свою очередь, берегут нас от легкомысленных нововведений.

«Как аукнется, так и откликнется». Утверждаю категорически: пока мы не научимся уважительно обращаться к другим, знакомым или незнакомым, не возникнет та база, которая необходима человеку, чтобы стать по-настоящему культурным.

Не случайно вынес я в эпиграф выражения из ушедшей эпохи, когда понятие «культура» подчас трактовалось весьма утилитарно — вроде как товар, которым нужно снабдить «народ», после чего он станет «культурным». И были «мастера культуры» — писатели, поэты, режиссеры, актеры и звезды балета. И они должны были с этой своей культурой идти «в народ»: в цеха, на полевые станы, в армейские казармы. Все — мобилизованные партией и призванные своим талантом, искусством освещать путь к коммунизму. То было время, когда наша единственная и самая правильная партия знала, что такое правильная культура и как правильно привить ее народу всей нашей необъятной страны.

Но страна разваливалась, культура проваливалась. К новому столетию мы пришли уже с несколькими партиями. Каждая сейчас норовит обратить нас в свою веру и привить нам свою «культуру». А «мастера культуры» пристраиваются то к одной партии, то к другой, а то и сразу к нескольким. Возникает ощущение, что это многоцветие культур, вроде бы, с одной стороны, демократично, а с другой, подобно крыловским Лебедю, Раку и Щуке, которые тянут нас в разные стороны — «а воз и ныне там».

Лакомое слово «культура» повелось приклеивать как этикетку: «культурный досуг», «культурный отдых», «культурные развлечения», а то и «культпоход». На московском Новом Арбате был открыт культурноразвлекательный комплекс «Арбат» с пояснением: «Бар — Ресторан — Казино». Я и раньше был невысокого мнения об организованных «походах в культуру», а о причастности к культуре новоарбатского комплекса мне вообще нечего сказать.

Если музыку заказывают те, кто за нее платит, то и культуру часто заказывают они же.

За последнее десятилетие ушедшего века Россия, открывшаяся «всем ветрам», приобрела явно много не свойственного ей, наносного. С азартом и впопыхах организовывались по западным либо восточным образцам различные клубы, общества, секты, вплоть до скандальной «Дум синрикё» (здесь «е» с двумя точками!).

Вспоминаю, что я сам был причастен к деятельности первого в России клуба «Ротари», который создавался в Москве с личным участием мэра Ю. М. Лужкова и многих лиц из его окружения. Мне хорошо была знакома деятельность клубов «Ротари» в Англии, Канаде, Сингапуре, Индонезии. Много раз выступал в них, и могу сказать, что российские «слепки» с этой всемирно известной модели общения людей далеки от идеала и даже от оригинала.

Мне доводилось посещать несколько раз в качестве гостя аристократический лондонский клуб «Реформ», демократический клуб английской Автомобильной ассоциации, другие клубы, и смею утверждать, что в них господствует иной дух. На первом плане там комнаты отдыха с библиотекой и свежей периодикой, оздоровительный комплекс, уютный бар и ресторан. И отменная тишина и спокойствие. Клуб, как я понял, предоставляет возможности для «поднятия духа», а не возможность (в соответствии с новым жаргоном) «хорошо оттянуться». Впрочем, меня можно осудить за старомодность.

Кто будет спорить с тем, что внутреннюю культуру человека выражает наиболее убедительно не его одежда или прическа, хотя и это важно, а его язык. Открыл рот, сказал несколько слов, и — все ясно.

Сегодня в России язык огрубел и загрязнился до неприличия. Уже на самом кремлевском верху грозят «мочить в сортире», пусть даже и очень плохих людей. Самым доходчивым признан «язык матовый». Ю. М. Лужков сформулировал, нужно признать остроумно, свое дополнение к известным «законам Паркинсона»: «Мат — единственный язык, указания на котором понимаются без искажений».

В понятие культуры входят также нормы морали и права. Можно долго рассуждать о том, что представляет собой сегодня то и другое.

В результате у меня как-то пропадает желание далее углубляться в тему «культура», сколь бы интересной и злободневной она ни была. Я теряю ориентиры. Задумываюсь, может быть, я безнадежно отстаю от жизни. По этой причине переведу разговор на мои впечатления от встреч с несколькими яркими личностями, признанными «мастерами культуры».

В течение целых десяти дней я общался с Михаилом Александровичем Шолоховым и всей его семьей во время его визита в Лондон весной 1958 года.

То была, как мне кажется, первая после войны зарубежная поездка писателя. Он совершил продолжительное европейское турне: посетил Италию, Францию, Англию, а затем ещеДанию и Швецию.

К тому времени его имя было хорошо известно в этих странах по его довоенным романам «Тихий Дон» и «Поднятая целина», переведенным на французский, английский, шведский, другие языки, по опубликованному в 1957 году рассказу «Судьба человека», на основе которого вскоре был поставлен замечательный фильм.

Посол Я. А. Малик отнесся к Шолоховым с искренним радушием и разместил их в своей резиденции, в двух комнатах второго этажа. Это вполне устроило гостей, они не были привередливы, старались держаться «незаметно», что, конечно, не слишком получалось. Вся советская колония мгновенно узнала о прибытии не просто знаменитости, а писателя-легенды, книги которого читали и перечитывали.

В первый же день посол отрядил меня быть рядом с Шолоховыми и стараться быть им полезным, что я и делал с радостью, питая самое искреннее уважение к писателю. С первых же часов знакомства с Михаилом Александровичем, Марией Петровной, Светланой и Мишей я ощутил их естественность и простоту, сохранявшиеся на протяжении всех дней общения с ними в различных ситуациях.

Шолохов запомнился мне как задумчивый спокойный человек, не позволявший себе суетливости либо капризов, тем более высокомерия или самолюбования. Но характер свой сразу обозначил и показал, что будет поступать так, как ему интересно.

Он сразу отвел предложение посла составить для него программу пребывания и тех или иных визитов. Согласился лишь на встречи с несколькими английскими писателями и издателями, которые организовал представитель агентства «Международная книга» Леонов, а также выразил желание посетить рекомендованную сельскохозяйственным советником посольства молочную ферму в Мейденхеде, где его заинтересовали высокие надои какой-то породы коров.

В остальном Шолохов предпочитал быть вне всякого расписания. Оставив попытки как-то планировать время, я с утра заходил к Шолоховым и за чашкой чая перечислял исторические места, музеи, парки, которые обычно интересуют туристов, тем более впервые посещающих Лондон, на что следовало длительное молчание с покуриванием папиросы, размышление.

В первый же день Шолохов посетовал на то, что не знает английский язык и как-то далек от английской жизни. Сказал, что будет больше полагаться на меня и присвоил мне титул «мой поводырь», что льстило мне, но и озадачивало: чем еще заинтересовать гостей?

Шолохов проявил большое внимание к Британскому музею, и мы посетили его дважды. Прогулялись по Гайд-парку, где Шолохова поразило обилие уток и белых лебедей, которых англичане кормили с руки у круглого пруда и у речушки Серпантин.

Как-то Шолохов спросил, а хороший ли в Лондоне зоопарк, на что я с радостью ответил, что не просто хороший, а образцовый. Первый поход в зоопарк в парке Риджент, что в самом центре города, вызвал захватывающий интерес у писателя.

Его внимание привлекали не столько экзотические жирафы, бегемоты или кенгуру, сколько более привычные нам звери евроазиатского континента. У клеток с медведем, волком или тигром он стоял подолгу, что-то примечая, чему-то усмехаясь в усы. Чуть ли не каждый второй день он говорил, выслушав мои предложения по посещению интересных объектов: «А не сходить ли нам еще в зоопарк?» И мы шли, и все были очень довольны этим общением с живой природой, тем более что видели, как заботливо содержат англичане каждый «экспонат» природы, стараясь при этом показать посетителям зоопарка гармонию животного и растительного мира.

Вспоминая эти неоднократные походы Шолохова в зоопарк, казавшиеся тогда немного забавными, я уже теперь оцениваю их куда более серьезно, они многое говорят о писателе и человеке, для которого живая природа была интереснее, чем, скажем, замок Тауэр или музей восковых фигур мадам Тюссо.

Как-то Шолохов выразил пожелание посетить магазин охотничьих принадлежностей, пояснив, что приезжал в Лондон до войны, в середине 30-х годов, и тогда в «хорошем » магазине купил добротное ружье с боеприпасами, которые требуется пополнить. Показал мне пожелтевший ярлык с коробки от боеприпасов, по которому я смог легко выяснить, что речь идет о престижном магазине «Голланд ван Голланд», который по-прежнему находится все по тому же адресу на Оксфорд-стрит.

Мы приехали в магазин. Шолохов необычайно оживился, стал прохаживаться вдоль стен с ящичками, хранившими всякие виды дроби, пыжей, пуль и других припасов, которые, признаюсь, мне были незнакомы. Я тем временем объяснял суровому пожилому приказчику цель нашего визита. Нужно было видеть лицо этого невозмутимого англичанина, когда я перевел ему высказанное Шолоховым пожелание закупить тысячу или полторы патронов с разными видами снаряжения к ним.

В одно мгновение спала суровая маска, и приказчик стал задавать вопросы один за другим. Зачем так много, почему такое сочетание дроби, пуль, пыжей и всякое другое. Особенно изумляло его количество. Он говорил, что магазин существует много лет, имеет стабильных клиентов из многих стран, которых по первомуже обращению может обеспечить всем необходимым, может переслать заказанный товар куда угодно. Еще говорил, что при всем великолепном качестве боеприпасов его фирмы не следует делать большой запас, поскольку неподходящие условия хранения могут привести к тому, что при выстреле будут осечки.

Шолохов терпеливо выслушал мой перевод, улыбаясь в усы, а затем сказал, что и по сей день доволен качеством патронов, которые он закупил в этом магазине более 20 лет назад.

На приказчика это произвело особенное впечатление. Всматриваясь в полумраке магазина в лицо необычного покупателя, он сказал в раздумье, что припоминает тот случай в 30-х годах, когда он, еще начинающий продавец магазина, продал приезжему джентльмену отличное ружье с необычно большим количеством патронов, как если бы этот джентльмен выезжал на несколько лет на сафари в Африку.

Разговор принял самый дружественный и профессиональный характер и закончился тем, что Шолохов приобрел все, что задумал, а приказчик, узнав от меня, что имеет дело со знаменитым писателем, получил его автограф в книге клиентов магазина.

Приказчик попросил оставить также адрес писателя, чтобы регулярно посылать ему каталоги новых поступлений, но эту его просьбу мы уважить не смогли, к его большому разочарованию.

Шолохов избегал того, что называют «паблисити», не любил фотографироваться и отказывался давать интервью журналистам, подчеркивая, что совершает всего лишь частную поездку с семьей в порядке отдыха.

В то время я исполнял обязанности пресс-атташе посольства, все обращения журналистов замыкались на мне, и я в силу этого оказался в затруднительном положении: вроде бы нахожусь постоянно с Шолоховым и в то же время не допускаю к нему.

Во время очередного разговора о просьбах журналистов я постарался «разжалобить» писателя, и он согласился дать перед отъездом из Лондона короткую пресс-конференцию.

На пресс-конференцию в уютном зимнем саду резиденции посла собралось около двух десятков журналистов, включая работавших в Лондоне корреспондентов ТАСС, «Правды», «Известий». Согласно пожеланию Шолохова, вопросы журналистов были ограничены темой литературы и литературного творчества. Но и на эти вопросы маститый советский писатель отвечал скупо и как-то неохотно.

Мне плохо запомнилось содержание пресс-конференции. Возможно, потому, что потратил всю энергию на то, что вел ее и одновременно переводил Шолохову. И сильно волновался, поскольку писатель был не вполне «в форме», о чем скажу позже. Отдельные моменты разговора Шолохова с журналистами все же остались в памяти. Так, на вопрос о неоконченном романе «Они сражались за Родину» писатель отвечал, что продолжает работать над новыми главами. О других творческих планах не стал распространяться, отделавшись шуткой. Охотно перечислял новые имена в послевоенной советской литературе, подчеркивал большую популярность в стране «толстых» литературных журналов, которые имеют самую широкую читательскую аудиторию.

Запомнился остроумный ответ Шолохова на вопрос, который задал журналист газеты «Манчестер гардиан» (позже переименованной в «Гардиан») Виктор Зорза. Он специализировался на советской тематике, и в те годы у нас его именовали не иначе, как «злостный антисоветчик». Итак, Зорза задал вопрос: почему же при таком обилии в СССР интересных авторов советская читательская аудитория так увлекается книгами переводных авторов с Запада? Ответ был кратким с присущей Шолохову усмешкой: «А чужая жена всегда интереснее». Он внес оживление, понравился журналистам, а Зорзе пришлось молча «проглотить» его.

Не «остыв» еще от пресс-конференции и оставшись наедине с Шолоховым, я, в свою очередь, тоже задал ему вопрос: как он так вдруг, после долгой паузы написал свой рассказ «Судьба человека», потрясший читателей правдой жизни, и не возник ли этот сюжет в результате встречи с человеком именно такой судьбы. Шолохов ответил кратко: был такой случай, и на этом замолк.

А был писатель не вполне «в форме», как я заметил выше, потому что уже находился, как говорят на Руси, слегка «под градусом». Посол еще в первый день после прибытия Шолоховых попросил меня быть внимательным к тому, чтобы гость не проявлял открыто свою слабость к алкоголю. Сама постановка такого вопроса тогда явилась для меня полным откровением, тем более что Михаил Александрович держал себя в руках. За обедом в кругу семьи под строгим взглядом Марии Петровны он выпивал стопочку-другую, и никаких проблем не возникало, а следовательно, и я не слишком волновался.

Забеспокоился я только однажды, когда увидел его сидевшим в одиночестве в пустой гостиной за столиком, на котором стояла бутылка армянского коньяка. Скоро должна была состояться встреча Шолохова с каким-то издателем, и он был чем-то озабочен. Тревогу в моих глазах он уловил сразу и сказал задушевно: «Не беспокойся, Володя, я в норме и буду в норме». Так оно и было.

По окончании визита в Лондон Шолоховы, согласно своим планам, направлялись в Данию, и мой посол поручил мне сопровождать их вплоть до дверей совете-кого посольства в Копенгагене, чтобы там передать их послу, как говорится, «с рук на руки».

Мы прекрасно пересекли Северное море на уютном датском теплоходе «Кронпринцесс Ингрид» и прибыли в Эсберг, откуда проследовали через полуостров Ютландия на остров Зеландия и в Копенгаген. Был теплый апрельский вечер, когда я у дверей посольства прощался с семьей Шолоховых, о которой храню по сей день самые добрые воспоминания.

Уже после ухода Шолоховых во дворе посольства оставался посол К. Д. Левычкин, дававший указания нескольким своим сотрудникам и, как я видел, заглядывавший в бумагу с проектом программы пребывания писателя в Дании. Копию программы он уже успел передать Шолохову. Помня указание Малика, я включился в разговор и сказать, что, вот, как мне было поручено моим послом, передал гостей «с рук на руки». Левычкин холодно ответил, что я свободен, после чего снова повернулся к своим сотрудникам.

Я снова почувствовал необходимость вмешаться и обратился к послу, хотя он был явно недоволен этим. Я пояснил, что хотел бы поделиться с ним впечатлениями о том, что интересовало Шолохова в Лондоне. Посол уже негодовал: причем здесь Лондон, у нас своя программа, назавтра организована встреча писателя с членами Королевской академии, затем будет встреча в парламенте... Я не стал обострять разговор и лишь заметил, что Шолохов отвергает всякие расписания и программы и будет очень хорошо сводить его в зоопарк, о чем он непременно попросит. Поскольку на высокомерном лице посла отражалась уже целая гамма негативных эмоций, я спешно распрощался с ним.

До сих пор так и не знаю, состоялась ли наутро встреча с членами Королевской академии, но что поход в зоопарк состоялся, я абсолютно уверен. Шолохов еще в пути спрашивал меня, есть ли в Копенгагене зоопарк, на что я отвечал утвердительно.

Яркие впечатления сохранились в моей памяти о визитах в Лондон в те 50-е годы балетной труппы Большого театра, в которой блистала Г. С. Уланова, труппы МХАТа во главе с А. К. Тарасовой, ансамбля народного танца И. А. Моисеева, театра кукол С. В. Образцова.

То были знаковые события, поскольку гастроли в Лондоне открывали тогда всему Западу бесспорные достижения нашей культуры, долго прятавшиеся за «железным занавесом».

Лондон тогда же посетили с гастролями Д. Ойстрах, Э. Гилельс, М. Ростропович, многие другие исполнители. Восхищение взыскательной лондонской публики быстро создавало славу нашим артистам и музыкантам по всему миру.

Моя роль в посольстве, хотя и скромная, позволяла мне, как помощнику посла или пресс-атташе, участвовать во многих встречах наших артистов с английской общественностью и со многими высокопоставленными лицами.

Я присутствовал на представлении «Лебединого озера» с Улановой в главной роли, когда в центральной ложе театра находилась королева с супругом. После выступления ансамбля Моисеева, вызвавшего бурю оваций, подводил к присутствовавшей на представлении королеве-матери Сергея Цветкова, исполнявшего смешной и «загадочный» номер «нанайская борьба», который особенно заинтересовал ее: один артист так забавно изображает, как борются два человечка! Приводил также к королеве-матери в Сент-Джеймский дворец на чай маститых актеров МХАТа после успешного показа на лондонской сцене чеховских «Трех сестер».

Со времени лондонских гастролей труппы МХАТ у меня продолжались добрые контакты с некоторыми корифеями театра, в частности, с режиссером Иосифом Моисеевичем Раевским и бессменным главным администратором Андреем Алексеевичем Белокопытовым. Вспомнил о них, когда в 60-х годах работал в советском посольстве в Канаде.

Сферой моей ответственности как первого секретаря, а позже — советника посольства, были двусторонние отношения с Канадой, включавшие и культурные связи. В посольстве работал также культурный атташе, который был представителем ССОД (Союз советских обществ дружбы), но он был постоянно занят делами, связанными с местным обществом дружбы и связями с соотечественниками, и канадские деятели культуры редко встречались с ним.

Мое активное общение с ними часто приводило к тому, что нас, например, просили организовать приезд в балетную школу Монреаля или Торонто постановщика танцев, либо прислать в национальный институт кино Монреаля копию раннего фильма знаменитого Дзиги Вертова.

С просьбой обратилась ко мне директор и прима монреальского драматического театра «Ридо вер» (Зеленый занавес) Иветта Брэнд’Амур, которая задумала поставить необычный для канадской публики спектакль — «Месяц в деревне» по пьесе И. С. Тургенева.

Я считал невозможным для себя не выполнить такое пожелание: доставить в Монреаль из Москвы режиссера, который «наладил» бы эту постановку подлинно по Тургеневу и в лучших традициях российского театрального искусства. Узнал, что И. М. Раевский может и готов осуществить это, после чего посольство сделало запрос в Министерство культуры СССР с необходимым обоснованием.

Прошло много согласований условий поездки режиссера, монреальский театр взял на себя все расходы, и Иосиф Моисеевич прибыл рейсом Аэрофлота в Монреаль. Звонит мне на следующее утро в посольство в Оттаве и просит приехать к нему в Монреаль. Поясняет, что не знает ни слова ни по-французски, ни по-английски, поэтому не может ни о чем поговорить с Брэнд’ Амур.

Пришлось отпроситься у посла и срочно ехать на выручку театру и режиссеру. Посмотрел первую репетицию — диалог Раевского с актерами, которые уже разучили пьесу (разумеется, на французском языке). Перед отъездом в Оттаву спрашиваю режиссера, как же он дальше будет проводить свой «месяц в Монреале» без языка, на что он весело отвечает: проблем не будет, мы все знаем каждое слово и каждую мизансцену, а жест актера — ярче языка. Только привези, как будешь в следующий раз, пару бутылок водочки!

Премьера спектакля «Месяц в деревне», на которой я был вместе с Раевским, прошла с аншлагом и имела успех весь сезон. Это вдохновило театр на постановку позже «Трех сестер» Чехова, — также под влиянием Раевского, который этот спектакль сделал в МХАТе поистине знаковым.

Я был рад участвовать в организации поездки театра «Ридо вер» на гастроли в Москву, чему энергично содействовал посол Канады в СССР Роберт Форд, сыгравший на протяжении 60-х годов и в начале 70-х большую роль в культурных обменах двух стран, как и в установлении политического взаимопонимания. В Москве театр показал «Счастливую уловку» Мариво и «Один дом... один день...» Франсуаза Лоранже, что явилось тогда крупным событием. Сохранил подаренную мне Брэнд’Амур фотографию, где она на сцене театра Моссовета снята в компании с послом Р. Фордом, С. Г. Бирман и М. В. Мироновой, и фотографию всей труппы на фоне собора Василия Блаженного.

В 60-е годы наши культурные контакты с Канадой быстро росли, о чем я уже имел возможность рассказать в предыдущих главах. Многие выступления советских музыкантов и художественных коллективов были организованы и в США, как часть северо-американского турне. Этот рост культурного общения через «железный занавес», который то приспускался, то приподнимался, захватывал постепенно все более широкое пространство, перетекал из Европы в Америку и шаг за шагом завоевывал все большее число сторонников.

Оглядываясь сейчас назад на всю вторую половину ушедшего века, могу сказать, что развитие культурного общения через границы год за годом размывало эти границы, как вода капля за каплей размывает запруды на своем пути. Несомненно, велика была роль в этом процессе диссидентского движения, которое еще более решительно ломало преграды, вплоть до «Берлинской стены», но это не умаляет значение общения через культурные ценности и благодаря этим ценностям.

Смею утверждать, что даже министр культуры СССР Е. А. Фурцева и некоторые другие официальные «хранители канонов социалистической культуры» невольно, а то и вольно становились соучастниками этого объективного хода событий. И это можно даже поставить им в заслугу. Но, к сожалению, они оказались не на высоте, когда в те же годы в Советский Союз стали проникать какие-то обрывки западных культурных ценностей. Система запретов «именем ЦК на Старой площади» вела к тому, что в страну нелегально или полулегально везли по большей части барахло от культуры Запада.

Многое поменялось к лучшему в 90-е годы. Возросло число туристических и деловых поездок, границы стали «прозрачнее», и культурные ценности стали более реально измеряться «по их номиналу».

Те же британцы уделяют культуре внимание, не меньшее, чем дипломатии, политике. Британский совет, государственная организация, продвигающая английскую культуру в самом ее широком понимании, трудится на благо своей страны рука об руку с посольствами и консульствами Британии по всему миру. Он пропагандирует классический английский язык, а с ним и все, что олицетворяет британский образ жизни (национальную культуру) с ее обычаями, понятиями, нормами права, правилами бизнеса.

Подобным образом поступают, может быть с меньшим успехом, немцы, голландцы, французы.

Британцы ищут и находят юные таланты и дарования, не скупятся на время и средства, чтобы помочь им развить свои способности и тем самым так или иначе «привязать» к себе. Молодое дарование, согретое вниманием Британского совета, а то и лично британского посла, получившее к тому же возможность с пользой провести время в Англии, будет, почти без сомнений, всю жизнь уважать и восхвалять эту страну.

В 80-х и в 90-х годах я неоднократно посещал приемы, которые устраивали британские послы в импозантной резиденции на Софийской набережной. Часто это были салонные концерты молодых исполнителей: скрипачей, виолончелистов, пианистов. Для некоторых из них эти было началом большой славы. Особенно запомнил такие вечера начала 80-х годов у посла сэра Данкена Уилсона, который определил свою дочь на учебу в Московскую консерваторию по классу виолончели и устраивал в посольстве дебюты учеников консерватории.

Посещал я не раз и представителей Британского совета в Москве, которые с многочисленным своим штатом работают в помещениях Государственной библиотеки иностранной литературы и реализуют ряд программ по обучению и стажировке российских специалистов в Англии.

В начале 90-х годов подобную активность стали развивать послы некоторых других западных государств, полагая, не без основания, что в переломный для России период сфера культуры дает особенно много возможностей для изучения жизни страны и влияния на развивающиеся в ней процессы. Особенно примечательной была активность посольства Нидерландов в Москве вместе с Генеральным генконсульством в Сан-Петербурге.

Расскажу более обстоятельно о после Королевства Нидерландов бароне де Вос ван Стинвике, который был назначен на этот пост летом 1993 года и проработал в Москве более пяти лет.

Познакомился я с ним в 1987 году в Джакарте. Так случилось, что свои верительные грамоты он вручал президенту Сухарто месяц спустя после того, как это сделал я, и вскоре на различных торжественных церемониях, особенно при встречах с государственными деятелями, посещавшими Индонезию, мы оказывались рядом в шеренге послов, которых протокол выстраивал согласно дате вручения грамот. Были и другие случаи общения на приемах, но именно «стояние в шеренге», иногда до получаса, располагало к неформальному разговору.

Однажды ван Стинвик пригласил меня в небольшой уютный французский ресторан на незаметной улице в Джакарте, где проявил себя знатоком французской кухни. Мы ближе познакомились, обменялись впечатлениями о жизни в Джакарте, о местных государственных и политических деятелях, а также генералах, которые играли большую роль в жизни страны.

Посол ван Стинвик, хотя и был моложе меня, сразу произвел на меня впечатление, как опытный дипломат и тонкий знаток международной жизни. Начинал он свою карьеру журналистом, а перейдя на дипломатическую службу, на протяжении всех 70-х годов представлял страну в различных форумах и комитетах по выработке Заключительного акта по безопасности и сотрудничеству в Европе, затем — по реализации акта, особенно его третьей, гуманитарной, «корзины». Затем работал послом в Венгрии.

Как я убедился, он прекрасно владел английским, французским, немецким, венгерским языками, а после года работы в Джакарте стал беседовать и на индонезийском. Не говорю уже о том, что беседы с ним на деловые темы всегда были содержательными и свидетельствовали о глубоком понимании существа многих международных проблем, а также хорошей информированности относительно событий в высших кругах индонезийского общества.

Здесь нужно отметить, что посол Нидерландов, прибывая на работу в Джакарту, оказывался в особых условиях.

Индонезийцы прожили три с половиной века на положении голландской колонии, но, несмотря на это, сохраняют, можно сказать, «в крови» почтение перед голландцами, их языком, культурой. Помню, подобное я наблюдал, посещая Индию: англичан и английскую культуру, английское воспитание там по-прежнему чтут. А в Индонезии многие министры и высшие государственные чиновники (я говорю о конце 80-х годов) хорошо знали голландский язык, кто-то из них учился в Нидерландах, и во время встреч в узком кругу они нередко переключались, не без гордости, как я мог замечать, с индонезийского на голландский.

Одно это обстоятельство ставило посла Нидерландов в привилегированное по сравнению с другими послами положение, не говоря уже о том, что сам ван Стинвик в силу своих личных качеств располагал к себе.

Я мог бы более подробно рассказать о наших неоднократных встречах в Джакарте с ван Стинвиком и его супругой Кларой, которая охотно общалась с моей женой, также Кларой. Но суть моего рассказа в том, что последовало за этим.

Летом 1990 года мы с женой и дочерью покинули Джакарту. Вскоре после этого покинули ее и Стинвики в связи с переводом на работу в Канаду. На несколько лет мы потеряли друг друга из вида, но летом 1993 года, когда я уже вышел в отставку, посольство Нидерландов в Москве сообщило мне через МИД, что прибывший в Москву новый посол ван Стинвик разыскивает меня и предлагает встретиться.

На первый обед, который Годерт устроил в своей резиденции еще до вручения верительных грамот президенту Ельцину, были приглашены мы с женой, посол Индонезии Январ Джани (ныне покойный), которого Годерт и я хорошо знали в Джакарте, когда он был ректором Дипломатической академии, Дарусман, работавший ранее послом Индонезии в Москве, и Дьердь Нантовски, посол Венгрии, с которым Годерт был знаком по периоду работы послом в Будапеште. Словом, собрались хорошо знакомые коллеги по работе.

С Годертом и его супругой Кларой мы стали встречаться время от времени, хотя их посольские обязанности оставляли очень мало места для свободного общения. Обычно это было на приемах, которые проходили в их резиденции.

Стинвики с большим интересом вживались в бурную жизнь меняющейся России, выезжали в различные районы страны, посетили несколько бывших советских республик, где Годерттакже был аккредитован.

Они с удовольствием навестили и нашу более чем скромную подмосковную дачу недалеко от Одинцово. Им нравились наш традиционный крестьянский срубный дом с наличниками на окнах и крылечком, «натуральная» природная лужайка под несколькими вековыми дубами, кусты смородины, малины, крыжовника. Начиная с того лета, мы с женой каждый раз подгадывали визит Стинвиков на нашу дачу на момент, когда можно было поесть смородины и малины прямо с куста. Всем нам было очень весело провести часок за таким занятием.

Годерт подарил мне голландские деревянные башмаки «киоты», такие же, какие носят они с женой в своем родовом имении на севере Нидерландов. Клара держит там стадо бычков мясной породы, а также породистых лошадей. Они оба не могли обходиться без лошадей в Москве и регулярно посещали московский ипподром ради верховой прогулки.

Осматривая наше простенькое дачное хозяйство, оба давали дельные практические советы. Узнав о проблеме с мышами-полевками, которые привыкли зимовать на даче, Клара привезла из своего имения и подарила мне две коробки с приманкой, которая отваживает мышей. Результат не заставил себя ждать.

А Годерт заинтересовался молодыми дубками-одногодками, проросшими из упавших желудей на лужайке, и я с большим удовольствием приготовил для него молодые саженцы, которые он посадил затем в своем имении.

Всю жизнь меня учили, согласно «классикам марксизма-ленинизма», с недоверием относиться к «знати», «на буржуев смотреть свысока», по долгу службы — не вступать в неформальные отношения с иностранцами, тем более с «натовскими дипломатами». И вот я позволяю себе по-приятельски общаться с послом-бароном из натовской Голландии и более того — благодарю судьбу за эту дружбу и зато, что дожил до времени, когда мне не надо озираться на собственную тень. И еще — желаю, чтобы так было отныне всегда.

Мы не раз говорили на эту тему с Годертом и Кларой. У них также возникали в прошлом подобные проблемы. Были свои инструкции по поведению. Оба вспоминали различные эпизоды из жизни времен «холодной войны».

Клара была хорошо знакома с Москвой в школьные годы, когда ее отец, барон ван Палланд, в течение ряда лет работал послом в СССР. Ей с той поры хорошо знакома посольская резиденция, в которой она стала теперь хозяйкой. «Представьте себе, — говорила нам Клара, — что мы сейчас спим в кровати, которая 40 лет назад была постелью моих родителей!»

Она вспоминала суровую Москву сталинского времени, когда несколько лет подряд посещала советскую школу и должна была контролировать себя во всем, общаясь с советскими соучениками или просто проходя по московским улицам.

Россия 90-х годов, говорила она, стала совсем другой страной. Неплохо зная русский язык, она с большим удовольствием отправлялась сама в магазины и на рынки, чтобы вместе с поваром выбрать нужные продукты для приемов. Баронесса Клара находила хорошее понимание с русскими женщинами, обслуживающими приемы в резиденции, и ее, как и Годерта, эти женщины вспоминали самыми добрыми словами после их отъезда на родину.

Только случайно из разговора с этими женщинами моя жена узнала, что Стинвики постоянно отправляли не использованные на приемах продукты в московские дома престарелых, неоднократно поручали своему высококлассному повару-голландцу готовить простые блюда для этих домов, а когда по весне из Амстердама прибывала самолетом большая партия знаменитых тюльпанов — передавали старикам и тюльпаны.

Обо всем этом, повторю, мы узнали случайно, потому что Стинвики сами никогда не упоминали о своих благотворительных делах, считая это вполне естественным.

Узнав за эти годы Стинвиков весьма хорошо, могу сказать, что их доброе расположение к России и россиянам было абсолютно искренним и выражалось во многих конкретных действиях. Очень тепло они вспоминали и годы, проведенные в Венгрии и в Индонезии, а вот о канадском периоде службы говорили неохотно.

С первых же месяцев работы послом в России Годерт повел линию на оживление и наращивание позитива в отношениях наших двух стран. Ориентиром ему служили важные исторические вехи.

Так, он посчитал необходимым ярко отпраздновать в 1997 — 1998 годах 300-летие знаменитой поездки в Нидерланды молодого царя Петра I, положившей начало широкому и плодотворному общению двух государств. Кроме того, он очень заботился о том, чтобы напомнить об Анне Павловне, дочери российского императора Павла I, которая после поражения Наполеона оказалась у истоков нового периода становления Королевства Нидерландов, став супругой короля Вильгельма!.

Годерт не раз вспоминал и о совместной борьбе наших народов против гитлеровского фашизма и высоко оценивал опыт совместной творческой работы европейцев над Хельсинкским Заключительным актом. Отмечал заслугу в этом нескольких советских дипломатов, особенно посла Л. И. Менделевича, которого характеризовал как искусного дипломата, с чем я охотно соглашался.

«Дипломатия» министра Козырева вызывала у него удивление. Одновременно с этим он считал недальновидными действия западных держав, прежде всего США, по расширению НАТО на Восток, писал свои обоснования в Гаагу. А однажды пожаловался мне, что получил в ответ жесткое предупреждение от своего министра с требованием не ставить под сомнение государственную политику, а следовать инструкциям.

Годерт уделял особенное значение личным контактам, прежде всего в среде деятелей культуры. Он, как я мог видеть, быстро установил связи с руководителями Министерства культуры, Российской государственной библиотеки, Библиотеки иностранной литературы, Российского фонда культуры, Московской консерватории. Постоянно устраивал в своей элегантной резиденции «посольские вечера», на которые приглашал молодых музыкантов-исполнителей, камерные оркестры.

Эти вечера, позже названные вечерами «Культура вне границ», стали заметным явлением в культурной жизни Москвы и даже транслировались по российскому телевидению. Такая «культурная дипломатия», как мне было известно, вызывала ревность некоторых других послов. В частности, активный посол Сингапура Марк Хонг стал вскоре устраивать похожие культурные вечера в своей резиденции.

Культурная дипломатия посла Стинвика в России приобрела особенно широкий размах во время празднования 300-летия Великого Посольства Петра I.

Юбилей начали праздновать в сентябре 1996 года в Амстердаме, а затем в Санкт-Петербурге, который посетили наследный принц Виллем Александр (это чем-то напоминало поездку 300 лет назад в Нидерланды юного Петра), а также премьер-министр Вим Кок и ряд министров.

Весной 1997 года празднества переместились в Москву, и я имел возможность участвовать в некоторых из них. Программа «Окно в Нидерланды» охватывала драматический театр, танец, музыку, кино, живопись, фотографию, литературу, даже старинное оружие. Мне особенно запомнились выставка гравюр Рембрандта в музее имени Пушкина и выступление «Оркестра XVIII века» в Большом зале консерватории.

Хочу еще раз подчеркнуть, что мой рассказ о Стинвиках имеет прямое отношение к тому, что я выше говорил о моем понимании культуры. Просто в этой паре я видел людей, для которых культура как сфера творческой, духовной жизни была естественной частью их каждодневного бытия.

Годерт, как я уже упоминал, собирал самую различную информацию, касавшуюся Анны Павловны. Царь Александр I имел значительное влияние на жизнь Европы после разгрома Наполеона и отражением того влияния было то, что он выдал свою сестру замуж за наследного принца Вильгельма Оранского, ставшего королем Нидерландов Вильгельмом I. Бракосочетание проходило в Санкт-Петербурге в 1816 году. Как супруга короля Нидерландов, с изгнанием французов вновь обретших независимость, Анна Павловна сыграла, по словам Годерта, большую роль в становлении обновляющегося Королевства, которое ныне благополучно живет и развивается, а голландцы по сей день хранят о ней добрую память.

Вспоминаю курьезный случай. Однажды, будучи у меня на даче, Годерт заинтересовался копией старого плаката с фотографиями знаменитой балерины Анны Павловой. Услышав от меня, что это — Анна Павлова, он решил, что я говорю: «Анна Павловна», — и, не дожидаясь моих разъяснений, стал убеждать меня, как важно для него рассмотреть этот лист.

Мы посмеялись и забыли этот случай. Но несколько лет спустя Лариса Васильева спросила меня, могу ли я поговорить с Годертом о том, чтобы он посодействовал в получении доступа к архивам королевского двора Нидерландов для ознакомления с документами о жизни и деятельности, как сказала Лариса в присущей ей изысканной литературной форме, «Анны Павловны русской — королевы нидерландской». Я не колебался, зная Годерта, и он с радостью помог организовать поездку Ларисы в Нидерланды и ее работу с архивами.

Другой курьез случился на всем памятной печальной церемонии захоронения в храме Петропавловской крепости останков нашего последнего царя Николая II и членов царской семьи. Наблюдая церемонию по телевидению, я заметил повышенное внимание операторов к одному из целого ряда присутствовавших там иностранных послов, а именно — к Стинвику. Его показывали даже крупным планом, причем около группы прибывших из разных стран членов рода Романовых.

При первом же случае я сказал об этом Годергу. Улыбаясь, он объяснил мне, что все было очень просто: телеоператоры, заметив в его лице какое-то сходство то ли с Николаем II, то ли с Георгом V, причислили его к Романовым и назойливо наводили на него камеру.

Приезжая летом к нам на дачу на пару часов, Стинвики интересовались, кто же эти «новые русские» и что же это они понастроили в Подмосковье. Мы гуляли по ближайшим улицам и переулкам, где с каждым годом появлялись все новые и новые громады из голицынского красного кирпича с каменными заборами и злыми псами за ними, и я мог видеть искреннее изумление на лицах своих голландских друзей. А со стороны Минского шоссе они с большим вниманием рассматривали, также удивляясь, простую оштукатуренную двухэтажную дачу, ныне совсем неприметную, которую после окончания Великой Отечественной войны выделили маршалу Г. К. Жукову, главному организатору Победы.

Стинвики часто повторяли, что в Нидерландах, да и в других странах строят «совсем иначе». Озадачивало их то, что редко кто использует сруб, такой теплый и надежный. Тем более что Россия — страна прекрасных лесов. Они также сокрушались, видя, как сумбурный но-вострой грубо разрушал и искривлял живописный подмосковный ландшафт.

Когда, уже после своего возвращения на родину, Стинвики прислали нам рождественскую открытку с фотографией их собственного имения около де Вийка, стало понятно, что они имели в виду.

Их родовая усадьба, традиционный голландский дом в два этажа с мансардой и двумя каминами, какие ставили в XVII и XIX веках, выглядит элегантно, строго и скромно. Куда более скромно, чем особняки-замки некоего подмосковного генерала и директора-хозяина Голицынского завода, которые еще недавно озадачивали Стинвиков неподалеку от моего дачного участка.

А имение Стинвиков мы с женой еще надеемся посмотреть «в натуре», поскольку имеем от них открытое приглашение.

Как не потерять себя

«Человек! Это звучит гордо».

Максим Горький

«Нам уже нечего терять, но и это грозят отнять».

Б. Крутнер

От поиска утерянного к возрождению забытого...

Из рекламы 90-х годов

Не место красит человека, а человек место.

I am all right, Jack!

Каждый из нас — уникальное творение, и это следует помнить всегда.

Себя следует уважать. Не возвеличивать (Боже упаси!), но самым серьезным образом уважать себя как личность. И не забывать при этом оглядывать себя как бы со стороны, называть время от времени (для порядка) дураком. Внимательно вслушиваться в себя.

Уважая себя, можно надеяться и на уважение других.

И все же: как не потерять себя?

Очень хорошо поговорить об этом с самим собой, проснувшись утром. Либо отправившись в одиночестве на прогулку. Хотя бы раз в неделю. А еще — успокоить себя истиной истин: «Человек без проблем — мертвый человек». Это известная американская поговорка. Нам в приснопамятные сталинские времена все больше прививали иное понятие: сам человек — проблема, а нет человека — нет и проблемы. Пора бы поменять понятия о человеке.

А теперь перехожу к самому главному. Выражусь так: думай только о хорошем и верь, что все будет хорошо!

Это называется - ПОЗИТИВНОЕ МЫШЛЕНИЕ.

Гораздо лучше не завидовать успехам американцев, а понять один из главных секретов этого успеха, скрытый в простой фразе: «I am all right, Jack!» Истинный американец произнесет эту фразу даже тогда, когда у него кончился счет в банке или ушла жена.

Нам, русским, просто необходимо в массовом порядке вызубрить эту фразу, которая могла бы звучать так: «Я все одолею, и мне все нипочем!» Только так! И всем отвечать: «Я — в порядке!»

Эта, как мне кажется теперь, вполне очевидная истина шла ко мне долгим путем, но все же пришла.

Я, русский человек, россиянин, как и большинство моих соотечественников, был подвержен распространенной на Руси привычке отвечать при встрече с кем-то на вопрос «Как живешь?» либо «Как дела?» нашим «классическим» — «НИЧЕГО». Думаю, что и по сей день каждый второй россиянин отвечает так же. Задав встречно такой же вопрос, получает в ответ: «Тоже НИЧЕГО».

Меня всегда восхищало и продолжает восхищать это многозначительное многовариантное НИЧЕГО. Если вам в автобусе наступили на ногу и вслед за тем извинились, то произнесенное вами великодушно НИЧЕГО будет принято как понятный и достойный ответ. Ваше НИЧЕГО вполне поймет и жена, если вы ответите так на ее вопрос, нравится ли вам ее новое платье. Хотя решающим при этом все же будет тон, каким вы произнесете свое НИЧЕГО: есть большой риск поссориться с женой на весь день. Если ваш сын пришел из школы расстроенный, побитый и в порванной куртке, вы можете (и должны) успокоить его все тем же емким словом НИЧЕГО, особенно если добавите: «За битого двух небитых дают». А уж что говорить о восклицании НИЧЕГО СЕБЕ!

Так что я не в коей мере не покушаюсь на могущество нашего российского НИЧЕГО. Более того, когда иностранцы просили меня (а это случалось не раз), научить их нескольким самым нужным в общении русским словам, я неизменно предлагал запомнить вслед за словами «доброе утро» и «спасибо» наше великолепное НИЧЕГО. И предупреждал при этом, что очень важно сообразить по обстоятельствам, каким тоном следует произнести это знаменитое слово, чтобы не попасть впросак.

Но, как понятно из сказанного выше, я запретил себе произносить НИЧЕГО в ответ на вопрос, как я живу или как идут у меня дела.

Нужно помнить о силе слова, которая по нашей воле может быть магической. Я не хочу каждый раз «кодировать» себя на НИЧЕГО. Ведь по своему смыслу это — ноль, пустота, отсутствие всего.

Нет, я не против пустоты. Не хочу спорить с древними мудрецами, которые почитали ноль и пустоту за начало начал. Слово «ноль» происходит, как известно, от индийского «синиата». Это буддийская мудрость, означающая пустоту и в то же время — суть вещей, субстанцию, из которой все рождается и в которую все исчезает. Все исходит из пустоты и все в конечном итоге в нее возвращается, прорицали мудрецы, вглядываясь в тайны космоса и мироздания. Но я пока живу на нашей грешной земле, и я пока материален, поэтому мое ощущение меня самого не хочу измерять пустотой.

Утвердив себя в этом мнении, следую ныне правилу говорить, когда интересуются мною, что «я в порядке», «у меня все хорошо». После этих слов я и сам чувствую себя бодрее, увереннее. А моему встречному мой ответ также на пользу: он лишний раз задумается над тем, что такое «в порядке» и много ли для этого нужно.

Попробуйте и вы! Не пожалеете. Американцам эта ободряющая самооценка здорово помогает. Поможет и нам.

Многому можно поучиться и у японцев, которые проявили не меньший динамизм, чем американцы, и подивили мир гигантским рывком из феодализма в ультрасовременный мир. Совершили они все это в том же XX веке, который для нас, россиян, оказался явно потерянным.

Японцы — традиционно неулыбчивая нация. Веками их учили сдерживать и скрывать эмоции. Японские женщины были приучены даже прикрывать рукой рот, когда они говорили или выражали какое-либо чувство на своем лице. Но вот в самом конце XX века Японию сразил тяжелый экономический и финансовый кризис. Что японцы нашли нужным сделать в этих обстоятельствах? Они призвали всех учиться улыбаться. Создали даже теорию о том, что улыбчивость способна служить реальным фактором преодоления кризиса. Разработали рекомендации, как освоить технику улыбания, вплоть до выдыхания воздуха при опущенном в воду лице и покусывания кончиков палочек для риса либо кончика карандаша.

Улыбайся! Тем самым ты создаешь хорошее настроение себе и окружающим. Ну не совсем уж глупые они, японцы, чтобы заниматься подобной психотерапией в национальном масштабе! Что нам мешает последовать их примеру?

Если вам неловко на публике покусывать кончик карандаша, вспомните что-либо смешное из своей жизни, а то и почитайте с утра минут пять какую-нибудь юмористическую книжку.

К сожалению, в книжных магазинах при всем великолепии выбора, какой предлагают нам сейчас, найдешь едва две-три книжки, где присутствуют юмор и смех. Все больше страшные, пугающие истории, а то и предсказания конца света. Здесь уже не до улыбок. Перебираю многочисленные книги о предсказаниях Нострадамуса, листаю его «Центурии», пытаюсь понять смысл намеков и метафор, скрывающихся в его катренах. Даже подробные постраничные комментарии не помогают мне.

Беру на веру, что француз Мишель Нострадамус был не только знатным астрологом, искусным лекарем и поэтом, но и провидцем, увидевшим в будущем множество катастроф. Он — как бы дальний, из XVI века, предтеча и предвозвестник современных футурологов, которые также не отличаются оптимизмом. Но помогает ли нам это жить?

Веком ранее жил также великий астролог и к тому же художник — немец Альбрехт Дюрер, который напугал всю средневековую Европу, когда опубликовал в 1498 году книгу «Апокалипс» с 16 иллюстрациями: страшными картинами бедствий, наполненными изображением неведомых чудовищ. Сколько паники посеяла его книга тогда, в канун XVI века!

Но годы прошли, паника улеглась, а Дюрер в 1511 году, то есть уже в новом веке благополучно переиздал свой альбом, который дожил до наших дней. С большим любопытством я рассматривал этих чудовищ в специальном зале Музея Крокера в Сакраменто (Калифорния) в 1999 году, то есть в канун очередного нового века. Мы также прошли сейчас рубеж веков и пока, слава Богу, никаких чудовищ не увидели.

Моя мысль сводится к тому, что роковыми предсказаниями нас пугают часто, а для юмора места почти не остается.

Святые православные отцы, которые могли бы через веру крепить дух россиян, также оказались не на высоте. Их проповеди порождают скорее уныние, нежели веру и радость. В книге М. Назарова я встретил отрывок из слова святого Иоанна Кронштадтского, произнесенного на Благовещение 25 марта 1906 года. Он сокрушался по поводу наблюдаемого им нравственного упадка общества и вещал следующее: «Вера слову истины, Слову Божию исчезла и заменена верою в разум человеческий; печать... изолгалась — для нее не стало ничего святого и досточтимого, кроме своего лукавого пера, нередко пропитанного ядом клеветы и насмешки; не стало повиновения детей родителям, учащихся — учащим и самих учащих — подлежащим властям; браки поруганы; семейная жизнь разлагается;... Не стало у интеллигенции любви к родине, и они готовы продать ее инородцам;... нравов христианских нет, всюду безнравственность; настал, в прямую противоположность Евангелию, культ природы, культ страстей плотских, полное неудержимое распутство с пьянством... Правды нигде не стало, и Отечество на краю гибели...»

Вот так драматически охарактеризовал святой Иоанн жизнь России в начале XX века: «на краю гибели». На этом «краю» мы провисели почти век и, начиная новый, произносим почти те же слова. В любой день откроем любое издание и прочтем там практически то же самое.

Но сколько можно стенать! Пора настроить себя на позитивное мышление, сказать себе, что мы можем, если захотим. Пора начать улыбаться, но не криво, а широко, радостно. Поверить в себя и в нашу трудную, но не потерянную судьбу. А заносчивому в его благополучии американцу сказать уверенно и с улыбкой его же слова: «I am all right, Jack!»

И вот XX век уходит за горизонт (но все еще остается с нами)

«Знать прошлое достаточно неприятно; знать еще и будущее было бы просто невыносимо».

Сомерсет Моэм

«Только выбрались из прошлого, как вляпались в настоящее».

А. Архипов

Сегодня — это завтра, о котором вы беспокоились вчера, и теперь вы знаете, почему.

Что меняется? Поняли ли мы что-то из того, что пережили, и будет ли все иначе?

Ну и вопрос!

Помните, мы говорили о линии горизонта и о ее чудесном свойстве удалятся по мере того, как мы приближаемся к ней?

Так, вот, по одну сторону от нас — полоска «уходящего» горизонта, по другую — та, за которую мы хотели бы заглянуть. Но не заглянешь дальше того, что видишь, а чтобы заглянуть подальше — следует идти вперед.

Есть, правда, один способ: подняться ввысь на воздушном шаре нашего воображения, и тогда наверняка откроется более широкая панорама, но скорее всего она будет в дымке и тумане. Хуже того — могут возникнуть миражи, а их-то уже у нас было более чем достаточно.

Не хотел бы углубляться в туманную даль. Не раз я размышлял над тем, что было бы со мной, если бы я знал наперед обо всем, что меня ждет и что со мной произойдет. Пришел к выводу, что скорее всего я просто повредился бы умом. Не всякое знание — благо. Чаще силу нам придают вызовы, скрытые в тумане. Поэтому — не будем бояться «ехать за туманами» и пожелаем самим себе побольше отваги.

С приближением 2000 года весь мир обеспокоился переналадкой компьютерных систем, в которых длительное время исчисление лет велось лишь по последним двум цифрам. Знатоки пугали нас, что в первые минуты нового года компьютеры покажут только два нуля и как бы отбросят всех нас к началу прожитого века, в 1900 год. У меня возникла тогда озорная мысль: а что, если согласиться и попытаться прожить XX век заново и «по-новому»? Тем более что мы должны были чему-то научиться! Но получится ли по новому, задумывался я. И себе же отвечал: лучше не надо, будем идти вперед — в неизведанный XXI век, в новое тысячелетие.

Скажу все же несколько слов в защиту нашего прошлого. Не считаю вконец потерянным для России ушедший век. «Великий коммунистический эксперимент», поставленный на одной шестой земной суши и даже более того, многому научил нас. Не одних нас, но и остальной мир.

Начало того века не было образцом гуманизма и социальной справедливости. Именно поэтому Октябрьская революция в России, названная претенциозно Великой и Социалистической, получила широкий резонанс в мире и напугала устроителей капиталистической системы производства.

Сначала капиталистов пугали призывы Ленина и Троцкого к мировой революции, а в последующие годы пугали и озадачивали сталинские пятилетки, стахановское движение, всеобщее бесплатное образование и также всеобщее и бесплатное медицинское обеспечение. О сталинских лагерях и массовых расстрелах знали мало и не слишком верили столь страшной правде, а Днепрогэс, Магнитка, Беломор-канал и канал Волга — Дон впечатляли. Начинали верить в сталинское «социалистическое чудо». А позже услышали хвастливое заявление Хрущева: «Обгоним Америку за 20 лет и построим коммунизм!», подкрепленное необычайным прорывом Советского Союза в космос: первый спутник, Юрий Гагарин, — и тоже немножко поверили.

А главное — капиталисты стали для себя извлекать уроки: развивали свою социальную сферу, гуманизировали общественные отношения, вводили планирование на манер пятилеток и смягчали этим удары цикличных экономических кризисов и социальные противоречия.

Сами же зачинатели «коммунистического эксперимента» все дальше и дальше заходили в тупик, костенели в своем догматичном марксистско-ленинском мышлении. И уперлись-таки в тупик, из которого пришлось выбираться сами знаете какими методами. К чему это привело — всем хорошо знакомо: откатились назад, будто на целый век, в самый что ни на есть «шершавый» капитализм.

Сигнал «Тащи, что утащишь!» подал сам президент Ельцин, вступив во власть и широким жестом «пахана» объявив субъектам новой Российской Федерации: «Берите столько суверенитета, сколько сможете взять!» Новые «удельные князья» сделали из этого свои выводы. Начав лихо с растаскивания по кускам государственной власти, шли дальше и дальше, а, глядя на верхи, стали потом тащить отовсюду и кто во что горазд.

Прошло уже более десятка лет, как у нас гадают и рядят, какую теперь систему создать и какую модель на себя примерить. Примерялись и к американской, и к шведской, и к другим моделям. Все еще в ходу теория «конвергенции» западного капитализма с советским социализмом.

Не претендуя на роль судьи или пророка, выражу свое мнение. Тот век ушел и почти «зашел за горизонт», а время и общемировой прогресс неумолимо влекут нас вперед. Скрещивать что-то из того, что уже ушло, с заграничными моделями бесперспективно. В этом случае нужно будет соскочить с подножки поезда истории, который, продолжает мчаться и не остановится по нашему требованию. Не вижу иного, кроме как искать своим умом свой собственный путь становления и устойчивого развития в ногу со временем. Все исходные данные для этого имеются. Опыт советской эпохи не прошел для нас даром. Он многому научил, и безрассудно спешить выплескивать все за борт.

Думаю, нет пользы переживать безмерно по поводу утраты своего «статуса» Россией, которую мы так хотели бы видеть вечно великой. Главное, как мне кажется, это чтобы были мы, россияне, чтобы мы были едины и жили дружно, трудились сообща, а статус определится и приложится — такой, какой заслужим.

Излишне долго мы «болели за державу», не заботясь при этом о том, чтобы жить в согласии и действовать вместе. Много занимались тем, что делили: власть, суверенитет, имущество. Спорили, даже дрались, а держава тем временем таяла. Будет здоровая нация — и подобающий «мундир» (статус) найдется. Соборность, не базарность, — это те слова, которые приходят на ум. Хорошо бы заново осмыслить потускневшее слово «колхоз» как общее и совместное дело. Начать со своей семьи, подъезда, дома, двора. Заменить в подъезде перегоревшие лампочки, вымыть окна, наладить двери на вход и выход и идти дальше, к другим, которые делали бы то же.

Постепенно мы по-новому осознаем, сколь широка страна наша родная, и всего в ней хватит на всех, лишь бы мы научились разумно жить...

А ушедший век останется в памяти. Возможно, «ножки Буша» будут помнить столь же долго, сколько помнили с времен Второй мировой войны «руку Москвы» или «коктейль Молотова». Но не приведи Господи в новом веке думать о «ножках Буша-младшего». Возможно, кто-то будет вспоминать, что его дедушка изучал «основы марксизма-ленинизма», «краткий курс истории КПСС» и «моральный кодекс строителя коммунизма», но не сможет объяснить, что это такое. И кто-то будет удивляться, рассматривая в «Архив-Интернете» российские газеты ушедшего века, включая газеты для малышей, начинавшиеся ежедневно со слов: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Помню, как спорил с коллегой в коридорах МИДа в начале 90-х годов и убеждал его, что мы доживем до дня, когда этот призыв соединять до кучи всех пролетариев не будет больше висеть над заголовками газет и морочить нам голову. Дожили, как я и надеялся.

Еще, возможно, будут спрашивать друг у друга относительно «новых русских»: когда они стали «новыми», и превратились ли позже в «старых», и вообще — были ли они русскими. Будет много пищи для новых вопросов и новых размышлений.

Могу предположить, что сохранятся, как нумизматические ценности, редкостные слова: «ваучер», «дефолт», «импичмент», даже когда люди перестанут понимать их смысл.

Хочу представить себе милую картинку ухоженного и экологически чистого парка в экологически чистом центре Москвы середины XXI века и двух дам на аллее, прогуливающих свежим утром своих четвероногих любимцев. Одна из них повелительно командует: «Ваучер, ко мне!» Другая: «Дефолт, фу-фу!» А может быть, наоборот. Все равно, первого не вернешь, а второго не отменишь!

А иная дама с утра будет грозить мужу: «Смотри, придешь поздно — получишь импичмент!»

Уж очень интересные слова, быстро из памяти не выветрятся!

Думая о покинувшем нас веке, я держу в памяти необычное сочетание двух созвучных фамилий, одна из которых громко звучала в начале века, а другая — в самом его конце.

Распутин и Путин.

Мне кажется, и мне хотелось бы верить в то, что это — разные по своей сути фамилии. Первая ассоциируется с распутицей или с распутством. Вторая, похоже, близка к словам «путь» и «путевый». Но все же — очень похожие фамилии. Как бы не напутать! Целого века не хватило, чтобы разобраться в том, был ли Распутин только злодеем для России или же в нем было и что-то «путное». Не могу пока представить себе, сколько времени потребуется, чтобы понять, «путевый» ли Путин...

На уроках истории в школах непременно будут говорить, что в том веке существовало огромное государство размером в 1/6 земной суши и оно даже стало супердержавой, но дальше ему не хватило сил и воли.

Но все же именно это государство, называвшееся СССР, сокрушило мощнейшие армии Гитлера и тем самым уберегло мир от фашистской чумы, и оно же первым, преодолев силы земного притяжения, послало в космос спутник и Юрия Гагарина.

Россия со всем ее непростым наследием продолжает свой путь в новые века.

Иллюстрации

Бакурский Петр Иванович (дед) с женой Агафьей Михайловной и дочерью Лизой (мать В. Семенова), родителями, братом Александром и сестрой Анной. 1909 год

Петр Иванович с женой, дочерьми Лизой, Марией и братом Николаем. 1914 год

Автор с родителями Михаилом Егоровичем и Елизаветой Петровной Семеновыми. 1931 год

Петр Иванович с женой, дочерьми, зятьями и внуками. 1950 год

Отчий дом. Петровск. 30-е и 40-е годы

Три товарища — три юных пионера: Игорь, Лева и автор (слева). 1940 год

В. Семенов (справа) со школьными друзьями более полувека спустя. 1997 год

Михаил Егорович Семенов (отец) после Победы. Вена, сентябрь 1945 года

Молодой атташе с матерью. 1953 год

С матерью после 42 лет дипломатической службы

Сессия Комиссии международного права ООН в Женеве. В центре профессор Кожевников. Слева — профессор Лаутерпахт.

Июнь 1953 года

Профессор В. Н.Дурденевский — Учитель, памятный многим выпускникам МГИМО

Официальная встреча Н. А. Булганина и Н. С. Хрущева в Лондоне 18 апреля 1956 года

Ланч в советском посольстве в Лондоне. Н. А. Булганин и Н. С. Хрущев с гостями

Посол Я. А. Малик и лорд Маунтбаттен с супругами в зимнем саду советского посольства. 1956 год

Звезды балета Большого театра в зимнем саду посольства в Лондоне. В центре — Г. С. Уланова и посланник А. А. Рощин. 1956 год

Г. Уланова посещает домик Шекспира в Стратфорде. Рядом — посланник А. А. Рощин с супругой и директор Британского совета сэр Кристофер Мейхью

Лондон встречает члена Президиума ЦК КПСС Е. А. Фурцеву (справа) и делегацию Верховного Совета СССР. 1957 год

М. А. Шолохов, посол Я. А. Малик с супругами и сотрудники посольства. Апрель 1958 года

С М.А. Шолоховым у входа в Британский музей. 1958 год

Народная артистка Советского Союза А.К. Тарасова в Лондонском аэропорту с послом Я. А. Маликом. 1958 год

Корифеи МХАТа у стен королевского Виндзорского замка летом 1958 года

«Три сестры» — актрисы МХАТа им. А. М. Горького К. Головко, М. Юрьева и К. Ростовцева с режиссером И. М. Раевским на гастролях в Лондоне

Посол СССР в Канаде И.Ф. Шпедько вручает организаторам Всемирной выставки в Монреале макет советского павильона

Всемирная выставка в Монреале «ЭКСПО-67», в центре — павильон СССР (позже был перевезен в Москву на ВДНХ)

Премьер-министр Канады Пьер Трюдо с супругой во время визита в СССР. Самарканд, май 1970 года

В гостях у канадского писателя Фарли Моуэта. 1965 год

Русский эмигрант в Канаде — импресарио Н. Ф. Кудрявцев

На приеме в советском посольстве в Лондоне 7 ноября 1974 года с министром иностранных дел Джеймсом Кэллаганом и его супругой

Серьезный разговор, слева направо: В. М. Семенов, генеральный секретарь лейбористской партии Рон Хейворд и посол СССР М. Н. Смирновский

На приеме у королевы Елизаветы II. В. М. Семенов с женой, 18 ноября 1976 года

Беседа с премьер-министром Г. Вильсоном и лордом Маунтбатгеном. 1976 год

Посол СССР Н. М. Луньков (справа) беседует с премьер-министром Г. Вильсоном

Главное здание посольской дачи «Сикоксхис» недалеко от Гастингса; вокруг — поля и луга на 35 гектарах

С лордом Ричи-Колдер, президентом Общества «Шотландия — СССР» и основателем «Эдинбургских бесед». Эдинбург, 1978 год

Прохождение на вручение верительных грамот президенту Сингапура Наиру. 1984 год

Беседа с сингапурским архитектором Ли Сян Теком

Такие плоды дает папайя после девяти месяцев с момента посадки зернышка в землю

На приеме в посольстве с Майклом Нг и его советским партнером в компании «Синсов», 7 ноября 1985 года

Министры иностранных дел СССР и Индонезии Э. А. Шеварднадзе и Кусума-Атмаджа, подписывают 6 февраля 1988 года в Москве советско-индонезийский протокол о консультациях

Посольство СССР в Джакарте на улице Тамрин в 1987 году, когда оно начинало разрушаться

Подписание 14 мая 1990 года с Бамбангом (сын президента Индонезии) соглашения об обмене участками и строительстве нового комплекса посольства

Новый комплекс посольства России в Джакарте на улице Расуна Саида после сдачи его в эксплуатацию в 1996 году

Дипломатический вечер в джакартской резиденции («дом Судармоно») с участием Судармоно и Кадарисмана

Известный индонезийский художник Басуки Абдулла за работой

В посольстве Индонезии в Москве после вручения В. М. Семенову Ордена Почета Индонезии, в центре посол Январ Джани, рядом заместитель министра иностранных дел И. А. Рогачев

Представление послов Папе Римскому Иоанну Павлу II во дворце Президента Индонезии

Беседа в Джакарте с нидерландским коллегой послом ван Стинвиком. 1988 год

Владимир Михайлович Семёнов

Работая на различных дипломатических постах в Англии, Канаде, Сингапуре, Индонезии, посещая США и другие страны, автор суммирует свои наблюдения и высказывает — часто с иронией — суждения о жизни и дипломатической службе.

Вступили в новый век, более того — тысячелетие... Невольно задумываешься о том, что уходит вместе с веком, в котором прожил долгую жизнь. И о том, к чему идем.

Вперед заглянуть непросто. В том числе и тем, кто долго жил в теперь уже прошлом XX столетии, не раз строил прожекты на будущее и не раз разочаровывался. Слишком много разбитых иллюзий!

Но сделаем паузу, оглядимся вокруг и поразмышляем без лишней лирики или злословия об ушедшем веке...

Content

Владимир Михайлович Семёнов
Каким был для меня XX век. Российский посол в отставке вспоминает и размышляет

От автора

С чего начинается Родина

В карты не играю, но картам верю

Россия сегодня подобна джину, выпущенному из бутылки

Забывая своих предков, мы и себя обрекаем на забвение

Сила слова

Мое открытие Америки

Подлинный русский всегда и везде русский

Метаморфозы дипломатии и могучая сила протокола

О «прозе» в дипломатии

«Ты меня уважаешь?»

Качество, качество и еще раз качество

Как часто глупость правит бал

Запретный плод сладок... А если он теперь не запретный?

Жизнь России конца века - сплошь праздники

Доброта и правота

Делиться - не делиться?

Как важно быть не слишком серьезным

Ясность мыслей  - ясность слов

Компьютер, милый мой компьютер

Суета, суета

Мы есть то, что мы едим и пьем

Какие черви точат нас?

«Нихто ничаво ни знаить»

Не навреди!

Пленительная сладость мемуаров

Можем ли мы жить днем сегодняшним?

«Vive la difference!»

Как важно вырастить дерево, хотя бы - папайю

Это сладкое слово «культура»

Как не потерять себя

И вот XX век уходит за горизонт (но все еще остается с нами)

Иллюстрации